В начале XX века Россия не была сверхдержавой. Но она, безусловно, была одной из великих держав. У нее была очень нелегкая судьба. Россию выстрадали столетия народных усилий и жертв. Как подсчитал в год вступления на престол Николая II профессор Николаевской академии Генерального штаба и военный историк генерал-майор Николай Сухотин, «с XIV века, с которого можно считать начало возрождения русского государства, и до наших дней, в течение 525 лет (1368–1893 гг.) Россия провела в войнах 353 года, т. е. две трети всей жизни, в том числе во внешней войне 305 лет (считая войну на Кавказе — 329 лет…)»[71]. Только за четыре века, предшествовавшие революции, страна воевала 167 раз, чаще, чем кто бы то ни было. Причины были разные, но чаще — давали отпор тем, кто привык или пытался разговаривать с ней с позиции силы.

Российская империя была самым крупным государством на планете. Его площадь превышала 22,4 млн квадратных километров — от западных пределов Царства Польского и Финляндии — до Чукотки, от Северного ледовитого океана — до Памира (площадь современной Российской Федерации — около 17 млн квадратных километров). Протяженность страны с севера на юг составляла 4675,9 километра, с востока на запад — 10732,3. Общая длина границ измерялась в 69245 км, из которых на долю сухопутных границ приходилось 19941,5 км[72].

Точная численность населения страны к началу Первой мировой войны неизвестна, первая и последняя дореволюционная перепись прошла в 1897 году и дала цифру 128,2 млн человек. После этого население стремительно росло. Правительственный справочник за 1914 год на основе данных Центрального статистического комитета Министерства внутренних дел (МВД), который производил учет населения, в основном путем расчета данных о рождаемости и смертности, представлявшихся губернскими статистическими комитетами, приводил цифру в 178,4 млн человек; статистическое издание съездов представителей промышленности и торговли — 171,3 млн без учета Финляндии[73]. Ленин пользовался немецкими данными -169,4 млн жителей. Управление главного врачебного инспектора МВД давало оценочную цифру в диапазоне от 166,7 до 174 млн человек без учета Финляндии[74]. В любом случае, больше людей жило тогда только в Китае и Индии. Для сравнения, сегодняшняя Россия с населением в 142 млн человек занимает по его численности десятое место в мире.

В начале XX века наша страна стояла на одном из первых мест в мире по уровню рождаемости, почти половина ее обитателей была моложе двадцати лет[75]. Естественный прирост населения (процент превышения количества родившихся над количеством умерших) в 1908–1913 годах составил 15,6 %, выше, чем в Германии (13,0), Франции (0,9), Великобритании (10,8). Только за первые двадцать лет правления Николая II количество жителей Российской империи выросло более чем на 50 миллионов человек. Впрочем, высокий прирост населения был тогда характерен для многих неурбанизированных традиционных обществ, от России по этому показателю не отставали, скажем, Болгария, Румыния, Аргентина или Австралия[76]. Сохранялись традиции больших семей в наших деревнях, весьма сильны были устои брака, освященные церковью. По сведениям Питирима Сорокина, среди православного населения Европейской России ко времени революции на 1000 браков приходилось порядка 2,5 разводов, то есть один развод на 400 браков (уже в 1920–1922 годах этот показатель достигнет 1 развода на 11,7 браков, то есть количество разводов увеличится на три с половиной порядка)[77]. Великий ученый Дмитрий Менделеев в начале XX столетия предсказывал, что к 2050 году численность населения составит 800 миллионов человек. По «среднему» варианту последнего прогноза ООН, население Российской Федерации к середине XXI века не превысит 100 млн человек)[78].

Россия восстановила статус политической великой державы, утраченный ненадолго в результате Крымской войны, военную мощь, систему европейских альянсов, заявила о своих претензиях на сферы влияния по всему Евразийскому материку. Идея избранности Святой Руси, маргинальная в интеллигентской традиции, была сильна в народном сознании, составляла идеологический фундамент, который скреплял общество и власть, давал им смысл существования и основу для духовного самоуважения.

Перед Российской империей начала XX века объективно стояла задача форсированной экономической, политической и социокультурной модернизации. Страна догоняющего развития, Россия по существу только в 1860-е годы (при Александре И), с многовековым опозданием по сравнению с ведущими западноевропейскими странами, начала переход от патриархально-феодальной системы к начальным формам капиталистической организации. Эволюция к более мягким методам управления, последовавшая за отменой крепостного права, впервые дала возможность развиваться независимым от государства экономическим и общественным субъектам.

Результат был налицо.

К концу XIX века заговорили о «русском экономическом чуде», страна решительно вошла в рыночную экономику. Как полагал классик политической науки Макс Вебер, Россия, не разделив с Западом фазы раннего капитализма, разделила с ним фазу позднего капитализма. В ней господствовал крупнокапиталистический уклад, отчасти связанный с государством, отчасти импортированный[79]. Роль государства в стимулировании экономического роста была значительной, но все же ограниченной. Стародубовская и Мау справедливо замечали, что «прямое участие государства в индустриализации России ограничивалось в основном строительством железных дорог. Для поощрения развития промышленности использовался целый комплекс косвенных мер, направленных на стимулирование спроса, создание благоприятных общеэкономических условий, привлечение иностранного капитала. При этом государство не стремилось подменить частного собственника»[80].

Чистый национальный продукт, произведенный в России (аналог современного ВВП, по расчету П. Грегори) с 1880-х годов увеличивался на 3,3 % ежегодно. С 16,1 млрд рублей в 1909 году он вырос до 21,4 млрд в 1913-м. В структуре его распределения лишь 10,5 % приходилось на правительственные расходы, тогда как 76,1 % — на личное потребление, 10,8 % — на инвестиции, 2,7 % — на отток капитала за границу. Русский и советский академик Станислав Струмилин оценивал «народный доход» страны скромнее — в 16,3 млрд рублей в 1913 году. Структура экономики, вклад отдельных отраслей в ВВП, по его оценке, выглядели следующим образом: сельское хозяйство — 54 %, промышленность и строительство — 28,7 %, транспорт и связь — 8,9 %, торговля — 8,4 %[81].

Промышленное производство с 1860-х годов и вплоть до Первой мировой войны увеличивалось в среднем на 5 % в год. В дополнение к хлопчатобумажной промышленности, выступавшей локомотивом отечественной индустриализации в XIX веке, возникали все новые отрасли экономики — тяжелое машиностроение, нефтехимия, электроэнергетика, средства связи, а также новые промышленные районы — в Донбассе, Кузбассе, Баку. В период наиболее быстрого роста — с 1887 по 1913 год — общий объем промышленного производства вырос в 4,6 раза[82]. Рост обеспечивался большим объемом инвестиций, главным образом, частных. В 1909–1913 годах ежегодные вложения в промышленность и железнодорожное строительство достигали 380 млн рублей, в 2,5 раза больше, чем в 1900-м. В этот период среднегодовые темпы роста производства предприятий группы «А» достигли рекордных 13 %, группы «Б» — 6,2 %. Накануне Первой мировой войны в Россия работали 255 металлургических заводов, 1800 металлообрабатывающих, 568 — угольных разрезов, 224 — нефтеперерабатывающих предприятий, 840 хлопчатобумажных фабрик[83].

Много это или мало в международном сопоставлении? «По темпам роста промышленности Россия опережала в то время ведущие страны мира. За почти пятнадцатилетний период накануне Первой мировой войны среднегодовой прирост валового национального продукта в России был выше, чем в странах Западной Европы»[84], — подчеркивал прежний директор Института российской истории РАН академик Андрей Сахаров. По средним темпам экономического роста Россия отставала лишь от США, до и то лишь на 0,2 % в годовом исчислении[85]. По протяженности железных дорог Россия также уступала только США. «По абсолютным размерам добычи железной руды, выплавке чугуна и стали, объему продукции машиностроения, промышленному потреблению хлопка и производству сахара она вышла на четвертое-пятое место в мире, а в нефтедобыче на рубеже XIX–XX вв. стала даже мировым лидером благодаря созданию Бакинского нафтепромышленного района»[86], — констатировал отличный экономический историк, мой однокашник по МГУ и нынешний директор ИРИ РАН Юрий Петров. Благодаря Бакинской нефти Россия уже имела такой топливный баланс, на который многие даже развитые страны выйдут через пол века: большинство локомотивов, весь волжский и каспийский флот ходили на мазуте, на нем в основном работала промышленность Поволжья и Центрального района[87].

Согласно расчетам известного англо-американского исследователя Пола Кеннеди, чьи труды по истории великих держав считаются классическими, по общим показателям индустриального развития Россия оказалась на четвертом месте на планете. Вот как выглядели доли отдельных стран в мировом промышленном производстве[88]:

При этом, втрое сократив за три десятилетия отставание от Великобритании и на четверть от Германии по валовым показателям, Россия все еще заметно отставала от ведущих держав по качественным хозяйственным параметрам, технологии, уровню жизни. Накануне войны национальный доход на душу населения (41 долл.), по оценке Пола Кеннеди, был в 6 раз меньше, чем в Англии, и в 9,2 раза меньше, чем в США. По душевому производству промышленной продукции мы отставали от Соединенных Штатов и Великобритании более чем в 6 раз, от Германии — в 4 раза, находясь на одном уровне с Японией[89].

Иные оценки можно найти в статистическом исследовании, подготовленном А. Мэдисоном по заказу Организации экономического и социального развития (ОЭСР) в связи с наступлением нового тысячелетия в 2001 году. Там Россия по размеру ВВП (а не объему промышленного производства, как у Кеннеди) в 1913 году также на 4-м месте в мире, более чем вдвое уступая США, совсем немного — на 3–4 % — Германии и Китаю, но на столько же опережая Великобританию. По уровню ВВП на душу населения Россия обгоняла все восточные страны, включая Японию, но в 2–3 раза отставала от ведущих западных[90]. По оценке Китаниной, усредненная зарплата российского рабочего была в 2,5 раза ниже, чем у западноевропейского[91].

Состояние финансовой системы Российской империи оценивалось как вполне стабильное. В результате проведенной Сергеем Витте в бытность его министром финансов денежной реформы 1895–1897 годов был введен золотой стандарт. Выпускавшиеся Государственным банком бумажные банкноты обеспечивались золотым запасом государства и свободно обменивались на золото вплоть до начала Первой мировой войны. В обращение вводились золотые монеты, самой крупной из который был империал (11,6 граммов чистого золота), за который давали 15 рублей, а также серебряные монеты 900-й пробы достоинством от 25 копеек до 1 рубля[92]. За один доллар давали два рубля. Золотой запас, измерявшийся к началу царствования Николая II 642 млн рублей, к 1914 году вырос до 1615 млн[93].

Государственный бюджет Российской империи, хронически дефицитный, усилиями премьеров Сергея Витте и Петра Столыпина с 1910 года стал сводиться с профицитом. В 1914-м доходная часть составила 3431 млн рублей, расходная — 3382 млн Основные поступления в бюджет (30,6 % от общей суммы) обеспечивали доходы от казенных имуществ и капиталов, главным образом, железных дорог; далее по значению шли доходы от правительственных регалий (30 %), к которым относились винная монополия и услуги почты, телеграфа и телефонов; косвенные налоги (20,7 %) — таможенные сборы и акцизы, которые существовали на большую группу товаров, в том числе на сахар, винно-водочные изделия, пиво, табак, спички, керосин.

Налоговое бремя распределялось все более справедливо. В пореформенные годы к платежу прямых налогов были привлечены новые группы населения, ранее от них избавленные: дворянство, чиновники, казаки и национальные меньшинства, тогда как ранее казну пополняли исключительно крестьяне, мещане и купцы. Рабочие в дореволюционной России налогов не платили вообще. Многочисленные косвенные налоги ложились, главным образом, на горожан. Таким образом, по подсчету Бориса Миронова, на долю крестьянства, составлявшего больше 80 % населения, приходилось лишь 32 % всех налогов и платежей[94].

Роль государственной винной монополии в пополнении казны была исключительно большой. Изучавший этот вопрос Михаил Давыдов с изумлением отмечал, что в 1906–1907 годах «жители лишь 12(!) из 90 губерний и областей России всего за два года (притом что для большинства этих губерний оба года были неурожайными) выпили водки на сумму, превышающую стоимость почти всех кораблей Балтийского и Тихоокеанского флотов империи, вместе взятых, а также вооружений, уничтоженных и захваченных японцами в Порт-Артуре… Замечу при этом, что по потреблению алкоголя на душу населения Россия отнюдь не была в числе европейских лидеров!». На долю Главного управления неокладных сборов и казенной продажи питий приходилось в среднем 38,5 % от обыкновенных доходов Российской империи[95]. Помимо прочего, это свидетельствовало о наличии могучего легального платежеспособного спроса.

Среди главных распорядителей расходной части бюджетных средств выступали министерства: путей сообщения — 20,7 %, военное — 18,8, финансов — 15,6, народного просвещения — 14,6, морское — 7,9 внутренних дел — 6 %. Около 0,6 % бюджета уходило на Министерство императорского двора, 0,3 — на высшие государственные учреждения, 1,5 % — на нужды церкви по линии Святейшего Синода[96].

Бюджету помогало и положительное сальдо внешней торговли, составившее в 1913 году 146 миллионов рублей. Структура российского экспорта мало отличалась от средневековой, главными предметами вывоза были хлеб, доски, яйца, лен, масло коровье. Импортировали, главным образом, хлопок-сырец, машины и оборудование, каменный уголь, каучук, шерсть. Основными странами, куда направлялся российский экспорт, были: Германия — 29 % от общего объема в 1909–1913 годах, Великобритания — 20,5, Голландия — 10,4, Франция — 6,3, Иран — 3 %. Импорт поступал, прежде всего, из тех же Германии и Англии, за которыми следовали США, Китай и Франция[97]. Россия занимала шестое место в мире по объему внешней торговли.

Правительство весьма активно заимствовало средства на международном финансовом рынке, способствовало привлечению в страну иностранных капиталовложений. Тогда это ставилось в вину правительству критиками режима всех направлений — от черносотенцев до большевиков. Еще Сергея Витте дружно обвиняли в «распродаже Родины» и превращении страны в «колониальный придаток» Европы. Затем многие историки, как марксисты, так и либералы, увидели в чрезмерном уповании на внешний капитал одну из предпосылок революции и ахиллесову пяту Российской империи, которая напрягала все большие ресурсы на выплату внешнего долга, попадала в политическую зависимость от зарубежных правительств и западных бизнесменов, которые к тому же выкачивали из страны баснословные прибыли. Следует заметить, что объем внешнего долга был немал, накануне мировой войны он превысил 6 млрд рублей, из них 4,5 млрд приходились на центральную власть, а остальные — на гарантированные правительством займы частных компаний, а также займы городов и закладные листы государственных земельных банков. Главным держателем внешнего российского госдолга (больше 60 %) выступала Франция, займы привлекались под 4,5–5 % годовых[98]. Всего же государственный долг России, с учетом и внутренних заимствований, составлял около 9 млрд рублей. Было ли это критично для России? Для сравнения скажем, что госдолг Франции составлял 12 млрд рублей, Германии — 9,5, Австро-Венгрии — 7, Англии — 6,7, Италии — 5,3 млрд[99]. Как видим, Россия не была рекордсменом. Тем не менее, на обслуживание государственного долга ежегодно тратилось около 14 % бюджета.

Иностранные инвестиции шли преимущественно из Франции — 30 %, Великобритании — 25, Германии — 21, Бельгии — 12, США — 6 % и направлялись, по преимуществу, в железнодорожное строительство, промышленность и в кредитный сектор[100]. Был и чисто спекулятивный западный капитал, но большой роли он не играл. По российскому законодательству прямая деятельность иностранных банков в стране запрещалась, поэтому зарубежный капитал поступал по каналам совместных банковских учреждений и предприятий. С капиталом приходили и новейшие технологии. Но, безусловно, отечественный капитал сохранял доминирующие позиции, за чем следило и правительство, добивавшееся, чтобы направление и отраслевая структура внешних инвестиций отвечала потребностям внутренней экономики. Привлекая крупные капиталы извне, Россия не выступала изобретателем велосипеда. Как справедливо подчеркивал Юрий Петров, она «принципиально ничем не отличалась от других стран, вступивших на путь капиталистической модернизации с некоторым опозданием и пользовавшихся поддержкой более развитых соседей»[101]. Внешняя зависимость российской экономики не была критичной и не создавала угрозу социальному миру.

Растущая сеть банков, бирж, кредитных организаций обеспечивала кровообращение капитала, товаров и услуг. Банковскую систему венчали учреждения Государственного банка, удельный вес которых на протяжении предвоенных лет постоянно снижался и достиг 38 % от общего объема кредитных операций. На 1 января 1914 года насчитывалось также 50 коммерческих банков, 319 городских банков и 1108 обществ взаимного кредита. Существовали также сословные корпоративные банки — Крестьянский поземельный и Дворянский земельный. Наибольшие вопросы и претензии вызывала деятельность коммерческих банков. Левые силы обвиняли их в установлении контроля над правительством. Общественность возмущалась, что капитал вкладывался не только и не столько в производство, сколько в недвижимость и ценные бумаги. Сильно критиковался монополизм в банковской сфере, быстрый рост приближенных к высшим чиновничьим сферам петербургских банков. Действительно, на долю комбанков к 1914 году приходился уже 51 % всех банковских операций, причем 12 крупнейших контролировали до 80 % частных капиталовложений. Лидеры столичного банковского мира были и впрямь огромными: сумма балансов Русско-Азиатского банка составляла 835 млн рублей, Петербургского для внешней торговли — 628, Петербургского Международного — 618 млн[102]. Но, конечно, ни о какой зависимости царской власти от банковского или иного капитала речи быть не могло. Напротив, как отмечал еще советский историк Гиндин, «государственные финансовые органы — Министерство финансов с его оперативным управлением, Кредитной канцелярией, Государственный банк и другие финансовые институты — имели вплоть до 1917 г. определяющее влияние на деятельность частных коммерческих и ипотечных банков»[103].

Население активно пользовалось услугами банковского сектора. Вклады населения накануне войны превышали 2,5 млрд рублей, росли объемы кредитования. Процентные ставки по кредитам, устанавливавшиеся Госбанком, составляли в предвоенные годы 4,5–5 %, в коммерческих — на четверть дороже, что ненамного превосходило ставки в Англии (3–4,5 %) или Франции (3–4 %)[104]. Активно развивалась ипотека, с 1900 по 1913 год кредитные общества увеличили свой залоговый портфель в 2,1 раза[105].

Активнейшим образом рос фондовый рынок, вовлекавший в себя все больше игроков. По городской переписи населения 1913 года, в столице обнаружилось 40 тысяч биржевых маклеров. «Выдающиеся представители петербургского общества включали в число приглашенных видных биржевиков, — свидетельствовал великий князь Александр Михайлович, внук Николая I. — Офицеры гвардии, не могущие отличить до сих пор акций от облигаций, стали с увлечением обсуждать неминуемое поднятие цен на сталь. Светские денди приводили в полное недоумение книготорговцев, покупая у них книги, посвященные сокровенным тайнам экономической науки и истолкованию смысла ежегодных балансов акционерных обществ. Светские львицы начали с особым удовольствием представлять гостям на своих журфиксах «прославленных финансовых гениев из Одессы», заработавших столько-то миллионов на табаке. Отцы церкви подписывались на акции, и обитые бархатом кареты архиепископов виднелись вблизи бирж.

Провинция присоединилась к спекулятивной горячке столицы, и к осени 1913 г. Россия из страны праздных помещиков и недоедавших мужиков превратилась в страну, готовую к прыжку, минуя все экономические заслоны, в царство отечественного Уолл-Стрита!»[106]. Наряду с фондовыми, вовсю развивались товарные биржи, число которых достигло 94. Сюда входили и биржи широкого профиля, предлагавшие сотни наименований товаров, и специализированные, занимавшиеся крупнооптовым сбытом хлеба, мяса, леса, угля. Рост товарных бирж приостановил развитие ярмарок, число которых в предвоенные годы оставалось на уровне около 17 тысяч[107].

Россия стала одним из лидеров в области экономических и финансовых исследований, наши ученые в этих областях пользовались мировой известностью.

Однако следует заметить, что плоды индустриальной революции, как и следы рыночных отношений, были слабо заметны на селе, где было занято семь восьмых населения. Значит ли это, что крестьянское население беднело в абсолютном выражении и вымирало в массовом порядке из-за «голодного экспорта»? Сразу заметим, что сельское хозяйство, по-прежнему составлявшее основу экономики страны, росло темпами, обгонявшими прирост населения. С 1885 по 1913 год средняя урожайность в стране поднялась в 1,7–2 раза, валовые показатели сельхозпроизводства увеличивались на 2,5–3 % в год[108]. Шло постоянное расширение хлебных посевов, усиливалась порайонная специализация зернового хозяйства, его товарность. Производство сахара с 1897 по 1913 год выросло в 2,4 раза, растительного масла — более чем в 10 раз[109]. Прирост, однако, обеспечивали в основном мелкие крестьянские хозяйства, все больше вытеснявшее крупное помещичье землевладение, на долю которого приходилось уже немногим более 7 % сельхозпродукции. Урожайность зерна в России составляла в 1908–1912 годах 53 пуда на десятину, на уровне Португалии, тогда как во Франции — 83, в Германии и Англии — около 130, Бельгии, Голландии и Дании — более 145 пудов[110]. По среднедушевому потреблению хлеба Россия среди великих держав опережала только Австро-Венгрию.

Но это не снижало объемов вывоза зерна, которое составляло 63 % всего экспорта из России. Без вывоза хлеба обходиться было невозможно, так как он являлся главным источником накопления для промышленного развития. Как доказывал известный экономист Николай Кондратьев, «избытки хлебов в России, товарность этих хлебов и развитие экспорта их базируется, в общем, на относительно низких нормах потребления широких масс населения»[111]. Именно здесь, как мы видели, многие исследователи видели «мальтузианскую ловушку» России.

Что ж, проблема недоедания существовала, но она не была напрямую связана с экспортом. Во-первых, абсолютный прирост производства продовольствия превышал рост его экспорта. «Избытки хлеба покрывали потребности и внутреннего, и внешнего рынков, — подчеркивает Давыдов. — Урожаи главных хлебов в стране продолжали расти, однако доля экспорта в урожае всех главных хлебов, кроме ячменя, уменьшалась (причем иногда в абсолютном выражении)». И уж точно в относительном. Если в 1899–1903 годах экспорт зерна составлял 8,9 % от общего сбора ржи, пшеницы, ячменя и овса, то в 1904—1908-м — 8,2 %, а в 1909–1913 годах — 7,6 %[112]. Во-вторых, как справедливо подмечал специалист по эконометрике Сергей Цирель, «на экспорт шла, в основном, пшеница, слишком дорогая для российской бедноты и специально производимая в количествах, превосходящих спрос на внутреннем рынке (в среднем экспортировалось от 1/3 до 1/2 ее чистого сбора)»[113]. В-третьих, в России была нормальная рыночная экономика, и именно она, а не правительство определяла параметры хлебного рынка и его экспорта. Если бы, пишет Миронов, «в России существовал неудовлетворенный спрос на хлеб, то внутренние цены были бы выше мировых, и русский хлеб не шел бы за границу, а оставался в стране, поскольку речь идет о предмете первой необходимости, обладающем минимальной эластичностью потребления и спроса. В действительности на внешний рынок уходил лишь избыток хлеба, который не находил спроса на внутреннем рынке»[114].

В то же время в неурожайные годы огромные районы переживали вспышки катастрофического голода, уносившего сотни тысяч жизней. Мелкие крестьянские хозяйства были слишком слабыми, слишком близка была грань, за которой оно переставало кормить, особенно если оно хирело, хозяин пил, семья болела и т. д. Голод был локальным и неизбежным, приходил обычно зимой, и массово бежать от него было невозможно. По некоторым данным, в 1901 году от голода скончались 2,8 миллиона человек, в 1905—1908-м — четыре, в 1911 году — один миллион, даже в 1913 году — самом урожайном в дореволюционное время, страна потеряла от недоедания 1,2 млн граждан[115].

Причины недостаточного уровня развития аграрного сектора, что снижало и общеэкономический уровень, заключались в преобладающем типе крестьянского хозяйства, которое представляло из себя «традиционное семейное хозяйство, интегрированное в поземельную общину, слабо втянутое в рыночные отношения, опутанное, как правило, различными видами докапиталистической кабальной эксплуатации»[116]. Понятно, что такие хозяйства, в огромной массе нищие и безлошадные, не были приспособлены к восприятию каких-либо технических новшеств индустриальной цивилизации, типа трактора. Настоящим бичом российского общества стало аграрное перенаселение, число лишних рабочих рук на селе оценивалось в половину от общего количества занятых в сельском хозяйстве.

По-своему цельное и органичное простое, патриархальное сельское общество не могло породить индустриальную революцию, вывести Россию на ведущие позиции в мире. Это хорошо понимали многие государственные руководители России начала XX века — Николай И, Сергей Витте, Петр Столыпин, пытавшиеся силой изменить страну сверху. Попытки реформировать российскую деревню, сломав общину, вызывали довольно бурную ответную реакцию. Более того, «самые серьезные конфликты в сельской местности были спровоцированы «миром» ради того, чтобы защитить устоявшиеся нормы и общинные интересы от внешних угроз — действий должностных лиц либо домохозяйств, пытавшихся действовать вразрез с интересами общины»[117]. Здесь мы действительно должны зафиксировать реакцию социального недовольства на модернизацию.

Больший результат дали меры правительства, нацеленные на распространение сельскохозяйственного образования, оказание технической и агрономической помощи, мелиорацию, облегчение доступа к кредиту, поощрение на селе кустарной промышленности. Этого не могли отрицать даже откровенные критики режима. «Мелкий кредит, ссуды для кооперации, производительной и потребительской, опытные сельскохозяйственные станции, агрономические школы, разъездные инструктора, склады орудий, семян, искусственных удобрений, раздача племенного скота — все это быстро повышало производительность крестьянских полей»[118], — признавала видная деятельница кадетской партии Ариадна Тыркова-Вильямс, проводившая немало времени в родовом селе. В стране существовала и система продовольственной помощи, так называемый «царев паек», который предназначался на помощь голодающим и финансировался из госбюджета.

Как мы еще увидим, власть активно реформировала страну. Но она сталкивалась с огромным сопротивлением всего социального тела, всей российской почвы. Тысячелетние традиции, устои народной культуры, православная вера — все восставало против ценностей неумолимо наступавшей промышленно-городской цивилизации, вязало реформаторов по рукам и ногам.

Россия не хотела меняться. И менялась.

Для модернизации — превращения общества из сельского в городское, а производства из аграрного в индустриальное, — необходимо было ломать сословные перегородки, менять социальную структуру деревни, переместить из сельского хозяйства в промышленность огромные массы людей. Должны были расти города как генератор среднего класса, субъекта модернизации и творца промышленной революции. Все это шло, но медленно.

Формально российское общество по-прежнему делилось на сословия, которых оставалось четыре: дворянство (1,5 % населения, в том числе потомственного не более 1 %), духовенство (0,5 %), городских (17 %) и сельских (больше 80 %) обывателей. Еще 1 % приходился на армию и 0,2 % — на разночинцев[119]. Существование сословий с различными, порой непересекающимися и даже враждебными субкультурами, с имущественным неравенством друг с другом и внутри себя крайне затрудняло не только формирование среднего класса, но и складывание единой гражданской нации. Тем более что речь шла о многонациональной стране. Впрочем, об уровне неравенства в Российской империи существует явно преувеличенное представление. Подсчеты Бориса Миронова показывают, что в 1901–1904 годах доходы 10 % наиболее обеспеченных людей превышали доходы 10 % самых бедных в 5,8 раза. В тогдашних США этот децильный коэффициент составлял 16–18 раз[120], в современной России — порядка 15.

Горожане все еще тонули в море сельских жителей. В Англии в 1900 г. в крупных городах жило 33 % населения, в России — 4,8 %[121]. Перед Первой мировой войной процент городского населения составлял в Европейской России 14,4 %, в польских владениях Российской империи — 24,7, в Сибири — 11,9 %, тогда как в Англии — 78 %, Германии — 56, США — 41,5, Франции — 41,2[122]. Да и то из этих «горожан» более трети составляли временно пришедшие на заработки крестьяне. С начала века и до войны городское население увеличилось на 10 млн человек, из них более миллиона пополнили население Санкт-Петербурга, 700 тысяч — Москвы. В 81 губернии и 20 областях Российской империи насчитывался 931 город.

Столица империи была первоклассным европейским городом и полноценной витриной промышленной революции. «Величественные окна великокняжеских дворцов горели пурпуром в огне заката. Удары конских копыт будили на широких улицах чуткое эхо. На набережной желтые и синие кирасиры на прогулке после завтрака обменивались взглядами со стройными женщинами под вуалями. Роскошные выезды, с лакеями в декоративных ливреях, стояли перед ювелирными магазинами, в витринах которых красовались розовые жемчуга и изумруды. Далеко, за блестящей рекой с перекинутыми через воду мостами, громоздились кирпичные трубы больших фабрик и заводов. А по вечерам девы-лебеди кружились на сцене императорского балета под аккомпанемент лучшего оркестра в мире»[123], — живописал Александр Михайлович.

Но Петербург был исключением, и даже он все больше терял свою столичную исключительность под наплывом приезжих. «Не успев сформироваться в качестве полноценных центров городской цивилизации со всеми ее плюсами и минусами, российские города были размыты потоком сельского населения»[124]. Все большее число городских жителей оказывались носителями деревенских культурных традиций, менталитета, образа жизни. Городская культура начала прошлого века, бурно развиваясь, несла на себе неповторимый колорит, связанный с массовым присутствием недавних крестьян. Не могу себе отказать в удовольствии привести обширную цитату из Александра Вертинского, описывавшего городские будни своей бурной юности: «А Москва была чудесная! Румяная, вальяжная, сытая до отвала, дородная — настоящая русская красавица! Поскрипывала на морозе полозьями, покрикивала на зазевавшихся прохожих, притопывала каблучками… В узеньких легких саночках, тесно прижавшись друг к другу, по вечерам мчались парочки, накрытые медвежьей полостью. В Охотном ряду брезгливые и холеные баре иногда лично выбирали дичь к обеду. Там торговали клюквой, капустой, моченой морошкой, грибами. Огромные осетры щерили зубы, тускло глядя на покупателей бельмами глаз. Груды дикой и битой птицы заполняли рундуки. Длинными белыми палками висела на крючках визига для пирогов. И рано утром какой-нибудь загулявший молодец (в голове шумел вчерашний перепой) подходил к продавцу, стоящему у больших бочек с квашеной капустой, низко кланялся ему в ноги и говорил:

— Яви Божескую милость! Христа ради!

И продавец, понимая его душевное и физическое состояние, наливал целый ковшик огуречного рассола, чтобы молодец опохмелился. И ничего за это не брал!.. В сорокоградусные морозы горели на перекрестках костры, собирая вокруг бродяг, пьяниц, непотребных девок, извозчиков и городовых. Все это хрипло ругалось отборнейшим российским матом, притопывало валенками, хлопало руками по бедрам и выпускало облака пара. А вокруг по сторонам, куда ни кинь взор, — трактиры с синими вывесками. В трактирах бойко подавали разбитные ярославцы-половые, расчесанные на пробор, «посередке», с большими «портмонетами» из черной клеенки, заткнутыми за красные кушаки. Они низко кланялись гостю и говорили «ваше степенство» всем и каждому (даже мне, например) и летали, как пули, из зала на кухню и обратно»[125]. Ни с каким западноевропейским городом такое не спутаешь.

Однако за этой чудной картинкой скрывалась и другая реальность, отражавшая экономическую недоразвитость. Качество жилья, благоустройство населенных пунктов, уровень комфорта и потребления, организация здравоохранения не отвечали даже минимальным европейским стандартам. Из 1231 городов и населенных пунктов уездного масштаба с числом жителей не менее 10 тысяч, 1068 имели какое-то освещение, из них лишь 162 — электрическое, а подавляющее большинство — керосиновое, водопровод был в 219, а канализация наблюдалась в 65[126]. Антисанитария была настоящим бичом страны.

Рост городов повлек за собой увеличение государственных затрат на просвещение и здравоохранение. За 1885–1913 годы расходы центрального правительства и местных властей на эти цели возросли с 54 до 410 млн, их доля достигла 1,8–2 % от ВВП, что, однако, в полтора раза уступало уровню более развитых стран.

Врачебно-санитарное дело и забота о предупреждении и пресечении эпидемий в Российской империи была возложена на Министерство внутренних дел. В губерниях и областях существовало около 4 тысяч врачебных участков, в каждом из которых были больница или приемный покой, доступные для бесплатного посещения. Лучше учреждения здравоохранения проявляли себя там, где находились под опекой земств. В 1913 году во всех больницах гражданского ведомства имелось всего 228 тысяч коек, что соответствовало приблизительно 16 единицам на 10 тысяч жителей. Это вдвое превышало уровень 1881 года, но в разы уступало показателям западных стран или более поздним советским. 80 % больных тифом и в 1913 году оставались без стационаров. Вакцинация использовалась только для борьбы с оспой, в 1910 году были привиты 78 % новорожденных.

Смертность от заразных болезней составила 529 случаев на 100 тысяч населения в год, тогда как в Западной Европе она нигде не превышала 100 случаев. И это еще без чумы и холеры, которые стали частым городским явлением из-за попадания в водопровод сточных вод[127]. Стоит ли удивляться, что ожидаемая продолжительность жизни составляла 32 года для мужчин, 34 — для женщин (в Англии того времени — 50 и 53), каждый четвертый ребенок умирал в возрасте до года[128]. Вместе с тем, в пореформенное время средний рост мужского населения увеличился со 163,9 до 169 сантиметров, а средний вес — с 61 до 65 килограммов[129].

К концу 1914 года в стране насчитывалось 123,7 тысяч начальных учебных заведений, из них более 80 тысяч принадлежало Министерству народного просвещения. Наиболее распространенным их типом являлись сельские училища с трех- или пятилетним сроком обучения, финансируемые земствами, сельскими общинами и частными лицами. Священный Синод курировал около 40 тысяч церковноприходских школ со сроком обучения три или четыре года. Школы посещали 30 % детей в возрасте от 8 до 11 лет, причем в городах — почти половина[130]. Грамотность росла повсеместно, но к 1913 году читать и писать умели лишь около половины горожан и до четверти крестьян[131]. В столицах, в западных регионах — особенно Польше и Финляндии — и среди мужчин ситуация была получше. В Петербурге более 80 % рабочих-мужчин были грамотными, вот только для большинства из них любимым чтением были ультралевые издания. В периферийных же регионах — Средней Азии, Закавказье, Бесарабии — уровень грамотности не превышал 4 %.

В системе среднего образования центральное место занимали классические гимназии — мужские и женские — выпускники которых имели преимущественное право поступления в университеты. Государство уделяло все больше внимания специальному и техническому образованию, быстро развивалась сеть реальных училищ, технологических и военно-технических институтов, готовивших кадры для промышленности и армии.

Общее количество высших учебных заведений достигло 63, среди них было только 10 университетов (против 32 в Германии). Все они были первоклассными по мировым меркам. Инженерных вузов было 15, военных и военно-морских — 8, богословских и земледельческих — по 6, юридических — 4, медицинских — 2. Общее количество профессоров и преподавателей не превышало 4,5 тысяч человек, и это была, во многом, настоящая интеллектуальная элита. Студентов на всю страну насчитывалось чуть более 70 тысяч[132]. «Образованность и способность открывали в России путь к любой службе, — признавала Тыркова-Вильямс. — Несмотря на неосторожные слова министра народного просвещения Делянова, что кухаркиным детям ни к чему давать образование, гимназии и университеты были всесословны. Получив диплом, можно было высоко подняться по бюрократической лестнице»[133].

Последние десятилетия монархии — годы удивительного, хотя и не однозначного интеллектуального, культурного и художественного пробуждения, оставившие множество настоящих шедевров — в архитектуре, живописи, театральном искусстве, поэзии. Серебряный век русской культуры не превзойден по богатству, разнообразию, разноплановости, творческой искрометности, эпатажу.

Очевидный бум переживало издательское дело, в 1913 году было издано больше 34 тысяч наименований книг общим тиражом почти 120 миллионов экземпляров. Выходили 2167 газет и журналов на русском языке, а еще 303 — на польском, 60 — на иврите и идише, а еще на немецком, латышском, эстонском, татарском…[134]

Долгое время считалось, что в дореволюционной России отсутствовало или очень слабо было развито гражданское общество, а потому не находившая себе конструктивного применения общественная активность вылилась в борьбу с режимом. Да и сейчас немало авторов, которые доказывают, как немец Лутц Хефнер, «низкий уровень развития гражданского общества. В то время в стране отсутствовала как толерантность в отношении к требованиям религиозного и равноправного этнического многообразия, так и понимание необходимости прекращения докучной опеки государства над обществом»[135]. Однако все больше историков приходят к выводам прямо противоположным. Действительно, еще в период реформ Александра II были заложены основы самоуправления, первоначально проявившего себя в земских учреждениях, но ими не ограничившегося. Культура печатного слова, пресса, образование, урбанизация — все это привело к тому, что к началу XX века по всей России уже существовали тысячи добровольных ассоциаций. Это были научные общества, студенческие союзы, сельскохозяйственные объединения, национальные землячества, спортивные клубы, вольные пожарные команды, общества любителей животных и так далее, и так далее. Некоторые из них пользовались огромным авторитетом. Например, Русское техническое общество, занимавшееся содействием развитию отечественных научных разработок, распространением практических знаний и улучшением инженерного образования. Или Комитет грамотности, создавший сетевую горизонтальную структуру по всей стране из учителей и образованных крестьян для оказания консультативной помощи системе начального образования.

Широкое распространение получила благотворительность, соединившая православную идею милосердия с европейской идеей общественного служения. Уже в начале века насчитывалось 4,7 тысяч обществ для помощи бедным и 6,3 тысячи странноприимных заведений. Благотворительные общества были созданы при большинстве больниц и учебных заведений. В Петербурге были хорошо известны Общество столовых, чайных и домов трудолюбия, Общество попечения о бедных и больных детях «Синий крест», Общество для пособия бедным женщинам. Как указывает знаток вопроса Галина Ульянова, лишь четверть бюджета системы общественного призрения шла из казны, от земств и городов, а остальное покрывалось добровольными пожертвованиями[136]. В сфере гражданской активности активно заявили о себе женщины, составившие костяк сети благотворительных, педагогических, культурных ассоциаций.

В добровольные общества было вовлечено около 5 % совершеннолетнего мужского городского населения[137], и немного меньше — женского. «Конечно, по сравнению с Западной Европой и Северной Америкой, сеть эта в обширной и куда менее урбанизированной империи была более разреженной, а количество членов ее на душу населения — явно меньше, — пишет американский историк Джозеф Брэдли. — Но ассоциации играли слишком важную роль, чтобы ими могло пренебрегать тогдашнее правительство Российской империи — или… историки сегодня»[138].

В России жили люди 140 национальностей, причем русские составляли только 43–46 %. Православными числилось 70,8 % населения, католиками — 8,9 %, мусульманами — 8,7 %. При этом наиболее существенно для нашей темы то обстоятельство, что многие народы национальных окраин вступали в тот период развития раннего индустриального общества, в тот этап Нового времени, когда, как и в Западной Европе, начинали поднимать вопрос о возможной национальной государственности. Повсеместно наблюдался подъем национальных чувств и движений, что, в свою очередь, питало и великорусский национализм, выдержанный на принципах сохранения России как единого и неделимого государства. Страну ожидало серьезное испытание на разрыв из-за роста национального сознания на окраинах. Однако, как я постараюсь показать ниже, ни в одной из национальных окраин (за исключением оккупированной немцами части Польши) к Февралю 1917 года не было протестного потенциала, способного бросить вызов стабильности в стране в целом.

Следует подчеркнуть, что в социальной структуре России мы пока не обнаружили ничего, что объективно толкало бы страну к разрушению. Более того, страна существовала как единый живой организм. Россия, русский мир были уникальной, неповторимой, самобытной цивилизацией. «Святая Русь не легенда и не метафора, — напишет в 1918 году известный публицист Валериан Муравьев в сборнике «Из глубины». — Она и в самом деле была. Не в том сладко-сказочном облике, какой рисуют художники и поэты, но в виде живого целого, полного своеобразной красоты, звуков и образов, и, во всяком случае, великой жизненности»[139]. И это живое целое очень неплохо развивалось. Питирим Сорокин подведет некоторый итог в 1922 году: «Начиная с 90-х годов XIX века, мы развивались во всех отношениях — и в материальном, и в духовном — такой быстротой, что наш темп развития опережал даже темп эволюции Германии. Росло экономическое благосостояние населения, сельское хозяйство, промышленность и торговля, финансы государства находились в блестящем состоянии, росла автономия, права и самодеятельность народа, могучим темпом развивалась кооперация, уходили в прошлое абсолютизм, деспотизм и остатки феодализма. Исчезала безграмотность, народное просвещение поднималось быстро, процветала наука, полной жизнью развивалось искусство, творчество духовных ценностей было громадным in extenso и глубоким по интенсивности»[140].

Так что же произошло с этим живым и развивающимся социумом? Может, действительно он пал жертвой собственной экономической модели?

«Мальтузианской ловушки» в позднеимперской России явно не было: все отрасли экономики, включая и сельское хозяйство, росли не только быстрее, чем во всех других странах планеты, кроме США, но и быстрее собственного населения. Что касается революционизирующего воздействия формулы «недоедим, но вывезем», то оно нуждается как минимум в серьезных дополнительных доказательствах. Мне не попадались сведения о массовых выступлениях против неправильной структуры внешней торговли, равно как и о голодных бунтах (несмотря на реальный голод в ряде регионов в неурожайные годы). Если крестьяне против чего и протестовали, так это было малоземелье и разрушение общины. В великой русской литературе того времени, зараженной могучим разоблачительным пафосом — Лев Толстой, Антон Чехов, Иван Бунин, Владимир Короленко, даже Максим Горький — мы много читаем о пороках российской действительности, в том числе деревенской: о разрушении морали, стяжательстве, пьянстве, мироедстве, бездуховности, дикости нравов, невежестве. Но тема голода в литературе едва ли прослеживается в качестве центральной или даже одной из главных.

Но, может быть, правы уважаемые отечественные авторы, которые утверждают: «Особенности российской модернизации, инициируемой «сверху» авторитарной властью, обусловили, с одной стороны, реальные позитивные подвижки в сфере экономического и социального развития, формирования новых социальных страт, начавших сначала робко, а затем активно и по нарастающей претендовать на передел власти и собственности, с другой — постепенно привели к стагнации политической системы»[141]. Может быть, в ней причина революции? Соглашусь, что появление новых страт, обделенных властью, стало реальным вызовом для режима. Но вызывает сомнение тезис об авторитарной модернизации как специфической российской черте, приводящей к революции. Мне не известен ни один случай «догоняющей» модернизации (форсированное превращение общества из аграрного и сельского в промышленное и городское) в крупной стране в течение последнего века, который бы осуществлялся не на авторитарной основе. Это касается и Германии с Японией, и «азиатских тигров» в конце XX века, и современного Китая. И мало где авторитарная модернизация имела следствием революцию.

Россия — исключительно государственническая страна. Более того, «страна» и «государство» в русском языке и в нашем сознании чаще всего выступают как синонимы. Фактически все, что происходило на бескрайних просторах России, так или иначе было связано с государством, развивалось под его покровительством или встречало его противодействие. В этом заключалось решающее отличие нашей страны от классического Запада, где на протяжении веков развивались институты гражданского общества, а государство не любили за то, что оно слишком сильно вмешивается в жизнь людей. Но Россия отличалась и от Востока, где люди просто растворяются в государстве, почитая его как одну из высших стихий. В нашей стране всегда одновременно существовали и властное, и анархическое начало, а государству прощали все. Кроме слабости и отсутствия заботы о людях. На государство в России возлагают большие надежды и ожидания. А всякая революция, как мы знаем — есть революция несбывшихся надежд и ожиданий.

Высшим символом государства, его главным и бесспорным авторитетом в народном сознании в начале прошлого века оставался император. «За крушение корабля — кто отвечает больше капитана?»[142] — вопрошает Александр Солженицын. Действительно, кто?

Николай II в опросном листе первой всероссийской переписи населения в графе о роде занятий дал совершенно искренний ответ: «Хозяин Земли Русской»[143]. До октября 1905 года Государь Император был монархом неограниченным, единственным творцом законов, распоряжений и постановлений. Но мы мало что поймем в логике российской истории и политики, если не обратим внимание на то обстоятельство, что верховная власть у нас была гораздо большим, нежели просто государственным институтом. «Царская власть и есть та точка, в которой происходит встреча исторического бытия с волей Божией»[144], — передавал ощущение монархической легитимности философ-богослов В. В. Зеньковский. Монарх неизменно выступал фокусом русской истории, он был наделен не только властными полномочиями, но и бременем долга и ответственности, которое воспринималось и царем, и обществом как вид религиозного послушания. Именно так воспринимал свою миссию Николай Александрович Романов.

Сказать, что фигура Николая спорная, это значит не сказать ничего. Академик Юрий Пивоваров написал, что «этот исторический персонаж, этот человек обладает рекордной по неадекватности — даже для нашей страны — репутацией. Нерешительный, не волевой, не очень умный, под пятой нервнобольной жены, холодно-равнодушный, какой-то вечно ускользающий — причем неизвестно куда. В общем — царь неудачный, в особенности для крутопереломной эпохи»[145]. Вал негативных оценок оставили противники царя и некоторые его бывшие соратники из всех частей политического спектра. Для большевиков он был «Николаем кровавым» и ничтожеством. Лев Троцкий писал, что родители Николая «не дали ему ни одного качества, которое делало бы его пригодным для управления Империей, даже губернией или уездом»[146]. По словам видного октябриста Сергея Шидловского, «царствование Николая II представляет целый ряд неудач, начиная с его женитьбы, неудач его политики вообще, если таковая у него была, и параллельно с этим систематическую утрату авторитета и силы власти»[147]. Монархист из правых националистов Василий Шульгин сокрушался: «Николай II, этот несчастный Государь, был рожден на ступенях престола, но не для престола»[148].

Весьма нелицеприятные характеристики давали ему собственные министры, особенно уволенные. «Его мысли, вопросы, замечания… в большинстве случаев отличались относительной узостью, недостаточной серьезностью их содержания, — вспоминал министр земледелия Александр Наумов. — В наших разговорах на общеполитические темы Государь не проявлял глубины и широты государственно-мыслительного размаха, который так хотелось чувствовать в Верховном Правителе огромной Российской империи»[149]. Министр иностранных дел Александр Извольский шел еще дальше: «Образование Николая II не превосходило уровня образования кавалерийского поручика одного из полков императорской гвардии»[150]. Давайте разбираться. Памятуя при этом и старую английскую поговорку о том, что никто не может быть великим в глазах своего слуги. Анализируя реальный жизненный путь и обращаясь к мнениям и свидетельствам лучше всего знавших его людей.

По своему воспитанию и образованию Николай Александрович был лучше подготовлен к занятию должности главы государства, чем любой из его предшественников и преемников в истории нашей страны. Об этом позаботились его родители — царь Александр III, человек исключительно волевой и властный, грубоватый, чтивший российскую традицию и остававшийся русским в малейших деталях жизни. И мать — принцесса Датская, воспитанная в одном из самых патриархальных европейских дворов, которая внушила сыну незыблемое уважение к семейным традициям и передала ему свое личное обаяние.

Николай начал учиться в 8 лет и вместе со своим братом Георгием закончил сперва курс трехлетнего начального образования. Блестяще сдав экзамены, он приступил к специально для него разработанному курсу среднего образования, которое продолжалось восемь лет, а затем — пятилетнему университетскому. Курсы отличались не только тем, что занятия вели лучшие отечественные учителя и наиболее выдающиеся профессора, но и более практическим уклоном по сравнению с классическим гимназическим или университетским образованием. За счет сокращения мертвых языков были расширены естественнонаучные дисциплины, курсы русского языка, истории, литературы, а также иностранных языков. Николай, обладавший, по всеобщему признанию, исключительной памятью, свободно владел английским, французским и датским языками, чуть хуже — немецким. Подбор университетских дисциплин был уникальным и включал в себя столь разные курсы, как политическая экономия, юриспруденция, история, эстетика, военное дело по курсу Академии Генштаба, вольтижировка, фехтование, музыка, живопись. Это не было образование кавалерийского поручика, и Николай был хорошим учеником.

Бог его хранил. 13-летний Николай был рядом со своим любимым дедом императором Александром II в тот день 1 марта 1881 года, когда бомба террориста Степана Халтурина прервала жизнь «царя-освободителя». Дед умер на глазах внука, Александр II в свой последний миг хотел что-то сказать ему, но не хватило сил. Чуть не оказалась роковой панихида в день шестилетия гибели Александра II, когда спецслужбам в самый последний момент удалось предотвратить теракт, который должен был уничтожить всю царскую семью в соборе Петропавловской крепости. Одним из организаторов покушения был террорист из «Народной воли» студент Петербургского университета Александр Ульянов, брат Владимира Ленина — преемника Николая II. 29 октября 1888 года под откос у станции Борки пошел императорский поезд, на котором ехала вся семья Александра III. Каким-то чудом стены вагона отлетели от пола, и семья оказалась на железнодорожном полотне. Все они выжили, хотя жертв было немало. Царь несколько минут держал на своих могучих плечах крышу вагона, спасая жену и детей, что фатально отразилось на его здоровье. Следствие ничего не дало, но в императорской фамилии все были уверены в версии теракта. Удивительно, что за все годы правления Александра III за терроризм были казнены всего 17 человек, а за другие преступления смертной казни не предусматривалось вообще. Сын его не любил террористов.

Подготовка Николая к занятию трона выходила далеко за стены классных комнат. В 19 лет он на общих основаниях приступил к военной службе в гвардейском полку, которым командовал его дядя, великий князь Сергей Александрович. Примечательно, что Александр III был генерал-лейтенантом в 11 лет, тогда как своего сына, с рождения записанного во все гвардейские полки, он к приходу его в полк произвел в штабс-капитаны. Николай командовал полуротой, был в лагерях, на учениях, стоял на дежурствах. Ему нравилась армия. «Общественная среда, бывшая по сердцу Николаю II, где он, по собственному признанию, отдыхал душой, была среда гвардейских офицеров, вследствие чего он так охотно принимал приглашения в офицерские собрания наиболее знакомых ему по личному составу гвардейских полков и, случалось, засиживался на них до утра»[151], — отмечал член Государственного Совета Владимир Гурко. Армейская среда не всегда отвечала Николаю взаимностью, и одной из причин стало… чрезмерное почтение к памяти отца, не позволявшее ему принять более высокий чин, чем тот, который был присвоен Александром III. Николай II до конца дней будет полковником. «Этот трогательный, но несколько наивный поступок сыновней почтительности, — свидетельствовал Извольский, — не способствовал его престижу в военных кругах, где его всегда называли «полковник», — кличка, которая в конце концов звучала как насмешка с оттенком пренебрежения»[152].

Подготовка к царствованию включала и знакомство с миром. В 1890 году, когда университетский курс был закончен, отец отправил Николая вместе с братом Георгием и кузеном — греческим принцем Георгом — в длительное морское путешествие, в ходе которого наследник побывал в Египте, Индии, Сиаме, многих других странах. Судьба вновь спасла его в Японии, где Николая Александровича принимали с большим почетом, но он едва выжил, когда японский полицейский ударил его саблей по голове и готов был уже добить, если бы не своевременная помощь принца Георга. После этого заграничное путешествие закончилось, но подготовка к трону продолжалась. Он на месте изучал регионы империи с особым упором на Сибирь и Дальний Восток и даже получил назначение на должность председателя Комитета Сибирской железной дороги, в ведение которого находились все вопросы строительства самой протяженной в мире магистрали, известной как Транссиб.

Ничто человеческое Николаю было не чуждо. В начале 1890-х свет обсуждал его роман со знаменитой балериной Матильдой Кшесинской. Но сердце его уже тогда принадлежало другой — принцессе Алисе-Виктории-Елене-Луизе-Беатрисе Гессенской и Прирейнской, для него — Аликс. «Высокая, с золотистыми густыми волосами, доходившими до колен, она, как девочка, постоянно краснела от застенчивости; глаза ее, огромные и глубокие, оживлялись при разговоре и смеялись, — вспоминала ее ближайшая фрейлина Анна Вырубова. — Дома ей дали прозвище «солнышко» — «Сани», имя, которым всегда называл ее Государь»[153]. Родителям этот выбор не очень понравился, но они смирились с решением сына и назначили свадьбу на 1894 год, который был омрачен большой потерей. Венчание с Александрой Федоровной, как стали величать гессенскую принцессу, прошло под знаком траура.

Александр III стремительно угасал от вызванного крушением поезда заболевания почек. 26-летний Николай навсегда запомнил слова, сказанные отцом на смертном одре: «Тебе предстоит взять с моих плеч тяжелый груз государственной власти и нести его до могилы так же, как нес его я и как несли наши предки… Я избрал мой путь. Либералы окрестили его реакционным. Меня интересовало только благо моего народа и величие России. Я стремился дать внутренний и внешний мир, чтобы государство могло свободно и спокойно развиваться, нормально крепнуть, богатеть и благоденствовать. Самодержавие создало историческую индивидуальность России. Рухнет самодержавие, не дай Бог, тогда с ним рухнет и Россия. Падение исконной русской власти откроет бесконечную эру смут и кровавых междоусобиц. Я завещаю тебе любить все, что служит ко благу, чести и достоинству России… В политике внешней — держись независимой позиции. Помни — у России нет друзей. Нашей огромности боятся. Избегай войн. В политике внутренней — прежде всего покровительствуй церкви. Она не раз спасала Россию в годины бед. Укрепляй семью, потому что она основа всякого государства»[154]. Николай Александрович старался следовать этим заветам.

Царский долг он понимал так, как тот был сформулирован в пастырском напутствии Московского митрополита Сергия в день его коронования в Успенском соборе Московского Кремля: «Твой прародительский венец принадлежит Тебе Единому, как Царю Единодержавному… Как нет выше, так нет и труднее на земле Царской власти, нет бремени тяжелее Царского служения… Через помазание видимое да подастся Тебе невидимая сила, свыше действующая к возвышению твоих царских добродетелей, озаряющая Твою самодержавную деятельность ко благу и счастью Твоих верных подданных»[155]. Историк монархии и биограф российских царей Александр Боханов подчеркивал: «Душевный склад личности тут играл определяющую роль, и для Николая II долг христианина был не просто первее других приоритетов, но абсолютно значим»[156].

К горю от потери самого близкого человека добавлялся груз огромной ответственности перед Богом и людьми за огромную страну: «Что будет теперь с Россией. Я еще не подготовлен быть царем! Я даже не знаю, как разговаривать с министрами…»[157]. Начало царствования было действительно исключительно тяжелым и запомнилось оно людям не хозяйственными и финансовыми реформами, запустившими «русское экономическое чудо», а событиями трагическими, которые приобрели символическое и даже мистическое значение. Коронация, которая состоялась 14 мая 1896 года в Успенском соборе Кремля, сопровождалась трагедией Ходынки, которая преследовала императорскую чету до конца их дней. На Ходынском поле, где раздавали народу праздничные подарки, в результате нечеловеческой давки погибли 1282 человека, среди них множество женщин и детей. Николай и Александра, растерявшиеся от церемониальной круговерти, обрядов, ритуалов, приемов депутаций, не сразу прервали торжества и выразили соболезнования, а дали еще обед волостным старшинам и отправились на бал к французскому послу. Кличка «царь Ходынский» навсегда прилепилась к императору. Есть сведения, что из-за коронационных потрясений Александра Федоровна потеряла их первого, не родившегося ребенка[158]. Императрицу с первых дней стали считать «приносящей горе».

В 1899 году еще одна трагедия — на Кавказе, лечась от туберкулеза, скончался брат Николая, наследник-цесаревич Георгий Александрович. Династия осталась без наследника. Первенцы царской четы были девочки, ждали сына, не провозглашая наследником еще одного младшего брата — Михаила Александровича. В 1900 году это чуть было не имело роковых последствий — сам Николай II в крымской Ливадии заболел тяжелой формой сыпного тифа. «Императрица охраняла комнату больного, словно цербер, — сокрушался заведующий канцелярией Министерства Императорского двора генерал-лейтенант Александр Мосолов. — Она не пропускала даже тех лиц, за которыми посылал сам царь… Именно на этом этапе императрица взяла за практику отдавать «приказы», касающиеся государственных дел»[159]. Конечно, это преувеличение, Николай держал в руках бразды государственного правления.

Что за человек был Николай II, какими были его человеческие качества и управленческий стиль?

В его внешнем виде современники отмечали простоту и некоторую отстраненность, которая проявлялась во взгляде, в манере говорить, в привычках. Генерал-квартирмейстер при Верховном главнокомандующем Юрий Данилов так опишет Николая: «Государь был невысокого роста, плотного сложения, с несколько непропорционально развитою верхнею половиной туловища. Довольно полная шея придавала ему не вполне поворотливый вид, и вся его фигура при движении подавалась как-то особенно, правым плечом вперед. Император Николай II носил небольшую светлую овальную бороду, отливавшую рыжеватым цветом, и имел серо-зеленые спокойные глаза, отличавшиеся какой-то особой непроницаемостью, которая внутренне отдаляла его от собеседника… Все жесты и движения императора Николая были очень размеренны, даже медленны. Эта особенность была ему присуща, и люди, близко знавшие его, говорили, что государь никогда не спешил, но никогда и не опаздывал… Государь очень любил физический труд на свежем воздухе, рубил для моциона дрова и много работал у себя в Царском Селе в парке. Верховой езды он не любил, но зато много и неутомимо ходил, приводя этой своей способностью в отчаяние своих флигель-адъютантов… В простой суконной рубахе с мягким воротником, в высоких шагреневых сапогах, подпоясанный кожаным ремнем, император… подавал пример скромности и простоты среди всех тех, кто окружал его или приходил с ним в более близкое соприкосновение»[160].

Царь был первоклассным спортсменом. Он прекрасно играл в теннис, обыгрывая всех лиц свиты, но уступая, правда, чемпиону России графу Николаю Сумарокову-Эльстону. Может, он и не очень любил верховую езду, но был отменным всадником. Очень метко стрелял. Император даже выступал организатором спорта, снарядив первую в истории российскую команду на Олимпийские игры — в 1912 году в Стокгольм. Николай II стал также инициатором физкультурного движения, назначив близкого ему генерала Владимира Воейкова главно-наблюдающим за физическим развитием народонаселения Российской империи. Внимание к спорту, который в свете считался блажью, общественность тоже поставит царю в вину. Как отмечал Воейков, «русское общество считало спорт только развлечением, а некоторые даже смотрели на лиц, им руководивших, как на людей, желающих устроить себе видное служебное положение и угодить Государю»[161]. Царь был исключительно вынослив и закален, даже зимой он почти никогда не надевал верхней одежды. Распространенные разговоры о его запойном пьянстве в компании с Воейковым были ложью, тем более что последний был трезвенником.

Николай был человеком обаятельным, мало кто мог устоять перед магией общения с ним. Причем, как подчеркивал Владимир Гурко, «это не было обаяние царственного величия и силы, наоборот, оно состояло как раз в обратном — в той совершенно неожиданной для властителя 180-миллионного народа врожденной демократичности. Николай II каким-то неопределенным способом во всем своем общении давал понять своим собеседникам, что он отнюдь не ставит себя выше их, не почитает, что он чем-то отличает себя от них»[162]. Флаг-капитан Морского штаба при Верховном главнокомандующем в годы Первой мировой войны Александр Бубнов также отмечал, что император был по своему нравственному облику из тех, «кого в общении называют хорошим и скромным человеком. По природе своей деликатный, он был приветлив и благосклонен в общении с людьми, особенно со своими приближенными и со всеми, в ком не чувствовал резко оппозиционного настроения или стремления воздействовать на его слабую волю. Никто никогда не слыхал от него грубого или обидного слова»[163].

По своим интеллектуальным качествам Николай II соответствовал занимаемому посту. Сергей Витте, человек весьма самолюбивый и имевший много оснований для недовольства императором, признавал, что он — человек «несомненно, очень быстрого ума и быстрых способностей; он вообще все быстро схватывает и быстро понимает»[164]. Вместе с тем, наверное, стоит согласиться — например, с тем же Гурко, — кто не замечал у царя широкого стратегического видения: «Вообще синтез по природе был ему недоступен… Отдельные мелкие черты и факты он усваивал быстро и верно, но широкие образы и общая картина оставались как бы вне поля его зрения»[165].

Однако гораздо больше вопросов, чем интеллект, у современников и историков вызывали волевые качества Николая. «В его нецарской нерешительности главный порок его для русского трона»[166], — был уверен Солженицын. Что ж, с этим, пожалуй, можно согласиться: действительно волевые, не перед чем не останавливающиеся люди не теряют власть, а тем более не отдают ее добровольно. По природе Николай был совестливым и не жестоким, что и предполагала его глубокая религиозность. «По натуре царь был застенчивым и сдержанным человеком, — отмечал учитель его детей швейцарец Пьер Жильяр. — Он принадлежал к категории людей, которые все время сомневаются, потому, что слишком робки, и которые не могут навязывать другим свои решения, потому что слишком мягки и чувствительны. Он не верил в себя и считал себя неудачником»[167]. Император не обладал даром повелевать. Ему было проще уволить министра, чем заставить его сделать то, что считал необходимым, или просто повысить не него голос. Его жена, знавшая Николая лучше всех, неоднократно наставляла его на путь истинный: «Извини меня, мой дорогой, но ты сам знаешь, что ты слишком добр и мягок — громкий голос и строгий взгляд могут иногда творить чудеса. Будь более решительным и уверенным в себе, ты отлично знаешь, что правильно, и когда ты прав и не согласен с остальными, настой на своем мнении и заставь остальных его принять… Смирение — высочайший божий дар, но монарх должен чаще проявлять свою волю»[168].

Однако согласиться с тезисом о слабоволии императора можно лишь с очень существенной оговоркой. Многие современники принимали за безволие исключительное самообладание императора. Та же императрица Александра Федоровна доказывала: «Он преодолел неодолимое — научился владеть собой, — за это его называют слабовольным. Люди забывают, что самый великий победитель — это тот, кто побеждает самого себя»[169]. За обходительными манерами, мягким обращением, граничащим со скромностью и даже робостью, простотой нрава скрывалось упрямое мужество, основанное на глубоких и выстраданных убеждениях. Однако царь действительно проявлял нерешительность, когда речь шла о применении силы, о жизнях людей. «Россия никогда не имела менее самодержавного Государя, чем Николай II»[170], — скажет его министр иностранных дел Сергей Сазонов. И это воспринималось как слабость, а для императора и было слабостью. Ее в России не прощают.

У Николая были и бесспорные недостатки, из которых на первое место я поставил бы то, что он не владел в полной мере искусством властвования, организации рациональной работы госаппарата, привлечения на свою сторону политических противников и просто талантливых людей. Он не умел глубоко разбираться в людях и опасался делать ставку на сильные личности, политические фигуры, представлявшие весь срез элиты, что предопределило и большое количество кадровых просчетов. Проницательный французский посол в российской столице Морис Палеолог довольно интересно сравнил представления о власти у Николая II и Наполеона: «Царь, как я уже часто замечал это, не любит на деле своей власти. Если он ревниво защищает свои самодержавные прерогативы, то это исключительно по причинам мистическим. Он никогда не забывает, что получил власть от самого Бога, и постоянно думает об отчете, который он должен будет отдать в долине Иоасофата. Эта концепция его державной роли совершенно противоположна той, которую внушило Наполеону знаменитое обращение Редерера: «Я люблю власть; но я ее люблю, как художник; я люблю ее, как музыкант любит свою скрипку, чтоб извлекать из нее звуки, аккорды, гармонии»… Добросовестность, человечность, кротость, честь, — таковы, кажется мне, выдающиеся достоинства Николая II, но ему не хватает божественной искры»[171].

Собственной сильной команды у царя, в отличие от его отца и деда, не было. Он вступил на престол юношей, и весь его предшествовавший круг общения сводился ко двору, учителям, а также к армейской среде. Но в этом кругу он не находил лиц, на которых можно было положится в деле государственного управления, и пытался все делать сам, не имея даже личного секретаря. Придворный историограф генерал Дубенский отмечал: «Не было людей, которые имели бы особый вес в глазах Государя. Ко всем «своим» Его Величество относился ласково, внимательно, ценил их преданность, но при большом уме Государя он ясно понимал окружавших его ближайших лиц и сознавал, что они не советчики ему»[172]. Наиболее приближенным к императору лицом оставался долгие годы министр двора граф Фредерикс, честный, благородный служака преклонного возраста, который не вдавался в политические вопросы, но обладал незаменимым даром находить решения, которые устраивали всех, и жалеть чувства своего повелителя. В последние годы — дворцовый комендант Воейков, бодрый весельчак, спортсмен, женатый на дочери Фредерикса. Он подрабатывал производством минеральной воды, но не мог быть первоклассным советчиком в делах государственных. Как и практически все члены свита, Воейков был обязан свой карьере службе в Конной гвардии. Крупные фигуры попадались в правительстве, прежде всего, речь о премьерах Витте и Столыпине. Но они были скорее исключением, царь не любил, чтобы им правила чужая воля, а потому предпочитал людей не только лояльных, но и не имеющих собственной политической повестки дня. «Государь не терпит иных, кроме тех, которых он считает глупее себя, — сокрушался Витте, когда оказался в опале, — и вообще не терпит имеющих свое суждение, отличное от мнений дворцовой камарильи…»[173].

Итак, император не столько наслаждался и пользовался властью, сколько работал, полагаясь больше на себя, чем на свою команду или профессиональных управленцев. У него «отсутствовало понимание различия между правлением и распоряжением, вернее говоря, в его представлении правление государством сводилось к распоряжениям по отдельным конкретным случаям»[174]. Его рабочий график был нечеловечески плотным, и он занимался вещами, которые главам государств несвойственны. Камердинер Терентий Чемодуров свидетельствовал: «В 8 часов Государь вставал и быстро совершал свой утренний туалет; в 8 1/2 часов — пил у себя чай, а от 8 1/2 до 11 часов занимался делами: прочитывал представленные доклады и собственноручно налагал на них резолюции. Работал Государь один, и ни секретарей, ни докладчиков у него не было; от 11 до 1 часу, а иногда и долее, Государь выходил на прием, а после часу завтракал в кругу своей семьи… После завтрака Государь работал и гулял в парке, причем непременно занимался каким-либо физическим трудом, работая лопатой, пилой или топором; после работы и прогулки в парке — полуденный чай, от 6 до 8 часов вечера Государь снова занимался у себя в кабинете делами, в 8 часов вечера Государь обедал, затем опять садился за работу до вечернего чая (в 11 часов вечера). Если доклады были обширны и многочисленны — Государь работал далеко за полночь и уходил в спальню только по окончании своей работы. Бумаги наиболее важные Государь сам лично вкладывал в конверты и заделывал»[175].

Поскольку царь принимал почти все решения сам, то и ответственность за все возлагалась на него. Так, много недоброжелателей ему добавляли любые шаги по назначениям и награждениям. Как было известно еще Людовику XIV, назначая одного из десяти на какой-либо пост, вы получаете девять недовольных и одного неблагодарного. То же с чинами и наградами. Сергей Палеолог, заведовавший представлениями в придворные чины и звания в МВД, замечал: «Фактами можно доказать, что, если бы после 1905 г. своевременно было удовлетворено честолюбие ряда жаждавших попасть ко Дворцу либеральных и влиятельных деятелей, оппозиционные элементы значительно ослабели бы». Так, спикер Думы Родзянко был страшно зол, когда к 50-летию земств получил орден Святого Владимира 3-й степени, тогда как рассчитывал на Анненскую ленту. Лидер черносотенцев Пуришкевич, мечтавший всю жизнь попасть в камергеры, так никогда не удостоился подобной чести[176]. Не в этом ли одна из причин их проснувшейся перед Февралем оппозиционности?

Скорее недостатками Николая, которые в какой-то момент окажутся едва ли не самыми существенными, был его фатализм и мистицизм, парадоксальным образом сочетавшийся с искренней религиозностью. Фатализм снижал волю к борьбе, к сопротивлению. Извольский как-то изумился спокойствию царя в 1905 году и услышал в ответ, что «судьба России, точно так же, как судьба моя и моей семьи, находится в руках Бога, который поставил меня на мое место. Что бы ни случилось, я склонюсь перед Его волей, полагая, что никогда я не имел другой мысли, как только служить стране, управление которой он мне вверил»[177]. Склонность к мистицизму, свидетельствовал легендарный глава Петербургского охранного отделения Александр Герасимов, «он унаследовал от своих предков. В начале его царствования многие питали надежды на то, что под влиянием своей жены — образованной женщины… царь излечится от излишнего мистицизма. Жизнь не оправдала этих надежд. Не царь под влиянием недавней оксфордской студентки повернул от мистицизма к твердому реализму, а наоборот»[178]. Это фактор сыграет роль в появлении при дворе Распутина, что вызовет огромное возмущение в свете. В начале же царствования это скорее сближало императорскую чету с обитателями столичных салонов, где в начале века повсеместно занимались спиритизмом, вертели столы, вызывали духов. В Петербурге и Москве в начале века, по самым скромным подсчетам, насчитывалось до 20 тысяч оккультистов. Не нравилось другое.

Николай и Александра оказались чужими не только в кругах петербургской аристократии, но и, во многом, в императорском доме.

В огромной и бурно разраставшейся Императорской фамилии, на содержание которой шла все большая доля государственной казны, император оказался окруженным огромным количеством старших по возрасту родственников, которые намеревались если не сами поруководить страной, то, по крайней мере, посоветовать, как это надо делать. Основным двором долгое время после коронации Николая II продолжали считать двор его матери вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Но у Александра III после его смерти остались четыре родных брата — Владимир, Александр, Сергей, Павел Александровичи — и десять двоюродных.

Николай на их фоне смотрелся как юнец, тем более что ростом пошел в мать и был заметно ниже остальных мужчин из рода Романовых. Кстати, этот фактор имел весьма серьезные последствия: он эстетически не соответствовал образу монарха. «Нередко люди различных взглядов, включая и изрядное число монархистов, именовали Николая II «невзрачным» царем, появилась кличка «большой господин маленького роста», — заметил петербургский исследователь ментальной обстановки эпохи Борис Колоницкий. — И эта негативная характеристика визуального восприятия императора, важнейшего символа монархии, становилась индикатором его политической уязвимости, она распространялась на характеристику его царствования»[179].

Особенным авторитетом в императорском доме пользовался великий князь Владимир Александрович, президент Академии художеств, меценат, окружавший себя артистами, певцами и художниками. Законодателем мод и средоточием самой роскошной светской жизни столицы был двор его супруги Марии Павловны (старшей). «Ее двор затмевал двор императрицы, — констатировал Мосолов. — Быть назначенной фрейлиной Марии Павловны означало получить шанс сделаться королевой красоты на всех конкурсах красоты… Снобы, которым никогда бы не выпал шанс попасть в высшее общество, толпились вокруг прилавка великой княгини, жертвуя крупные суммы в ее благотворительный фонд… В Санкт-Петербурге Мария Павловна была центром любого события в высшем обществе. Ее высказывания повторялись потом по всему городу»[180].

Молодая императорская чета не пришлась ко двору ни в одном из старших дворов, где откровенно сравнивали новое правление со временами Александра III, которые воспринимались как золотой век. Сравнение было не в пользу Николая. Привыкли к временам его отца, который обладал крутым нравом и железной рукой правил страной. «Не умри он, не было бы ни революции, ни даже, может быть, войны, — писала в эмигрантских мемуарах княгиня Ольга Палей, жена Павла Александровича. — В России его любили и боялись»[181]. По сравнению с ним его сын долго воспринимался как несмышленый юнец, как человек, безразличный к власти: нерадивое исполнение приказов уже не сопровождалось немедленным увольнением или ссылкой.

Окончательный разрыв между Николаем и семьей Владимира Александровича произошел в 1905 году, когда его сын — Кирилл Владимирович — женился на великой герцогине Гессенской, дважды при этом нарушив российское законодательство: он не имел права жениться без разрешения императора и брать в жены свою двоюродную сестру. Царь запретил Кириллу появляться в России, чем взбесил Владимира Александровича, подавшего в отставку со всех постов. Старшие Романовы еще сильнее ополчились на царя.

Но даже прохладное отношение к Николаю не шло ни в какое сравнение с отношением к Александре Федоровне.

Не успев приехать в Россию, которой она не знала, императрица прослыла холодной, черствой, спесивой, презрительной дамой из числа «захудалых немецких принцесс», хотя была не только принцессой Гессенской, но и внучкой великой английской королевы Виктории, и считала себя скорее англичанкой, чем немкой. В окружении вдовствующей императрицы ее заглазно называли «гессенской мухой»[182]. Мария Федоровна продолжала считать хозяйкой страны себя, а к 22-летней Аликс относилась как к бедной девушке, взятой из сострадания в состоятельную семью. «Современники ставили в вину Александре Федоровне гордыню, иностранный акцент, плохой вкус и провинциальные манеры»[183], — отмечал ее биограф Крылов-Толстикович. Царице было нелегко скрывать свои разочарование и обиду. По природе она была гордой, страстной, увлекающейся и упрямой в достижении своих целей. Получившая англо-протестанское воспитание, Александра была рассудительна в повседневных делах, привержена семейным ценностям и не склонна к развлечениям с русским размахом. Болезненно застенчивая, она не владела искусством непринужденных светских бесед, избегала их, чем породила разговоры о своем высокомерии и холодности. С юных лет Аликс отличал религиозный мистицизм. В России она «с фанатизмом неофита восприняла законы православия, которое стало ее естественной и истиной верой. Императрица глубоко изучила церковный устав, русскую церковную историю, она занималась церковной археологией…»[184]. Совсем не тем, что было принято в высшем свете.

Поначалу воспитание юной императрицы, попыталась взять на себя Мария Павловна (старшая), но Александра не разделила ее страсти к бурным светским развлечениям. Обида не была прощена и она переросла в неприкрытую ненависть после разрыва царя с Владимиром Александровичем. Двор Марии Павловны, открытый для всех российских властителей дум, модных художников, послов и других зарубежных гостей стал главным источником самой «проверенной» и гнусной информации о царской семье. «Наиболее обидные для императрицы слухи исходили именно из непосредственного окружения Марии Павловны»[185], — уверен Мосолов. С молодым поколением Романовых у императрицы отношения тоже не складывались. Вот строки из воспоминаний великой княгини Марии Павловны (младшей), дочери Павла Александровича: «Императрица застенчивая и скрытная от природы, за все годы жизни в России так и не смогла постичь русскую психологию; русская душа навсегда осталась для нее загадкой… Она с детства была ограниченной во взглядах и не терпела слабости других людей. Русские аристократы казались ей распущенными, и если они относились к ней прохладно, то она отвечала им презрением»[186].

Николай II и императрица все сильнее ощущали, что им хорошо только в тесном семейном кругу. Первые четверо детей были девочками — Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия. Как замечал Жильяр, «очарование этих детей было в их простоте, искренности, свежести и врожденной доброте»[187]. Родители их обожали, но… Не было наследника. Когда император узнал о рождении четвертой дочери, он ушел в сад и плакал. Мечта о сыне стала своего рода навязчивой идеей, которая подрывала здоровье Александры, заставляла ее жить в обстановке тревог, страхов и нервных приступов. Именно после этого во дворце стали появляться «божьи люди». В 1903 году император, вызвав очередную бурю возмущения в обществе и даже в части церковных кругов, поддержал канонизацию Серафима Саровского. На состоявшихся по этому поводу в Сарове торжествах императорская чета молила об обретении долгожданного сына.

Ровно через год — 30 июля 1904 года — появился на свет Алексей, наследник цесаревич. Родители были вне себя от счастья. В крестные отцы был приглашен немецкий кайзер Вильгельм, в почетные восприемники младенца было записано «все православное воинство», сражавшееся в те дни на Дальнем Востоке. Но то, что произошло потом, обернулось огромной семейной драмой, которая одним из своих последствий имела еще большее увеличение разрыва между семьей царя и знатью. У мальчика обнаружилась гемофилия, неизлечимая болезнь, наследуемая по материнской линии. «Обычно первое кровотечение возникает до полуторагодовалого возраста, часто после незначительного повреждения, — читаем в современном медицинском справочнике. — У ребенка с гемофилией легко образуются подкожные кровоизлияния. Даже внутримышечная инъекция может вызвать кровотечение, которое приводит к образованию большой гематомы («синяка»). Повторяющиеся кровоизлияния в суставы и мышцы способны, в конечном счете, приводить к значительным деформациям этих тканей, так что иногда человек становится инвалидом. В результате кровотечения возможно развитие гематомы корня языка, которая блокирует дыхательные пути, затрудняя дыхание. Легкий удар по голове может спровоцировать выраженное кровотечение в полость черепа, ведущее к повреждению мозга и смерти»[188]. По статистике начала XX века, 85 % больных гемофилией умирали в раннем детстве. Здоровье любимого сына, жизнь которого ежесекундно была в опасности, который испытывал частые суставные и мышечные боли, порой не мог ходить или пошевелить рукой, особенно — левой, его будущее, его предстоявшее царствование — вот что занимало родителей в первую очередь.

«Императрица, нежно любящая мать, страдала вдвойне: ее терзали и постоянные опасения за жизнь цесаревича, и мучительное сознание того, что она сама передала ему эту болезнь, — писал князь Феликс Юсупов. — Болезнь наследника старались скрыть. Скрыть до конца ее было нельзя, и скрытность только увеличивала всевозможные слухи, которые вообще порождались в обществе уединенной жизнью Государя. Казалось, какой-то таинственный покров был наброшен на царскую семью. Он разжигал любопытство, подстрекал недоброжелательство и меньше всего заставлял думать и догадываться о том, как мучились отец и мать за своего ребенка, в какой постоянной тревоге они жили»[189]. У Александры Федоровны обострились проблемы с сердцем и нервной системой, она часто болела.

«С этого момента жизнь матери превратилась в мучительную агонию, — подтверждал ежедневно находившийся в семье Жильяр. — Она знала, что это за страшная болезнь: от нее умерли ее дядя, один из братьев и двое племянников. С детства она слышала об этой ужасной болезни, против которой люди бессильны… Когда несчастная мать поняла, что люди бессильны ей помочь, она обратилась к Богу. Только он мог сотворить чудо!»[190] Но милость Господа еще надо было заслужить. Надо было вести образ жизни, угодный Богу, и избегать мирской суеты. Николай все больше времени старался проводить в семье, избегая развлечений и удовольствий. Александра, и раньше не любившая торжественные церемонии, после рождения сына их просто возненавидела. Царская семья стала жить очень уединенно, в непарадном Александровском дворце Царского Села, сведя к минимуму демонстрации роскоши и величия императорского двора. Были прекращены грандиозные царские балы.

Английский посол Джордж Бьюкенен, замечал, что царская семья выезжала в Петербург «только в тех случаях, когда государственные дела или религиозные церемонии требовали их присутствия. Двор также не принимал участия в светской жизни столицы, и пышные балы, которыми славился Зимний дворец, отошли в область предания». Зимний открывали для приемов только на новый год и крещенское водосвятие, но и в этом случае, по авторитетному мнению Бьюкенена, подаваемый обед «ни по внешности, ни с гастрономической точки зрения нельзя сравнить с банкетами в Букингемском дворце»[191]. А уж тем более с балами времен Александра III. А что это все означало? Для огромного количества людей, представлявших высшую элиту Российской империи, жизнь просто потеряла смысл! Ведь традиционно жизнь аристократического Петербурга проходила от одного крупного торжества, когда можно было и на царя посмотреть, и себя показать, до другого И это вдруг кончилось. Последний костюмированный бал в Российской империи состоялся в 1903 году. Такого не прощают.

Обвинения посыпались, в первую очередь, на Александру Федоровну. «Злоязыкий и беспощадный аристократический свет скорее бы простил ей адюльтер, чем пренебрежение к себе, — замечал Александр Боханов. — Он платил ей фабрикацией слухов и сплетен, к чему постепенно подключились и либеральные круги, где критические суждения, а потом и осуждения Романовых, и в первую очередь Александры Федоровны, сделались как бы «хорошим тоном»[192]. Обратим внимание на то, что все это происходило еще до появления в столице Григория Распутина, о котором речь пойдет ниже.

По салонам и министерским кабинетам начали раздаваться возмущенные голоса о том, что Александра Федоровна «монополизирует» царя, воздействует на его умонастроение. Некоторые основания для разговоров были. Как справедливо замечал американский биограф венценосной семьи Роберт Масси, императрица «была обеспокоена тем, что ее мягкому мужу, которого она любила за его доброту и обаяние, не достает монаршего величия», и пыталась восполнить недостаток его решимости[193]. В политических кругах ее стали считать реакционеркой, сторонницей «закручивания гаек», которая держала Николая под своим контролем. «Императрица была бесспорной вдохновительницей принципа сильной, или как принято тогда было выражаться, «крепкой власти», и в ней находил Император как бы обоснование и оправдание своих собственных взглядов…»[194], — отметит опять же опальный премьер Владимир Коковцов. Конечно, каждая жена так или иначе влияет на мужа. Но считать Николая II несамостоятельным лидером страны, как мы еще неоднократно увидим, не было оснований.

У Николая и Александры оказалось очень немного по-настоящему близких друзей в высших кругах, даже в собственной семье. Царь часто виделся и обсуждал политические вопросы лишь с двоюродным дедом Михаилом (братом Александра II), двоюродным дядей Николаем Николаевичем (младшим) — внуком Николая I, братьями отца — Сергеем и Павлом Александровичами. Остальные члены фамилии виделись с императором не чаще двух-трех раз в год, причем в форматах, когда и пообщаться наедине было невозможно, что вызвало дополнительные обиды. Кирилл Владимирович сокрушался, что со смертью Александра III «канули в Лету дух взаимопонимания, непринужденность и веселье, царившие в нашей семье»[195]. Еще больше был возмущен великий князь Николай Михайлович, становившийся главным критиком царя внутри собственно фамилии: «Император Александр III и его супруга имели около себя кружок лиц, которых они любили и которым оказывали свое доверие… Ничего похожего не было у преемников этих Государей. Никогда никакой интимности с кем бы то ни было, и даже была определенная оппозиция против идеи создания такого кружка преданных и приближенных лиц»[196]. Естественно, вина возлагалась, в первую очередь, на императрицу.

Ничуть не шире был круг общения у Александры Федоровны. «Я не помню ни одного случая приглашения императрицей кого-либо помимо ее ограниченного двора и ближайшей свиты, — писал всезнающий глава дворцовой канцелярии Мосолов. — Ни один художник, писатель или ученый, даже знаменитый, никогда не допускался в близкий царице круг. Она считала, что чем меньше людей видит, тем лучше!.. Вскоре Александра Федоровна оказалась почти совсем без друзей, и каждое личное унижение императрицы вызывало ликование светского общества»[197].

Широчайшее поле для внутрисемейного конфликта открывала бурная личная жизнь великих князей, в которую император, по закону, обязан был вмешиваться. Тайные браки членов фамилии, за которые Николай просто обязан был наказывать, в том числе и морганатические (не с представителями царствующих домов) оказались весьма популярными. Так было не только в упоминавшемся случае с Кириллом Владимировичем, но и с браками великих князей Николая Константиновича, Михаила Михайловича, Павла Александровича и, наконец, младшего брата царя Михаила.

Великий князь Михаил Александрович, которому судьба уготовила участь формально последнего российского императора, был на десять лет моложе Николая II. Высокий, стройный, голубоглазый, обаятельный, Михаил был большим жизнелюбом и человеком множества дарований, среди которых, впрочем, не было политического. Он любил загородную жизнь, псовую охоту, тяжелые виды спорта, включая бокс, веселые розыгрыши. Командир кавалерийского эскадрона синих кирасир элитного лейб-гвардейского полка, Михаил Александрович был блестящим наездником, неоднократно побеждавшим на скачках, прекрасно стрелял и фехтовал. При этом обожал театральное искусство во всех его проявлениях, сочинял музыку, играл на фортепиано, флейте, балалайке, гитаре. Не случайно, что Михаил, который к тому же был одним из богатейших молодых людей на планете, пользовался огромным успехом у женщин. Несколько раз он был на грани женитьбы, но всякий раз дело заканчивалось скандалом, нелегкими объяснениями со старшим братом, с обманутыми европейскими дворами, а также нервными срывами неудавшихся избранниц.

В 1908 году у Михаила возник бурный роман с женатой уже вторым браком Натальей Вульферт, дочерью известного московского адвоката Шереметевского. Император сделал все, чтобы очередной роман брата не перерос во что-то более серьезное. Великий князь был отправлен командовать Черниговским гусарским полком в Орел, куда Наталье въезд был запрещен. Но здесь нашла коса на камень. Михаил вынудил своего однополчанина ротмистра Вульферта дать Наталье развод и убедил брата пожаловать дворянское достоинство своему внебрачному сыну Георгию. В октябре 1912 года Михаил, путешествуя по Европе, ушел от неотлучно его сопровождавших сотрудников российских спецслужб и тайно обвенчался с Натальей в сербской церкви в Вене, нарушив все мыслимые законы Российской империи. Разъяренный Николай II запретил брату въезд в Россию, учредил над его «личностью, имуществом и делами» опеку. Супруги вынуждены были жить за границей как частные лица — Лондон, Париж, Канны — и без привычной царской роскоши. Михаил будет прощен и вернется в Петроград только после начала мировой войны. Он получит звание генерал-майора с зачислением в Свиту императора и назначение командующим Кавказской (Дикой) туземной конной дивизией на Юго-Западном фронте. А Наталья Вульферт станет графиней Брасовой[198]. Но обиды прощены не были…

Заметим, что практически все обиженные, необласканные или недостаточно обласканные Николаем великие князья занимали очень высокие посты в государстве и, особенно, в военной иерархии, и от их лояльности во многом зависела устойчивость трона.

Важно также зафиксировать начавшийся процесс десакрализации царской власти, начало которому было положено в самых верхах — недовольными императорской четой членами дома Романовых. Благодаря им стало возможно распространение разнообразных сплетен и домыслов о венценосцах, кулуарная критика и доселе неслыханное — открытое фрондирование перед лицом самодержца и его супруги. Отдельные представители высшего света перестали появляться на официальных приемах «из-за императрицы», что только сильнее оскорбляло Александру Федоровну и любившего ее мужа.

У интеллигенции, которая придерживалась по большей части либеральных и социалистических взглядов, к Николаю добавлялись претензии иного рода — он не был ни либералом, ни социалистом. И это было чистой правдой. Его идеология строилась в парадигме монархического сознания, к базовым компонентам которой философ Иван Ильин отнес авторитет, культ ранга, принятие судьбы и природы, ведомых Провидением, патриархальность и фамильярность, пафос верности и чести[199]. Николай полагал, что в силу огромных размеров, этнической разнородности и культурной отсталости страны политика должна оставаться в руках государственной администрации, действующей под присмотром единоличного арбитра. Император не был западником, не испытывал пиетета перед Петром I. «Он слишком благоговел перед европейской культурой, — откровенничал Николай Александрович с Мосоловым. — Он слишком часто топтал российские устои, обычаи наших предков, традиции, передаваемые в народе по наследству»[200]. Унаследовав страну от отца, он видел своей основной обязанностью передачу ее наследнику.

Так ли он был неправ? Царь не был противником перемен. Николай провел больше реформ и больше сделал для модернизации России, чем кто-либо из его предшественников. При нем возникла нормальная рыночная экономика и, как мы скоро увидим, конституционный строй. И не так важно, действовал ли царь по заранее намеченному плану или под давлением обстоятельств. Все мы, так или иначе, жертвы обстоятельств. Но он также понимал, насколько опасно одномоментно реформировать, а тем более разрушать традиционные, сложившиеся веками государственные и общественные институты. Он читал Токвиля и знал, что только гений и удача могут спасти того, кто дает свободу своим подданным после долгого периода жесткого государственного контроля.

И опыт Временного правительства, которое воплотит в жизнь либеральные и социалистические рецепты того времени и полностью развалит государство, это полностью подтвердит. Есть все основания согласиться с мнением историка Андрея Сахарова, который пишет: «Возможно, лишь один монарх и его ближайшие советники и исполнители монаршей воли — такие, как Витте и Столыпин, — вполне соответствовали своими действиями российской действительности в ее исторически периферийном выражении общественных реалий, которых никто не хотел признавать… История подтвердила обоснованность сомнений Николая II по части быстрого и огульного осуществления в России принципов западноевропейской демократии»[201].

Итак, он не был безупречным руководителем, но был вполне адекватен своей должности. В 1905 году только его решительный политический маневр, сочетающий карательные меры с глубокой политической реформой, позволил удержать страну на краю пропасти.

Развитие рыночных отношений, появление независимых центров экономической силы, начало становления гражданского общества требовали большего полицентризма, оперативности решений, наличия легальных каналов для выхода инициативы и протеста снизу, социальной мобильности. Отставание России в уровне общественной организации от наиболее развитых стран являлось кошмаром прогрессивной российской политической мысли.

Российское государство начала XX века напоминало задраенный котел, в котором было мало терморегуляторов, задающих температуру кипения, или клапанов для выпуска пара. Такой котел может вполне существовать, если содержимое находится в спокойном состоянии, а крышка (власть) надежно закреплена. Но общество становилось более динамичным и бурлящим. И Николай II это тоже понимал.

Он начал реформы с осторожных шагов, демонстрируя ставший вскоре фирменным стиль, который Иван Солоневич сформулирует довольно точно: «как всегда медленно и как всегда с огромной степенью настойчивости, — ничего не ломая сразу, но все переделывая постепенно»[202]. Николай шел навстречу требованиям студентов, восстанавливая автономию университетов. Началась разработка законодательства, облегчающего выход крестьян из общины, поощряющего хуторские выделы, крестьянское подворье стало частной собственностью.

Важным фактором модернизации страны Николай считал расширение прав земств — выборных органов местного самоуправления, которые существовали в большинстве губерний и уездов Центральной России. Возглавляемые местными предводителями дворянства земские собрания, куда депутатов избирали по трем куриям — уездных землевладельцев, владельцев городской недвижимости и представителей сельских обществ, — и их исполнительные органы (губернские и уездные управы) ведали народным образованием, медициной, строительством дорог, развитием агрономической службы, кустарных промыслов. Со времен Екатерины II существовали и выборные органы городского самоуправления, функции которых во многом совпадали с земскими, но к ним добавлялись специфически городские заботы — транспорт, освещение, отопление, канализация, водопровод, мостовые. Земские органы имели немаловажное отличие от органов государственной власти: «на работу в земство шли либерально настроенные помещики (консерваторы предпочитали бюрократическую карьеру). При этом либералы стремились к расширению прав и функций земства, ослаблению бюрократической опеки и часто конфликтовали с администрацией по конкретным поводам»[203].

От конкретного конфликт поднимался к общему. Председатель Московской губернской земской управы Дмитрий Шипов был уверен, что «с воцарением Николая II условия нашей государственной жизни не изменились к лучшему: преследование общественной самодеятельности не прекратилось, отношения правительства к общественным учреждениям не изменились, и по-прежнему продолжал господствовать в стране неограниченный произвол административной власти… Эти мысли постоянно и все с большим напряжением обсуждались в частных собраниях земских и общественных деятелей. Многими лицами высказывалось, что молодой Государь мало и плохо подготовлен к ответственному делу государственного управления»[204]. Критическое настроение к власти разливалось так широко, что даже убийства эсеровскими террористами двух подряд министров внутренних дел — Дмитрия Сипягина и Вячеслава Плеве, — по свидетельству Федора Шлиппе, который сменит Шипова у руля московского земства, вызвали «даже сочувствие общественных кругов. В Москве, центре общественной жизни, часто созывались съезды по разным вопросам земства и кооперации. Все они носили определенно оппозиционный характер. Партийность в этой среде еще не успела выкристаллизоваться, но уже намечались программы и течения. Одно было ясно, что вся земская передовая среда, и тем более представители вольных профессий, стараясь укрепить так называемое освободительное движение, из тактических соображений шла рука об руку с крайними, в том числе и террористическими группами, революционным программам которых они, вероятно, даже и не сочувствовали… Как во времена декабристов, так теперь в наши дни тон в оппозиции задавали лица из старой аристократии — Долгорукие, Волконские, Львовы и т. д., но заметное влияние приобрели также представители именитого купечества: Морозовы, Третьяковы и др.»[205]

Следует заметить, что наши либералы (даже земские!), которые были вынуждены соперничать за симпатии народа с исключительно радикальными социалистическими организациями, сами занимали гораздо более левые позиции, чем аналогичные группы в Западной Европе. Так, в 1902 году был создан «Союз освобождения», совет которого возглавлял дворянский революционер Иван Петрункевич, заместителем был служащий курского земства Анненский, и куда входили князь Павел Долгорукий, философ Сергей Булгаков, правовед Николай Ковалевский, священник и публицист Николай Пешехонов. Они выступили не только за Учредительное собрание и 8-часовой рабочий день, но и за экспроприацию помещичьих, государственных и церковных земель и перераспределение их в пользу крестьян. И не только они. Макс Вебер замечал: «Сравнивают русскую революцию с французской. Не говоря о бесчисленных прочих различиях между ними, достаточно назвать одно: даже для «буржуазных» представителей освободительного движения собственность перестала быть священной и вообще отсутствует в списке взыскиваемых ценностей»[206].

Итак, десакрализацию власти императора начала его большая семья, а непосредственную борьбу против нее возглавили активисты земского движения из числа высших аристократов и крупных бизнесменов и продолжили земские дворянство и служащие вместе с прогрессивной интеллигенцией. Рабочий класс они подключат позже. Однако Николай II по-прежнему был уверен, что именно земство станет той почвой, на которой может быть построен будущий российский конституционный строй. В 1904 году после убийства Плеве царь назначил на этот ключевой пост Петра Святополк-Мирского. Просвещенный бюрократ, он отменил телесные наказания, ослабил цензуру и позволил многим руководителям земств, разогнанных его предшественником за участие в несанкционированных земских съездах, вернуться в исполнению своих обязанностей. Более того, разрешил проведение в ноябре 1904 года Земского съезда в форме «частного совещания».

На нем впервые в российской истории легально прозвучали призывы к принятию конституции, созыву парламента и введению основополагающих прав и свобод. Впрочем, тот же съезд показал, что далеко не все земское движение было однозначно оппозиционным. Руководитель казанского земства Николай Мельников подчеркивал, что «радикализмом были увлечены некоторые, отдельные земские деятели. Примкнули к нему и очень многие земские служащие. Но земство как таковое, оставаясь по отношению к центральной власти на положении борющейся стороны… не променяло этой мирной борьбы на военные действия, к которым звал «Союз освобождения» и радикалы. Доказательством тому были и ноябрьское 1904 г. частное совещание и то, как отнеслись к его постановлениям многие земства»[207].

Император отреагировал на решения съезда изданием в декабре 1904 года Манифеста с обещанием уравнять крестьян в правах с остальными сословиями, ввести принцип независимости суда, ограничить применение исключительных законов, уравнять раскольников и евреев в правах с остальными подданными. Но «прогрессивную общественность», как стали называться сторонников ускоренной либерализации России по западному образцу, это совершенно не удовлетворило. Резолюции съезда с требованиями немедленной демократизации стали распространяться по стране.

Проснувшиеся надежды либералов на то, что власть готова пойти на более серьезные уступки, заразили даже профсоюзы, находившиеся под контролем полиции. Причем заразили настолько, что их руководитель священник Гапон был вынужден согласиться с проведением беспрецедентной акции — вручения царю петиции с требованиями рабочих. Николай II отнесся к этому событию, намеченному на 9 января 1905 года, крайне легкомысленно и накануне уехал в Царское Село в полной уверенности, что ситуация находится под контролем. В его отсутствие петербургский градоначальник генерал Фултон применил оружие, чтобы не допустить демонстрантов на площадь перед Зимним дворцом. 96 человек было убито, 333 — ранено. Император получил еще одно запоминающееся прозвище — «Николай кровавый».

Вслед за этим по всей империи пошли митинги протеста, рабочие стачки, столкновения демонстрантов с полицией — в Риге, Варшаве, Одессе. 4 февраля тихий и задумчивый сын полицейского чиновника из Варшавы эсер Иван Каляев в отместку за 9 января… убил московского генерал-губернатора, дядю царя Сергея Александровича. Супругой великого князя была старшая сестра Александры Федоровны Елизавета, которая после этого события удалилась в монастырь, усугубив одиночество императрицы.

Впервые, наверное, с пугачевского бунта, власти пришлось иметь дело с восстающей страной. Разрываемый между сознанием необходимости восстановления порядка и опасениями усугубить положение, царь выбрал вариант минимально возможного отступления. 18 февраля он подписал Высочайший рескрипт на имя вновь назначенного министром внутренних дел Александра Булыгина о своем намерении привлечь «достойнейших, доверием народа облеченных, избранных от населения людей к участию в предварительной разработке и обсуждению законодательных предположений». О реакции общественности Тыркова-Вильямс: «Несколько лет раньше это было бы большое событие. Теперь рескрипт никого не удовлетворил, был встречен радостными насмешками как доказательство растерянности и глупости правительства»[208]. Вместо того, чтобы успокоить страну, рескрипт стал катализатором для выдвижения все новыми слоями политических требований.

Пошла кампания петиций, в которых земские либералы помимо требований конституции стали предлагать созыв Учредительного собрания и введения законодательного представительства на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования (в России это называли четыреххвосткой). В начале мая был образован «Союз союзов», в который вошли недавно созданные союзы адвокатов, медработников, земских активистов, крупнейшая рабочая организация — Всероссийский союз железнодорожных служащих и рабочих, другие профессиональные объединения. Союз сыграет важную роль в раздувании оппозиционных настроений.

На фоне и без того крайне непопулярной русско-японской войны к резкому обострению напряженности в стране привели известия о гибели русского флота в Цусимском проливе 14 мая 1905 года. Это было воспринято как неслыханное поражение России. Вспыхнули крупные восстания на Черноморском флоте, бунт на броненосце «Потемкин» был далеко не единственным Крупные города бурлили, особенно — столицы. Союз освобождения устроил демонстрацию протеста на вокзале Павловска, где давался многолюдный вечерний концерт. Бросались скамейками и кричали: «Долой самодержавие!» В Москве шли нескончаемые земские и городские съезды, требовавшие от императора «предначертать ряд мер к изменению ненавистного и пагубного приказного строя». За реформу государственного строя проголосовали уже московская и петербургская городские думы и даже всероссийское совещание предводителей дворянства.

Император вновь идет на уступки, выразившиеся в «Булыгинской конституции» от 6 августа, где предлагался созыв законосовещательного парламента. Но это вновь не удовлетворило земскую и либеральную оппозицию, она решила апеллировать к народу для организации акций гражданского неповиновения.

В начале октября «Союз союзов» по инициативе железнодорожников поддержал проведение всеобщей стачки. «Крупные события начались неожиданно и развернулись крайне быстро. 7 октября забастовали служащие Московско-Казанской железной дороги. На следующий день стали Ярославская, Курская, Нижегородская, Рязано-Уральская дороги. Забастовщики валили телеграфные столбы, чтобы остановить движение там, где находились желающие работать. Железнодорожники, повинуясь своему руководящему центру, прекращали работу, не предъявляя никаких требований. «Когда все дороги встанут, — говорили они, — тогда мы их предъявим». 10 октября стала и Николаевская дорога: Москва была отрезана от внешнего мира»[209]. Тогда же забастовали работники связи, рабочие столичных заводов, конторские служащие. 13 октября в Санкт-Петербурге открылось заседание представителей интеллигенции и рабочих, через четыре дня образовавших Совет рабочих депутатов. Честь его созыва оспаривали «Союз союзов» и меньшевики. Большевики поначалу Совет бойкотировали, возражая против создания органов самоуправления пролетариата до захвата всей полноты власти, но затем вошли в состав его Исполкома вместе с эсерами. Председателем Совета стал меньшевик Георгий Носарь (Хрусталев), однако реальное руководство оказалось в руках молодого и энергичного Льва Троцкого (Бронштейна). Этот орган, быстро растиражированный в полусотне городов, станет матрицей для Советов, образованных уже в 1917 году.

Остановившиеся транспорт и промышленность, не работавший телеграф требовали от Николая II немедленных действий: либо назначения военного диктатора, либо крупных политических уступок. «Мне думается, — писал Витте, — что государь в те дни искал опоры в силе, но не нашел никого из числа поклонников силы — все струсили…»[210]. Император выбрал путь реформ, поручив подготовить Манифест об усовершенствовании государственного порядка. Этот документ, авторство которого принадлежало Витте и члену Государственного совета князю Оболенскому, был одобрен царем 17 октября. «В пять часов я подписал манифест. После такого дня у меня тяжелая голова, мысли путаются. Господи, приди к нам на помощь и успокой Россию»[211]. Николай, как видим, не был уверен в успехе. Манифест предусматривал «даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов»; привлечь к выборам в Государственную Думу все слои населения; «установить как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог воспринять силу без одобрения Государственной Думы»[212].

Почетный президент французской Академии наук, глубокий историк Элен Каррер д’Анкосс с высоты времени утверждает, что манифест «вводит страну в новую, конституционную историческую эпоху, и даже если в глубине души Николай II чувствует себя лишь наполовину связанным документом, под которым скрепя сердце поставил подпись, изменения необратимы. Итак, 17 октября 1905 года, после долгого топтания на месте и болезненных испытаний, для России началась эпоха конституционного государства»[213]. Многим в России так тогда не показалось. Манифест вызвал взрыв общественных эмоции. «Неясно было главное, остается самодержавие или нет, — писал Николай Мельников. — Такой взгляд разделяли многие в наших земских кругах, а радикалы, усматривая, что власть все-таки не капитулировала и что «настоящей» конституции манифест не давал, выкинули лозунг: «война продолжается». Крайне правые считали манифест недобровольным, а вынужденным актом, на который власти пришлось пойти под давлением беспорядков, всеобщей забастовки и т. д. Это давало повод к надеждам, что, овладев положением, власть сумеет свести на нет этот по существу своему «ничтожный» документ. Итак, накопившееся в стране недовольство манифест как будто не уничтожил»[214].

Попытка земцев вновь провести Общероссийский съезд не вполне удалась. К собравшимся в московском особняке князя Долгорукова явился полицейский чин и заявил о запрете мероприятия. Земцы под председательством графа Гейдена не подчинились, за что потом им предложили передать полиции свои визитные карточки. Нелегальный съезд запомнился участникам гневной речью Петрункевича с призывом пролить большую кровь. Не менее гневной отповедью князя Касаткина-Ростовского, который заявил, что «если мне придется погибнуть в кровавой схватке, то я предпочту пасть у ног Императора Николая II, а не у ног господина Петрункевича». И скандалом, связанным с кооптацией в бюро Союза земств князя Георгия Львова, который, как выяснилось, на съезде никого не представлял, поскольку не имел мандата Тульского земства[215]. Туляки в знак протеста покинули собрание, что никак не поколебало позиций князя. Это тот Львов, который сменит императора у руля государства российского.

Демонстрации с выражением поддержки Манифеста 17 октября, проходившие по всей России, сталкивались с демонстрациями революционного протеста, высекая искры новых кровопролитий, забастовок и еврейских погромов. В декабре 1905 года в Москве вспыхнуло вооруженное восстание, во главе которого оказались лидеры социалистических партий, в их числе и Владимир Ленин, за месяц до этого ненадолго возвратившийся из эмиграции. 12 дней шли бои, унесшие более тысячи жизней и оставившие в руинах несколько районов Первопрестольной. Царское правительство оперлось на армию. Как с явным неудовольствием замечал большевик Александр Шляпников, «в огромной массе войск царское правительство все еще находило надежные полки, которые совершали кровавое дело подавления революции по приказу властей»[216]. Многие участники восстаний были репрессированы.

Совет рабочих депутатов был разогнан. «В длинной зале, где еще так недано происходили бескровные бои между марксистами и народниками, царили беспорядок и испуг. Все входы охранялись городовыми… Члены Совета торопливо очищали свои карманы и бумажники, нервно просматривали, рвали в клочки письма, документы, печатные листки. Пол был усеян бумагой, как снегом. Тут же валялись несколько револьверов. Меня поразило выражение лиц. Совет рабочих депутатов был одной из самочинных новорожденных организаций, которые издали представлялись стройной армией, сокрушительницей существующего строя. А тут вокруг меня суетился не ожидавший нападения партизанский отряд»[217], — свидетельствовала при сем присутствовавшая Тыркова-Вильямс.

Правительство продолжило наводить порядок силой, 82 губернии находились на положении «усиленной охраны». Основания для этого были. О размахе беспорядков говорит хотя бы то, что только с февраля 1905 по май 1906 года было убито 1237 государственных служащих всех уровней, среди них 8 генерал-губернаторов, губернаторов и градоначальников, 5 вице-губернаторов, 21 уездный исправник, 8 высших жандармских чинов, 4 полевых генерала, 125 околоточных надзирателей, 346 городовых, 12 священников и так далее. Кроме того погибли 51 землевладелец, 54 владельца и высших менеджера предприятий, 29 банкиров[218]. С августа 1906 года в течение восьми месяцев действовали военно-полевые суды для гражданских лиц, вынесшие более тысячи смертных приговоров. Волнения пошли на спад, хотя отдельные очаги продолжали вспыхивать до 1907 года. Эсеры не прекращали терактов. Всего в 1906–1907 годах было убито и ранено до 4,5 тысячи должностных лиц.

Что же касается либеральных земцев, заваривших всю эту кашу, то они стали быстро праветь, в ужасе от развернувшейся перед ними картины последствий развертывания творческой инициативы раскрепощенных ими народных масс поддержав последующие шаги царского правительства по введению в стране конституционного строя, которые становились куда более приоритетными, нежели силовые акции.

Еще осенью 1905 года Николай поручил Государственному секретарю барону Икскулю подготовить проект Основных законов, который затем окончательно рассматривался особым совещанием под председательствованием самого царя. 23 апреля 1906 года Законы были изданы. Через 4 дня собрались Государственная дума и обновленный Государственный Совет.

Примечательно, что большинство тогдашних политиков, да и многие юристы называли Основные законы «псевдоконституцией», оставившей в неприкосновенности самодержавный строй. Ленин, чье мнение предопределило и оценки всей советской науки, считал Конституцию 1906 года монархической, Думу и Госсовет — псевдопарламентом, а политический режим — абсолютизмом, прикрытым лжеконституционными формами. Его определение мало отличалось от того, что повторяли видные либералы, прежде всего из партии кадетов — конституционных демократов.

Идеолог монархической государственности Лев Тихомиров, анализируя Основные законы, тоже приходил «к несомненному убеждению в том, что власть эта остается в руках Монарха неограниченной[219]. С ним был согласен не менее именитый правовед Петр Казанский: «И при обновленном строе Монарх остается единственным Носителем Верховной Власти, а значит, и неограниченным»[220]. Более того, подобная точка зрения получила широкое международное признание после того, как сам Макс Вебер назвал установленный Основными законами государственный строй «псевдоконституционализмом», подчеркнув при этом, что «кодификация псевдоконституционализма — это унизительная дань, которую автократия платит конституционализму»[221]. Так неужели абсолютная монархия действительно осталась неизменной?

В данном случае позволю себе не согласиться с классиками. И буду в этом не одинок, поскольку огромное количество современных юристов, историков и политологов считают, что в апреле 1906 года Россия получила конституцию, политические свободы, двухпалатный парламент и действительно стала конституционной монархией.

Конституция определила обязанности и права граждан, причем обязанностей было всего две: мужчинам — служить в армии, и всем — платить налоги. Гарантировались неприкосновенность жилища, частной собственности, конфискация могла осуществляться только на государственные нужды и при справедливой компенсации. Признавалось право на выбор места жительства, свободный выезд за границу, провозглашались свободы слова, вероисповедания, печати, собраний, создания союзов. Вводились процессуальные гарантии на случай ареста и суда, уголовный закон обратной силы не имел. Принципы гражданской свободы, таким образом, были сформулированы достаточно полно, хотя, безусловно, их подкрепление конкретными законодательными актами оставляло желать много лучшего.

В России появлялся двухпалатный парламент. Нижняя палата — Государственная дума учреждалась для «обсуждения законодательных предположений, восходящих к Верховной Самодержавной власти по силе Основных Государственных законов» и избиралась населением сроком на пять лет. Избирательное право было настоящим, хотя оно и не было всеобщим. Так, женщины не голосовали, но в начале XX века они не голосовали даже в самых развитых демократиях. Не было ни одной группы населения, которая принципиально лишалась бы права голоса. В городах это право было близким ко всеобщему, так как голосовать могли все, кто снял жилье на собственное имя в пределах городской черты. Выборы в Думу были не прямыми: депутаты избирались на губернских собраниях выборщиков, представлявших четыре отдельных курии — землевладельцев, городских жителей, крестьян и рабочих, — при этом землевладельцы пользовались явным преимуществом, а крестьяне были недопредставлены. Это являлось легко закамуфлированной формой применения имущественного ценза, что тоже было не новостью в тогдашней демократической практике. Среди выборщиков в Первую Думу выборщики от землевладельческой курии составляли 31 %, от крестьянской — 42 %. Выборы были тайными и действительно свободными, коль скоро вмешательство власти в избирательный процесс если и было, то «бесспорно гораздо более пассивно, чем обыкновенно бывает в западных демократических странах»[222].

Государственный совет из законосовещательного органа при императоре превращался в достаточно полноценную верхнюю палату парламента. Предусматривалось, что подведомственные ему законодательные и большинство финансовых дел предварительно рассматриваются нижней палатой, которые Госсовет мог отклонять. Обладал он и фактическим правом законодательной инициативы. Царь ежегодно назначал председателя и вице-председателя Госсовета, а также половину его членов — 98 человек. Другая половина была выбиралась «высшими классами» и включала представителей от духовенства, Академии наук и университетов, земских собраний, дворянских обществ, торговли и промышленности (56 человек — от территорий, 42 — от курий) Каждое губернское земское собрание выбирало одного члена Совета, в губерниях, не имевших земств, избирательными коллегиями выступали съезды землевладельцев. 12 мест закреплялось за Польшей. Оговаривалось и представительство от Финляндии, которым она, однако, по причинам, о которых я скажу позднее, не спешила пользоваться. По своему правовому статусу члены Государственного совета, назначенные императором, являлись не народными представителями, как их коллеги по избранию или депутаты Госдумы, а чиновниками первых трех классов Табели о рангах, которым были запрещены занятия частным бизнесом. Выборные члены обеих палат пользовались ограниченной неприкосновенностью. Для лишения их свободы требовалось согласие соответствующей палаты или задержание на месте преступления[223].

Россия перестала быть абсолютной монархией, главный родовой признак которой заключается в недифференцированнности законодательной и исполнительной власти, сосредоточенной в одних руках. Согласно Основным законам, император уже не мог законодательствовать помимо Госдумы и Госсовета. Исключение из этого правила составляло чрезвычайно-указное законодательство «в порядке 87-й статьи», но и в этом случае требовалось последующее утверждение представительным органом. Высшая исполнительная власть осуществлялась царем и Советом министров. Причем император должен был действовать «согласно закону». «Власть исполнительная, особенно в среднем и низшем звеньях управления, во всем объеме монарху не принадлежала, действовали органы самоуправления, земства, городские думы. Уже тогда сказывалась и сила «четвертой власти» в лице оппозиционной прессы, влиявшей на управленческие структуры подчас сильнее Императора»[224]. На самом деле утверждать, будто разделение властей было фикцией и все решения все равно принимались в одном кабинете, как часто делается, оснований не было. Вот как описывал свои будни, начиная с открытия заседаний Третьей Думы (1907 год) Владимир Коковцов: «С этого дня в течение длинных шести лет вся моя работа по должности министра финансов, а потом, с сентября 1911 года, и в должности председателя Совета министров протекала неразрывно в связи с Государственной думой сначала третьего, а потом и четвертого созыва, и, можно сказать, что мой 14-часовой труд в сутки столько же протекал на трибуне Думы, сколько и в кабинете министра финансов на Мойке»[225].

Дума и Госсовет не формировали правительство, и на этом основании многие критики режима говорили о сохранении самодержавия. Столетие назад конституционные монархии делились на парламентарные, в которых исполнительные органы действительно формировались парламентским большинством, и дуалистические, где исполнительная власть сохранялась за монархом и назначаемым им правительством, которое могло оставаться у власти и не пользуясь поддержкой парламента, а законодательная власть принадлежала монарху и избираемому парламенту. Такого было, например, государственное устройство Пруссии, считавшейся образцовой дуалистической монархией, и «эволюция высшей исполнительной власти в России осуществлялась по прусскому пути»[226]. Для меня нет сомнений, что по Основным законам 1906 года Российская империя юридически и политологически может быть квалифицирована как конституционная дуалистическая монархия.

Отрицать это можно с таким же основанием, с каким называть самодержавной действующую российскую Конституцию 1993 года. Еще во время обсуждения ее проекта я обращал внимание на ее сходство и с конституцией Германской империи, и конституцией Николая II[227]. Сейчас эта точка зрения достаточно распространена. «Сегодня, если мы сравним современную Конституцию России с «Основными законами» 1906 г., то увидим их поразительную схожесть. В основе и того, и другого документа стоит идея сильной централизованной власти, которая, в условиях отсутствия развитого гражданского общества и демократических традиций, является для многих панацеей от политического развала, сепаратизма, экономического коллапса и внешнеполитической дискриминации России»[228]. Нынешнюю Конституцию я бы тоже не отнес к высшим образцам либеральной мысли, но она точно не является абсолютистско-самодержавной, как и ее предшественница 1906 года.

А как же быть с мнением авторитетных классиков? Увы, вынужден здесь разделить слова известного эмигрантского историка российского либерализма Леонтовича: «Утверждения, будто российская конституция 23 апреля 1906 года — лжеконституция, не имеют просто никакой научной ценности, а представляют собой лишь выражение определенных политических тенденций…»[229]. Для правых охранителей было существенно подтвердить незыблемость власти императора и после принятия Основных законов. Большевикам и либералам-кадетам было важно обосновать свою борьбу с антинародным режимом, оправдать разрушение российской государственности в 1917 году. А как же Вебер? Петербургский историк Борис Миронов объяснял его мнение тем, что он наслушался «своих друзей кадетов»[230]. Полагаю, был и другой фактор: с чего бы Веберу должен был нравиться политический строй не вполне дружественного государства, главу которого он откровенно ненавидел? Хотя, замечу, и Вебер признавал, что новый порядок организации власти означал определенный прогресс: «исчезновение последних элементов самодержавия в старом смысле и установление власти модернизированной бюрократии»[231].

А среди кадетов уже после 1917 года найдутся люди, которые отдадут должное тому конституционному строю, против которого так страстно боролись. Василий Маклаков, главный эксперт партии по правовым вопросам, напишет: «Те, кто пережил это время, видели, как конституция стала воспитывать и власть, и самое общество. Можно только дивиться успеху, если вспомнить, что конституция просуществовала нормально всего восемь лет (войну нельзя относить к нормальному времени). За этот восьмилетний период Россия стала экономически подниматься, общество политически образовываться. Появились бюрократы новой формации, понявшие пользу сотрудничества с Государственной Думой, и наши политики научились делать общее дело с правительством»[232].

Но революционный взрыв 1905 года имел следствием не только торжество конституционализма. Он привел к комплексному расшатыванию основ государственности. Либеральный князь Сергей Трубецкой, ставший в 1905 году первым избранным ректором Московского университета, признавал: «Революция разрушает гипноз власти в двух направлениях: она подрывает его в душах тех, кто должен повиноваться, и в тех, кто должен приказывать»[233].

В самом начале XX века в России не существовало ни кабинета министров в современном понимании, ни премьера, ни единой правительственной политики, хотя первые в нашей истории восемь министерств были образованы еще в 1802 году. Созданный при Александре II и работавший в 1857–1882 годах Совет министров был совещательным учреждением, в котором право принимать решения по рассматриваемым вопросам принадлежало исключительно императору, а постановления Совета оформлялись «высочайшими повелениями». Поста главы правительства не было в природе: руководитель каждого министерства отчитывался лично перед императором и только от него получал указания.

Создавая в январе 1905 года межведомственное Особое совещание для выработки предложений по ключевым вопросам, император, помимо прочего, предложил (судя по всему, не первый раз) поразмыслить «о необходимости объединения деятельности лиц, поставленных высочайшею властью во главе управления»[234]. Уже в феврале были внесены соответствующие предложения, которые сводились к объединению высшего государственного управления в новом органе — Совете министров. Николай в свойственной ему манере не спешил с реализацией этих рекомендаций, хотя его подталкивали и события, и видные чиновники. В частности, председатель Крестьянского и Дворянского банков и товарищ (заместитель) министра финансов Александр Кривошеин писал царю в августе того же года: «Если уроки истории и жизни чему-нибудь учат, то, очевидно, самая настоятельная, самая неотложная задача настоящей исторической минуты должна заключаться в объединении правительства в одно единомысленное целое, с определенной программой деятельности»[235]. Император решится на правительственную реформу уже после обнародования манифеста 17 октября.

Через два дня после него Николай II подписал указ «О мерах к укреплению единства в деятельности министерств и главных управлений». С целью их объединения и установления единого образа действий по вопросам законодательства и управления учреждался Совет министров во главе с председателем, который назначался императором из числа министров с сохранением тем своего ведомственного портфеля. Премьеру предоставлялось право определения порядка внесения докладов по отдельным ведомствам. При этом из ведения председателя Совета министров были выведены главы Военного и Морского министерств, МИДа, а также Министерство Императорского двора, подчиненные непосредственно царю. Законопредложения отдельных министерств должны были поступать в Госдуму и Госсовет только после обсуждения в Совете министров, что внесло немалый вклад в обеспечение межведомственной координации, до этого отсутствовавшей. В результате, по словам современного петербургского историка права, правительство стало «самостоятельным, юридическим обособленным от императора, постоянным высшим органом государственного управления, что выгодно отличало его от существовавших прежде или действовавших к моменту реформы государственных учреждений империи. Организационно-правовые основы деятельности Совета министров в общих чертах соответствовали европейской дуалистической модели организации правительственной власти»[236].

Как известно, значение и роль любого государственного института определяются не только правовыми основаниями его деятельности, но и масштабом лиц, этот институт возглавляющих и представляющих, характером их неформальных связей в элитной среде и, прежде всего, с первым лицом страны.

Первым председателем правительства в российской истории стал Сергей Витте, остававшийся и главным финансистом страны. Но он не долго занимал этот пост. У Николая II не было привычки объяснять, почему он увольнял того или иного руководителя, что всегда оставляло простор для множества версий и домыслов. Говорили, что на него взъелась Александра Федоровна за то, что до рождения наследника Алексея он предлагал официально провозгласить наследником-цесаревичем Михаила Александровича. Другие называли постоянное лавирование Витте, его желание угодить всем, что смахивало на двурушничество. Говорили, что он «так жаждет нравиться всем подряд, что всем подряд стал неприятен»[237]. Полагаю, Витте мог быть отставлен из-за своего слишком большого политического веса, который, как показалось императору, уже не требовался в условиях, когда страна успокаивалась.

Ему на смену в апреле 1906 года пришел престарелый Иван Горемыкин, «опытный чиновник и осторожный царедворец, прошедший большую школу бюрократической и придворной службы, наделенный от природы незаурядным умом, иронией, подчас ядовитой»[238], занимавший ответственные посты в Сенате и Государственном совете, побывавший министром внутренних дел. Эта кадровая перестановка вызвала очередную бурю общественного негодования. И не потому, что симпатизировали Витте. Вот как объяснял ситуацию Дмитрий Шипов: «Политика С. Ю. Витте встречала единодушное отрицательное отношение во всех, самых различных кругах общества, и неизбежность его устранения с открытием законодательных представительных учреждений признавалась всеми, но народное представительство было вправе ожидать, что образование нового министерства произойдет лишь по открытии Государственной думы и что в состав его будут привлечены новые люди, пользующиеся доверием общества и способные установить необходимую солидарность власти с палатой народных представителей»[239]. Впрочем, возмущались не долго. Горемыкин оказался не вполне адекватен новой политической реальности, которая предполагала способность взаимодействовать с думцами, которые в то время были настроены весьма оппозиционно и воинственно. На трибуне Государственной думы он становится объектом насмешек для депутатов. Через три месяца он ушел в отставку, потребовалась фигура более сильная и самостоятельная.

Премьером стал представитель старинного дворянского рода и выпускник физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета, бывший гродненский, затем саратовский губернатор Петр Столыпин, сохранивший за собой и портфель главы МВД. Именно при нем Совет министров как институт достиг пика своего влияния, эффективности и самостоятельности. Его отношения с законодателями тоже нельзя было назвать безоблачными. «Столыпин был на редкость выдающийся человек, если не по своим государственным способностям, то по благородству характера, чистоте убеждений и способности всецело забывать все, кроме интересов государства, как он их понимал… Столыпин был в полном смысле слова лучшим представителем того отжившего дворянского сословного строя, против которого так энергично боролись все остальные политические партии. Он отлично сознавал, что этот строй пережил себя, что необходимо его коренное изменение, но в самый ход этой реформы он вносил известную постепенность, которой не допускала оппозиция, а главное, он сам происходил из этой столь ненавистной среды, и допустить, чтобы такое упразднение самого себя шло из этой среды, она не могла»[240]. Эти слова принадлежат Сергею Шидловскому, одному из лидеров октябристов, единственной партии, которая пыталась сотрудничать со Столыпиным, да и то не всегда.

Думская оппозиция ненавидела Столыпина всеми фибрами души. Причины хорошо объясняла вездесущая Тыркова, неизменно присутствовавшая в журналистской ложе Таврического дворца: «Высокий, статный, с красивым, мужественным лицом, это был барин по осанке, и по манерам, и интонациям. Говорил он ясно и горячо. Дума сразу насторожилась. В первый раз из министерской ложи на думскую трибуну поднялся министр, который не уступал в умении выражать свои мысли думским ораторам… Крупность Столыпина раздражала оппозицию… Одно появление Столыпина на трибуне вызывало кипение враждебных чувств, отметало всякую возможность соглашения. Его решительность, уверенность в правоте правительственной политики бесили оппозицию, которая привыкла считать себя всегда правой, правительство всегда виноватым»[241]. Стоит ли удивляться, что даже умеренные оппозиционеры оттолкнули протянутую руку Столыпина, когда он впервые в российской истории предложил фактически создать ответственное правительство, предложив министерские портфели видным лидерам земского движения и Думы. Конкретные предложения войти в правительство получили лично князь Георгий Львов и Дмитрий Шипов. Однако те решительно и публично отказались, заявив, что «совершенно различно» со Столыпиным понимают задачи правительственной власти, а он, «хотя человек очень самоуверенный и смелый, тем не менее, опасается общественного противодействия своим начинаниям, и в нашем участии в кабинете видит только средство для примирения возбужденного общественного настроения с правительством»[242]. Отказ стал пощечиной не только Столыпину. Очевидно, что он не мог делать свои предложения без санкции на то императора.

В 1911 году торжественно отмечали 50-летие отмены крепостного права. Центром празднований был выбран Киев, где к памятной дате приурочили открытие памятника царю-освободителю Александру II. В Киеве были все, включая царскую семью. 1 сентября 1911 года в антракте спектакля в опере Столыпин погиб от руки террориста эсера Богрова, который одновременно был осведомителем охранного отделения. Вспоминал Коковцов: «Раздались два глухих выстрела, точно от хлопушки… Раздались крики о помощи, я побежал к Столыпину, стоящему еще на ногах, в первом же ряду у своего места у самого прохода, с бледным лицом, на кителе показалось в нижней части груди небольшое пятно крови… Столыпин шатаясь обернулся к царской ложе, совершив крестное знамение в ее сторону и стал спускаться на кресло»[243]. Коковцов после гибели Столыпина и возглавит правительство.

В молодые годы он состоял одним из руководителей Главного тюремного управления, а затем пошел по карьерной лестнице министерства финансов вплоть до верхней ступени, которую занимал и будучи премьером. Коковцов демонстрировал весьма неплохие результаты в социально-экономической политике, в наращивании оборонной мощи, но и у него не сложились отношения с аристократическим придворным кругом и с представительными органами. Рассказывает министр иностранных дел в его кабинете Сергей Сазонов: «У Коковцова была масса врагов из-за его малоуживчивого нрава, отсутствия гибкости и вкорененной долгой бюрократической службой привычки поступать по своим убеждениям, не принимая во внимание мнений своих противников. Названные просчеты этого незаурядного государственного человека не замедлили отозваться на его отношениях с Государственной Думой. Как учреждение молодое, она грешила преувеличенным самолюбием, которого Коковцов не умел щадить. При дворе у него не было поддержки, хотя Государь отдавал должное его качествам»[244]. О причинах недовольства Коковцовым в Думе не могла не написать Тыркова-Вильямс: «Не было у него внушительной красоты, сановитой уверенности премьера. Маленький, седенькая борода лопаточкой, голос глуховатый, однообразный, но неутомимый. Коковцов мог говорить час, два, три, ровно, без интонаций, без переходов. Нас, журналистов, он приводил в отчаяние, в ярость»[245]. Оппозиции не угодишь.

В январе 1914 года царь дал отставку Коковцову. Поводом к отставке послужило письмо царю, в котором премьер резко возражал против инициированного царем антиалкогольного законодательства, которое могло «подорвать наше финансовое положение и лишить государство всяческой возможности удовлетворять его многообразные потребности, не исключая и государственной обороны». В тот же день Николай направил рескрипт преемнику Коковцова на посту министра финансов Петру Барку с прямым осуждением позиции теперь уже экс-премьера и повелением «принять меры к сокращению потребления водки»[246]. Как видим и еще увидим, существует неразрывная связь между крушениями России и антиалкогольными кампаниями. Причем не только хронологическая.

Император вновь призвал на премьерство Горемыкина, которому тогда уже исполнилось 75 лет. Именно с ним Россия встретит Первую мировую войну. Горемыкин вызвал своим возвращением необычайное возмущение не только со стороны прогрессивной общественности, но и многих собственных подчиненных по Совету министров. Внутри правительства не замедлило возникнуть оппозиционное течение, представлявшее премьера «дряхлым и беспомощным стариком» и ставленником императрицы и Распутина, чье имя стало все шире разлетаться по коридорам власти и светским салонам. Группу либеральных оппозиционеров возглавили Сазонов, Барк, государственный контролер Петр Харитонов и ставший к тому времени министром земледелия Александр Кривошеин. Они намеревались убедить царя убрать из правительства не только премьера, но также главу МВД Николая Маклакова, министра юстиции Ивана Щегловитова, обер-прокурора Священного Синода Владимира Саблера, военного министра Владимира Сухомлинова. «С каждым днем во мне крепло убеждение, что пока не будут отдалены от дел Горемыкин и поддерживающие его столпы реакции, между которыми я считал министра юстиции Щегловитова наиболее опасным ввиду его дарований, правительство не приобретет в стране доверия, без которого оно не может успешно выполнять своих задач»[247], — напишет Сазонов. В результате произошедшего раскола правительство накануне войны оказалось совершенно парализованным. Английский посол с грустью констатировал «отсутствие какой-либо солидарности или коллективной ответственности среди членов русского кабинета»[248]. Вместо принятия решений его члены занялись сведением счетов и подковерной борьбой. А Дума боролась со всеми ними. Время для этого они нашли не лучшее.

Российский парламент по конституции 1906 года был двухпалатным, причем обе палаты пользовались практически одинаковыми правами. Государственная дума рассматривала акты, предусматривающие издание или отмену законов, отчеты финансовых учреждений, сметы раскладки повинностей в губерниях, финансовые субсидии земствам, бюджеты ведомств, государственную роспись доходов и расходов, внебюджетные ассигнования. Государственный совет не только одобрял или не одобрял принятый Думой закон, но тоже обладал законодательной инициативой по всем перечисленным вопросам.

При этом между палатами существовала большая социальная и идеологическая разница. Но была ли между ними пропасть, которая парализовала процесс законотворчества и делала российский государственный механизм фатально неэффективным, как полагали критики российской разновидности парламентаризма и революционеры? И да, и нет.

Нижняя и верхняя палаты имели разные источники легитимности. Дума формировалась на непрямых выборах подавляющим большинством мужского населения, Госсовет в своем составе отражал монаршую волю и обеспечивал представительство привилегированных сословий.

Выборы в Первую Государственную думу, как и в последующие, проходили довольно бурно. Вот воспоминания Ариадны Тырковой-Вильямс, принимавшей непосредственное участие в кампании победившей — кадетской — партии в столице: «Разъезды по Петербургу с одного избирательного митинга на другой. Всюду битком набито. Всюду с напряженным вниманием ловят каждое слово. Социалисты, бойкотирующие Думу, приходят на наши митинги, чтобы доказывать избирателям, что стыдно идти в Думу, создаваемую по такому несовершенному избирательному закону… Речи наших профессоров, адвокатов, земцев, привыкших излагать свои мысли, выслушивались внимательно, иногда вызывали шумные аплодисменты… На собраниях говорили очень свободно, вплоть до прямых и безнаказанных призывов к вооруженному восстанию. Одной из причин, почему социалисты бойкотировали Государственную думу, был их страх, что само существование народного представительства может внести успокоение, остановить революцию»[249].

Государственный Совет формировался более кулуарно и спокойно. Его члены по назначению определялись императором по представлению правительства, причем 69 % из всех, назначенных за предреволюционные годы, составляли бывшие министры и их заместители, сенаторы административных департаментов, начальники подразделений министерств, а еще 14 % — бывшие генерал-губернаторы, губернаторы или командующие военных округов[250]. Но вот собрания по избранию членов в Госсовет по выборам проходили нередко весьма бурно. Так, его члены от территорий выбирались на губернском земском собрании, а при его отсутствии — на съезде крупных и средних землевладельцев, которые редко обходились без острых схваток.

О том, как будет происходить работа парламента или его взаимодействие с правительством, никаких предварительных совещаний не было. Обе палаты, созданные Основными Законами, впервые собрались вместе 27 апреля 1906 года в Георгиевском зале Зимнего дворца, чтобы заслушать тронную речь императора, принеся с собой весь груз взаимной враждебности. В Санкт-Петербурге этот день «был общенародным праздником. Школы и присутствия были закрыты. Магазины тоже. Большинство заводов не работало. Улиты были залиты народом. Всюду флаги, радостные лица. Утром вереницы экипажей и извозчиков направлялись в Зимний дворец»[251].

Это первое собрание было весьма симптоматичным с точки зрения дальнейшего взаимоотношения между двумя палатами и между исполнительной и законодательной властями. Члены Государственного Совета выстроились справа от трона, депутаты Думы — слева. Контраст получился разительный. Коковцов делился впечатлениями: «Вся правая половина от трона была заполнена мундирной публикой… По левой стороне, в буквальном смысле слова, толпились члены Государственной Думы и среди них — ничтожное количество людей во фраках и сюртуках, подавляющее же количество их, как будто нарочно, демонстративно занявших первые места, ближайшие к трону, — было составлено из членов Думы в рабочих блузах, рубашках-косоворотках, а за ними толпа крестьян в самых разнообразных костюмах, некоторые в национальных уборах, и масса членов Думы от духовенства»[252].

Николай II прибыл на прием морем и выступил перед собравшимися с прочувствованной речью. Напомнив, что «действительное благосостояние государства заключается не только в свободе, но также в порядке, основанном на принципах конституции», император подытожил: «Господь Бог да благословит труды, предстоящие мне в единении с Государственным Советом и Государственной думой, и да знаменует день сей отныне днем обновления облика земли русской, днем возрождения ее лучших сил». Выступление было выслушано молча и благожелательно, хотя аплодисментов не последовало. Император был доволен. Закончив в тот вечер государственные дела, он записал в дневнике, что занимался ими «с облегченным сердцем, после благополучного окончания бывшего торжества»[253]. Но на большинство собравшихся прием в Зимнем произвел куда менее благостное впечатление.

Депутаты Думы остались, скорее, равнодушными. «В их сердцах тронная речь никакого отклика не нашла, — констатировала Тыркова. — Призывать на их труды благословение Божие им, в лучшем случае, казалось излишним. Они больше верили в магическую силу юридических заклинаний, чем в молитвы. Короткий, лишенный всякого личного общения царский прием был для них живописной, но мертвой формальностью, они были связаны не с самодержавием, а с народными силами»[254]. Еще хуже были ощущения представителей противоположного лагеря. Императрица-мать с ужасом делилась впечатлениями о депутатах с Коковцовым: «Они смотрели на нас, как на своих врагов, и я не могла отвести глаз от некоторых типов, — настолько их лица дышали какой-то непонятной мне ненавистью против нас всех»[255]. Такое же ощущение вынес Александр Мосолов: «Вся эта публика произвела на нас удручающее впечатление. На лицах депутатов была написана враждебность»[256].

После тронного приема члены двух палат разъехались на свои первые заседания, и сразу стали заметны и разительные отличия не только во внешнем виде их обитателей палат, в атмосфере заседаний и характере обсуждений. Государственный Совет заседал там же, где и его предшественник, деля с правительством здание Мариинского дворца. «В великолепных залах дворца, устланных бархатными коврами, обвешанных тяжелыми драпировками, уставленных золоченой мебелью, бесшумно двигались необыкновенно статные камер-лакеи в расшитых ливреях и белых чулках, разнося чай и кофе… Внушительные фигуры по большей части престарелых сановников в лентах и орденах, военные и придворные мундиры, сдержанные разговоры — все создавало какую-то атмосферу недоступности, оторванности от низменной будничной жизни… Человек в пиджаке показался бы какой-то неприличной и дикой аномалией, если бы он вдруг очутился в среде этих выхоленных, нарядных осанистых людей»[257], — такой запомнилась верхняя палата кадету Владимиру Набокову.

Думе тоже был выделен весьма внушительный дворец, построенный по заказу Екатерины II для князя Потемкина-Таврического шотландским архитектором Камероном. Зала заседаний там изначально, естественно, не было, под него был приспособлен огромный зимний сад. Внутреннее устройство было скопировано с французской палаты депутатов: трибуна председателя была приподнята над местом оратора и располагалась перед амфитеатром депутатских кресел. Министерские места расположили не в первом ряду, как во Франции, а направо от председательской трибуны лицом к депутатам. Одеты народные избранники были, кто во что горазд, и первое же заседание превратилось в антиправительственный митинг. Возвращаясь с этого заседания, министр двора Фредерикс заметил: «Депутаты произвели на меня впечатление шайки бандитов, которые только и ждут момента, чтобы наброситься на министров и перерезать им горло. Никогда больше не появлюсь среди них»[258].

Стилистическая и сущностная разница двух палат просуществовала все годы дореволюционного парламентаризма. Князь Александр Голицын, имевший возможность позаседать и в Госдуме, и в Госсовете, описывал свои ощущения после прихода в верхнюю палату: «Если заседания Государственной думы мне напоминали в увеличенном размере земские собрания и даже скорее наши земские съезды бурного периода 1905 года, где можно было слышать блестящие речи записных ораторов и рядом с этим часто бессмысленные или бездарные бредни рядовых членов, где царило всегда несколько приподнятое настроение, порой переходящее в бурные овации или взрыв негодования по отношению к выступающему оратору, что поддерживало в вас все время нервное настроение и особую настороженность, где страсти кипели и чувства доминировали над разумом, то теперь, сидя среди маститых, по большей части убеленных сединами коллег моих, умудренных многолетним опытом пребывания на государственной службе в различных высоких должностях, вплоть до министров, я сразу понял, что ораторскими приемами никого не убедишь, что самая блестящая речь будет молча выслушана со вниманием, но без каких-либо внешних знаков одобрения или осуждения (таковые по твердо установившемуся обычаю не допускались) и, в конечном результате, оценена не по форме своей, а по внутреннему достоинству и вескости аргументации»[259]. Стоит ли говорить, что пресса с упоением освещала работу нижней палаты и, в лучшем случае, игнорировала верхнюю, которая сразу была объявлена реакционным институтом.

Государственная дума идеологически была гораздо более разнородной и более левой, нежели Государственный Совет. Количество думских партийных фракций, к тому же жестко идеологизированных и непримиримых, зашкаливало за все разумные пределы и постоянно росло. В Думе первого созыва было 8 фракций, второго — 11, третьего — 10–11. В IV Думе количество фракций приближалось к полутора десяткам, справа налево: правые, националисты, умеренно правые, центр, октябристы, кадеты, прогрессисты, «польское коло», мусульманская группа, белорусско-литовско-польская группа, трудовики, социал-демократы (большевики и меньшевики), беспартийные. Мы их все подробно рассмотрим в главе о политических партиях, ибо почти за каждой фракцией стояла и партия. Большинство во всех Думах, за исключением Третьей (да и то не всегда) принадлежало оппозиции правительству. Все фракции были представлены в совете старейшин палаты, их члены компактно сидели в зале заседаний, но не располагали каким-либо собственным аппаратом. Связи с центральными комитетами партий у их фракций были слабы, внутрипартийная дисциплина наблюдалась далеко не у всех. «В группах хорошо организованных партий (РСДРП, кадеты), а также во фракциях, по многим вопросам противостоящих думскому большинству (трудовая группа III и IV Дум, фракция правых), существовала достаточно жесткая дисциплина, в других же ее практически не было, и члены фракций голосовали, как угодно»[260]. Подобные чересполосица и аморфность никак не способствовали эффективности законодательной работы, а повышенная идеологизация была гарантией столкновений с исполнительной властью.

Однако не следует забывать, что и в Государственном Совете существовали фракции, в чем-то повторявшие думские размежевания. Более того, между идейно близкими фракциями двух палат существовали тесные контакты. При этом подавляющее большинство членов верхней палаты оставались беспартийными, а потому и фракции носили непартийный характер. «Первоначально группировки скорее создавались в зависимости от господствовавших в данный момент общественных настроений или от персональных качеств того или другого лица, объединявшего вокруг себя членов палаты»[261], — объяснял член Госсовета и будущий министр земледелия Александр Наумов. Членство во фракциях верхней палаты, в отличие от Думы, никак не фиксировалось, а потому носило несколько условный характер.

Наиболее многочисленной фракцией Государственного Совета были центристы. Их партнерами в Думе выступали октябристы. Второй по численности, как правило, являлась правая группа, в которой большинство составляли члены по назначению. Она была наиболее близка к правительству и в нижней палате контактировала, прежде всего, с правыми. Третья фракция носила название академической, или левой группы, основу которой составляли представители Академии наук и университетов. В 1913 году группа была переименована в прогрессивную и к революции достигла 20 человек, включив в себя часть представителей земств и предпринимателей. Группу больше десяти лет возглавлял известный юрист и ректор Петербургского университета Гримм, видный деятель кадетов, с которыми фракция и состояла в союзе. Поскольку кадеты всегда были в оппозиции, это значит, что и в Госсовете оппозиция всегда была представлена третьей по численности фракцией.

С декабря 1910 года действовала четвертая группа — кружок внепартийного объединения, объединивший умеренно либеральных чиновников, в основном назначенных императором. В этой группе, старавшейся не связывать себя с существовавшими политическими партиями и течениями, видную роль играли один из творцов конституции барон Юлий Икскуль фон Гильденбанд, князь Борис Васильчиков и — после отставки с поста премьера — Коковцов. Наконец, в марте 1911 года образовалась и пятая фракция — группа правого центра — на базе недовольных чрезмерным консерватизмом фракции правых. Правый центр во главе с Нейдгартом насчитывал к концу работы Госсовета 23 депутата, от чьих голосов часто зависел исход голосований. Их партнером в Думе были националисты. Кроме того, в Госсовете был польский кружок центра, взаимодействовавший с думским польским коло — в основном на оппозиционном поле[262].

Главное идейно-политическое отличие Госсовета от Думы заключалось в том, что в нем никогда не было социалистов. Безусловно, Государственная Дума была куда более левым институтом. Она почти всегда представляла собой институционализированную оппозицию. Причем не просто правительству, но и всему государственному строю страны (случай — редчайший в истории, он повторится в 1991 году, когда российский парламент распустит страну под названием Советский Союз). Поэтому о Думе уместнее подробно поговорить в том разделе, где речь пойдет о враждебных существовавшему режиму государственных институтах. И все же…

Даже такая сложная, противоречивая, провоцировавшая конфликты система российского парламентаризма, наличие двух столь отличных палат, одна из которых находилась не только в системной, но порой и внесистемной оппозиции государственного строя была… работоспособной.

Социальный, классовый разрыв между палатами был явно преувеличен. В обеих преобладали дворяне. В 1913 году к высшему сословию принадлежало 62,6 % членов Госсовета и 52,4 % депутатов Думы. Почти четверть депутатов нижней палаты (109 из 437) были землевладельцами, гораздо больше, чем членов верхней — 28 из 182. В Государственном совете было куда больше госчиновников, но и в Думе количество лиц с классными чинами и придворными званиями достигало 208, почти половины от ее состава. Разительным контрастом было представительство крестьян: в Думе их было 84, в Госсовете — 1. Но это никак не вносило диссонанс во взаимоотношения палат, поскольку крестьяне по многим вопросам были солидарны скорее с правыми чиновниками, чем с левыми социалистами. В Думе, в отличие от Госсовета, не было ни одного военного[263]. Однако было множество представителей интеллигенции, именно они предопределяли революционно-оппозиционный настрой Государственной думы. Но никакой социальной пропасти между палатами не существовало.

Как не было и паралича законотворчества из-за скверных отношений: они довольно успешно взаимодействовали друг с другом. Конечно, речь не идет о временах I и II Дум, которые в 1906 и 1907 годах больше занимались революционной пропагандой, нежели законотворчеством. Как подсчитал скрупулезный исследователь российского парламентаризма В. А. Демин, все предреволюционные Думы приняли ни много ни мало — 3550 законов. Из этого числа Государственный совет отклонил лишь 46 (1 %), еще 19 отказался рассматривать и 158 не успел рассмотреть из-за Февральской революции, которая покончит и с Госсоветом, и с Госдумой. Разногласия между палатами касались относительно узкого круга вопросов. Верхняя палата почти всегда была более консервативной по национальному вопросу, блокируя распространение земства на окраины империи, меры в поддержку изучения языков национальных меньшинств. Госсовет, как и правительство, был против создания земств в волостях, медицинского страхования служащих. Он также последовательно отклонял инициативы Думы о расширении полномочий законодательных палат и препятствовал ее постоянным попыткам урезать ассигнования на строительство военно-морского флота[264]. Вот, пожалуй, и все.

Таким образом, все — весьма прогрессивное — законодательство последнего десятилетия существования Российской империи было поддержано и Думой, и Государственным Советом: реформы уголовного, гражданского и процессуального права, крестьянская реформа, законодательство об охране труда и медицинском страховании рабочих, увеличение расходов на образование и открытие новых учебных заведений, введение прогрессивного подоходного налога и т. д. Государственный Совет не сдерживал реформы и не пытался повернуть страну вспять. Он был ограничителем радикальности реформ, как то и задумывали творцы российской конституции во главе с Николаем II.

Российский парламентаризм состоялся, и произошло это уже в первый год работы III Государственной думы, которую прогрессивные силы считали реакционной. С этого времени, как справедливо подчеркивала Элен Каррер д’Анкосс, парламент, несмотря на свою недостаточную представительность, «больше не был плодом сиюминутной монаршей воли — он вел собственную жизнь, подчинявшуюся законам. Его независимость, пусть даже относительная, вдруг подтверждала мысль о том, что он стал институтом, навечно прописавшимся в российской политической системе. А ничто не имеет такого значения для общественного прогресса и прогресса сознания, как незыблемость существующих институтов»[265]. Увы, эту истину в России не разделяли даже многие очень образованные люди.

Недостаточная дееспособность органов высшей власти не имеет разрушительных последствий, когда их работу подкрепляет компетентный бюрократический аппарат. Он действительно начал складываться — и до, и после введения конституционного строя. Это не могли не признавать даже откровенные критики режима, приходившие к выводу, что «мало-помалу выработался новый тип чиновника, честного, преданного делу, не похожего на тех уродов дореформенной России, которых описывали Гоголь и Щедрин»[266]. Критикам, полагаю, было невдомек, что Гоголь и Салтыков-Щедрин описывали человеческие пороки, людские уродства, а не конкретных уродов-чиновников. На госслужбу шло подавляющее большинство выпускников высших учебных заведений, поэтому госчиновники, особенно центральных ведомств, были хорошо образованы и подготовлены, в совершенстве знали российское законодательство. «Шестнадцать томов Свода Законов были катехизисом для должностных лиц старой России, — вспоминал Сергей Палеолог, напомню, высокопоставленный чин в МВД. — С первого дня поступления на государственную службу мы обязаны были приобретать навык в практическом использовании этими шестнадцатью томами; нам ежедневно приходилось применять всевозможные законы, разъяснять и толковать их». От чиновников требовалось также знать все вновь принимаемое законодательство. На высокий уровень была поставлена техника подготовки законов. После санкции министра «собирались необходимые материалы с мест: от губернаторов, земств, городов, предводителей дворянства, сведущих людей; изучались статистические данные, подходящие случаю иностранные законодательства, наша и европейская практика в обсуждаемом деле»[267]. После этого начиналось согласование законопроекта между департаментами внутри министерств, между министерствами и лишь потом запрашивалось высочайшее разрешение на внесение его в Думу, где работу с депутатами вели опытные министерские работники.

Техническая сторона работы аппарата была поставлена неплохо, однако в целом он еще далеко не отвечал требованиям XX века. Особенности российской системы государственной службы заключались в том, что чиновник давал клятву верности не государству, а монарху, и ни один из них не мог быть привлечен к ответственности без согласия прямого начальника (обычно ответственность заменялась переводом на другую должность). «В политической системе России доминировала личная лояльность патронажно-клиентальных связей, которые затушевывали институциональные интересы, отсутствовала адекватная экономическая дифференциация, приводившая к появлению групп давления со взаимодополняющими интересами»[268]. Чиновники прекрасно работали с бумагами, меньше внимания обращалось на общество и на публичные аспекты, аппарат работал под покровом секретности, что всегда оставляет почву для серьезных подозрений в полезности и неподкупности его работы.

Коррупция действительно была масштабной и доходила до высоких правительственных сфер. Последний дореволюционный министр внутренних дел Александр Протопопов расскажет, как он доложил императору о том, что его предшественник на этом посту Александр Николаевич Хвостов «произвел растрату свыше миллиона рублей. Царь сделал гримасу и сказал: «Какая гадость». Смотрел на меня вопросительно. Я ответил, что это, действительно, гадость, но что старик А. А. Хвостов очень огорчен поступком племянника и что от царя зависит махнуть рукой на это дело. Царь согласился дела не поднимать. Тогда я предложил назначить за А. Н. Хвостовым негласный надзор. Царь ответил: «Хорошо, назначьте»[269]. Конечно, этот случай был не единичным.

Большим был и размах коррупции на местах. Иван Солоневич, выросший в провинциальной чиновничьей среде (его отец работал в гродненском статистическом комитете) и хорошо ее знавший и чувствовавший, давал развернутое свидетельство о местной бюрократии: «Она брала взятки — так было принято. Но взятка не была вымогательством, она была чем-то средним между гонораром и подаянием. Она разумелась сама собой. Чиновник, который отказывался брать взятки, подвергался изгнанию из своей собственной среды: он нарушал некую неписанную конституцию, он колебал самые устои материального существования бюрократии. Но такому же изгнанию подвергался и чиновник, который свое право на взятку пытался интерпретировать как право на вымогательство. Взятка, я бы сказал, была добродушной. Так же добродушен был и ее преемщик… Он, кроме того, считал себя нищим… Но материальные требования этого чиновника определялись не его «общественным бытием», а остатком дворянской традиции… Физический труд был унизителен. Квартира из трех комнат была неприличной. Наличие только одной прислуги было неудобным»[270].

Царской власти постоянно пеняли за раздутый государственный аппарат. Хотя нужно было пенять за его малочисленность. Всего на действительной государственной службе в 1913 году — включая ведомство учреждений императрицы Марии, детские приюты, Лицей — состояло 253 тысячи человек[271]. Империя страдала от «недоуправляемости» Как показали современные исследования, численность чиновничьего аппарата страны по отношению к количеству населения была едва ли не в 10 раз ниже, чем во Франции, Англии или Германии, и была больше похожа на численность колониальных администраций в британских и французских колониях. Американский историк Беличенко убежден, что столь небольшой аппарат не был способен предоставлять населению необходимые ему услуги в нужном объеме, «умерял аппетиты самодержавия и… помогает объяснить низкие темпы модернизации страны»[272]. Следует заметить, что, по сравнению с развитыми странами, аппарат и во много раз дешевле обходился казне. У последнего обстоятельства была и обратная сторона: действительно состоятельными среди чиновников было не более 10 %, остальные часто становились заложниками стесненных жизненных обстоятельств, что было одной из причин взяточничества.

Особенно вакуум власти ощущался на местах, где юрисдикция центральной власти распространялась по сути лишь на губернские города. В уездах, волостях, не говоря уже о сельских поселениях представителей центральной власти было крайне мало. Прав был Столыпин, который в 1908 году заявлял: «Нигде в Европе, ни в Германии, ни в Австрии, ни во Франции нет такой слабой по конструкции администрации, как у нас»[273].

Она была не только слабой, но и довольно запутанной, как запутанным было административно-территориальное деление страны. Российская империя разделялась на 78 губерний, 21 область, два самостоятельных округа. Губернии и области подразделялись на 777 уездов и округов, Финляндия — на 51 приход. Уезды и приходы, в свою очередь, делились на станы, отделы и участки — 2523, не считая 274 ленсманств в Финляндии. Но это еще не все. Было одно наместничество — Кавказское, охватывавшее все Закавказье, восемь генерал-губернаторств, охватывавших сразу по несколько губерний и областей, в основном в окраинных и национальных регионах; а также восемь градоначальств — в Петербурге, Москве, Севастополе, Керчи, Одессе, Николаеве, Ростове-на-Дону и Баку. Но и это еще не все. Империя подразделялась на ведомственные округа: 13 военных, 14 судебных, 30 почтовых, 9 таможенных и железнодорожных и т. д.[274]

В губерниях и областях главной фигурой исполнительной власти был губернатор, при котором существовало губернское правление. Кроме того, в тех губерниях, где существовало земство, создавалось губернское по земским и городским делам присутствие, которое осуществляло надзор за деятельностью местного самоуправления. Губернатор мог опротестовывать решения земств, и история последних изобилует огромным количеством историй о злокозненных монстрах-губернаторах. Исполнительная власть в уездах принадлежала исправникам с небольшим количеством уездных присутствий.

Долго не был решен вопрос о соотношении между территориальными и отраслевыми сферами госмеханизма: кому подчиняться местным должностным лицам — хозяину своей губернии или своему министру в Петербурге. Наибольшее количество губернских правлений и других ведомств в начале века относилось к ведению МВД (под внутренними делами понималось тогда, в первую очередь, управление территориями), судебные органы — к ведению Минюста, казенные палаты и казначейства — министерства финансов, контрольные палаты — ведомства государственного контролера. Государственной собственностью ведало министерство земледелия и государственных имуществ, а удельной (собственностью императорской фамилии) — министерство императорского двора и уделов[275]. И так далее.

Во времена Столыпина, прекрасно разбиравшегося во всех нюансах и несовершенствах системы организации власти на местах, с такой административной чересполосицей было покончено. Специальная комиссия под его председательствованием приняла ряд принципиальных решений, позволявших уничтожить на местах ведомственную политику, усилив координирующую роль губернаторов. По новому Положению о губернском управлении, император назначал их по представлению министра внутренних дел. Губернатор, который теперь сам состоял в ведомстве МВД, объявлялся «главным в губернии представителем Высшего Правительства», который «охраняет действием данной ему власти общественное спокойствие и безопасность и заботится о благосостоянии вверенной его управлению губернии»[276]. Была впервые в российской истории выстроена единая вертикаль исполнительной власти вплоть до уровня губернии.

Проходили и другие реформы местного управления. Так, для реализации аграрной реформы были созданы губернские и уездные землеустроительные комиссии. Цензурные комитеты после принятия Основных законов были преобразованы в комитеты по печати. Учреждались губернские по делам об обществах и союзах присутствия, дававшие разрешения на создание общественных организаций, количество которых росло в геометрической прогрессии.

Земское самоуправление еще в XIX веке было введено в 34 губерниях Европейской России, в 1911–1912 годах к ним добавилось еще 6 западных губерний — Витебская, Волынская, Могилевская, Минская, Подольская и Киевская. Исполнительными органами выступали губернские и земские управы в составе председателя и нескольких членов, которые избирались из гласных на три года. Председателями, которых чаще называли земскими начальниками, становились, как правило, местные потомственные дворяне и землевладельцы, контролировали деятельность органов крестьянского самоуправления, а также осуществляли административные и даже судебные функции, поскольку наблюдали за деятельностью волостных судов. Александр Наумов, будущий министр земледелия, делился впечатлениями о своей земской молодости в Самарской губернии: «Церковь, школа, семья, сиротство, суд, защита личная и общественная — все это требовало со стороны земского начальника ежечасной заботы, разумного совета или руководящего подсказа»[277].

Земские учреждения после 1905 года кардинально не реформировались, но по своему статусу вплотную приближались к органам власти, поскольку имели полномочия издавать обязательные распоряжения по предметам своего ведения и собирать с населения налоги, что является функциями чисто государственными. Налогами облагались земли, городские дома, фабрики, заводы и торговые помещения. Промышленные и торговые предприятия облагались не по доходу, а исключительно по стоимости недвижимости. При этом, нельзя сказать, что земства роскошествовали. Шлиппе вспоминал, что будучи председателем уездной управы в Верее «получал только сто рублей в месяц, с проездом на собственный счет. Содержание тройки лошадей, кучера и экипажа уже стоило дороже ста рублей. Другими словами, должность была скорее почетная, сиречь — бесплатная»[278].

Главным, как и в первые десятилетия существования земства, для них были больницы и школы. Причем земства открывали школы и обслуживали их в хозяйственном отношении, но содержание образования правительство оставляло за собой, осуществляя контроль через училищные советы, непременными членами которых были чиновники Министерства народного просвещения — инспектора народных училищ. Одним из таких чиновников в Ульяновской губернии и был отец Ленина. В XX веке земства начали больше внимания уделять строительству шоссированных дорог, благоустройству крестьянского быта и… политике.

Конечно, основным объектом политической борьбы становились губернаторы и урядники. «Надо сказать, что стычки и препирательства были одной из черт нашей провинциальной жизни, — подтверждал Мельников. — …Достаточно было появиться не слишком умному и не слишком тактичному губернатору — не так легко было набрать очень умных и очень тактичных, — как его начинали при всяком случае травить»[279]. В 1905 году, как мы видели, радикальная часть земства выступила едва ли не ведущей революционной силой. Следующий этап его безудержной политической активности наступит в годы Первой мировой войны, когда будут учреждены Всероссийский земский и Всероссийский городской союзы (Земгор). Они ставили целью координацию деятельности органов местного самоуправления в снабжении армии, санитарном деле в обеспечении тыловых служб. Если бы они занимались только этим, история России могла пойти другим путем…

Впрочем, не только земство, но и чисто государственные чиновнические структуры на местах были поставщиками кадров борцов с режимом. Это факт, как бы ни казалось удивительным. Психологический феномен превращения бюрократа в революционера показал Иван Солоневич: «Традиция русской дворянской литературы, собственный бюрократический быт и философия пролетарского марксизма — все это привело к тому, что старорежимная бюрократия оказалась носительницей идей революционного социализма… Мелкий провинциальный чиновник Маркса не читал. Но Толстого и прочих он, конечно, читал. Он считал, что он, культурный и идейный человек (взятки никогда в мире никакой идее не мешали, как никакая идея не мешала взяткам), «служит государству». А его сосед по улице, лавочник Иванов, служит только собственному карману, других общественных функций у этого лавочника нет. Он груб. Он ходит в косоворотке, а его жена сама стирает белье… Социализм — это только расширение профессиональных функций бюрократии на всю остальную жизнь страны. Это подчинение лавочника Иванова контрольному воздействию философически образованной, «культурной» массе профессионального чиновничества… Русскую революцию сделал вовсе не пролетариат. Ее сделали коллежские регистраторы и те сыновья коллежских регистраторов, которые потом получили новый чин: народных комиссаров»[280].

Россия располагала мощными правоохранительными органами. Полиция, как, впрочем, и многое другое, была достаточно уникальной: существовало два ее вида — для поддержания порядка и для охраны интересов государства. В других странах время специализированных служб придет позже. Вопросами антиправительственной деятельности в министерстве внутренних дел также занимались несколько ведомств, функции которых не всегда четко разграничивались: департамент полиции, охранное отделение с филиалами в основных городах империи, корпус жандармов, подразделения которого были рассредоточены по всей стране. Эти спецслужбы образовывали весьма эффективную систему политического сыска, цели которой, по словам последнего руководителя департамента полиции Алексея Васильева, «состояли в расследовании деятельности всех движений, направленных против существующего строя, и в ликвидации этих движений»[281]. У такой сложной системы была своя предыстория.

Политическая полиция берет начало с Петра I, когда была создана Тайная розыскных дел канцелярия. Еще через сто лет возникли III отделение и Отдельный корпус жандармов. В 1880 году в рамках МВД был учрежден департамент государственной полиции, ставший высшим органом политической полиции. К концу века в нем появился особый отдел, который заведовал внутренней и заграничной агентурой, занимался перлюстраций писем, осуществлял контроль над настроениями, рабочих и студентов, вел розыск по политическим вопросам. Директором департамента был человек, наиболее приближенный к министру внутренних дел, а потому назначался по его представлению и уходил со своего поста с отставкой министра. Именно по этой причине из-за «министерской чехарды» за последние полтора десятилетия, предшествовавшие революции, сменилось 12 директоров департамента полиции, что никак не способствовало стабильности в его работе.

Свои основные функции департамент и его особый отдел осуществляли через подчиненные им губернские жандармские управления, в обязанности которых, по инструкции 1904 года, входило: «наблюдение за местным населением и за направлением политических идей в обществе, доведение до высших властей о беспорядках и злоупотреблениях, производство дознаний по делам о государственных преступлениях, осуществление негласного полицейского надзора, оказание помощи общей полиции в восстановлении нарушенного порядка» и др.[282]. По свидетельству начальника Московского охранного отделения полковника Александра Мартынова, «ко времени революции 1917 года отдельный корпус жандармов, сильно реформированный и приспособленный к требованиям времени, включал около 1000 офицеров и 10 000 унтер-офицеров. Это на территории, занимавшей 1/6 часть света!»[283]. Реально общая численность корпуса составляла около 15 тысяч человек. Большая часть из них служили в жандармских управлениях железных дорог, в ведении каждого из которых находился участок протяженностью 2000 верст. В 1916 году отдельный корпус состоял из Главного управления (штаба), 75 губернских и областных жандармских управлений, 30 жандармских управлений Привисленского края (то есть Польши), 33 жандармских управлений железных дорог с 321 отделением в городах и на крупных станциях, 27 жандармских строевых частей.

Департамент полиции, осуществляя общее политическое руководство корпусом жандармов, имел мало возможностей влиять на его кадровый состав и конкретную деятельность, здесь решающее слово принадлежало штабу корпуса. Именно поэтому, полагает историк российских спецслужб Феликс Лурье, возникла идея создания охранных отделений: «Департаменту полиции требовался помощник, принадлежавший только ему, не зависящий ни от чьих личных отношений и имеющий общего с ним начальника. Таким помощником стала система Охранных отделений»[284]. Первоначально они возникли для решения отдельных крупных задач — обеспечения безопасности пребывания императора в крупнейших городах — Петербурге, Москве и Варшаве. В начале XX века их стали создавать в тех городах, где чаще всего происходили выступления рабочих и учащейся молодежи, в 1907 году их число достигло 27. Охранные отделения создавались при полицейских управлениях, но подчинялись особому отделу департамента полиции и отчитывались только перед ним.

Охрана или «охранка», как ее называла прогрессивная общественность, располагала огромными базами данных, картотеками отпечатков пальцев и антропометрических данных, в ее штате работали опытные фотографы, графологи, лингвисты, этнологи. Наблюдение за подозреваемыми осуществлялось службой наружного наблюдения, которую готовил в основном из отставных солдат начальник московской службы филеров Евстратий Медников. Общий штат филерской службы превышал тысячу человек, из них более сотни работало в столице.

Широко использовалась и внутренняя агентура. «Охранное отделение вербовало секретных сотрудников из всех слоев общества: рабочих, проституток, студентов, уважаемых руководителей партий и даже членов Думы, — писал Васильев. — …Секретные сотрудники Заграничной агентуры занимались наблюдением за эмигрантами и составляли рапорты обо всем, что происходило на конференциях оппозиционных групп и особенно различных социалистических сект»[285]. Просматривалась переписка всех подозрительных лиц, а также почти вся зарубежная корреспонденция. «Заслуживает упоминания еще всеподданнейшие доклады царю, подготовляемые в единственном экземпляре. Их секретная полиция дважды в месяц представляла Императору, а тот читал с большим интересом и собственноручно делал пометки»[286].

Обеспечение безопасности непосредственно царской семьи обеспечивалось целой системой Собственной Его Императорского Величества охраны, создание которой на профессиональной основе было начато сразу после убийства Александра II. Во главе этой системы стоял Дворцовый комендант, на которого по инструкции 1906 года возлагалась вся полнота ответственности «за безопасность императорских резиденций и надзор за безопасностью пути во время Высочайших путешествий», а также «за благонадежность лиц, имеющих доступ во внутренние помещения дворца»[287]. В период смуты 1905–1906 годов, когда на Николая II шла настоящая охота, этот ответственный пост занимал Дмитрий Трепов, затем его на много лет сменил генерал от кавалерии Владимир Дедюлин. В декабре 1913 года им стал известный нам генерал-майор свиты Владимир Воейков, до этого хорошо известный императору как командир гвардейского полка, расквартированного в Царском Селе.

Дворцовый комендант опирался, в основном, на три замыкавшихся на него самостоятельные структуры. Первой была Дворцовая полиция, получившая это название в 1884 году, куда стекалась информация из всех источниках о подготовке покушений на императора и которая обеспечивала физическую защиту царя и его семьи. Штаты Дворцовой полиции достигали 250 человек, обученных как приемам спецслужб, так и всем навыкам работы телохранителей. В 1905 году ее возглавил 35-летний полковник Борис Герарди, остававшийся на своем посту вплоть до Февральской революции. Второй — Собственный Его Императорского Величества Сводный пехотный полк, в который входили отборные, проверенные и благонадежные офицеры и солдаты, набранные из гвардейских частей столичного гарнизона. В его задачи входила не только охрана всех дворцовых помещений и прилегающих территорий, но и наблюдение за свитой, прислугой и посетителями. Численность Сводного полка достигала 5 тысяч человек. До 1914 года им командовал полковник Владимир Комаров, а потом — генерал Алексей Ресин. Наконец, в 1905 году, когда Николай II усилиями террористов оказался фактически заперт в своих резиденциях, по инициативе Трепова был создан Особый отряд охраны, который обеспечивал физическую безопасность императора при выездах. В момент создания отряд насчитывал 275 нижних чинов, набранных в основном из отставников гвардейских полков, при четырех офицерах. До августа 1916 года отрядом командовал Александр Спиридович. Охрану непосредственно Александровского дворца нес дополнительно Царскосельский гарнизон[288]. Их заслуга в том, что Николай дожил до революции — несомненна.

В начале 1910-х годов спецслужбы достигли больших успехов в борьбе с революционным движением. Мартынов не сильно преувеличивал, когда заявлял: «В области чисто подпольных революционных партий положение было донельзя простое и понятное: в революционном подполье «барахталась» под полным контролем жандармской и охранной полиции одна только большевистская фракция Российской социал-демократической рабочей партии с ее организациями, рассеянными по наиболее крупным городам; этим организациям мы, жандармская полиция, позволяли едва дышать, и то только в интересах политического сыска»[289].

Почему дышать давали именно большевикам?

Со времен аса, начальника Петербургского охранного отделения Александра Герасимова (он занимал этот пост при Витте и Столыпине) считалось необходимым беречь те революционные организации, куда удалось внедрить секретного агента, чтобы иметь возможность в любой момент парализовать наиболее вредные проявления ее деятельности и арестовывать самых опасных радикалов. А в большевистской партии таких агентов было предостаточно. «Все центры всех революционных организаций должны были существовать как бы посаженные под стеклянные колпаки: каждый шаг их известен полиции, которая решает, что одно проявление их деятельности, с ее точки зрения менее опасное, оно допускает; другое, более вредное, пресечет в корне»[290].

В марте 1912 года директором департамента полиции был назначен Белецкий, который внедрил еще одну тактическую идею: «революционные организации представляют меньше опасности для самодержавия, чем умеренные оппозиционные группы… Деятели, подобные Белецкому, стремились поощрять выступления крайних радикалов против умеренных либералов»[291]. С этой точки зрения большевики были настоящей находкой. Они были незначительной политической силой, в своей критике обращали весьма мало внимания на фигуру императора или на партии из правой части политического спектра, зато вели ожесточенную борьбу с либералами из числа кадетов (одна из программных статей Каменева в 1914 году носила красноречивое название «Борьба за революцию — борьба с либерализмом»), а также с умеренным крылом социал-демократии в лице меньшевиков. Именно Белецкому, еще в бытность его на посту вице-директора Департамента полиции, приписывается вербовка в 1910 г. Романа Малиновского, к тому времени отбывшего три тюремных срока за воровство и кражи со взломом, протекция при его избрании в Государственную думу и инициатива перехода этого депутата из меньшевистской фракции к большевикам. Как говорил сам Белецкий, «Малиновскому были даны указания, чтобы он, по возможности, способствовал разделению партии»[292] социал-демократов, ослабляя ее потенциал. Малиновский закончил свою думскую карьеру только в мае 1914 года, когда должен был срочно скрыться за границу. Причиной тому стало назначение на пост одновременно товарища министра внутренних дел и командира Отдельного корпуса жандармов московского губернатора с армейским прошлым генерала Владимира Джунковского.

Джунковский пользовался большими симпатиями в либеральных общественных кругах, причем во многом за то, что крайне критически относился к деятельности спецслужб, которые интеллигенция считала главным инструментом поддержания антинародной власти. С этим настроением он и начал реформировать вверенную ему сферу, чем снискал откровенную ненависть подчиненных. «Молодой, не серьезный, но шустрый министр Маклаков передал дело борьбы с революцией всецело в руки своего помощника Джунковского, — возмущался Александр Спиридович. — Последний в угоду общественности боролся больше с корпусом жандармов, чем с надвигавшейся революцией»[293]. Еще более категорично высказывался Мартынов: «Это был, в общем, если можно выразиться кратко, но выразительно, круглый и полированный дурень, но дурень чванливый, падкий на лесть и абсолютно бездарный человек… Генерал Джунковский, наивный администратор, является, конечно, противником всяких, «каких-то там» конспираций, «агентуры», «тонкого» сыска и пр. Он по-солдатски, по-военному, напрямик, под честное слово сообщает председателю Государственной думы Родзянко о двойной роли Малиновского и обещает ему убрать из Думы этого «провокатора»»[294].

Особенно Джунковский невзлюбил охранные отделения: «Все эти районные и самостоятельные охранные отделения были только рассадниками провокации; та небольшая польза, которую они, быть может, смогли бы принести, совершенно затушевывалась тем колоссальным вредом, который они сеяли в течение этих нескольких лет»[295]. Своими циркулярами он сначала приступает к уничтожению областных отделений, из которых остаются только столичные. А затем приходит черед районных, объединявших сразу несколько областей. Из них сохранятся только Туркестанское и Восточно-Сибирское. Охранные отделения были влиты в губернские жандармские управления. Так прямо накануне войны было ликвидировано наиболее продвинутое звено политического сыска, а действующие — заметно ослаблены. Так, Джунковский добился увольнения многоопытного начальника Петербургского охранного отделения Михаила фон Котена, несмотря на мольбы градоначальника Драчевского, который сомневался в способности обеспечить без него безопасность в столице. Накануне революции этот самый крупный орган политического розыска в России, который располагался в принадлежавшем принцу Ольденбургскому особняке на Мытнинской набережной, насчитывал около 600 служащих.

Еще более далеко идущие последствия для судьбы России имел циркуляр Джунковского, который запрещал спецслужбам проявлять любой интерес к средним учебным заведениям и внутренним делам армии, создавать секретную агентуру в воинских частях. «Как раз в то время, когда началась война и революционные агитаторы стали особое внимание уделять армии и использовать малейшую возможность воздействовать на солдатские умы своей разлагающей пропагандой, военные власти, испытывая недостаток опыта, были практически беспомощны перед лицом вражеской агитации и пропаганды, — писал Васильев. — …Генерал Джунковский сделал большую ошибку, положившись на заверение Ставки, что он может совершенно спокойно предоставить политическое наблюдение в войсках армейским офицерам»[296]. Не только кому-то, но даже самим себе офицеры отказывались признаться, что во вверенных им подразделениях возможна крамола. «После ухода с поста Джунковского новый товарищ министра внутренних дел, понимавший весь вред сказанного циркуляра, возбудил вопрос об его отмене, — не скрывал своего негодования сменивший фон Когена в столице в 1915 году Константин Глобачев. — Но, видимо, уже было поздно; комиссия, назначенная для обсуждения этого вопроса, его провалила большинством голосов от армии»[297]. Таким образом, в годы Первой мировой войны спецслужбы не имели права работать и не работали в Вооруженных силах!

Война добавит других функций спецслужбам. На них дополнительно ляжет борьба со шпионажем, а также, как писал Павел Заварзин, возглавлявший в те годы жандармское управление Одессы, «сложные обязанности по мобилизации, выборам, транспортировке раненых, перевозке и размещению военнопленных и т. д. Число последних достигло двух миллионов человек»[298]. Тем не менее, спецслужбы ухитрялись заниматься и своими непосредственными обязанностями, в частности, отслеживая ситуацию в стране и не давая развернуться пролетарским революционерам. «Служба безопасности, — отмечал Ричард Пайпс, — была наиболее осведомленным и политически зрелым ведомством имперской России: накануне революции она составляла удивительно проницательные аналитические отчеты и прогнозы о внутреннем положении России»[299].

Почему же тогда спецслужбы, столь хорошо информированные, не смогли предотвратить развития по катастрофическому сценарию? Полагаю, потому, что они создавались для борьбы с революционным движением снизу, со стороны пролетарских, разночинных масс и их политических партий. И эту задачу они в полной мере решили. Можно вполне согласиться с Глобачевым, который утверждал, что «работа тайных сообществ и организаций в России никогда не была так слаба и парализована, как к моменту переворота»[300]. Но удар по государственности наносился из тех сфер, куда офицерам спецслужб вход был заказан.

«Если рассматривать роль подполья в смысле непосредственного фактора, приведшего к революции, — она была ничтожна, — справедливо констатировал полковник Мартынов. — …Противоправительственная деятельность за время Великой войны перенеслась, в силу многих причин, в иную плоскость и вовлекла элементы, бывшие до того в «оппозиции», а не в «революции», и включавшие различные «персона грата»; воздействие на них поэтому не могло осуществляться распоряжениями рутинного характера местных властей»[301]. С ним абсолютно солидарен Глобачев, который указывает, что любые решительные шаги против антиправительственных деятелей требовали «санкции по меньшей мере товарища министра внутренних дел или даже самого министра, и такая санкция легко давалась, когда дело касалось подполья, рабочих кружков или ничего не значащих лиц; но совсем иное дело, если среди намеченных к аресту лиц значилось хоть одно, занимавшее какое-либо служебное и общественное положение; тогда начинались всякие трения, проволочки, требовались вперед неопровержимые доказательства виновности, считались со связями, неприкосновенностью по званию члена Государственной думы и проч., и проч. Дело, несмотря на интересы государственной безопасности, откладывалось, или накладывалось категорическое «вето»[302].

Основные революционеры были выше Васильева, Мартынова или Глобачева и по званию, и по месту в табели о рангах.

Система органов исполнительной власти России к началу войны была не совершенна, но гораздо более дееспособна, чем в начале XX века. Во время войны, конечно, потребовалась значительная ее перестройка, особенно во фронтовых и прифронтовых местностях. Но в целом организация власти и управления страной была достаточно адекватной и для целей развития экономики, и для целей обороны. Не вижу, каким образом политическая система тормозила модернизацию страны. Никаких разумных оснований для слома государственной машины, а тем более в условиях тяжелейшей войны, не было.

Ни одна из стран и ни одна из национальных историографий не претендовала и не претендует на сомнительную честь назваться инициатором Первой мировой войны. Ее как бы никто не начинал. В 1920-е годы во всех странах-участницах выйдут «цветные» книги, где вина будет возложена на противоположную сторону. Авторы Версальского договора возложат однозначную ответственность на Германию и ее союзников. Как известно, именно победители всегда определяют, кто является военным преступником. Большевики в Советской России все объяснят хищническими аппетитами мирового империализма. С немецкой стороны все, естественно, выглядело иначе. Германия склонна была видеть главной виновницей войны Россию, подзуживаемую Францией. «Пока я в Корфу занимался раскопками и спорил о Горгонах, дорических колоннах и Гомере, на Кавказе и в России начали мобилизацию против нас, — возмущался в мемуарах Вильгельм II. -…Англия, Франция и Россия, как видим, по разным причинам преследовали одну общую цель — сломить Германию. Англия, руководимая в своей вражде к Германии мотивами торгово-политического характера, Франция — жаждой реванша, Россия, спутница Франции, — соображениями внутренней политики и желанием пробиться к южным морям. Эти три великие державы должны были встретиться на одном пути»[303]. Попробуем вкратце разобраться, в чем были причины войны, перевернувшей всю мировую историю и ставшей одним из важных факторов приближения русской революции. И не только русской. Добивался ли этой войны российский император и мог ли ее избежать?

Николай II не хотел войны. Как подчеркивал часто с ним встречавшийся посол Великобритании Джордж Бьюкенен, «при всех случайных ошибках со стороны правительства царь никогда не колебался оказать свое влияние в пользу мира, как только положение становилось сомнительным. Своей миролюбивой политикой и готовностью на всякие уступки для избежания ужасов войны он в 1913 году… дал повод думать, что Россия никогда не будет воевать»[304]. Но император не мог уклониться от схватки имперских амбиций, вырваться из клубка противоречий между великими европейскими державами и уз союзнической солидарности.

В начале XX века в европейской политике происходили поистине титанические подвижки, менявшие весь геостратегический ландшафт континента. В то время, когда умирающий Александр III справедливо предупреждал своего сына об отсутствии у России союзников, еще действовал созданный после наполеоновских войн европейский «концерт», включавший все великие державы, позволявший предотвращать крупные межгосударственные конфликты на основе соблюдения баланса сил на протяжении оставшейся части XIX столетия. Конечно, и «концерт» на помешал в свое время разразиться Крымской или Франко-прусской войнам, избежать боевых столкновений на Балканах и соперничества ведущих государств по всей планете. Однако, если сравнивать с предшествовавшими и последовавшей эпохами, это был самый мирный период в истории.

Традиционный баланс сил, который Николай II застал в начале своего царствования, выглядел следующим образом. Ведущим партнером России долгое время считалась Германия. Это положение можно проследить вплоть до середины 1900-х годов, что было подчеркнуто предложением Вильгельму стать крестником наследника-цесаревича Алексея, а также секретным соглашением о взаимной помощи в случае нападения третьей страны, которое по инициативе кайзера было подписано на яхте Николая II вблизи балтийского острова Бьёрке в июле 1905 года. Соглашение это в силу так и не вступило, поскольку противоречило существовавшим договоренностям с Францией и вызвало сильное сопротивление внутри российского правительства. В России было немало споров по поводу союзников и геополитической ориентации. Например, как утверждал Извольский, Витте долгое время был сторонником идеи союза Германии, Франции и России, направленного против Великобритании и США. Николай II стремился добавить к числу союзников России и Англию[305]. Но никто не спорил, что ключевым союзником должна стать Франция, сближение с которой, если оставить в стороне экономические соображения, диктовалось стремлением создать противовес как Берлину, так и Вене, все больше угрожавшей российским интересам на Балканах.

Начало союза с Парижем было положено русско-французским соглашением 1891 года и секретной военной конвенцией 1892 года, но отношения двух стран были не безоблачными. Глава МИДа Сергей Сазонов указывал, что наиболее серьезные разногласия с Францией касались Ближнего Востока, где «французское правительство оберегало интересы своих подданных, вложивших крупные капиталы в различные финансовые предприятия, как в Константинополе, так и в Малой Азии». Кроме материальных, у Парижа существовали и духовные интересы, которые выражались в покровительстве римско-католической церкви в регионе. «Между православными и римско-католическими духовными учреждениями на Востоке и особенно в Палестине с давних пор существовало соперничество, приводившее иногда к открытым столкновениям, которые затем посольствам приходилось улаживать совместными усилиями»[306].

Великобритания — сильнейшее из государств Старого Света — выступала традиционным геополитическим противником России. Эти противоречия касались не только европейских дел, но и интересов Британской империи, «над которой никогда не заходило солнце», по всей планете. Две страны сталкивались на Ближнем Востоке, в Персии, Афганистане, на Тихом океане. Несомненно, Англия выступила одним из главных инициаторов разжигания противоречий между Россией и Японией, недовольной нашим усилением на дальневосточном побережье, в Китае и на Корейском полуострове, что привело к русско-японской войне, в ходе которой Англия, как и Германия, однозначно были на стороне Токио. Извечным камнем преткновения в российско-английских отношениях были Черноморские проливы. «Я знал, что нежелание англичан допустить установление русской власти над турецкими проливами исходило не только из опасения перехода важного стратегического пункта в руки государства, которому общественное мнение Англии привыкло приписывать враждебные замыслы против ее владений в Индии, — замечал Сазонов, — но также из убеждения, что на земном шаре не должно быть моря, доступ в которое мог бы при известных обстоятельствах оказаться закрытым для судов британского флота»[307].

Великобритания, рассматривая Россию как главный глобальный вызов для своей империи, основную угрозу балансу сил в самой Европе видела во Франции и противостояла этой угрозе, опираясь на поддержку одного из германских государств, чаще — Австро-Венгрии. Франция, соперничая с Великобританией, считала ведущим противником Германию, с которой не только спорила о колониях в Африке: основным встроенным фактором их противоречий оставалось стремление французской нации вернуть потерянные в 1870 году Эльзас и Лотарингию, а заодно и Саарский бассейн. Германия и Австро-Венгрия основу своей безопасности видели в Тройственном союзе, который они вместе с Италией создали в 1882 году. Сильным раздражителем для них выступала Россия, обуреваемая панславянскими идеями, борьбой за наследство слабевшей на глазах Оттоманской империи и укреплявшаяся на Балканах. Так выглядел европейский баланс сил в начале XX века.

И вдруг этот баланс начал стремительно меняться. Основных причин, на мой взгляд, было две. Первое — поражение России в войне с Японией. Хотя тот мир, который Сергею Витте удалось привезти из Портсмута, был достаточно почетен, потеряли территории (Витте получил прозвище «полусахалинский»), военно-морской флот, армия были предельно ослаблены. В Лондоне сделали вывод о том, что Российская империя больше не представляет серьезной угрозы для Британской. Второе — исключительно активная внешняя и военная политика Германии. Она начала бросать глобальные вызовы Англии и Франции в столь отдаленных регионах, как Южная Африка, Марокко, Ближний Восток, причем логика этих действий не прочитывалась. Берлин приступил к беспрецедентной программе военного строительства. Немецкие исследователи подсчитали, что с 1871 по 1914 год численность германской армии и ее вооруженность по штатам мирного времени выросла в 10 раз.[308] «Однако главную роль в переходе Великобритании на антигерманские позиции сыграло англо-германское военно-морское соперничество»[309], — справедливо подчеркивают российские историки войны. В Лондоне пришли к выводу о том, что перспектива получить в лице Германии державу, обладающую одновременно доминирующей сухопутной и военно-морской мощью, подрывающей британскую монополию на морях, совершенно неприемлема.

В результате, произошло, казалось бы, невозможное. В своей классической «Дипломатии» Генри Киссинджер напишет: «Германия проявила потрясающее искусство, добившись самоизоляции и объединив троих бывших противников друг друга в коалицию, нацеленную именно против нее»[310]. Великобритания предложила союз Франции и России, и те согласились. Перед Францией забрезжила перспектива территориального реванша, о котором и думать было нельзя без нейтрализации немецкого флота, что могла, в принципе, обеспечить Англия. Для Санкт-Петербурга это означало резкое укрепление внешнеполитических позиций, ослабленных русско-японской войной. Сближение трех стран началось с договоренностей по колониальным вопросам. Как подчеркивал Джордж Бьюкенен, «англо-русское соглашение началось в 1907 г. Оно основано на несколько неясном документе, который, обязав обе державы поддерживать целостность и независимость Персии и определив их сферы влияния в этой стране, ничего не упоминал об их отношениях в Европе»[311]. Иран был разделен на три зоны: российского влияния на севере, британского — на юге и нейтральную между ними. Стороны договорились не вмешиваться во внутренние дела Тибета и согласились, что Афганистан становится нейтральным буферным государством между Россией и Британской империей. Противоречия на удивление быстро были сняты. В том же 1907 году оформилось Тройственное согласие России, Франции и Великобритании, известное также как Антанта. «Концерт держав» оканчивался. В Европе лицом к лицу противостояли две военно-политические группировки, готовившиеся и готовые к столкновению.

Основным полем столкновения становились Балканы, где главным союзником России выступала Сербия, а противником — Австро-Венгрия, а также Оттоманская империя, игравшая самостоятельную от двух блоков игру. В политическом Петербурге считалось хорошим тоном порассуждать о приобретении черноморских проливов, утверждении православного креста на Святой Софии в Константинополе, подчинении Турецкой Армении, выходе через Киликию к Средиземному морю. В Вене и Берлине Николая II подозревали в намерениях добиться воссоединения под своей эгидой принадлежавших Германии и Австро-Венгрии польских земель, аннексии австрийских Галиции и Буковины и видели важнейшую внешнеполитическую цель в том, чтобы остановить российское усиление на Балканах. В Австро-Венгерской империи, где славяне были весьма многочисленным и не самым полноправным меньшинством, да и в самой Германии весьма распространены были разного рода теории, основанные на «превосходстве высшей расы» и взглядах на славянство как «этнический материал» для обеспечения процветания этой расы.

В 1908 году, ссылаясь на решение Берлинского конгресса тридцатилетней давности, Вена в целях предотвращения сербской пропаганды приняла решение аннексировать Боснию-Герцеговину. Германия потребовала от России и Сербии признания этого действа. Россия, престижу которой наносилось смертельное унижение, согласилась, прежде всего, потому, что не ощутила желания своих партнеров по Антанте воевать из-за Балкан. Турция трижды без особого успеха организовывала при сочувствии Центральных держав (как стали называть страны Тройственного союза) балканские войны. Россия не вмешивалась. В 1913 году Германия завершила процесс окончательного отчуждения России, дав согласие на реорганизацию турецкой армии и отправив немецкого генерала, чтобы он принял на себя командование в Константинополе. Вильгельм при этом выразил уверенность, что вскоре германские флаги взовьются над Босфором. Терпение Николая II было на пределе. По утверждению Сазонова, «нашедшая сочувствие в Берлине мечта венского кабинета о создании нового Балканского союза под главенством центральных империй отдавала славянский восток связанным по рукам и по ногам во власть Австро-Германии, вытесняя раз и навсегда из Балкан русское влияние — наследие полуторастолетних упорных усилий и тяжелых жертв, и открывая беспрепятственный доступ австрийцам в Салоники, а немцам — в вожделенный Константинополь»[312].

С 1912 года в Германии вспыхнула откровенно милитаристская и антироссийская кампания, в которой приняли участие все ведущие политики и СМИ самых различных ориентаций. В Берлине был построен огромный фанерный Кремль, который сожгли под грохот фейерверка, национальный гимн и дружное улюлюканье бюргеров. В апреле 1913 года при обсуждении в Рейхстаге военного законопроекта канцлер Бетман-Гольвег обосновал необходимость очередного увеличения армии угрозой, исходящей из панславизма, расовых противоречий и антигерманских настроений во Франции, заявив при этом: «Наша верность Австро-Венгрии идет дальше дипломатической поддержки»[313]. В Петербурге всерьез заговорили о начале подготовки немецкого общественного мнения к войне. Российский Генштаб оценивал военные расходы Германии в две трети от общеимперского бюджета. Готовность немецкой армии к войне была столь значительной, а темпы роста вооружений столь велики, что специалисты задолго предсказывали даже точное время ее начала. В 1912 году российский военный атташе в Берлине полковник Павел Базаров предупреждал: «Весьма возможно, что к концу будущего или к началу 1914 г., когда лихорадочная деятельность по военной и морской подготовке Германии будет в главных чертах закончена… наступит критический момент, когда и общественное мнение, и армия, и стоящие во главе государства лица придут к сознанию, что в данное время Германия находится в наиболее выгодных условиях для начала победоносной войны». С ним был солидарен находившийся в Швейцарии коллега полковник Дмитрий Гурко: «Насколько я убежден, что Германия не допустит войны до начала 1914 г., настолько же я сомневаюсь, чтобы 1914 год пошел без войны»[314].

Чем Россия так не угодила Германии, кроме того, что в ней жили славяне и она проявляла повышенный интерес к Балканам? У Берлина были и долгосрочные виды геополитического характера. «Во-первых, только с ликвидацией угрозы со стороны России открыть второй фронт Германия могла успешно бороться с французами и «англо-сак-сами» за мировое господство, — замечал Ричард Пайпс. — Во-вторых, Германии, чтобы стать серьезным конкурентом в Weltpolitik (мировой политике — В. Н.), требовался доступ к природным ресурсам России, включая продовольствие, и доступ этот можно было получить на приемлемых условиях только в том случае, если бы Россия стала государством зависимым… Банкиры и промышленники Германии смотрели на Россию как на потенциальную колонию»[315]. Непосредственные немецкие планы включали в себя присоединение прибалтийских губерний России, установление протектората над Польшей, Украиной и даже Грузией. В Петербурге была информация и о еще более далеко идущих планах центральных держав. «Им представлялось, — писал Сазонов, — что такая задача, как создание пресловутой «Mitteleuropa» (срединной Европы — В. Н.), т. е. установление германского владычества над континентом Европы, а тем более создание фантастической империи, простиравшейся от берегов Рейна до устьев Тигра и Евфрата, которое я в одной из моих думских речей назвал Берлинским халифатом, была достижима теми средствами, которыми располагала Германия и ее умиравшая от беспощадного внутреннего недуга союзница»[316].

С обеих сторон разрабатывались планы военных действий, союзники брали на себя все более жесткие обязательства о взаимной поддержке. Поступавшая в Берлин информация говорила о том, что Россия и Франция еще не скоро будут готовы к войне, на основании чего делался вывод, что время работало против Германии. Начальник Генштаба Гельмут Мольтке оценивал военное положение как очень благоприятное и выступал за превентивную войну[317]. На случай войны у Германии был только один разработанный план — план Шлиффена, — который предусматривал войну фактически на два фронта. Сначала немецкие войска ударом через Бельгию, Нидерланды и Люксембург, а также фронтальным наступление на Париж за шесть недель громят французскую армию, пока Австро-Венгрия удерживает границу с Россией. Затем за те же шесть недель объединенные австрийские и немецкие войска громят Россию. При этом почему-то предполагалось, что Англия в войну вовсе не вступит, что было совершенно опрометчиво, учитывая что Лондон имел соответствующие обязательства перед Бельгией. Решение Парижа и/или Москвы о мобилизации означало незамедлительное приведение плана Шлиффена в действие. В то же время Франция и Россия, чувствуя угрозу блицкрига, договорились производить одновременную мобилизацию, если ее предпримет любой член Тройственного союза. Это вносило элемент автоматизма в дальнейшее развитие событий. Мобилизация, скажем, в Италии и Австрии обязывала Россию и Францию проводить мобилизацию, которую Германия могла расценивать как направленную против нее, после чего европейская война становилась лишь вопросом времени.

15 июня (28 июня — по новому стилю) 1914 года наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Франц-Фердинанд отправился с визитом в аннексированную Боснию. Сделал он это в Видов день, который был траурным для всех южных славян, поскольку именно в этот день в 1389 году в битве на Косовом поле сербы были разбиты турками и надолго потеряли независимость. Организация «Млада Босна», выступавшая за объединение с Сербией, расставила на улицах Сараево семь террористов на пути следования кортежа машин в городскую ратушу. Первая попытка была неудачной — бомба взорвалась среди охраны. Эрцгерцог не отменил церемонии, а на обратном пути решил проведать раненых. Шофер повернул куда-то не туда, и машина остановилась у уличного кафе где один из террористов — гимназист Гаврила Принцип — уже находил утешение в вине в связи с неудавшимся покушением. Тот не промахнулся. Поскольку супруга Франца-Фердинанда была не королевских кровей, никто из коронованных особ на похороны не приехал, хотя их встреча вполне могла сгладить ситуацию.

Через неделю кайзер пригласил австрийского посла и заявил, что Германия полностью поддержит Австро-Венгрию, если она в сложившихся обстоятельствах захочет выяснить отношения с Сербией. «Кайзер и его канцлер, по-видимому, пришли к выводу, что Россия еще не готова к войне и останется в стороне в момент унижения Сербии, как это произошло в 1908 году, — заключал Киссинджер. — Во всяком случае, по их мнению, лучше было бросить вызов России сейчас, чем когда-либо в будущем»[318]. После этого Вильгельм действительно отбыл на отдых, но колесо эскалации конфликта было запущено. Австрийский император Франц Иосиф, которому исполнилось уже 84 года, после длительных раздумий все-таки решился на применение силы, рассчитывая на немецкую помощь и пассивность России. 10 июля Сербии был предъявлен 48-часовой ультиматум. Через два дня Николай II написал в своем дневнике: «В четверг вечером Австрия предъявила Сербии ультиматум с требованиями, из которых 8 неприемлемы для независимого государства»[319].

Что эта ситуация означала для России? Киссинджер достаточно точно ее описывает, в чем-то солидаризируясь с Сазоновым: «Австрийский ультиматум прижал Россию к стенке в тот момент, когда она уяснила, что ее обводят вокруг пальца. Болгария, чье освобождение от турецкого правления было осуществлено Россией посредством ряда войн, склонялась в сторону Германии. Австрия, аннексировав Боснию-Герцеговину, похоже, стремилась превратить Сербию, последнего стоящего союзника России на Балканах, в протекторат. Наконец, коль скоро Германия воцарялась в Константинополе, России оставалось только гадать, не окончится ли эра панславизма тевтонским господством над всем, чего она добивалась в течение столетия»[320]. Но даже после ультиматума Вены Николай II предпринимал попытки предотвратить войну. С одной стороны, он уверил сербского королевича-регента, «что ни в коем случае Россия не останется равнодушной к судьбе Сербии»[321], давая сигнал Австрии сбавить обороты. С другой, постарался убедить сербов принять условия ультиматума, сколь бы унизительными они ни были. И Сербия их приняла, кроме одного. Даже кайзер Вильгельм, вернувшийся в Берлин, решил, что кризис миновал. Но он недооценил значение своей индульгенции Вене на любые действия.

15 июля Австро-Венгрия объявила войну Сербии, и через день начался артиллерийский обстрел Белграда. Но что еще хуже — Вена объявила мобилизацию. Это выводило ситуацию из-под контроля творцов политики, поскольку в ход вступали союзнические обязательства и планы военного развертывания, в которых был очень силен элемент автоматизма. Верный своим обязательствам перед Францией Николай II обнародовал высочайший указ о частичной мобилизации — Киевского, Московского, Казанского и Одесского военных округов, — уверив Вильгельма в том, что она направлена исключительно против Австро-Венгрии. Кайзер потребовал прекратить российскую мобилизацию, грозя в противном случае начать собственную — против России. В Петербурге в тот тревожный день была получена информация, что немецкая мобилизация уже началась. Николай II, проводивший непрерывные совещания с высшими военными и правительством, 17 июля объявил о всеобщей мобилизации. Зная о военном и мобилизационном превосходстве Германии, он не мог позволить дать ей преимущество во времени. В ответ Вильгельм 19 июля объявил России войну.

На следующий день Николай II на яхте «Александрия» приплыл в Петербург, проследовал на карете в Зимний дворец, где в Николаевском зале в присутствии всей российской верхушки официально возвестил: «Нам предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную родственную нам страну, но оградить честь, достоинство, целость России и положение ее среди великих держав»[322]. Тогда же Германия запросила Францию, намерена ли она оставаться нейтральной. В случае положительного ответа от нее потребовали бы передачи крепостей Верден и Тулон. Президент Раймон Пуанкаре ответил уклончиво, и тогда, инсценировав пограничный инцидент, 19 августа Германия объявила войну Франции. План Шлиффена был приведен в действие, война на Западном фронте началась немедленно. У Великобритании не было никаких интересов, связанных с Сербией, хотя она была заинтересована в сохранении Тройственного согласия. Можно даже предположить: если бы Великобритания дала понять Берлину, что вступит в войну, тот повел бы себя куда более осмотрительно. Но история не терпит сослагательного наклонения. Английский кабинет колебался, но только до 23 июля, когда Германия, нарушив нейтралитет Бельгии, вступила на ее территорию. Самая большая ирония заключалась в том, что Австро-Венгрия, обладавшая самой неповоротливой мобилизационной машиной, приступит к боевым действиям лишь через пару недель после того, как на всех фронтах будут идти ожесточенные бои.

Вслед за Великобританией войну рейху объявили английские доминионы — Австралия, Новая Зеландия, Канада, Южно-Африканский союз. На стороне Антанты выступят Бельгия, Сербия, Япония, Италия, Румыния, Португалия, Египет, Китай, Греция, южноамериканские республики и, наконец, США; а к Германии и Австро-Венгрии присоединятся Турция и Болгария, создав Четверной союз. В историю человечества впервые пришла мировая война.

Начало войны дало поразительный прилив патриотических чувств и националистических настроений во всех странах-участницах, включая Россию. Реакцию на выступление императора в Николаевском зале описывала Анна Вырубова. «Ответом было оглушительное «ура»; стоны восторга и любви; военные окружили толпой Государя, махали фуражками, кричали так, что казалось, стены и окна дрожат… Их Величества медленно продвигались обратно, и толпа, невзирая на придворный этикет, кинулась к ним; дамы и военные целовали им руки, плечи, платье государыни. Она взглянула на меня, и я увидела, что у нее глаза полны слез. Когда они вошли в Малахитовую Гостиную, великие князья побежали звать Государя показаться на балконе. Все море народа на Дворцовой площади, как один человек, опустилось перед ним на колени»[323]. Может, любимая фрейлина императрицы преувеличивала? Не похоже. Вот что писал такой борец с режимом, как эсер-трудовик Александр Керенский: «Когда Петербург узнал о войне, свершилось чудо. Баррикады исчезли, забастовки прекратились, рабочие — вчерашние революционеры — шли толпами принимать участие в грандиозных манифестациях перед союзными посольствами. На той самой площади перед Зимним дворцом, где произошла трагедия 9 января 1905 года, несметные толпы простого народа устраивали овации стоявшему на балконе государю и пели «Боже, царя храни»»[324]. Тысячи мужчин шли записываться в добровольцы. Молодые женщины осаждали краткосрочные курсы сестер милосердия, знать жертвовала свои дворцы под госпиталя.

Всплеск антигерманских настроений моментально привел к погромам, в столице разнесли немецкое посольство. «Кипы бумаг полетели из окон верхнего этажа и как снег посыпались листами на толпу, — записал Спиридович. — Летели столы, стулья, комоды, кресла… Все с грохотом падало на тротуары и разбивалось вдребезги. Публика улюлюкала и кричала ура. А на крыше здания какая-то группа, стуча и звеня молотками, старалась сбить две колоссальные конные статуи. Голые тевтоны, что держали лошадей, уже были сбиты. Их стянули с крыши, под восторженное ура, стащили волоком к Мойке и сбросили в воду»[325]. Столицу немедленно переименовали из Петербурга в Петроград.

26 июля были собраны Государственный Совет и Дума, которые Николай призвал до конца исполнить свой долг, закончив свое выступление словами: «Велик Бог земли русской». Полное энтузиазма громкое ура было ответом государю. Выступали председатель Думы Александр Родзянко, министры, прозвучали проникнутые самыми верноподданническими чувствами заявления от представителей национальностей и конфессий — поляков, латышей, литовцев, евреев, мусульман, балтийских и поволжских немцев. Затем последовали заявления «ответственной», то есть либеральной оппозиции. Кадеты — крупнейшая политическая сила в Думе — уверяли: «Мы боремся за освобождение родины от иноземного нашествия, за освобождение Европы и славянства от германской гегемонии, за освобождение всего мира от невыносимой тяжести все увеличивающихся вооружений»[326]. Генерал Антон Деникин и спустя много лет опишет в своих мемуарах значимость этого момента: «Когда Государственная дума в историческом заседании своем единодушно откликнулась на призыв царя «стать дружно и самоотверженно на защиту Русской земли»… Когда национальные фракции… выразили в декларации «непоколебимое убеждение в том, что в тяжелый час испытания все народы России, объединенные единым чувством к родине, твердо веря в правоту своего дела, по призыву своего государя готовы стать на защиту родины, ее чести и достояния» — то это было нечто больше, чем формальная декларация. Это свидетельствовало об историческом процессе формирования РОССИЙСКОЙ НАЦИИ»[327]. Процессе, явно не завершившемся.

Патриотический порыв охватил и левую оппозицию. Даже вынужденные скрываться в эмиграции видные революционеры — Плеханов, Засулич, Савинков и другие — дружно выступили за защиту Отечества. Та же картина наблюдалась и во всех остальных воевавших странах. Везде самые ярые оппозиционеры из числа социал-демократов объявили о безоговорочной поддержке своих правительств. За небольшими, но, как выяснится, существенными исключениями: лидера небольшой партии большевиков Владимира Ленина, ряда его единомышленников, а также некоторых представителей социалистической и либеральной интеллигенции, желавших провала «тюрьме народов». «Для нас, русских, — заявит Ленин, — с точки зрения интересов трудящихся масс и рабочего класса России, не может подлежать ни малейшему, абсолютно никакому сомнению, что наименьшим злом было бы теперь и сейчас — поражение царизма в данной войне. Ибо царизм в сто раз хуже кайзеризма»[328]. В Германии или Франции за такие слова в военное время могли и расстрелять….

Наивысший накал патриотических настроений продемонстрировала Москва, куда царская семья под звон колоколов въехала 4 августа. Встреча императора восторженными толпами затмила все самые памятные торжества его правления, включая 300-летие дома Романовых. Но по толпе шел и тревожный шепот: наследник престола Алексей не мог ходить, его нес на руках казак-конвоец. Взоры обратились на царицу — Александру Федоровну. «А та, бедная, не менее его больная нравственно, чувствуя на себе укоры за больного ребенка, сжав губы, вся красная от волнения, старалась ласково улыбаться кричавшему народу, — вспоминал Спиридович. — Но плохо удавалась эта улыбка царице…»[329]. «Немка», — шептали люди.

В те дни была уверенность, что война продлится 3–4 месяца. Она продлилась более четырех лет. Она унесет жизни двадцати миллионов человек, Австро-Венгрия исчезнет с карты Европы, падут три из четырех вступивших в войну монархий — Романовых, Гогенцоллернов и Габсбургов. Уцелеет только Виндзорская династия.

Была ли Российская армия готова в войне? Конечно, нет. Как никогда она за всю нашу историю не была готова к большой войне. Полной готовности к крупному военному конфликту не может быть в принципе. Уж насколько была готова Германия к Первой и Второй мировым войнам, а ведь обе проиграла. Даже такая военная сверхдержава, как современные Соединенные Штаты, оказалась не готова к партизанской войне в Ираке и Афганистане. Россия в начале XX века не могла быть готова к войне и потому, что она была страной догоняющего развития, оборонное строительство ей пришлось начинать во многом заново после русско-японской войны, и военные планы должны были быть реализованы к срокам, до которых Российская империя на доживет.

Еще в 1900 году у России была самая большая в мире армия — 1,16 млн военнослужащих — почти вдвое больше, чем в любой крупной европейской стране, и третий по тоннажу флот. Армия комплектовалась по принципу воинской повинности. Из всех подданных Российской империи — кроме жителей недоступных и отдаленных мест, инородцев Сибири, некоторых кавказских народов и жителей Финляндии — на действительную воинскую службу по жребию призывался каждый третий, остальные зачислялись в ополчение, где проходили краткосрочные сборы. Срок службы составлял 3 года в пехоте и артиллерии и 4 года — в прочих родах войск.

Армия, внушавшая уважение своей численностью, вместе с тем сильно отставала от вооруженных сил крупных мировых держав по техническому оснащению и по возможностям быстрого развертывания из-за слабости транспортной инфраструктуры. Эти недостатки наглядно проявились во время войны с Японией, обернувшейся сильнейшим ударом не только по престижу России, но и по ее вооруженным силам. Впервые великая европейская держава потерпела поражение на азиатской периферии. На эту войну Россия — уже в начале века — истратила свои стратегические резервы и неприкосновенные запасы. И это при том, что из-за слабости собственной промышленной базы и возможности организовать нам блокаду страна должна располагать бóльшими резервами и запасами, чем любая другая великая держава. «Наши сухопутные силы расстроены и крепости в таком состоянии, что представляют для противника готовый трофей; вместе с тем Россия не имеет и флота»[330], — признавал военный министр до 1909 года Александр Редигер. Японцами были потоплены или захвачены 69 боевых и вспомогательных судов, в том числе 15 эскадренных миноносцев, 11 крейсеров, 22 миноносца. Перестал существовать не только Тихоокеанский, но и Балтийский флот, который почти весь был послан на Дальний Восток. Проявились пороки организации армии, недостатки в боевой подготовке и выучке. После русско-японской войны было не до немедленной реформы армии, необходимой для наведения порядка внутри страны и прекращения смуты, которая, в свою очередь, ударила по экономике и привела в большим проблемам с бюджетом, в том числе с военным.

«Таким образом, перед русским военным ведомством все время стояла дилемма, либо сократить численность армии, либо гнаться за дешевизной содержания, — справедливо подчеркивал генерал-лейтенант Николай Головин. — Военное ведомство выбрало второй путь и в этом отношении… перешло предел допустимого»[331]. Состояние вооруженных сил стало расцениваться как критическое. Генерал Алексей Поливанов опишет в Думе, как оно выглядело в 1908 году, когда он был помощником военного министра: «Не хватало почти половины комплекта обмундирования и снаряжения, потребных для выхода в поле армии военного состава, не хватало винтовок, патронов, снарядов, обозов, шанцевого инструмента, госпитальных запасов; совсем почти не было некоторых средств борьбы, на необходимость которых указывает как опыт войны, так и пример соседних государств: не было гаубиц, пулеметов, горной артиллерии, полевой тяжелой артиллерии, искровых телеграфов, автомобилей… Скажу коротко: в 1908 г. наша армия была небоеспособной»[332].

Политическая стабилизация, за которой последовала и финансовая, позволила наконец приступить к назревшим преобразованиям. Они были связаны, главным образом, с именем генерала от кавалерии Владимира Сухомлинова. Еще во времена русско-турецкой войны 1877–1878 годов он командовал кавалерийской дивизией, с 1908 года возглавил Генштаб, а через год был назначен военным министром. Последовали шаги по увеличению оборонных расходов, совершенствованию стратегии и тактики, качества подготовки войск, повышению престижа армии и военной службы. Военные расходы выросли с 556 млн рублей в 1908 году до 826 млн в 1913-м, хотя все равно это было на четверть меньше того, что тратила Германия[333]. Началось перевооружение артиллерии современными типами орудий (так, в составе корпусной артиллерии появились орудия навесного огня), были впервые созданы управление военно-воздушного флота, автомобильная служба, реформированы службы «ремонтирования» кавалерии, связи, санитарный и ветеринарный отделы армии, мобилизационная часть, программы обучения в военных учебных заведениях, введена практика сверхсрочной службы для нижних чинов.

Началось возрождение российского флота. Морское министерство поставило целью создать такой флот, «который дал бы нам возможность достигнуть господства на Балтийском море и угрожать берегам Германии». В 1909 году на деньги, полученные в обход Думы, были заложены первые после русско-японской войны линкоры. Тогда же начались закладка и заказ за рубежом несколько десятков новых судов всех классов, включая 7 дредноутов, первый из которых — линкор «Севастополь» — поступит на вооружение лишь в сентябре 1914 года[334]. Программу развития Черноморского флота Дума примет за месяц до войны.

В 1910 году была одобрена военная программа, рассчитанная на 10 лет, общим объемом 715 млн рублей. Как не без оснований замечал советский историк экономики А. Сидоров, «это была программа штопанья небольших прорех в оснащении армии»[335]. К такому же выводу пришло и руководство страны, особенно после подготовленной тогда же в управлении генерала-квартирмейстера Юрия Данилова записки «Силы средства и вероятные планы наших западных противников». В ней указывалось, что Германия и Австро-Венгрия превосходят Россию в численности войск первой линии, и в их руках находится стратегическая инициатива, которая делала реальной реализацию той части плана Шлиффена, которая предусматривала стремительный охват русских сил в Привисленском крае. На основе этого анализа и консультаций с союзниками верховная власть утвердила директивы, в которых вероятными противниками назывались Германия, Австро-Венгрия и Румыния. по оценкам, превосходившие русскую армию в быстроте мобилизации и сосредоточения. Предлагалась в целом оборонительная концепция ведения боевых действий, хотя говорилось о возможности перехода в наступление «в зависимости от обстановки»[336].

Однако наращивание военной мощи было делом не простым, существовали немалые ограничители — финансовые и общественно-политические. Министерство финансов заметно урезало запросы военных, справедливо заявляя, что страна с подорванными финансами не способна обеспечить собственную обороноспособность. И у политики усиления боевой мощи не было сильной общественной поддержки. Армию в начале века прогрессивная общественность не уважала. «Военная служба считалась уделом недостойным: по господствовавшим в то время в интеллигенции понятиям, в «офицеришки» могли идти лишь фаты, тупицы либо неудачники — культурный же человек не мог приобщаться к «дикой военщине» — пережитку отсталых времен»[337]. Директор гимназии считал для себя позором, если кто-то из его выпускников выбирал военную карьеру.

Рассмотрение правительственных планов в Государственной думе неизменно наталкивалось на сопротивление по двум линиям. Одна напирала на вред милитаризации. «Мы ежегодно тратим до миллиарда на армию и флот и все-таки не имеем пока ни флота, ни готовой к войне армии. Но тот же миллиард, вложенный в какое хотите культурное дело, мог бы сдвинуть нас с мели… Под страхом нашествия тех самых врагов, которые трепещут нашего нашествия, мы обираем, что называется, у нищего суму, выколачиваем подати»[338], — возмущался в 1912 году популярный публицист «Нового времени» Михаил Меньшиков. Другая подчеркивала бездарность всех конкретных планов правительства. Лейтмотивом выступлений крупнейшего думского знатока по военным вопросам Александра Гучкова неизменно была мысль о том, что в военном ведомстве «все непригодное, все слабое и ничтожное» всплывает наверх, а «все талантливое, сильное, смелое» отбрасывается в сторону[339].

Тем не менее, началась разработка новой военной программы, форсировавшей подготовку страны к войне, которая по инициативе Сухомлинова разбивалась на две части — Малую, которую планировалось принять в первоочередном порядке, и Большую, требовавшую более детальной проработки и нацеленную на более длительную перспективу. Малая программа, предусматривавшая дополнительные ассигнования в сумме 122 млн рублей, в основном на артиллерию, была одобрена в июле 1913 года. Но даже в случае ее полной реализации отставание от германской армии оставалось бы значительным: русский корпус был бы обеспечен артиллерией вдвое хуже, чем немецкий. Улучшить это соотношения могла Большая программа, выделявшая на оборону сверх Малой еще 292 млн рублей. Но она завязла в межведомственных согласованиях и парламентских комитетах. Государственная дума ее приняла и император подписал лишь за четыре дня до выстрелов Гаврилы Принципа. Завершить Большую программу планировалось к осени 1917 года[340]. Вскоре ее придется значительно перевыполнять в условиях военного времени.

Как оценивались предвоенные реформы Сухомлинова профессионалами? Не однозначно. Известный военный историк Антон Керсновский видел наиболее существенные недостатки в пренебрежении к вопросам управления высшими тактическими соединениями — дивизиями, корпусами, армиями, — а также в слабости разработок стратегического характера. «Главным пороком русской стратегической мысли было какое-то болезненное стремление действовать «по обращению неприятельскому». Задачи ставились не так, как того требовали наши интересы, а так, как, полагали, вероятнее всего будет действовать противник»[341]. Знаменитый Алексей Брусилов ставил в вину министру «уничтожение крепостных и резервных войск», а также неудовлетворительное решение вопроса об артиллерийских боеприпасах[342]. Снаряды в российской армии действительно быстро кончатся, но не раньше, чем у других — здесь все страны допустили просчет. Другое дело, что у нас не окажется возможности быстро увеличить их производство. Военно-промышленный комплекс, базировавшийся на крупных государственных предприятиях, и так функционировал на пределе возможностей.

Большинство заводов, подчинявшихся Военному министерству, работали на Главное артиллерийское управление. Флагманами отрасли выступали Тульский и Ижевский оружейные заводы, Обуховское и Пермское орудийное предприятия, Охтинский, Шостенский и Казанский пороховые заводы. Преобладающая часть заводов Морского министерства была в Петербурге — Адмиралтейский Балтийский, Ижорский, Обуховский. Производством, ремонтом и модернизацией вооружения ведали также семь сухопутных и два морских арсенала, наиболее важные находились в Петербурге, Киеве и Брянске[343]. В число крупнейших производителей военной продукции входили частные предприятия, в их числе Путиловский, Петербургский металлический, Франко-Русский, Шлиссельбургский пороховой заводы, Николаевские судостроительные верфи Навалы Между частными и государственными предприятиями всегда существовала серьезная конкуренция. «Предпринимательские организации неустанно добивались сокращения, а лучше — полной ликвидации казенной военной промышленности, стараясь взять оказываемые ею «ценные государственные услуги» на ответственность частной инициативы»[344], — пишет маститый историк Владимир Поликарпов. Он же подчеркивал, что никакое строительство современных судов, тяжелой артиллерии и другой технологически сложной продукции было невозможно без руководства со стороны ведущих английских, французских и немецких компаний. Последние, впрочем, после начала войны отпали. Таким образом, общее промышленное отставание от наиболее развитых стран лишало Россию возможности быстрого наращивания своего военно-технического потенциала в условиях войны, хотя и тогда строились десятки новых предприятий.

Россия ожидала войны. Оборонный бюджет на 1914 год был утвержден в объеме 975 млн рублей, больше, чем у любой другой страны мира. Число ежегодно призывавшихся на военную службу возросло с 463 тысяч новобранцев в 1907 году до 580 тысяч — в 1913-м[345]. Летом 1914 года до начала мобилизации русская армия насчитывала 1,4 млн человек, во французской армии служили 884 тысячи военнослужащих, в английской — 411, в германской — 769, в австро-венгерской — 478 тысяч[346]. При анализе сил сторон российский Генеральный штаб исходил из оценки численности действующих и запасных войск — без ополчения — после мобилизации. Она выглядела не самым лучшим образом для Антанты. Ожидалось, что Россия выставит 3,5 млн военнослужащих, Франция — 1,7, тогда как Германия — 3,7 млн и Австро-Венгрия больше двух.[347] Благоприятным для России фактором было то, что и на пике мобилизационного развертывания доля военнослужащих в общем составе населения у нас была заметно ниже, чем в любой другой воюющей стране. Размеры имеют значение.

Куда хуже обстояло дело с артиллерией. У нас к началу войны было 7088 стволов, у Франции — 4300, а у Германии — 9388 и Австро-Венгрии — 4088. Но если посмотреть на тяжелую артиллерию, то здесь преимущество Центральных держав было очевидным: в германской армии насчитывалось 3260 тяжелых орудий, в австро-венгерской — около тысячи, в российской — 240, а французская только собиралась ставить их на вооружение[348]. Вся русская артиллерия за годы войны произведет 50 млн выстрелов, тогда как немецкая — 272 млн, а австрийская — 70 млн[349].

Российский флот тоже не мог похвастаться никакими преимуществами. Здесь мы уступали и союзникам, и Германии. К началу войны у России было ноль достроенных дредноутов, только 19 линкоров и 15 крейсеров; у Англии количество судов этих типов составляло соответственно 20,49 и 82, у Франции — 4,17 и 24, у Германии — 15 дредноутов, 26 линкоров и 44 крейсера[350]. Поставленная Морским министерством цель доминирования в акватории Балтийского моря не была достигнута. «К началу войны флот не располагал еще современными судами, ибо находившиеся в постройке не были закончены, военные действия велись лишь устарелыми судами… На Балтике, где господствовал немецкий флот, всякая возможность широкого стратегического маневрирования была исключена»[351], — констатировал адмирал Бубнов. В этих условиях перед Балтийским флотом ставилась лишь задача воспрепятствовать проникновению немецких кораблей в глубь Финского залива и наступательным действиям против Петербурга с моря. Черноморский флот должен был защищать побережье и обеспечивать морские коммуникации и небольшие десантные операции на Кавказском фронте, противостоя слабому турецкому флоту, которому на помощь только с началом войны подошла пара германских крейсеров. Между Россией и Германией за все годы войны не произойдет ни одного морского сражения с задействованием большого количества крупных судов. «Ситуация была совсем иной на наших эсминцах, легких крейсерах, подводных лодках и судах малого водоизмещения, — писал опальный одно время из-за незаконной женитьбы великий князь Кирилл Владимирович, имевший звание адмирала. — Они постоянно вели активные действия в водах противника и удачной установкой мин нанесли большой ущерб немецкому флоту»[352]. Для столь локальных задач имеющихся возможностей флота было достаточно.

Качество людских ресурсов российских армии и флота было высоким. «Работа по воссозданию боевой мощи Русской Армии ограничивалась областью мелких соединений и элементарной тактики. Роты, эскадроны и батареи были доведены до высокой степени совершенства, далеко превосходя таковые же любой европейской армии в искусстве применения к местности, самоокапывании и стрельбе», — писал Антон Керсновский. Очень высоко он оценивал офицерский корпус, который насчитывал к началу войны 1500 генералов и 44 тысячи офицеров, военных врачей и чиновников. «Качество его было превосходно. Третья часть строевого офицерства имела свежий боевой опыт — и этот опыт был отлично использован и проработан»[353]. Наши артиллеристы считались лучшими в мире.

Для целей нашего исследования немаловажен вопрос о степени политической благонадежности армии на всех ее этажах. По этому поводу немало ценных наблюдений можно найти у Антона Деникина: «Едва ли нужно доказывать, что громадное большинство командного состава было совершенно лояльно по отношению к идее монархизма и к личности Государя. Позднейшие эволюции старших военачальников-монархистов вызывались чаще карьерными соображениями, малодушием или желанием, надев «личину», удержаться у власти для проведения своих планов… Русское кадровое офицерство в большинстве разделяло монархические убеждения и в массе своей было, во всяком случае, лояльно»[354]. В то же время следует заметить, что офицерский корпус с конца XIX века стремительно утрачивал свой сословно-кастовый характер, в него активно вливались разночинцы, выпускники гражданских вузов.

Экономия на армии приводила, прежде всего, к весьма скромному содержанию офицеров, пиком карьеры для большинства из которых был подполковничий чин с перспективой мизерной пенсии. Недокомплект офицерского состава накануне войны составлял 3 тысячи человек, сборы запасников проводились в сокращенном объеме. Кавалерийский генерал-лейтенант Карл Густав Маннергейм, будущий лидер Финляндии, выражал недовольство тем, что «армия отправилась на войну, имея в каждой отдельной роте, батарее и эскадроне не более трех-четырех боевых офицеров. В первые месяцы войны потери среди активных офицеров были значительными, поэтому нехватка командного состава очень быстро стала просто вопиющей. То же самое касалось и унтер-офицеров»[355].

Подготовка и моральные качества рядового состава накануне войны были тоже весьма высоки. Но отношение к режиму и императору было иным, нежели у офицеров. «В солдатской толще, вопреки сложившемуся убеждению, идея монархизма глубоких монархических корней не имела, — свидетельствовал Деникин. — Еще менее, конечно, эта малокультурная масса отдавала себе тогда отчет в других формах правления, проповедуемых социалистами разных оттенков. Известный консерватизм, привычка жить, как «испокон века», внушение церкви — все это создавало определенное отношение к существующему строю как к чему-то вполне естественному и неизбежному. В уме и сердце солдата идея монарха, если можно так выразиться, находилась в потенциальном состоянии, то поднимаясь иногда до высокой экзальтации при непосредственном общении с царем (смотры, объезды, случайные обращения), то падая до безразличия»[356]. Моментом такой экзальтации стало, безусловно, начало войны.

«Мобилизация прошла на сутки ранее объявленного срока, в образцовом порядке, военные сообщения проявили максимум работы, интендантская часть стояла несравненно выше, чем в предыдущие военные кампании, что признано было и союзниками, и врагами»[357], — писал генерал Павел Курлов. На призывные участки явилось 96 % от общего числа получивших повестки, гораздо больше, чем ожидалось по расчетам мирного времени. В считанные дни численность армии была доведена до 5,3 млн человек.

Высок был и воинский дух. Известный русский философ и фронтовик Федор Степун делился впечатлениями: «Вера в то, что Бог Россию не выдаст, была в крестьянской, а потом и в солдатской России всегда тверда… Сколько раз спрашивал я: «Отчего, ребята, не роете настоящих окопов?» И всегда получал один и тот же ответ: «Нам, ваше благородие, не к чему. Австрияк оттого и бежит, что хорошие окопы любит, а мы из наших завсегда готовы»[358]. Главное, что действительно злило солдат, так это сухой закон, распространившийся в первую голову именно на армию.

И, конечно, куда хуже русский воин чувствовал себя в отступлении…

План военной кампании, который разрабатывался под руководством великого князя и дяди императора Николая Николаевича, назначенного Верховным главнокомандующим, предусматривал нанесение основного удара по Австро-Венгрии. Однако почти сразу же в него потребовалось вносить коррективы. Германия, строго следуя плану Шлиффена, наносила основной удар по Франции. 27 июля президент Франции Раймон Пуанкаре записал в своем дневнике. «Пора, чтобы Россия начала свое наступление и освободила нас от давления неприятеля на Бельгию и на нас. Генерал Жоффр обратился к великому князю Николаю Николаевичу с настоятельной просьбой как можно скорее двинуть вперед русские войска»[359]. Потребовалось срочно прийти на помощь союзнику и оттянуть немецкие части, уже угрожавшие Парижу. Не завершившая сосредоточения русская армия вынуждена была выступить и против Германии, начав операцию в Восточной Пруссии.

Согласно директивам главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта и, по совместительству, Варшавского генерал-губернатора Якова Жилинского 4 августа 1-я русская армия генерала от кавалерии Павла Ренненкампфа повела наступление на фронте в 70 километров, втянувшись в Гумбиннен-Гольдабское сражение с 8-й немецкой армией, нанеся ей ощутимые потери. Через три дня в дело вступили войска второй армии генерала Александра Самсонова, начавшие охват Восточной Пруссии с юга. «В августе и сентябре многие русские части вели себя при вторжении в Восточную Пруссию образцово»[360], — констатировал руководивший операциями на Восточном фронте немецкий генерал Эрих Людендорф.

6 августа выступили войска Юго-Западного фронта под командованием генерала от артиллерии Николая Иванова (начальником штаба у которого был генерал Михаил Алексеев), развернутые по огромной 450-киллометровой дуге от Люблина до Каменец-Подольска против Австро-Венгрии. Перед наступавшими первыми 8-й армией Брусилова и 3-й армией Николая Рузского была поставлена задача широким охватывающим маневром осуществить окружение главных сил дуалистической империи. Начальник Генерального штаба Австро-Венгрии генерал Кондар фон Гётцендорф ответил совместным с немцами контрударом в направлении города Седлец. Между Днестром и Вислой развернулось грандиозное встречное Галицийское сражение с четырьмя австро-венгерскими армиями, поддержанными германскими частями. После сражений на Золочевских высотах, реках Золотая и Гнилая Липы был занят Львов, передовые русские части перевалили Карпаты и приблизились к Кракову. В этих сражениях взошла звезда генерала Рузского, ставшего в те дни наиболее популярным военачальником.

После серии выигранных россиянами встречных сражений германское командование было вынуждено спешно начать переброску с Западного фронта подкреплений своим войскам, отходившим за Вислу в Восточной Пруссии, и австро-венгерским войскам — в Силезию. Это помогло французам выиграть сражение на Марне и сорвать немецкий план блицкрига, Мольтке был отправлен в отставку. Но появление мощных немецких сил на Восточным фронте сильно изменило ход войны, особенно для русского Северо-Западного фронта, где Ренненкампф, не отследивший изменения в соотношении сил, перешел во фронтальное наступление. Компанию ему лично составил Николай Николаевич, которому не терпелось вступить ногою на прусскую землю. В результате он, как напишет Сухомлинов, «устремился туда сам с главной квартирой, потеряв связь с остальными армиями, бесполезно перепутал транспорты и принес в жертву сотни тысяч, целые армейские корпуса, более подвижному и более систематично работающему противнику»[361]. Одновременно сокрушительный удар в битве при Сольдау (которое в Германии известно как сражение под Танненбергом, где впервые прославились генералы Гинденбурги Людендорф) был нанесен по армии Самсонова. Два ее корпуса окружили, остальные войска отошли, неся большие потери, командующий покончил с собой. Германские части быстро развивали наступление, угрожая Варшаве. Последовали суровые оргвыводы. Ответственность за провалы была возложена на Жилинского и Ренненкампфа, которые больше ничем не командовали.

Главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта был назначен Рузский, которого император отличил почетным званием генерал-адъютанта. Рузский сыграет одну из ключевых ролей в Крушении России.

Началась переброска наших войск из Галиции для защиты Варшавы в надежде потом перейти в наступление на Берлин. Результатом стала Варшавско-Ивангородская операция, одна из крупнейших в войне. «Она проводилась на фронте свыше 300 км, в ней участвовало около половины всех русских армий и главные силы австрийских и германских войск, сосредоточенных на восточноевропейском театре войны, — писал советский военный историк полковник Вержховский. — Поражение немцев в этой операции снова свидетельствовало о высоких боевых качествах русской армии»[362]. Создалась реальная перспектива вступления наших войск на территорию Германии. Для предотвращения этого 9-я германская армия нанесла удар в направлении Лодзи, где и попала в окружение, из которого вырвалась, потеряв 40 тысяч человек.

Однако к декабрю российское командование отказалось от наступления в глубь Германии и отвело армии на оборонительный рубеж по рекам Бзура, Равка и Нида. Армии противников обессиленные остановились друг против друга, не имея возможности идти вперед из-за огромных потерь в живой силе и отсутствия боеприпасов.

Россия могла пополнять войска. Лучше, чем любая другая из воюющих сторон, она могла обеспечивать армию и население продовольствием. Однако с первых же месяцев войны вновь стала ощущаться слабость материально-технической и транспортной базы. «Людей у нас было даже больше, чем достаточно, но не хватало оружия и боеприпасов. Система снабжения войск работала плохо. Эшелоны с продовольствием, оружием и оборудованием посылались на фронт и бесследно исчезали в дороге, другие прибывали с никому не нужным грузом. В тылу был беспорядок, отсутствовала согласованность в работе»[363], — писал Кирилл Владимирович, служивший тогда в Ставке, которая располагалась сперва в Барановичах, а затем была перемещена в Могилев. К концу 1914 года до половины поступавшего на фронт пополнения не имело винтовок и необходимого обмундирования, практически закончились запасы артиллерийских снарядов. О воровстве и некомпетентности в оборонном ведомстве не говорил уже только ленивый.

Возможности собственных военных предприятий оказались явно недостаточными — так, отечественная промышленность могла дать только треть потребного количества снарядов, а получать подмогу от союзников стало крайне затруднительно после вступления в войну Турции и Болгарии. С закрытием Черноморских проливов и блокированием немцами Балтики единственными действовавшими портами оставались Владивосток и Архангельск. По этим маршрутам до войны приходило не более 3 % от всех внешнеторговых операций. Военные грузы во Владивостоке вначале не от кого было получать, а пропускная способность Архангельского порта, где отсутствовали даже разгрузочные набережные, не превышала одного-двух пароходов в неделю, да и то в течение меньшей части года, так как большую порт стоял замерзшим. Архангельская железная дорога, проложенная по топкой тундре и крайне ненадежная, пропускала максимум две-три пары поездов в неделю.

И у воюющей армии был слабый социальный тыл, готовый взорваться протестом против верховной власти в случае серьезных неудач на фронте. А они не замедлили себя ждать.

В начале февраля 1915 года германское командование, поставившее главной стратегической задачей вывод России из войны ценой остановки операций на Западном фронте, начало наступление с целью окружения русских частей в Польше. Отход частей 10-й русской армии, по которой пришелся основной удар, прикрывал XX корпус, который несколько дней сражался в полном окружении в Августовских лесах и геройски погиб под огнем артиллерии, опрокинув перед этим в штыковой атаке германскую пехоту. К концу февраля немецкое наступление выдохлось, в марте русские войска в ходе Праснышской операции вновь отбросили врага к границам Пруссии, а войска Юго-Западного фронта, взяв крепость Перемышль, овладели проходами через Карпатский хребет. Однако именно с этого времени внутри страны начали распространяться слухи о генеральской измене. Командующему 10-й армии Сиверсу и его начштаба Будбергу грозили военным трибуналом.

Еще отчетливее недовольство и подозрения вспыхнули, когда для российской армии действительно пришла большая беда. Пока она готовила удар по австрийцам на Карпатах, германский генштаб скрытно подтянул войска и артиллерию в южную Польшу. 2 мая залпом из полутора тысяч орудий немецкие части смели организованные оборонительные порядки русских и перешли в наступление силами десяти лучших дивизий, снятых с Западного фронта. «Тяжелые, кровопролитные бои, ни патронов, ни снарядов, — вспоминал Деникин. — Сражение под Перемышлем в середине мая. Одиннадцать дней жесточайшего боя Железной дивизии. Одиннадцать дней страшного гула немецкой тяжелой артиллерии, буквально срывавшей целые ряды окопов вместе с защитниками их. И молчание моих батарей… Мы не могли отвечать, нечем было»[364].

Тем временем генерал Макензен прорвал карпатский фронт у Горлице и к концу июня занял Львов, очистив от российских войск всю Западную Галицию. Затем он же с юга и Галльвиц с севера вытеснили русских из «польского мешка». В начале августа 1915 года пала Варшава. За три месяца была уничтожена чуть ли не половина действующей армии: 1,4 млн были убиты или ранены, около миллиона попало в плен. Правительством были предприняты меры по эвакуации из Риги и Киева, обсуждалась даже возможность эвакуации из Петрограда. К осени фронт стабилизировался на рубеже Рига — Западная Двина — Двинск — Барановичи — Дубно, но это не помешало частям Гинденбурга совершить рейды на Минск и Пинск, а Конраду — на Ковно. Противник получал колоссальное психологическое преимущество. «Войска и командующие повсеместно выполнили свой долг, и в германских солдатах по праву укоренилось чувство несомненного превосходства над русскими, — не скрывал удовлетворения Людендорф. — Количество перестало нас пугать»[365].

Стратегическая цель немецкого наступления 1915 года — выход России из войны — не была достигнута. Фронт удалось удержать. Армия продолжала оставаться в боеспособном состоянии. Как свидетельствовали сводки командования, военных цензоров, признания генералов, морально армия не была сломлена. Да, отмечалось удручающее влияние на настроение солдат стихийных толп беженцев. Фиксировались факты самострелов, сдачи в плен целыми ротами, дезертирства из санитарных поездов и эшелонов, следующих на фронт[366]. Но все это не носило массового и фатального для армии характера. Генерал-квартирмейстер Ставки Александр Лукомский подчеркивал: «Все неудачи 1915 г. объяснялись исключительно недостатками материальной части. Армия, приведенная в порядок, пополненная и снабженная боевыми припасами, верила в себя, была уверена в победе над врагом»[367].

Однако все сложнее было удерживать тыл. «Впечатление, произведенное этим разгромом на «общество», было исключительным, — подчеркивал советский историк Арон Аврех. — Это был настоящий шок, грандиозное потрясение, в котором слились воедино раздражение, испуг, разочарование, недоумение, растерянность и, как итог, всеобщий вопль возмущения «негодным правительством» — главным виновником происшедшего»[368].

Еще рескриптом от 4 февраля 1903 года Николай II назначил самого себя Верховным главнокомандующим на случай войны на западных рубежах империи. И в этом был смысл. Как известно, война — это слишком серьезное дело, чтобы доверять ее только военным. Война предполагает мобилизацию всех сил государства, экономики, людских и духовных ресурсов по всей стране. Военному руководству, каким бы компетентным оно ни было, такое не под силу. Это под силу только руководству политическому под началом главы государства. Как напишет в своих мемуарах британский премьер времен войны Дэвид Ллойд-Джордж, «ответственность за успех или неудачу лежала на правительствах, и они не могли сбросить с себя какую-либо часть ответственности ссылкой на то, что они доверились специалистам»[369].

Когда мировая война стала неизбежной, император по-прежнему намеревался возглавить армию. Однако когда он сообщил об этом Совету министров, все его члены стали категорически возражать. «Старик премьер-министр чуть ли не со слезами на глазах просил Государя не покидать столицу ввиду политических условий, создавшихся в стране, и той опасности, которая угрожает государству из-за отсутствия его главы в столице в критическое для России время», — вспоминал Сухомлинов. Сам военный министр заявил, что «армия счастлива будет видеть верховного своего вождя в ее рядах… в этом смысле формируется штаб и составляется положение о полевом управлении»[370]. Но даже Сухомлинов не пошел против мнения большинства правительства, и царь уступил. Другими причинами, повлиявшими на его решение, полагаю, были понимание Николаем II недостатка у него практического опыта военного командования, а также болезнь сына, привязывавшая императора к дому и сыгравшая столь роковую роль в его судьбе.

Так во главе вооруженных сил оказался великий князь Николай Николаевич, который считался наиболее опытным военным в династии Романовых. Он получил образование в Николаевской академии Генштаба, был генерал-инспектором кавалерии, главнокомандующим Гвардией и войсками Петербургского военного округа. «Великий князь Николай Николаевич поражал всех впервые его видевших прежде всего своей выдающейся царственной внешностью, которая производила незабываемое впечатление. Чрезвычайно высокого роста, стройный и гибкий, как стебель, с длинными конечностями и горделиво поставленной головой, он резко выделялся над окружавшей его толпой, как бы значительна она ни была. Тонкие, точно выгравированные, черты его открытого и благородного лица, обрамленного небольшой седеющей бородкой клином, с остро пронизывающим взглядом его глаз дополняли его характерную фигуру»[371], — характеризовал его генерал Юрий Данилов. «Его имя было у всех на устах, ему приписывалась некая чудодейственная мощь, которая благополучно выведет Россию из предстоящего ей тяжелого испытания, — писал адмирал Бубнов. — …По своим личным качествам великий князь Николай Николаевич был выдающимся человеком, а среди членов императорской фамилии представлял собой отрадное исключение. По природе честный, прямой и благородный, он соединял в себе все свойства волевой личности, т. е. решительность, требовательность и настойчивость»[372]. Столь же высокого мнения о нем был будущий командующий Западным фронтом генерал Василий Гурко, брат уже известного нам члена Госсовета Владимира Гурко: «Несмотря на то, что Его Высочество имел репутацию начальника сурового и вспыльчивого, а временами даже теряющего над собой контроль, он пользовался любовью в войсках, которыми ему доводилось командовать»[373].

Николай Николаевич не просто возглавил войска, к нему перешел от императора титул Верховного главнокомандующего, что было беспрецедентно. Публично против этого никто не возражал, а либеральная пресса и вовсе зашлась от восторга, коль скоро слабели самодержавные права Николая II и фантастически росли полномочия великого князя, считавшегося прогрессивным. Однако кулуарно многие считали такое положение неправильным. Великий князь Андрей Владимирович — младший сын Владимира Александровича и Марии Павловны (старшей) — был убежден, что «в день объявления войны была допущена крупная ошибка тем, что Николаю Николаевичу дали титул верховного. Этот титул принадлежит исключительно Государю и никому другому. Тем, что дали этот титул, Государь как бы сложил с себя верховное управление армией и флотом, что было недопустимо, т. к. он всегда есть верховный вождь и должен оставаться таковым»[374]. Возмущался многоопытный бывший начальник Генерального штаба генерал Федор Палицын: «Это не годится, нельзя из короны Государя вырывать перья и раздавать их направо и налево. Верховный главно-, верховный эвакуационный, верховный совет — все верховные, один Государь — ничего. Подождите, это еще даст свои плоды»[375].

Кроме того, далеко не все были столь уж высокого мнения о талантах Николая Николаевича. «Сам верховный так же бесцветен, как и всегда, но осанка и походка, а также голос, словом, вся манера себя держать, вселяют «решпект» и повиновение, при отсутствии мозговых тканей для вдохновения. Не верю я в эти способности»[376], — записал прекрасно знавший его великий князь Николай Михайлович, тоже внук Николая I. Ежедневно наблюдавший за Верховным протопресвитер Ставки Георгий Шавельский откровенно посмеивался над разговорами о его решительности и способность спокойно стоять под градом вражеских пуль: «На самом деле он ни разу не был дальше ставок главнокомандующих… Нельзя было не заметить, что его решительность пропадала там, где ему начинала угрожать серьезная опасность… При больших несчастьях он или впадал в панику, или бросался плыть по течению». Великий князь не ездил на передовую и запрещал своему шоферу развивать скорость больше 25 км в час[377]. «Великий князь был знатоком конницы, дилетантом в стратегии и совершенным профаном в политике»[378], — суммировал Керсновский.

Последнее было весьма немаловажно, поскольку в лице Ставки создавался фактически второй центр государственного управления. В соответствии с Положением о полевом управлении войск в военное время, в подчинение Верховному главнокомандованию переходило управление территориями в районах театра боевых действий, которые, в свою очередь, уходили из-под юрисдикции Совета министров и даже местных губернаторов. Страна разделилась на две части: одна под военным командованием, другая — под гражданским. Диалог между ними никак не получался. Создалось фактическое двоевластие.

Военные власти, возглавляемые великим князем и начальником его штаба генералом от инфантерии Николаем Янушкевичем, считали себя вправе принимать любые решения, не согласовывая их с Петроградом. Представители самых разных политических групп были одинаково невысокого мнения об их государственных талантах. «Ни чрезмерно деятельный великий князь Николай Николаевич, ни глава его штаба генерал Янушкевич ничего не смыслили в вопросах внутренней политики и экономики»[379], — замечал Керенский. С ним был полностью солидарен генерал Курлов: «В вопросах гражданских генерал Янушкевич был так же неопытен, как и его августейший принципал»[380].

Многие из этих решений эхом отдавались по всей стране, били по ее экономике и международным позициям. В этом ряду следует особо назвать массовое выселение неблагонадежного населения из прифронтовых губерний. Возмущался даже начальник департамента полиции Васильев: «Во время войны действия военных властей, которые присвоили себе право удалять из зоны военных действий без каких-либо формальностей любых, кажущихся им подозрительными, людей, порождали много проблем… Сотни подобных дел об изгнании жителей из зоны военных действий находились под моим личным наблюдением; и много раз я мог только покачать головой по поводу примитивности методов военных властей при проведении необходимых расследований и, в конечном счете, их обращения с невинными людьми, которых они провозглашали шпионами»[381]. Тыловые города переполнялись массами неустроенных, нищих и озлобленных беженцев.

Отдельно следует отметить выселение решением военных властей всех евреев, которых рассматривали в качестве потенциальных изменников, в том числе и со вновь завоеванных территорий Австро-Венгрии. «Десятки тысяч, а затем и сотни тысяч евреев из Галиции и западного края получили предписание в 24 часа выселиться, под угрозой смертной казни, в местности, удаленные от театра военных действий; вся эта масса еврейского населения, зачастую не знавшая русского языка, эвакуировалась принудительно в глубь России, где она могла служить рассадником сначала паники и эпидемий, а затем — жгучей ненависти к властям»[382]. Из-за высылки евреев крайне осложнялись отношения с союзниками, протестовавшими по этому поводу. Я уж не говорю об имидже России в западной прессе.

Ставка считала себя вправе заниматься даже законопроектной деятельностью. Так, Янушкевич прислал министру земледелия Кривошеину проект наделения солдат землей и конфискации ее у тех, кто дезертирует и сдается в план, чем вызвал немалые негодование и насмешки в правительстве. Постепенно в руки военных переходило и руководство в Петрограде. В. А. Яхонтов из канцелярии правительства, в обязанности которого входило стенографировать его закрытые заседания, позднее поведал о настроениях, царивших в связи с этим в Совете министров: «Столица империи, сосредоточение всей жизни государства, находились под рукой разных, часто сменявшихся военачальников — Горбатовского, Фан-дер-Флита, Туманова, Фролова (главные начальники Петроградского военного округа — В. Н.) и других, которые рассматривали себя в качестве независимых владык и разговаривали с правительством как с управлением побежденного города, а иногда и просто с ним не разговаривая и проводя собственную политику в интересах обеспечения внутренней безопасности, в вопросе рабочем, в отношении печати, к общественным организациям и т. д. Петербургский градоначальник находился в подчинении прямом начальнику военного округа и делился сведениями о петербургских событиях с министром внутренних дел лишь в порядке добрых с ним отношений, поскольку позволяло время»[383]. Стоит ли говорить, что главным виновником военных неудач Ставка считала правительство Горемыкина.

Естественно, такое положение считалось в Совете министров совершенно неприемлемым и осуждалось едва ли не на каждом заседании, причем представителями обоих правительственных лагерей, по-прежнему враждовавших. Ситуация стала видна невооруженным взглядом, и уже военно-морская комиссия Государственной думы во главе с кадетом Шингаревым призывала императора: «Только непререкаемой царской властью можно установить согласие между ставкой великого князя Верховного главнокомандующего и правительством»[384].

Особенно двусмысленными и острыми были отношения между Ставкой и Сухомлиновым, на которого Верховный главнокомандующий возлагал персональную ответственность за нехватки снарядов и других боеприпасов и вооружения. Военный министр стал предметом ненависти и для всей прогрессивной общественности. Но и на этом неприятности Сухомлинова не заканчивались. «Положение военного министра осложнялось в значительной степени существованием в Военном министерстве должностей генерал-инспекторов пехоты, кавалерии, артиллерии и инженерной части, из коих две последние должности были заняты лицами Императорской фамилии»[385], — замечал Курдов. Особое рвение проявлял великий князь Сергей Михайлович, фактически не подпускавший военного министра к Главному артиллерийскому управлению.

В начале 1915 года по инициативе Николая Николаевича на Сухомлинова началась прямая атака, в которой приняли участие генералы Ставки, либералы из кабинета, влиятельный лидер октябристов Гучков и связанный с ним бывший товарищ военного министра генерал Алексей Поливанов. Причем осуществлена эта атака была так, что нанесла максимальный урон авторитету власти. Стрелявшийся однажды на дуэли с Гучковым полковник Мясоедов, который по протекции Сухомлинова возглавлял контрразведку злополучной 10-й армии, был обвинен в шпионаже. Мясоедова арестовали в Ковно, направили в Варшавскую крепость, где судили судом военного трибунала, на который давила Ставка, и в тот же день — 17 марта — спешно повесили. Даже Алексей Васильев подтверждал, что «ни полковник Мясоедов, ни генерал Сухомлинов никогда не совершали преступных действий»[386]. После Февраля дело Мясоедова будет пересмотрено и все причастные к нему оправданы. Но тогда оно вызвало огромнейший резонанс в стране. Еще бы, впервые было предъявлено официальное подтверждение проникновения немцев в высшие государственные сферы, о чем постоянно говорила либеральная оппозиция. Была «подтверждена» предательская роль Сухомлинова, а значит, делала вывод оппозиция, и всего правого крыла правительства. Более того, наложившись на крупные военные неудачи весны-лета 1915 года, подобные настроения создавали почву для обвинений в измене всего высшего руководства страны.

В состояние крайнего возбуждения и негодования пришло общество. Причем в связи с военными потерями возмущались не только и не столько захватчиками, как во всех прочих воевавших странах, сколько собственной властью. «Патриотический подъем сменился тревогой, и роковое слово «измена» сначала шепотом, тайно, а потом явно и громко пронеслось над страной»[387], — писал председатель Госдумы Михаил Родзянко. У «измены» появилось и конкретное имя, которое в качестве символа «прогерманской партии» все громче звучало в штабах фронтов, думских кругах и министерских коридорах — императрица Александра Федоровна. «Летом 1915 года стали выявляться симптомы массового гипноза, постепенно овладевавшего людьми; из штабов фронта стали исходить пускавшиеся какими-то безответственными анонимными личностями слухи о том, что императрица служит главной причиной всех наших неурядиц, что ей, как урожденной немецкой принцессе, ближе интересы Германии, чем России, и что она искренне радуется всякому успеху германского оружия, — констатировал Воейков. — Вырабатывалось даже несколько планов спасения Родины: одни видели исход в заточении Государыни в монастырь и аресте Распутина, якобы занимавшегося шпионажем в пользу Германии; другие считали необходимым выслать Государыню за границу»[388].

В стране вновь, как в начале войны, пошли немецкие погромы, наиболее крупный из которых шокировал Москву в конце мая и проходил при явном попустительстве со стороны незадолго перед тем назначенного командующего Московским военным округом князя Феликса Юсупова (старшего). Историк Сергей Мельгунов стал очевидцем событий: «При пении «Боже, царя храни» шествовала тысячная толпа во главе с людьми со значками Общества «За Россию». Сзади начинались погромы. Предварительно во всех московских газетах… печатались списки высылаемых немцев… Погром разросся и превратился в нечто совершенно небывалое — к вечеру разгромлены все «немецкие» магазины. Вытаскивали рояли и разбивали. Полиция нигде не препятствовала погромщикам»[389]. Город в течение трех дней был во власти толпы, пострадали 475 коммерческих предприятий, 207 частных домов и квартир, 113 подданных Германии и Австро-Венгрии, 489 русских с подозрительными фамилиями и 90 российских подданных с русскими фамилиями[390].

В толпе погромщиков открыто говорили об измене в царской семье с особым упором на роль Александры Федоровны. Впервые с 1908 года пришлось использовать войска для наведения порядка внутри страны.

Одновременно прогрессивная общественность, продемонстрировавшая в начале войны несвойственный ей патриотический порыв, возвращалась к противостоянию власти, но уже под флагом патриотизма. Керенский рассказывал: «Весенняя трагедия в Галиции 1915 года вызвала взрыв патриотизма в стране, сорвала замок молчания с ее уст. Первыми заговорили промышленники во главе с Рябушинским, потом — земцы, городские деятели, кооператоры. Русское общество властно потребовало своего ответственного участия в организации обороны страны, потребовало правительства, способного работать с общественными организациями»[391]. Требовали отставки правительственных консерваторов, включая премьера. При этом авторитет Николая Николаевича поколеблен не был. «За первый же год войны, гораздо более неудачной, чем счастливой, он вырос в огромного героя, несмотря на все катастрофические неудачи на фронте, перед которым преклонялись, которого превозносила, можно сказать, вся Россия»[392], — написал Шавельский. Как важно не быть, а казаться…

Николай П, до поры доверявший ведение войны военным, понял, что пора вмешиваться. Всю позднюю весну он провел в войсках и в Ставке, где Верховный главнокомандующий жаловался на военные поражения, провалы со снабжением армии и жаждал утешения. «Бедный Н., рассказывая мне все это, плакал в моем кабинете и даже спросил меня, не думаю ли я заменить его более способным человеком, — писал император. — …Он все принимался меня благодарить за то, что я остался здесь, потому что мое присутствие успокаивало его лично»[393]. Николаю Николаевичу и генералам его свиты удалось убедить императора, что прогрессивная общественность, по большому счету, права и надо идти ей навстречу. По возвращении из Барановичей 14 мая высочайшим решением было организовано Особое совещание по обороне, куда помимо правительственных чинов вошли представители Госдумы, Госсовета, а также промышленности и торговли. Функции Совещания во многом совпадали с теми, которые выполняла Особая распорядительная комиссия по артиллерии под руководством великого князя Сергея Михайловича.

Накануне своего очередного отъезда в Барановичи 11 июня император встретился с Сухомлиновым. Между ними состоялся длинный разговор, в ходе которого военному министру не удалось защитить себя.

Николай не сомневался в честности Сухомлинова, что позднее также подтвердит и суд (правда, после многомесячного тюремного заключения экс-министра) и не спешил с его отставкой, однако вынужден был уступить Ставке и общественности. Приехав в Барановичи, царь надолго уединился с Николаем Николаевичем, по-прежнему пребывавшим в расстроенных чувствах. В то же день, явно под воздействием аргументов великого князя, Николай II отправил в отставку министра юстиции Маклакова, скальпа которого давно требовала прогрессивная общественность, и назначил военным министром Поливанова, известного исключительной близостью к Гучкову. «Поливанов старался делать вид, что ему тяжело брать на себя такую страшную обузу, как Военное министерство, но ему это не удавалось, — свидетельствовал Джунковский, — видно было и чувствовалось, как он счастлив, что опала над ним кончилась и он опять у власти»[394]. В тот же день великий князь Андрей Владимирович написал в дневнике: «Уже теперь поговаривают, что Кривошеин орудует всем и собирает такой кабинет министров, который был бы послушным орудием у него в руках. Направление, взятое им, определяется народом как желание умалить власть Государя»[395].

14 июня 1915 года император провел первое(\) с начала войны совместное заседание Верховного главнокомандования и Совета министров — в шатре-столовой на лесной поляне возле императорского поезда. Как заметил генерал Данилов, правая рука Николая Николаевича и Янушкевича, «в налаживавшемся общении Ставки с правительством все мы почувствовали нечто свежее и бодрящее»[396]. После совещания император подписал рескрипт на имя премьера Горемыкина, предписав возобновить занятия Государственного совета и Государственной думы не позднее августа и поручив Совету министров разработать на их рассмотрение законопроекты, «вызванные потребностями военного времени». У императора вырвали очередные уступки. О степени давления на него можно составить представление по письму, которое он в тот вечер написал жене: «Да, моя родная, я начинаю ощущать свое старое сердце. Первый раз это было в августе прошлого года после Самсоновской катастрофы, а теперь опять — так тяжело с левой стороны, когда дышу. Ну, что ж делать!»[397].

Вернувшись из Ставки в Царское Село в конце июня, Николай II пошел и на то, чтобы пожертвовать и остальными министрами, отставки которых давно добивались либералы — Щегловитова и Саблера. На освободившиеся места были назначены Александр Хвостов (юстиция), князь Николай Щербатов (МВД) и Александр Самарин (Святейший Синод). Всех новых министров объединяло то, что они были приемлемы для оппозиции. Россия получила почти либеральное правительство. Но это не значит, что Николай II полностью солидаризировался с Сазоновым, Кривошеиным, Барком и компанией. Царь бросил им в лицо обвинение в нарушении этических норм, заявив, что «привык к военной атмосфере и считает совершенно немыслимым подобный инцидент в полку, где часть офицеров обратилась бы к командиру полка с ходатайством об увольнении некоторых из своих сотоварищей, ни в чем не провинившихся»[398]. Кривошеин так и не получил премьерского кресла, которого активно добивался. «Пока Горемыкин оставался у власти, царь мог быть уверенным, что либеральным министрам не позволят выйти за пределы своей компетенции или капитулировать перед требованиями Думы и самодеятельных организаций»[399], — писал известный эмигрантский историк Георгий Катков.

Восторг в прогрессивных кругах был полный, хотя и недолгий. «Таким образом, — радовался Поливанов, — все перемены в личном составе Совета министров, возникшие под влиянием общественного мнения в июне, в течение истекшего месячного периода были закончены, и правительство могло явиться перед Государственной думой, созыв которой решено было приурочить к 19 июля — годовщине со дня объявления войны — в составе, из которого были удалены… раздражающие элементы»[400]. Николай Николаевич, узнав о последнем туре отставок, «быстро вскочил с места, подбежал к висевшей в углу вагона иконе Божьей Матери и, перекрестившись, поцеловал ее. А потом так же быстро лег неожиданно на пол и высоко поднял ноги.

— Хочется перекувыркнуться от радости! — сказал он смеясь»[401].

Император пошел на все, что от него требовали высшее военное руководство и прогрессивные члены правительства, за исключением отставки Горемыкина и замены его на Кривошеина или Сазонова. Однако и с новыми министрами положение на фронтах все ухудшалось, а раздрай между Советом министров и Ставкой, принимавшей непосредственное участие в его формировании, не прекращался, а только усиливался. Поливанов на всех заседаниях кабинета возмущался наглым вмешательством Ставки в дела гражданских властей. 16 июля он провозгласил лозунг «Отечество в опасности!», заявив на Совете министров: «На черном фоне распада армии в сферах вооружения, численности и боевого духа, имеется еще одно явление, которое особенно опасно по своим последствиям и о котором мы хранили молчание слишком долго. Похоже, что в штабе Верховного главнокомандующего все потеряли головы… Молчать и не рассуждать — вот любимый окрик из Ставки. Но притом в происходящих несчастьях виновата не Ставка, а все — и люди, и стихии»[402]. Результатом речи Поливанова стало единодушное предложение императору созвать высший Военный совет под его председательством.

Собравшаяся Государственная дума, о которой отдельный разговор, вместо того, чтобы принимать законы, затеяла очередной митинг с выяснением имен виновных в военных поражениях. Новые министры уже воспринимались как часть ненавистного режима, а потому моментально стали неприемлемыми. Основным событием сессии стало формирование откровенно оппозиционного Прогрессивного блока во главе с лидером кадетов Павлом Милюковым, который потребовал создания правительства, ответственного перед Думой и из его членов, где, кстати сказать, практически не было людей с каким-либо опытом госуправления.

Николай II до поры наблюдал за всей этой ситуацией из Царского Село, однако вскоре она стала его тяготить. В июле он жаловался Пьеру Жильяру: «Вы не представляете, как тяжело быть вдали от войск. Кажется, что здесь все высасывает из меня энергию и лишает воли и решительности. Повсюду ходят какие-то нелепые и страшные слухи и рассказы, и им все верят. Людей здесь не интересует ничего, кроме интриг и всякого рода мистики; на первом плане у них только свои низменные интересы»[403]. Надо было на что-то решаться. И он решился.

В августе 1915 года — в дни самых тяжелых поражений в войне — Николай II сам стал Главнокомандующим. Дворцовому коменданту Воейкову он объяснил, что принял это решение, «с одной стороны, из-за неудачных действий и распоряжений великого князя на фронте, а с другой — из-за участившихся случаев его вмешательства в дела внутреннего управления. Никакими доводами не удалось ни графу Фредериксу, ни мне отговорить царя от этого решения, в правильность которого не верила и государыня Александра Федоровна»[404]. Пожалуй, ни одно из решений царя не вызывало такой бури эмоций.

Многими современниками и современными исследователями оно оценивалась как весьма рациональное, позволявшее разорвать демаркационную линию между фронтом и тылом, резко повысить координацию деятельности всех органов государственной власти во имя победы в войне. Правительство и Ставка больше не конфликтовали, по крайней мере, до февраля 1917 года. Принятие на себя царем Верховного главнокомандования было в целом позитивно воспринято в стране, способствовало подъему воинского духа. «Близость его к армии вольет в армию много сил нравственных, и армия иначе взглянет на своего царя, который близко принимает участие в ее жизни, а не сидит вдали, в тени блеска временного верховного, или лишь изредка заглядывает в госпитали… И вся Россия, я думаю, будет приветствовать решение своего царя, и скажут с гордостью, что сам царь встал на защиту своей страны… Одна группа лиц осталась недовольна, а именно, мне кажется, та группа, для которой всякое усиление власти нежелательно»[405], — записал в дневнике великий князь Андрей Владимирович. «Принятие государем верховного главнокомандования приветствовалось солдатами — на фронте возродилась надежда»[406], — вторил ему Кирилл Владимирович.

В штыки решение императора было принято правительством, оппозицией, многими военными, значительной частью императорской фамилии и даже зарубежными послами. Для возражений существовали рациональные аргументы. Николай Николаевич был более компетентен в военных вопросах, чем император, и все еще пользовался популярностью в думских, да и в значительных военных кругах, где его смещение вызвало недовольство. Возглавив армию, царь делал себя заложником ситуации на фронтах, а необходимость проводить много времени в Ставке отвлекала его внимание от внутренней политики. Молодой великий князь Гавриил Константинович полагал, что «Государю не следовало становиться во главе наших армий, потому что он брал на себя слишком большую ответственность и отрывался от управления страной, то есть тылом, который имеет огромное значение во время войны. Мне кажется, что во главе своих армий могут становиться лишь монархи вроде Фридриха Великого или Наполеона — бесспорные военные авторитеты»[407]. Британский посол специально испросил аудиенцию у землячки-императрицы и доказывал ей, что «его величеству придется нести ответственность за новые неудачи, могущие постигнуть русскую армию, и что вообще совмещать обязанности самодержца великой империи и верховного главнокомандующего — задача, непосильная для одного человека»[408].

Однако остальные аргументы «против» имели отношение не к реальной политике, а к тому миру разговоров и сплетен, которыми все больше наполнялись столицы. Впрочем, сплетни — тоже часть реальности в мире политики, где восприятие порой куда важнее самой действительности. Императрица-мать записала в дневнике, что когда она узнала о намерении сына возглавить армию, «у меня чуть не случился удар, и я сказала ему все: что это было бы большой ошибкой, умоляла его не делать этого, особенно сейчас, когда все плохо для нас, и добавила, что, если он сделает это, все увидят, что это приказ Распутина. Я думаю, это произвело на него впечатление, так как он сильно покраснел»[409]. Разговоры о триумфе распутинской политики действительно не заставили себя ждать. Даже Сазонов напишет в мемуарах, что государь «действовал, незаметно для самого себя, под давлением императрицы, приписывавшей, по внушению распутинцев, великому князю совершенно ему чуждые честолюбивые замыслы, доходившие будто бы до посягательств на Царский венец»[410]. Распутинский тезис был одним из центральных в защиту Николая Николаевича, у которого была безупречная репутация антираспутинца — по столичным салонам ходила история о том, как в ответ на просьбу Распутина о посещении Ставки великий князь якобы ответил: «Приезжайте, я вас повешу».

Принимая титул Верховного главнокомандующего, Николай II не оставлял в Ставке ни Николая Николаевича, который отправлялся командовать Кавказским фронтом, ни Янушкевича. Император хотел видеть во главе своего штаба профессионала, который не лез бы в политику и не вызывал отторжения общественных кругов. Все эти качества он обнаружил у Алексеева. Новый начальник штаба родился в Вязьме в семье штабс-капитана пехоты, окончил Московское юнкерское училище, воевал на фронтах Турецкой войны. Окончив затем Академию Генштаба, Алексеев преподавал в самых элитных военных учебных заведениях России и в 1901 году получил свое первое генеральское звание. В русско-японскую войну он был генерал-квартирмейстером 3-й Маньчжурской армии, получил наградное Георгиевское оружие. С именем Алексеева связывались успехи российской армии в Галиции в начале войны, затем он был назначен главкомом Северо-Западного фронта, где особых лавров не снискал. «Среднего роста, худощавый, с бритым солдатским лицом, седыми жесткими усами, в очках, слегка косой, Алексеев производил впечатление не светского, ученого, статского военного, — характеризовал его Спиридович. — Генерал в резиновых калошах. Говорили, что он хороший и порядочный человек»[411]. Так же полагал и император.

Многие высшие военачальники, к тому времени разочаровавшиеся в военных талантах Николая Николаевича и Янушкевича, приход Алексеева одобрили. Было очевидно, что император не будет мешать реализации его стратегических замыслов, и это, по словам, например, адмирала Колчака, «служило для меня гарантией успеха в военных действиях»[412]. В глазах многих старших офицеров Алексеев выглядел наиболее компетентным российским военачальником, не страдавшим к тому же манией величия Янушкевича. «Он был надеждой России в наших предстоящих военных операциях на фронте, — говорил генерал Дубенский. — Ему глубоко верил Государь. Высшее командование относилось к нему с большим вниманием. На таком высоком посту редко можно увидать человека, как генерал Алексеев, к которому люди самых разнообразных партий и направлений относились бы с таким доверием»[413].

Впрочем, далеко не все были о нем столь высокого мнения. Например, генерал Брусилов в воспоминаниях советских времен: «Войска знали Алексеева мало, а те, кто знал его, не особенно ему доверяли ввиду его слабохарактерности и нерешительности»[414]. Андрей Владимирович интересовался в те дни в Ставке мнениями об Алексееве у многих знавших его людей. Генерал Данилов подчеркнул, что «Алексеев сам потерял веру в себя». А непосредственный начальник Алексеева на Юго-Западном фронте в начале войны генерал Иванов дал весьма примечательную характеристику: «Алексеев, безусловно, работоспособный человек, очень трудолюбивый и знающий, но, как всякий человек, имеет свои недостатки. Главный — это скрытность. Сколько времени он был у меня, и ни разу мне не удалось с ним поговорить, обменяться мнением. Он никогда не выскажет свое мнение прямо, а всякий категорический вопрос считает высказанным недоверием и обижается»[415]. У Алексеева было еще одно качество, которого не заметил Николай, но на которое обратит внимание Керенский, утверждавший, что генерал «обладал немалой политической интуицией, но был слишком привержен политике»[416]. Это проявится позже, да еще как! В этом тихом омуте…

Чего император явно не ожидал, принимая пост Верховного, так это мятежа… правительства, который поддержала Дума. Известие в правительство принес Поливанов, предварив его словами: «Как ни ужасно то, что происходит на фронте, есть еще одно гораздо более страшное событие, которое угрожает России». Из перекрестного гвалта, который фиксировал Яхонтов, выявилось мнение большинства, которое сформулировал Кривошеин: «Надо протестовать, умолять, настаивать просить — словом, использовать все доступные нам способы, чтобы удержать Его Величество от бесповоротного шага». Министры увидели положительные моменты лишь в том, что удалялся Янушкевич и появлялась возможность объединения военного и гражданского руководства. При этом Кривошеин начал говорить, что народ со времен Ходынки и войны с Японией считает императора неудачником, тогда как с Николаем Николаевичем связывает надежды на победу. Щербатов заговорил о влиянии Распутина, полном отсутствии у царя военных способностей и дезорганизации управления с его отъездом из столицы. С ним согласился Поливанов. Харитонов пугал возможностью бунта в Ставке. Горемыкин, как мог, охлаждал страсти: «Его Величество считает священной обязанностью русского царя быть среди войск… При таких чисто мистических настроениях вы никакими доводами не уговорите Государя отказаться от задуманного им шага»[417]. 11 августа на заседание кабинета явился Родзянко и от руководства Думы призвал министров устроить Николаю II полноценный демарш.

Они поехали к императору в Царское село 20 августа. Заседание продолжалось почти до полуночи, все министры за исключением Горемыкина (который внутренне тоже не одобрял Николая II) попытались разубедить императора, но он был непреклонен. На следующий день восемь прогрессивных министров — Кривошеин, Сазонов, Харитонов, Барк, Щербатов, Самарин, Игнатьев, Шаховской — прибегли к неординарному средству, к жанру коллективного письма царю, которое заканчивалось словами: «Находясь в таких условиях, мы теряем веру в возможность с сознанием пользы служить Вам и Родине»[418]. После этого они практически перестали работать, устроив нечто вроде пассивной забастовки.

Несмотря на все сопротивление, император поехал в Могилев. 24 августа он пометил в дневнике, что подписал «рескрипт и приказ по армии о принятии мною верховного командования со вчерашнего числа. Господи, помоги и вразуми меня!»[419]. Император просчитал последствия принятого им решения и возможную общественную реакцию. Он шел на сознательный риск в надежде исполнить то, что он считал долгом царя, и помочь победе. И в чем-то его расчет был небезосновательным. Именно август 1915 года стал тем поворотным пунктом, после которого заметно улучшились и результаты работы Ставки, и боеспособность русской армии. У России больше не будет крупных военных поражений до конца царствования Николая II.

Иначе думала оппозиция. 27 августа на квартире государственного контролера Харитонова состоялось совещание восьмерки министров с группой депутатов Государственной думы, занятых формированием Прогрессивного блока. Было договорено совместно добиваться создания правительства народного доверия, которое изменило бы принципы управления страной. Николай понял, что все его маневры с уступками либералам ничего не дают, те просто начинают требовать новых уступок и саботировать работу правительства, что в принципе недопустимо, а во время войны — тем более. 3 сентября он объявил перерыв заседаний Государственной думы, вызвав очередную бурю депутатского и общественного протеста, который, впрочем, его мало смущал. 9 сентября он, не скрывая обуревавшего его возмущения, информировал жену: «Поведение некоторых министров продолжает изумлять меня! После всего, что я им говорил на знаменитом вечернем заседании, я полагал, что они поняли и меня, и то, что я серьезно сказал именно то, что думал. Что ж, тем хуже для них! Они боялись закрыть Думу — это уже сделано! Я уехал сюда и сменил Н., вопреки их советам; люди приняли этот шаг как нечто естественное и поняли его, как мы. Доказательство — куча телеграмм, которые я получаю со всех сторон — в самых трогательных выражениях. Все это ясно показывает мне одно, что министры, постоянно живя в городе, ужасно мало знают о том, что происходит во всей стране. Здесь я могу судить правильно об истинном настроении среди разных классов народа: все должно быть сделано, чтобы довести войну до победного конца, и никаких сомнений на этот счет не высказывается. Это мне официально говорили все депутации, которые я принимал на днях, и так это повсюду в России. Единственное исключение составляют Петроград и Москва — две крошечные точки на карте нашего отечества!»[420] Роль столиц царь явно и опрометчиво недооценивал.

Между тем «забастовка министров» продолжалась. 17 сентября Николай вновь возмущен: «Вчерашнее заседание ясно показало мне, что некоторые из министров не желают работать со старым Гор., несмотря на мое строгое слово, обращенное к ним; поэтому, по моему возвращении, должны произойти перемены»[421]. И они произошли. Император отправил Кривошеина, Щербатова и Самарина в отставку.

Николай II чувствовал душевный подъем. Он упивался военной средой, которую любил куда больше, чем официальный Петроград, писал о выздоровлении от столичного климата, от склок и доносов. И он был счастлив от приезда в Ставку наследника. «В Ставке Государь жил в довольно неуютном губернаторском доме, в котором наверху занимал две комнаты: одна служила кабинетом, другая спальней, где вместе с походной кроватью Государя стояла такая же походная кровать для наследника, на которой он спал во время своих частых пребываний в Могилеве»[422], — писал флигель-адъютант императора полковник Мордвинов. Одиннадцатилетний Алексей не только впервые оторвался от матери, но и, как казалось отцу, начинал выздоравливать. «Ужасно уютно спать друг возле друга; я молюсь с ним каждый вечер, с той поры, как мы находимся в поезде; он слишком быстро читает молитвы, и его трудно остановить; ему страшно понравился смотр, он следовал за мной и стоял все время, пока войска проходили маршем, что было великолепно. Этого смотра я никогда не забуду. Погода была превосходная, и общее впечатление изумительное.

Жизнь здесь течет по-обычному. Только в первый день Алексей завтракал с m-r Жильяром в моей комнате, но потом он стал сильно упрашивать позволить ему завтракать со всеми. Он сидит по левую руку от меня и ведет себя хорошо, но иногда становится чрезмерно весел и шумен, особенно, когда я беседую с другими в гостиной. Во всяком случае, это им приятно и заставляет их улыбаться.

Перед вечером мы выезжаем на моторе (по утрам он играет в саду) либо в лес, либо на берег реки, где мы разводим костер, а я прогуливаюсь около.

Я поражаюсь, как много он может и желает ходить, а дома не жалуется на усталость! Спит он спокойно, я тоже, несмотря на яркий свет его лампадки. Утром он просыпается рано, между 7 и 8, садится в постели и начинает тихонько беседовать со мной. Я отвечаю ему спросонок, он ложится и лежит спокойно, пока не приходят разбудить меня»[423].

И именно это время — август-сентябрь 1915 года — стало тем рубежом, за которым началась непримиримая борьба оппозиции за свержение императора, которая больше не остановится ни на миг. «Протянутую руку оттолкнули, — писал Милюков по поводу перерыва занятий Думы. — Конфликт власти с народным представительством и обществом превращался отныне в открытый разрыв. Испытав безрезультатно все мирные пути, общественная мысль получила толчок в ином направлении. Вначале тайно, а потом все более открыто начала обсуждаться мысль о необходимости и неизбежности революционного исхода»[424].

Настала пора представить социальную и политическую палитру борцов с российской властью и те силы, которые, по крайней мере, не возражали против ее смены или ничего не сделали для ее спасения. А равно и ее защитников. В большую политическую игру с трагическим результатом включились представители самых разных сил. Причем как внутри нашей страны, так и далеко за ее пределами.

В истории не зафиксировано «низовых» революций. Мы уже вспоминали, что низы не могут победить элиту, если она не разделена. Элита была по преимуществу дворянской.

Дворянство как сословие, безусловно, не было революционным классом. Напротив, оно традиционно рассматривалось как опора трону и было таковым. Ключевыми идеями, определявшими воспитание и, как следствие, менталитет дворян, были служение Родине, защита Отечества, следование кодексу чести, нравственному долгу, верность присяге, приумножение славы своего рода, ответственность перед предками и потомками, следование церковным заповедям, субординация и дисциплина[425]. Князь Сергей Трубецкой вспоминал, как с детских лет «всегда слышал, что все должны как-то «служить» России»[426]. Сословие, что бы о нем ни говорили, сохраняло благородство, наследственную верность монархии, было настроено весьма патриотично, и, как подчеркивал философ Георгий Федотов, видело «в государстве средоточие национальной жизни, воплощение отечества»[427]. Но это, конечно, в целом, существовали весьма серьезные исключения.

Главным общим кошмаром дворянства являлось осознание растущей опасности исчезновения его как сословия. Хотя сам этот слой появился исторически, и в мире есть немного стран, где без него удалось обойтись, над ним витал дух отживания и обреченности. Все без исключения левые партии включили в свои программы лозунги ликвидации дворян как главного эксплуататорского класса. Либералы обвиняли их в мракобесии, невежестве, несостоятельности. «Дворянская фуражка с красным околышем, которую еще иногда носили помещики в глухих местах, многим представлялась символом захолустной заносчивости, дикости, отсталости»[428], — замечала наблюдательная Тыркова-Вильямс. Правительственная политика, направленная на активизацию земства, дворянского в своей основе, воспринималась как заранее обреченная на неудачу затея. «Русское дворянство после реформ Александра II и начавшейся демократизации русской жизни в политическом смысле было мертво, — писал историк Георгий Вернадский. — Попытка снова ввести его в политическую жизнь была попыткой вдохнуть жизнь в бездыханное тело»[429]. В похожих терминах роль дворянства описывали восходящие буржуазные круги. «Жизнь перешагнет труп тормозившего его сословия с тем же равнодушием, с каким вешняя вода переливает через плотину»[430], — писала принадлежавшая Павлу Рябушинскому газета «Утро России». Дворянство все больше ощущало себя в собственной стране, как во вражеском окружении. По понятным причинам дворянство не спешило превращаться в труп, хотя все больше утрачивало свои доминирующие позиции в модернизирующемся обществе.

Важно подчеркнуть, что в начале XX века дворянства как единого сословия уже не существовало. В нем была исключительно сильна имущественная, профессиональная, политическая, идеологическая и даже национальная дифференциация. По переписи 1897 года в империи насчитывалось 1,22 млн потомственных дворян обоего пола (меньше 1 % населения), из них только половина считала своим родным языком русский.

После освобождения крестьян от крепостной зависимости привилегированное сословие теряло свои земли, а с ними и экономические позиции. Землевладение дворян с 1861 по 1915 год сократилось более чем в два раза — с 87 до 42 млн десятин. Причем 84 % из них принадлежало всего 18 тысячам крупных землевладельцев. Всего же нате 107 тысяч дворян, у которых еще сохранялась земля, приходилось около 8 % пашни[431]. Занятие землей все больше становилось дурным тоном. «Для меня всегда оставалось загадкой, почему моих родственников и других людей из моего окружения не интересовали сельскохозяйственные проблемы России»[432], — недоумевала великая княжна Мария Павловна-младшая. Хотя это было довольно понятно: в основе лежали отсутствие у дворянства необходимых агрономических и экономических познаний, нерасчетливость, полупрезрительное отношение к систематическому труду и труженику. «Дворянство видело в своих вотчинах чистую обузу: из разорительных опытов рационального хозяйства выносило лишь отвращение к этому грязному делу»[433], — писал Федотов. Еще один немаловажный фактор оскудения отмечал Сергей Трубецкой: «Много дворянских семей разорилось от ставшего им непосильным хлебосольства, от которого они не могли отказаться»[434]. Не более трети дворян продолжало жить в деревне, и их культурно-просветительная функция в отношении крестьянства сходила на нет. Они переставали быть хозяевами, покровителями и контролерами за поведением деревни.

Часть дворян устремилась в бизнес, однако весьма небольшая. Они продолжали испытывать пренебрежение к экономике как таковой, к нуворишам-выскочкам, к буржуазности и к «чумазым лендрордам». Предпринимательство в аристократической среде (Оболенские, Урусовы, Бобринские, Юсуповы, Долгорукие) было скорее исключением, чем правилом. Среди владельцев 50 крупнейших московских предприятий было только 5 дворян — и 29 потомков крестьян. Дворяне все больше рассматривали предпринимателей как угрозу не только их материальному, но и социальному статусу.

До самой революции дворянство сохранило за собой почти полную монополию на высшее государственное управление. В правительстве, среди губернаторов и земских начальников недворян не было. Верхние ранги на госслужбе — более чем на 80 % — принадлежали именно потомственному дворянству Однако усложнение государственного управления, диктуя предпочтение образованности над происхождением, вытесняло дворян и из административного аппарата. Выходцы из потомственного дворянства составляли уже менее трети среди всех классных чиновников. В офицерском корпусе их доля сократилась с почти 3/4 в середине XIX века до менее 37 % в 1912 году[435].

Земским и городским самоуправлением, как, естественно, и дворянскими собраниями, тоже руководило исключительно дворянство, однако та его часть, которая не была социально наиболее благополучной. «Крупнопоместное дворянство в большинстве своем проживало в городах и столицах, — поясняет глубокая саратовская исследовательница дворянства Екатерина Баринова. — Оно утрачивало связи с местной жизнью, доверяя свои имения управляющим. Дворяне, занимающиеся предпринимательской деятельностью, не находили нужным тратить драгоценное время на дворянские собрания»[436]. Мелкопоместные постепенно теряли земельный ценз, необходимый для участия в местной дворянской политике. По этой причине наиболее политически активным на местном уровне было среднепоместное дворянство, боровшееся за место под солнцем, прежде всего с крупными помещиками и буржуазией.

Значительная часть дворянства по образу жизни, мыслей, уровню доходов уже мало чем отличалась от интеллигенции. Это означало чрезвычайно болезненную потерю статуса. Уважающий себя дворянин считал интеллигентов людьми более низкого сорта, «недостаточно воспитанными», презирал сам этот термин и никогда не применял его к себе[437]. И дело было далеко не только в термине. Иван Солоневич подчеркивал: «Такие дворяне, как А. Кони, или Л. Толстой, или Д. Менделеев, или даже А. Керенский, шли в «профессию», которая иногда оплачивалась очень высоко, но которая никак не могла оплатить ни дворцов, ни яхт, ни вилл в Ницце, ни даже яхт-клуба в Петербурге. Это было катастрофой…»[438].

Столь очевидная социальная дифференциация дворянства приводила к весьма пестрой палитре взглядов внутри сословия. Тот же Солоневич не без иронии давал любопытную классификацию дворянства, которое, по его мнению, «разделилось на две части: дворянство кающееся и дворянство секущее. Политически это точно. Но вне политики существовала еще и третья разновидность дворянства — дворянство работающее. Но судьбы России оно, к сожалению, не оказало никакого влияния»[439]. Действительно, та часть дворянства, которая просто служила, а она составляла явное большинство сословия, ничего не пыталась делать для спасения режима, но и к революции никакого отношения не имела, а только пострадала от нее. «Секущая» часть составляла опору трону, в нее входили политически активные консервативно-охранительные круги дворянства, которые по зову сердца шли на государеву службу. Они, как и большинство высшего сословия, полагали, что «быстрое исчезновение с мест дворянского элемента угрожает всему строю поместной жизни»[440], настаивали на сохранении ведущей политической роли дворянства, пополняли ряды правых партий. Дворяне-бизнесмены относились по своим политическим взглядам скорее к тем партиям, которые представляли интересы предпринимателей, нежели интересы власти.

Кадры революционеров поставляли «кающиеся» дворяне. Кстати, справедливости ради следует заметить, что этот термин задолго до Солоневича использовал народник Николай Михайловский. А другой народник — Петр Лавров — описывал этот типаж словами о необходимости «заплатить долг народу». Дворянское в своей основе земское движение, как мы видели, дало толчок революционной смуте 1905 года. Именно эта часть знати поставляла основные кадры для российской либеральной оппозиции, особенно в начале царствования Николая II. В среде дворян, близких к интеллигенции по мироощущению, был силен уже не столько либерализм, сколько социализм: Герцен, Бакунин, князь Кропоткин, Лавров, Плеханов, Керенский, Ленин, возглавлявшие наиболее радикальные партии и течения социалистического и анархистского толка.

Но удивительнейшая особенность русской революции заключалась даже не в этом. А в том, что ее приближению способствовали представители самых верхов российской аристократии, включая даже некоторых представителей императорской фамилии. Казалось, им бы не знать, что любая революция есть кладбище аристократий. Что, способствуя или не препятствуя падению царя, они обрекают на гибель себя, что в реальности и произошло. Но факт остается фактом. В основе оппозиционности внутри царской семьи лежало уже отмеченное разочарование в венценосной чете.

Что объединяло великих князей и мелких помещиков — это недовольство рядом аспектов политики Николая II, причем аспектов ключевых. Первым объектом общедворянского возмущения стал Сергей Витте, в отношении которого существовало твердое мнение, что он смотрит на сословие «как на паразитов, пользующихся неоправданными привилегиями»[441]. Витте обвиняли за антидворянскую аграрную политику, попустительство мятежникам в 1905 году, излишний либерализм, Манифест 17 октября 1905 года, результаты выборов в первую Государственную думу и парламентаризм как таковой. Дворянство возмущали отсутствие контроля с его стороны за отбором депутатов от крестьян, которые получили наибольшее количество мандатов в I и II Думах и непривычный радикализм парламентариев, от деятельности которых ничего хорошего высшее сословие не ожидало. Отношение мало изменилось и тогда, когда дворянство составит половину депутатского корпуса: 46 % мест в третьей Думе и 53 % — в четвертой. Заметим, что именно IV — дворянская в большинстве своем — Дума пойдет на штурм верховной власти.

Еще хуже было отношение дворян к Столыпину. Говорили, что Александр II с отменой крепостного права отобрал одну половину земли, а Столыпин забирает вторую. Вот свидетельство руководителя Петербургского охранного отделения Герасимова: «Прежде всего, пришлось преодолевать сопротивление великокняжеских кругов, высказавшихся против отчуждения кабинетских и удельных земель. Государь поддерживал в этом вопросе Столыпина и лично говорил в его пользу со всеми великими князьями. Упорнее других сопротивлялся великий князь Владимир Александрович, не сдававшийся на убеждения царя»[442]. Столыпинская аграрная реформа не имела ни малейшей поддержки со стороны дворянства, если не считать его безземельную кающуюся часть. Исключительно негативное отношение вызвали законопроекты по реорганизации местного самоуправления и суда, которые были призваны допустить крестьян-собственников к земской работе. «Особое возмущение дворянства вызвало намерение Столыпина заменить уездных предводителей, фактически восполнявших отсутствие уездного административного звена, коронными начальниками уездов, ликвидировать скомпрометировавший себя институт земских начальников… а также ввести в качестве низшего административно-общественного звена всесословную земскую волость и ликвидировать волостные крестьянские суды, заменив их мировыми судьями»[443], — пишет историк А. П. Корелин. В этом усматривалось непростительное умаление роли уездных предводителей, которых всегда было принято рассматривать как красу и гордость дворянства.

Трудно не согласиться с Екатериной Бариновой, которая пишет: «Дворянство ратовало за сохранение привычного жизненного мира, а во всех изменениях, трансформациях общества обвиняла власть»[444]. Чувство сословной обиды за отсутствие сочувствия и недоверие не только растет, но и культивируется, и всячески выставляется напоказ. Супруг Витте и Столыпина в салонах не принимали. Хотя особа императора в сознании абсолютного большинства дворян по-прежнему вызывала верноподданнические чувства, сила этих чувств очевидно ослабевала. В мемуарах очень большого количества русских дворян Николай II представал как слабый царь.

Хорошим индикатором изменения настроения сословия может служить деятельность Объединенного дворянства. Оно возникло только в 1906 году, хотя разговоры о создании общесословной организации шли давно. В борьбу за сплочение класса вступили и либералы, и консерваторы, последним досталась победа. Первый Съезд уполномоченных губернских дворянских обществ (так официально называлось Объединенное дворянство) состоялся в мае 1905 года, когда его участники еще не отошли от последствий раскрепощенной активности русского крестьянства и больше всего были озабочены поиском путей спасения гибнущего сословия. Съезд провозгласил создание организации, устав которой ставил основной целью «объединить Дворянские общества, сплотить дворянство в одно целое для обсуждения и проведения в жизнь вопросов интереса общегосударственного, а равно сословного». Съезды состояли из уполномоченных от губернских дворянских собраний, избиравшихся на три года, позднее к ним добавились губернские предводители обществ, вошедших в объединение, и избранные от дворянства члены Государственного совета. Исполнительным органом Объединенного дворянства был Постоянный совет, председателем которого до 1912 года оставался граф Бобринский. Затем короткое время им руководил московский губернский предводитель Самарин, уступивший свое место крупному екатеринославскому землевладельцу Ананию Струкову[445].

Политическая платформа Объединенного дворянства была промонархической, однако неизменно включала в себя критику любых реформ как преждевременных, ведущих к демократизации, которая, в свою очередь, угрожает государственным устоям. Водоразделом для организации, как и для всей страны, стал август 1915 года. В день создания думского Прогрессивного блока Струков направил письма Горемыкину, в котором прозорливо возмущался тем обстоятельством, что «передаваемые прессой во все концы страны левые речи, некоторые заключения столичных совещаний и злоупотребление печатным словом являются предвестниками новых смут с целью изменения государственного строя страны. Только незыблемость основ существующего порядка в соединении с твердой единой правительственной властью в центре страны и на местах, врученной Государем лучшим преданным ему и осведомленным людям из обширного русского общества, оградит страну от шатания мыслей и внутренней смуты»[446]. Реакция на демарш Струкова было сильной и разноплановой — от полной поддержки до немедленных решений нескольких губернских дворянских собраний — полтавского, костромского, петроградского — приостановить свое членство в Постоянном совете.

Несколько активных деятелей Объединенного дворянства — граф Олсуфьев, Владимир Гурко, Павел Крупенский, Владимир Львов — вошли в состав Прогрессивного блока. «Только такие слепые и глухие ко всему совершавшемуся люди, как столпы крайне правых, вроде Струкова, Римского-Корсакова и др., могли думать, что замалчиванием можно спасти положение, но люди, глубже вникнувшие в события, ясно видели, что без очищения верхов, без внушения общественности доверия к верховной власти и ее ставленникам спасти страну от гибели нельзя»[447], — объяснял свою позицию Гурко. На Струкова пошла настоящая травля в прессе. К марту 1916 года уже 13 губернских дворянских обществ заклеймили его за чрезмерность верноподданнических чувств. Дальше будет еще интереснее: Объединенное дворянство поддержит борцов с самодержавием.

Вопрос о том, зачем дворянство в наиболее активной своей части приближало свою гибель, волновал многих историков революции. Один из них, по имени Лев Троцкий, приходил к такому заключению: «Острота и безответственность аристократической оппозиции объясняется исторической избалованностью верхов дворянства и невыносимостью для него его собственных страхов перед революцией. Бессистемность и противоречивость дворянской фронды объясняется тем, что это оппозиция класса, у которого нет выхода. Но, как лампа, прежде чем потухнуть, вспыхивает ярким букетом, хоть и с копотью, — так и дворянство, прежде чем угаснуть, переживает оппозиционную вспышку, которая оказывает крупнейшую услугу его смертельным врагам»[448]. Красиво, хотя и мало что объясняет. На мой взгляд, важно то, что российское дворянство как сословие мало представляло себе природу политического и не очень знала народ. Она не вполне представляла, к чему может приводить слом режима во время мировой войны в стране, состоящей из не слишком образованных крестьян, вооруженных для целей этой войны.

Конечно, в среде высшей аристократии и дворян было и множество последовательных сторонников царя. И в целом дворянство как класс, в отличие от многих его представителей, не было в самых первых рядах сокрушителей монархии. Оно не совершало революцию. Оно стало ее самой большой жертвой. После России, конечно.

Февральскую революцию в марксистской историографии называли буржуазной или буржуазно-демократической. Так, может, буржуазия сыграла в ней решающую историческую роль?

На рубеже XIX–XX веков торгово-промышленная элита, буржуазия — главная сила модернизации на Западе — в России политически о себе не заявляла, оставаясь, скорее, классом в себе. Политическая активность бизнеса, проявившаяся довольно поздно, по своему размаху уступала активности ряда других социальных групп, включая даже дворянство. Предпринимательский класс был крайне немногочисленным. По переписи 1897 года, во всей европейской России насчиталось 156 тысяч почетных граждан и 116 тысяч купцов, которых с полным основанием можно отнести к предпринимателям. Но при этом по степени концентрации капитала, монополизации производства, накопления огромных состояний в руках крупнейшей бизнес-элиты страна наша превосходила все известные мировые аналоги.

В 1913 году 54 % всего пролетариата приходилось лишь на 5 % промышленных предприятий с числом занятых не менее 500 рабочих. Широкая волна монополизации пошла после кризиса 1900–1903 годов, причем первоначально в легкой, фарфорово-фаянсовой, пищевой промышленности. Затем под вывеской акционерных обществ, товариществ для торговли стали возникать крупные синдикаты и во многих других отраслях экономики: «Продамет», «Продуголь», «Кровля», «Гвоздь», «Проволока», «Медь»[449]. Начали создаваться крупные холдинг-компании, сосредоточивавшие контрольные пакеты акций многих предприятий, причем чаще всего такие холдинги — Нефтяной трест, Табачный трест — регистрировались за границей. Общее число монополий к началу войны достигало двухсот, и они охватывали свыше 80 видов продукции. «Продамет» давал 88 % сортового железа страны. «Продуголь» и связанные с ним синдикаты — 75 % угля, три группы контролировали более 60 % нефтедобычи. На семь крупнейших коммерческих банков приходилось 55 % собственных капиталов банков и 60 % от их общих оборотов[450]. В России было много очень состоятельных людей.

Огромную роль играло государственное предпринимательство. При всем аристократическом снобизме, присутствовавшем в императорской фамилии в отношении бизнесменов, нельзя сказать, что ей совсем уж были чужды веяния материального мира. Царю принадлежало несколько предприятий, из которых крупнейшими были Нерчинские и Забайкальские золотые прииски, которыми управлял специальный Кабинет. Великий князь Николай Михайлович владел многострадальными минеральными водами «Боржоми». Многие монополии создавались с большим или решающим государственным участием. Достаточно большим был переток в бизнес из госаппарата (гораздо меньше — обратно). Такие крупнейшие бизнесмены, как Путилов, Вышнеградский, Давыдов, Коншин, были выходцами из правительственных учреждений. Очевидно, что это создавало широкое поле для конфликта интересов, коррупции, фаворитизма, тем более что важным источником инвестиций в стране выступали государственные заказы. Другим таким источником были зарубежные компании и банки, на долю которых приходилось до 59 % от всех прямых и портфельных инвестиций в начале 1910-х годов.

Русская буржуазия никогда не имела опоры в народе, который рождал ее из своей среды, но откровенно не любил и не ценил. Отсутствовало понимание необходимости и полезности частнопредпринимательской деятельности. В начале XX века по инициативе Московского педагогического музея был проведен опрос учащихся гимназий, городских училищ и сельских школ на темы: на кого вы хотите быть похожими и какая профессия вам нравится. Среди гимназистов с большим отрывом лидировали писатели и персонажи их произведений (70 %), среди деревенских детей — родители, родственники и знакомые (81 %), в городских училищах нравились и те, и другие. Кто-то называл исторических героев, современных общественных деятелей, изобретателей. Но везде на последнем — 26-м месте — оказались «богачи». Материальный успех вообще не являлся частью ценностной системы молодых горожан, проявляясь только в крестьянском сознании[451]. Полагаю, подобное отношение объяснялось и особенностями российской интеллектуальной культуры, дворянской литературы, антибуржуазных в своей основе, и особенностями бизнеса, который не всегда демонстрировал образцы высокой предпринимательской этики.

Историк Сергей Ольденбург, вынужденный после революции эмигрировать, отмечал: «Под влиянием марксистских теорий интеллигенция считает предпринимателей «эксплуататорами»; она готова служить им за жалования, подчас даже очень высокие, но она не хочет сама браться за предпринимательскую деятельность. Считается, что честнее быть агрономом на службе земледельческого земства, чем землевладельцем; статистиком у промышленника, чем промышленником»[452]. Впрочем, подобное отношение сложилось задолго до марксизма и разделялось далеко не только марксистами. «В России вся собственность выросла из «выпросил», или «подарил», или кого-нибудь «обобрал», — подмечал самобытный мыслитель, властитель интеллигентских дум Василий Розанов. — Труда собственности очень мало. И от этого она не крепка и не уважается»[453].

И в чем-то он был прав. Частнопредпринимательский класс, как и сейчас, был болен детскими болезнями первоначального накопления, высвобождения собственности из рук еще недавно всеобъемлющего государства. Ленин тоже не сильно кривил душой, когда писал: «В русском капитализме необъятно сильны еще черты азиатской примитивности, чиновничьего подкупа, проделок финансистов, которые делят свои монопольные доходы с сановниками»[454]. В сознании людей свободное хозяйство не получало защиты против аристократической, интеллигентской и социалистической критики.

Поэтому не случайно, что в беспорядках 1905 года (которые в советское время тоже относились к разряду буржуазно-демократических революций) был очень силен не только антиправительственный, но и антикапиталистический элемент. Буржуазия не играла роли в развязывании протестной активности, пострадала от забастовок и лишь по ходу дела пришла к мысли о необходимости прибегнуть к политическим действиям. Первые партии, которые заявили себя защитниками интересов бизнеса, возникли только осенью-зимой 1905 года: прогрессивно-экономическая, умеренно-прогрессивная, торгово-промышленная, партия правового порядка, Всероссийский торгово-промышленный союз, Союз 17 октября. Они оформили блок, который весной следующего года баллотировался на выборах в Думу — и потерпел оглушительное поражение, проведя только 16 своих депутатов, из которых 13 были октябристами (для сравнения, победившие кадеты получили 179 мест). «Большинство предпринимательских политических союзов после провальных выборов прекратило существование, частью самоликвидировавшись, частью войдя в состав партии октябристов»[455].

В стране возникло более трехсот общественных организаций предпринимателей, многие из них спонсировали газеты, вели просветительскую деятельность. Партия октябристов, в которой, правда, были представлены и другие элитные слои, являлась безусловной выразительницей предпринимательских интересов, а в столыпинские времена была недалека от того, чтобы носить титул партии власти. В состав ее руководящих органов входили такие крупные бизнесмены, как братья Рябушинские, Нобель, Авдаков, Мухин, Четвериков и даже сам мэтр ювелирного дела Карл Фаберже. Чисто предпринимательскую политическую структуру долго не удавалось создать. Только в самый канун революции 1917 года Павел Рябушинский сформирует Всероссийский торгово-промышленный союз с целью координации деятельности основных бизнес-ассоциаций.

После 1905 года предпринимательский класс станет все активнее проявлять политические амбиции, формулировать перед правительством свои интересы, выражать недовольство режимом. И поучаствует в лице своих ярких представителей в его свержении.

Даже крупнейшая буржуазия России была неоднородной. Главный водораздел проходил между петербургской и московской группами. Столичная отличалась гораздо большей ориентацией на связи в правительственных кругах, обеспечивавшие государственные заказы, на зарубежные инвестиции, еврейский капитал. В Петербурге среди олигархов весьма характерен был тип европейского банкира, получившего западное образование, в предпринимательской среде было немало иностранцев. Бизнес-элита столицы предпочитала договариваться с властью, а не бороться против нее.

Во второй столице все было иначе. «В Центральном промышленном районе во главе с Москвой преобладали «хозяйственные мужики», православные и старообрядцы, благодаря предпринимательским занятиям прошедшие путь от крестьян и посадских людей до фабрикантов и банкиров, подчас отмеченные пожалованием дворянского достоинства»[456], — подчеркивает Юрий Петров. Московский предпринимательский класс сохранял многие патриархальные черты, в нем было больше старообрядцев с домашним воспитанием, чем выпускников западных бизнес-школ. Чувствовалось влияние православной традиции, которая была и остается ближе к раннехристианскому не-стяжательству, нежели, скажем, католическая или, тем более, протестантская. Павел Бурышкин, старшина Московского биржевого общества, крупнейший торговец мануфактурой, отмечал, что само отношение к делу было «несколько иным, чем на Западе. На свою деятельность смотрели не только и не столько как на источник наживы, а как на выполнение задачи, своего рода миссию, возложенную Богом или судьбой»[457]. Но миссию свою они тоже видели по-разному, особенно, когда дело касалось политики.

Среди предпринимателей-старообрядцев были сторонники черносотенного Союза русского народа. Можно назвать крупного хлебопромышленника Николая Бугрова, который являлся также лидером беглопоповцев — старообрядцев, «приемлющих священство, переходящее от господствующей церкви». Он содержал нижегородскую газету «Минин» и на выборах в Думу неизменно пользовался поддержкой черносотенцев.

Из той же среды старообрядческого бизнеса шла финансовая поддержка большевистских организаций, которые через Максима Горького получали деньги от текстильного короля Саввы Морозова, нефтеторговца Дмитрия Сироткина и… того же Бугрова[458]. Они полагали, что смогут манипулировать радикалами, как пешками, в своих интересах, а потому помогали Ленину издавать «Искру» и содержать школу подрывной деятельности на острове Капри.

Однако куда более серьезный вес и политическое влияние приобрела группа молодых бизнесменов, в которой поначалу первую скрипку играл Павел Рябушинский. В представлении членов его кружка, среди которых были очень популярны идеи славянофильства, самодержавное государство попрало земское начало и ввергло страну в крепостничество. Необходимо совместить дониконовскую культурно-религиозную традицию с современным капитализмом, чтобы положить конец «петербургскому периоду русской истории»[459]. Молодые московские капиталисты были уверены, что в России грядет век господства буржуазии. Рябушинский убеждал: «Нам, очевидно, не миновать того пути, каким шел Запад, может быть, с небольшими уклонениями. Несомненно одно, что в недалеком будущем выступит и возьмет в руки руководство государственной жизнью состоятельно-деятельный класс населения»[460]. Для наступления светлого будущего требовалось избавиться от мешавшего самодержавия и в патерналистском духе обеспечить единение хозяев предприятий и рабочего класса.

«Текстильные фабриканты и финансисты из промышленников, которые олицетворяли развитие российского капитализма «снизу», к исходу XIX века доросли до новейших технологий и финансовых форм предпринимательской деятельности, — констатирует Юрий Петров. — Эта группа, воплощение русского национального капитала, отличалась и наибольшей активностью в общественно-политической жизни России. В начале XX в. московская буржуазия в лице своих лидеров А. И. Гучкова, П. П. Рябушинского, А. И. Коновалова стала подлинным идейным вождем предпринимательского класса страны»[461].

С 1908 года в особняках Рябушинского на Пречистенке и Коновалова на Большой Никитской проходят регулярные «экономические беседы», получавшие широкий общественный резонанс, в которых принимают участие ректор Московского университета Мануйлов, один из лидеров Союза освобождения Максим Ковалевский, правовед Котляревский, видные мыслители Петр Струве и Сергей Булгаков. На деньги Рябушинского выходит «Утро России», одна из наиболее ярких и злых оппозиционных газет. Из этой группы выйдут предприниматели, которые будут готовить заговор по свержению царя, а затем войдут в состав Временного правительства. Прежде всего, в этой связи заслуживают быть названными лидер октябристов, представитель крупнейшей банкирской семьи Александр Гучков и хлопчатобумажный фабрикант Александр Коновалов. Позднее к ним присоединится богатейший киевский сахарозаводчик Михаил Терещенко. Всех их объединяло блестящее западное образование, принадлежность к масонским ложам, думским фракциям октябристов и прогрессистов и ненависть к действовавшей российской власти. Для ее свержения они не пожалеют ни денег, ни сил.

Бизнес все более резко формулировал свои интересы, носившие вполне политизированный характер. Он требовал уравнять свои налоговые условия с дворянством, которое по-прежнему пользовалось привилегиями, ослабить правительственную регламентацию предпринимательской деятельности, ликвидировать или сократить казенное хозяйство. На VIII съезде предпринимателей в 1914 году Павел Рябушинский возмущался, что нужно ездить в Петербург «на поклон, как в ханскую ставку», и обещал, что «наша великая страна сумеет пережить свое маленькое правительство». Гужон осуждал климат для бизнеса в стране и грозил выводом капитала: «Если торговля и промышленность будут находиться под гнетом полиции или полицейской идеи, то в России делать будет нечего»[462].

В начале Первой мировой войны бизнес продемонстрировал патриотические настроения, активно способствовал переводу экономики на военные рельсы. Под руководством Гучкова он принял активное участие в формировании военно-промышленных комитетов, земских и городских союзов (Земгор), взявшихся оказывать всестороннюю помощь фронту. Однако именно эти организации, как мы увидим ниже, и станут одним из важнейших инструментов дестабилизации императорской власти.

За годы войны у предпринимателей накопится масса претензий, главной из которых станет заметное увеличение роли государства в управлении военной экономикой, что имело практическим следствием обострившуюся конкуренцию за оборонные заказы между казенными и частными предприятиями, а также национализацию ряда ключевых промышленных предприятий. Прекратил свое существование Продуголь после того, как его главный клиент — железнодорожное ведомство — начало напрямую договариваться со входившими в этот синдикат поставщиками. Государство фактически монополизировало распределение угля в стране. Начались государственные инвестиции в новую нефтедобычу в объемах, которые заставили всерьез забеспокоиться даже фирмы Нобеля и других крупнейших производителей углеводородов. Несмотря на решительные протесты Союза съездов представителей металлообрабатывающей промышленности, развернулось масштабное строительство новых казенных заводов.

Серьезный урон был нанесен двум крупнейшим финансово-промышленных группировкам страны. Группа Русско-азиатского банка, тесно связанная с французским капиталом, потеряла самый крупный бриллиант в своей короне — Общество Путиловских заводов, которое было национализировано. За ним последовали заводы Русско-Балтийский, Невский, Владимирский пороховой, Посселя — и группа распалась. Похожая судьба выпала группе, возглавляемой Петербургским международным банком. Ее Выскунские заводы были переданы министерству путей сообщения, строящийся пушечный завод в Царицыне выкупила казна, она проиграла борьбу за заказы на изготовление снарядов казенному Пермскому заводу.[463] «Непрерывное, упорное наращивание государственного промышленного производства… с еще большим напряжением продолжалось после 1914 г. — пишет Владимир Поликарпов. — При этом власть не останавливалась перед бесцеремонным ущемлением интересов банковско-промышленных группировок, ликвидацией важных центров монополизации»[464].

Следует заметить, что точно так же поступали все другие правительства воюющих стран. Нигде это буржуазии, лишавшейся как минимум упущенной прибыли, не нравилось. Но где-то она это терпела, понимая, что так нужно для целей обороны. А в Российской империи такое ущемление предпринимательских свобод в условиях войны было воспринято многими бизнесменами как очередное проявление козней ненавистного самодержавия. Как отмечал начальник Петроградского охранного отделения Константин Глобачев, «русская торговля до того привыкла пользоваться всякими покровительственными мерами со стороны Правительства, что даже в периоды своего расцвета не забывает просить всякого рода льгот, субсидий и пр. Конечно, в тяжелую годину торговцы нахлынули толпами на министерства и завалили своими жалобами все канцелярии»[465]. У бизнеса были основания для недовольства властью.

У власти тоже были основания для недовольства бизнесом. Охранное отделение изучило, кто оставлял деньги в неприлично подорожавших столичных ресторанах, и выяснило: «Две трети счетов выписаны на имена инженеров и поставщиков припасов в действующую армию, а остальное приходится на «королей» мяса, муки, рыбы и т. д.» Глобачев жаловался начальству: «Война заставила сжаться до крайности всех: и дворянина, и чиновника, и рабочего, и крестьянина, но она же выдвинула группу хищников, пользующихся пока безнаказанностью и рвущих у большинства их куски хлеба. Сейчас наступило время господства интернационального афериста, полукупца, полумошенника, ловко балансирующего между миллионом и скамьей подсудимых… Петроград испытал на себе все зло бирж, которые, пользуясь покровительством администрации, позволяли себе самые бессовестные сделки, утаивая прибывшие товары, представляя фальшивые счета о проданных продуктах лазаретам, получая вне очереди городские грузы и перепродавая их в частные руки»[466]. Стоит ли удивляться, что во время войны восприятие бизнеса населением только ухудшилась. Его обвиняли в получении сверхприбылей на оборонных заказах, во взвинчивании цен на продукты питания и предметы первой необходимости, в выводе капиталов за границу… Кому война, а кому — мать родна.

При этом ответственность за все это безобразие люди в массе своей адресовали верховной власти. Такому восприятию способствовали и сами политически активные капитаны отечественной частной экономики, которые содействовали вскипанию недовольства столичных масс. Зачем они это делали? Тыркова-Вильямс, хорошо знакомая со всеми олигархическими спонсорами революции, объясняла, что они «о пожаре не думали, а если и думали, то по-детски воображали, что огонь только выжжет язвы старой России»[467]. У них будет момент триумфа. Но продлится он совсем недолго: для кого-то несколько недель, для кого-то несколько часов. Свержение монархии приведет к быстрому вытеснению на обочину жизни активно добивавшихся этого представителей российской буржуазии. Как с грустью заключит Рябушинский, «удержать лавину они, конечно, не смогли, и старый русский купец хозяйственно погиб в революции так же, как погиб в ней старый русский барин»[468].

Георгий Федотов писал, что «марксисты, уверенные в буржуазном характере грядущей революции, отвели буржуазии в ней красный угол. Они напрасно ждали почетного гостя. Революционный пир, очевидно, не прельщал русского купечества, привыкшего к иным яствам. Когда пришла революция, буржуазия сыграла в ней лишь страдательную роль. Она дала свое злосчастное имя, как позорное клеймо, для всей коалиции погибающих классов»[469].

В русском языке термин интеллигенция никогда не имел точного значения[470]. Хотя, как уверяют все современные зарубежные словари и энциклопедии, интеллигенция — российский феномен. Сам этот термин во второй половине XIX века вышел из употребления на Западе, вытесненный понятием «интеллектуал», но, напротив, приобрел популярность в России. В советское время интеллигенцией стали называть всех лиц умственного труда. Но сто лет назад слово использовалось для обозначения того слоя образованной элиты (точнее даже — контрэлиты), которая противопоставляла себя правящим кругам, представителям консервативно-охранительной идеологии.

Этимология понятия осталась в памяти «бабушки русской революции» Екатерины Брешко-Брешковской: «Насколько я помню, именно в шестидесятые годы ведущие писатели впервые воспользовались словом «интеллигенция» для обозначения тех просвещенных умов, которые искали в гуманистических идеалах и беспристрастной справедливости решение классовых проблем и исключали из социальных конфликтов всякий шовинизм, мстительность и предрассудки. Эти люди, стремившиеся к знанию как к источнику истины, а не как к средству для достижения личных успехов, стали известны как «интеллигенты»»[471]. Очень точно схватил современное ему использование понятия «интеллигенция» известный экономист и историк Михаил Туган-Барановский, который дослужится до поста министра финансов в Украинской центральной раде: «Под интеллигенцией у нас обычно понимают не вообще представителей умственного труда… а преимущественно людей определенного социального мировоззрения, определенного морального облика. Интеллигент — это «критически мыслящая личность» в смысле Лаврова — человек, восставший на предрассудки и культурные традиции современного общества, ведущий с ними борьбу во имя идеала всеобщего равенства и счастья. Интеллигент — отщепенец и революционер, враг рутины и застоя, искатель новой правды»[472].

Итак, чем же русский интеллигент отличался от интеллектуала в западном понимании? Интеллектуал искал пользу, предлагал продукт своего труда и пытался его капитализировать. Интеллигенция искала справедливости. Интеллектуал всегда был, в худшем случае, нейтрален по отношению к государству, пытаясь использовать его в своих целях. Интеллигенция в России была откровенно антигосударственной. Нигде в мире интеллектуалы («мы») так не противопоставляли себя власти («они»), как в России. Интеллигенция не думала о том, чтобы улучшить, модернизировать государственный строй, — она стремилась его свергнуть.

Откуда такие настроения? Может, от невыносимых жизненных условий, на которые интеллигенция неизменно жаловалась? Вряд ли. Она была слоем весьма тонким — около 0,36 % населения, — достаточно привилегированным и не обездоленным. «В России был большой спрос на образованных людей, — подтверждала Ариадна Тыркова-Вильямс. — Русская молодежь, окончив высшую школу, стазу становилась на ноги, была обеспечена хорошим заработком. Горькой интеллигентской безработицы, через которую с трудом пробирались дипломированные французы, англичане, немцы, русские почти не знали… народились новые газеты, журналы, издательства. Появились тучи новых тем, полчища новых читателей… Спрос на журналистов, писателей, карикатуристов не был еще небывалым»[473]. Может, распространению антивластных настроений способствовала сама власть, не подпускавшая оппозиционных интеллигентов к административной деятельности, что превращало их в антисистемную силу? Но ведь настоящий интеллигент никогда к этой деятельности не стремился, напротив, считал для себя зазорным служить ненавистному режиму.

В генезисе российской интеллигенции огромную роль сыграла та часть российской интеллектуальной традиции, которая исходила из порочности и несправедливости российских порядков: от Радищева и старших славянофилов (Хомяков, Киреевский) до Гоголя и Достоевского. «Революция словно вырвалась из чернильницы Литературы»[474], — справедливо замечает академик Юрий Пивоваров. Прогресс, демократия представлялись русской интеллигенции не как результат эволюционного развития и реформаторских усилий, а как естественное для человека состояние, стремление, реализации которых мешает только одно — самодержавный строй.

В основе этого лежало весьма неадекватное представление о человеческой природе. По словам известного писателя Владимира Короленко, «перед нами стоял такой общий и загадочный образ народа — «сфинкс». Он манил наше воображение, мы стремились разгадать его. Он представлялся как благодушный богатырь, сильный и кроткий»[475]. О той же иллюзии интеллигенции покаянно скажет после революции один из лидеров кадетов Василий Маклаков: «Она стала думать, что звериные свойства людей, эгоизм, высокомерие, презрение к низшим свойственны только среди меньшинства, то есть знатных, богатых и сильных, и что, наоборот, принадлежность к «униженным и оскорбленным» воспитывала в людях чувства сострадания, солидарности и в результате привычку друг за друга стоять. Это внушало надежду, что с упразднением социальной верхушки и переходом власти к прежним обиженным появятся другие приемы в управлении государством, а потому приблизится равенство и общее счастье»[476].

Но еще большее значение для мировоззрения российской интеллигенции, которое оказалось в основе своей если не западническим, то космополитичным и беспочвенным, имела трансплантация на русскую почву некритически заимствованных идей французских просветителей XVIII в. и немецких материалистов XIX в. Беда России заключалась в том, что у нас не было собственной прочной, многовековой интеллектуальной традиции, сложившихся научных школ. Русская интеллигенция, даже происходившая из дворянства, была, как правило, интеллигенцией в первом поколении, для которой все было ново и любопытно, а отечественная мысль не могла в полной мере это любопытство удовлетворить. Природа не терпит пустоты… Интеллигенция хваталась за заимствованные идеи с наивностью неофитов.

Западные концепции производили бóльшее впечатление, чем собственная российская действительность. «То, что на Западе было научной теорией, подлежащей критике, гипотезой или во всяком случае истиной относительной, частичной, не претендующей на всеобщность, у русских интеллигентов превращалось в догматику, во что-то вроде религиозного откровения, — замечал Бердяев. — Русские все склонны воспринимать тоталитарно, им чужд скептический критицизм западных людей»[477]. Западные абстрактные теории, интересные только самим философам, в России становились руководством к действию. «Они доводились без колебаний до конца. Из них сделаны были бесстрашно все последние, самые суровые и нелепые выводы»[478], — констатирует в сборнике «Из глубины» публицист Валериан Муравьев.

Одним из таких выводов было признание Западной цивилизации предметом для подражания и восхищения, а Российской — как несостоятельной. Во множестве трудов известных представителей русской интеллигенции можно было прочесть (как и сейчас), что в России нечего охранять, нечего беречь, она бесплодна. Слово «патриотизм» произносилось «не иначе, как с улыбочкой. Прослыть патриотом было просто смешно»[479]. Вот широко цитировавшиеся в начале XX века стихи Алексея Жемчужникова, дворянского поэта, помощника статс-секретаря Государственного совета, одного из создателей небезызвестного персонажа — Козьмы Пруткова:

Все последующие поколения представителей российской мысли отметят оторванность интеллигенции от собственной страны не только как ее родовую черту, но и как причину устремленности в революцию. «Русские общественные деятели, пытаясь перестраивать Россию, никогда не позаботились понять Россию как страну великих замыслов и потенций, как в добре, так и зле»[480], — писал Сергей Аскольдов. «Если рассматривать вещи с точки зрения, допустим, А. Ф. Керенского, то эта тысяча лет (нашей истории — В. Н.) была сплошной ошибкой, — иронизировал Иван Солоневич. — Сплошным насилием над «волей русского народа», выраженной в философии Лейбница, Руссо, Сен-Симона, Фурье, Гегеля, Канта, Шеллинга, Ницше, Маркса и Бог знает кого еще. Разумеется, всякий Лейбниц понимал «волю русского народа» лучше, чем понимал это сам русский народ»[481]. Наш великий современник Александр Солженицын замечал, что «русская интеллигенция ощущала себя уже на высокой ступени всеземности, всечеловечности, космополитичности и интернационалистичности (что тогда и не различалось). Она уже тогда во многом и почти сплошь отреклась от русского национального»[482].

Отрыв от национального неизбежно означал и отрыв от духовных корней, «безрелигиозное отщепенство от государства», о котором писал известный русский правовед Павел Новгородцев. Он же называл основным проявлением интеллигентского сознания, приводящего и его, и страну к крушению, «рационалистический утопизм», оторванный от «животворящих святынь народного бытия», от «связи человека с Богом»[483]. Схожей позиции придерживался и Бердяев: «Русская интеллигенция в огромной массе своей никогда не сознавала имманентным государство, церковь, отечество, высшую духовную жизнь. Все эти ценности представлялись ей трансцедентно-далекими и вызывали в ней враждебное чувство, как что-то чуждое и насилующее»[484]. Интеллигенция, подтверждала Тыркова, «от церкви отшатнулась, исподтишка ее высмеивала, опорочивала. Не штурмовала церковь только потому, что это было невозможно по полицейским правилам»[485].

Сочетание целого ряда факторов — чувство отчуждения от власти, отсутствие демократической и собственной интеллектуальной традиций, давление цензурных ограничений, чувство неравноправия по сравнению с дворянским сословием, наличие в русской литературе сильной критической традиции, «тоталитарное» заимствование западных концепций материализма, позитивизма и утилитаризма — придало нашей интеллигенции черты не только антигосударственности, но и крайнего радикализма. Ричард Пайпс не без оснований подчеркивает: «В начале XX века в России не было предпосылок, неумолимо толкавших страну к революции, если не считать наличия необычайного множества профессиональных и фанатичных революционеров… Группы этих «делателей» революции и представляет интеллигенция»[486]. В этой мысли есть огромная доля истины.

Но все-таки называть исключительно интеллигенцию и всю интеллигенцию революционным классом не совсем точно. Во-первых, были, как мы уже знаем, революционеры и из других слоев общества. Во-вторых, если рассматривать интеллигенцию шире, чем просто образованных противников режима, то мы там обнаружим множество течений и подгрупп. Очень знающий современный историк интеллигенции Соколов хорошо показывает, что в ее составе «были люди, исповедующие утилитаризм и нигилизм, либерализм и государственничество, славянофильство и западничество, марксизм и ницшеанство. По своим политическим пристрастиям она делилась на охранительную, консервативную, либеральную, леворадикальную и др. интеллигенцию… По профессиональным признакам она делилась на художественную, научную, техническую, военную и духовную интеллигенцию. И каждая из этих групп представляла собой отдельную, довольно своеобразную субкультуру»[487]. Интеллигенция очень различалась и по формам политической активности, общественного поведения. Григорий Померанц заметил еще в советское время: «В жизни русской интеллигенции постоянно нарастают две тенденции: одна к действию во что бы то ни стало («К топору зовите Русь!»), другая, напротив, окрашена непреодолимым отвращением к грязи и крови истории (Лев Толстой и толстовцы)»[488].

А, в-третьих, значительная часть интеллигенции, особенно из богемной среды, испытывала равнодушие к политике и с властью непосредственно не боролась. «Российская предвоенная интеллигенция выполняла функции аркадских пастушков, в венках из роз водивших хоровод перед потемкинскими деревнями, — говорил об аполитичной части интеллигенции писатель Алексей Толстой. — Общество жило беспечной, «красивой» жизнью, увлекалось индусской мистикой, откровениями тишины уборной В. Розанова, пластическим танцем «Ловля бабочек» и добродушно осуждало писателя Арцыбашева, настойчиво насаждающего клубы самоубийц среди молодежи»[489]. Но даже у богемы, почти поголовно сидевшей на кокаине, пускавшей себе в глаза атропин, чтобы зрачки были шире, говорившей звенящими и далекими «унывными» голосами, доминировали резко оппозиционные настроения. Как свидетельствовал Александр Вертинский, «каждый был резок в своих суждениях, щеголял надуманной оригинальностью взглядов и непримиримостью критических оценок»[490].

1905 год позвал интеллигенцию в ряды борцов. «Она духовно оформляла инстинктивные стремления масс, зажигала их своим энтузиазмом, словом, была нервами и мозгом гигантского тела революции»[491], — подчеркивал экономист С. Н. Булгаков (позднее ставший православным священником). Именно из интеллигенции в основном и складывались все политические партии — от либеральных до экстремистско-террористических.

Как в те дни становились революционерами, рассказывал мне мой дед, революционер-большевик Вячеслав Молотов. Он говорил, что к революционной деятельности его подтолкнуло, в первую очередь, чтение художественной литературы. Традиционные для российской интеллигенции трогательная забота о «маленьком человеке», размышления о никчемности жизни, задавленной нищетой и чиновничьим произволом, искания лучшей доли бередили сердце, заставляли его кипеть возмущением против существующих порядков, звали на баррикады. Как говорил дед, прежняя жизнь не устраивала девять десятых населения, что было явным преувеличением, поскольку большинство людей вряд ли могло представить себе какую-нибудь другую жизнь. Но нет сомнений, что в его — студенческой — среде это действительно было.

Российские высшие учебные заведения были кузницами кадров не только государственных служащих, но и революционеров. Профессура, особенно гуманитарная, имела прекрасное европейское образование и хорошо учила. Однако, как будет вспоминать Сергей Палеолог, который после университета выберет государственную карьеру, «в наших программах было упущено самое главное, что мы поняли только теперь, — из нас готовили не русских граждан, а интернационалистов, и в нас не воспитывали любви, уважения, преклонения перед родной, великой, прекрасной, великодушной Россией. Нам часто говорили о теневых сторонах существовавшего режима и никогда не упоминали об ослепительных лучах мировой совести, которыми Россия освещала вселенную… Разве мы могли в университете быть патриотами? Громко говорить, что чтим Царя, верим в Бога и любим Родину? Сейчас же подскакивал какой-нибудь волосатик и при общем гоготании и одобрении аудитории спрашивал: «Вы какую любите Родину? Царскую? Значит, вы черносотенец»[492]. С прямо противоположной стороны ту же мысль поддерживал народник-семидесятник Сергей Степняк-Кравчинский: «Что такое высшее образование, как не изучение европейской культуры — ее истории, законов, учреждений, литературы? Едва ли можно сохранить в юноше, прошедшем университетский курс и изучившем все предметы, веру в то, что Россия — счастливейшая из всех стран и ее правительство — вершина человеческой мудрости»[493].

Гуманитарная профессура была почти сплошь кадетской, и именно профессора большинство студентов — особенно разночинцев — почитало как эталон ума, вовсе не крупного государственного деятеля или бизнесмена. Но сами студенты к кадетам не шли, они были в значительной своей части гораздо более радикальным. Социализм импонировал куда больше, чем либерализм. «Академисты», сторонники того, чтобы мирно учиться, по подсчетам исследователя студенчества А. Е. Иванова, составляли от 50 до 70 % студентов, но они подвергались моральному бойкоту, обвинялись в штейкбрейхерстве и сотрудничестве с охранкой, выдавливались из органов студенческого самоуправления.[494] Не случайно, что Ленин, оставивший об интеллигенции целый ряд нелитературных высказываний, не скупился на превосходные эпитеты студенчеству, называя его и «самой отзывчивой частью интеллигенции», и «авангардом всех демократических сил», и «боевой силой революции»[495]. В среднем заметно левее кадетов оказывались и те представители интеллигенции, которые шли из университетов в средства массовой информации, из-за чего вся пресса была непропорционально левой.

В смуту 1905 года русская интеллигенция уже дружно шла под лозунгами «Долой самодержавие!», который становился объединяющим паролем для всей прогрессивной общественности. «А с теми, кто не присоединялся к лозунгу «Долой самодержавие!», пить вместе чай становилось все труднее. Передовая интеллигенция, к которой мы все себя причисляли, считала своими только тех, кто отрицал самодержавие целиком, в прошлом, в настоящем, тем более в будущем»[496], — свидетельствовала Тыркова. Это настроение вовсе не спадало, напротив. «После неудавшейся революции 1905 года — неудавшейся потому, что самодержавие осталось, — интеллигенция если не усилилась, то расширилась. Раздираемая внутренними несогласиями, она, однако, была объединена общим политическим, очень важным отрицанием: отрицанием самодержавного режима»[497], — писала поэтесса Зинаида Гиппиус, настоящая властительница умов, симпатизировавшая партии эсеров и особенно их террористической Боевой организации во главе с личным другом ее семьи Борисом Савинковым. «Русская профессионально прогрессивная интеллигенция ненавидела царя лютой ненавистью: это именно он был преградой на путях к невыразимому блаженству военных поселений, фаланстеров, коммун и колхозов, — замечал Солоневич. — …Верхи русской культуры к этой интеллигенции собственно никакого отношения не имели. От Пушкина до Толстого, от Ломоносова до Менделеева — эти верхи были религиозны, консервативны и монархичны»[498].

У прогрессивной интеллигенции было немало критиков в рядах самой интеллигенции. Достаточно назвать того же Льва Толстого, Максима Горького или самого интеллигентного из русских писателей — Антона Чехова, который не верил в нее, «лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую»[499]. Кровавые эксцессы 1905 года и радикализм интеллигентов еще больше обеспокоили некоторых их коллег по цеху, начинавших проводить грань между недовольством своим положением и разрушением собственной страны. Появились «Вехи», сборник статей выдающихся российских мыслителей, принадлежавших в тот момент к правому крылу кадетской партии — Николая Бердяева, Сергея Булгакова, Михаила Гершензона, Александра Изгоева, Петра Струве, Семена Франка. Они писали об оторванности интеллигенции от жизни, ее мечтательном прекраснодушии, утопизме, недостаточном чувстве действительности, доминировании интересов распределения и уравнения над интересами производства и творчества, высокомерном самомнении, сознании своей непогрешимости, пренебрежении к инакомыслию, отвлеченном догматизме, героическом максимализме, исторической нетерпеливости, отрицании эволюционизма, отсутствии чувства связи с собственным прошлым[500]. Однако интеллигенция предпочла не узнать себя в этом описании. В ответ на «Вехи» вышли 4 сборника и более 220 статей и рецензий с гневной отповедью за подписями Милюкова, Петрункевича, Ковалевского, Гредескула, Туган-Барановского и многих других. Ленин назвал «Вехи» «энциклопедией либерального ренегатства».

Годы царствования Николая II были ознаменованы блестящими интеллектуальными и духовными свершениями, получившими название «Серебряного века». Наша культура начала активно завоевывать Европу, которая была ошеломлена дягилевскими «Русскими сезонами» в Париже, живописью «Мира искусств» и авангарда, богатством новой литературы и поэзии. Однако даже самые яркие творцы этих свершений продолжали находиться в жесточайшей оппозиции режиму. Федор Степун много позже заметил: «чем больше занимаюсь историей революции, тем больше нахожу в ней скрытых большевиков». В качестве примера он привел утонченного эстета, поклонника французского символизма, знатока древних культур Валерия Брюсова, который писал о строе российской жизни: «Его я ненавижу, ненавижу и презираю. Лучшие мои мечты о днях, когда все это будет сокрушено. О, как весело возьмусь я за топор, чтобы громить свой собственный дом, буду жечь и свои книги…». Степун так и не нашел для себя объяснения чувств Брюсова, который был совсем не одинок в своих настроениях[501]. А вот стихи великого и в других случаях очень лиричного поэта-символиста Константина Бальмонта:

Не случайно, что во время войны пораженческие, антиправительственные настроения в интеллигентской среде оказались распространены достаточно широко, хотя режим берег образованных людей от мобилизации: народные учителя вообще были освобождены от службы, студентов массово признавали неподходящими для призыва по состоянию здоровья. Многие действительно считали патриотизм прибежищем негодяев. Большевики были не единственными, кто желал России проиграть. Зинаида Гиппиус записала в своем дневнике 2 августа 1914 года, в самые первые дни войны: «Помолчать бы, — но половина физиологически заразилась бессмысленным воинственным патриотизмом, как будто мы «тоже» Европа, как будто мы смеем (по совести) быть патриотами просто… Любить Россию, если действительно, — то нельзя, как Англию любит англичанин… Что такое отечество? Народ или государство? Все вместе. Но если я ненавижу государство российское? Если оно — против моего народа на моей земле?»[503]. Похожего мнения придерживался и мирискусник Александр Бенуа, правда, потом сожалевший о своей позиции: «Я был настолько наивен, что считал (да и Горький был тогда того же образа мыслей и чувств, но с оттенком, который он приобрел от «пребывания в партии»), что возможно остановить немецкое нашествие, объявив свое намерение выйти из борьбы… И уж совсем меня не беспокоила мысль, что Германия может выйти победительницей. Немецкая культура, в сущности, нам ближе, нежели французская или английская»[504]. Но были, естественно, и другие взгляды. Павел Милюков — лидер кадетов и профессор истории — возмущался интеллигентской идеологией, находившейся, по его мнению, под иностранными социалистическими и пацифистскими влияниями: «Реалистические задачи — прежде всего обороны, а затем и использования победы, если бы она была исходом войны, — как-то отодвигались на второй план и находились у общественных кругов под подозрением. Оборона предоставлялась в ведение военных, а использование победы — в ведение дипломатов»[505]. Но и сам Милюков как сторонник войны до победы был под большим подозрением у прогрессивной интеллигенции…

Да, не только интеллигенция делала революцию. Но если выявлять общественный слой, внесший наибольший вклад в ее подготовку и осуществление, то, конечно, интеллигенция будет лидировать с огромным отрывом. В борьбе за светлые идеалы именно она давала целеполагание и наиболее эмоциональные аргументы противникам власти. Именно она дала революционеров. Тыркова нарисовала социальный портрет оппозиции: «Сюда входили земцы, помещики, городская надклассовая интеллигенция, профессора, учителя, врачи, инженеры, писатели. Шумнее, напористее всего выдвигались адвокаты. Рабочие еще считались единицами. Я их в своей среде не видала, даже когда бывала у марксистов»[506].

С советских времен революции ассоциируются в основном с пролетариатом, которому нечего терять, кроме своих цепей, и поэтому он смело идет на штурм антинародной власти, увлекая за собой вечно упирающихся и колеблющихся попутчиков. Пролетариат порой был действительно активен. Но в революции он выполнил в основном роль массовки, причем не на основной сцене.

Из-за неразвитости городов рабочий класс был немногочисленным и представлял в массе своей скорее разновидность крестьянства, в основном не порвавшего связи с землей. Ленин очевидно лукавил, когда в «Развитии капитализма в России» относил к пролетариям и полупролетариям 50,7 % населения, или 63,7 млн человек с членами семей[507]. В это число он включал не только собственно рабочих, но и всю деревенскую бедноту, а также прислугу, мелких служащих, люмпенов и т. д. Советские и современные российские исследователи сошлись на цифрах куда более скромных: количество пролетариата выросло с 12–14 млн в начале XX века до 18–22 млн в канун Первой мировой войны[508]. Полагаю, и эти цифры следует признать сильно преувеличенными. Более половины от причисляемых к рабочему классу составляли сельские пролетарии, кустари и торговый персонал. Собственно промышленных рабочих насчитывалось не более 2,5–4 млн, из них как минимум треть приходилась на предприятия в сельскохозяйственных регионах, где многие трудились на фабриках в свободное от полевых работ время.

Квалифицированные рабочие, которые вместе с семьями уже полностью оторвались от деревни, могли быть обнаружены только на высокотехнологичных предприятиях Санкт-Петербурга и полудюжины других крупных городов. Этим во многом объяснялась неразвитость легальных рабочих организаций — профсоюзов, кооперативов, больничных касс, культурно-просветительских обществ, — которые стали возникать после принятия в 1905–1906 годах законов, предоставлявших право на создание профессиональных союзов и проведение экономических забастовок. Численность членов профсоюзов к 1914 году, по разным оценкам, составляла лишь 40—150 тысяч человек. Характерные для западных стран формы организации рабочих, делавших ставку на борьбу за повышение уровня жизни и социальных прав трудящихся, в России глубоких корней не пускали. Ленин считал это обстоятельство, как и малочисленность «привилегированных рабочих», весьма положительным фактором, коль скоро они препятствовали «процветанию социалистического оппортунизма в среде рабочих масс»[509]. Действительно, квалифицированные рабочие, дорожившие своим местом, не имели отчетливых революционных настроений, которые были больше заметны среди подсобных рабочих, вчерашних крестьян, приезжавших в города на заработки. В начале XX в. 63 % населения Санкт-Петербурга и 67 % — Москвы составляли именно такие крестьяне.

Жизнь их было нелегкой. Средняя продолжительность рабочего дня на предприятиях фабричной промышленности составляла 9,8 часа. Даже в столицах более половины семей пролетариев размещались меньше, чем в одной комнате. При этом надо сделать поправку на то, что «у рабочих России праздников было больше, чем у их товарищей в Западной Европе, что давало им при одной и той же продолжительности рабочего дня 280–300 часов в год, т. е. один час в день дополнительного (не рабочего) времени. В конце XIX— начале XX в. русский рабочий по уровню реальной заработной платы уступал английскому в 1,8 раза, немецкому — в 1,2 раза»[510].

Сохраняя прежние, традиционалистские установки, вчерашние крестьяне обретали и новые ментальные стереотипы. В очень интересном труде Ольги Поршневой о социальной психологии российских низов накануне революции эти стереотипы суммированы следующим образом: «нескрываемая неудовлетворенность своим экономическим и правовым положением; иронический взгляд на жизнь; ослабление религиозных представлений и несоблюдение сложившихся в прошлом норм поведения; особые манеры, пренебрежение законом и неповиновение властям; стремление изменить свое положение с помощью организаций революционеров и массовых выступлений»[511]. Отсутствие какого-либо уважения к чужой собственности при отсутствии своей, твердая убежденность в несправедливости распределения доходов и в стяжательстве хозяев предприятий и вообще «начальства» обусловливали не только протестное поведение, но и элементарное воровство на собственном рабочем месте («хозяева больше воруют»).

После пика забастовочной активности, который пришелся на 1905 год, наблюдался ее заметный спад. В 1910 году по всей Европейской России прошло всего 222 стачки, охвативших 2,4 % от общего числа рабочих. Однако затем вновь кривая забастовочной статистики пошла резко вверх, особенно после расстрела рабочих компании «Лена Голдфилдс» в 1912 году, когда зарегистрировали 2034 стачек. Волна не спадала и на следующий год — 2404 забастовки (из них 1034 с политическими требованиями) с участием 38,3 % от всех рабочих[512]. Ситуация сильно беспокоила правительство. В октябре 1913 года министр внутренних дел Маклаков сообщал: «Замеченное в последние годы развитие забастовок, вспыхивающих внезапно иногда по самым ничтожным поводам и захватывающих с чрезмерной быстротой обширные районы с десятками тысяч рабочих, несомненно является крупнейшим злом современной промышленной жизни… Забастовки возникают преимущественно на почве неудовлетворения предъявленных рабочими к работодателям экономических требований и лишь впоследствии приобретают политический характер. Поэтому одним из наиболее действенных средств к предупреждению забастовок являлось бы более отзывчивое отношение к означенным требованиям, поскольку они оказываются непреувеличенными и действительно оправдываются наблюдаемым ныне вздорожанием жизни… Иногда поводы к забастовке намеренно создаются самими фабрикантами, которые, тяготясь уступками, сделанными ими в прежнее время рабочим, рассчитывают произвести новый набор их на других, более выгодных для себя условиях»[513].

В начале войны стачечное движение сошло на нет. «В 1914 г. политические забастовки имели две причины: начало войны и арест депутатов-большевиков IV Государственной думы. Общее число выступлений было менее двух десятков, а количество участников — около 12 тыс. (а возможно, и меньше). По первому поводу бастовали рабочие в Петрограде, Риге и Макеевке, по второму — в Петрограде и Харькове»[514]. Патриотические забастовки под антинемецкими и антиавстрийскими лозунгами собирали во много раз больше участников. На следующий год количество стачечников увеличилось до 165 тысяч, причем поводом для выступлений стали как традиционные даты 9 января и 1 мая, так и новые — суд над рабочими депутатами Думы, применение оружия против забастовщиков в Костроме, Иваново-Вознесенске и Москве, приостановка императором заседаний Госдумы в сентябре 1915 года. Относительная слабость забастовочного движения объяснялась и тем обстоятельством, что все ведущие социалистические партии и организации (за исключением, разумеется, большевиков) долгое время крайне отрицательно относились к любым акциям, которые могли повредить обороноспособности страны.

Ситуация резко стала меняться в 1916 году, что было связано и с углублением экономических проблем, и с общим изменением морального климата в стране, и с творческой деятельностью Земгора. Главным раздражителем стал рост стоимости жизни. Темпы увеличения заработной платы в 2–3 раза отставали от роста цен на продовольствие, жилье и одежду. По подсчетам кадетских экономистов, к осени 1916 года средняя зарплата рабочих в Петрограде поднялась на 50 %, а у квалифицированных слесарей, токарей, монтеров, занятых на военных предприятиях, — на 100–200 %, однако стоимость «угла» выросла с 2–3 до 8—12 рублей в месяц, обеда в чайной — с 15–20 копеек до 1–1,3 рубля, сапог — с 5–6 до 20–30 рублей и т. д.[515].

Крестьянство можно рассматривать как слой населения, проявлявший в предреволюционную эпоху очевидную пассивность. Крестьянское движение протеста было, но за исключением периода 1905–1907 годов погоды не делало.

Существовавший политический режим вполне устраивал подавляющее большинство сельских жителей, а значит, и населения страны в целом. Крестьянство с непониманием и даже презрением относилось к идеям политических прав и свобод и, как подчеркивал Аврех, «несмотря на жестокий гнет со стороны государства, отличалось повышенным чувством патриотизма, воплощенным в идее преданности православному царю»[518]. Отношение крестьянина к людям, власть олицетворяющим, к коим относили всех лиц умственного труда, было противоречивым: «общественное положение интеллигента, а в особенности государственного служащего, вызывало у него восхищение, но иногда он делал вид, что относится к этому положению с презрением, к его восхищению инстинктивно примешиваются элементы зависти и злобы»[519]. Политикой крестьянская масса не интересовалась, газет в деревнях не выписывали. «Стоит ли на них деньги тратить, когда все написано по-непонятному, вроде как не по-русски»[520]. Революция из деревни не шла.

Крестьяне жили замкнутым миром, не распространяя свои интересы за пределы круга обитания, коим на протяжении веков оставалась община. Она представляла собой узаконенный институт, связывавший крестьян своеобразным коллективным соглашением о равном распределении земли между ее членами и их коллективной ответственности за выплату налогов. Общинным землевладением охватывалось в начале XX века почти 80 % дворов в европейской части страны. Экономический рост в начале XX века затронул всю деревню. Тыркова вспоминала посещения крестьян в родовом гнезде Вергежа в новгородской глубинке: «Когда мы, по старой привычке, ходили к ним поесть праздничных пирогов, нас угощали куда обильнее, чем бывало в нашем детстве. По-прежнему в праздник по деревенским улицам прогуливались взад-вперед девушки. По-прежнему они за день раз десять меняли наряды, но теперь, кроме дешевых ситцевых, они уже щеголяли более дорогими шерстяными, а иногда и шелковыми платьями. Вечером пастух гнал в деревню большое стадо уже не чахлых, а хороших коров, часто выращенных из наших породистых телят… В дни семейных праздников за стол садилось больше 20 человек, вся своя семья, включая племянников и племянниц. Еды было до отвала не только в господской столовой, но и в господской кухне, и в рабочей застольной»[521].

Правительственные чиновники, либералы, многие социалисты — все в один голос доказывали, что община сковывала предприимчивость и была главной причиной исключительной отсталости сельского хозяйства. И для подобных выводов были свои основания. Однако крестьянство упорно держалось этой столь привычной системы землепользования. Когда Столыпин попытался сломать общину и ввести индивидуальную собственность на землю, крестьяне активно просаботировали его реформы, защищая свой деревенский мир. Земля рассматривалась ими как Божий дар, который принадлежит всем, кто ее обрабатывает, а потому идеи частной собственности пробивали себе дорогу в деревенской России с огромным трудом. Из общины вышло всего 2,5 млн домохозяйств, или 22 % от их общего числа, которые укрепили в личную собственность 14 % общинной земли[522]. К началу мировой войны и революции 3/4 крестьян продолжали жить в общинах, отторгая любые нововведения. И если властям и приходилось применять силу в деревне, то исключительно для подавления локальных восстаний в отдельных селах, вызванных сопротивлением реформам.

Следует заметить, что внедрение столыпинской аграрной реформы, создание индивидуальных крестьянских хозяйств приносили ощутимый экономический эффект. Федор Шлиппе, который был ответственным за реформу землепользования в Московской губернии, утверждал: «Трудоемкость хуторского хозяйства по сравнению с прежним общинным настолько увеличилась, что местные крестьяне почти перестали работать на фабрике. Хутора стали поставщиками молочных и огородных продуктов для фабричных рабочих, прибывавших из других мест. Урожаи зерна увеличились в баснословной пропорции… И так потом было повсюду: урожайность удваивалась, а поголовье скота утраивалось… При общинном хозяйстве земские агрономы с трудом навязывали крестьянам улучшенные способы производства. При единоличном владении они не успевали всех желающих обслуживать, так велик был запрос»[523].

Однако для деревни в целом это было не аргументом, она связывала свои проблемы не с отсутствием агрономических знаний и частной собственности на землю, а исключительно с безземельем. Считалось, что достаточно ликвидировать помещичье землевладение, раздать казенные земли, и для крестьян настанут сказочные времена. Российский крестьянин жил мечтой о «черном переделе». О том, что со дня на день помазанник Божий на троне проведет равнение всей земли по стране, как это регулярно делалось внутри общины. Популярная версия о том, что крестьяне не имели ни малейшего представления о праве земельной собственности и праве вообще, отвергается современными историками. Дж. Бербанк, исследовавшая поведение селян в волостных судах, пришла к однозначному выводу, что оно отражало не только уважение к властям, стремление мирно урегулировать конфликты, личное достоинство, но и глубокое проникновение правовой культуры в русскую деревню[524]. В то же время общинные крестьяне ждали только намека на санкцию сверху, чтобы ринуться на захват всех остальных земель. «Каждый мужик был в душе глубоко уверен, что рано или поздно, так или иначе помещичья земля перейдет к нему, — замечал будущий глава Временного правительства князь Львов. — Он глядел на барскую усадьбу как на занозу в своем теле»[525]. Причем крестьян-единоличников они ненавидели никак не меньше, чем помещиков, что наглядно проявилось в «жакерии» 1905–1906 годов, когда погибло большое количество, говоря современным языком, владельцев индивидуальных фермерских хозяйств.

Земельный передел был главным требованием и крестьянских депутатов, избранных в Государственную думу. Извольский подчеркивал, что они были зачарованы «мыслью о том, чтобы получить возможность разделить землю в интересах своего класса. Совершенно не осведомленные в других вопросах, которые стояли перед Думой, и равнодушные к политическим свободам, которые требовались либеральными партиями, они были готовы поддержать всякую партию, которая обещала бы им полную реализацию их аграрных вожделений»[526]. Отсюда тяготение к левой части политического спектра.

Но передел собственности проблемы безземелья решить не мог. Как мы уже знаем, на долю крестьянских хозяйств и так уже приходилось к 1916 году более 92 % обрабатываемых земель (тогда как до реформ Столыпина — только 62 %). Малоземелье было следствием, в первую очередь, исключительно быстрого роста сельского населения. Во второй половине XIX века оно увеличивалось на 1,5 млн человек в год и почти удвоилось. Наделы же земли оставались все те же и, дробясь на души, становились все меньше и меньше. «В годы «воли» душевой надел земли составлял около 2,5 десятин, а через сорок лет он упал до 1,5 десятин»[527], — справедливо констатировал видный большевик Шляпников. В западноевропейских странах, сталкивавшихся с той же проблемой избыточности сельского населения, она решалась ускоренными индустриализацией и эмиграцией, в массовом порядке выбрасывавшими крестьянство в города и за океан. В России же городская крупная промышленность делала первые шаги, а о возможности перебраться в Америку крестьяне — за исключением польских и прибалтийских — даже не задумывались.

Начало войны не внесло каких-либо кардинальных перемен в жизнь деревни, кроме тех местностей, которые были затронуты военными действиями. «Русские крестьяне в массе еще сохраняли средневековое по сути восприятие войны как крестового похода за землю и веру… После вступления России в войну и до середины 1915 г. в массовом сознании и социальном поведении крестьян постепенно возобладали элементы стабильности: покорность воле провидения (Бога), властей, воинского начальства (на фронте)»[528]. Стабилизирующими факторами выступали хорошие урожаи первых двух лет войны, рост цен на сельхозпродукцию, организация общественной помощи семьям, отправившим своих кормильцев на фронт. С уходом наиболее активной молодежи в армию и введением сухого закона на деревне стало даже спо-кой нее, прекратились кулачные бои стенка на стенку. Сельские общества выделяли средства на госпиталя, девушки вязали и шили подарки фронтовикам, газеты с военными новостями деревенские грамотеи зачитывали до дыр.

В 1915 году положение начало меняться. Необходимость в растущих размерах снабжать фронт продовольствием заставляла власти идти на ограничение вывоза продуктов за пределы губернии, где она произведена, вводить предельные закупочные цены на хлеб и фураж для нужд армии, которые оказывались в среднем на 15 % ниже рыночных. Крестьяне стали роптать, тем более что стоимость промтоваров росла непрерывно. Петроградское жандармское отделение сообщало осенью 1916 года — правда, со ссылкой на кадетского уполномоченного Земгора по закупке продовольствия, — что «крестьяне, запуганные реквизициями, недовольные вмешательством в торговые сделки губернаторов и полиции, не хотят продавать хлеб и другие припасы, опасаясь, что им заплатят по «таксе». Никаким уверениям в том, что им заплатят по правильной расценке и сообразно с их требованиями, они не верят»[529]. Крестьяне начали припрятывать продукты, создавая их нехватку в городах и, как следствие, рост цен. Одновременно стали распространяться слухи о наделении крестьян после войны землей в связи с тем, что «помещики изменили отечеству».

Но основной причиной растущего недовольства села стало затягивание войны, которая уносила все больше жизней, в России — в основном жизней крестьянских. Количество мобилизованных в армию составит к моменту Октябрьской революции в общей сложности 15,8 млн человек, из них 12,8 млн призывались из деревни. Причем это уже была далеко не только молодежь призывного возраста, но и бородатые отцы семейств 35–40 лет от роду. Из деревни вырывались наиболее дееспособные труженики. Крестьяне начали задавать вопросы о справедливости целей войны, правильности правительственной политики и не всегда находили устраивающие их ответы.

В том же отчете жандармского управления говорилось о циркулирующих в деревне слухах, еще более фантастических, чем в городе: «крестьяне охотно верят слухам о вывозе кожи, хлеба, сахара и пр. немцам, о продаже половины России графом Фредериксом тем же немцам и т. п.»[530]. Естественно, что подобные разговоры способствовали началу десакрализации образа царя в деревне. Не думаю, правда, что ко времени Февральской революции этот процесс принял уже необратимые формы. Великая княгиня Мария Павловна-младшая, работавшая в это время в лазарете в псковской глубинке, подтверждала, что крестьяне «каким-то загадочным образом» узнавали самые нелепые слухи о царе.

Но выводы из них делались другие, нежели в столицах: «Как правило, это были байки и анекдоты с множеством подробностей и диалогов, и рассказывали они их без всякой злобы и осуждения. Ход их мыслей был созвучен со старой поговоркой: «Хороший царь, да недобрый псарь»[531].

Российский крестьянин не был революционером, хотя именно он выступал носителем таких специфических, стихийно социалистических черт русского национального сознания, как антииндивидуализм, приверженность коллективным формам организации жизни и круговой поруке, внутреннее бунтарство и постоянные искания заветного града Китежа. Но выступать инициаторами изменения существовавшего государственного строя крестьяне, настроенные в основном крайне консервативно, не могли и не хотели.

Совершенно другое дело крестьяне в шинелях поздних возрастов призыва, сидящие по переполненным казармах запасных полков в Петрограде, со дня на день ожидая отправки на фронт. Эта категория сельских жителей свою роль в революции сыграет. И она окажется очень существенной.

Православная церковь была важнейшим национальным институтом, обеспечивавшим прочность российской власти. Причем — «господствующая и первенствующая» — со времен Петра I она была институтом государственным. Созданная в начале XVIII века система превратила духовенство в своеобразный служилый класс, управление церковью приняло светский бюрократический характер. Формальным земным главой церкви был царь, чья набожность в годы войны только усилилась. Генерал Юрий Данилов свидетельствовал: «Будучи в Ставке, Государь не пропускал ни одной церковной службы. Стоя впереди, он часто крестился широким крестом и в конце службы неизменно подходил под благословение протопресвитера отца Шавельского… Вера государя несомненно поддерживалась и укреплялась привитым с детства понятием, что русский царь — помазанник Божий. Ослабление религиозного чувства, таким образом, было бы равносильно развенчанию собственного положения»[532]. Церковью царь управлял через обер-прокурора, руководившего Ведомством православного исповедания (Святейший Синод). Патриархи не избирались с петровских времен.

При этом церковь главенствующая не претендовала на то, чтобы стать единственной, поглощающей все остальные верования. И не только потому, что страна изначально была мультиконфессиональной, большое количество населения исповедовало ислам или буддизм, особенно на окраинах империи (о чем речь пойдет ниже). Те, кого принято было называть русскими, тоже не являлись поголовно православными. «Представление о том, что суть русскости заключена в православии, было чревато серьезными проблемами, — подчеркивает глубокий историк национальных отношений Алексей Миллер. — Во-первых, оно до предела обостряло задачу интеграции собственно великорусского населения — старообрядцев и сектантов. Во-вторых, постепенно усиливалась тенденция смотреть на восточных славян униатского или даже католического вероисповедания как на часть русской нации»[533].

Церковь казалась могучей и несокрушимой, пользуясь очевидным расположением престола и многочисленными привилегиями. Бюджет Св. Синода составлял огромные 63 млн рублей. Официально к началу Первой мировой войны в Российской империи насчитывалось 117 млн православных христиан, которые проживали в 67 епархиях, управляемых 130 архиереями. Более пятидесяти тысяч священников и диаконов служили в 48 тысячах приходских храмов. Церковная земельная собственность достигала 2,6 млн десятин, из них 1,9 млн приходились на церкви, а остальные — на монастыри, число которых быстро росло и перевалило за тысячу, а количество монашествующих приближалось к 100 тысячам. В ведении церкви находилось 35 тысяч начальных школ и 58 семинарий[534]. Церковно-приходские попечительства являлись наиболее массовыми из благотворительных учреждений, в которых, по оценкам, было занято до 400 тысяч человек[535]. Роль церкви в нравственном воспитании народа и поддержании верноподданнических чувств трудно было переоценить.

На подъеме была богословская наука, православное миссионерство добивалось очевидных успехов, особенно в Сибири и Дальнем Востоке, на Аляске и в Японии. В церковь начали возвращаться многие виднейшие представители русской философской мысли, заставляя говорить о религиозно-философском ренессансе. Достаточно назвать имена Николая Бердяева, Сергея Франка, Петра Струве, Дмитрия Мережковского, проделавших путь от марксизма и западнического либерализма к православным религиозным исканиям. Эти искания привели к рукоположению знаменитого журналиста того времени Валентина Свенцицкого, экономиста и философа Сергея Булгакова, князя Александра Ухтомского (епископ Андрей). «Вехи», помимо прочего, были изданием православных неофитов, осуждавших интеллигентский атеизм и нигилизм. За два предреволюционных десятилетия волей императора было канонизировано рекордное количество святых — восемь, — в их числе преподобный Серафим Саровский.

Вера была достаточно крепка во всех слоях общества. Вот зарисовка Александра Вертинского: «Религиозным центром Москвы была Иверская. В маленькой часовне у Красной площади стояла ее икона, озаряемая сотнями свечей, которые ставили верующие. Икона сверкала бриллиантами, изумрудами и рубинами, которые жертвовали исцеленные от тех или иных недугов и горестей, невзгод и страданий. С нее начиналось все. Ни один приезжий купец не начинал дела, не поклонившись Иверской. Там всегда было жарко и душно. Мы тоже иногда несли свои скромные дары иконе. Я помню, как перед большими событиями, экзаменами, например, или в ожидании денег от родителей я и мои друзья шли к Иверской и ставили свечи или покупали белые розы на длинных стеблях и вставляли их в подсвечники.

Кого-кого только у нее не перебывало! И старые генералы, недовольные пенсией, и толстые москворецкие купчихи, не любившие своих мужей, влюбленные в молодцов-приказчиков, и модистки, отравленные романами Вербицкой, и пожилые актеры, не получившие ангажемента на сезон, и дельцы, и комбинаторы, и жулики. Все несли Иверской свои горести и мечтания. Все верили, что она поможет. Услышит их мольбу. Такова была сила веры!»[536].

Да и массовая опора православия, коей выступало крестьянство, казалась незыблемой. Даже Брешко-Брешковская, проведшая немало лет в путешествиях по сельской глубинке, подчеркивала исключительную набожность крестьян: «В то время как христианство в других странах привнесло в жизнь умеренность и дало наполнение примитивным идеям, в России оно воплотилось в гораздо большей полноте, благодаря глубокому отклику в духовной природе народа. В Западной Европе христианское учение поддерживали в первую очередь образованные, высшие классы. В России его приняли, исповедовали почти исключительно крестьяне… Самые уважаемые русские монастыри и пустыни были основаны этими простыми крестьянами, на которых народ смотрел, как на святых»[537].

Однако в начале XX века и духовный фундамент российской власти начал давать серьезные трещины. В первых рядах недовольных оказалась… сама церковь. Синодальная система рассматривалась духовенством как неканоническая, приводящая к порабощению церкви госаппаратом и падению ее авторитета. Развернулось движение за обновление церкви, во главе которого встал петербургский митрополит Антоний (Вадковский), идеи которого пользовались поддержкой и премьера Сергея Витте. Сторонники реформы предлагали устранить опеку светской власти над духовной, предоставить церковным приходам автономию и статус юридического лица, восстановить патриаршество, расширить участие представителей церкви в управлении страной.

В первые же дни революции 1905 года уже сам Синод вопреки мнению своего обер-прокурора Победоносцева испрашивал разрешение императора на созыв Поместного собора (впервые с 1689 года) для избрания патриарха и изменения состава и функций Синода, которому предлагалось отвести роль совещательного органа при патриархе. Многим священнослужителям и этого казалось мало. В 1905 году на основе петербургской группы 32-х во главе с Антонием Вадковским был создан «Союз ревнителей церковного обновления», выступивший за радикальные реформы, которые, помимо названных выше, включали в себя превращение каждого прихода в «свободное братство, юридически самостоятельную общину, которая сообща управляет своим церковным имуществом». Монастыри, освобожденные «от бесконтрольного господства их настоятелей», должны были организоваться в свободные общины и братства главным образом для целей благотворительности. Все церковные должности должны стать выборными, а все христианские церкви — двигаться к единению[538].

Идя навстречу Синоду, Николай II разрешил созвать в 1906 году Предсоборное присутствие с участием епископов, духовных лиц, ученых и общественных деятелей под председательством Петербургского митрополита. Вывод присутствия был однозначен: на смену неканонической синодальной системе должен прийти восстановленный соборный строй, при котором существовал бы избранный патриарх, все вопросы решались на церковных соборах, а епархии пользовались автономией.

Однако царь в условиях спада революции на столь кардинальные перемены уже не решился. Его позиция, как сформулирует ее в Думе Петр Столыпин, заключалась в предоставлении «полной самостоятельности церкви в вопросах догмата, в вопросах канонических», «нестеснении церкви государством в области церковного законодательства» и оставлении за властью «полной свободы в деле определения отношений церкви к государству»[539]. Вместо всеобъемлющей реформы император издал указ о веротерпимости и подтвердил свободу вероисповедания в Основных законах Российской империи. Разрешался выход из православия насильственно крещеным, и этим правом не преминули воспользоваться более 300 тысяч человек, более половины из них — польские католики. Свободу вероисповедания получила масса старообрядцев, которым впервые за 250 лет разрешалось строить храмы (а не просто молитвенные дома «без оказательств», то есть внешних признаков храма, как иногда им позволяли ранее), издавать религиозную литературу. Духовенству было предоставлено право участвовать в выборах в Госдуму.

Такая реформа не удовлетворила ни иерархов церкви, ни, тем более, критиков церкви, которых становилось все больше. Освобождение церкви от государственного контроля оставалось лозунгом дня и для самого духовенства, которое заметно радикализировалось, особенно на низовом уровне. Избранные в Первую и Вторую Думу епископы присоединялись к правым фракциям, а священники скорее — к кадетам и левым, включая эсеров и социал-демократов. В следующих двух Думах духовным лицам избирательным законом было запрещено присоединяться к левым фракциям. Большая их часть оказалась во фракции правых, которую прогрессивная общественность считала черносотенной, почти проигнорировав октябристов и умеренных националистов. Объяснялось это не столько директивами Синода или реакционностью духовенства, сколько тем, что правые были единственной фракцией, последовательно заявлявшей о защите интересов духовенства и монархической идеи. Священнослужители в III Думе составляли треть правой фракции[540]. Впрочем, даже их лояльность трону была относительной. В 1916 году все 46 депутатов от духовенства подали прошение, в котором говорилось о необходимости восстановления соборного управления, чтобы государство «перестало использовать православное духовенство как инструмент своей внутренней политики»[541].

Духовенство в массе своей было далеко не зажиточным, во многом разделяя те протестные настроения, которые вызревали в народной среде. Дети духовных лиц, часто не имевшие других возможностей для учебы, наполняли семинарии, хотя далеко не всегда испытывали интерес к религиозному образованию. Для многих внешнее благочестие семинарской жизни воспринималось как лицемерие, порождая бунтарство и, порой, воинствующий атеизм. Не случайно среди руководителей эсеров «поповичи» составляли 9,4 %, среди большевиков — 3,7 % (а двое семинаристов — Иосиф Сталин и Анастас Микоян — станут членами Политбюро)[542]. Монахи из-за изоляции от внешнего мира были в основном деполитизированными, но при этом вряд ли могли рассматриваться как опора трона в трудную минуту. Великая княжна Мария Павловна-младшая, посетившая в конце 1916 года монастырь верстах в восьмидесяти от Пскова, увидела такую картину: «Молчаливые, угрюмые, совсем необразованные, они ходили в поношенных рясах, с длинными лохматыми волосами. У них было только два дела — бесконечные церковные службы и работа в поле»[543].

Если уж сама церковь была недовольна своим положением и становилась источником возмущения властью, то что говорить о других слоях. Во главе антицерковной кампании (как и в первых рядах религиозно-философского возрождения) шла интеллигенция. Авторы «Вех» оставались скорее исключением, причем даже в рядах собственной — кадетской — партии, не нашедшей нужным вообще упомянуть религиозные вопросы в своей программе. «Русское либеральное и революционное движение было, в общем и целом, безрелигиозно и даже враждебно христианству»[544], — констатировал бесспорный факт Сергей Аскольдов. А протоиерей Георгий Флоровский справедливо замечал: «Павших было больше, чем достигших. Немногие нашли себя в Церкви. Но слишком многие остались, захотели остаться вне. Иные кривыми путями, ушли в дурной опыт»[545].

По убеждению Франка, в основе антирелигиозности основной массы российской интеллигенции лежало влияние западных атеистических, позитивистских и социалистических идей[546]. Симптоматично, что первый общедоступный русский перевод Евангелия появился позже, чем перевод «Капитала» Карла Маркса. Играло свою роль и сращивание церкви со столь нелюбимой интеллигенцией властью. Философ Николай Лосский так объяснял «внецерковность» тогдашней интеллигенции: «Отпадение от церкви обусловлено было отчасти ложною мыслью, будто догматическое содержание христианства не согласимо с научным миропониманием, но еще в большей степени виною охлаждения к церкви была нелепая политика правительства, стеснявшего свободное развитие религиозной жизни»[547]. Революционная и либеральная пропаганда (что часто было одним и тем же) акцентировала внимание не только на союзе церкви с самодержавным государством, — она не принимала церковь как социальный институт.

Известный историк Сергей Мельгунов доказывал, что в полицейском государстве церковь «впитала в себя идеи старого режима и сделалась консервативной силой, охраняющей своим духовным авторитетом одряхлевшие устои общественной жизни. Она явилась врагом свободы и защитницей бесправия»[548]. Лидер кадетов Павел Милюков уверял, будто «вера была монополизирована официальным исповеданием», а «впереди самой господствующей церкви высшая бюрократия епископов, централизованная в Святейшем Синоде, порабощала «белое» духовенство, священников городских и сельских, церковную демократию»[549].

Антицерковная агитация передовых общественных кругов все успешнее доходила до низов, особенно в городах. В рабочей среде атеизм просто входил в моду, подкрепляемый социалистической пропагандой о религии как опиуме народа. В армии офицерство, не отягощенное религиозностью, относилось к «божьему воинству» не без иронии, что не ускользало от внимания солдат. «Я не хочу обвинять огульно православное военное духовенство, — писал генерал Деникин. — Многие представители его проявили подвиги высокой доблести, мужества и самоотвержения. Но надо признать, что духовенству не удалось вызвать религиозного подъема среди войск. В этом, конечно, оно нисколько не виновато, ибо в мировой войне, в которую была вовлечена Россия, играли роль чрезвычайно сложные политические и экономические причины, и не было вовсе места для религиозного экстаза»[550]. Эту же мысль подтверждает авторитетный современный историк Булдаков: «В армии походных церквей не хватало, службы проводились формально, скопом, как казенный ритуал, проповеди были редким явлением, не говоря уже о какой-либо индивидуальной работе с паствой»[551].

Начиная с 1905 года, нарастало недовольство церковью и в крестьянской среде. Раздражение вызывала защита помещиков священнослужителями, которые воспринимались как представители власти. Да и само церковное и монастырское землевладение, на которое крестьяне смотрели со все большим вожделением, создавало постоянный предмет для конфликтов. Кроме того, крестьянство всегда было не столько глубоко религиозным, сколько суеверным, сохраняя и в XX веке многие языческие верования и обряды. В его среде было место и для сектантства, которое расцвело еще более бурным цветом после того, как Николай II провозгласил свободу вероисповедания. Власти насчитывали в России не менее 5 млн членов различных сект, а со старообрядцами — и все 35 млн[552].

В образованной элите принято было симпатизировать старообрядцам. По словам той же Марии Павловны, «они всегда оставались крайне консервативными и были преданы престолу»[553]. Не совсем так. После предоставления старообрядцам религиозных и политических свобод действительно с их стороны не было недостатка в выражении верноподданнических чувств. Так, архиепископ Иоанн Московский заявлял: «Понятия наши о реформах в государстве не требовательные, а просительные… Манифест 17 октября признаем как высшую меру успокоения. А по сему приглашаем всех истинно русских людей совершенно успокоиться и в братской любви ожидать проведения его в жизнь, содействуя правительству всеми законными и возможными для нас средствами». Делегация из 120 старообрядцев-бизнесменов во главе с Рябушинским, Сироткиным, Пуговкиным, Рахмановым была принята Николаем II в Царском Селе в 1906 году. От их имени Сироткин утверждал: «Мы твердо верим, что начертанный Тобою путь к обновлению России на основах свободы и единения с народом возвеличит наше отечество и сделает имя Твое священным из рода в род»[554]. Это не помешает тем же предпринимателям поддержать политически и финансово самых непримиримых противников трона.

Спецслужбы относились к старообрядцам двояко. Отмечая появление в их среде течений, склонных к компромиссу с властями, они выявляли и радикальные общины, например, беспоповцев, которые отвергали господствующую церковь и государство в любой его форме. И никакого желания найти общий язык с государством не фиксировалось в сектантской среде.

«Наверное, нигде, кроме Америки, не существовало такого изобилия религиозных сект, как в России, — констатировал Алексей Васильев из департамента полиции. — И, конечно, ни в одной стране мира не найти такой странной смеси религиозного фанатизма и политического радикализма, которые характерны для многих русских сект… Власти не могли оставить без внимания деятельность фанатиков, все учение которых основано на запрете повиноваться как светской, так и церковной власти и утверждении, что власть Царя — это власть антихриста»[555]. Старообрядцы-«бегуны» видели смысл жизни в том, чтобы скитаться по стране, избегая контактов с властью, скрывая свои имена, не имея каких-либо документов и ничем не занимаясь, кроме попрошайничества. А были еще штундисты, своеобразные пуритане, утверждавшие, что православие с его ритуалами — это языческое идолопоклонство. Немоляки наотрез отказывались платить налоги и проповедовали коммунизм. Секты «божьих людей» на Кавказе настаивали на обобществлении собственности, а часть из них, назвавшаяся духоборами, создала в горах фактически независимое государство. Скопцы были уверены, что для присоединения к сонму избранных необходимо себя кастрировать. Молокане были враждебны любой форме государственности, именно из их идейного арсенала, по мнению спецслужб, черпали свои идеи толстовцы.

В канун революции сама церковь оказалась в слишком тяжелом положении, чтобы стать надежной опорой государственности. Архиепископ Никон (Рождественский) написал в своем дневнике: «В последние годы пронесся по русской земле какой-то ураган неверия, безбожия, всякого произвола… На наших глазах оскудевает вера в среде верующих, гаснет духовная жизнь, утрачивается самое понятие о сей жизни и при том, что особенно горько заметить, не только у мирян, живущих почти исключительно жизнью плотской, но и у духовных лиц, у нашего пастырства — этих присяжных носителей идеала духовной жизни»[556].

Итак, в каждом социальном слое, особенно в наиболее активной его части находились люди, желавшие смены режима. Наибольшее их число можно было обнаружить среди самого малочисленного класса — интеллигенции, поставившей основную массу революционеров. Близких им по духу дворян и предпринимателей тоже можно было найти среди основных ниспровергателей самодержавия. Рабочие были массой немногочисленной и ведомой, а из крестьян роль в Февральской революции сыграла только та его часть, которая была одета в солдатские шинели и располагалась в петроградских казармах запасных полков.

В сфере создания и развития партий и партийной системы Россия опровергала политическую теорию и практику развитых государств того времени.

Партия вкратце — это общественно-политическая организация, обладающая массовой базой, способная вести борьбу на выборах и организовывать процесс государственного управления. При всем обилии функций, которыми наделяют партии в мировой и отечественной политологии, их можно свести к трем главным. Во-первых, функция программно-целевая. На основе выявления интересов больших общественных групп партии формулируют программные установки, которые воплощают в жизнь после того, как приходят к власти. Во-вторых, функция электоральная. Партии выступают главными инструментами организации и проведения предвыборных кампаний, структурирования политических предпочтений населения, продвижения политиков на государственные должности. В-третьих, функция связующего звена между властью и населением, с одной стороны, а также между различными ветвями и уровнями государственной власти — с другой.

В Российской империи партии эти функции практически не выполняли. Их программы оказывали минимальное влияние на содержание правительственной политики. И не мудрено. Как деликатно замечал видный историк российских партий Шелохаев, партийные программы «носили, как правило, абстрактно-теоретический характер и были сравнительно слабо синхронизированы как с общественными потребностями развития страны вообще, так и с интересами различных классов, социальных групп и профессиональных страт, в частности»[557]. Партийные предпочтения были весьма расплывчаты в электорате, который в массе своей оставался политически индифферентным. Удельный вес партийно-организованных граждан не превышал 0,5 % от общей численности населения[558]. Сложная, многоступенчатая избирательная система сильно искажала представительство реальных общественных интересов. Выборы не были путем к правительственной должности. Власть в центре и на местах была беспартийной, более того — антипартийной. В 1909 году Столыпин специальным циркуляром предписывал губернаторам, что «руководство всякой политической организацией не только воспрещено начальствующим должностным лицам, в том числе и земским начальникам, но не может быть допущено, поскольку отвлекает их от исполнения прямых обязанностей»[559]. Партии в этих условиях не могли быть инструментом борьбы за реальную власть, — и большинство из них оказалось в оппозиции к верховной власти.

Весьма специфическим был и процесс генезиса российских партий. Шелохаев видит эту специфику в том, что они «прорастали» не «снизу», а насаждались интеллигенцией «сверху»[560]. Честно говоря, никогда не слышал ни об одной партии в мире, созданной «снизу» по инициативе трудящихся масс. Специфика в другом. На Западе их развитие шло по известной триаде Макса Вебера «аристократическая группировка — политический клуб — массовая партия». При этом партии имущей элиты возникали раньше партий интеллигенции. У нас все было наоборот. В России элитные группировки были последними, кто принял участие в создании партий. Аристократия и предпринимательские круги столиц вплоть до 1905 года сторонились политики, предпочитая устанавливать личные отношения с властями. Сначала сформировались партии радикального и экстремистского толка, потом уже либеральные организации и, наконец, консервативные и ультраправые как ответ на наступление антиправительственных сил слева. В авангарде партстроителей шла интеллигенция, представлявшая национальные и радикально-социалистические движения. «Но в чем российские партии явно превосходили своих западных собратьев, так это в полнейшей нетерпимости к инакомыслию, — правильно подмечал историк Тютюкин. — Межпартийная и внутрипартийная полемика всегда отличалась в России крайней грубостью и несдержанностью, личными выпадами и оскорблениями, производившими гнетущее впечатление на современников и потомков»[561].

Другая наша специфическая черта: партии возникли не в столицах, а на национальной периферии. С XVII века понятие «партия» уже использовалось, но исключительно для описания придворных группировок, представителей тех или иных литературно-философских или политических течений. Первые партии в современном понимании возникли в Финляндии и Царстве Польском в середине XIX века, почти сразу разделившись на антирусские и прорусские. К рубежу столетий уже активно действовали польские, литовские, латышские, еврейские, армянские, украинские радикальные социалистические группировки. Следует заметить, что многие националы меньшинства обладали мощными зарубежными диаспорами, которые нередко выступали вдохновителями и спонсорами внутрироссийских партий. В итоге к 1917 году на польских и украинских землях действовало по 12 национальных партий, на финских — 8, в Латвии — 9 и т. д.

Первой организацией в самой Великороссии, которая назвала себя партией — на самом деле она была революционной группой, — была образованная в 1879 году «Народная воля». Социал-демократы конституировались в 1898 году, социалисты-революционеры — в 1902-м. Лишь в преддверие революционной волны 1905 года стали разрабатываться программные установки либерального движения, требовавшего создания конституционного строя и правового государства западного типа. Одновременно возник консервативный лагерь, заинтересованный в минимальной модернизации самодержавной системы в направлении ограниченной монархии. Наиболее сильной консервативной партией стал «Союз 17 октября» — октябристы. Наконец, в 1905 году на правом фланге обосновались многочисленные черносотенные группы, отстаивавшие идеи органичности самодержавной власти для России и видевшие главную опасность в западничестве и либеральной модернизации.

Вплоть до революции в стране не сложилось партии, которую хоть с каким-то основанием можно было считать правящей. Лишь октябристы в столыпинские времена претендовали на эту роль, но затем и они оказались в оппозиции. Таким образом, ни одна из партий не проходила испытания на власть, не имела ни малейшего опыта практического государственного управления. Это было одной из главных причин явно неадекватного понимания лидерами партий природы властвования и страны, в которой они жили и которой собирались править. «Правые еще жили как бы в средневековом измерении, либералы в современном им западноевропейском, левые — в фантастической и утопической устремленности в будущее, и все они — в нереальном, «нероссийском» мире»[562], — справедливо замечал историк Андрей Сахаров.

Правомонархическая политическая традиция была сильна в России на протяжении всего времени существования царской власти — у режима во все века существовали свои идеологи и защитники. На протяжении почти 40 лет — вплоть до Первой мировой войны — ведущим мозговым центром «партии порядка» выступал салон писателя и публициста князя Мещерского. Его посещали высшие бюрократы, военные, титулованное дворянство, представители высшего духовенства, известные мыслители. За эти годы на еженедельных встречах за чашкой чая или за бокалом вина в салоне перебывали многие выдающиеся люди — от знаменитого обер-прокурора Синода Константина Победоносцева до писателей Достоевского (он даже редактировал издававшийся Мещерским журнал «Гражданин»), Лескова, Тютчева, Писемского. Отношения князя с властью было неоднозначными. В начале XX века его не без оснований считали «оруженосцем» премьера Витте, но Николай II, поначалу расположенный к Мещерскому, стал от него отдаляться[563]. В период смуты 1905 года из этого круга начала формироваться ведущая монархическая политическая сила, получившая название черносотенной.

Словосочетание «черная сотня» до начала XX века не имело политической окраски: так со средних веков называли податное посадское население. В 1612 году черные сотни привели Минин и Пожарский, чтобы освободить Москву от поляков. Затем черносотенцами стали называть крайних ревнителей самодержавия и участников погромов, а уж потом это название распространилось на определенные политические партии, среди которых ведущую роль первоначально играл Союз русского народа (СРН). «Союз возник в тот момент, когда в стране царила полная анархия, власти растерялись и спрятались, и Россия должна была погибнуть, но явился Союз, подавил революцию и спас Россию, — только он один и никто более»[564], — без тени скромности заявлял его первоначальный лидер Александр Дубровин, профессор медицины и детский врач. Он, безусловно, преувеличивал роль Союза в гашении революционной волны, была еще и преданная царю армия. Но, действительно, в 1905 году в огромном количестве российских городов были зарегистрированы и активно сражались с «красными тряпками» десятки черносотенных групп, позднее влившихся в СРН. Союз прямо субсидировался из секретного фонда Министерства внутренних дел и за свои заслуги в революционные дни заслужил признательность императора.

Руководство было на 60 % дворянским, в нем заметную роль играли крупные и средние землевладельцы, предприниматели, крупные ученые (например, филолог-славист с мировым именем А. И. Соболевский), адвокаты (Булацель), группа архиереев — епископ тамбовский Иннокентий (Беляев), архиепископ Волынский Антоний (Храповицкий), в свое время (1890–1895) ректор Московской духовной академии. Но в правых партиях никогда не было самых известных охранителей и столпов режима из рядов самой власти. Объяснение этому простое и нам уже известное — представителям власти запрещалось вступать в политические партии и общественные организации.

Массовую базу обеспечивали общественные низы — крестьяне, рабочие, ремесленники, особенно из западных губерний со сложным национальным составом и с давней историей межэтнических столкновений и погромов. Более половины членского состава приходилось на 15 губерний еврейской черты оседлости. Правые партии были единственными, которые получали депутатские места и по помещичьей, и по крестьянской куриям. В час их расцвета — в 1907 году — численность черносотенных групп превышала 400 тысяч человек, это были самые массовые организации партий в тогдашней России. У которых были и миллионы сочувствовавших, если судить по миллионам подписчиков правых газет[565].

Их идеология опиралась на уваровскую формулу «самодержавия, православия, народности» и вполне описывалась лозунгом: «За Веру, Царя и Отечество»: православие как единственное вероучение, император как безальтернативный источник правды и реальной власти, Отечество как цельное и неделимое пространство. Идеология эта преподносилась в качестве продолжательницы славянофильской традиции, особенно в части резкого противопоставления России и Запада, православной и католической цивилизаций. Причем на Западе, откуда «со времен Петра приходило только зло», они до Первой мировой войны отдавали предпочтение монархической Германии перед республиканскими Англией и Францией. Отсюда неприятие правыми Антанты, критика внешней политики и МИДа, где «наши правители и зевсы, восседающие на Мойке со времени Нессельроде, за редким исключением, давно забыли о том, какой они национальности и чьи интересы представляют, заботясь лишь о красоте стиля, а lа Горчаков, своих нот и дипломатических бумаг, художественно выполняемых на французском языке не без перцу билибинского остроумия. Россия и русские интересы у них на заднем плане»[566].

Центральным столпом идеологии правых выступал воинствующий национализм. «Они, с одной стороны, выступали за максимально жесткую и всеохватывающую русификацию, а с другой — трактовали русскую нацию в сугубо этническом ключе, отрицая право даже вполне ассимилированных «инородцев» претендовать на членство в русской нации», — подчеркивал Алексей Миллер. Россия объявлялась страной русских, под которыми понимались также украинцы и белорусы. Главными внутренними врагами объявлялись католики-поляки, «зажравшиеся» финны и конечно же евреи. Именно ультраправые выступили основными теоретиками «жидомасонского заговора», опубликовав на этот счет обширную литературу. Они исходили из того, что «племенные вопросы в России должны разрешаться сообразно степени готовности отдельной народности служить России и русскому народу в достижении общегосударственных задач».

Капитализм правые считали причиной эксплуатации и порабощения трудящихся, социализм — антихристианским учением. Они отдавали предпочтение ремесленному и крестьянскому труду в общине. Демократия отрицалась как система, которая приводит мудреца в зависимость от «людей тупых, злобных и ничтожных», не признавалась целесообразность существования выборных представительных учреждений, включая и Думу[567]. Манифест 17 октября и последующие изменения в государственном строе поставили правых в очень непростое положение: «Выходило так: либо — во имя восстановления поврежденной полноты царского самодержавия — ослушаться самого Царя, стать на путь восстания против правительства и силою вернуть Царю исторгнутую у него интеллигентским обманом и революционным устрашением полноту власти… Либо покориться и признавать новые — по существу, конституционные — законы, пока Государю-Самодержцу не благоугодно будет их изменить или заменить настоящими, полезными народу»[568]. Правые в итоге сами избирались в Думу, но в душе лелеяли мечту о Земском соборе.

Серьезные сложности во взаимоотношениях черносотенцев с правительством начались сразу после завершения революционной смуты, когда их услуги оказались менее востребованы, а сами они стали создавать больше проблем, чем решать. Прежде всего, беспокоил выход из-под контроля боевых дружин СРН, которым долгое время покровительствовал лично петербургский градоначальник фон дер Лауниц. По свидетельству руководителя столичного охранного отделения генерал-лейтенанта Александра Герасимова, боевики убили члена I Думы кадета Герценштейна, готовили покушение на премьера Витте, считая его «жидомасоном», мечтающим стать президентом Российской республики. После смерти Лауница боевики перешли под опеку Московского охранного отделения, продолжая планировать и осуществлять теракты. Были убиты депутаты Иоллос в Москве и Караев в Екатеринославе, чуть не погиб минский губернатор Курлов[569]. В «расстрельных списках» правых значились также Милюков, товарищ министра юстиции Иван Щегловитов и даже… сам Столыпин. Чем же он так не угодил черносотенцам? Премьеру не могли простить недостаточную твердость против революционеров, няньченье с Думами, следование Основным Законам, неафишируемые послабления евреям и, конечно, аграрную реформу с ее ставкой на сильного крестьянина, которую расценивали как «хищный союз власти с разрушителями общины». СРН стал снаряжать делегации и организовывать кампании петиций царю с требованиями отставки Столыпина, а заодно и роспуска Думы.

Столыпин нанес ответный удар. Он использовал для раскола Союза повышенное честолюбие товарища председателя СРН Владимира Пуришкевича — одной из наиболее ярких фигур правого фланга предреволюционной политики. Внук священника, потомственный дворянин, некрупный бессарабский землевладелец, которого самого подозревали в отсутствии русских корней, он окончил историко-филологический факультет Новороссийского университета, где был удостоен золотой медали за конкурсное сочинение по истории олигархических переворотов в Афинах. Специалист по древнегреческой литературе, он стал председателем Бессарабского губернского земства, чиновником по особым поручениям в МВД. Человек необузданного нрава, Пуришкевич прославился думскими скандалами и многочисленными дуэлями. «Трудно отрицать, что в известное время он был едва ли не самый популярный человек; правда, эта популярность была специфическая и не всем бы понравилась, — писал вовсе ему не симпатизировавший кадет Василий Маклаков. — Но, если Пуришкевича презирали или даже ненавидели в некоторых интеллигентских и передовых кругах, то широкая масса, которая не занималась политикой, а только читала газеты, которые всячески над ним издевались, относилась к нему все-таки дружелюбно»[570].

Так вот, Столыпин в 1908 году убедил Пуришкевича с группой сторонников выйти из СРН и создать новую партию — Союз Михаила Архангела (СМА), — единственным программным отличием которой от СРН стало признание права представительных учреждений на существование. Одновременно группа во главе с Николаем Марковым (Марков 2-й), воспользовавшись отсутствием Дубровина в столице, провела обновление состава Главного совета СРН, создав фракцию обновленцев. Марков — крупный помещик, владел 250 десятинами земли в Щигровском уезде Курской губернии — был не менее раздражающей (обожаемой и ненавидимой) фигурой, чем Пуришкевич. Курский губернатор Мурадов давал ему высокую оценку: «Это был, несомненно, умный, даже очень умный человек, с большим характером, твердой волей, убежденный, искренний, упорный в достижении цели, но не добрый, не мягкий, а напротив, злобный и мстительный. Политически развитый, с достаточной эрудицией, доктринер, как всякий парламентский деятель… Хороший оратор, с иронией в речах, всегда умных, тонких, порой очень остроумных и всегда интересных, Марков был политическим бойцом первого сорта, и Дума была его сферой»[571]. Для прогрессивной общественности Марков был символом реакции, в котором признавали сильного врага. Видный октябрист Сергей Шидловский подчеркивал: «Этот весьма неглупый человек сознательно старался придать своим речам вообще, а политическим приемам в особенности, такой отвратительный характер базарной ругани в третьестепенном трактире, что становилось противно»[572]. Александр Блок напишет: «Русский страшный Стенька»[573]. У Маркова 2-го не было недостатка в прозвищах: «Щигровский Гамлет», «Медный всадник», «Стенька Разин», «Зубр».

Именно он захватит контроль над Союзом русского народа в 1912 году. Группировку Дубровина сняли с государственного довольствия, сам он вынужден был создавать новую организацию — Всероссийский Дубровинский Союз русского народа (ВДСРН). Пуришкевич и Марков 2-й возглавили фракцию крайне правых в III Думе, вместе с умеренными правыми занимавшую 140 депутатских кресел. Но к Столыпину, продвинувшему их на лидерские позиции, они относиться лучше не стали. Ни один из руководителей черносотенцев не окажется на его похоронах в Киево-Печерской лавре. Как, впрочем, и Николая II.

Перед Первой мировой войной, когда политическая борьба в стране обострилась, расколы в правом лагере только нарастали. В IV Думе вместо двух правых фракций стало пять. От крайних правых отпочковались просто правые, которые, по словам Шидловского, «по существу своих убеждений ничем от них не отличались, но были немного культурнее, цивилизованнее и откололись от крайне правых потому, что их шокировала нередко беспардонность последних с внешней стороны»[574]. Марков и Замысловский стояли на позициях бескомпромиссной чистоты черносотенной идеи, другие — группа Хвостова-Барача — доказывали необходимость сотрудничества «со всеми здоровыми силами» Думы, чтобы не оказаться в положении выброшенных за борт[575]. Чиновник особых поручений Куманин, информировавший премьера о внутридумских раскладах, добавлял: «Во фракции правых не прекращается внутренний, грозящий открытым распадом антагонизм между крестьянами, с одной стороны, священниками — с другой, и партийными вождями — с третьей»[576]. Крестьянам все меньше нравилась позиция «господ», выступавших за сохранение помещичьего землевладения. В целом же «к началу войны крайне правое движение представляло собой множество разрозненных организаций, часто враждующих друг с другом, крупнейшими из которых были СРН, ВДСРН и Союз Михаила Архангела»[577].

Умеренные правые разделились на националистов-балашевцев, националистов-шульгинцев и партию центра. Обе фракции националистов представляли западные регионы, «где принадлежность к русской нации сама по себе влекла за собой принадлежность к правым партиям», а их раскол объяснялся исключительно личными разногласиями между брацлавским уездным предводителем дворянства Петром Балашевым и выходцем из богатой дворянской семьи, практикующим землевладельцем, редактором газеты «Киевлянин» Василием Шульгиным. Партия центра («конституционно-консервативная») во главе с хотинским уездным предводителем дворянства Павлом Крупенским и самарским землевладельцем Владимиром Львовым внятной программы не имела, ориентируясь на поддержку премьер-министра Коковцова.

Первая мировая война поначалу прекратила свары в лагере правых. Да и проповедуемые ими патриотические идеи обрели небывалую за десятилетия популярность. Вновь огромными тиражами выходили правомонархические газеты и журналы: «Русское знамя», «Земщина», «Волга», «Голос Руси», «Петроградские ведомости», «Московские ведомости», «Гроза», «Свобода и порядок», «Русский инвалид», «Армейский вестник». Их общая идеологическая платформа заключалась в том, чтобы на все время войны распустить Думу, составить кабинет из твердых патриотов, ввести военное положение в крупнейших городах[578]. Правительственные субсидии продолжались, составив в 1915 году 1,2 млн рублей, выделенных 82 черносотенным изданиям, организациям и их руководителям, в их числе — Пуришкевичу (31 тысяча рублей), Замысловскому (5 тысяч), «Земщине» (145 тысяч), «Голосу Руси» (100 тысяч), саратовской «Волге» (13,3 тысячи)[579]. На месте салона Мещерского после его смерти возникло несколько новых, среди которых выделялся салон бывшего губернатора и действовавшего сенатора Римского-Корсакова. В его составе было много известных лидеров правых, в их числе Марков, Замысловский, товарищ министра внутренних дел Белецкий, бывшие и будущие члены Совета министров Макаров, Кульчицкий, Ширинский-Шихматов, князь Николай Голицын[580]. Из стен этого салона выйдет немало прозорливых записок на имя императора.

Однако в 1915 году разногласия в правом лагере возобновились. Пу-ришкевич выступал за войну до победного конца с ориентацией на союзников — Англию и другие страны; Дубровин в целях сохранения в Европе монархического начала не исключал заключения сепаратного мира с Германией. Изначальная прогерманская ориентация крайне негативно отражалась на имидже черносотенцев. Думская революция, связанная с созданием Прогрессивного блока, помимо прочего, привела к уходу активных священников Караваева и Сырнева из правой фракции к прогрессивным националистам. В рядах внепартийной группы независимых депутатов вскоре оказался и бывший руководитель фракции Хвостов. Начался первый бунт во фракции против Маркова 2-го за чрезмерную сервильность, ему пришлось даже не участвовать в нескольких ее заседаниях[581].

Многие из лидеров правых предпочли прервать занятия думской политикой и перейти к деятельности более практической. Шульгин отправился на фронт. Пуришкевич, используя свои связи в правительственных кругах и громкое имя, выступил спонсором и организатором вспомогательных учреждений для армии: санитарных поездов, питательных пунктов. Немалое количество активистов и спонсоров правых было также выхвачено из рядов армией и военно-промышленными комитетами.

Прошедшие в ноябре 1915 года при поддержке МВД съезды СРН в Петрограде и дубровинцев в Нижнем Новгороде выявили картину разброда. Хотя в прессе сообщалось, что враждовавшие организации «примиряются и стремятся объединить свою деятельность и противопоставить блок монархистов блоку прогрессистов», что «союзы снова начинают проявлять себя посылкой телеграмм императору и министрам, причем постепенно роль их сводится к яростной борьбе со всей Думой»[582], в реальности о единстве действий договориться не удалось. Пуришкевич и его Союз Михаила Архангела вообще оба съезда проигнорировали, считая единственно оправданной деятельность в пользу фронта. Практическая деятельность правых партий — основной опоры трона — по мере назревания революционных событий начала замирать.

Как писал великий поэт Александр Блок, который будет работать секретарем Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, партия правых, сильно измельчавшая, «разбилась на кружки, которые действовали путем записок и личных влияний. Их оппозиция правительству принимала угрожающие размеры при попытках сократить субсидии, которыми они пользовались всегда, но размеры которых не были баснословны»[583]. Последний министр внутренних дел Алексей Протопопов в показаниях той же комиссии уверял, что в 1916 году к нему приходил Марков 2-й и «жаловался, что у организации нет денег: люди все бедные. Говорил, что отделов в России 25 000… Говорил о том, что отделы бедствуют на жалкие гроши, которые он получает, и о необходимости монархического съезда, который запрещен… Денег получил при мне 40 000 или 50 000»[584].

Но кризис правых партий был вызван далеко не только нехваткой средств и органической неспособностью объединиться, была и еще одна, едва ли не самая существенная — разочарование во власти, которое не обошло стороной и черносотенцев, чувствовавших себя к тому же невостребованными и недооцененными. Многие черносотенцы склонялись к мнению Пуришкевича, который писал в дневнике, что «правительство наше все сплошь калейдоскоп бездарности, эгоизма, погони за карьерой; лиц, заботящихся о родине и помнящих только о своих интересах, живущих одним сегодняшним днем». Он уже не видел выхода из положения, «в которое ее поставили царские министры, обратившиеся в марионеток, нити от коих прочно забрали в руки Григорий Распутин и императрица Александра Федоровна, этот злой гений России и царя, оставшаяся немкой на русском престоле и чуждая стране и народу, которые должны были стать для нее предметом забот, любви и попечения»[585]. Неистовый лидер русских националистов — Пуришкевич — на глазах превращался в революционера, обращающего свою энергию против символа и квинтэссенции русской государственности — монаршей власти.

Марков, Дубровин оставались лояльными трону, но они все больше оказывались в положении разочарованных генералов без армий. «С нами не считаются, а когда нужны, пальчиком поманят и мы тут как тут, — жаловался Дубровин… Развал идет гигантскими шагами. И вряд ли удастся что-либо предупредить или устранить, — нельзя быть роялистом больше короля»[586].

Россия, как известно, страна крайностей, где все среднее и умеренное чувствует себя неуютно. То же и с идеологией. «Черносотенный деспотизм высших классов и черносотенный анархизм низших классов есть одна и та же сила зла, последовательно выявившаяся в двух разных, но глубоко родственных формах и обессилившая в России и истинный духовный консерватизм, и неразрывно с ним связанный истинный либерализм»[587], — напишет в 1918 году Сергей Франк. При этом и консерватизм, и либерализм несли в себе не характерный для остального мира сильный налет радикализма.

Консерватизм как политическое течение начал организационно оформляться на основе правого меньшинства земско-городских съездов 1905 года, представлявшего в основном предпринимательские круги. «Ядро октябристов, положивших в ноябре 1905 года начало Союзу 17-го октября, образовались из того меньшинства общеземских съездов, которое примыкало к общим требованиям широких либеральных реформ… И перехода от переживших себя форм неограниченного самодержавия к конституционному строю, но в то же время боролось после увлечений безудержного радикализма и против социалистических экспериментов, которые грозили стране тяжелыми политическими и социальными потрясениями»[588], — авторитетно свидетельствовал Александр Гучков. Сразу после обнародования Манифеста 17 октября возникло сразу несколько партий, наиболее удачливой из которых стали октябристы, проведшие свой I Всероссийский съезд в феврале 1906 года в Охотничьем клубе на Воздвиженке, в московском доме графа Шереметьева. Весной консервативные партии оформили блок, который баллотировался на выборах в Думу и потерпел оглушительное поражение, проведя только 16 своих депутатов, из которых 13 были членами Союза 17 октября (для сравнения, — победившие кадеты получили 179 мест). После этого большинство из этих партий влилось в ряды октябристов.

Их программными принципами была наследственная конституционная монархия, в которой император, как носитель верховной власти, ограничен «постановлениями Основных законов» и делит свою власть с двухпалатным «народным представительством», формируемым на основе цензовых выборов, прямых в городах и двухстепенных «в остальных местностях». По словам первого лидера партии, ветерана земского движения Дмитрия Шипова, октябристы полагали, что «взаимодействие власти и народного представительства должно быть организовано на основе нравственной между ними связи, и признавали желательным возвращение самодержавию его прежнего характера, как это было во времена Земских соборов»[589]. Программа партии содержала весь джентльменский набор прав граждан, включая свободу вероисповедания, слова, собраний, союзов, выбора места жительства и т. д. В то же время октябристы исходили из необходимости сохранения «единой и неделимой» России и противодействовали «всяким предположениям, направленным прямо или косвенно к расчленению империи и к идее федерализма»[590]. Октябристы в целом поддерживали внешнеполитический курс правительства. Их устраивали союзнические отношения с Великобританией и Францией, планы захвата черноморских проливов, расширения российского влияния на Балканах и Ближнем Востоке.

В партии оказался собран едва ли не весь цвет российской торгово-промышленной и финансовой буржуазии, уже частично «одворяненной», а также служилого дворянства. Социальный портрет среднего октябриста так нарисован современным историком: «мужчина 47–48 лет, потомственный дворянин (или, несколько реже, купец, потомственный почетный гражданин) с высшим образованием (чаще — юридическим или вообще гуманитарным) чиновник V–VIII класса, житель города одной из земских губерний, член Совета банка или акционерного предприятия, земле- и домовладелец, нередко земский или городской гласный»[591]. В партии состояли такие крупнейшие российские бизнесмены. Дворянско-бюрократическую струю в руководстве партии олицетворяли действительный статский советник барон Корф и тайный советник Красовский, дворянско-землевладельческую — Шипов, граф Гейден, князь Волконский, Родзянко. А были еще многие видные столичные профессора, адвокаты, деятели искусств, издатели, журналисты. Численность партии доходила до 75 тысяч человек.

В октябре 1906 года Шипов ушел с поста главы партии в знак протеста против того, что «значительное число представителей «Союза», осуждая революционные насилия, были в то же время склонны примиряться с произволом правительственной власти и охранять ее чрезвычайные полномочия»[592]. Лидером партии, ее душой и неизменным руководителем с тех пор стал Александр Гучков, одна из самых примечательных и противоречивых фигур не только революционной эпохи, но, пожалуй, всей отечественной истории. Для многих социалистов, либералов и консерваторов Гучков, как писал Керенский, — «один из самых ярких и интересных деятелей дореволюционной России»[593]. Для большевиков его фамилия была синонимом понятия «буржуазная реакция». А люди, сохранившие верность Николаю II, не жалели эпитетов, чтобы выразить свою ненависть к Гучкову. Генерал Павел Курдов уверял, что «Россия обязана Гучкову не только падением Императорской власти… но и последующим разрушением ее как великой мировой державы»[594]. Генерал Спиридович назвал его «величайшим из политических интриганов»[595]. Что же, Гучков был действительно неординарной личностью и сыграл одну из ключевых ролей в Крушении России.

Потомственный почетный гражданин и бизнесмен, «он получил очень хорошее образование, прекрасно говорил по-французски и имел изящные манеры, приобретенные им от матери, по происхождению француженки»[596]. Он учился во 2-й московской гимназии на Разгуляе, часто посещал военный госпиталь (попечителем которого был его отец), где лежали раненые ветераны боев на Шипке. Интерес и уважение к армии были привиты еще тогда. В гимназии Гучков был бит одноклассниками за осуждение террористки Веры Засулич. Окончил с золотой медалью, поступил на историко-филологический факультет Московского университета, где посещал семинар знаменитого профессора Виноградова вместе с будущим оппонентом и коллегой по Временному правительству Павлом Милюковым. После окончания университета Гучков оставался в нем вольнослушателем, занимаясь у не менее знаменитых Герье и Ключевского. Военная служба будущего военного министра ограничилась одним годом в 1-м Лейб-гвардии Екатеринославском полку, где вольноопределяющийся Гучков был по увольнении произведен в прапорщики запаса. Затем уехал за границу, где три года изучал историю, право, политэкономию в Берлинском, Тюбенгенском и Венском университетах. В 1893 году он стал членом Московской городской управы, где специализировался на вопросах организации водоснабжения и канализации.

Василий Шульгин, прекрасно знавший Гучкова, написал, что «Александр Иванович был свободолюбив по природе и несколько авантюристичен по характеру»[597]. Что верно, то верно. В 1890-е он с братом отправился в армянские вилайеты Малой Азии, документируя факты резни армян турками. Затем записался в оренбургскую казачью сотню, охранявшую КВЖД. Из-за дуэли подал в отставку и совершил вояж верхом через Китай, Монголию и Среднюю Азию длиной 12 тысяч километров. Через год он отправился в Южную Африку, чтобы воевать против англичан на стороне буров, которым горячо сочувствовала вся российская общественность. Был тяжело ранен в бедро в бою близ Линдлея в Оранжевой республике и навсегда остался хромым. Немецкий госпиталь, в котором Гучков лечился, захватили англичане, он оказался в плену. Британцы отпустили его под честное слово, как только он смог передвигаться. В 1901 году он стал директором крупного Московского учетного банка и председателем наблюдательного комитета страхового общества «Россия». Но уже через два года, отложив собственную свадьбу, поехал воевать с турками на стороне восставших македонцев.

Еще большую известность Гучков приобрел в годы русско-японской войны, когда отправился в Маньчжурию в качестве помощника главного уполномоченного Красного Креста. По возвращении он выдвинулся на политической арене, призвав императора положить конец войне, созвать Земский собор, а также вступившись за честь всеми критиковавшейся армии. С тех пор за Гучковым закрепилась слава крупного политика и ведущего специалиста в военных вопросах. В 1905 году с ним впервые встречался Николай II, тогда же Витте пригасил его на пост министра торговли и промышленности. Гучков даже согласился, но затем подал на попятную, узнав, что министром внутренних дел намечался нелюбимый прогрессивной общественностью Дурново[598]. Он предпочел карьеру партийного лидера.

Успех пришел к возглавляемым Гучковым октябристам на выборах в III Думу после внесения в избирательное законодательство поправок, расширявших в Думе представительство от земской среды, где под влиянием революционных эксцессов «все яснее проявлялся вполне естественный сдвиг симпатии слева направо»[599]. В Думу было избрано множество консервативно настроенных земских и общественных деятелей, ранее ни в какой партийной деятельности не замеченных. «Так как левые оппозиционные партии были сплоченнее и организованнее, то их состав определился сразу, в октябристы же повалила масса народа справа, и в самом скором времени после созыва эта фракция числила в своих рядах по спискам более 200 человек, т. е. почти половину всего состава Государственной думы, — с очевидным неудовольствием писал левый октябрист Шидловский. — …Эта-то линия поведения, намеченная на первое время фракцией октябристов, привлекла в ее ряды пропасть народа, склонного по природе своей видеть в правительстве начальство и знающего только одну политику — всегда быть на стороне начальства»[600]. Октябристы действительно вплотную придвинулись к тому, чтобы стать партией власти.

Они активно поддержали всю законодательную повестку дня Петра Столыпина, включая и либеральные начинания, и весь набор репрессивных мер. Гучков полагал, что революционный террор вылился в дикую и бессмысленную злобу и доказывал, «что во время гражданской войны власть должна прибегать к скорым и суровым репрессиям, производя впечатление на население. Иначе она ослабит самое себя»[601].

Гучков был сильным партийным лидером. «Александр Иванович был человеком недюжинного ума и обладал способностью подчинять людей и вести их за собой… Он был выдающимся оратором, и его хорошо построенные, сжатые речи привлекали не только красотой, но главным образом, содержательностью и глубиной мысли. Он умел бить противника до конца (выделено мною — В. Н.), слабых мест у него не было, и возражать ему было нелегко»[602], — отмечал его соратник Мельников.

Огромное значение для последующих событий имело создание в III Думе по инициативе и под руководством Гучкова комиссии по государственной обороне, куда вошли 33 депутата от правых до октябристов — либералов и социалистов такое вопросы не интересовали. Зато внимание самого Гучкова к работе в армии многократно усилилось после того, как в 1908 году султан Абдул Гамид II был свергнут группой офицеров и генералов Генштаба, получивших название «младотурок», которые поддерживали связи с политической оппозицией монарху. Вот оно! Вот пример для решительной части российской общественности! «Взгляды Гучкова ни для кого не составляли секрета: еще в 1908 году он с восторгом отзывался о работе младотурок и находил необходимым исправить ошибку борцов за свободу в 1905 году, не обративших перед задуманным движением достаточного внимания на армию, верность которой не удалось поколебать»[603].

Гучков выделил из думской комиссии группу единомышленников, которые стали проводить частные совещания с группой молодых высокопоставленных военных во главе с генералом Василием Гурко (с братом известного нам члена Государственного совета Гучков познакомился еще в Южной Африке). Участник этих совещаний генерал Лукомский напишет: «В конце 1908 года, с разрешения военного министра Редигера, подтвержденного новым военным министром генералом Сухомлиновым, генерал В. И. Гурко на своей частной квартире собирал представителей различных отделов военного министерства — с целью знакомить лидеров различных партий Государственной думы и желающих членов комиссии обороны Государственной думы с различными вопросами… На этих собеседованиях сообщались такие секретные данные, которые считалось невозможным оглашать не только в общем собрании Государственной думы, но даже и на заседаниях комиссии обороны»[604]. В круг привлеченных к работе высших офицеров входило 10–12 человек, среди них и генерал Михаил Алексеев, занимавший тогда должность 2-го генерала-квартирмейстера в Главном управлении Генштаба[605]. Обсуждали они дела не только военные…

Высоко оценит деятельность этой неформальной группы и сам Гучков: «Работа наша в 3-й Думе поддерживалась, между прочим, некоторым кружком, который мы составили сами и в который входило несколько членов Государственной думы, работавших в комиссии обороны, и несколько молодых генералов и офицеров Генерального штаба, с генералом Гурко во главе. Кружок этот являлся первоначальной лабораторией, где разрабатывались и обсуждались различные вопросы, которые потом шли в комиссию обороны Думы»[606]. Стал ли Гучков при этом крупным специалистом в военных вопросах? Василий Гурко в мемуарах даст такой ответ: «Гучков имел много знакомых среди военных, от не слишком значительных руководителей армии до молодых офицеров, а благодаря своим связям в Думе был полностью осведомлен о юридической и административной сторонах деятельности Военного министерства. Все перечисленное создавало у него иллюзорное представление о жизни армии и условиях ведения войны, но в его знаниях имелись большие провалы, о чем сам он, вероятно, не догадывался. Нет сомнения, что он ничего не знал ни о психологической стороне работы военных, ни о психологии начальствующих лиц армии или ее солдат»[607].

Гучков распоряжался полученными с санкции военного министра знаниями весьма специфически: для критики высшего армейского руководства страны с думской трибуны. Особенно доставалось Сухомлинову, а также великим князьям, которых он к вящему недовольству императора призвал полностью отстранить от военного управления. Для спасения России, восклицал Гучков в 1908 году, «мы вправе обратиться и к тем немногим безответственным лицам, от которых мы должны потребовать только всего — отказа от некоторых земных благ и некоторых радостей тщеславия, которые связаны с теми постами, которые они занимают»[608]. Подобные речи позволили Гучкову обрести немалую популярность и стали для него трамплином к посту Председателя Государственной думы.

В марте 1910 года на безальтернативной основе — остальные претенденты сняли кандидатуры — Гучков был избран спикером и в своей первой речи в новом качестве заявил, что «лучше погрешить в сторону излишнего расширения свободы, нежели в сторону слишком нетерпимого или боязливого ее стеснения… В борьбе со словом неправды сильнее слово правды, нежели председательский звонок»[609]. Звонком Гучков действительно пользовался нечасто, спикером он оказался весьма слабым. Очевидно, что административная негероическая рутина ему претила. «Гучков председательствует очень редко, да это и лучше, так как нравы думские очень разнуздались и обуздать их он не в силах, — записал в дневнике Глинка. — Авторитета нет. Разговоры громкие и шум, несмотря на его первые предупреждения, не стихают… Бывали случаи, когда его спрашиваешь, что баллотируется или что принято, и получался ответ: «А черт его знает»… В то же время Гучков у себя в кабинете ежедневно на крошечного формата листочках пишет и все пишет. Вы спросите, кому? — министрам и премьеру, да так часто, что иногда становится совестно даже перед курьерами»[610]. О своем бизнесе Гучков не забывал.

На период его спикерства пришелся конец альянса октябристов с властью. Он испортил некогда тесные отношения со Столыпиным. Как напишет в мемуарах наблюдавший со стороны начальник Департамента полиции Васильев, «Столыпин был слишком умен, чтобы не видеть Гучкова насквозь. Поняв, каким нерешительным и подозрительным характером тот обладает, Столыпин скоро отдалился от него»[611]. Шидловский предлагал другое объяснение: усилилась критика спикера Думы за «низкопоклонство» со стороны всех остальных фракций, а также — самих октябристов, которые не могли ему простить «грехопадения» лояльности к власти. «В последние годы III думы в рядах октябристской фракции возникло совершенно инстинктивное движение протеста против столь недостойного положения, — констатировал Шидловский. — …Виновен в этом в значительной степени Гучков, питавший к Столыпину влечение — род недуга»[612].

В психологии перехода Гучкова в решительную оппозицию власти пытался разобраться прекрасно знавший его Мельников, утверждавший, что тот «был чрезмерно самолюбивым и честолюбивым. Его исключительная скрытность и внешняя мягкость прикрывали эти свойства, но бывали моменты, когда обнаружить их все-таки было возможно. Отсюда же, как я думаю, и его авантюризм, который бросал его сражаться то за буров, то еще за кого-то. Ему непременно надо было привлечь к себе особенное внимание, резко выдвинуть свою фигуру, встать на высокий пьедестал. И тот, кто мешал ему в этом или явно высказывал, что он этого не достоин, становился его врагом.

Он долго поддерживал П. А. Столыпина и шел с ним. Но когда случилось, что последний не нашел возможным последовать его совету, А. И. резко изменил свое отношение и повел борьбу против него, как против врага»[613].

Открытый и демонстративный конфликт произошел в марте 1911 года в связи с отклонением Государственным советом законопроекта о земствах в западных губерниях, который Столыпин считал необходимым провести даже ценой роспуска обеих палат. Николай II поддержал премьера, Гучков зачитал указ о роспуске Думы, но возмущению депутатов не было предела. Спикер подал в отставку со своего поста, который ему явно претил, хотя Столыпин умолял остаться. На похороны Председателя Правительства Гучков не приедет. И будет считать убийство Столыпина делом придворных кругов.

На посту председателя Думы появился еще один лидер октябристов — Михаил Родзянко, которому тоже предстояло сыграть немалую роль в революционных событиях. Представитель состоятельного дворянского рода, который благодаря женитьбе на княжне Голицыной породнился с русской аристократией, воспитанник Пажеского корпуса и гвардейский кавалерист, до избрания в Думу он успел побывать предводителем дворянства и председателем земской управы Екатеринославской губернии, членом Государственного совета. Он был фигурой весьма красочной, но его качества как политика вызывали у современников множество вопросов. «Он отличался хлебосольством, добродушием, приветливостью, был хорошим русским барином в лучшем значении этого слова, — подмечал Мельников. — Но большим умом он не обладал, переоценивал себя, любил иногда порисоваться и сравнительно легко подчинялся влияниям»[614]. Недолюбливал последнего дореволюционного спикера Милюков: «Первое, что бросалось в глаза при его появлении на председательской трибуне, это — его внушительная фигура и зычный голос. Но с этими чертами соединялось комическое впечатление, прилепившееся к новому избраннику. За раскаты голоса шутники сравнивали его с «барабаном», а грузная фигура вызвала кличку «самовара». За этими чертами скрывалось природное незлобие и вспышки напускной важности, быстро потухавшие… Особым честолюбием он не страдал, ни к какой «политике» не имел отношения и не был способен на интригу. На своем ответственном посту он был явно не на месте и при малейшем осложнении быстро терялся и мог совершит любую gaffe[615]»[616].

Впрочем, у Родзянко были и почитатели, например, коллега по гвардейской кавалерии генерал Василий Гурко: «Его деятельность как председателя удовлетворяла не только большую часть депутатов центра, но также и членов обеих крайних группировок Думы. Обладая ораторским талантом и тем качеством, которое по-французски называется ип esprit d’apropos (присутствие духа), он во всех случаях знал, как достойно представить важнейший законодательный институт… Имея значительное личное состояние, Родзянко во всех жизненных ситуациях демонстрировал полную независимость»[617]. Как спикер Родзянко оказался более состоятелен, чем его предшественник.

Сам же Гучков вернулся к руководству партии, которую стал все более решительно разворачивать в сторону оппозиции Николаю II. Лидер октябристов ненавидел императора и приложил немало сил для его свержения. Откуда такая ненависть? Версий, как и объяснений самого Гучкова, немало. Вот мнение Васильева: «Гучков, выскочка и авантюрист, имел дерзость публично отнести себя к личным врагам царя. Дело в том, что на приеме, данном для членов Думы, Его Величество однажды спросил его, избран ли он от Москвы или Московской губернии, и то обстоятельство, что Император так плохо информирован о нем, глубоко обидело Гучкова, который… был очень тщеславным человеком. И с тех пор при упоминании Царя Гучков имел наглость употреблять низкие и оскорбительные выражения»[618].

Мельников предложит более объемное объяснение: «Покойного Государя Александр Иванович не любил и не уважал, считая его неспособным достаточно высоко и твердо нести врученное ему знамя. Но весь духовный облик Государя был так высок, и воспитанность так совершенна, что А. И. невольно чувствовал его превосходство над собой. Это подогревало антипатию и побуждало искать случая обратить ее в ненависть. Случай представился. У Государя, в свою очередь, росло чувство антипатии к А. И., и скрывать это он не находил нужным. И вот тогда-то А. И. возненавидел Государя и повел против него войну, искренне поверив в то, что война была начата за Россию, а не за свое оскорбленное самолюбие. В войне не брезгуют союзниками, не побрезговал ими и А. И. В войне оценивают средства борьбы по их действию, хороши те, которые наиболее губительны для противника, не постеснялся в выборе средств и А. И.»[619].

Отказавшись от поста Председателя Думы, Гучков почувствовал себя свободным и от моральных обязательств в отношении императора. Именно он вбросил в общественное мнение тему управляющих Николаем «темных сил» и «распутинщины». После публикаций в январе 1912 года в паре газет писем некоего священника о Григории Распутине (слухи однозначно приписывали организацию публикаций тому же Гучкову) лидер октябристов выступил в Думе с пламенной речью, сделав соответствующий официальный запрос министру внутренних дел. Заявив от имени «взволнованной народной совести» о возрождении «мрачных призраков средневековья», Гучков негодовал: «Вдумайтесь только, кто же хозяйничает на верхах… Григорий Распутин не одинок; разве за его спиной не стоит целая банда?..»[620]. Сведения, озвученные с высокой трибуны при полном скоплении публики и прессы лидером едва ли не проправительственной партии, обретали статус истины в сознании общественности. Тогда же Гучков где-то раздобыл письмо императрицы Распутину, где были слова: «Мне кажется, что моя голова склоняется, слушая тебя, и я чувствую прикосновение к себе твоей руки». Это письмо, оставлявшее простор для самых различных фантазий, было Гучковым размножено, и вскоре о нем «по секрету» знала вся Дума. Николай не мог не воспринять это как грубейшее вмешательство в жизнь его семьи и как личное оскорбление.

Затем мишенью Гучкова стал военный министр Сухомлинов, который был обвинен в создании «системы охранки» в армии после того, как к контрразведывательной работе был привлечен офицер Отдельного корпуса жандармов Мясоедов. Гучков выступил с официальным протестом против создания системы политического сыска в армии, унижающего военнослужащих. Мясоедов вызвал его на дуэль, они дрались на нарезных пистолетах, но обошлось без жертв. Тогда из-за возникшего скандала Сухомлинов вынужден был удалить Мясоедова из военного ведомства. Гучков также подверг жесткой критике планы правительства, поддержанные императором, резко повысить ассигнования на военно-морской флот, что, по его мнению, шло за счет сухопутных сил. Расстрел рабочей демонстрации на Ленских золотых приисках стал еще одним поводом для обвинений власти, «обезумевшей от чувства личного страха»[621].

Дрейф лидера октябристов в оппозиционную сторону осложнил их политическую судьбу. Партия раскололась на левых — критиков режима — и правых, сторонников прагматического союза с властью, которые в массовом порядке начали просто выходить из фракции. Выборы в IV Думу обернулись для октябристов ощутимым поражением. Им удалось провести 98 депутатов, причем сам Гучков был забаллотирован в Москве. Он сделал вывод, что причина неудачи не в разрыве с властью, а в прежнем слишком тесном контакте с ней. Градус оппозиционности октябристов в новой Думе возрос, они все чаще стали блокироваться при голосованиях с более левыми — прогрессистами и кадетами.

Власти тоже стали проявлять к Гучкову повышенный интерес, Департаментом полиции за ним было установлено негласное наблюдение. Приметы: 50 лет, выше среднего роста, телосложения полного, шатен, лицо полное, продолговатое, нос прямой, умеренный, французская бородка слегка с проседью, носит пенсне в белой оправе. Полиция зафиксировала в начале 1913 года конспиративное заседание с участием Гучкова и группы военных, которым он рассказывал «об участии офицеров в низвержении Александра Баттенберга (князь Болгарии до 1886 года — В. Н.) и о ситуации на Балканах. Прозвучала мысль о наличии в России партии, стремящейся к перевороту»[622]. Впрочем, своих радикальных взглядов Гучков уже не считал нужным скрывать.

На конференции партии октябристов в ноябре 1913 года Гучков заявлял о «глубоком параличе» власти, авторитет которой «никогда не падал так низко» и которая уже не способна внушить к себе не только доверия, но и страха: «ни государственных целей, ни широко задуманного плана, ни общей воли». Реакция рекрутировала свои ряды из придворной камарильи, «тех темных элементов, которые в прежнее время копошились и грелись около старых гнойников нашей русской жизни», страна возвращалась к «традициям личного режима с его худшими аксессуарами». Он требовал использовать Думу как инструмент борьбы с политикой правительства, включая отклонение любых его законопроектов и финансовых запросов[623]. Либеральная пресса с тех пор нарекла Гучкова «Александром Ивановичем Буревестником». А внутри партии столь радикальная позиция лидера вызвала раскол, через месяц думская фракция разделилась на собственно Союз 17 октября (22 депутата), группу беспартийных (15) и недовольных излишней оппозиционностью Гучкова земцев-октябристов (65 человек, включая Родзянко). Октябристские низовые организации стали исчезать по всей стране.

В начале войны партия одномоментно отказалась от оппозиционности и поклялась поддерживать военные усилия правительства. Сам Гучков ездил представителем Красного Креста в Восточную Пруссию, бросился в создание организаций помощи фронту, формировал Военно-промышленные комитеты. Однако очень быстро патриотический подъем Гучкова стал сменяться «патриотической тревогой». В середине 1915 года левые октябристы и значительная часть земцев-октябристов уже поддерживали лозунг создания правительства, пользующегося доверием Думы, и приняли участие в формировании Прогрессивного блока. Формальным лидером блока в Думе стал Шидловский, хотя реально им руководил куда более левый политик — кадет Милюков. В составе блока Родзянко и другие правые октябристы стали добиваться реформы местного самоуправления, законодательного закрепления статуса Земского и Городского союзов, кооперативных организаций. Что же касается Гучкова, он с удесятеренной энергией возобновил вендетту против императора.

«Хорошо понимая, что открытые выступления против монарха могут повлечь нежелательные последствия, Гучков атаковал его косвенно, дискредитируя близко стоявших к нему лиц, а в особенности военного министра генерал-адьютанта Сухомлинова, — свидетельствовал Курлов. — …Первым разрывным снарядом, брошенным Гучковым, было обвинение в измене состоявшего при военном министре полковника Мясоедова. Хотя Гучков и имел дерзость заявить, что в его распоряжении находятся неоспоримые доказательства этого преступления, но до сего времени их никто не видел»[624]. Историки установили, что Гучкову было известно о его невиновности[625], но он предпочел, чтобы Мясоедова расстреляли, Сухомлинов отправился в тюрьму, а по престижу верховной власти был нанесен еще один сокрушительный удар.

Далее борьба с Николаем стала еще более открытой. В речи 25 октября 1915 года Гучков заявил о необходимости пойти на «прямой конфликт с властью», неумолимо ведшей страну «к полному внешнему поражению и внутреннему краху»[626]. В это же время охранное отделение зафиксировало его слова: «Если я не умру раньше, я сам арестую царя»[627]. Объясняя логику своего поведения, Гучков скажет: «Слишком много преступлений скопилось на совести императора, императрицы, всех тех, кто с ними необъяснимым образом связан. Прежняя власть не оставляла никакой надежды на здравомыслящую политику. Мне стало ясно, что император должен отречься»[628].

Гучков начал готовить дворцовый переворот с опорой на близкие ему армейские круги. Император был в курсе подготовки заговора, контактов Гучкова с военными. Но Николай II не счел возможным покуситься на видного общественного деятеля. И он очень доверял армии…

«Эта вреднейшая партия России, этот вечно тлеющий очаг русской революции»[629]. Такие слова Пуришкевич написал в своем дневнике о кадетах.

Партия конституционных демократов официально возникла в октябре 1905 года в результате слияния двух дружественных либеральных организаций — Союза земцев-конституционалистов и Союза «Освобождение». Через три месяца на втором съезде к первоначальному названию добавились слова — Партия народной свободы. Число членов партии быстро приблизилось к 60 тысячам, однако впоследствии только снижалось и к началу войны не превышало 10 тысяч.

В партии было много ярких личностей, но даже на их фоне выделялась фигура лидера — Павла Милюкова. Он родился в семье преподавателя художественного училища, закончил вместе с Гучковым историко-филологический факультет Московского университета, где специализировался по отечественной истории под научным руководством великого Василия Ключевского. Более десяти лет преподавал, но в 1895 году его уволили за «вредное влияние на студентов» и выслали в Рязань. Оттуда Милюков уехал читать лекции в Софию, много путешествовал по Балканам, направляя свои путевые заметки в «Русские ведомости». Вернувшись в Петербург на рубеже веков, он вскоре получил шесть месяцев тюремного заключения: на вечере памяти Петра Лаврова выступил с «поминальным словом». Ключевский заступился за него перед Николаем II, которого тоже учил истории, и, отсидев полсрока, Милюков вновь отправился за границу. Он с успехом преподавал в университетах Чикаго и Бостона, путешествовал по Европе, где познакомился с Кропоткиным, Лениным, Брешко-Брешковской и другими знаменитостями русского революционного зарубежья.

В Россию 1905 года Милюков приехал начинающим политиком, но вскоре благодаря своим зажигательным выступлениям стал настоящей звездой либерального движения. На майском съезде Союза союзов он уже занимал председательское кресло, а к осени его авторитет в интеллигентских и земских кругах был непререкаем. Хотя в самой его внешности не было ничего властного и величественного. «Так, мешковатый городской интеллигент, — писала Тыркова-Вильямс. — Широкое, скорее дряблое лицо с чертами неопределенными. Белокурые когда-то волосы ко времени Думы уже посерели. Из-под редких усов поблескивали два или три золотых зуба, память о поездке в Америку. Из-под золотых очков равнодушно смотрели небольшие серые глаза… Но в нем было упорство, была собранность около одной цели, была деловитая политическая напряженность, опиравшаяся на широкую образованность… Едва ли не единственным эмоциональным стимулом его политических переживаний, который захватывал не только рассудок, но и чувство, была его непоколебимая непримиримость по отношению к власти»[630].

Член кадетского ЦК профессор права Владимир Набоков, считая лидера своей партии «самой крупной величиной — умственной и политической», причину его популярности видел в незаурядных ораторских способностях: «Он хорошо владеет иронией и сарказмом. Своими великолепными схемами, подкупающей логичностью и ясностью, он может раздавить противника. На митингах ораторам враждебных партий никогда не удавалось смутить его, заставить растеряться»[631]. Оппоненты тоже отдавали Милюкову должное, видя в нем достойного врага. Даже у Троцкого, обычно размазывавшего других людей, нашлись для него такие слова: «Милюков был совершенно свободен от той несносной, отчасти барской, отчасти интеллигентский черты политического дилетантизма, которая свойственна большинству русских либеральных политиков»[632]. Кто его никогда не воспринимал, так это Керенский, считавший Милюкова «скорее ученым, нежели политиком», смотревшим на текущие события с точки зрения не необходимых действий, а «книжных знаний и исторических документов»[633].

Не будет преувеличением сказать, что кадетам симпатизировал цвет интеллигенции. В их руководящих эшелонах были выдающиеся профессора юриспруденции — Гессен, Котляревский, Муромцев, Петражицкий; истории — Кизеветтер, Корнилов; экономисты и публицисты — Изгоев, Струве, Тыркова; адвокаты — Винавер, Ледницкий, В. Маклаков. Этих людей знала вся образованная Россия. Были там и видные представители аристократии, в том числе Рюриковичи — князья Павел и Петр Долгоруковы, князь Д. И. Шаховской. Приобрели известность и менее именитые руководители думской фракции кадетов.

Ближайшим сподвижником Милюкова стал уездный врач и земец Андрей Шингарев, который вырос в главного эксперта по бюджетным вопросам и наиболее ярого оппонента Коковцова. Набоков называл его «русским провинциальным интеллигентом, представителем третьего элемента, очень способным, очень трудолюбивым, с горячим сердцем и высоким строем души, с кристально чистыми побуждениями, чрезвычайно обаятельным и симпатичным, но в конце концов «рассчитанным» не на государственный, а на губернский или уездный масштаб»[634]. Более комплиментарно Набоков отзывался о Николае Некрасове, предводителе левого крыла партии, инженере-железнодорожнике и профессоре Томского технологического института, у которого обнаруживались «огромные деловые способности, умение ориентироваться, широкий кругозор, практическая сметка». Куда ниже он оценивал этические качества Некрасова[635]. Схожего мнения придерживалась и Ариадна Тыркова, гимназическая подруга Надежды Крупской, модная журналистка и писательница, эффектная женщина с репутацией «единственного мужчины в партии». «Он жаден к почету и неразборчив в средствах»[636], — замечала Тыркова о Некрасове. Своими главными помощниками сам Милюков называл также адвоката Федора Родичева, который «обладал совершенно исключительным даром красноречия, но его горячий темперамент часто выводил его за пределы требовавшиеся фракционной дисциплиной и политическими условиями момента», а также Василия Маклакова, который «был несравненным и незаменимым оратором по тонкости и гибкости юридической аргументации»[637].

Кадеты подавали себя как «внеклассовую» партию, которая по своему характеру соответствует «традиционному настроению русской интеллигенции»[638]. Вкратце их политическую программу можно было сформулировать так: делай, как в Англии, только еще более либерально. Действительно, кадеты были гораздо левее любых своих западных либеральных аналогов, как наша интеллигенция была радикальнее зарубежных интеллектуалов.

Партия народной свободы отрицала социальную революцию, но была вовсе не против революции политической, которая брала бы на себя решение тех задач, которые не в состоянии решить действующая власть. Иными словами, кадеты не поддерживали идеи народного бунта, но не исключали возможности государственного переворота.

Политическим идеалом выступала конституционная монархия британского типа, основанная на последовательном разделении властей, ответственности правительства перед парламентом, который бы избирался на основе всеобщего избирательного права.

Кадеты были сторонниками сохранения централизованного, унитарного государственного устройства, но при этом признавали право народностей на самоопределение, хотя главным образом в культурно-национальной сфере. Впрочем, в партии были и сторонники польской независимости, как Родичев, и максимальной украинской автономии, как Милюков. Местное управление предлагалось распространить на всю Российскую империю и довести до самого низового уровня, формируя его путем прямых и закрытых выборов.

Весьма обстоятельно кадеты разрабатывали аграрный вопрос, причем в ключе не либеральном, а явно социалистическом. Откладывая в сторону главную либеральную ценность — право собственности, они предлагали передачу крестьянам казенных и частных земель. В Думе партийная фракция сразу же предложила выработать закон «об удовлетворении потребностей крестьян в земле путем обращения в их пользу земель казенных, удельных, кабинетских, монастырских, церковных и принудительного отчуждения земель частновладельческих»[639]. Нигде больше в мире таких экспроприаторски настроенных либералов не встречалось. Что их действительно сближало с зарубежными коллегами, так это свойственные «Милюкову, как и всему либерально-позитивистскому миру, поверхностность и глухота в отношении всех религиозно-нравственных вопросов», подмеченные Степуном[640].

Радикализм кадетов, сразу перешедших во фронтальную оппозицию правительству, явился одной из главных причин роспуска и I, и II Думы, где партия имела крупнейшую фракцию и держала контрольный пакет акций. В III Думу ей удалось провести всего лишь 54 депутата, и она уступила большинство и пальму первенства октябристам. Преобладающая часть партийного руководства резко критиковала политику Столыпина, хотя появились и диссиденты в лице авторов «Вех», которые, по сути, призвали к компромиссу с исторически сложившейся властью. Поведение правых кадетов возмутило партийное руководство, инициировавшее в 1910 году выпуск альтернативного сборника «Интеллигенция в России», где было заявлено о преемственности с русской освободительной традицией и о солидарности с автономистскими партиями на национальных окраинах.

Начало работы IV Думы кадеты, получившие 59 мандатов, ознаменовали внесением законопроектов о всеобщем избирательном праве, гарантиях гражданских свобод, а затем — голосованиями против ассигнований по сметам Синода, Минюста и других ведомств, возглавляемых «реакционными» министрами. Во время второй сессии они отвергали уже бюджет в целом. Перед войной в партии развернулась дискуссия между сторонниками «оздоровления власти» путем привлечения туда либеральных общественников и бюрократов (в частности, на этой позиции стоял Петр Струве), и приверженцев идеи «изоляции правительства», которую озвучивал сам Милюков. Чтобы создать политический вакуум вокруг правительства, лидер кадетов был готов на широкий альянс, включающий и умеренных консерваторов, и либералов, и социалистов.

В этот период активизировались контакты конституционных демократов с более молодой партией прогрессистов, которую я бы тоже отнес к либеральной части российского политического спектра.

Партия эта рождалась на квартирах крупных московских предпринимателей Рябушинского и Коновалова, где регулярно проходили «экономические беседы» с участием широкого круга интеллигентов, бизнесменов, членов Думы и Государственного совета весьма различной идеологической ориентации. Из завсегдатаев этих встреч создалось некое ядро, куда вошли бывшие октябристы, которым не нравилась поддержка Гучковым политики Столыпина (граф Гейден, Александр Стахович, Дмитрий Шипов); и бывшие кадеты, недовольные радикализмом аграрной программы партии и ее заигрыванием с социалистами (Николай Львов, философ князь Е. Н. Трубецкой). Таким образом, прогрессизм явился альянсом левых октябристов с правыми кадетами. К ним добавилось в личном качестве насколько бизнесменов, в первую очередь сам Александр Коновалов.

Сын хлопчатобумажного фабриканта, он продолжил трудовую династию после учебы на физмате Московского университета и в школе ткачества в немецком Мюльгаузене, возглавив товарищество мануфактур «Иван Коновалов с сыном». Коновалов-младший славился либерализмом в отношении рабочих, строил для них комфортабельные общежития, ввел 9-часовой рабочий день. Общественная активность привела его к руководству хлопкового комитета при московской бирже, костромского комитета торговли и мануфактур, Российского взаимного страхового союза и т. п. В 1905 году Коновалов стоял у истоков торгово-промышленной партии, затем спонсировал многие либеральные периодические издания.

Яркой фигурой прогрессистов был и Михаил Терещенко, представитель династии украинских землевладельцев и сахарозаводчиков, располагавшей 150 тысячам десятин земли, сахарными, лесопильными, суконными производствами, винокурнями в Киеве с окрестностями, Подольской, Черниговской, Орловской и ряде других губерний. Поучившись у лучших экономистов Лейпцигского университета, он экстерном закончил юридический факультет Московского, где и преподавал, пока не подал в отставку в знак протеста против увольнения трех коллег. Меломан и театрал, он подался в дирекцию Императорских театров, дослужился до камер-юнкера, получил потомственное дворянство. В 26 лет Терещенко, этот «изящный монденный англоман»[641] (словами Александра Бенуа), имел состояние в 70 млн рублей, что равноценно состоянию современного долларового миллиардера, и был избран в IV Думу, где, оставаясь формально беспартийным, примкнул к фракции прогрессистов.

Организационно партия оформилась во время думских выборов 1912 года. Из 39 членов ее ЦК 29 были дворянами, а еще 9 — потомственными почетными гражданами. Платформа прогрессистов практически ничем не отличалась от программы кадетов, кроме, естественно, идей экспроприации экспроприаторов. На выборах новая партия получила 32 депутатских кресла, но вместе с примкнувшими их стало 48 — почти как у кадетов. У многих коллег-парламентариев новички вызвали некоторое снисходительное пренебрежение — ни то, ни се. «Партию прогрессистов в Думе называли пристанодержательницей, потому что в ней было всякого жита по лопате, и было все, что хотите, кроме определенной физиономии, — замечал Шидловский. — В нее входили лица, совершенно к политике не причастные, но желавшие быть причисленными к прогрессивным элементам; входили социалистически настроенные священники, которые по сану своему и по одежде не решались числиться в партиях, соответствующих их убеждениям; входило несколько лиц определенно правых убеждений, руководствовавшихся неизвестными никому соображениями, одним словом, — самые разнообразные элементы, неизвестно чем связанные»[642].

В марте-апреле 1914 года собрания в особняках Рябушинского и Коновалова пошли сплошной чередой, причем в них участвовали не только левые октябристы, прогрессисты и кадеты, но также народные социалисты и меньшевики. На этих встречах открыто заговорили о необходимости подготовки дворцового переворота, обсуждали состав будущего Временного правительства.

С началом войны оппозиционность и пацифизм либералов сменились страстным патриотизмом, они в полной мере поддержали цели войны, включая усиление российского влияния на Балканах, захват проливов, приращение территорий, коль скоро за победу в любом случае придется заплатить огромную цену. Кадеты и прогрессисты были в первых рядах создателей и руководителей Всероссийских Земского и Городского союзов.

Но уже в 1914 году появились противники союза с правительством. На заседании кадетского ЦК Родичев воскликнул: «Да неужели вы думаете, что с этими дураками можно победить»[643]. Во внутрипартийных дискуссиях все больше занимали темы, связанные с изменой и распутинщиной. «За счет царя с этого времени на первый план выдвинулась царица, — излагал Милюков свое видение внутриполитических раскладов. — …Двор замыкался в пределы апартаментов царицы и «маленького домика» верной, но глупой подруги царицы Анны Вырубовой. Над ними двумя царил Распутин, а около этого центрального светила группировались кружки проходимцев и аферистов, боровшихся за влияние на Распутина — и грызшихся между собой»[644]. Именно Милюков вновь вернется к идее формирования большой оппозиционной коалиции, которая обсуждалась еще до войны и найдет свое воплощение в созданном под его руководством Прогрессивном блоке, куда войдут и кадеты, и прогрессисты.

Но при этом Милюков оказался сам в тяжелом положении внутри собственной партии, где на него стали смотреть как на примиренца и ярого монархиста. Столичные охранные отделения, активно следившие в 1915 году за шедшими одна за другой кадетскими конференциями, констатировали размежевание партии на три противостоящих течения, причем Милюков занял «правую позицию, — как острят теперь кадеты, — «улнеправительственную». В чувстве юмора им действительно не откажешь, потому что позиция правого крыла в донесении спецслужб по итогам конференции в июне была передана следующим образом: «Задачи означенного течения депутат Государственной думы Милюков определяет стремлениями «совершить мирную революцию за спиною и с санкции самого правительства, усыпив бдительность правящих органов последнего внешними и чисто показными изъявлениями верноподданнического образа мысли кадет»». Второе течение, по тому же источнику, «протестует против сотрудничества кадет с правыми элементами и правительством, настаивает на необходимости разрыва думского блока с правыми депутатами, добивается выхода кадет из различных комиссий и совещаний по вопросам военного снабжения и требует выступлений в защиту положения евреев». Такую позицию занимали члены ЦК Некрасов, Кизеветтер, адвокат Мандельштам, настаивавшие также на максимальном сближении с трудовиками и социал-демократами. Наконец, третье течение исходило из необходимости «широкой работы в народных массах, на почве развивающегося ныне усиленного кооперативного движения, и допуском в своей тактике нелегальных приемов борьбы, как, например: выпуска нелегальной агитационной литературы, подготовки и организации различного рода бойкотов, демонстраций и даже забастовок»[645]. Сторонники уличных действий представляли в основном провинциальные города и земства.

Было и четвертое течение, голос которого спецслужбы даже не зафиксировали. «Отложить счеты с властью до момента поражения внешнего врага»[646]. Это было мнение Маклакова, которое в партии разделяли единицы. Остальные кадеты боролись за снос режима. В самый разгар войны.

Из народнического корня, которым можно считать образованную в 1869 году «Народную волю», выросло множество революционных организаций, однако ко времени революции 1917 года имели значение три группы — эсеры, энэсы и трудовики.

Народовольцы искали особый для России путь, который должен был привести ее к социализму, минуя капиталистический этап. И основные надежды здесь связывали с общиной, которая и виделась готовой ячейкой будущего. Народовольцы явились и первой в мире организацией, которая стала добиваться политических целей путем осуществления терактов против правительственных чиновников и самого царя, став предтечей всех последующих террористических организаций. Причем террористы пользовались большим сочувствием и даже любовью в российском обществе, рассматривавшем их как защитников народных интересов. Особенно женщин, таких как Софья Перовская, Вера Фигнер и другие. «Женщины этого движения были нашими русскими валькириями, но они родились не из туманов и туч скандинавских мифов, а появились в России с первыми отблесками нового рассвета, который озарил нашу страну при переходе от крепостничества к свободе»[647], — писала Брешко-Брешковская, имея в виду конечно же и себя тоже.

На рубеже XIX–XX веков народничество схлестнулось в идейной борьбе с социал-демократами — «легальными марксистами» и «экономистами», безуспешно пытавшимися внедрить в рабочее движение тред-юнионистское сознание, и более радикальными течениями, представленными группой «Освобождение труда» и «Союзом борьбы за освобождение рабочего класса». В этой борьбе постепенно изживалась «кружковщина» и начинали выкристаллизовываться собственно партии. С 1902 года ведет свою историю партия социалистов-революционеров (эсеров), объединившая народнические группировки, отвергавшие какие-либо тред-юнионистские идеи как иллюзии.

Идеологом нового народничества выступил, в первую очередь, Виктор Чернов, попытавшийся выработать европеизированное социалистическое учение для страны с преимущественно крестьянским населением. Он был дворянином из Камышина, которого за революционную деятельность исключили из Московского университета, где он учился на юрфаке, а затем посадили на 8 месяцев в Петропавловскую крепость. Потом Чернова выслали в Тамбов, где он и начал бурную публицистическую и организаторскую деятельность. Встречавшийся с ним позднее Федор Степун дал такую зарисовку: «…Вождь эсеров В. М. Чернов представлял собою импозантное и даже красочное явление. На первый взгляд типичная «светлая личность» — высокий лоб, благородная шевелюра… Серьезный теоретик модернизированного под влиянием марксизма неонародничества, Чернов как оратор не стеснялся никакими приемами, способными развлечь и подкупить аудиторию. В самовлюбленном витийствовании было нечто от развеселого ярморочного катанья: то он резво припускал речь, словно бубенцами, звеня каламбурами, шутками и прибаутками, то осанисто сдерживал ее, как бы важничая медленною поступью своих научных размышлений. Опытный «партийный деятель» и типичный «язык без костей»[648]. Чернов стоял у истоков «Крестьянского братства», а затем Аграрно-социалистической лиги, которая соединилась с Южной партией социалистов-революционеров и Северным союзом социалистов революционеров. Этот альянс и стал партией эсеров.

Сформулировать ее программу коротко можно словами Чернова: «Бей чиновников царских, капиталистов и помещиков! Бей покрепче и требуй — земли и воли!»[649]. Если подробнее, то своей главной программной задачей они видели экспроприацию капиталистической собственности и реорганизацию производства и всего общественного строя на коллективистских началах под руководством социально-революционной партии рабочего класса. Земля должна быть социализирована, что означало отмену частной собственности на землю без выкупа, обращение ее в общенародное достояние, распределяемое местными органами самоуправления на основе «уравнительно-трудового» принципа.

Эсеры заявляли себя сторонниками федерации с широкой автономией губерний, волостей и общин и с правом наций на самоопределение. К существовавшей государственной власти были настроены бескомпромиссно, не признавая ее права на существование. Призывая к борьбе «в формах, соответствующих конкретным условиям русской действительности», они не сильно скрывали свое предпочтение методам революционного насилия[650]. Устав боевой организации (БО) партии предусматривал «борьбу с самодержавием путем террористических актов»[651].

Эсеровское руководство черпалось из двух основных источников: отбывших каторгу и ссылку старых народников (Брешко-Брешковская, Михаил Гоц, Осип Минор, Марк Натансон) и экстремистки настроенных молодых людей, в основном из числа исключенных из вузов (Николай Авксентьев, Георгий Гершуни, Абрам Гоц, Владимир Зензинов, Павел Крафт, Борис Савинков, Евгений Созонов). Эсеры всегда страдали организационным нигилизмом, который граничил с организационной расхлябанностью. Кто и когда входил в их ЦК, сказать невозможно, — первоначально, вероятнее всего, его просто не было. А возможно, функции центрального комитета выполняла комиссия по сношению с заграницей в составе Брешковской, Гершуни и Крафта. Когда первая уехала за границу, а двоих других в очередной раз посадили, все эсеровское руководство сосредоточилось в руках Евно Азефа, который сменил Гершуни на посту главы БО, самой законспирированной части партии.

У эсеров была присказка: террор делают, но о терроре не говорят. БО впервые громко заявила о себе покушением на министра внутренних дел Сипягина в апреле 1902 года. При скромном аптечном служащем и изготовителе адских машин Гершуни в ней было не больше 10–15 человек, при Азефе стало 25–30. Всего за время ее существования через боевую организацию прошли немногим более 80 человек. ЦК называл, кого убить, после чего БО работала самостоятельно, имея собственную кассу, конспиративные квартиры и т. д. Руководители боевиков были самыми влиятельными членами ЦК[652]. Алексей Васильев пожалуется, что «Боевая группа социалистов-революционеров тоже доставляла немало беспокойства Охране, так как она совершала множество покушений на жизнь членов Императорской семьи, правительства и самой полиции. Число жертв от взрывов бомб и револьверных пуль террористов весьма велико. Даже жизнь Царя часто подвергалась серьезной опасности. Мы постоянно узнавали о замыслах убить Государя, и несколько раз только особая осторожность и изобретательность дали возможность предотвратить эти преступления»[653]. Не случайно осведомителям за выданного боевика эсеров платили тысячу рублей, а за большевика — только трешку.

Азеф был сыном еврейского портного из Ростова, выросшим в нищете, но выбившимся в люди своими силами, став инженером-электротехником (что потом пригодилось). Чернов не мог нарадоваться на главного террориста партии: «Со своим ясным, четким, математическим умом Азеф казался незаменимым. Брался ли он организовывать транспорт или склад литературы с планомерной развозкой на места, изучить динамитное дело, поставить лабораторию, произвести ряд сложных опытов — везде дело у него кипело. «Золотые руки» — часто говорили про него»[654]. Про профессионального убийцу. Всеобщее недовольство прогрессивной общественности он вызовет только тогда, когда выяснится, что еще с 1893 года Азеф был… ценнейшим осведомителем спецслужб.

Его правой рукой в БО был Борис Савинков, одна из самых загадочных фигур русской революции. «В суховатом, неподвижном лице, скорее западноевропейского, чем типично русского склада, сумрачно, не светясь, горели небольшие, печальные и жестокие глаза. Левую щеку от носа к углу жадного и горького рта прорезала глубокая складка»[655]. Чернов вспоминал его как личность исключительно противоречивую: «Занимательный собеседник, увлекательный рассказчик, с неплохим художественным вкусом, Савинков обладал большим запасом фантазии; в его поведении однако Wahrheit (Правда) переплеталась, хотя и не грубо, с Dichtung (Сочинение)[656]; то был крайний субъективизм в восприятии людей и фактов; чем дальше, тем больше он окрашивался какой-то «мефистофельщиной», искренним или напускным презрением к людям»[657]. Занятие убийствами не мешало этому сыну варшавского судьи и бывшему студенту Петербургского университета находить время для литературного творчества. Его книга «Конь Бледный» многими была воспринята как претензия на сверхчеловечество и проповедь аморализма. В то же время эстетство и претензии на аристократизм бросили Савинкова в сторону «христиан Третьего завета» — Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус, — размышлявших как раз о создании «религиозного народничества», чтобы сделать именно религию душой революции. Для почитательницы его талантов Гиппиус «Борис Савинков — сильный, сжатый, властный индивидуалист. Яичник»[658]. Степун же при встрече убедился, что тот «был скорее фашистом типа Пилсудского, чем русским социалистом-народником»[659].

В 1904–1907 годах боевая организация совершила более двухсот крупных терактов. Наибольшими своими достижениями эсеры считали убийства Плеве Евгением Созоновым и брата царя, великого князя Сергея Александровича — Каляевым. Чернов в мемуарах в нескольких местах пишет об этом в самых восторженных тонах: «Метко нацеленный и безошибочно нанесенный удар сразу выдвинул Партию социалистов-революционеров в авангардное положение по отношению ко всем остальным элементам освободительного движения. Тяготение к ней обнаружилось среди социалистов польских (ППС) и армянских (Дашнакцутюн); переговоры с ней завела новообразовавшаяся партия грузинских социалистов-федералистов, в которую входили и грузинские эсеры; в Латвии наряду с традиционной социал-демократической партией обособился сочувствующий эсерам Латвийский социал-демократический союз; от российских социал-демократов отошла и сблизилась с ПСР Белорусская социалистическая громада»[660]. Множились ряды террористов. А ведь будут убиты еще два десятка губернаторов, несколько тысяч рядовых чиновников и полицейских, просто невиновных людей. «Бабушка» Брешковская электризует восторгающуюся видом крови молодежь: «Иди и дерзай, не жди никакой указки, пожертвуй собой и уничтожь врага!» И каждую свою статью неизменно заканчивает одним и тем же двойным призывом: «В народ! К оружию»[661]. Число членов партии росло астрономически — с 2 тысяч в начале революции, до 50–60 тысяч к концу — причем в основном за счет рабочих и крестьян.

После введения конституционного строя руководство эсеров приняло решение использовать представившуюся свободу для реализации своей программы-минимум и организации масс. По авторитетному предложению Азефа боевая организация была законсервирована. Выборы в I Думу партия, как и другие левые силы, бойкотировала. Но затем обнаружила в числе уже избранных депутатов большое число крестьян, охотно откликавшихся на эсеровскую программу. ПСР начала активную работу с депутатским корпусом. И здесь неожиданно столкнулась с конкурентом в лице энэсов — Трудовой народно-социалистической партии (ТНСП).

Эта партия возникла летом 1906 года по инициативе Алексея Пешехонова, выпускника Тверской духовной семинарии и земского статистика; Николая Анненского, народника со стажем, публициста и экономиста; и Венидикта Мякотина, историка, преподавателя Александровской воен но-юридической академии. Все они прошли обязательные для революционеров круги арестов и ссылок. Их идея заключалась в том, чтобы возродить традиционное народничество, извращенное новомодными теориями, которые делят единый трудовой народ на классы, требуют немедленных перемен по западным образцам и призывают к насилию, от которого гибнут люди. В связи с этим энесы расходились со всеми остальными социалистическими партиями, отрицая диктатуру пролетариата или какого-либо другого класса, призывая не спешить даже с установлением республики. Партия выступала за поэтапное обращение всей земли в общенародную собственность, а землю сельскохозяйственного назначения предлагали предоставлять только в пользование и только тем, кто ее обрабатывает. Под этими лозунгами охотно подписывалась сельская интеллигенция, да и многие крестьяне.

Таким образом, эсеры и энесы столкнулись в борьбе за выработку крестьянской повестки дня, и депутаты отмечали преобладание идей ТНСП в аграрном проекте 104-х, с которой выступила объединявшая селян трудовая группа I Думы. Эсеры очень болезненно отреагировали на роспуск Думы, призвав к народному восстанию и попытавшись заразить революционным духом войска. Из этого ничего не вышло. Все левые партии, вопреки своим первоначальным решениям, приняли участие в выборах во II Думу. Эсеры получили 37 депутатских мест, энесы — 16 (плюс еще трое к ним примкнули), что даже в общей сложности было меньше, чем у социал-демократов. Но после роспуска и следующей Думы эсеры и энесы вернулись к тактике бойкота выборов, за что и поплатились резким и долгосрочным проседанием в уровне поддержки.

ПСР попыталась вернуться к террористической деятельности, но без особого успеха. В партии начало формироваться умеренное течение во главе с Николаем Авксентьевым, дворянином, автором диссертации о философии сверхчеловека по Канту и Ницше, написанной в Галльском университете в Германии. На 1-й общепартийной конференции в Лондоне в 1908 году он призвал отказаться от «частных боевых выступлений» и сосредоточиться на двух основных направлениях: пропагандистской работе и «центральном терроре»[662], то есть против царя и членов правительства.

Огромный урон престижу партии нанесло разоблачение Азефа, которому пришлось срочно скрываться за границу. Попытка Савинкова своими силами возродить БО закончилась неудачей. Эсеровские организации громились систематически. Новый ЦК, избранный из людей, не связанных с Азефом, где не было уже ни Чернова, ни Авксентьева, вскоре чуть ли не в полном составе был арестован, как и «бабушка русской революции». Эсеры перед войной перестали быть важным фактором российской политики.

Сама война разделила эсеров. Авксентьев и его сторонники оказались в лагере оборонцев. Савинков стал военным корреспондентом, вошел во французские офицерские круги и писал благонамеренные очерки в поддержку политики Антанты. Чернов и Натансон, напротив, были в числе «интернационалистов». Чернов развивал ту точку зрения, что «война будет величайшей катастрофой для социализма, для демократии и вообще для всей европейской цивилизации… что мы должны плыть против течения и звать охваченных массовым военным психозом «опамятоваться»[663]. И Чернов, и Натансон вместе с Лениным принимали участие в конференциях интернационалистов в Циммервальде и в Кинтале.

Если в начале войны позиции оборонцев были заметно сильнее, то постепенно баланс сил стал меняться. В июле 1915 года в Петрограде состоялось совещание эсеров, энесов и Трудовой группы в Государственной Думе, которое пришло к выводу о наступлении момента для борьбы за решительное изменение государственного строя. Совещание было созвано по инициативе Трудовой группы, и трудовикам же было поручено выполнять принятое решение. Лидером трудовиков был Александр Керенский. В партии эсеров он занял место… над партией, являясь ее самым ярким представителем в Думе и не являясь формально членом ее ареопага.

Сын директора гимназии в Симбирске, Керенский поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета, но передумал и закончил юридический. Стал членом коллегии адвокатов, присяжным поверенным. В 1905 году был арестован и три месяца просидел в тюрьме по подозрению в принадлежности к боевой организации эсеров. Имя себе сделал, выступая адвокатом по наиболее громким политическим делам или входя в комиссии по их расследованию. Он был защитником на процессе партии «Дашнакцутюн» по делу об аресте большевистских депутатов IV Думы, расследовал «Ленский расстрел». Депутатом его избрали от Саратовской губернии, а в 1915 году Керенский возглавил фракцию «Трудовая группа».

Сейчас уже везде можно прочесть, что своей стремительной политической карьерой он обязан принадлежности к влиятельным масонским ложам. С 1910 года он входил в некогда знаменитую масонскую пятерку вместе с Коноваловым, Терещенко, Некрасовым и одним из лидеров прогрессистов, крупным кубанским помещиком Иваном Ефремовым. В 1912 году Керенского приняли в ложу «Великий Восток народов России», где он стал позднее генеральным секретарем.

«Лицо Керенского — узкое, бледно-белое, с узкими глазами, с ребячески-оттопыренной верхней губой, странное, подвижное, все — живое, чем-то напоминающее лицо Пьеро»[664], — это Гиппиус, она до поры без ума от него. «От природы уже испитое лицо… казалось бы, неказистая внешность, кисловатое выражение лица, бледность, что-то напоминающее не то иезуита или ксендза, не то., апаша»[665], — но Бенуа он тоже нравится. «Его внешний вид — некая франтоватость, бритое актерское лицо, почти постоянно прищуренные глаза, неприятная улыбка, как-то особенно открыто обнажавшая верхний ряд зубов, — все это, вместе взятое, мало привлекает, — кадету Набокову Керенский не импонирует совсем. — …Никому бы не пришло в голову поставить его как оратора рядом с Маклаковым или Родичевым или сравнить его авторитет парламентария с авторитетом Милюкова или Шингарева»[666].

В январе 1916 года столичный комитет партии эсеров опубликовал тезисы, провозглашая задачей дня организацию трудящихся классов для революционного переворота.

В 1898–1903 годах на базе Союза борьбы за освобождение рабочего класса, ряда других марксистских организаций и газеты «Искра» оформилась Российская социал-демократическая рабочая партия (РСДРП). У ее истоков стоял в первую очередь известный политический публицист, историк общественной мысли и философ Георгий Плеханов. «Его мы встречали за границей. У Савинкова не раз и в других местах. Совсем европеец, культурный, образованный серьезный марксист несколько академического типа»[667], — вспоминала Гиппиус. Ближайшими молодыми коллегами и сподвижниками были Владимир Ленин (Ульянов), Юлий Мартов (Цедербаум) и Александр Потресов. Объединяла их святая вера в пролетарскую революцию, которая только и способна вывести весь мир на новый уровень развития. «В основе всех социалистических утопий лежало чувство, что революция представляет собой нечто более реальное, чем Россия, — подмечал знавший руководителей РСДРП Федор Степун. — …Считая такие отвлеченные социологические категории, как буржуазия, пролетариат, интернационал, за исторические реальности, Россию же лишь за одну из территорий всемирной тяжбы между трудом и капиталом, наши интернационалисты, естественно, ненавидели в России все, что не растворялось в их социологических схемах: крестьянство как народно-этнический корень России, православие как всеединящий купол русской культуры и армию как оплот национально-государственной власти»[668].

Характерными чертами российской социал-демократии стали почти постоянное проживание ее лидеров за границей, а также перманентные расколы и борьба с разного рода марксистскими ересями. Хотя Ленин и вел историю большевистской партии с ее II съезда, «до 1917 г. словосочетание «большевистская партия» отсутствовало в политическом словаре современников. Говорили: РСДРП, социал-демократия. К ней причисляли себя и большевики, и меньшевики — пусть время от времени они отлучали друг друга от марксизма. Не раз собирались они на партийные съезды и конференции»[669]. По формальным критериям к 1917 г. большевики оставались левой фракцией меньшинства в единой РСДРП, имевшей общую программу и во многом объединенные низовые организации.

Решающей вехой становления РСДРП как партии и моментом ее раскола на большевиков и меньшевиков стал II съезд, прошедший летом 1903 года. Большевиками, или «твердыми искровцами» назвали сторонников Ленина, который выиграл на съезде борьбу по вопросу о составе руководящих органов партии. Назовись они меньшевиками, история могла пойти иначе.

Владимир Ленин, который и выйдет триумфатором из всей революционной смуты 1917 года, был личностью несомненно выдающейся. Сын директора народных училищ Симбирской губернии, он был исключен из Казанского университета за участие в студенческой сходке и отправлен под гласный надзор полиции в имение матери. Когда надзор был снят, смог экстерном получить диплом юриста в Петербурге, где быстро выдвинулся как видный марксистский критик народничества. По делу Союза борьбы за освобождение рабочего класса Ульянова сослали в село Шушенское Енисейской губернии, где он провел 3 года, помимо прочего, женившись на Надежде Крупской, сосланной по тому же делу. Оттуда он отправился за границу, жил в Мюнхене, Лондоне, Женеве, сотрудничая с Плехановым и его коллегами.

Внешность его была не самой располагающей. Небольшого роста, большая лысина на выпуклой и крепко посаженной голове, слегка выступающие скулы, хитро прищуренные серо-зеленые глаза, крупный нос, тонкая усмешка на губах, жидкая рыжеватая бородка. Но он обладал даром поистине гипнотического воздействия и убеждения. «Плеханова — почитали, Мартова — любили, но только за Лениным беспрекословно шли, как за единственным бесспорным вождем, — вспоминал Потресов. — Ибо только Ленин представлял собой, в особенности в России, редкостное явление человека железной воли, неукротимой энергии, сливающего фанатическую веру в движение, в дело, с не меньшей верой в себя»[670]. Он прекрасно знал психологию масс и был в состоянии электризовать дружественные аудитории и вызывать шок в недружественных. «Говорил Ленин со своей обычной манерой безграничной уверенности в правильности намеченного пути, с обычной полуснисходительной, полупрезрительной усмешкой по адресу «дурачков», которые этого пути не видят и воображают, будто они делают революцию, тогда как в действительности выполняют обычное дело лакеев империализма… Подкупали обычные свойства ленинских речей — простота построения, элементарность доводов, безыскусственность формы и, главное, побеждающая все сомнения уверенность оратора»[671], — замечал Владимир Войтинский, во время революции переметнувшийся от большевиков к меньшевикам.

Академик Пивоваров считает главной ударной чертой Ленина, позволявшей ему добиваться успеха, «гениальное упростительство»: «Это его качество поистине новаторское — как в реальной политике, так и в политической мысли. Упростить ситуацию до абсурда, свести многообразие и сложность к элементарному, принципиальную поливариантность истории — к прямой, как полет пули, линии»[672]. Большевизм, представлявший собой систему взглядов Ленина, сложился в общих чертах из сочетания народничества, марксизма, французского якобинства, наложенных на российскую самодержавную политическую традицию. «Вера в духе Чернышевского и левых народовольцев, якобинцев-бланкистов в социалистическую революцию и неискоренимая, недоказуемая, глубокая, чисто религиозного характера уверенность, что он доживет до нее, — вот что отличало (и выделяло) Ленина от всех прочих (большевиков и меньшевиков) российских марксистов. В этом была его оригинальность»[673], — писал хорошо знавший Ленина меньшевик Николай Валентинов (Николай Вольский).

Две главные фракции в РСДРП представляли собой разные типы революционеров, между ними существовали существенные психологические, политические и даже национальные несовпадения. Для меньшевиков были характерны «большая осмотрительность и осторожность в действиях, склонность к рефлексии, быстрая смена настроений, недостаток волевого начала, нравственная щепетильность. Большевиков же отличала прямолинейность взглядов и поступков, нетерпеливость и напористость, большая самоуверенность и меньшая разборчивость в выборе средств. О социальном и национальном составе двух фракций наилучшее преставление дает анализ делегатского корпуса V съезда партии, наиболее представительного по составу участников. Среди меньшевиков было 37 % русских, 29 % грузин, 23 % евреев, 6 % украинцев, среди большевиков — 78 % русских и 11 % евреев[674]. Если брать рабочую среду, то ленинцы в большей степени опирались на малоквалифицированных пролетариев, тогда как меньшевики — на «рабочую интеллигенцию», заметным представителем которой был, скажем, Кузьма Гвоздев с завода телефонных аппаратов Эриксон, возглавлявший союз машиностроителей.

Идеологически Ленин в начале XX века расходился со своими меньшевистскими коллегами по РСДРП по нескольким основным позициям. Во-первых, он полагал, что рабочий класс самостоятельно может выработать лишь тред-юнионистское сознание, а революционные идеи способна привить ему только интеллигенция в лице революционной партии. Меньшевики исходили из тезиса о классовой самостоятельности пролетариата.

Во-вторых, Ленин не видел возможности союза с либерально-демократическими силами в революции. Он отстаивал идею гегемонии рабочего класса и его партии в борьбе одновременно и с самодержавием, и с «либеральной буржуазией» за диктатуру пролетариата. Ленин предостерегал от «конституционных иллюзий» и не считал идеалы демократии самоценными. Меньшевики не видели в демократизации общества ничего плохого и ради нее готовы были к сотрудничеству со всеми оппозиционными режиму силами, в том числе и с кадетами.

В-третьих, Ленин не возражал против революционного насилия. Конечно, он осуждал мелкомасштабный индивидуальный террор эсеров. Но, по его словам, «нисколько не отрицая в принципе насилия и террора, мы требовали подготовки таких форм насилия, которые бы рассчитывали на непосредственное участие массы и обеспечивали бы это участие»[675]. В октябре 1905 года Ленин из Женевы писал в санкт-петербургский Боевой комитет по поводу необходимости боевым дружинам из студентов и рабочих вооружаться «кто чем может (ружье, револьвер, бомба, нож, кастет, палка, тряпка с керосином для поджога, веревка или веревочная лестница, лопата для стройки баррикад, пироксилиновая шашка, колючая проволока, гвозди (против кавалерии и пр. и т. д.)». Он рекомендовал также «осыпать войска камнями», обливать их кипятком, запасать «кислоты для обливания полицейских» и ручные бомбы, убивать шпионов, жандармов, черносотенцев и казаков, нападать на банки для «конфискации средств для восстания».[676] Меньшевики же отрицали террор как индивидуальный, так и массовый.

Наконец, Ленин считал необходимым строить партию не как массовую организацию, способную побеждать на выборах, а как жестко законспирированную и дисциплинированную группу, объединенную фанатичной верой в вождя и его учение во имя захвата власти через вооруженное восстание. Большевизм в этом смысле выступал не столько в виде идеологии, сколько как религия, не допускающая сомнений и возражений, а партия конструировалась на принципах, характерных для средневековых орденов. Религиозная природа ленинизма бросалась в глаза многим выдающимся современникам, причем и ненавидевшим большевиков, и входившим в их партию. «Как вероучение фанатическое, оно не терпит ничего рядом с собой, ни с чем ничего не хочет разделить, хочет быть всем и во всем, — замечал Николай Бердяев. — Большевизм и есть социализм, доведенный до религиозного напряжения и до религиозной исключительности»[677]. Ленин не приветствовал никакого плюрализма внутри РСДРП(б).

Меньшевики, напротив, допускали свободу мнений и возможность различного толкования марксистской теории. Среди них традиционно существовало несколько течений, которые схематично выглядели следующим образом: Потресов олицетворял правый фланг, Лев Троцкий, пока был в партии, — крайне левый. Лидером правого центра был Павел (Пинхус) Аксельрод, а левого центра, как фактически и всей партии, — Мартов, выходец из преуспевающей еврейской семьи, изгнанный с естественного факультета Петербургского университета за распространение нелегальной литературы, отсидевший в «Крестах» и в ссылке в Туруханске. Именно он убедил Плеханова объединиться с молодежью и создать Союз борьбы за освобождение рабочего класса. В меньшевистской среде можно было найти и ряд ученых, развивавших марксистскую теорию в области истории — Николай Рожков, философии — Деборин, экономики — Струмилин.

С момента раскола обе фракции вели друг с другом непримиримую литературную полемику, засылали в Россию агентов для переманивания первичных организаций. При этом у меньшевиков даже возникло преимущество: Плеханову удалось взять под контроль «Искру», создать собственное большинство в Центральном комитете и, используя свои связи в международном рабочем движении, застолбить именно за меньшевиками представительство во II Интернационале. В начале 1905 года разногласия Ленина с руководства РСДРП привели к тому, что его исключили из ЦК партии. На это он ответил созывом в апреле внеочередного съезда в Лондоне, который большевики называли III съездом, где постановили «принять самые энергичные меры к вооружению пролетариата, а также к выработке плана вооруженного восстания и непосредственного руководства таковым»[678]. Меньшевики сочли съезд незаконным и провели конференцию РСДРП в Женеве.

После этого обе фракции, в каждой из которых насчитывалось примерно по 8 тысяч членов, обрели отчетливые очертания и занялись своим основным делом — участием в уже шедшей не по их воле революции. Революционный период способствовал известному сплочению социал-демократии, большевики и меньшевики выступали совместно в дни декабрьского вооруженного восстания, большевистская конференция в Таммерсфорсе (декабрь 1905 года) высказалась за слияние партийных центров. Представители большевиков вошли в составы ЦК, которые избирались на IV съезде РСДРП (Стокгольм, апрель 1906 года) и на V съезде (Лондон, апрель-май 1907 года). Произошло объединение, впрочем, довольно формальное меньшевиков, большевиков, Социал-демократии Польши и Литвы, Латышской социал-демократии и еврейского Бунда. Следует заметить, что РСДРП активно поддерживала сепаратистские национальные организации, считая их естественными союзниками в борьбе за расшатывание существовавшего российского государства, которое они собирались сломать. «Есть две нации в каждой современной нации, — доказывал Ленин. — Есть две культуры в каждой национальной культуре»[679]. Различая буржуазную и революционно-демократические струи в освободительном движении, он считал обе возможными союзницами социал-демократии.

После воссоединения партии Ленин сохранил и фракционные руководящие органы — Большевистский центр (Ленин, Богданов, Красин), газету «Пролетарий», — и идеологическую идентичность. В отличие от меньшевиков, он и после подавления декабрьского восстания был уверен в продолжении поступательного развития революции, отстаивал тактику бойкота выборов в 1 Государственную думу, противопоставляя «конституционным иллюзиям» политические стачки и вооруженную борьбу. Из опыта революции Ленин сделал выводы о недостаточной подготовленности, чрезмерно оборонительном характере революционных действий и необходимости в дальнейшем ориентироваться на создание органов революционной власти в лице Советов и крестьянских комитетов, осуществляющих руководство вооруженным восстанием.

Меньшевики поначалу тоже бойкотировали выборы в I Думу, но под конец избирательной кампании меньшевики спохватились и провели ряд своих кандидатов от Грузии, к которым присоединятся несколько рабочих, избранных как беспартийные. Всего социал-демократическая фракция насчитывала 18 депутатов, среди них не было ни одного большевика. За избрание во II Думу РСДРП боролась активно и провела 65 депутатов, большинство из которых было также меньшевиками. Лидером фракции стал 25-летний сын писателя из оскудевшего дворянского рода Ираклий Церетели. К этому времени он успел поучиться на юрфаке Московского университета, поруководить студенческими землячествами, отбыть ссылку в Иркутске, опять поучиться, на сей раз в Берлине. «Его восточного типа лицо красиво и тонко, а большие черные глаза то горят, то подернуты какой-то тоскливой задумчивостью, — подмечал Набоков. — Он очень незаурядный оратор… Круг руководящих идей Церетели очень мал и узок, это, в сущности говоря, ординарнейший марксистский трафарет, крепко усвоенный еще на студенческой скамье»[680]. Церетели был одним из тех революционеров, с которых коллеги не хотели снимать депутатскую неприкосновенность, что стало предлогом к роспуску Думы. Он отправился в десятилетнюю сибирскую ссылку с ореолом мученика, чтобы опять ярко блеснуть на политическом небосклоне в 1917 году.

В III Думе социал-демократическая фракция растаяла до 20, а затем и до 14 депутатов, которыми руководил меньшевик Николай Чхеидзе. Дворянин, не закончивший Новороссийский университет в Одессе, он дважды арестовывался, был избран гласным батумской, а затем — тифлисской городской думы. По наблюдению того же Набокова, в Чхеидзе всегда было «что-то трагикомическое: во всем даже его внешнем облике, в выражении лица, в манере говорить, в акценте»[681]. Троцкий говорил о нем: «Честный и ограниченный провинциал»[682]. Масон. Грузия продолжала и дальше голосовать за меньшевиков, поставляя самое большое количество участников социал-демократической фракции.

На рубеже первого и второго десятилетий XX века активно действующие организации РСДРП трудно было обнаружить где бы то ни было, а сама партия в лице своих заграничных центров увязла в непримиримой межфракционной борьбе. Среди меньшевиков все большую популярность обретали идеи правого, потресовского крыла с большим упором на легальную деятельность: публицистику, работу в профсоюзах, в Государственной думе, на превращение в социал-демократическую партию западноевропейского образца для отстаивания экономических интересов рабочего класса реформистскими, тред-юнионистскими методами. Ленин, да и многие левые меньшевики, обрушились на это течение, заклеймив его как ликвидаторство, то есть стремление уничтожить революционную «партию нового типа».

Незначительная часть меньшевистской фракции во главе с Плехановым продолжала отстаивать идеи гегемонии пролетариата, усиления борьбы с либерализмом, сохранения нелегальных структур, за что получила название меньшевиков-партийцев. С ними Ленин продолжал сотрудничать, совместно издавая с конца 1910 года в Париже «Рабочую газету», в России — легальную газету «Звезда», а затем взяв под контроль редколлегию женевской газеты «Социал-демократ».

Примиренцами внутри меньшевистской партии выступали Мартов, Аксельрод, Федор Дан. Кампанию за замирение враждовавших социал-демократических течений вел и Троцкий, который с небольшой группой своих сторонников с 1908 по 1912 год издавал в Вене внефракционную газету «Правда». Именно за свое «примиренчество» он заслужил тогда от Ленина ярлык «Иудушки». «Чуть ниже среднего роста, с очень нежной кожей, желтоватым цветом лица и голубыми, но не крупными глазами, которые порой смотрят очень дружелюбно, а в иные моменты метают молнии и становятся чрезвычайно повелительными; на большом оживленном лице отражаются сила и величие мысли; непропорционально маленький рот; изящная, мягкая, женственная рука»[683], — описывал его внешность немецкий журналист. «Я представлял себе Троцкого брюнетом, — вспоминал певец Федор Шаляпин. — В действительности это скорее шатен-блондин со светловатой бородой, с очень энергичными и острыми глазами, глядящими через блестящее пенсне»[684].Это был незаурядный человек, что признавалось всеми. На великого английского мыслителя Бертрана Рассела, посетившего Россию в годы гражданской войны, Троцкий произведет «большое впечатление с точки зрения интеллектуальных и личностных качеств, чего нельзя сказать о характере… В нем чувствуется жизнерадостность и добрый юмор — до тех пор, впрочем, пока ему не противоречат»[685].

Он был величайшим агитатором, способным зачаровывать аудитории никак не хуже, а, скорее, лучше Ленина. «Я считаю Троцкого едва ли не самым крупным оратором нашего времени, — признавал Анатолий Луначарский. — Я слышал на своем веку всяких крупнейших парламентских и народных трибунов социализма и очень много знаменитых ораторов буржуазного мира и затруднился бы назвать кого-либо из них, кроме Жореса (Бебеля я слышал только стариком), которого я мог бы поставить рядом с Троцким»[686]. К позиции Троцкого склонится Петербургская межрайонная комиссия РСДРП (межрайонцы), которая возникнет в конце 1913 года из-за недовольства ряда большевиков (Юренев, Адамович) и меньшевиков-партийцев (Егоров, Шевченко) межфракционной грызней в партии.

Противоречия разрывали даже самих большевиков. В июне 1909 года на совещании расширенной редакции газеты «Пролетарий» в Париже Ленин отлучил от фракции т. н. отзовистов во главе с Богдановым, которые ухитрились занять даже более левую позицию, чем Ленин, требуя немедленного выхода социал-демократических депутатов из Государственной думы и применения только нелегальных методов революционной борьбы.

Обособление фракций и групп в РСДРП достигло такой степени, что ее ЦК как единое целое перестал существовать. Малочисленные организации, в одних местах объединенные, в других — расколотые на большевиков, меньшевиков-ликвидаторов, меньшевиков-партийцев, примиренцев и слабые сами по себе, были сверху донизу пронизаны полицейской агентурой. В том числе и за рубежом. Их члены выявлялись и арестовывались еще до начала каких-нибудь активных действий.

Ленин собрал в январе 1912 года 16 делегатов от большевиков и 2 — от меньшевиков-партийцев (Плеханова не было) в Праге. Они конституировали себя в качестве VI Всероссийской конференции РСДРП, которая постановила считать свои решения обязательными для всех членов РСДРП, объявила ликвидаторов стоящими вне партии. Лозунгами дня были объявлены демократическая республика, конфискация помещичьих земель и 8-часовой рабочий день. Вновь избранный ЦК состоял исключительно из большевиков: Владимира Ленина, Федора Голощекина, Григория Зиновьева, Романа Малиновского, Григория (Серго) Орджоникидзе, Сурена Спандаряна, Д. Шварцмана. На состоявшемся позднее пленуме ЦК в его состав был кооптирован Иосиф Сталин.

Естественно, что остальные социал-демократы не признали правомочности Пражской конференции и на собственном форуме, который прошел под председательством Троцкого в Вене, осудили ее как «ленинский переворот». Но большевиков это мало смущало, они взялись за претворение решений Пражской конференции в жизнь. В России этим занялось впервые созданное Русское бюро ЦК в составе Сталина, Орджоникидзе, Спандаряна, Голощекина и Елены Стасовой.

Иосиф Сталин (Джугашвили) к этому времени был уже заметным в РСДРП человеком. После окончания с отличием Горийского духовного училища и изгнания за революционную деятельность из Тифлисской духовной семинарии он стал активным партийным деятелем, членом Кавказского союзного комитета. Ленин впервые обратил на него внимание в 1904 году, когда в ответ на письма Сталина назвал его «пламенным колхидцем». Он присутствовал на Таммерфорсской конференции РСДРП в 1905-м и на Стокгольмском съезде в 1906 году. Несмотря на некоторые проявившиеся у него тогда разногласия с Лениным (в частности, по аграрному вопросу), лидер большевиков увидел в Сталине энергичного и острого на язык сторонника, обладавшего рядом несомненных достоинств. Во-первых, едва ли не все руководство социал-демократов в Грузии стояло на меньшевистских позициях, и Сталин оставался там наиболее видным пропагандистом большевизма. Во-вторых, Ленин испытывал острую нехватку партийцев, которые готовы были продолжать подпольную революционную работу в самой России. Сталин был одним из немногих.

Его дооктябрьская биография умещалась между семью арестами и пятью побегами из тюрем и ссылок. «Все, знавшие тогда Сталина, отмечали его редкую способность к самообладанию, выдержке и невозмутимости, — писал его биограф Дмитрий Волкогонов. — Он мог спать среди шума, хладнокровно воспринять приговор, стойко переносить жандармские порядки на этапе… Дефицита воли у этого человека никогда не было»[687]. Жизнь революционера выработала у Сталина такие отмечавшиеся многими из знавших его качества, как расчетливость, осторожность, холодная рассудительность, жестокость, невозмутимость, самодисциплина, смелость, обостренное чувство опасности, позволявшее выжить и уцелеть. Он не принадлежал к числу великих большевистских теоретиков и трибунов, — он был одним из лучших партийных практиков. При этом Сталин неизменно отстаивал ортодоксальную ленинскую политику, лишь однажды вызвав явное недовольство вождя, назвав его философскую полемику с Богдановым по поводу эмпириокритицизма «заграничной бурей в стакане воды» (что, безусловно, соответствовало действительности). Впрочем, Ленин отнесся к этим словам Сталина достаточно снисходительно.

В 1912 году, бежав из очередной ссылки в Сольвычегодске, Сталин объявился в Петербурге, где организовал издание ежедневной газеты «Правда». Секретарем редакции газеты был студент Политехнического института Вячеслав Скрябин, тоже арестовывавшийся шесть раз, который станет более известен под фамилией Молотова[688]. Одной из его главных задач был поиск «сознательных рабочих», готовых в порядке партийной нагрузки отсидеть несколько месяцев в тюрьме, лишь бы газета не платила постоянно налагаемых на нее административных штрафов. Сам факт выхода крайней оппозиционной газеты на протяжении длительного времени объяснялся не столько ловкостью «правдистов», водивших власти за нос, не столько депутатской неприкосновенностью некоторых из учредителей газеты, сколько, как мы уже знаем, игрой российских спецслужб в кошки-мышки.

Осенью 1912 года внимание «правдистов» и всей РСДРП переключилось на выборы депутатов в IV Государственную думу по рабочей курии. Результатом стало избрание семи меньшевиков и шести большевиков. Причем, если первых опять представляли выходцы в основном из Закавказья и Северного Кавказа, то ленинцев — рабочие из столиц и других крупных промышленных центров. По настоянию Ленина большевики вышли из единой думской фракции РСДРП, которую по-прежнему возглавлял Чхеидзе, и сформировали собственную под председательством Малиновского, являвшегося ценнейшим осведомителем Московского охранного отделения. Мой дед — Молотов — не раз встречался с этим высоким и импозантным рабочим-металлистом, и вспоминал, что меньшевики неоднократно предупреждали Ленина о ненадежности Малиновского. Но лидер большевиков считал, что его пытаются обмануть, а после разоблачения Малиновского говорил: «Он для нас больше делал, чем для полиции». Действительно, он был лучшим большевистским оратором в Думе и на рабочих митингах. После его внезапного исчезновения фракцию возглавил екатеринославский рабочий и революционер Григорий Петровский.

Война еще больше раздробила РСДРП. Ленина она застала в Поронино, где он вместе со своим секретарем Григорием Зиновьевым в качестве подданных враждебного государства были арестованы австрийской полицией. Но за них немедленно вступились влиятельные австрийские и польские социалисты, которые убедили выпустить Ленина как последовательного противника российского царизма. Оказавшись на свободе, лидеры большевиков переехали в нейтральную Швейцарию. Здесь Ленин быстро набросал программное заявление, в котором отчеканил свою позицию: лидеры европейской социал-демократии совершили акт предательства в отношении пролетариата. Ленин из своего анализа ситуации делал однозначный вывод, который станет для большевиков руководством к действию: «С точки зрения рабочего класса и трудящихся масс всех народов России, наименьшим злом было бы поражение царской монархии и ее войск, угнетающих Польшу, Украину и целый ряд народов России…»[689]. Вскоре Ленин пошел еще дальше. Да, ему очень не нравился «германский империализм», но еще меньше нравились российское самодержавие и «буржуазный пацифизм». Поэтому, с одной стороны, «царизм во сто раз хуже кайзеризма», а с другой — «превращение современной империалистической войны в гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский лозунг»[690]. Основной упор Ленин делал на то, чтобы использовать военные действия в целях свержения буржуазных правительств. Эти программные установки легли в основу решения Бернского совещания большевиков, созванного в сентябре 1914 года. Работавших собственно в России представлял на совещании депутат Думы Самойлов, который и доставил в страну ленинские тезисы. Но когда фракция попыталась реализовать пораженческую политику на практике, большевистских депутатов отправили в Сибирь.

В меньшевистской среде однозначно оборонческую позицию занял Плеханов, чье воззвание «К сознательному трудящемуся населению России» широко пропагандировалось даже правительственными кругами. Чхеидзе, фракция в Думе, оргкомитет РСДРП, сосланные лидеры — Церетели, Дан — осуждали агрессивную политику всех великих держав, империалистическую войну, выступали за скорейшее заключение демократического мира. Ленин считал эту «группу интеллигентов» очагом «оппортунизма и либеральной рабочей политики»[691]. Сотрудничали же большевики с меньшевиками-интернационалистами во главе с Мартовым, критиковавшими мировой империализм, русский царизм, буржуазию, социалистов-оборонцев всех воюющих стран, выдвигая лозунги мировой антиимпериалистической и российской демократической революций. Совместными усилиями они возродили интернациональное рабочее движение, выступив инициаторами конференции в Циммервальде, в которой участвовали и Ленин, и Мартов, и Аксельрод, и Троцкий, и левые эсеры.

В Петербурге меньшевики продолжали существовать в виде малоактивной думской фракции. У большевистских организаций возможности для легальной деятельности исчезли. В ссылке находились члены ЦК Белостоцкий, Голощекин, Орджоникидзе, Свердлов, Спандарян, Сталин, Шотман, кандидат в члены ЦК Стасова. Петербургский комитет (который, в отличие от города, не был переименован, дабы не поддаваться шовинистическим настроениям) затаился, сохранялись только партячейки в Выборгском районе. В заграничном руководстве начались дрязги и произошел раскол на твердых ленинцев, остававшихся в Швейцарии, и противников пораженчества в лице Николая Бухарина, Георгия Пятакова и других, обосновавшихся в Стокгольме. Поручение Ленина воссоздать хоть в каком-то виде Русское бюро ЦК, с которым в Петроград прибыл Александр Шляпников, долго оставалось невыполненным. Плохо было с деньгами, реальную помощь партии в столице оказывал только Максим Горький. По свидетельству известного художника Юрия Анненкова, «Горький умел, как никто иной, «вытягивать» деньги у богатых людей для подбодрения демократов» и «передовых политических организаций», не упоминая, конечно, никогда партию большевиков. Крупные капиталисты, владельцы заводов, либеральные банкиры, польщенные личным знакомством с большим писателем, чувствовали себя не в силах отказать Горькому, который пересылал их деньги Ленину»[692]. Власти за пролетарским писателем следили, но не трогали.

Лишь в конце октября 1916 года Шляпникову удалось восстановить Русское Бюро ЦК. «Работу по созданию руководящего центра приходилось начинать сначала, — вспоминал Шляпников. — Все-таки работа прошлого не прошла даром. Осталось много звеньев старого аппарата, и это значительно облегчало дело… В руководящий центр удалось привлечь по соглашению с ответственными работниками Петербургского комитета (тт. Залежским, Шутко, Антиповым, Евдокимовым и др.) тт. П. Залуцкого и В. Молотова»[693]. Шляпников осуществлял представительские функции, поддерживал связи с провинцией и заграничным центром; Молотов ведал издательскими делами и организацией нелегальной типографии; Залуцкий работал в Петербургском комитете, выполняя там функцию представителя ЦК. Штаб-квартира Бюро располагалась в квартире Павловых, входивших в кружок «нижегородско-сормовского землячества». Удивительно, но этот центральный офис благополучно просуществовал вплоть до свержения царизма.

Накануне Февральской революции численность самой боевой социал-демократической группировки — большевиков — не превышала, по разным оценкам, 12–24 тысяч человек. Причем рабочие не видели большой разницы между ними, меньшевиками, эсерами и, скажем, анархистами. Конечно, социал-демократы всеми фибрами души жаждали свержения царского режима. Но у них для этого не было никаких сил и возможностей, а их вожди были в эмиграции или ссылке.

Ситуация в корне изменится в результате Февраля, открывая крайне левым все шансы, которыми они в итоге и воспользуются.

Политическая палитра предреволюционной России будет неполной без анархистов, которые принципиально не принимали участие в парламентской политике, зато сыграли заметную роль в разработке и использовании методов террора для подрыва государственных устоев.

Теория о государстве как инструменте насилия и необходимости уничтожения всякой власти для достижения справедливого строя свободных от любых форм зависимости и добровольных ассоциаций граждан восходит корнями еще в античную эпоху. Сам термин «анархизм» впервые употребил в работе 1840 года француз Пьер Жозеф Прудон, ставший родоначальником течения, которое отстаивало солидарность и федерализм. Другое течение анархизма, исповедовавшее крайний индивидуализм и неограниченную свободу личности, связывается с немцем Максом Штирнером (настоящее имя — Иоганн Шмидт). В России, которая впитывала любые новые западные веяния, как губка, анархистские идеи можно было проследить еще у Александра Герцена и петрашевцев. Но наиболее крупным теоретиком русского (и не только) анархизма в его «коллективистской» разновидности стал в 1870-е годы, когда вышли его основные труды, Михаил Бакунин. Он полагал, что после неизбежной социальной революции необходимо организовать общество, основное на свободной федерации крестьянских и рабочих ассоциаций, которые объединят людей всех языков и народностей, коллективно владеющих землей.

Идеи Бакунина захватили князя Петра Кропоткина — камер-пажа Александра II, видного географа, геолога и пропагандиста теории Чарльза Дарвина, — который начал проповедовать анархизм, что и привело к его аресту. Бежав в 1876 году из тюремного госпиталя, князь ускользнул за границу, где создал собственную теорию, названную им анархо-коммунизмом, в основе которой лежал «биосоциологический закон взаимной помощи», определяющий тягу людей к сотрудничеству друг с другом. «В удушливой, угнетающей атмосфере заводов и фабрик, в грязных харчевнях, под крышей чердаков, в подземных сырых галереях рудников нарождается новый мир, — писал Кропоткин на чистом французском языке. — …Все резче и резче выделяются две основные мысли: уничтожение частной собственности, коммунизм, с одной стороны, и уничтожение государства, свободная коммуна, интернациональный союз трудящегося народа, с другой. Два пути, ведущие к одной цели: равенству… Это настоящее равенство: земля, капитал и труд для всех»[694]. Переход к гармоничной федерации свободных самоуправляющихся коммун, основанных на взаимной солидарности, за которой угадывалась доиндустриальная Россия сельскохозяйственных коммун и кустарных мастерских, Кропоткин предлагал осуществить через революционное разрушение государства и частной собственности. Акты террора князь вовсе не отрицал, считая их одним из немногих средств сопротивления, доступных угнетенным массам, которые призваны разбудить мятежные инстинкты народа.

Карла Маркса анархисты не признавали. Бакунин считал что тот как житель Германии и еврей был авторитарным с головы до ног, проповедуя идеи пролетарской диктатуры. По схожей причине анархисты на принимали социал-демократов, которые думали над созданием совершенной формы государства, тогда как его надо было просто разрушать. Анархистов отличало от всех прочих радикальных группировок именно отрицание любой формы государственности. Вместе с тем, с социалистами их роднило неприятие капиталистического строя с его равнодушием к человеческим страданиям. Анархистские теории оказались весьма востребованы в народнической среде, но к концу XIX века о них начали забывать.

До начала века нового анархисты в России были практически не организованы — сам их символ веры с его отрицанием любой иерархичности препятствовал такой организации. Да и позднее отечественный анархизм, по замечанию его американского исследователя Пола Эврича, «продолжал оставаться рыхлым собранием независимых групп, не имеющим ни партийной программы, ни налаженного механизма координации своих действий»[695]. Возрождение нашего анархизма произошло за пределами страны. В 1900 году возникла Группа российских анархистов за границей во главе со студентом-медиком Менделем Дай — новым в Женеве, в 1903 году там же появляется группа анархистов-коммунистов «Хлеб и воля» под руководством Георгия Гогелия, изучавшего в местном университете агрохимию. В самой России первые организации были зафиксированы в 1903 году в Белостоке Гродненской губернии и Нежине Черниговской губернии. После этого они стали расти, как грибы после дождя, и к 1907 году, по авторитетному мнению российских исследователей, существовало 255 объединений в 180 городах 58 губерний[696]. Через них прошло до 8 тысяч человек.

Что это были за люди? «Русские анархисты начала XX в. значительно уступали по численности западным и вербовали своих сторонников в основном из молодых маргиналов в низших слоях населения, хотя идеологами движения, наоборот, были настоящие интеллектуалы»[697], — подчеркивает Тютюкин. А ведущий современный исследователь анархизма В. Кривенький дает такой обобщенный портрет представителя движения в 1905–1907 годах: «молодой человек (или девушка) 18–24 лет (что во многом объясняет безрассудность и авантюризм в действиях) с начальным образованием (или без него), как правило, из демократических слоев общества; в движении преобладали евреи (по отдельным выборкам их численность достигала 50 %), русские (до 41 %), украинцы. Некоторое увеличение численности кавказцев, прибалтов и поляков отмечалось в организациях, созданных на национальных территориях»[698]. Такой состав движения определял и его географию — почти повсеместно в «черте оседлости» с наиболее сильными организациями в Белостоке, Екатеринославе и Одессе, на Юго-Западе (Житомир, Киев), а также в Центральном районе (Нижний Новгород, Саратов, Пенза), на Северном Кавказе и в Закавказье. Столицы анархизмом были затронуты слабо.

Русский анархизм по самой своей природе никогда не был, да и не мог быть, единым движением. В нем различали три основных течения, внутри каждого из которых было еще множество направлений.

Анархо-коммунисты (хлебовольцы), считавшие своим вождем и учителем продолжавшего здравствовать в эмиграции Кропоткина, провели под его руководством в 1904 году I съезд в Лондоне, где поставили цели социальной революции, замены капитализма и государства анархическим капитализмом и назвали методы: «восстание и прямое нападение как массовое, так и личное, на угнетателей и эксплуататоров»[699]. В 1905 году анархо-коммунисты раскололись на «безначальцев» во главе с дворянами Степаном Романовым и Николаем Дивногорским, которые, помимо прочего, обрушили свой гнев на профсоюзы как начальников и угнетателей пролетариата; и сторонников «Черного знамени» Иуды Гроссмана (Рощина), которые, не сильно озадачиваясь идеологией, осуществляли теракты и экспроприации. Гроссман же положил начало течению «безмотивников», которые осуществляли «безмотивный антибуржуазный террор», то есть убивали любых представителей зажиточных слоев с целью обострить классовую борьбу.

Анархисты-индивидуалисты, главным идеологом которых считался профессор полицейского права (парадоксы судьбы, надо же так не любить свою профессию) Алексей Боровой, высказываясь за ничем не ограниченную свободу каждой личности, отрицали методы и взгляды анархо-коммунистов. С их точки зрения, даже добровольческие коммуны Кропоткина ограничивали свободу личности. «Анархизм есть апофеоз личного начала, — утверждал Боровой. — Анархизм говорит о конечном освобождении личности. Анархизм отрицает все формы власти, все формы принуждения, все формы внешнего обязывания личности. Анархизм не знает долга, ответственности, коллективной дисциплины… Все, что пытается обусловить мое «я», посягает на «мою» свободу, мешает «моему» полному господству над вещами и людьми. Ограничение себя «долгом» или «убеждением» есть уже рабство»[700]. В полной мере эгоизм может развиться только в условиях неограниченной частной собственности. Поэтому торжество анархизма считалось возможным только после победы над социализмом. Разновидностью анархо-индивидуализма являлся мистический анархизм, которому окажутся подвержены такие блестящие мастера пера, как Вячеслав Иванов, Александр Блок, Валерий Брюсов, Иван Бунин. Другие анархисты-индивидуалисты предпочитали просто индивидуальный террор.

Анархисты-синдикалисты, лидером которых считался Новомирс-кий (Янкель Кирилловский), в полном противоречии с «безначальца-ми» считали высшей формой организации рабочего класса и основным средством его социального освобождения профсоюзы. Отсюда их главный лозунг передачи орудий и средств производства в руки профессиональных объединений после победоносной социальной революции. Анархисты-синдикалисты были сторонниками «мотивного» террора в противовес «безмотивному».

При всем своем идейном разнообразии анархисты всех оттенков в 1905–1907 годах были на редкость единодушны в применявшихся средствах борьбы. «Не проходило и дня без газетного сообщения о сенсационных грабежах, убийствах и диверсиях, которые были делом рук отчаянных налетчиков, — описывает их деяния Пол Эврич. — Они грабили банки и магазины, захватывали печатные прессы, чтобы издавать свою литературу, убивали сторожей, офицеров полиции и правительственных чиновников. Отчаянная и раздраженная молодежь удовлетворяла свою тягу к острым чувствам и самоутверждению, бросая бомбы в общественные помещения, заводские конторы, в театры и рестораны». Причем сказанное касалось не только «безмотивников» или «чернознаменников». Даже анархо-синдикалисты наводняли заводы литературой с призывами «ломать станки, подкладывать заряды динамита под городские электростанции, бросать бомбы в «палачей» из среднего класса, грабить банки и магазины, взрывать полицейские участки и сносить тюрьмы с лица земли. «Пусть могучая волна массового и индивидуального террора захлестнет всю Россию! Да восторжествует бесклассовое общество, где каждый будет иметь доступ к общественным хранилищам и работать всего четыре часа вдень, чтобы иметь время для отдыха и образования…»[701]. Эврич оценивает количество погибших от рук анархистов в 4 тысячи человек и приблизительно тем же числом количество убитых анархистов.

После спада смуты оставшиеся частично анархисты влились в ими же создаваемые формирования с красноречивыми названиями Кровавая рука, Мстители, Черные вороны, Лига красного шнура, которые продолжали заниматься привычными эксами. Особенно отличилась Московская группа анархистов-коммунистов, которая в 1910–1911 годах, наряду с развертыванием революционной агитации в пролетарской массе, преуспела в ряде разбойных нападений на казенные винные лавки и почтово-телеграфные конторы центральных губерний. Руководство же в массе своей, как и многие рядовые члены, поспешили переправиться за границу, где пользовались полной свободой действий, а кое-где воспринимались и как герои в борьбе с самодержавной диктатурой. Был организован анархистский Красный Крест в помощь заключенным соратникам со штаб-квартирами в Нью-Йорке и Лондоне, а также отделениями во всех крупнейших европейских городах. Организация проводила кампанию лекций и банкетов по сбору средств и распространяла петиции с протестами против полицейских репрессий ненавистного царского правительства. В Париже издавался журнал «Буревестник», а в Нью-Йорке «Голос труда», звавшие к новой революции.

Анархисты-эмигранты, пытаясь сплотить свои ряды и вновь оказаться в авангарде борющихся масс, накануне мировой войны провели шесть конференций в Западной Европе. Наибольшее значение имела I Объединительная конференция русских анархистов-коммунистов в Лондоне в конце 1913 — начале 1914 годов, намечавшая тактику и стратегию в условиях нового революционного подъема. Планы консолидации прервала война, вновь расколовшая анархистов на множество лагерей.

Кропоткин примкнул к оборонцам, полагая, что победа Германии окажется национальной катастрофой для России. Чем снискал расположение даже кадетов, лидер которых Милюков навещал его в Лондоне. Анархисты-интернационалисты, включая Гроссмана и Гогелия, осуждали любые военные действия и клеймили своего учителя и его сторонников как «анархо-патриотов». Стоит ли говорить, что слово «патриот» для настоящего революционера было ругательством.

Как оценивали потенциал анархистов накануне 1917 российские спецслужбы? «Анархические группы возникали время от времени, и их число возрастало по мере приближения к моменту революции, — свидетельствовал Глобачев. — Эти группы положительно целиком ликвидировались, и члены их в момент переворота почти все содержались по тюрьмам в ожидании суда»[702]. Эта оценка подтверждается современными исследованиями. Как обнаружил Кривенький, в 1915 году анархистские организации имелись в восьми городах страны, в конце следующего- в семи (15 организаций). Общее число анархистов в Российской империи к февралю 1917 года не превышало 300 человек[703]. Не анархисты делали Февральскую революцию.

Итак, практически все политические силы России за исключением консервативных октябристов и правых были в жесткой оппозиции государственной власти. «Не склонные к компромиссам люди и партии требовали от Николая II определенности в соответствии со своими общественными идеалами, а самодержавный правитель в ответ на это давление со всех сторон проводил ту линию, которую считал единственно правильной»[704], — подчеркивал историк Андрей Сахаров.

Начало непримиримой парламентской оппозиции было положено в I Думе. Депутаты пришли в Думу не как помощники верховной власти, а как смена ей. «Народные представители, увлеченные борьбой, оглушенные забастовками, восстаниями, террористическими актами, казнями, опьяненные политическими возгласами, обличеньями, требованьями, не сумели сразу приняться за то, ради чего Дума была созвана, чего они сами добивались с такой бурной энергией — за законодательство, — писала в воспоминаниях Тыркова. — …Первая Дума была Думой неизжитого гнева против неограниченного самодержавия… Внутренней, межпартийной полемики в Первой Думе почти не было. Вся динамическая сила и кадетов, и трудовиков была направлена против правительства… Депутаты считали себя вправе дать простор своему темпераменту, осыпая противника самыми жгучими обвинениями, не взвешивая слов, даже не слишком заботясь о справедливости своих нападок. Особенно бурные стычки происходили из-за еврейского вопроса, из-за земли и смертной казни… Правительство казалось слабым, неумелым, ничтожным, вредным. А на стороне Думы была и сила идей, и могучая всенародная поддержка… В 1906 г. — да и в последующие годы мы кипели негодованием, что государь предпочитает опираться не на блестящих народных трибунов, речи которых волнуют всю Россию, а на старых своих слуг, на скучных ретроградных бюрократов. Это казалось невероятным, непонятным, глупым»[705].

Правительство тоже давало основания для думского раздражения, даже если оставить в стороне политические разногласия. Уже первое появление в Думе премьера Горемыкина обернулось полным провалом. Едва он закончил — при гробовом молчании зала — свое выступление с изложением правительственной декларации и законодательной повестки дня правительства, как на трибуну выскочил кадет Набоков и под гром аплодисментов прокричал: «Власть исполнительная да подчинится власти законодательной!». Министр иностранных дел Александр Извольский, при сем присутствовавший, напишет: «Помимо содержания декларации, которое возбудило негодование большинства Думы, высокомерие и презрительный тон Горемыкина, когда он читал декларацию, вызвали неодобрение даже среди октябристов и консерваторов, которые отказались вотировать ответ на тронную речь, в результате чего Дума снова потребовала расширения своих прав, определенных манифестом 1905 года… Правительство осуждалось, выражалось требование отставки кабинета Горемыкина и замены его министрами, пользующимися доверием Думы. Начиная со времени этого заседания, нормальные отношения между правительством и Думой становились совершенно невозможными»[706].

После этого за 72 дня своей работы под председательством юриста с мировым именем, кадета Сергея Муромцева Дума не рассмотрела ни одного закона, но успела потребовать отставки правительства и формирования нового кабинета из думского большинства, упразднения Государственного совета, безвозмездной национализации помещичьих земель, отмены смертной казни и чрезвычайного положения. Даже в выделении чрезвычайного кредита для борьбы с голодом в связи с неурожаем 1905 года правительству было отказано, поскольку у него будто бы итак много денег на всякие бесполезные и даже вредные дела, типа содержания полиции. «Когда этой Думе прочитывали с трибуны, сколько террористических убийств совершено в разных местах, иные депутаты кричали с кресел: «Мало!» Дума собралась непримиримее и резче, чем сама Россия, собралась — не копаться в скучной законодательной работе да по комиссиям, не утверждать и исправлять какие-то законы или бюджеты, а соединенным криком сдунуть с мест, сорвать и это правительство, и эту монархию, — открыть России путь блистательного республиканства из лучших университетских и митинговых умов под благородной среброволосой копной профессора Муромцева»[707], — писал Солженицын в «Красном колесе».

Николай II, тем не менее, готов был взаимодействовать с думцами. Более того, он всерьез рассматривал возможность формирования кадетского правительства во главе с Муромцевым и с Милюковым в роли руководителя МВД. По сути, речь могла идти об изменении конституционного строя и переходе от монархии дуалистической к парламентарной. Соответствующие консультации вел тогдашний дворцовый комендант Трепов, сторонник этой идеи. Столыпин был против, считая, что людям без малейшего опыта государственного управления в правительстве делать нечего. Но он не поддерживал и идею роспуска Думы, на чем настаивал Горемыкин. Когда царь показал список возможного кабинета, состоящего из лидеров кадетов, Коковцову, тот заметил: «Эта группа в своем стремлении захватить власть слишком много наобещала крайним левым элементам и слишком явно попала уже в зависимость от них, чтобы удержаться на поверхности. Она сама будет сметена этими элементами, и я не вижу, на чем и где можно остановиться»[708]. Коковцов был весьма прозорлив.

Не обнаружив никого среди кадетов, император встретился с политиками, в Госдуму не входившими, но пользовавшимися ее расположением — с князем Георгием Львовым и Александром Гучковым (будущими лидерами Временного правительства). После чего написал Столыпину: «Говорил с каждым по часу. Вынес глубокое убеждение, что они не годятся в министры сейчас. Они не люди дела, т. е. государственного управления, в особенности Львов. Поэтому приходится отказаться от старания привлечь их в совет министров. Надо искать ближе»[709]. Именно тогда взор императора обратился на Столыпина.

Горемыкин слишком долго не решался распустить Думу, ожидая прямой санкции царя, и за эту нерешительность поплатился креслом.

Чему был скорее рад, потому что мысль о необходимости еще и еще раз выходить на думскую трибуну его явно не грела. Как подчеркивал Сергей Витте, «если бы кадеты обладали хоть малой долей государственного благоразумия и понимания действительности и партия эта решилась бы отрезать от себя «революционный хвост», то первая Дума просуществовала бы долго, вероятно, имела бы за собой историческую честь введения и воплощения русской конституции так, как она была определена 17-м октября»[710]. Палата была распущена.

Сто девяносто депутатов после этого собрались в Финляндии под председательством Муромцева и подписали «Выборгское воззвание», где объяснили роспуск Думы преследованиями со стороны правительства за желание экспроприировать земли в пользу крестьян и призвали народ не давать ни одной копейки в казну, ни одного солдата в армию. Николай II и Столыпин отнеслись к такому закононепослушанию относительно спокойно: поставившие свою подпись под воззванием — в основном кадеты — не были допущены к очередным выборам.

В правительственных кругах Первую Думу запомнили как парламент «политического легкомыслия и государственной неопытности», а в интеллигентских — как Думу «народного гнева». Столыпин стал премьером, в правительстве начали готовить новый избирательный закон, который дал бы большее представительство благонамеренным элементам. Вторую же Думу избирали по закону старому.

Выборы на сей раз не стали бойкотировать социалисты, даже эсеры шли на них под собственным гордо развернутым флагом. «Еще не переступив порога Таврического дворца, будущие парламентарии заявляли, что идут в Думу, чтобы взрывать ее изнутри, чтобы продолжать углублять революцию»[711]. Кадеты потеряли в результате выборов 80 мест, зато почто 120 мест достались ультралевым — эсерам, социал-демократам и энесам, заметно расширили свою фракцию правые. Кадеты сохранили руководящие посты, спикером был избран председатель их московского губернского комитета мировой судья Федор Головин, но контрольного пакета у них уже не было. Вторая Дума стала еще более оппозиционной, чем ее предшественница, если это можно себе представить.

Правительство попыталось путем закулисных маневров образовать коалицию либералов и правых, но из этого ничего не вышло — кадеты предпочли альянс с левыми. В результате весь пакет реформ Столыпина — в основе своей весьма либеральный — оказался заблокирован именно либералами. Премьер честно старался наладить диалог, проводя много времени в Думе, но безрезультатно. После 103 дней работы он выступил инициатором ее роспуска, причем по жесткому, внеконституционному сценарию — со сменой избирательной системы законом, не утвержденным парламентом.

Поводом для разгона стал отказ снять депутатскую неприкосновенность с ряда коллег-социалистов, обвинявшихся в терроризме и других антигосударственных преступлениях. Другие причины Столыпин объяснил четырем вменяемым представителям кадетов, которых принял незадолго до роспуска Думы. Он не видел ни одного шанса на то, чтобы кадеты и левые поддержали его аграрную реформу, ключевую в деле модернизации России[712]. Умеренно либеральные реформы надо было спасать от либералов радикальных и от социалистов.

Дата роспуска II Думы — 3 июня 1907 года — был объявлена всей прогрессивной общественностью днем государственного переворота. «В этот июньский вечер в Таврическом дворце среди депутатов, журналистов, публики царило недоумение, напоминающее негодующее единодушие Первой Думы, — написала Тыркова-Вильямс. — В военный заговор никто не верил. Подробности обвинения казались подстроенными, неправдоподобными. Членов с.-д. фракции окружали. Даже противники выражали им сочувствие, убеждали их скрыться, готовы были им в этом помочь». Меньшевик Церетели произнес пламенную прощальную речь, после чего вместе с рядом коллег был арестован, а затем отправлен в Сибирь.

III Дума (1907–1912), где сложилось прочное правоцентристское большинство под руководством октябристов, оказалась самой эффективной за всю историю дореволюционного российского парламентаризма. Было одобрено 2197 законопроектов, заложена законодательная база рыночной экономики. Огромный прорыв был достигнут в создании нормальной правовой базы землеустройства и землепользования. Из-за принятия большого количества актов в сфере просвещения III Дума была известна современникам как «Дума просвещения», в отличие от своей предшественницы — «Думы невежества».

Однако и у III Думы была ахиллесова пята. «Все законопроекты подготавливались правительством, за которым, по существу, безраздельно оставалось право законодательного почина, но проекты Столыпина для Думы представлялись слишком консервативными, а для Гос. Совета, наоборот, чрезмерно радикальными. Прорваться между Сциллой и Харибдой, даже задействовав статью 87, не удавалось»[713], — отмечал историк отечественного парламентаризма. Так, из-за противодействия верхней палаты остались нерешенными внесенные правительством вопросы о волостном земстве, кооперации, самоуправлении церковных общин, введении земства в Сибири и в ряде других мест, где его все еще не было. Дума не была расположена заниматься законодательным расширением прав человека, тем более что Госсовет его, скорее всего, не утвердил бы.

Даже в этой Думе по-прежнему звучали речи, которые были далеки от благонадежности, а депутаты рассматривали парламент как место для упражнений в непарламентском красноречии. Особенно в те годы, когда функции спикера выполнял Гучков. «Разнузданность нравов и языка в Государственной думе с трибуны и с мест в настоящее время не знает пределов, — записал в дневнике руководитель канцелярии нижней палаты Яков Глинка. — Систематически проявляется неуважение как самому учреждению, так и по отношению друг к другу. Государственная дума входит в поговорку, когда поднимается беспорядок или шум начинают, в обществе и на улице говорят: здесь не Государственная дума, я не член Думы»[714].

Но, тем не менее, это была единственная дореволюционная Дума, которая отработала весь отведенный ей срок.

IV Дума, с которой Россия встретит революцию, отличалась от предыдущей сильно. Наблюдательный и информированный октябрист Шидловский писал, что «новая Дума оказалась по своему личному составу значительно слабее третьей, хотя бы потому, что в ней процент лиц, способных к серьезной работе, органической, было значительно ниже. В Третьей Думе комиссии работали полным ходом, в Четвертой же, хотя и существовали, но дышали на ладан, и откладывание заседаний их вследствие отсутствия кворума было явлением совершенно обычным. С политической точки зрения физиономия Думы тоже изменилась, преобладание центра в виде октябристов исчезло, усилились фланги, но равнодействующая Думы, в особенности в отношении ее к правительству, прошла гораздо левее»[715]. Мысль о заметной политизации и поляризации Думы подтверждал и Павел Милюков: «Суть перемены, происшедшей в Четвертой Думе, заключалась в том, что компромисс оказался невозможным и потерял всякое значение… Исчез «центр», и с ним исчезло фиктивное правительственное большинство. Два противоположных лагеря стояли теперь открыто друг против друга»[716].

Родзянко был переизбран спикером голосами не правых и своей собственной партии, а октябристов, кадетов и части левых. Правительство теряло с парламентариями контакт. «Оппозиция ко мне, конечно, не появлялась, но, что было правее кадетов, видимо, не знало на какой ноге танцевать, — сокрушался премьер Коковцов. — Родзянко, всегда наружно выражавший большие симпатии ко мне, лично вовсе не появлялся… Рядом с кадетами народились кадеты второго сорта в виде партии прогрессистов, возглавляемой Ефремовым и Коноваловым. Те и другие считали ниже своего достоинства разговаривать с правительством вне чисто официальных отношений. Октябристы побаивались засилья националистов и будировали за понесенные ими утраты в лице Гучкова, Каменского, Глебова и других, а националисты заняли сразу по отношению ко мне отрицательное положение»[717]. В этих условиях законодательный процесс замедлился.

Оппозиционность нижней палаты скачкообразно возросла вслед за возвращением в премьерское кресло Горемыкина. После уже известных нам встреч в особняках Рябушинского и Коновалова еще недавно немыслимый альянс — от левых октябристов до меньшевиков — с думской трибуны и с газетных страниц стал требовать отставки правительства, ибо его пребывание у власти есть «забвение долга перед родиной, граничащее с преступлением»[718]. Войну властей на время приостановила война настоящая.

После исторического заседания 26 июля 1914 года правительство решило сессию Думы больше не собирать до осени 1915 года. Но депутаты возмутились и нашли способы убедить Горемыкина назначить новую сессию на январь 1915-го. До этого времени наиболее активные члены Думы трудились в ее бюджетной комиссии, в правительственных особых совещаниях и общественных организациях.

Сессия, открывшаяся 27 января и длившаяся три дня, обсуждала только принятие бюджета и вновь больше напоминала патриотический митинг, в котором не участвовали только левые. Они попытались внести запрос о судьбе арестованных большевистских депутатов, но собрали только 30 голосов. Заседания прошли для исполнительной власти спокойно. Однако последовавшие поражения армии и вал слухов об измене изменили ситуацию стремительно и радикально.

На очередной сессии, открывшейся 19 июля 1915 года, в фокусе работы Думы оказался исключительно вопрос о создании нового правительства. За формулу 20 июля с требованием сформировать кабинет «народного доверия» голосовали даже крайне правые, включая Маркова 2-го и Замысловского, которые, правда, признали свою позицию ошибочной. Против голосовали только социал-демократы[719]. Однако все фракции левее октябристов — от Ефремова до Керенского — говорили уже об ответственном министерстве, о правительстве, которое сформирует сама Дума. Но что было совершенно новым и неожиданным, так это создание формализованной оппозиционной группировки в Государственном Совете. Милюков, один из авторов идеи сколачивания широкого оппозиционного фронта, считал, что ему «посчастливилось»: «Политические настроения, содействовавшие объединению Думы, как оказалось, распространялись и на верхнюю палату. Прежде всего, с нами была единомысленная левая группа членов Государственного Совета, — такие, как наш к.д. проф. Гримм, Меллер-Закомельский, примкнувший к блоку гр. Олсуфьев. Но даже и самые правые, как Гурко, оказались в наших рядах, — и даже высказывались наиболее радикально»[720].

Начало процесса формирования Прогрессивного блока четко зафиксировали спецслужбы — что бы делали без них историки революций?! «Переговоры о соглашении между различными фракциями Государственной Думы и Государственного Совета, с целью создания парламентского блока начались с первого же дня открытия летней сессии Государственной Думы 19 июля 1915 года. Инициаторами соглашения явились лидеры Прогрессивной фракции — Я. Ефремов и А. Коновалов»[721]. Впрочем, есть и другие мнения. Еще известный советский историк В. С. Дякин, ссылаясь на отчет фракции прогрессистов и показания Милюкова в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, доказывал, что инициатором совещания по вопросу о блоке был Павел Крупенский, руководивший фракцией центра[722]. Действительно, Милюков был весьма откровенен на эту тему: «Кривошеин все время был начеку и думал, что все же настанет его время, когда он будет премьером, и считал необходимым опираться на большинство в палатах… Так что, может быть, самая попытка первоначальных переговоров была вызвана этим… Посредничество принял на себя Крупенский, который всегда являлся маклером в таких случаях»[723]. Это весьма любопытно, потому что Крупенский был близок Кривошеину, одному из главных инициаторов «бунта министров» против императора. Никак нельзя исключать, что идея Прогрессивного блока была вброшена в Думу из мятежных правительственных кругов, которые затем предпочли остаться в тени.

Была создана комиссия для выработки программы, в которую вошли перечисленные Милюковым члены верхней палаты, а также он сам, его коллеги по Думе Шидловский и Ефремов, и представитель националистов-балашевцев киевский журналист Анатолий Савенко. Платформа, подготовка которой была завершена к 25 августа, была свободна от кадетского максимализма, наименьшим общем знаменателем была позиция националистов и фракции центра. Поэтому вместо «ответственного министерства» в ней содержалось предложение о создании «объединенного правительства из лиц, пользующихся доверием страны и согласившихся с законодательными учреждениями». Политические требования включали в себя «прекращение дел, возбужденных по обвинению в чисто политических и религиозных преступлениях» и возращение высланных за такие преступления. Большое место уделялось расширению прав национальных меньшинств, включая автономию Царства Польского, «вступление на путь отмены ограничений в правах евреев», «примирительную политику» в финляндском вопросе, восстановление закрытых во время войны украинских периодических изданий[724]. Прогрессивный блок выступил с претензией на то, чтобы самому стать властью. «Его политический смысл заключается в последней попытке найти мирный исход из положения, которое с каждым днем становится все более грозным, — пояснял Милюков. — Средство, для этого употребленное, состояло в образовании в пределах законодательных учреждений большинства народного представительства, которое взяло бы в свои руки руководство дальнейшими событиями»[725].

Правительству действующему идея альтернативного правительства очевидно не нравилась, и Горемыкин предпринял попытку сколотить в Думе право-консервативное большинство, приглашая к себе Шульгина, Шидловского, других националистов и октябристов. Но те отказались говорить с Советом министров без других участников Прогрессивного блока.

Под этим названием объединилось шесть фракций Думы — прогрессивных националистов, центра, земцев-октябристов, Союза 17 октября, прогрессистов и кадетов, — что составило 235 голосов депутатов из 422. В него не вошли правые, а также трудовики и меньшевики, считавшие программу блока недостаточно радикальной, но обещавшие ему всяческую поддержку. К Прогрессивному блоку присоединились и три фракции Государственного совета — центр, академическая группа и беспартийные — общей численностью более шестидесяти человек. Общая координация осуществлялась бюро блока во главе с бароном Меллер-Закомельским.

Совет старейшин Думы в августе принял решение о проведении «длительной сессии», то есть фактически о превращении Думы в постоянно заседающий орган. Однако в начале сентября император поручил Горемыкину объявить о перерыве в работе нижней палаты. Собравшиеся на квартире Родзянко думские лидеры намеревались сперва ответить акцией неповиновения, но по здравому размышлению решили этого не делать. Война все-таки. 3 сентября 1915 года Дума разошлась на перерыв, вся кипя, но без внешних проявлений протеста.

А Прогрессивный блок пошел в народ и в общественные организации.

Еще в годы русско-японской войны земские и городские органы самоуправления выступили с инициативой формирования добровольных ассоциаций, которые помогали бы фронту. С первых же дней Первой мировой войны эта практика была возобновлена, но только в гораздо больших масштабах. Во множестве губерний власти одновременно столкнулись с похожими проблемами: сбором и транзитом масс военнослужащих, организацией госпиталей и снабженческих служб, обустройством масс беженцев, помощью семьям военнослужащих. Своих средств для этого не хватало. Для координации деятельности местных властей и их взаимодействия с центром и его казной в первый месяц войны были созданы самодеятельные организации — Всероссийские Земский и Городской союзы.

Инициатива шла из Москвы, которая с момента переезда столицы в начале XVIII века традиционно выступала центром оппозиционных настроений в отношении официального и бюрократического Санкт-Петербурга. Эти настроения выражались то в славянофильском либерализме, то в радикальном западничестве. За 20 лет, предшествовавших революции, ее население удвоилось и превысило 2 млн жителей, почти как в столице. В начале XX века именно в Москве — в домах князей Петра и Павла Долгоруковых, Рябушинского, Коновалова, — как мы уже видели, традиционно проходили оппозиционные сходки, именно здесь была главная твердыня кадетов, именно профессура Московского университета обеспечивала работу либеральных думских фракций. «Представители интеллектуальных, промышленных, коммерческих и артистических кругов Москвы всегда гордились свободой от духа бюрократического формализма и придворного низкопоклонства Петербурга»[726], — свидетельствовал Георгий Катков. Московская элита сомневалась в способности элиты столичной выиграть войну.

Впрочем, когда сразу же после объявления мобилизации глава Московской губернской земской управы Федор Шлиппе призвал создать Всероссийский земский союз для поддержки фронта, ни ему, ни кому другому и в голову еще не могло прийти, что Союз вскоре превратится в один из основных центров оппозиции. «Было намечено создать новую организацию, опиравшуюся на законно избранных земских деятелей, — рассказывал Шлиппе. — Еще до объявления войны мы с А. Д. Самариным съездили в Петербург и доложили министру внутренних дел о нашем замысле… В день объявления войны я телеграфно сообщил всем пятидесяти земским управам о наших намерениях и принципиальном согласии министерства… В течение недели вся без исключения земская Россия выразила согласие объединиться в Земский союз. На 30-е июля был назначен съезд для основания Союза и утверждения его устава»[727]. Однако в тот момент все еще существовало неформальное и еле теплившееся общеземское объединение, созданное в годы войны с Японией, под руководством князя Георгия Львова.

Прознав о новом начинании, он моментально примчался в Москву и стал убеждать Шлиппе и начавших съезжаться делегатов пустить его на учредительный съезд (туда приглашали только официальных представителей земств, коим князь тогда не был), козыряя при этом и былыми заслугами, и якобы оставшимися у него с прежней войны большими деньгами. Свидетельствовал Николай Мельников, представлявший на съезде казанское земство: «Осведомленный об инициативе Московской губернской земской управы и о предстоящем съезде, кн. Георгий Евгеньевич выразил желание вступить в его состав в качестве председателя пока еще существующей земской организации, причем заявил, что в его распоряжении имеется миллион рублей, оставшихся от прежних мероприятий… Ф. В. Шлиппе и его сотоварищи, а также многие из провинциальных земцев поверили этому миллиону, пленились им и, сделав «во имя целесообразности» натяжку в отношении прав кн. Георгия Евгеньевича быть членом съезда, на участие в котором его никто не выбирал, решили пойти навстречу его желанию»[728]. Незначительным большинством голосов никем не избранного Львова допустили к участию в съезде в качестве полноправного участника.

Он сразу же занял место в президиуме и первым взял слово, чтобы предложить верноподданнический адрес императору. Когда дело дошло до выборов главы Союза, безусловный фаворит Шлиппе решительно снял свою кандидатуру: он считал недопустимым, чтобы во главе общеземского объединения во время войны оказался человек с немецкой фамилией. Сам он предложил графа Уварова, но тот заявил о намерении отправиться на фронт (что и сделал). Тогда Львов выдвинул свою кандидатуру и прошел большинством в один (собственный) голос перед не баллотировавшимся Шлиппе, согласившимся стать заместителем председателя. Стоит ли говорить, что миллиона у князя не оказалось. Но именно он сменит Николая II на посту главы российского государства.

Львов принадлежал к обедневшей ветви Рюриковичей. Окончив юридический факультет Московского университета, вернулся в родовое имение Поповку Тульской губернии и превратил ее вместе с братом в доходное помещичье хозяйство. На его политическое становление и мировоззрение в решающей степени повлиял сосед-граф по имени Лев Толстой, с которым князь был дружен и от которого усвоил идеи создания справедливого общественного строя, исключающего насилие и устанавливающего доброжелательное единство людей. Федор Степун отмечал его «славянофильское народолюбие, толстовское непротивленчество и несколько анархическое понимание свободы: «Свобода, пусть в тебе отчаются иные, я никогда в тебе не усумнюсь»[729]. Львов женился на графине Бобринской, которая являлась прямым потомком Екатерины Великой и графа Григория Орлова. Но супруга скоропостижно скончалась, и безутешный князь уединился в Оптиной пустыни, где даже хотел принять постриг. Но старец, с которым князь беседовал на эту тему, счел его недостаточно готовым к монашескому подвигу. Из Оптиной Львов отправился с врачебно-продовольственным отрядом на поля русско-японской войны, где его ближайшим коллегой стал Гучков.

Львов был депутатом I Думы, примыкал к правым кадетам, но затем политической карьере предпочел широкую филантропическую деятельность и, вероятно, участие в масонских организациях (некоторые биографы называли ложи «Возрождение», «Полярная звезда», «Малая медведица»)[730]. Он был широко известен в стране и приемлем как для правоцентристов, так и для многих левых, которые, впрочем, находили его старомодным. «Превосходный организатор и глава земского движения в предреволюционную эпоху, человек, в высшей мере способный внушить уважение, умный, осторожный, тактичный, незаменимый там, где надо сглаживать трения, выбирать сотрудников и налаживать работу, кн. Львов, однако, носил в себе слишком много инерции уходящей в прошлое эпохи…»[731], — замечал эсер Виктор Чернов. В 1913 году Львов от прогрессистской группы гласных Московской думы был избран городским головой, но министр внутренних дел Маклаков его кандидатуру в этом качестве не утвердил. С началом войны князь с присущей ему энергией принялся за знакомую ему общественную деятельность. Комиссаром Красного Креста при Всероссийском земском союзе (ВЗС) и правой рукой Львова стал Александр Гучков.

А вот избранный после Львова и благополучно утвержденный в МВД новый московский мэр Михаил Челноков был избран также главноуполномоченным Всероссийского союза городов (ВСГ) на съезде городских голов, который прошел 8–9 августа 1914 года. Потомственный почетный гражданин, обучался в Лазаревском институте восточных языков, владелец четырех кирпичных заводов в Мытищах, он также представлял правое крыло кадетов, входя в их ЦК и думскую фракцию. «Энергичный, несмотря на сильную хромоту, непоседливый, подвижный… На умном, выразительном лице скользила улыбка старого дядьки, которому приходится мириться с тем, что дети все шалят… Это был самородок, с умом живым и острым, с редким здравым смыслом, с богатым запасом метких словечек»[732], — характеризовала Челнокова соратница по партии. Активным сотрудником Союза городов с первых дней его существования стал Александр Коновалов. В августе 1914 года в ВСГ состояли 140 городов, к декабрю 1915 года -464.

Занимаясь сначала сугубо тыловыми и гражданскими делами, позднее Союзы земств и городов создали объединенный комитет по военному снабжению — Земгор. К 1916 году число контролируемых им заводов и мастерских превысило две тысячи. Самодеятельные земские организации насчитывали около 8000 учреждений, в которых работало около 250 тысяч служащих. Они получали освобождение от военной службы, но носили военного вида форму и были прозваны в народе «зем гусарам и».

Военными поставками должна была заниматься третья всероссийская самодеятельная организация, возникшая в мае 1915 года, когда конференция Всероссийского Совета съездов представителей промышленности и торговли по предложению П. П. Рябушинского, нарисовавшего ужасающую картину с боеприпасами на фронте, приняла резолюцию о создании во всех губерниях военно-промышленных комитетов. Идея состояла в том, что бизнесмены сами наладят производство оружия и боеприпасов при координирующей роли Центрального военно-промышленного комитета (ЦВПК), который должен был вести учет потребностей армии и распределять заказы по региональным отделениям. В течение двух последующих месяцев было создано 78 областных и местных военно-промышленных комитетов, привлечено для обслуживания нужд фронта более 1300 предприятий[733]. В военно-промышленных комитетах по всей стране на 1 октября 1916 года работало более 976 тысяч человек[734], среди них немало героев будущей революционной драмы.

Председателем ЦВПК был избран сначала руководитель Совета съездов Аваков, но затем его сменил… кто же? Гучков. Его заместителем стал Коновалов, членом руководства — князь Львов. Рябушинс-кий возглавил московский ВПК, где его заместителями оказались Челноков и опять же Львов. Круг замкнулся. Три организации, не теряя своей самостоятельности, стали практически единым целым через унию своего руководящего состава.

Царю хорошо было известно об оппозиционных настроениях, царивших в Земгоре и ВПК, но он шел на сотрудничество с ними, видя практическую пользу в подключении бизнеса и общественности к помощи армии. Военно-промышленным комитетам был придан официальный статус. Через них стали осуществляться многие военные заказы. Более того, император пошел на создание при правительстве новых органов военно-экономического регулирования, куда приглашались и правительственные чиновники, и законодатели, и представители самодеятельных организаций. В мае 1915 года было образовано Особое совещание по улучшению снабжения армии. Инициатором его создания был Родзянко, приехавший в Барановичи вместе с банкирами и предпринимателями Литвиновым-Фалинским, Вышнеградским и Путиловым и предложивший эту идею Верховному главнокомандующему Николаю Николаевичу. Он и пролоббировал соответствующее решение императора. Совещание действовало под председательством военного министра и туда входили, словами Родзянко, «не только члены Государственной думы и Государственного совета, но также и представители промышленности, правда, в ограниченном числе, но это обусловилось самой необходимостью — нельзя создавать громоздкую организацию»[735]. 17 августа Николай II подписал закон о формировании уже четырех особых совещаний: по обороне государства, которое возглавил Поливанов, по транспорту — министр путей сообщения Сергей Рухлов, по топливу — министр торговли и промышленности Шаховской, по продовольствию — Кривошеин.

Первое объединенное заседание всех четырех совещаний прошло 22 августа в Зимнем дворце под председательством императора. «Царь, таким образом, привлекал членов Государственной думы не только к законодательной работе, но отдавал в их руки и часть исполнительной власти»[736], — с удовлетворением констатировал участник заседания Василий Шульгин. Создание относительно автономных органов в лице особых совещаний приводило к известному ослаблению властной роли Совета министров и его председателя, отделению управления военной экономикой от общеполитического, обостряло проблему координации и единства государственного управления[737]. Но император полагал, что это не слишком большая цена за подключение бизнеса и парламентариев к созидательной работе.

В конце 1915 и в 1916 году снабжение армии оружием и боеприпасами начало улучшаться, что было представлено прессой и прогрессивной общественностью как результат героических усилий Земгора, ВПК и особых совещаний в борьбе с некомпетентной, продажной и предательской царской бюрократией. Критические замечания в адрес самодеятельных организаций априори объявлялись происками реакции. И любая их деятельность, даже весьма сомнительная в условиях войны, если не сказать большего, встречала бурную поддержку всех политических сил, ориентировавшихся на Прогрессивный блок.

О том, насколько работа этих организаций была действительно плодотворной и насколько она укрепляла российские армию и государство, единого мнения нет. Попробуем разобраться.

Начнем с Земгора. Его организации общественности неплохо справлялись с заготовкой медикаментов, перевязочных средств, хирургических инструментов, белья, теплой одежды, с уходом за ранеными, доставкой их в тыловые госпитали, размещением эвакуируемых, устройством благотворительных столовых, интендантскими поставками кожи и т. д. Однако в деле непосредственной помощи фронту их достижения оставались скромными, Кроме того, следует подчеркнуть, что работа земских органов осуществлялась на субсидии из центральной казны, объем которых постоянно рос. Князь Львов встал на позицию, что коррумпированная царская бюрократия не в состоянии честно и эффективно тратить народные деньги, а потому изначально запросил на нужды Союзов земств и городов миллиард рублей, даже не представив смету расходов. Требование министра внутренних дел Маклакова о введении отчетности было с негодованием отвергнуто. Тем не менее, по настоянию Верховного главнокомандующего Николая Николаевича Союзам была предоставлена неограниченная кредитная линия. Если в конце 1914 года субсидирование их деятельности измерялось суммой 43 млн рублей, то к сентябрю 1916-го достигло 553 млн, при том, что сами земства привлекли за время войны чуть больше 9 млн[738]. А среди расходных статей по-прежнему доминировали традиционные земские затраты на народное образование и здравоохранение.

По поводу эффективности расходования средств для нужд обороны можно привести множество свидетельств людей самых разных политических взглядов. «Во всей русской истории не было института, ресурсы которого тратились таким диким образом, как это было во Всероссийском Земском союзе. Если бы война не закончилась революцией, его руководители, конечно, должны были быть привлечены к следствию»[739], — напишет знакомый нам член Госсовета Владимир Гурко, между прочим, один из авторов программы Прогрессивного блока. Дмитрий Фурманов, будущий комиссар легендарного Чапаева, а в годы мировой войны санитар земского поезда Красного Креста, поражался: «Откуда-то свыше санкционированы все эти шальные расходы, и масса денег уплывает попусту»[740]. Сергей Ольденбург писал, что «большинство учреждений Земгора не имело оборудования и мало понимало в технике дела; местные комитеты были еще беспомощнее, чем центральный; их поставки запаздывали, оказывалось до 50 процентов брака»[741].

А вот что поведал тоже нам известный казанский земский деятель Мельников, перешедший на службу в Министерство земледелия в должности главноуполномоченного по заготовке продуктов для армии: «Земгусары» перебивали работу министерских и интендантских заготовщиков, приобретая продукты по таким ценам, которые решительно ничем не оправдывались. Мои попытки примирить заготовщиков, уговорить их действовать согласованно, полюбовно разделив районы заготовок, не привели ни к чему; «земгусары» довольно нагло заявляли, что не находят нужным заниматься такими «пустяками» и считают важным одно: все, что делается, должно делаться Всероссийским земским союзом»[742]. Существует множество других свидетельств отчаянного бюрократизма, бесхозяйственности, хищений, непотизма, протекционизма в органах Земгора. Нет каких-либо весомых доказательств их большей эффективности по сравнению с госорганами. На заседании правительства 27 февраля 1915 года глава МВД Маклаков возмущался: «Союз — рыло в пушку, но кричит о невинности, жалуется и спорит даже с командующим войсками. Государство не может дальше молчать. Надо порядок, иначе власть растворится в чем-то ей заведомо враждебном»[743]. Стоит ли говорить, что требование отставки Маклакова стало одним из главных лозунгов прогрессивной общественности.

Теперь несколько слов об эффективности работы военно-промышленных комитетов. Поливанов, став военным министром, активно покровительствовал ВПК, тем более что Гучков стал его фактическим помощником (впрочем, в данном случае трудно определить, кто чей помощник). Военные заказы щедро авансировались. Так, уже к концу 1915 года из выделенных ВПК 16 млн рублей авансом было выплачено больше 80 %, причем львиная доля средств распределялась именно через ЦВПК Гучкова, на балансе которого на 1 ноября находилось 13,8 млн рублей. Отдача оказалась небольшой. В августе 1915 года министр торговли и промышленности князь Шаховской направил Поливанову доклад авторитетной военно-технической комиссии с результатами проверки частных предприятий Московского района, где говорилось, что комиссия «при обзоре ею заводов и фабрик не нашла в их деятельности той готовности в деле скорейшего изготовления снарядов, которую неоднократно высказывали заводчики и фабриканты в своих пожеланиях»[744].

У дворцового коменданта Воейкова на руках была ведомость состояния главнейших заказов ЦВПК на 1 января 1916 года: «Так, например, снарядов к бомбометам заказано 3 245 000, подлежало поставке 2 225 750, а сдано 96 136; мин заказано 663 400, подлежало поставке 152 221, а сдано 119 штук и т. д. А куда уходили деньги военно-промышленного комитета, осталось тайной»[745]. Постоянное невыполнение заказов подтверждают и многочисленные архивные документы, которые проанализировал наиболее профессиональный современный историк этого вопроса Олег Айрапетов. По отчету ЦВПК на конец ноября 1915 года единственным выполненным заказом были футляры для фугасов в количестве 1000 штук. К концу декабря Московский ВПК, которым руководил Павел Рябушинский, должен был сдать 225 бомбометов из заказанных 500, но не сдали ни одного. Мин к минометам Дюмезиля было заказано 50 000, поставок не было. Из 3,2 млн ручных гранат было сдано только 15 тысяч. И это в Московском районе, который считался самым передовым с точки зрения выполнения заказов. Основной причиной срывов предприятия называли недостаток топлива и чугуна. А откуда им 8ыло взяться? До 1 июня 1916 года Екатеринославский, Киевский, Одесский, Харьковский, Херсонский ВПК должны были поставить 743 тыс. пудов сортового железа, а на 1 мая сдали 7 тыс. пудов, меньше 1 % заказа. Более или менее регулярные поставки трехдюймовых фугасов по линии ВПК, с нарушением технологии производства, сроков и объемов заказов начались только в октябре 1916 года.

Но, может, частные предприятия за счет большей эффективности демонстрировали и большую производительность, снижали издержки и цены? Ничего подобного. В 1916 году государственный Тульский завод поставлял пулемет вместе с двумя запасными стволами по 1370 рублей, частные предприятия ВПК предлагали за 2,7–2,8 тысячи. Казенные Петроградский и Пермский заводы поставляли 3-дюймовые орудия по цене 5–6 тысяч рублей, а Царицынская группа заводов при помощи ВПК выторговала себе контракт по 10,6 тысячи за орудие (цены ВПК доходили и до 12 тысяч). И так далее. В целом за первые полгода своего существования ВПК выполнили не более 2–3 % полученных заказов. В 1916 году 10 % военных заказов были выполнены комитетами в срок — на сумму в 280 млн руб. Среди региональных ВПК были и свои рекордсмены, вроде Московского, выполнившего заказ чуть более, чем на 50 %, Ревельского — на 14,5 %, но были и Закавказский — 7,1 %, и Вятский, получивший 1,8 млн рублей и не давший вообще ничего. По самым оптимистическим подсчетам, совокупный удельный вклад 1300 предприятий, объединенных ВПК, вдело национальной обороны составил за все время их существования 6–7 %, в стоимостном выражении — всего 800 млн руб[746].

Генерал Курлов (который считал Гучкова главным разрушителем страны), не отрицая пользы от ВПК и Земгора, выражал сомнение, что отпущенные им деньги были бы с меньшей пользой потрачены самим военным министерством, при всех имевшихся в нем хищениях. «Отрицать таковые невозможно, но я не знаю случаев, когда лица, занимавшие в военном ведомстве выдающиеся места, являлись бы самыми крупными поставщиками. Между тем, документально доказано, что некоторые из общественных деятелей, входивших в состав этих учреждений брали на себя многомиллионные спешные подряды предметов военного снаряжения, не имея необходимых для этого материалов, а потому заведомо лишенные возможности их выполнить»[747]. Подобные мнения общественники, естественно, с гневом отвергали как инсинуации нанятых немцами темных сил. На генерала Маниковского, ставившего вопрос о целевом расходовании средств в Земгоре и ВПК, посыпались жалобы в Ставку, и сам Николай II в разговоре с ним посоветовал «не раздражать общественное мнение»[748].

Но не удивительно, что император и правительство отдавали предпочтение развитию казенной промышленности, чем вызывали еще большее озлобление предпринимателей и общественных организаций. В феврале 1916 года специально для борьбы за свертывание казенного производства был создан Совет съездов представителей металлообрабатывающей промышленности, который направил премьеру записку: «Путь насаждения новых казенных заводов, на который, по-видимому вступает военное ведомство, представляется в высшей степени опасным. Целесообразная промышленная политика… должна искать решения вопроса в частной промышленности»[749]. Правительство так не думало. Гучков и входящие в ВПК заводчики негодовали по поводу недополученной прибыли. Особенно после того, как на место Поливанова пришел генерал Шуваев, опытный тыловик, не расположенный проявлять щедрость в отношении военно-промышленных комитетов.

Но, может, в Особых совещаниях, заседая вместе с правительственными чиновниками, представители общественности и депутаты вносили вклад в обеспечение обороноспособности? Да нет, заседания использовались в основном для критики власти, а сами Совещания довольно быстро превратились в место для игры в перетягивание каната между правительством, пытавшимся установить хоть какой-нибудь контроль над расходованием денег самодеятельными организациями, и ими самими, видевшими в таком контроле зажим свободной гражданской инициативы.

Для Курлова и многих его единомышленников из правого лагеря польза от работы самодеятельных организаций «парализуется вредом, нанесенным особым совещанием и военно-промышленным комитетом государственному строю России. Подобно земскому и городскому союзу, они образовали дополнительное сорганизованное «правительство», задачей которого было уничтожение существовавшей власти»[750]. Вклад всех этих организаций в дело революции действительно трудно переоценить. Именно в земгоровских кругах родилась идея отстранения императора от престола (впрочем, августа 1915 года вряд ли можно провести какую-либо разграничительную черту между Союзами земств и городов, военно-промышленными комитетами и Прогрессивным блоком в Государственной думе и Государственном совете).

Когда эти круги пришли к мысли о свержении? О вендетте Гучкова с императором нам уже известно. А что другие лидеры прогрессивной общественности? Сергей Мельгунов обратил внимание на рассказ одного из лидеров Союза городов кадета Николая Астрова о том, как при встрече Николая II в Москве летом 1914 года князь Львов вынес впечатление, что с таким царем победить немцев нельзя. «Что же, в таком случае — «президент республики»?» — формулировал свое впечатление Львов, садясь с Астровым в автомобиль. Оба собеседника промолчали. Мельгунов делает вывод о том, что идея отстранения царя промелькнула в голове Львова уже в первые дни войны. Впервые же вполне конкретно мысль о негодности монарха или даже замене династии прозвучала в июне 1915 года на совещании оппозиционеров, проходившем дома у Коновалова[751]. После этого на самых различных совещаниях эта мысль озвучивается снова и снова.

Начало борьбы ВПК и Земгора с императором следует отнести к концу лета 1915 года, когда они вслед за Прогрессивным блоком Думы призвали к созданию кабинета народного доверия, а их лидеры стали усиленно доказывать, что правительство не в состоянии выиграть войну. На приватном совещании в начале августа дома у Рябушинского, которого посетили Челноков, депутаты Мосгордумы и полтора десятка крупных предпринимателей, гостеприимный хозяин произнес речь, «в коей, указывая на серьезное внутреннее положение, переживаемое страной, на бездарность, полную бездеятельность правящих классов и неспособность правительственного элемента сорганизовать страну для победы, доказывал необходимость для всех общественных элементов, своевременность вступить на путь полного захвата в свои руки исполнительной и законодательной власти»[752].13 августа принадлежавшая Рябушинскому газета «Утро России» напечатала циркулировавший в думских кулуарах список «кабинета обороны», где премьером был князь Львов, министром внутренних дел — Гучков, главой МИДа — Милюков, министром финансов — Шингарев, путей сообщения — Некрасов, торговли и промышленности — Коновалов, земледелия — Кривошеин. В списке были также Поливанов, Савич, Ефремов, Владимир Львов, Василий Маклаков и граф Игнатьев. Забегая вперед, скажу, что во Временном правительстве, которое будет сформировано 2 марта 1917 года, не из этого списка будет только четыре фамилии (Терещенко, Керенского, Годнева и Мануйлова). Всех этих людей объединяла принадлежность к Земгору, ВПК, Прогрессивному блоку Думы, либеральному крылу правительства. И очень многие из них, как потом выяснилось, состояли в масонских ложах.

Еще в конце августа 1915 года земгоровцы были настроены на мирные методы борьбы за новое правительство. На собрании московской общественности на квартире Челнокова, где были также Львов, Рябушинский, Коновалов и другие, возобладало мнение городского головы, который заявил, что «еще далеко не исчерпаны все средства воздействия со стороны общества, что переговоры с правительством вести еще можно, и требования Прогрессивного блока не должны ставиться ультимативно»[753]. Событием, приведшим к переходу самодеятельных организаций к тотальной и радикальной оппозиции, стало объявление 3 сентября перерыва в заседаниях Думы. На 7 сентября были назначены экстренные съезды Земского и Городского союзов.

А накануне на квартире московского мэра состоялось подготовительное собрание с участием думцев, где тон задавали сам Челноков, князь Львов, Милюков, Шингарев, Коновалов, Маклаков, лидеры Союзов и ВПК. Именно на этом собрании было решено, что земгоровцы примут знамя борьбы с режимом из рук обреченной на длительное бездействие Думы. И именно на нем был впервые озвучен тот анализ внутриполитической ситуации в стране, от которого оппозиция уже не откажется до самой революции и который основывался на детально выстроенной концепции «блока черных сил». Суть этой концепции внимательно записали осведомители Московского охранного отделения. «В противовес «Прогрессивному блоку» и всей стране, жаждущей победоносного конца войны, образовался другой блок, черный блок, в состав которого входят германофильская придворная военная партия, меньшинство Совета министров в лице Горемыкина и Хвостова и правые крылья обеих законодательных палат. Первой целью этот блок поставил захват в свои руки Государя. Для этого необходимо было удаление от Государя наиболее верных ему людей… Вторая цель придворной партии — создание бессильного и безвольного правительства, которое не хотело бы или не смело бы сказать Государю правду в глаза. Для осуществления этой цели необходимо поддерживать во главе правительства такого старца, как Горемыкин… Третьей целью блока было удаление великого князя Николая Николаевича… Государь становился непосредственно ответственным за поражение армии, каковое обстоятельство, при нерешительности Государя, открывает возможность всегда отговорить его от принятия решительного сражения, которое подвергло бы риску целость армии. Это обстоятельство, в свою очередь, открывает надежду, что Государя при известной обстановке легче будет уговорить изменить союзникам и заключить сепаратный мир, чем решиться на генеральное сражение… Заключение же сепаратного мира составляет основную цель стремлений черного блока… Для германофильской придворной партии, связанной тесными и неразрывными кровными и национальными узами с германской военной аристократией и вместе с нею преклоняющейся перед Вильгельмом, сепаратный мир это не только поддержание вековых и милых сердцу связей, но и сохранение своего положения при русском дворе»[754]. Главой немецкой партии объявлялась императрица Александра Федоровна.

Эта концепция ляжет в основу идеологии, агитации и пропаганды всех оппозиционных партий и групп, знаменем Прогрессивного блока и социалистов, ляжет в основу донесений всех западных дипломатических миссий. Ее озвучат тысячи ораторов и авторов, миллионы голосов в России и по всему миру. Концепция не была основана ни на чем, кроме воспаленной фантазии ее авторов.

На следующий день ее озвучат на объединенном съезде Земгора. «С утра 7 сентября и в течение следующих суток происходило ознакомление членов съезда, действительно представляющих земские и городские самоуправления империи, с результатами, к которым пришло подготовительное совещание на квартире у Челнокова. Разоблачения эти произвели на членов съезда ошеломляющее впечатление. Общее возмущение непрерывно растет»[755]. Многие приписывали авторство концепции Гучкову. Он славился как мастер производства и распространения слухов. Точных сведений нет. Но что абсолютно достоверно, так это участие пропагандистского аппарата ЦВПК и Земгора в устном и печатном доведении концепции «черных сил» до широких слоев трудящихся масс города и деревни.

27 сентября 1915 года в «Русских ведомостях» появляется статья одного из лидеров Прогрессивного блока кадета Василия Маклакова, старшего брата министра внутренних дел, под заголовком «Трагическое положение», которую справедливо расценили как едва закамуфлированный призыв к перевороту. «Вы несетесь на автомобиле по крутой и узкой дороге. Один неверный шаг, и вы безвозвратно погибли. В автомобиле — близкие люди, родная мать ваша. И вдруг вы видите, что ваш шофер править не может; потому ли, что вообще не владеет машиной на спусках, или он устал и уже не понимает, что делает, и ведет к гибели и вас, и себя… К счастью, в автомобиле есть люди, которые умеют править машиной, им надо поскорее взяться за руль. Но задача пересесть на полном ходу нелегка и опасна; одна секунда без управления — и автомобиль будет в пропасти. Однако выбора нет — вы идете на это. Но сам шофер не идет». Описывая все опасности выкидывания шофера, Маклаков заключал: «Что будете вы переживать, если ваша мать, при виде опасности, будет просить вас о помощи и, не понимая вашего поведения, обвинит вас за бездействие и равнодушие»[756].

Именно с сентября 1915 года начинается планомерная подготовка к свержению Николая II. Помимо чисто пропагандистской работы, эта подготовка шла по линии привлечения на свою сторону максимального количества сторонников в верхушке госаппарата и, прежде всего, в верхушке армии. Другое важнейшее направление — создание опоры в тех социальных силах, которые способны были обеспечить успех восстания на улицах столиц, в первую очередь в армейской массе и организованном рабочем движении.

В деле обработки военной верхушки огромную роль играли Особые совещания и те возможности, которые открывала деятельность ЦВПК на фронте. Регулярная работа Совещаний началась как раз в сентябре. Вот рассказ очевидца — либерального министра князя Всеволода Шаховского — о заседаниях Особого совещания по обороне под руководством Поливанова: «Председатель совещания допускал свободное обсуждение политических вопросов, которые возбуждались, главным образом, Родзянкой и Гучковым, и, таким образом, мало-помалу совещание это обратилось в новую политическую говорильню. Для примера укажу, что, например, Гучков заявил в заседании, что если бы Россией управлял германский генеральный штаб, то он делал бы именно то, что делает наше правительство. И, несмотря на такие выходки, Председатель ни разу не остановил такого рода выступления и не призвал к порядку. Его главные помощники, генералы Маниковский и Лукомский, так же, как и он сам, заискивали перед разнузданной общественностью, для которой военное министерство открыло все двери. Но если Поливанов так искал популярности через Особое совещание, то уж в Государственной думе он переходил всякие пределы»[757].

«Заискивавший» генерал Маниковский, на котором лежала реальная ответственность за обеспечение армии вооружением, человек, которого уважали и в военных, и в общественных кругах, тоже был не в восторге от работы ОСО: «Большинство же совещания… состояло из общественных деятелей, которые ставили себе определенную задачу — доказать во что было то ни стало, во-первых, полную несостоятельность военного ведомства в деле обеспечения армии боевыми припасами и, во-вторых, что все спасение Родины — в руках только их, общественных деятелей… Все, кто противился такой политике Особого совещания и старался доказать, что и главные управления (военного министерства — В. Н.) кое-что делают, а главное, могут сделать значительно больше, если только им не будут мешать, не будут их травить… — все такие протестанты безжалостно изгонялись из совещания и из управлений как «вредные» люди старого бюрократического режима, неспособные проникнуться новыми веяниями и виновные во всех наших бедах». Для увольнений даже высших офицеров и генералов не нужны были доказанные обвинения, порой достаточно было «обоснованных подозрений» Родзянко, Гучкова, Протопопова, Милюкова, Коновалова[758].

О значении ЦВПК для революционной работы в армии можно составить некоторое представление из свидетельств Константина Глобачева: «Комитет являлся, так сказать, той легальной возможностью, где можно было совершенно забронировано вести разрушительную работу для расшатывания государственных устоев, создать до известной степени один из революционных центров и обрабатывать через своих агентов общество и армию в нужном для себя политическом смысле… Агенты комитета и сам председатель постоянно выезжали на фронт для постепенной подготовки оппозиционного настроения среди командного состава, причем Гучков брал на себя главнокомандующих фронтами и командующих армиями… Рекламируя свою деятельность по снабжению армии, Комитет в то же время старался обесценить, очернить и скомпрометировать действия идентичных правительственных органов и создать такое впечатление в широких кругах, что единственным источником питания боевым снаряжением армии является общественная организация Центрального военно-промышленного комитета. Словом, не будь этого Комитета, армия осталась бы без пушек, без ружей и без снарядов»[759].

Для работы в армейской массе незаменимы были «земгусары». Десятки тысяч молодых людей в стилизованной военной форме, излюбленный объект для газетных фельетонов и предмет насмешек и презрения в войсках, разъезжали по фронтам и всей необъятной стране, выясняя потребности армии и размещая военные заказы, а заодно несли людям слово «правды». Начальник Московского охранного отделения Мартынов так описывал облик «боевиков» образца 1915–1916 годов: «Они не вооружены больше револьверами; на ремне, перекинутом через шею, уже не прикреплена бомба, как это было обычно в 1905–1906 годах; нет, на этом ремне висит теперь безобидный полевой бинокль, дополняя установленную декоративную форму «земгусаров»… Новые боевики вооружены еще одним оружием в борьбе против своего правительства и верховной власти — это оружие старо, как мир, но оно оказывается сильнее бомб: это клевета! Под ее ударом падет историческая Российская Верховная Власть»[760]. Можно не вполне верить представителю охранки, но нет оснований не верить Николаю Мельникову, входившему в высший орган управления Союза земств — его съезд (который, кстати, практически не собирался), который не видел оправдания «революционной пропаганде, которая велась агентами Союза среди солдат и мелкого офицерства. Это — не клевета, и об этом я неоднократно слышал от лиц хорошо осведомленных и заслуживающих полного доверия. Кн. Георгий Евгеньевич это знал, но никаких мер к прекращению этого зла не принимал. Наоборот, как бы сочувствуя такой «работе», он допускал в свои кадры значительное количество заведомых революционеров». При этом Мельников подчеркивал, что подавляющее большинство земских деятелей на местах не только не поддерживало революционную деятельность центральных органов Союзов, но вообще не знало ни о какой их деятельности, поскольку «оторвавшийся от периферии центр Всероссийского земского союза остался работать сам по себе как прикрывшаяся земским флагом политическая организация, а создавшие его земства действовали каждое отдельно как организации деловые»[761].

Путь завоевания трудящихся масс объяснял зампред ЦВПК Коновалов: «Под прикрытием работы на оборону необходимо создание целого ряда новых всероссийских союзов — рабочего, кооперативного, торгового, крестьянского и других. По организации их все они вместе со Всероссийскими земскими и городскими союзами и военно-промышленными комитетами должны выделить из своей среды высший орган, который явился бы для всех них единым направляющим центром и был бы штабом общественных сил всей России или, вернее, Союзом союзов»[762].

Развертывание антиправительственного пролетарского движения осуществлялось через создание рабочих групп ВПК. Рабочим оборонных отраслей было предложено направлять своих представителей в губернские военно-промышленные комитеты. Гучков начал создавать рабочие группы ВПК в Петербурге, Коновалов — в Москве, Терещенко — в Киеве. Меньшевики и другие оборонцы идею поддержали, тогда как большевики и остальные пораженцы решили выборы в ВПК бойкотировать, что было отражено в специальных решениях Петербургского комитета и Русского бюро РСДРП(б). В столице каждая тысяча рабочих посылала одного выборщика на собрание, которое проходило в помещении Соляного городка.

Охранное отделение отслеживало происходящее: «Делегаты, собравшись в 12 часов дня, до глубокой ночи ни к каким положительным результатам не пришли, так как приблизительно половина их, а именно большевики как пораженцы, решительно отказались от вхождения в буржуазное учреждение, работающее для войны»[763]. Не меньше полиции кампанией бойкота, приведшей к срыву выборов, был доволен Ленин, который из швейцарского далека писал: «Впервые за время войны… эти выборы притянули действительно массы пролетариев к обсуждению и решению основных вопросов современной политики, показали нам настоящую картину того, что есть в социал-демократии как массовой партии»[764].

Большевистская агитация за их бойкот и нежелание сознательных пролетариев сотрудничать с буржуазией привели к тому, что далеко не везде рабочие группы удалось сформировать. Лишь в 76 военно-промышленных комитетах из имевшихся 244 удалось провести выборы, причем рабочие группы реально были созданы в 58 ВПК[765]. Но, главное, Гучкову все-таки удалось провести повторные выборы в Петрограде. Хотя они вновь были пробойкотированы большевиками, в результате индивидуальной селекции выборщиков на заводах, махинаций и подлога к концу ноября рабочая группа столичного ВПК была сформирована под руководством Кузьмы Гвоздева, неоднократно арестовывавшегося с 1902 года эсера, переметнувшегося к меньшевикам. А Гучков позаботился о том, чтобы они ни в чем себе не отказывали и занимались «правильным» делом.

«Рабочая группа… имела свое отдельное помещение, свои отдельные заседания, свое делопроизводство и полную связь с заводами и фабриками, — констатировал Глобачев. — Это был, так сказать, в малом масштабе Совет рабочих депутатов. В общих собраниях ЦВПК рабочая группа мало интересовалась вопросами снабжения, выдвигая на очередь вопросы исключительно политического характера»[766]. Глобачев действительно подметил главное: для нужд борьбы с Николаем II Гучков в лице рабочей группы ЦВПК создал фактически Совет рабочих депутатов. Тот Совет, который формально возникнет в первый же день Февральской революции, будет инициирован именно руководителями рабочей группы ЦВПК.

«Гвоздев и все рабочие представители были известны розыскным органам не как техники, а как социалисты, представляющие собой величины в революционном мире. Нисколько не способствуя практическим целям комитетов, они тотчас же создали на заводах революционные ячейки и постепенно приобрели значение руководителей массами»,[767] — отмечали спецслужбы. Свою деятельность рабочая группа ЦВПК — эта, по идее, патриотическая организация — начала с заявления: «Учитывая нынешнюю ситуацию в стране и потребности ее обороны… и считая единственным выходом… полный разрыв с существующим режимом, рабочий класс сейчас не может, не обманывая себя и народ, взять на себя ответственность за оборону страны»[768]. Стоит ли удивляться, что именно с созданием рабочей группы ЦВПК стали происходить первые с начала войны массовые забастовки на оборонных предприятиях, начиная с важнейшего — Путиловского завода.

Размах забастовок к началу 1916 года стал настолько широк, что Алексеев подал императору докладную записку с предложением разгрузить столицу от рабочих путем эвакуации части заводов в глубь страны. Прослышав про это, рабочая группы ЦВПК выступила с обращением, где, в частности, говорилось: «Целый ряд законов, произведенных в порядке 87 ст., порядки и обязательные постановления военной власти, отдающей рабочих в распоряжение военно-полевых судов, превращающей рабочие массы, лишенные к тому же малейшей видимости свободы коалиций, в закрепощенных рабов, определенно толкает их к стихийному протесту. Стачка становится единственным выходом, в котором по всяким заводам выливается такой протест». О чем только сожалели гвоздевцы, так это о спорадичности выступлений пролетариата, которым следовало придать общероссийский, скоординированный с другими общественными организациями размах[769]. За подобное выступление в любой воюющей в стране легко могли поставить к стенке, у нас же это заявление цензура лишь не разрешила к открытой печати, поэтому оно распространялось нелегально.

Гвоздев сотоварищи потребовали провести всероссийский съезд рабочих для создания общенациональной организации по типу земских. «Съезд этот должен быть созван — этот факт считается предрешенным — под флагом военно-промышленного комитета, — сообщало Московское охранное отделение. — Деятельное содействие созыву этого съезда оказывают: бывший председатель 3-й Государственной думы А. И. Гучков, член Государственной думы А. И. Коновалов, член Государственного совета П. П. Рябушинский»[770]. Действительно, за эту идею единогласно проголосовали делегаты проходившего 26–29 февраля 1916 года Всероссийского съезда ВПК, который даже создал организационную комиссию и выработал программу будущего рабочего съезда.

Надо сказать, что множеству российских предпринимателей эти игры с рабочим движением не нравились. Тем более что собрания по выборам делегатов на рабочий съезд превращались не только в антиправительственные и пораженческие, но и антикапиталистические митинги. Но руководство ВПК это, похоже, мало смущало. Оно все более азартно делало ставку на развертывание рабочего движения, которое надеялось контролировать.

Итак, с осени 1915 года самодеятельные организации перешли к прямой конфронтации с властями. Ни на день не прекращались волны все новых «разоблачений» в прессе, любой политик, сотрудничавший с властью, подвергался жесточайшей обструкции в олигархической периодике. Шла активная деятельность, направленная на установление связей в армии, изыскание способов давления на императора или подготовки дворцового переворота. Полагаю, Николай II проявил очевидную недальновидность, не только разрешив деятельность Земгора и ЦВПК, но и обеспечив им огромное государственное финансирование, которое шло не только на нужды обороны, но и на борьбу с режимом. Власть самым щедрым образом финансировала собственное свержение. Расчет на то, что оппозиционеры в трудный час проявят патриотизм или, посаженные на финансовую иглу госсубсидий и военных заказов, ослабят натиск на государство, оказался несостоятельным. Сотни миллионов рублей получил под свой контроль человек — Гучков, — который находился под негласным надзором полиции! Он же при министре Поливанове во многом влиял на военное ведомство и на работу Особого совещания по обороне! И при этом не скрывал цели борьбы с императором, о чем последнему было известно! Николай кровавый, как его звали социалисты, явно был не кровожаден.

Ас 1 января 1916 года Гучков и Рябушинский пополнили ряды парламентской оппозиции после избрания в Государственный совет.

Одна из самых загадочных и запутанных страниц в истории революции — роль в ней масонских организаций. История русского масонства (да и не только русского) — сплошная тайна. Прежде всего потому, что масоны старались не оставлять следов. По авторитетному свидетельству Александра Керенского, в ложах сохранялась «непременная внутренняя дисциплина, гарантировавшая высокие моральные качества членов и способность хранить тайну. Не велись никакие письменные отчеты, не составлялись списки членов лож. Такое поддержание секретности не приводило к утечке информации о целях и структуре общества»[771]. Его дополнял не менее авторитетный масон Гальперн: «Члены одной ложи не знали никого из других лож. Масонского знака, по которому масоны в других странах опознают друг друга, в России не существовало. Все сношения ложи с другими ячейками организации проходили через одного председателя ложи — Venerabl’я»[772]. Разглашать сам факт принадлежности к масонам запрещалось, большинство тайн участники лож унесли с собой в могилы, не желая создавать проблем себе и своим братьям. Знаменитая революционерка, издательница и лидер эмигрантского движения Екатерина Кускова в 86-летнем возрасте напишет своему корреспонденту из женевского далека в 1955 году: «До сих пор секреты этой организации не разглашались, и тем не менее организация была весьма разветвленная. Ко времени Февральской революции сеть лож покрывала всю Россию. Здесь в эмиграции живут многие члены этой организации, но все они хранят молчание. И они будут молчать в дальнейшем из-за людей в России, которые еще не умерли»[773]. Молчание масонов в эмигрантском далеке объяснялось и подмеченным у них историком Аврехом чувством «неловкости и даже некоторого стыда перед своей публикой»[774].

Кроме того, сама тема была изрядно дискредитирована еще в предреволюционные годы, когда тема «жидомасонского заговора» была исключительно популярна в черносотенной журналистике, а затем была творчески развита в правонационалистической литературе. Известный эмигрантский историк Борис Николаевский замечал, что в подобного рода литературе «крупицы правды так безнадежно тонут в огромной массе злостной лжи и бредовых измышлений столь специфического характера, что вся она в целом только отталкивает беспристрастного читателя, вызывая у него, в качестве первой и более чем естественной реакции, желание как можно дальше отойти от этой темы, вокруг которой переплелись так много нечистых и нечестных интересов»[775]. В Советском Союзе тема масонства в революции резко всплыла и почти сразу была дискредитирована в 1970-е годы с выходом книги очень плодовитого историка Николая Яковлева «1 августа 1914 года», где стала одной из центральных[776]. Как выяснилось, в основу книги легли любезно предоставленные автору архивные фонды КГБ, что дало очевидную достоверность в глазах одних: где еще могут храниться сведения о масонах, кроме как в архивах спецслужб. И вызвало полное отторжение у других, полагавших, что руками Яковлева была осуществлена очередная комитетская провокация Юрия Андропова и Филиппа Бобкова. Кроме того, авторитетные советские историки — академик Исаак Минц, Евгений Черменский — обвинили Яковлева в стремлении (вслед за эмигрантским автором Георгием Катковым) возродить старый миф черносотенцев о масонах как организаторах русской революции, чтобы опорочить все освободительное движение[777]. Масонская тема до сих пор отвергается рядом серьезных отечественных историков (например, Поликарповым), полагающих, что в ее освещении господствует «авантюрно-опереточная стилистика, привлекательная для любителей остросюжетной дешевки и удобная для пропаганды черносотенства»[778].

Среди серьезных ученых первым о роли масонов в революции заговорил Сергей Мельгунов в 1931 году, знавший о них «уже потому, что меня туда звали». Он был информирован: «Под внешним масонским флагом хотели достигнуть того политического объединения, которое никогда не давалось русской общественности… Мне кажется, что масонская ячейка и была связующим как бы звеном между отдельными группами «заговорщиков» — той закулисной дирижерской палочкой, которая пыталась управлять событиями»[779]. Но даже Мельгунов, самый скрупулезный историк революции, по косточкам разбиравший каждый факт из жизни любой особы или организации, в этом вопросе (в предисловии в первому французскому изданию своей нашумевшей книги «На путях к дворцовому перевороту») как будто спотыкался: «Мы видим несомненную связь между заговорщицкой деятельностью и русским масонством времен мировой войны. Но здесь передо мной табу уже по масонской линии. Современнику очень щекотливо раскрывать чужие тайны»[780]. Впрочем, и самому Мельгунову, как уверяла Кускова, «почти ничего не известно».

Львиную долю сведений о масонах долгое время представляли их переписка, кулуарные интервью, обрывки в мемуарах. Многое поведали некоторые видные масоны историку Борису Николаевскому. Первые документы были опубликованы в середине 1960-х в Лондоне Борисом Элькиным, получивший доступ к архиву «Великого Востока Франции», куда для официальной регистрации подавались списки возникавших в России лож. С эмигрантскими масонскими архивами, как бы обрывочны они ни были, работали писательница Нина Берберова, историк Серков, вышли истории масонства, написанные самими масонами — Кандауровым, Бурышкиным. Стали доступны материалы царского Департамента полиции, следственные дела советских спецслужб. За рубежом и в России появились серьезные научные исследования. Сегодня даже академические энциклопедии и биографические словари с достаточной долей уверенности относят исторических персонажей к тем или иным известным ложам. Тайна раскрылась. Хотя явно далеко не вся и далеко не в точном виде. Но о чем вообще мы знаем точно?

Появление ордена масонов, или вольных каменщиков, относится к Средним векам, когда в Западной Европе возникла потребность в организации, передающей из поколения в поколение секреты строительства огромных готических соборов и дворцов. Бог у членов этой организации получил титул Великого Архитектора и Великого Строителя, а молоток, угольник, циркуль и другие инструменты каменщиков стали их символами. Интересы масонов, к которым присоединялись люди разных сословий, в том числе — и высших, росли от строительства прекрасных зданий к строительству истинных форм жизни, они становились продолжателями дела Господа на земле.

Духовное, или умозрительное масонство берет свое начало с образования в 1717 году Великой ложи Англии. Его конечный идеал — создание на планете некоего совершенного общества посредством воспитания членов в духе свободы, равенства, братства и солидарности. «Масонство есть всемирный союз, покоящийся на солидарности. Цель масонства — нравственное совершенствование человечества… Конечное стремление масонов — объединение на основе свободы, равенства и братства всех людей, без различия рас, племен, наций, религий и культур в один всемирный союз для достижения царства Астреи, царства всеобщей справедливости и земного Эдема»[781], — говорится в конституции Великой ложи Франции. С точки зрения этой, весьма космополитической идеологии, препятствием к раю на земле служат национальные государства, которые должны пасть перед единым сверхгосударством, в котором мерилом всех вещей станет человеческий разум. Понятно, чей разум.

Масонство, как и многие другие новшества, были занесены в Россию во времена Петра I, есть сведения, что первыми нашими вольными каменщиками были его сподвижники Лефорт и Гордон. Первым гроссмейстером стал капитан Джон Филипс, назначенный Великой Лондонской ложей в 1731 году. Присоединение собственно русских к ложам началось во времена Елизаветы Петровны, когда в масонских реестрах появились фамилии Голицыных, Сумарокова, Дашкова, Воронцова. Причины быстрого распространения масонства дореволюционный историк Пыпин видел в том, что его «идеалы, как бы ни были они отвлечены и неясны, дольше могли оставаться единственным нравственным руководством и стремлением»[782]. Масонами были весьма достойные люди среди которых — Суворов, Кутузов, Карамзин, Грибоедов, Пушкин, Сумароков, большинство профессоров Московского университета в первые десятилетия его существования. Из поколения в поколение в масонские ложи входили представители таких еще не называвшихся, но не менее известных фамилий, как Лопухины, Тургеневы, Татищевы, Бутурлины, Гагарины. Нарышкины, Орловы, Трубецкие, Муравьевы[783].

Масонство в России неоднократно запрещалось. Первой это сделала императрица Екатерина II в связи с делом литератора Новикова. Затем Александр I, хотя, как и его отец Павел I, был связан с Мальтийским рыцарством (как некатолики, они не могли стать полноценными рыцарями). Еще более жесткие запреты ввел Николай I, когда выяснилось, что из 27 преданных суду декабристов 23 принимали участие в работе масонских лож[784]. Тайная же деятельность масонов продолжалась, особенно в виде оккультных групп и кружков.

Многие наши соотечественниками, годами жившие на Западе, становились членами ведущих зарубежных лож. Масонами были такие разные люди, как анархист Бакунин и изобретатель лампочки накаливания Павел Яблочков. В начале XX века членами русских лож в Париже, которые носили название Гора Синай, Космос (посвящали и в другие ложи), были философ-позитивист Вырубов, университетские профессора Ключевский и Котляревский, поэт Волошин, писатель Амфитеатров, журналист Немирович-Данченко и другие[785].

Как и другие общественные организации, ложи начали активно расти после 1905 года, хотя масонство так никогда и не будет легализовано. Примечательно, что из трех основных направлений масонства — политическое, мистическое и нравственное — в России слабее всего было представлено последнее, которое доминировало, скажем, в Англии, где масонам прямо запрещалось «вмешиваться в заговоры и конспирации против мира и благоденствия народов» или «нарушать постановления высших властей».

Оккультизм и мистика в России зашкаливали, существовали тысячи кружков, некоторые из которых ассоциировались с масонством — филалеты, розенкрейнцеры, мартинисты и т. д. К ним принадлежали и видные представители императорской фамилии. Великие князья Георгий Михайлович, Николай и Петр Николаевич были членами французского ордена мартинистов, считающего себя законным наследником учения философа XVIII века Сен-Мартена. Активным участником этого ордена называли модного ясновидца и гипнотизера Нивьер-Вашоля Филиппа, который через супругу великого князя Николая Николаевича Милицу познакомился с императорской четой, и Николай II якобы получил посвящение в мартинисты в мистической ложе Креста и Звезды. Великий князь Александр Михайлович был членом французского же ордена филалетов[786]. Хотя, конечно, мистические ордена не были масонскими организациями даже в не самом строгом смысле этого понятия.

Ну и, конечно, спецификой нашей страны стало стремительное распространение политического масонства, что было характерно исключительно для французской традиции. Как справедливо заметил Мельгунов, «русское масонство возродилось в начале 1900-х гг. и связано было с французскими ложами»[787]. Современный историк Шубин подтверждает: «Масонство было модной игрой российской элиты между двумя революциями, элементом культуры Серебряного века, заимствованным из Франции (прежде всего от ложи «Великого Востока Франции»)[788]. Человеком, который обеспечил связь русского и зарубежного масонства, стал известный профессор истории, права и социологии, академик Петербургской академии наук и множества европейских академий Максим Ковалевский.

Он учился и преподавал в Берлине, Париже, Лондоне, Оксфорде, Вене, Брюсселе, Стокгольме, Сан-Франциско, Чикаго и т. д., писал книги о средневековой Англии, о происхождении демократии, о докапиталистической экономике Европы. С 1887 года, когда его за политические взгляды уволили из Московского университета, он жил за границей и вернулся в августе 1905 года. Князь Александр Голицын зафиксировал его появление в родном Харьковском уезде: «На нашем горизонте появился М. М. Ковалевский, крупный ученый, принужденный покинуть свою ученую карьеру в России и эмигрировать во Францию еще во времена царствования императора Александра III. Крупный землевладелец нашего уезда со старинной барской усадьбою, он устроился во Франции безбедно, приобрел прекрасную виллу в Ницце и продолжал свою ученую деятельность в Сорбонне. М. М. Ковалевский прибыл в Харьков еще 10 сентября 1905 года и на следующий день в Актовом зале университета, на торжественном заседании Юридического общества, сделал доклад о Законе 6 августа и, разумеется, беспощадно раскритиковал его… На лестнице, на крыльце, на улице стояли толпы народа»[789]. Ковалевского изберут от Харькова в Думу, а затем от академического сообщества — в Государственный совет. Он входил в несчетное количество общественных организаций, советов, комитетов. Прогрессивная общественность хотела видеть Ковалевского везде, он был нарасхват Но только посвященные знали, что именно он наделен Великим Востоком Франции полномочиями по открытию масонских лож внутри России.

Зачем французскому масонству нужна была Россия? Великий Восток шел своим путем, за что его не признавали все классические ордена. В 1880-е годы он исключил из устава всякую религиозную символику, потребовал отделения церкви от государства. Великий Восток чуть ли не открыто участвовал в политике, инициировав даже создание во Франции массовой партии радикалов и радикал-социалистов. Масонов весьма интересовали международные дела. С одной стороны, они поддержали линию официального Парижа на укрепление союза с Россией в преддверии предстоявших столкновений с Германией для возврата Эльзаса и Лотарингии и были не прочь подкрепить этот союз по масонской линии через родственные послушания. С другой стороны, французским масонам очень не нравился российский режим, который мешал реализоваться их уставным идеалам свободы, равенства и братства. Редакционная коллегия ведущего масонского журнала «Акация» во главе с его главным редактором Лимузеном полагала: «Как и Людовик XVI, Николай II несет ответственность за своих предков, организовавших гибельный для страны режим». Лимузен доказывал, что до возникновения Соединенных Штатов Европы для восстановления равновесия сил «следовало бы использовать возможную революцию для восстановления Польши, защитного вала Европы, а остальную часть России разделить на три-четыре страны»[790].

А зачем в самой России, где и так была уйма партий и движений, понадобились еще и масонские ложи? Кускова с явным раздражением много десятилетий спустя объяснит это в письме непонятливому Дану: «Вы забываете, что 9/10 русских людей были не только беспартийны, но они ненавидели партии и партийность. Эту… голую в смысле политическом среду надо было прежде всего вычистить. Этой работой мы и занимались». И в другом письме: «Почему была выбрана такая форма? Чтобы захватить высшие и даже придворные круги. На простое название политическое они бы не пошли»[791].

Первоначально для целей продвижения масонства Ковалевский использовал лекторский кружок Русской высшей школы социальных наук. Разрешение от Великого Востока Франции на формальное открытие лож внутри самой России пришло в 1906 году. Первой стала московская ложа «Возрождение». Протокол учредительного собрания от 15 ноября 1906 года подписали Ковалевский, Василий Маклаков, Сергей Котляревский, Владимир Немирович-Данченко, а также Баженов, Аничков, Лорис-Меликов, Гамбаров, де Роберти. Одновременно они направили в Париж послание: «Желая систематически работать над развитием масонства и общего блага человечества, просим вас о приеме в какую-либо федерацию Великого Востока, предоставив нам символическую конституцию, которая узаконит ложу французской системы, основанную нами временно на Востоке Москвы… Мы обещаем непоколебимо оставаться приверженцами Великого Востока Франции, точно соблюдать его устав и общий регламент, точно выполнять обязательства, вытекающие из них для лож и франкмасонов». Приложенный к документу список содержал также фамилии известного адвоката кадета Кедрина и князя Бебутова, уже имевших степень мастера. В списке «Возрождения» от 1908 года значились также фамилии принятых на месте адептов: адвокатов Сахарова, Обнинского, Голдовского, Балавинского, бывшего замминистра внутренних дел Урусова, драматурга Дворжака, актера Сумбатова-Южина.

Наиболее полный список основанной чуть позже петербургской ложи «Полярная звезда» от 9 мая 1908 года насчитывал 19 фамилий, среди них те же Кедрин, Бебутов, Маклаков, Немирович-Данченко. Из новых лиц — граф Орлов-Давыдов, адвокаты Маргулиес, Переверзев, Колюбакин, Болотин, Кальманович, вице-директор Императорской публичной библиотеки Браудо, видный кадет Шингарев, присяжные поверенные Окунев и Антоневский, барон Мейдель, архитектор Павел, член Думы трудовик Булат, известные историки Щеголев и Павлов-Сильванский, старый народоволец Николай Морозов и другие. Протоколы учредительных собраний, заверенные списки опубликованы Элькиным[792].

Всего с 1906 по 1909 год было основано 9 лож, из которых четыре работали в Петербурге (Полярная звезда, Северное сияние, Заря Петербурга, Военная ложа), две — в Киеве, по одной — в Москве, Нижнем Новгороде и Одессе. Планировались — в Саратове, Курске и на Кавказе. Резервуарами, из которых черпались кадры, стали земские кружки, Союз освобождения Петрункевича, в руководство которого входил и Ковалевский, Союз Союзов. Численность адептов орденских мастерских в это время была невелика, вряд ли более сотни (минимальная численность ложи составляла 7 человек, максимальная — 14), но они занимали весьма влиятельные позиции в обществе. На две трети ложи состояли из дворян, примерно 10 % приходилось на евреев из верхушки бизнеса, столько же составляла высшая аристократия. Так, Полярную звезду возглавлял ближайший друг великого князя Николая Михайловича граф Алексей Орлов-Давыдов, в особняке которого на Английской набережной столицы она и собиралась. Он же был одним из главных финансистов деятельности масонов[793].

В Первой Государственной думе российский исследователь Кирпачёв насчитывает 11 масонов, никто из них не успел о себе громко заявить. Во второй — всего восемь, Федор Головин стал спикером. В 3-й Думе их снова было 11, в том числе и такие активные парламентарии, как Маклаков, Некрасов, Шингарев[794]. Большинство депутатов-масонов представляли партию кадетов, в руководстве которой имели прочные, хотя и не всем видимые, позиции. «Что есть масоны среди кадетов, я знала, — подтверждала Тыркова-Вильямс. — Возможно, что масонство с его директивами, исходящими из центра, имело косвенное влияние на политику партии, но влияния решающего, абсолютного иметь на нас оно не могло. Слишком большая царила среди нас свобода суждений»[795]. Вне лож из руководства партии кадетов оставался Милюков. «Я ненавижу всякую мистику!», — якобы заявил он, когда получил приглашение вступить в одну из лож. Но о постановлениях масонских собраний его регулярно осведомляли[796].

Идеология русского масонства 1900-х годов во многом совпадала с идеологией отечественного либерализма. Внимательный исследователь масонского следа в революции Брачев справедливо подчеркивал, что «в отличие от традиционного масонства, на первый план русские братья выдвигали не моральное усовершенствование, а борьбу за освобождение России от царского самодержавия»[797]. Им претила революция масс, они были сторонниками свободы, гуманизма и демократических ценностей западного образца. Самодержавие рассматривалось масонами как препятствие для вхождения в мировое цивилизованное сообщество, а Российская империя как «тюрьма народов», которую следовало преобразовать в Российскую демократическую республику на началах национальной автономии.

Сразу после основания первых лож Бебутов и Баженов ездили в Париж, где встретили радушный прием в совете Великого Востока Франции. Посланцев сразу посвятили в 18-ю степень шотландского обряда, в Россию были направлены два видных представителя совета для инициации наших братств. В ноябре 1908 года состоялся масонский конвент, на котором тайным голосованием одних мастеров избрали управляющий орган — Верховный совет в составе Бебутова (секретаря), Головина, Маргулиеса, Орлова-Давыдова и Урусова, а также капитул 18-й степени, который возглавил тот же князь Бебутов[798]. Однако это руководство продержалось недолго.

В 1909–1910 годах в российском масонском движении произошла революция, резко изменившая характер масонства, состав руководителей и лож, взаимоотношения с Великим Востоком Франции. Что произошло? До конца не вполне понятно, но похоже, что начало перемен было связано с повысившимся интересом спецслужб к деятельности масонов (хотя эта тема могла быть и просто поводом для перемен). Видный масон Кандауров свидетельствовал: «В 1909 г. до сведения Департамента полиции дошло, что в России действует франкмасонская организация, учрежденная Великим Востоком Франции… и был назначен специальный кредит в 200 тыс. руб. на их обнаружение… Члены русских лож Великого Востока насторожились, и в конце 1909 г., от страху ли от скуки, — ложи было решено усыпить»[799]. Немного другую версию озвучивал Некрасов: «В 1909 г. для очистки новой организации от опасных по связям с царским правительством и просто нечистоплотных морально людей организация была объявлена распущенной и возобновила свою деятельность уже без этих элементов (князь Бебутов, М. С. Маргулиес…)»[800]. Это было использовано энергичной частью политических масонов для того, чтобы очистить ложи от балласта, освободиться от зарубежной опеки и радикализировать движение.

Серков зафиксировал, что в феврале 1910-го произошло фактическое «усыпление» братьев, получивших капитулярные степени во Франции, стоявшей у истоков масонства профессуры, склонной скорее к философии, чем к политике[801]. После этого большая часть лож возобновила свою работу под руководством Верховного совета русского масонства, который возглавил небезызвестный нам Николай Некрасов. Началось формирование новой, общероссийской организации, которую решено было назвать Великий Восток народов России.

В отличие от всех традиционных масонских организаций мира, его руководящие органы были выборными, была упрощена иерархия, был разрешен прием в ложи женщин. Из устава полностью выпала эзотерическая сторона, отсутствовали ссылки на старинные обычаи и традиции, признаваемые всеми масонами, отсутствовали ссылки на принадлежность ко всемирной масонской семье, сохранялись только две ступени вместо трех. Керенский вспоминал: «Предложение о вступлении в масоны я получил в 1912 году, сразу же после избрания в IV Думу… Следует подчеркнуть, что общество, в которое я вступил, было не совсем обычной масонской организацией. Необычным, прежде всего, было то, что общество разорвало все связи с зарубежными организациями и допускало в свои ряды женщин. Далее, были ликвидированы сложный ритуал и масонская система степеней»[802]. Наши ложи должны были быть самыми демократичными в мире! Ни одна иностранная орденская федерация не могла признать законности подобной организации, хотя попытки получить такое признание предпринимались. «Тем самым, вместо законных и инициированных филиальных лож Великого Востока Франции, вопреки масонским регламентам, в России возникло совершенно иное общество, которое лишь сугубо условно можно отнести к Ордену вольных каменщиков»[803], — пишет известный исследователь масонства Олег Соловьев.

Окончательное конституирование независимой от Великого Востока Франции русской масонской организации произошло на учредительном съезде в Москве в 1912 году. Руководящим органом Великого Востока народов России (ВВНР) стал Верховный совет, генеральным секретарем — Некрасов. Следующий масонский конвент состоялся летом 1913 года в Петербурге. Он принял предложенный проект устава и поручил Верховному совету конспиративно издать его в виде книги об итальянских карбонариях начала XIX века, которую написал Мстиславский под псевдонимом Сидоренко[804].

Шло активное селективное вовлечение перспективных лиц, формирование новых братств, организация в Думе и в прессе выступлений по политическим вопросам, поиски путей расширения влияния на земства и кооперативы, проникновение в профсоюзы и легальные общества. Приступили и к целенаправленному формированию специализированных лож, имевших целью установить прямые связи с государственными институтами, общественными группами и организациями.

Наибольший вес имела Думская ложа «Роза» во главе с Ефремовым, в которую входили все депутаты-масоны IV Думы, а их там насчитывалось минимум 23. В большинстве по-прежнему кадеты, но были и прогрессисты — сам Ефремов и Коновалов, и меньшевики — Гегечкори, Скобелев, Чхеидзе, Чхенкели, и трудовик Керенский[805].

Ничуть не менее значимой была Военная ложа ВВНР, состав которой точно установить не удалось. Известный историк масонства Старцев уверял, что создание ее относится к зиме 1913—14 годов, а организатором стал полковник генерального штаба эсер Сергей Мстиславский, в будущем — популярный советский писатель. В число членов Старцев записывал генералов Свечина и Орлова-Давыдова, полковника Теплова[806]. Полагаю, именно об этой ложе шла речь у Мельгунова: «Очевидец рассказывал мне, например, о приеме в масонский клан командира Финляндского полка Теплова. Одним из «братьев» ему был задан вопрос о Царе. Теплов ответил: «Убью, если велено будет»[807].

Но существует и другая информация о Военной ложе. А может, — о другой ложе. Берберова уверенно пишет, что в Военную ложу «входили А. И. Гучков, ген. Вас. Гурко, Половцев и еще человек десять — высоких чинов русской армии». По ее утверждению, через Гучкова были посвящены в масонство до десятка высокопоставленных военных, включая генералов Алексеева, Рузского, Крымова[808]. Есть весьма авторитетное свидетельство Кусковой, которая на вопрос о «заговоре Гучкова» ответила: «Этот заговор был. Но он резко осуждался членами масонства. Гучков вообще подвергался неоднократно угрозе исключения»[809]. Современный историк русского масонства В. Бра-чев, высказывая немало сомнений, приходит к выводу, что «имеющиеся в литературе указания на его принадлежность к масонству, скорее всего, верны. А. И. Гучков был принят в масонскую ложу еще в 1913 году. Решительное же отрицание этого факта самими масонами объясняется последующей «радиацией» А. И. Гучкова в 1920 году, т. е. исключением из масонства — процедурой, требующей от братьев безусловного отрицания какой-либо принадлежности исключенного к братству»[810].

Полагаю, Гучков все-таки не был классическим масоном. Ведь он не был республиканцем. Как свидетельствовал Кандауров, целью организации было «ниспровержение в России самодержавного режима и установление демократическо-государственного строя. Ввиду такой цели в ложи вовсе не принимались лица, считающимися по своей партийной принадлежности поддерживающими самодержавие, а именно октябристы и стоящие правее (этим самым исключалась возможность участия лидера октябристов Гучкова)»[811]. Даже «Александр Иванович Буревестник» был для наших масонов слишком правым и промонархическим политиком! Но у Гучкова и без того, как мы знаем, было немало других каналов взаимодействия с армейскими чинами, которые по степени секретности ничем не уступали масонским.

Кроме того, возникали специализированные ложи, призванные привлечь важные для братьев фигуры. Например, была создана ложа для Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского (в нее, кстати, входили также Керенский и Некрасов), что позволило масонам обрести влияние на Религиозно-философское общество. Через создание специальной ложи для Кусковой и ее мужа Прокоповича были обеспечены выходы на Техническое и Вольное экономическое общества. По ее свидетельству, «интерес к движению был огромен, и наша пробковая комната (обитый пробкой для звукоизоляции кабинет Прокоповича — В. Н.) действовала вовсю»[812]. К концу 1913 года Верховному совету ВВНР подчинялось 40 лож, в которых насчитывалось до 400 братьев.

С началом Первой мировой войны после недолгого колебания большинство лож Великого Востока народов России решило встать на патриотические позиции, а тогдашний генеральный секретарь Верховного Совета Колюбакин даже пошел на фронт и пал смертью храбрых, освободив место для Керенского. Но этот порыв продолжался лишь до середины 1915 года.

Переговоры о создании Прогрессивного блока начались при активной роли Ефремова и Коновалова и шли на квартире профессора Ковалевского[813]. Исследователь Государственной Думы А. Ф. Смирнов замечал, что «фактически Прогрессивный блок был полулегальным объединением масонских лож, а координатором последних являлся Керенский А. Ф. И нет ничего удивительного, что речи депутатов разных фракций часто совпадали (напр., Керенского, Чхеидзе, Милюкова), ибо они были членами Прогрессивного блока и одновременно влиятельными масонами. Современники употребляли термин «думское масонство»[814]. Смирнов не совсем прав. Милюков не был масоном. А масонская ложа «Роза» была более радикальной, чем Прогрессивный блок в целом. Как говорил один из руководителей Верховного Совета ВВНР социал-демократ Гальперн, «задачи группы во многом аналогичны задачам Прогрессивного блока 1915–1917 гг., только с левым уклоном»[815].

С августа-сентября 1915 года ориентация Великого Востока народов России, как и всех других организаций прогрессивной общественности, кардинально менялась. «Если раньше она принимала оппозиционеров, но не ставила цели насильственной революционной смены режима, а скорее рассчитывала перестроить существующую государственную машину путем проникновения в ее звенья, то теперь она прямо ориентировалась на замену монархии демократической республикой через ту или иную форму переворота»[816], — констатировал Старцев. Это во многом подтверждается откровениями Гальперна. Мстиславский осенью 1915 года предложил братьям «организовать заговор на жизнь Государя», обещая найти для этого подходящих молодых офицеров. Организатора Военной ложи заподозрили в провокации, и больше он не объявлялся. Гальперн подтверждал, что «очень характерной для настроения подавляющего большинства организаций была ненависть к трону и монарху лично»[817]. Не случайно, что в это время в ложах появляются такие пламенные революционеры, как эсеры Авксентьев и Савенков, большевик Скворцов-Степанов. Кстати, история приобщения Скворцова-Степанова началась еще до войны. С ним беседовал Коновалов, сетовавший на невозможность создания единой освободительной организации при наличии большого количества партий и предлагавший неформальные консультации в межпартийном кругу. Скворцов-Степанов доложил обо всем Ленину, который сразу смекнул, в чем дело, и инструктировал: «За сообщение очень благодарен. Оно очень важно. По-моему, на указанных Вами условиях Ваше участие было вполне правильное и для дела полезное… Наша цель информироваться и подтолкнуть на всякое активное содействие революции с возможно более прямой и откровенной постановкой вопроса»[818].

Отражением радикализации масонского движения стал состоявшийся летом 1916 года в Петрограде на частной квартире 3-й Всероссийский съезд ВВНР. Некрасов выступал с докладом, главная мысль которого заключалась в переходе к более решительным формам борьбы. Отражением перемен стали перемены в руководстве Верховного совета, секретарство переходило от левых кадетов Некрасова и Колюбакина к трудовику Керенскому, а от него летом 1916-го — к социал-демократу Гальперну[819]. Впрочем, о составе руководящих органов есть разночтения. Как бы то ни было, накануне революции Некрасов обеспечивал связи с либеральной оппозицией, Керенский — с социалистами всех оттенков, Терещенко — с военными, Ефремов и Коновалов — с бизнесом, ВПК и Земгором. Секретарем городского петербургского совета ВВНР был профессор Политехнического института Дмитрий Рузский, двоюродный брат главнокомандующего сначала Западным, а затем Северным фронтом генерала Рузского. Через князя Урусова поддерживалась связь с Великим Востоком Франции. «Размах движения был огромен. У нас везде были «свои» люди. Полностью контролировались такие ассоциации, как Свободное экономическое общество и Техническое общество»[820], — поделится Кускова. «Организационно братство к этому времени достигло своего расцвета, — свидетельствовал Гальперн. — В одном Петербурге в ложи входило 95 человек. Ложи существовали в Петербурге, Москве, Киеве, Риге, Ревеле, Нижнем, Самаре, Саратове, Екатеринбурге, Кутаисе, Тифлисе, Одессе, Минске, Витебске, Вильне, Харькове»[821]. Следует заметить, что в столице насчитывалось до 27 братств, в Киеве — 8, в Москве и Вильно — по три, в Одессе — 2, в остальных — по одному. В научной литературе мне не попадалась оценка максимальной численности масонов в России накануне революции выше цифры 800.

И организация действительно радикализировалась. «Последние перед революцией месяцы в Верховном совете было очень много разговоров о всякого рода военных и дворцовых заговорах. Помню, разные члены Верховного Совета, главным образом, Некрасов, делали целый ряд сообщений — о переговорах Г. Е. Львова с генералом Алексеевым в Ставке относительно ареста царя, о заговорщических планах Крымова (сообщил о них Некрасов), о переговорах Маклакова по поводу какого-то заговора…»[822], — продолжал Гальперн. Еще более определенным в своих воспоминаниях был Чхеидзе: «Когда выяснилось, в какой тупик заводит страну война, и в ложах, и в Верховном Совете встал вопрос о политическом перевороте. Ставился он очень осторожно, не сразу. Переворот мыслился руководящими кругами в форме дворцового переворота, говорили о необходимости отречения Николая II и замены его. Кем именно, прямо не называли, но я думаю, что имели в виду Михаила. В этот период Верховным советом был сделан ряд шагов к подготовке общественного мнения к такому перевороту. Помню агитационные поездки Керенского и других в провинцию, которые совершались по прямому поручению Верховного Совета. Помню сборы денег для такого переворота»[823].

Почему же эта антигосударственная деятельность масонов не была пресечена? Аврех предполагал, что полиция взяла «ложный след», просто проспав масонов[824]. Это не совсем так. Действительно, поначалу власти принимали за масонов оккультистов. Но затем это начало меняться. Аналитический доклад Департамента полиции от июня 1913 года содержит данные на 90 политических масонов, и за небольшим исключением (спецслужбы, например, считали масонами Максима Горького и Александра Блока) эти данные не сильно расходятся с представлениями современных аналитиков[825]. Так почему же не известен ни один случай, когда бы кто-нибудь пострадал за свою принадлежность к масонству, хотя оно было запрещено? Полагаю, прежде всего, то же самое, что мешало противодействовать многим другим революционерам: они занимали слишком высокие посты, пользовались депутатской неприкосновенностью и покровительством влиятельных особ. Другая причина — масонов не так-то просто было за что-то поймать и что-то им инкриминировать. Другая записка Департамента полиции, называя масонство организацией, работающей над ниспровержением существующего строя, с сожалением констатировала, что «собираясь под прикрытием якобы заседаний всевозможных легализированных обществ, масонство, будучи тайным политическим обществом, может работать беспрепятственно»[826].

Так какова роль масонов в революции? Ведущие масоноведы расходятся. Николаевский вообще ушел от прямого ответа. Старцев уверял о «максимальном влиянии масонов». Аврех был обратного мнения: «Расклад реально задействованных политических сил накануне и в ходе Февральской революции был таков, что масонского присутствия среди них практически не ощущалось… Не масоны стояли над всеми буржуазными партиями, в том числе и над кадетами, а наоборот…» С ним соглашался Серков, полагавший, «что ни дворцовый заговор, ни Февральская революция не были подготовлены тайным масонским центром». Промежуточную позицию занимает Соловьев: «Разумеется, нельзя отрицать определенного значения масонов в подготовке краха самодержавия, которое, по существу, сводилось к поддержке планов дворцового переворота и к «обкатке» в своей среде кандидатов на правительственные посты и видные должности в местных органах власти предполагаемого нового демократического режима»[827].

Что ж, масоны не были уж так сильны и всемогущи, как их часто пытались изобразить в националистической литературе. Однако, безусловно, каналы организации выступали связующим и координирующим звеном для многих из вовлеченных в подготовку революции организаций — думской оппозиции, партий, общественных организации, Земгора, Военно-промышленных комитетов. Именно поэтому я поместил раздел о масонстве в главу об институционализированной оппозиции. Ложи были и тем местом, где вырабатывалась общая для всех противостоящих государственной власти сил идеология. Керенский особенно подчеркивал, что внепартийный подход масонов «позволил достичь замечательных результатов, наиболее важный из которых — создание программы будущей демократии в России, которая в значительной мере была воплощена в жизнь Временным правительством»[828].

Не только его программа, но и само это правительство выйдет во многом из масонства. Кандауров оставил ценное признание, пусть и преувеличенное: «Перед Февральской революцией Верховный Совет поручил ложам составить списки лиц, годных для новой администрации, и назначить в Петрограде на случай народных волнений сборные места для членов лож. Все было в точности исполнено, и революционным движением, без ведома руководимых, руководили в значительной степени члены лож или им сочувствовавшие»[829]. Насколько это было так, рассмотрим ниже.

В 1825 году не все масоны были декабристами, но почти все декабристы были масонами. Так и в феврале 1917 года: не все масоны станут членами Временного правительства, но очень многие его члены окажутся масонами.

Одно из распространенных объяснений революции 1917 года: Российская империя пала под ударами национально-освободительных движений угнетавшихся свободолюбивых народов, разделив тем самым неизбежную судьбу всех империалистических диктатур. Эта идея питается из нескольких источников. Прежде всего из наследия Владимира Ленина, из его определения России как тюрьмы народов и его теоретической установки на право наций на самоопределение, восходящей корнями к австро-марксизму с его представлениями о нации как этнической общности. «При самодержавии в тяжких условиях находились все трудящиеся, но особенно невыносимым было положение трудящихся нерусских национальностей, или, как их тогда презрительно называли, «инородцев», — читаем в классическом советском труде под редакцией Иосифа Сталина. — Экономическая эксплуатация в отношении их усугублялась жесточайшим национальным угнетением. Даже те жалкие права, которыми пользовались трудящиеся русские, безгранично урезывались для угнетенных национальностей. Политическое бесправие, административный произвол и культурный гнет несло самодержавие порабощенным народностям… Тучи прожорливых чиновников, как саранча, поедали последние крохи у трудящихся угнетенных национальностей»[830]. И далее в том же духе. Эту позицию вполне разделяла российская либеральная мысль. Проклятьем страны она считала (словами известного историка, правоведа и масона Максима Ковалевского) «тот самый союз национализма с самодержавием, который считается величайшей преградой и на пути к свободе России»[831]. С тезисом о тюрьме народов всегда соглашалась западная общественность.

И она стала центральной для национальных идеологий и историографий тех государств, которые возникли на территории бывшей Российской империи. Новые правящие элиты отринули общую историю, представили ее в изолированном от России виде. Первыми это сделали Польша и Финляндия, где собственные истории давно рассматриваются как самостоятельные континуумы. То же произошло и в новых независимых государствах, где историографии концентрируются на собственном этносе, на территории недавно обретенного государства, проецируя их в прошлое. Для них империя — только тягостный контекст, в котором просыпалась, героически зрела и боролась за свою независимость поднимавшаяся нация. При этом логика центральных властей не интересна для исследования, поскольку известна априори: она не могла якобы диктоваться ничем иным, кроме стремления сделать жизнь нерусских подданных как можно более невыносимой.

Такая точка зрения весьма распространена и в современной России, где большевистский этнонационализм все еще весьма силен. Наше прошлое часто рассматривается как история «последней лоскутной империи», которая сводилась к завоеваниям, колонизации и угнетению, с добавлением детерминистских ноток об обреченности империй. Поэтому большая часть литературы о национализме и государственности в дореволюционной России сводится либо к изучению национально-освободительных движений, либо крайней реакции шовинистического толка. В лучшем случае авторы скажут несколько добрых слов о терпимости и патернализме власти по отношению к нерусским народам.

С другой стороны, правая российская мысль неизменно превозносила Российскую империю как высший образец таких терпимости и патернализма. «В этой «тюрьме народов» министрами были и поляки (гр. Чарторийский), и грек (Каподистрия), и армяне (Лорис-Меликов), и на Бакинской нефти делали деньги порабощенные Манташевы и Гукасовы, а не поработители Ивановы и Петровы, — утверждал Иван Солоневич. — В те времена, когда за скальп индейца в Техасе платили по пять долларов (детские скальпы оплачивались в два доллара), русское тюремное правительство из кожи лезло вон, чтобы охранить тунгусов и якутов от скупщиков, водки, сифилиса, падения цен на пушнину и от периодических кризисов в кедровом и пушном промысле… Вообще, если вы хотите сравнить быт тюрьмы и быт свободы, то сравните историю Финляндии с историей Ирландии. Сейчас обо всем этом люди предпочитают не вспоминать. Ибо каждое воспоминание о русской государственной традиции автоматически обрушивает всю сумму наук. Если вы признаете, что в самых тяжелых исторических условиях, которые когда-либо стояли на путях государственного строительства, была выработана самая человечная государственность во всемировой истории, то тогда вашу философскую лавочку вам придется закрывать»[832]. В этой части идеологического спектра весьма распространено мнение об органичности имперской формы для существования России[833].

Вместе с тем, только начинается научное прояснение таких важнейших для судеб Российской империи вопросов, как структурирование пространства государства, сложная система отношений между центром и окраинами, имперской властью и локальными сообществами, асимметрия административно-правовых систем, ресурсы устойчивости государства, его способность обеспечивать стабильность в этнически и культурно разнородном обществе, государственный гражданский национализм с его постулатами народного суверенитета, российская идентичность, сам феномен российского народа, составными частями которого веками являлись самые разные национальности. Далеко не прояснен вопрос и о природе Российской империи: чего в ней было больше — от империи или от национального государства.

Вовсе не претендуя даже на подход к исчерпывающим ответам на эти исключительно сложные и спорные вопросы, попробую вкратце разобраться, была ли Россия классической империей, а если да, то какой; существуют ли какие-либо основания говорить о ней как о нации-государстве; и были ли национально-освободительные движения причиной революции и Крушения?

Исчерпывающих ответов не может быть уже потому, что не существует общепризнанных определений «империи» или «нации». Историк Энтони Пагден в книге об идеологии испанской, британской и французской империй проследил значение термина «империя», начиная с римских времен, в европейском дискурсе и обнаружил три таких значения. Во-первых, это — верховная власть как таковая. Во-вторых, огромное государство, «протяженный территориальный доминион». Наконец, абсолютный суверенитет одного индивидуума[834]. Сейчас осталось, по сути, только второе значение. Современные авторы чаще всего понимают под империей «отношение, формальное или неформальное, в котором государство контролирует действенный политический суверенитет другого политического сообщества»; «сложносоставное политическое сообщество, инкорпорировавшее малые политические единицы»; «составное государство, в котором метрополия господствует над периферией в ущерб интересам последней»[835].

Как бы мы их ни определяли, мир начала XX века состоял почти полностью из империй и колоний, исключение из крупных стран составляли, возможно, лишь Соединенные Штаты, только заканчивавшие зачистку и освоение американского континента и переходившие к экспансии в Западном полушарии, молодые республики Южной Америки и далеко не суверенный и поделенный на сферы влияния Китай. Глобальные империи — Британскую, Французскую, Испанскую, Португальскую, Бельгийскую — отличало наличие «большой воды» между метрополией и периферией, чего у России не наблюдалось. Как и государства Габсбургов, Гогенцоллернов и Османов, она принадлежала к числу континентальных империй, представлявших собой сложную макросистему с весьма сложными пограничными, этническими, религиозными противоречиями между ними. Все выступали покровителями отдельных конфессий, причем не только на своей территории, но и на сопредельных. Романовы были защитниками православных, Турция — мусульман, Австро-Венгрия в союзе с Ватиканом — католиков, Германия — протестантов. Каждая из континентальных империй предлагала собственную панэтническую идеологию: панславизм, пантюркизм, пангерманизм, которые имели тенденцию усиливать и подзуживать друг друга. Это оказывало не только влияние на отношения между этим государствами, но и создавало внутри каждого из них этнорелигиозные меньшинства, ориентированные на внешние силы и потому подозреваемые в нелояльности.

При этом у России было немало особенностей, выделявших ее и из ряда континентальных империй. Первое и главное: она не была этнической империей, в чем ее как раз чаще всего и обвиняли. Как справедливо подчеркивает эту мысль чикагский профессор Р. Суни, «ни Российская империя, ни Советский Союз не были этническими «русскими империями», в которых метрополия полностью бы совпадала с господствующей русской национальностью. Место господствующей национальности занимал институт господства — дворянство в одном случае, коммунистическая партийная элита — в другом. Данный институт господства был многонациональным, и хотя в российском дворянстве… преобладали русские, он управлял в имперской манере русскими и нерусскими народами»[836]. В чем Суни не прав: в российском дворянстве действительно русских родов было меньшинство, остальные представляли знатные фамилии из присоединенных территорий — татарские, литовские, польские, остзейские, немецкие, украинские.

Подтверждение неэтнического характера Российской империи находим у ведущего современного исследователя дореволюционного национализма Алексея Миллера: «Правящая династия дольше, чем в большинстве европейских государств, сопротивлялась «национализации», господствующее положение в империи занимало полиэтническое дворянство, а русский крестьянин долгое время мог быть, и был в действительности, крепостным у нерусского, не православного — и даже нехристианского — дворянина. Нация «не правила» и не имела системы политического представительства»[837]. Владимир Булдаков с возмущением пишет, что «Российская империя ухитрилась являть миру феномен «внутреннего колониализма» в форме закрепощения сословий»[838].

В России в меньшей степени, чем в других колониальных империях, действовал принцип территориальной этничности, который, кстати, будет положен в основу национально-государственного деления уже в Советском Союзе. «От империи Габсбургов Россию отличала существенно менее сильная феодальная традиция в структурировании пространства империи, — подчеркивает Миллер. — Здесь не было прагматической санкции, четко фиксировавшей границы «коронные земель» и права их местных дворянских сеймов. Лишь Царство Польское, Финляндия и, до некоторой степени, остзейский край имели в определенные периоды сравнимый с габсбургскими коронными землями (ЬапсГами) статус»[839].

Известный российский правовед Николай Коркунов в конце XIX века обращал внимание на еще одну специфическую особенность нашей страны: «Колонии приобретались для экономической их эксплуатации. Присоединение русских окраин не было делом экономического расчета. Россия постепенно овладела своими окраинами и на западе, и на востоке в силу чисто политических побуждений, как необходимым условием обеспечения своего могущества и независимости»[840]. Действительно, российская экспансия диктовалась, по большей части, соображениями геополитики и национальной безопасности, а не экономики. Окраинные территории не были источником обогащения, а многие и не могли быть в принципе, коль скоро большая часть империи была либо совершенно не рентабельна даже для проживания в силу климатических условий, либо сильно отступала в развитии от центра, который выступал источником инвестиций, а не наоборот.

В отличие, скажем, от Оттоманской империи, которую все справедливо считали обреченным «больным человеком», Российская империя, несмотря на трудности, несмотря на очевидное унижение в русско-японской войне, была на подъеме, увеличивала свою военную и экономическую мощь, и никто не предсказывал ее распада в какой-либо обозримой перспективе.

Наконец, Россия была страной, которая, по моему глубокому убеждению, вступала, как и другие крупные европейские страны, на путь формирования нации-государства.

«Расширение политического пространства и появление гражданства социального пришлось на период, захвативший все начало XX века, — пишет видный знаток вопроса Майкл Манн. — Именно в это время и большей частью в Европе зародились первые настоящие нации-государства»[841]. В российском сознании, да и во многих государственно-правовых документах понятие нации все еще имеет отчетливую этническую окраску — один язык, одна религия, одна психология и т. д. К современным теориям национальной политики и к современному миру подобная трактовка не имеет никакого отношения. Обратимся к их определению, которое предлагает директор Института этнологии и антропологии РАН академик Валерий Тишков: «Понятие «нация»… по сути подразумевает народ в смысле государственного территориального сообщества. Связь понятий нация и государство отражена в сложной категории «нация-государство» (nation-state). Это есть общепризнанное обозначение всех суверенных государств мира, входящих в Организацию Объединенных Наций и считающих себя государствами-нациями»[842]. При этом полиэтничный состав населения вовсе не служит непреодолимым препятствием для формирования гражданской нации и создания нации-государства.

Считается общепризнанным, что в начале XX века Великобритания, Франция, Германия, даже Испания уже были нациями-государствами, хотя все они при этом оставались глобальными империями, имели крайне неоднородное в этноконфессиональном плане население и внутренние колонии. Не следует забывать Северную Ирландию и Шотландию в составе Великобритании, Бретань и Корсику в составе Франции, лоскутную империю, созданную Бисмарком, Кастилию, Каталонию, Страну Басков в Испании. Многоэтничность и поликонфессиональность — абсолютная норма для современных национальных государств. По многообразию этнических, религиозных, расовых групп многие страны далеко оставляют позади и дореволюционную, и тем более современную Россию с ее 135 народами. Вот как, по данным ООН, выглядит количество этнических групп в некоторых странах современного мира: Китай — 205, Камерун — 279, Индия — 407, Нигерия — 470, Индонезия — 712, Папуа — Новая Гвинея — 817[843]. Все они являются безусловными нациями-государствами. Почему же нашу страну никогда не относили к этой категории? А ведь основания для этого есть.

Еще в XIX веке система управления окраинами строилась с учетом местных традиций и особенностей, в первую очередь национально-культурных и религиозных. Это отражалось и в разнообразии учреждений и должностных лиц, это управление осуществлявших, и в особом административно-территориальном делении — наместничества, генерал-губернаторства, области, округа, магалы и т. д. Однако чем дальше, тем более очевидной становилась тенденция к постепенному втягиванию окраин в общероссийскую систему управления, выравниванию различий в управленческих моделях. «После Великих реформ Россия, — пишет Тишков, — становилась все более современным («национальным») государством в смысле административной, правовой, культурной унификации всех частей империи и интеграции общества по вертикали через сословные, религиозные и регионально-этнические барьеры, которые имелись среди населения»[844]. За этим скрывалась не только и не столько злая воля «колонизаторов из тюрьмы народов», сколько объективная потребность развития индустриального общества, связанная с необходимостью развивать максимально широкое и единое экономическое пространство, стягиваемое бурно развивавшейся транспортной инфраструктурой.

Имело значение и желание предотвратить распространение сепаратистских настроений. На практике это означало стремление царского правительства рационализировать систему госуправления, создать единое административно-правовое и культурно-языковое пространство, а значит — и гражданскую нацию. Однако любые практические шаги к унификации системы регионального управления вызывали бурю негативных эмоций. И, напротив, националистические тенденции по окраинам страны с восторгом поддерживались либеральной и социалистической интеллигенцией, причем как в регионах, так и в столицах.

Формулировалась ли задача создания нации-государства, гражданской нации концептуально на уровне государственной политике? Скорее, нет. «Самодержавие просто пыталось «воспитывать» народы (начиная с православных и делая это довольно грубо) соответственно собственным удобствам управления по ходу освоения новых территорий, — описывает логику власти Булдаков. — Самодержавие исходило из восприятия народов и территорий как пластичной этногеографической среды и потому старалось действовать осторожно. Разумеется, это не имело ничего общего с гуманизацией межэтнических отношений, — на жесткую политику сил не находилось»[845]. Конечно, не все так примитивно. В умах управленческой элиты, безусловно, существовал образ России как страны, где лояльность окраин обеспечивают не только власть и сила, но и цивилизационное притяжение. Однако, российский политический класс не предложил убедительной и привлекательной концепции русскости, не сводимой ни к этническому, ни к имперскому государству.

К началу XX столетия доминирующей в российских интеллектуальных и политических кругах по-прежнему оставалась идея национального единства, национальной государственности империи, основоположником которой выступал известный публицист Михаил Катков. По этой теории, Россия могла существовать только как государство, где обеспечено преобладание титульной нации, поддерживается единство правового поля, властных институтов, государственного языка. При этом другие народы могли сохранять свою культурную, языковую, религиозную автономию в пределах, не угрожающих целостности страны[846]. К подобному мнению склонялись и приверженцы охранительной «теории официальной народности», и вполне либеральные идеологи равноправия в рамках «этнически единого национального государства».

Следует заметить, что споры о критериях «русскости» — язык? православие? кровь? — вплоть до революции носили весьма острый характер. Приверженцы отождествления понятий «русский» и «великорусский» находились о очевидном меньшинстве, доминировала идея общерусской нации, объединяющей всех восточных славян. В классическом исследовании известного этнолога и географа Александра Риттиха «Славянский мир» говорилось, что Россия «в смысле славянства представляет сплошное тело, заключающее в Европейской России, без Кавказа и Финляндии, 82 % славян, из которых на долю одних русских приходится 75 %. Последние делятся натри наречия: великорусское — 49 %, белорусское — 5 % и малорусское — 20 %»[847]. Причисление к русским также украинцев и белорусов было тогда общепринято не только в России, но и за ее пределами. В «Народоведении» немецкого автора Ф. Ратцеля говорилось как о само собой разумеющемся о трех ветвях единого народа, которые «вообще можно назвать северно-, южно- и западно-русскими»[848].

Представление о православии как сути русскости было чревато проблемами с интеграцией сектантов, старообрядцев, белорусов-католиков, с созданием полноценной армии. Вспомните сцену присяги в «Поединке» Куприна: сначала батюшка приводит к присяге православных, потом ксенз — поляков, за неимением пастора штабс-капитан Дитц — лютеран, мулла — мусульман, затем язычнику-марийцу на шпаге подносят хлеб, и он клянется солнцем и луной в верности царю.

Единства в понимании русскости даже в официальных трактовках не было, и в этом заключался один из основных факторов слабости российского национализма.

Однако нельзя не подчеркнуть, что в России существовало пусть немногочисленное, но достаточно влиятельное интеллектуальное течение, еще в начале XX века сформулировавшее концепцию политической полиэтнической российской нации, которая и должна была в будущем в идеале охватить всю империю. Эту идею гражданской нации активно проповедовали Петр Струве и его сторонники. «Нация — это духовное единство, создаваемое и поддерживаемое общностью культуры, духовного содержания, завещанного прошлым, живого в настоящем и в нем творимого для будущего»[849]. Главный акцент при этом делался на расширение политического участия, воспитание гражданской лояльности империи. В теориях Струве и его школы перекрещивались либерализм, национализм и империализм, что было тогда нормой, причем не только в России, но и везде в Европе.

Но не мешала ли формированию гражданской нации реально шедшая русификация? Полагаю, непримиримого противоречия тут не было. Как подчеркивает историк Борис Миронов, «правительство было вынуждено проводить модернизацию под знаком русификации, которая в тех условиях означала не создание преимуществ и привилегий для русских, а, прежде всего, систематизацию и унификацию управления, интеграцию всех этносов в единую российскую нацию»[850]. Встает вопрос и о степени русификации, которая неизменно инкриминировалась царскому режиму.

«Более или менее жесткие ограничения сферы применения языка в администрации, образовании, печати, публичной сфере касались в разное время, особенно во второй половине XIX века, всех языков, распространенных на западных окраинах империи, включая не только Царство Польское и Западный край, но и остзейские губернии»[851], — подтверждает Миллер. По его обоснованному мнению, реальное ограничение применения «развитых» языков — немецкого, польского, а также татарского — сопровождалось реальным их вытеснением из тех сфер, где они ранее имели сильные позиции. Это было связано, с одной стороны, с опасениями, как бы материально и культурно сильная группа на окраине не реализовала собственный ассимиляционный проект в отношение более слабых соседей. А, с другой стороны, являлось частью сложного соревнования с соседними континентальными империями, одни из которых — Германия, Австро-Венгрия — проявляли прямой интерес к национальной ситуации в Западном крае, а другая — Турция — претендовала на роль альтернативного центра притяжения мусульман и тюркских народов.

Что же касается «развивающихся» и эмансипирующихся языков — литовского, латышского, эстонского, белорусского, украинского, идиш, — то речь шла не о вытеснении, а о создании препятствий для освоения ими новых функций в образовании, администрации, публичной сфере. Особым способом регламентации языковой сферы являлось изменение привычного алфавита. Так, литовский и латышский перевели с латиницы на кириллицу, в выборе алфавита для казахского, чувашского и ряда других языков кириллицу предпочли арабской графике; для татар арабское написание не запрещали, но параллельно для крещеных татар был разработан кириллический алфавит и т. д. Ограничивалась публикация книг на украинском и белорусском языках, что отражало стремление предотвратить эмансипацию этих «наречий русского языка». Но, скажем, никаких ограничений на издание литовских и латышских книг на кириллице никогда не было[852]. В этом, как и в подавляющем количестве других случаев, речь шла не об ассимиляции, а о стремлении обеспечить аккультурацию и лояльность центральной власти.

Если посмотреть на статистику издательской деятельности, то обнаружим, что в 1913 году общий тираж изданных в России книг на русском языке составил 98,8 млн экземпляров, на других языках — 20 млн, из них: на польском — 4,8 млн, латышском — 3,8, арабском — 2,3 млн, немецком и идиш — по 1,5 млн, иврите — 867 тысяч, эстонском — 1,1 млн, татарском — 1 млн, украинском — 725 тыс, литовском -669 тыс., белорусском — 33 тыс. В том же году выходило 2167 периодических изданий на русском языке и 748 — на иных языках. В общем количестве газет и журналов разных жанров насчитывалось 303 — на польском, 81 — на немецком, 73 — на латышском, 60 — на иврите и идиш, 55 — на эстонском, 34 — на грузинском, 30 — на армянском, 28 — на литовском, 23 — на татарском, 17 — на украинском, 6 — на азербайджанском, по 3 — на белорусском и румынском[853].

Но в целом в предреволюционные десятилетия позиции русского языка как официального укреплялись, русская культура пронизывала и иноязычную элитную среду. Происходило это далеко не только в результате насильственной аккультурации, но и через создание позитивной мотивации. Как и в любой империи, овладение доминирующим языком открывало качественно более высокие возможности для социальной мобильности, образования, карьеры. «Во многих районах империи вестернизация шла из России и через русские институты, и модернизационные стратегии локальных сообществ могли предполагать частичную, инструментальную русификацию, — подчеркивает Миллер. — Так, мусульманская интеллигенция… в конце XIX — начале XX века могла ратовать за усвоение русского языка именно как инструмента, во-первых, облегчающего доступ к западноевропейской мысли и образованности, откуда можно было черпать идеи и ресурсы для собственных националистических проектов, а во-вторых, дающего возможность более эффективно отстаивать интересы локального сообщества в отношениях с властями империи и перед общественным мнением»[854]. Русский был языком образованной элиты. В этом смысле, как и английский в современном мире, его не надо было навязывать.

Валерий Тишков обнаруживает, что «в элитной среде гражданский национализм был доминирующей идеей и он превосходил другие формы национализма — от почвенного русского (в узкоэтническом смысле) до периферийного этнонационализма… Более того, немецко-балтийская элита была одним из катализаторов формирования российского национализма как соединения государственнических и этнических элементов в составе основополагающей общности, и она поддерживала понятие российской нации». Академик также обращает внимание на наличие отчетливой общей идентичности, понимаемой как разделяемое представление граждан о своей стране, ее народе и как чувство принадлежности к ним. «В исторических анналах обнаруживаются достаточно сильные проявления российской идентичности (гораздо сильнее, чем этнические формулы и призывы) среди нерусских народов, даже среди населения Финляндии и Польши, не говоря уже о Поволжье и Кавказе. При этом следует помнить, что в то время сами по себе слова «русский» (в широком смысле, а не как великороссы) и «российский» были взаимозаменяемыми… Поэтому более легитимными были такие понятия, как «русская Польша», не говоря уже об Украине и Белоруссии, которые считались русскими регионами, как и их население»[855].

Так чем же была Россия — империей или национальным государством? По моему убеждению, и тем, и другим. В этой позиции я не одинок. Так оценивал нашу страну Петр Струве: «С точки зрения историко-социологической, нет в образовании государств различий, быть может, более основных и решающих, чем различия между единым национально сплоченным, национально целостным государством и Империей, образуемой из объединения под какой-то единой верховной властью разнородных в национально-этническом смысле территорий. То, что делали и сделали московские цари, уже было в одно и то же время и образованием национального государства, и созданием Империи»[856]. Взгляд на дореволюционную Россию не просто как на империю, но как централизованное государство с федералистскими и культурно-автономистскими элементами нашел свое место и в западной историографии. Ее представители вслед за гарвардским профессором-эмигрантом Михаилом Карповичем не защищали «империю как таковую; скорее они пытались написать историю России в большей или меньшей степени как историю национального государства, или, по крайней мере, национального государства, находящегося в стадии формирования»[857]. Валерий Тишков, подтверждает: «Россия накануне революции была как империей, так и национальным государством на основе многонародной нации»[858].

Первая мировая война показала относительную слабость внутренних государственных скреп, особенно в условиях, когда австро-германская коалиция предпринимала небезуспешные попытки разыгрывать карту национальной самобытности и прав на самоопределение населявших ее народов. «В ходе мировой войны великие державы стали использовать поддержку национального сепаратизма в лагере соперника без ограничений, характерных для предшествующего периода, когда они больше были озабочены сохранением определенной солидарности между империями в борьбе с национальными движениями»[859]. Особенно успешно это удавалось делать Центральным державам на западных окраинах, ощутивших на себе не только мощь пропагандистских машин противника, но и все тяготы войны. Брожение наблюдалось и в других регионах — Закавказье и даже в Средней Азии.

Центральная власть активно противодействовала агитации неприятеля и центробежным тенденциям, создавая специальные органы (в частности, Особый политический отдел МИДа), экспериментировала с реформами системы управления окраинами, пробуя самые различные рецепты, порой противоположные и взаимоисключающие. Но даже учитывая обострение национального вопроса в годы войны, можно ли говорить, что национально-освободительные движения разорвали Империю изнутри и вызвали революцию? Ответ найдем, проанализировав ситуацию в различных национальных регионах и с различными этническими группами.

«Над польской политикой России со времен Венского конгресса тяготело незрело продуманное и неудачно проведенное в жизнь присоединение к империи той части польских земель, которая получила у нас название Царства Польского, — писал глава МИДа Сергей Сазонов. — …Между Россией и Польшей лежали, как зияющая пропасть, три века почти непрерывной войны, в которой Польша часто играла роль нападавшей стороны и нередко бывала победительницей»[860].

После разделов Речи Посполитой Екатерина II произнесла знаменитые слова о том, что «мы взяли только свое». Это имело в ее устах и династический смысл — то, что принадлежало Рюриковичам, и национальный — земли Киевской Руси. Ее внук Александр I считал раздел Польши противным его понятиям о справедливости и признал за нею право на представительное правление, даровав конституцию, систему местного самоуправления, свободу печати и право иметь армию. «Два восстания — в 1830 и в 1863 году — были сочтены русскими монархами совершенно освобождающими их от всех прежних обязательств по отношению к польской нации и поставили поляков в положение неблагонадежных подданных: они были лишены возможности увеличивать свое материальное благосостояние приобретением новых земель и расширять свои духовные богатства свободным исповеданием национальной религии и употреблением национального языка»[861], — возмущался Максим Ковалевский. После жестоко подавленных восстаний в Царстве Польском (формально его не существовало с 1832 года, но этот термин продолжал использоваться для обозначения польских губерний Российской империи), которое лишилось большинства атрибутов автономии, проводилась довольно последовательная политика русификации. Вплоть до 1905 года преподавание (кроме катехизиса для католиков) велось на русском языке, польский изучался только в средних и высших учебных заведениях Варшавского округа и девяти западных губерний. Губернское, уездное и городское самоуправление там не создавалось.

Национализм латентно присутствует в любом обществе, тем более чувствующем национальное унижение. Но только элиты и, прежде всего, интеллектуальные способны его актуализировать, поставить надело борьбы за собственные политические цели. Лояльность польской элиты была расколота между разделившими страну империями и определялась, главным образом, по принципу наименьшего из зол. Были люди как симпатизировавшие России, понимая, что своим благосостоянием Царство во многом обязано Петербургу, так и фанатично ее ненавидевшие.

Существовал большой пласт привилегированного высшего класса, который был полностью интегрирован в общероссийскую придворную среду и служилую бюрократию. Родовая польская аристократия — Святополк-Мирские, Радзивиллы, Сапеги, Любомирские, Масальские, графы Великопольские, Потоцкие, Замойские, Лубенские и другие были неизменно обласканы при дворе. Многие служили на видных государственных постах, среди них министр путей сообщения Кригер-Войновский, генерал-губернатор виленский, ковенский и гродненский Кршивицкий; губернаторы: пермский — Цехановецкий, ставропольский — Янушкевич, тифлисский — Любич-Ярмолович-Лозина-Лозинский, вологодский — Лапа-Старженецкий и другие. Жена Фредерикса была полькой[862]. Много поляков было в Думе и Госсовете, в Сенате, среди выдающихся профессоров, адвокатов, прокуроров, инженеров. В Западном крае действовало несколько политических партий, настроенных на сотрудничество с Санкт-Петербургом. В авангарде респектабельного политического процесса шли национально-демократическая партия, сильно напоминавшая кадетов, но добивавшаяся национального возрождения; и так называемые угодовцы — сторонники российско-польского сближения на общей имперской основе.

Социалистическое движение возникло в польских губерниях раньше, чем в остальной России, и отличалось повышенным радикализмом. Причем в рядах борцов с самодержавием были как сепаратисты, так и сторонники российского государственного единства. Возникшая в начале 1890-х годов Социал-демократия Королевства Польского и Литвы (СДКПиЛ), подарившая революционному движению такие фамилии, как Роза Люксембург, Варский, Мархлевский, Ганецкий, Дзержинский, добивалась вместе с коллегами из РСДРП воссоздания демократической Польши в составе сбросившей царскую власть России. Куда более решительные позиции занимала Польская социалистическая партия (ППС), которая с момента своего создания в 1892 году провозгласила лозунг независимой демократической республики и вела борьбу с русскими оккупантами за отделение всеми средствами, включая и террор. Именно из ее рядов выйдет будущий польский президент Юзеф Пилсудский.

Этот сын богатого землевладельца и участника восстания 1863 года учился в виленской школе и Харьковском университете. В 20 лет был на пять лет сослан в Сибирь по тому же делу о покушении на Александра III, по которому был казнен Александр Ульянов: компоненты для бомбы доставлялись из Вильно. Из Сибири он отправился в Варшаву, где сразу же примкнул к ППС и вскоре выдвинулся в ее лидеры. Как отмечали польские биографы Пилсудского, «антирусизм стал основным пунктом его политической программы». Когда началась русско-японская война, Пилсудский отправился в Токио, где провел успешные переговоры по оказанию ему спонсорской помощи для организации антироссийских акций ППС. У него не было сомнений, что предстоявшую «революцию следовало использовать для поднятия антирусского национального восстания»[863]. Польша стала одной из основных арен вооруженных столкновений 1905 года.

Российское правительство пошло тогда на некоторые уступки, в частности, было разрешено учреждать частные учебные заведения с преподаванием на польском языке. Но это уже не могло остановить дальнейшей радикализации местных политических группировок. Руководитель Департамента полиции Васильев вспоминал: «В период после первой русской революции польские социалисты отличались своей кровопролитной террористической борьбой с правительством. Под руководством Пилсудского, впоследствии президента Польской республики, эта партия вела жестокую войну против Охраны. Ее представители безжалостно убивали каждого секретного агента, чье имя становилось им известно. Вследствие этого за краткий период времени более тысячи осведомителей и полицейских агентов пали от рук убийц… Другой стороной деятельности Польской социалистической партии была организация внезапных нападений на поезда, банки, почты, при помощи которых эти опасные бунтовщики могли получить средства для продолжения своей ужасной деятельности»[864]. Но главной своей задачей Пилсудский видел создание не просто террористических групп, а собственных вооруженных формирований.

В 1906 году он вместе с коллегой по партии встретился с начальником штаба 10-го австрийского корпуса Каником, который сообщил в Вену: «Они предложили нам всякого рода разведывательные услуги против России взамен за определенные взаимные услуги с нашей стороны. Под этими взаимными услугами подразумевается поддержка борьбы против русского правительства следующим образом: содействие в приобретении оружия, терпимое отношение к тайным складам оружия и партийным агентам в Галиции…»[865]. Отклик был самым позитивным и имел большое продолжение.

С созданием Государственной думы польские депутаты обособились в отдельную группу и, не проявляя большого интереса ко внутри-российской повестке дня, требовали расширения политических прав. Им отвечал Столыпин: «Станьте сначала на нашу точку зрения, признайте, что высшее благо — это быть русским гражданином, носите это звание так же высоко, как носили его когда-то римские граждане, тогда вы сами назовете себя гражданами первого разряда и получите все права»[866]. Политика русификации уже не была столь последовательной, как раньше, и ставила своей целью не столько принижение польской культуры, сколько недопущение ее распространения на западные губернии собственно самой России, населенные белорусами, украинцами, литовцами.

Официальная политика вызывала отторжение у той части российского общества, которая называла себя прогрессивной. Даже в правительстве были сторонники польской независимости, например, тот же министр Сазонов, который в мемуарах напишет: «Присоединение Польши к России, не будучи вызвано необходимостью обороны, было, по существу, дело несправедливое, а с русской точки зрения, оно было непростительно… Поэтому усилия отсрочить минуту его национального возрождения путем насильственного внедрения в чужой государственный организм не могут быть оправданы никакими софизмами»[867]. Весьма противоречивые чувства испытывали в отношении польской независимости левоцентристские силы. Милюков признавал, что «сам желал восстановления этой независимости, вместе с некоторыми русскими славянофилами; но я понимал и то, что Польша может быть восстановлена только как целое, т. е. в результате общеевропейского соглашения или европейского конфликта. Наконец, я знал, что польские патриоты отделяют Россию от Европы и себя представляют перед европейским общественным мнением в роли защитников Европы от русского «варварства» — в прошлом, настоящем и будущем»[868].

А пока в Петербурге спорили, что делать с Польшей, Пилсудский и австрийцы не теряли времени даром. В 1910 году в Австро-Венгрии был принят закон о союзах стрелков, на основании которого возникли легальные военизированные польские организации — «Стрелок» в Кракове и Союз стрелков во Львове. Эти боевые отряды подкреплялись политическими структурами. В январе 1912 года в Закопане по инициативе Пилсудского все левые националистические группы Галиции и Королевства Польского — ППС, социал-демократической партии Галиции и Силезии, прогрессивной партии, Национального рабочего союза — объединились во Временную комиссию сконфедерированных партий независимости[869]. Летом того же года возникло Польское военное казначейство, в декабре Пилсудский получил пост Главного Коменданта всех польских военных сил, которые он начал готовить к участию в надвигавшемся европейском конфликте на стороне австрийцев и против России. А себя — к карьере полководца, хотя до этого ни дня не служил в армии.

Война резко ускорила решение польского вопроса. Превращение польских земель в театр боевых действий, необходимость обеспечить лояльность населения в прифронтовой зоне, вступление российских войск на территорию «австрийской Польши», планы Берлина и Вены по автономизации Польши или даже созданию буферного государства, разговоры о германофильстве поляков — все это заставляло правительство проявлять повышенную гибкость. Уже 1 августа 1914 года Верховный главнокомандующий Николай Николаевич издал Декларацию: «Пусть сотрутся границы, растерзавшие на части русский народ. Да воссоединится он воедино под скипетром русского царя. Под скипетром этим возродится Польша, свободная в своей вере, в языке, в самоуправлении. Одного ждет от вас Россия — такого же»[870]. То есть речь шла о воссоединении трех разделенных частей Польши русским оружием с последующим предоставлением автономии. К выработке воззвания приложил руки сам император, но недовольные в правительстве были. Глава МВД Маклаков доказывал, что «наша цель — не то, чтобы поляки были довольны, а чтобы далеко не отходили от России»[871].

Декларация великого князя, поддержанная правительствами Англии и Франции, была весьма позитивно воспринята в Царстве Польском и даже вызвала манифестации с выражениями верноподданнических чувств. Ее поддержало большинство политических партий и элиты. Линия на поддержку российской власти в войне нашла отражение в деятельности Польского национального комитета во главе с князем Любомирским, национал-демократами Дмовским, Грабским и другими. На оборонческой позиции стояла значительная часть СДКПиЛ и даже ППС-левица.

Иного мнения придерживался Пилсудский и его сторонники. 1 августа Национальный рабочий союз, Национальный крестьянский союз и Союз независимости распространили прокламацию: «За царя, угнетателя Польши, идите умирать, за его разбойническую шайку чиновников, которые грабили нас, обкрадывали, преследовали и оплевывали»[872]. 3 августа из Кракова была оглашена прокламация якобы действовавшего в Варшаве подпольного Национального правительства Пилсудского, в которой объявлялась война России и говорилось об участии в ней польских вооруженных сил. 6 августа — за несколько часов до объявления войны между Россией и Австро-Венгрией — Пилсудский повел отряды «стрельцов» на польские земли Российской империи в надежде поднять вооруженное восстание. В тот же день никем не поддержанная военная акция бесславно завершилась. 16 августа австрофильские польские политики создали в Кракове Главный национальный комитет. Как писал польский историк Манусевич, он «был связан с Пилсудским и ставил своей целью соединение Королевства Польского с Галицией под властью Габсбургов. Австро-венгерское верховное командование разрешило Главному национальному комитету создание на время войны двух «национальных» польских легионов. Основной кадр этих легионов составили отряды «стрелков»[873]. Кроме легионов, которые являлись разновидностью австрийского ландштурма, Пилсудский приступил к созданию Польской военной организации, которая представляла собой шпионско-диверсионную группу, засылавшую своих агентов в русский тыл. В Силезии, Познани и других польских землях, принадлежавших Германии, местное население демонстрировало полную лояльность Берлину.

Правительство в Петрограде меж тем продолжило осенью 1914 года обсуждать планы реформ в Польше. Исходный принцип виделся в том, что «должна быть обеспечена нераздельность связи с империей, для чего все общеимперские интересы должны по-прежнему подчиняться имперскому законодательству и ведаться органами империи, при сохранении участия представителей Польши в имперских законодательных учреждениях»[874]. При этом неизменно подчеркивалась цель освобождения поляков, живших под эгидой Германии и Австро-Венгрии, и восстановления Польши до «естественных пределов» под российской юрисдикцией.

В феврале 1915 года пакет реформ был наконец утвержден Советом министров. Он предусматривал предоставление католическому духовенству права катехизации католического юношества, населению — права обращаться в инстанции на польском языке, преподавание на польском во всех учебных заведениях, кроме русских, введение земских учреждений общеимперского типа. Поскольку никакой политической автономии не предусматривалось — во главе Польши предполагалось поставить наместника императора, — реформы не удовлетворили передовую польскую общественность. А вскоре любые проекты стали не совсем актуальными.

Летом 1915 года в связи с отступлением начался вывоз из разоренной войной Польши промышленных предприятий вместе с рабочими, а также добровольная эвакуация. Всего на восток уехало более миллиона поляков. 5 августа пала Варшава, к концу года Россия потеряла семь своих польских губерний из десяти. Царство было разделено на немецкую и австрийскую зоны оккупации, граница между которыми примерно совпадала с линией раздела Речи Посполитой между Пруссией и Австрией в 1795 году. В немецкой зоне русский язык был заменен немецким, а в австро-венгерской — польским.

Политически польская нация тоже раскололась. Польские воинские части действовали в составе российской, французской, германской и австро-венгерской армий. Пилсудский и его легионеры воевали на Восточном фронте. Он прозорливо полагал, что сперва Россия будет разгромлена Центральными державами, а затем Германия падет под ударами Запада, что даст полякам наилучший шанс. Настоящее боевое крещение легионы Пилсудского пройдут во время Брусиловского наступления, когда в течение трех дней они стойко удерживали позиции под Костюхновкой, но, понеся большие потери, вынуждены были отступить под ударами русских войск.

В 1916 году в Петрограде все громче стали говорить о необходимости предоставления Польше максимальной автономии. Этого добивались и польские депутаты, и лоббисты в Петрограде. Так, граф Маврикий Замойский от имени польского общества убеждал французского посла, что «России не выйти победительницей из войны, и царский режим, которому приходится плохо уже теперь, готовится к соглашению с Германией и Австрией за счет Польши. Под влиянием этой мысли снова разгорается старая ненависть к России; к ней примешивается насмешливое презрение к русскому колоссу, слабость которого, его беспомощность и его нравственные и физические недостатки так ярко бросаются в глаза… Более, чем когда-либо, они не признают за царским правительством права возглавлять славянские народы, говорить от их имени и стоять во главе их исторической эволюции; русские должны наконец понять, что в отношении цивилизации поляки и чехи их сильно опередили»[875]. Однако ситуация уже мало зависела от России.

5 ноября 1916 года было объявлено, что немецкий и австрийский императоры заключили соглашение об образовании из польских областей самостоятельного государства с наследственной монархией и конституционным строем под названием Королевство Польское. Для управления им в декабре был создан Временный Государственный совет, в состав которого входили 15 человек, назначаемых немецким генерал-губернатором, и 10 — его австрийским коллегой. Включили и Пилсудского, которого молодежь на руках вынесла с варшавского вокзала.

Российское правительство пришло к осознанию того факта, что поляков уже не устроит ничего, кроме полной независимости. 12 декабря последовал приказ императора о стремлении создать свободную Польшу из всех трех ее частей. Генерал Василий Гурко, который был одним из авторов приказа, вспоминал: «Поляки как в России, так и за границей увидели в словах приказа безусловную решимость российского самодержца урегулировать польский вопрос к полному удовлетворению всего польского народа. Более того, сделать это предполагалось в форме, на которую по собственной воле ни в коем случае не могли согласиться Центральные державы. В результате, как говорили мне сами поляки, в иных польских домах текст высочайшего приказа в застекленных рамах вывешивали на стены»[876]. Царский приказ был поддержан Англией, Францией и США, что создавало основу для послевоенного урегулирования польского вопроса.

Вслед за этим начало работу специальное правительственное совещание по польскому вопросу под председательством премьера Голицына и с участием спикеров обеих палат парламента. Дебаты были острыми. Генерал Гурко настаивал: «Польше должно быть дозволено вести такое же независимое существование, как России». Сазонов, Беляев и ряд других членов кабинета предлагали широкую автономию в составе Российской империи. «Некоторые из них считали, что автономия должна давать Польше право иметь собственные войска; некоторые представляли себе в будущем образование некоего двуединого царства, напоминающего Австро-Венгрию. Большинство этих людей более всего страшилось того, что независимая Польша попадет под германское влияние, что отзовется ущемлением русских интересов»[877]. После трех заседаний комиссии голоса разделились почти поровну. 12 февраля 1917 года Голицын представил на утверждение императору решение о даровании Польше статуса независимого государства. Николай II это решение не утвердил. Или не успел утвердить.

Но, так или иначе, к моменту Февральской революции Польша фактически уже не была в Российской империи, а та не собиралась Польшу удерживать. В свержении Николая II польское национально-освободительное движение непосредственного участия не принимало.

Все то столетие с лишним, что Великое княжество Финляндия пребывало в лоне Российской империи, его статус был настолько особым, что государствоведы, юристы и политики так и не могли договориться, что же это было — самостоятельное государство, состоявшее с Россией в тесном союзе, то ли автономная провинция. Ведущая современная исследовательница окраин империи Александра Бахтурина полагает: «К началу Первой мировой войны Великое княжество Финляндское не было ни суверенным государством, ни провинцией Российской империи. Это была областная автономия, где автономное образование было наделено чрезвычайно широкими правами»[878].

На протяжении XIX века отношения с Финляндией были относительно беспроблемными (особенно если сравнивать с Польшей). «Никакой политический заговор никогда даже и в мыслях не существовал у финляндцев; в стране не было никакого сепаратистского движения; лояльность финского народа и его преданность царствующей династии никогда и никем не подвергалась сомнению»[879], — подтверждал Максим Ковалевский. Откуда такая гармония в отношениях? «В основе их лежало доверие финнов к России, порожденное освободительными действиями Александра I. После присоединения Финляндии к России в 1809 году император завоевал сердца своих новых подданных монаршей присягой… Последователи Александра I уважали его обязательства»[880], — подчеркивал Карл Густав Маннергейм. Именно благородное слово государя рассматривалось как гарантия особых, неформализованных прав.

В финских общественно-политических кругах боялись двух вещей. Во-первых, решений монарха, которые урезали или хотя бы формализовали статус Финляндии. А во-вторых, как это ни парадоксально, крайне опасались либерализации в России, что привело бы к правовому или, не дай Бог, конституционному закреплению статуса Финляндии внутри империи. Финские историки подчеркивают: «Если бы в России возникла представительная система (либеральные институты), трудности не замедлили бы сказаться. «Свободу, конечно, мы бы получили, но свободу посылать наших представителей на некое национальное собрание — в Москву», — предрекал Й. Снельман, один из ведущих идеологов финской государственности XIX века»[881]. В годы правления Николая II оба этих «кошмара» становились явью.

У последнего российского императора было какое-то особое отношение к Финляндии. Он любил там отдыхать. За годы своего правления он провел в Финляндии 344 дня, почти год. Николай признавался матери, что «только там может расслабиться». Одним из любимых мест его отдыха стал архипелаг Виролахти, где он встречался и с Вильгельмом II, и с королем Швеции Густавом V[882]. Николай II с уважением и симпатией относился к финнам.

Проблемы возникли, когда военное министерство захотело увеличить вооруженные силы Великого княжества, ввести их в состав российской армии и позволить использовать за пределами Финляндии. В связи с этим император предложил в 1899 году изменить процесс принятия законов, представляющих общий для всей империи интерес. В таких вопросах финский сейм, сохранявший средневековую четырехкамерную сословную структуру (рыцарство и дворянство, лютеранское духовенство, представители городов, крестьянство) наделялся не решающим, а совещательным голосом, окончательное же решение оставалось за Государственным советом и царем. Финляндский сенат большинством в один голос согласился на обнародование царского манифеста, но единодушно высказал протест по поводу незаконности новых правил. Сейм согласился даже увеличить численность войск с пяти до 12 тысяч человек и разрешил этим войскам покидать страну, если безопасность княжества не требует их присутствия, но сословия продолжали и продолжали протестовать. Президенты всех сословий, почетные граждане Финляндии добивались аудиенции у Николая II, но он их не принял[883].

По убеждению Маннергейма, «под давлением русского националистического движения Николай II нарушил императорскую присягу» и вступил на путь угнетения свободолюбивого финского народа. «На переломе столетий это угнетение проявилось в введении противозаконной военной обязанности, русификации учреждений и других насильственных действиях. Следует вспомнить и о том, что Финляндии было запрещено иметь собственные военные силы»[884]. Действительно, основания для претензий могли быть, целью политики была правовая интеграция Великого княжества в состав Российской империи.

Впрочем, подобные попытки, как правило, были обречены на провал. «С Финляндией получился фокус, какого никогда с сотворения мира не было: граждане этой «окраины» пользовались всеми правами русского гражданства на всей территории Империи, а все остальные граждане всей остальной Империи не пользовались всеми правами в Финляндии, — зло писал Иван Солоневич. — В частности, Финляндия запретила въезд евреев по какому бы то ни было поводу»[885].

В 1905 году, совершенно неожиданно, Финляндия превращается в очаг освободительного движения. Однако, не финского, а… русского. «Именно в Гельсингфорс кинулись революционеры из эмиграции и из самой России, именно в его кофейнях и скверах заголосили лучшие ораторы, а матросы и солдаты гарнизона беспрепятственно слонялись от митинга к митингу, слушая об измене русского правительства и что пришло время свергать его. По финским законам не только не мешали тем митингам, но по Гельсингфорсу маршировали вооруженные отряды открыто за революционеров… Финляндия стала для российских революционеров более надежным убежищем, чем соседние европейские государства: оттуда, по договорам с Россией, их могли выдать, а финская полиция вообще за ними не следила, и русская не могла иметь в Финляндии агентуры. Финляндия стала легальным заповедником и плацдармом всех российских конспираторов, гнездом изготовления бомб и фальшивых документов. Здесь, под куполом почти западной свободы, в 25 верстах от столицы России и неотграниченно от нее, — проводились десятки революционных конференций и съездов, готовился террор для Петербурга, сюда же увозили награбленные террористами деньги»[886], — констатировал Александр Солженицын. В Финляндии базировались известные нам эсеровские тергруппы «Карла» и Зильберберга, готовившие покушение на императора, как и сотни других революционеров. Между тем финская полиция, не подчинявшаяся Департаменту полиции российского МВД, блюла свой суверенитет и никак не реагировала на запросы коллег из столицы империи. Выявление баз террористов было возможно только как результат тайных спецопераций наших спецслужб, которые легально на территории Великого княжества действовать не имели права[887].

Серьезное недовольство и открытое сопротивление вызвали последовавшие за 1905 годом либеральные реформы. Финны с радостью восприняли возможность избрать собственный однопалатный парламент — сейм, который приступил к законотворчеству в 1907 году. Однако ни в какую не соглашались избирать депутатов в Государственную думу, вступив по этому поводу в многолетнюю тяжбу с Петербургом. В 1910 году был принят закон, по которому Финляндии предписывалось избрать двух представителей в Госсовет и четырех — в Думу. Выборы так и не состоятся, финны не хотели, чтобы их считали гражданами империи, и «после принятия закона 1910 г. позиции финнов и русских относительного правового положения Финляндии были столь различны, что даже «соглашатели» более не поддерживали правительство России»[888].

С началом Первой мировой войны, особенно после немедленных авансов, выданных полякам, в Финляндии поползли активные слухи о предоставлении новых прав и привилегий. Однако на деле произошло обратное. Финляндия была объявлена на военном положении, ее генерал-губернатор подчинен командующему 6-й российской армии. «Была значительно ограничена деятельность сейма, введена цензура и учреждена Особая Финляндская военно-цензурная комиссия, запрещено проведение публичных собраний и народных сборищ, ограничено передвижение по стране, были предоставлены особые полномочия чинам полиции и отдельного корпуса жандармов»[889]. Был поднят вопрос о непосредственном подчинении финляндских учреждений соответствующим ведомствам империи. Если в Польше увеличивали сферу употребления родного языка, то в Финляндии, наоборот, уменьшали, в новых учебных планах наращивалось количество часов, отводимых на русский.

Осенью 1914 года российское правительство в обход сейма приняло решения об увеличении в Финляндии налогов на железнодорожные перевозки, алкоголь, табак, телефоны, массовые зрелища. Хотя сейм не созывался, его депутаты вели активную политическую деятельность, обвиняя российские власти в узурпации прав сейма и вмешательстве вдела местной администрации. В ответ звучали все более громкие обвинения в сепаратизме и подрыве внутреннего единства перед лицом врага. В ноябре была обнародована правительственная программа реформ в управлении Финляндией, которую тут же окрестили «Большой программой русификации». Разочарование было огромным, особенно на фоне ожидавшихся свобод и привилегий. Особое возмущение вызвал пункт, по которому поземельные отношения должны были регулироваться деятельностью российского Крестьянского земельного банка. С этого момента отношения стали стремительно катиться под откос. «Россия была и есть всегда враг Финляндии»[890], — заявил доселе лояльный глава Национального акционерного банка, один из лидеров старофинской партии и будущий финский премьер Юхо Паасикиви.

Последующая логика политической борьбы в Финляндии и вокруг нее определялась противоборством трех основных сил: российской военной власти, которой формально был подчинен генерал-губернатор; русской гражданской администрации во главе с генерал-губернатором Зейном; и финской администрации. Военные настаивали на более жестких мерах и на установлении прямого российского управления, стремясь предотвратить распространение пронемецких настроений. Местная администрация противилась любым переменам, кроме тех, которые демонстрировали большую независимость от Петрограда. Зейн выступал скорее на финской стороне, призывая не создавать себе дополнительных проблем на ровном месте, и ставил во главу угла поддержание во вверенной ему территории политической стабильности. Дальнейшая русификация Финляндии, помимо прочего, была чревата вступлением крайне антироссийски настроенной Швеции в войну на стороне Германии «для спасения соплеменников по ту сторону границы», чего царское правительство стремилось всеми силами избежать.

Во многом по настоянию Зейна, начиная с 1916 года, российское правительство согласилось на расширение финской автономии. Были объявлены выборы в новый сейм, которые, однако, дали совершенно неожиданный результат: большинство получили даже не националисты, а социалисты. Они были в еще большей оппозиции «царскому самодержавию» и не меньшими сторонниками независимости. В конце лета сейм решил прекратить вывоз за пределы Финляндии производимого в ней продовольствия и фуража, чем заметно осложнил ситуацию с продуктами питания в Петрограде. Были отвергнуты предложения привлечь жителей княжества хоть к каким-нибудь оборонным работам, не говоря уже о службе в российской армии.

Одновременно распространялось «активистское» движение молодежи, стремившейся отстаивать независимость Финляндии с оружием в руках, в чем встречало полную поддержку со стороны Германии. Недалеко от Гамбурга в Локштедском лагере немецкие Генштаб и МИД организовали курсы военной подготовки финских добровольцев, которые попадали туда через Швецию. Эти «егеря» должны были стать инструкторами для руководства восставшими земляками при вступлении в Финляндию германских войск. Маннергейм, служивший в нашей армии, оценивал численность курсантов двумя тысячами человек, российское руководство от перебежчика знало о 5600. Егерское движение пользовалось растущей популярностью, создавая силовую составляющую сепаратизма. За этими процессами внимательно следили спецслужбы. «Все благомыслящие пожилые люди относились к России лояльно, но молодежь тайно пробиралась в Германию и поступала там в войска, которые должны были вторгнуться в Финляндию, если там произойдет восстание, — замечал генерал Спиридович. — Именно это восстание и старалась поднять Германия. Однако наша жандармерия была начеку, и пока все было благополучно»[891].

До Февраля 1917 года никакого национально-освободительного восстания в Финляндии не было.

Россия была провозглашена империей Петром Великим после победы над шведами в Северной войне и присоединения земель восточной Прибалтики. Позднее губернии этого региона — Лифляндская, Курляндская и Эстляндская — были объединены в Прибалтийское генерал-губернаторство, а восточная часть Латвии (Латгалия) вошла в Витебскую губернию. В основе управления этими губерниями лежал принцип сохранения привилегий остзейских баронов, верой и правдой служивших трону российских императоров. «Общее управление ими осуществлялось на основании Свода местных узаконений губерний остзейских и изданных для Прибалтики законов. Специфика административного устройства края заключалась в том, что внутреннее управление осуществляли как органы дворянства, так и правительственные учреждения, компетенция которых неуклонно расширялась»[892].

Прибалтийские губернии были довольно развиты в промышленном отношении и урбанизированы, из общей численности населения в 6 млн человек около полутора миллионов жило в городах. На селе доминировали крупные хозяйства, размеры землевладения были заметно больше, чем в остальной России, причем хозяевами выступали, прежде всего, остзейские дворяне[893]. Революция 1905–1907 годов выявила основную особенность Прибалтики — социальный протест там совпадал с национальным. Буржуазия и пролетариат совместно боролись с государством, отождествляемым с властью немецких помещиков и баронов, которым принадлежали земельные угодья и через которых действительно строилась система российского управления краем.

Война все поменяла: и систему управления, и роль немецкой элиты.

На территории прибалтийских губерний было введено военное положение, власть перешла в руки начальников двух военных округов, которые долго не могли распределить полномочия друг с другом, равно как и с губернскими администрациями. Генерал-лейтенант Павел Курлов, получивший после длительной опалы — его «назначили» ответственным за убийство Столыпина — должность особоуполномоченного гражданского управления Прибалтийского края на правах военного генерал-губернатора (одно название должности чего стоит!) застал на месте крайне запутанную картину: «Эстляндская и Лифляндская губернии, кроме города Риги и Рижского уезда, входили в состав Петроградского военного округа, а во главе гражданского управления стоял комендант Ревельской крепости, адмирал Герасимов. Между тем город Рига с уездом и Курляндская губерния были включены в район Двинского округа, так что в административном отношении состояли в ведении начальника этого округа. Подобная двойственность власти в трех совершенно однородных губерниях вызывала массу недоразумений, ввиду различия во взглядах местных начальников»[894].

Но все эти начальники были достаточно едины в своих антинемецких подозрениях, которые самым решительным образом подогревались местным населением, занявшимся масштабным стукачеством. «Со стороны латышей сыпалась масса обвинений на своих противников не только за их чрезмерную любовь к германцам, но и за шпионство и даже за государственную измену, — вспоминал Курлов. — …Старик-латыш рассказал, что сам был очевидцем, как в одно из имений Курляндской губернии прилетел германский аэроплан, причем прибывших офицеров встретил владелец имения с женой, предложивший тут же на лужайке в лесу им ужин, после чего офицеры, захватив живую корову, улетели обратно»[895]. По сотням подобных доносов проводились следственные действия, шли обыски по домам элиты, по преимуществу с немецкими корнями. До арестов доходило редко, но авторитет элиты в глазах населения неуклонно падал. К этому добавились запрет вести разговоры на немецком в публичных местах, снятие всех вывесок на этом языке.

В начале 1915 года был принят закон об ограничении немецкого землевладения. Вместо традиционных ландтагов были введены уездные и губернские дворянские собрания, контролируемые губернатором, из ведения рыцарств изымалось управление церковными делами и образованием. Подобные меры вызывали понятный восторг прибалтов и ультрапатриотических кругов в России. «МВД фактически поддержало обвинения российской администрации в Прибалтике, сменив ряд крупных чиновников по обвинениям в покровительстве немцам, — замечает Бахтурина. — Чины Министерства не задумались о том, что под видом борьбы с немцами в Прибалтике идет скрытая борьба с российской государственной властью»[896]. Даже наиболее лояльные немцы в таких условиях становились готовой пятой колонной.

Еще большее рвение проявляло военное командование, которое явочным порядком выселяло должностных лиц из числа местного дворянства. Командующий Северным фронтом генерал Рузский требовал заменить все руководящие кадры на русских и выслать всех пасторов. Верховный главнокомандующий Николай Николаевич и начальник его штаба Янушкевич, убедившись в «нелояльности» еврейского населения Польши, Галиции и Буковины, отдали приказ о выселении из Прибалтики всех евреев без различия пола, возраста и занимаемого положения. Курлов пришел в ужас: «Снабжение госпиталей и других военных учреждений, а равно и вся торговля были в руках евреев. В местных лазаретах работало значительное количество еврейских врачей. Поголовное выселение вызывало приостановку жизни губернии»[897]. Курлов обратился в Ставку, и Прибалтике повезло чуть больше, чем ряду других регионов, не всех евреев оттуда выгнали.

Военные неудачи 1915 года привели к оккупации значительной части Прибалтики немецкими войсками. Была оставлена территория Литвы, откуда хлынул поток беженцев. Как и из занятых германскими солдатами районов Латвии, особенно когда угроза нависла над Ригой. Население города сократилось вдвое (с 480 до 240 тысяч человек), были эвакуированы в глубь России крупные заводы вместе с рабочими. Оставались мелкие предприятия, обслуживавшие дислоцированные там три русские армии.

Генерал Людендорф застал следующую картину: «Население частью добровольно ушло с отступавшими русскими, а частью было ими уведено принудительно… Власти не было никакой. Русские правительственные чиновники и судьи, все представители администрации и интеллигенции покинули страну. Не было ни полиции, ни жандармерии, и лишь духовенство обладало авторитетом… Население, за исключением немцев, нас чуждалось… Латыши, как оппортунисты, держались выжидательно. Литовцы верили, что для них пробил час освобождения; когда же желанные лучшие времена сразу не наступили, они опять отвернулись от нас и стали относиться недоверчиво. Поляки держались в стороне и относились враждебно, так как справедливо опасались, что мы ориентируем нашу политику на литовцев. С белорусами считаться не приходилось, так как поляки национально их обезличили, ничего им не дав взамен»[898].

Немцы сначала создали на занятых территориях несколько административных округов, которые затем укрупнялись. К концу 1916 года их осталось три — Курляндский (управляющий майор фон Гослер), Литовский (подполковник князь фон Изенбург) и Белостокский (барон фон Зеккендорф). Административные начальники обладали всей полнотой власти и несли ответственность перед главнокомандующим германским Восточным фронтом.

Последствием немецкой оккупации и превращения Прибалтики в стратегически ключевую территорию, откуда враг в первую очередь мог угрожать Петрограду, стала серия ведомственных и межведомственных совещаний в российском правительстве, где разрабатывался целый букет реформ, которые касались прав местного самоуправления, использования языков, ликвидации привилегий дворянства, немецкого — в особенности. Но осуществить эти реформы планировалось только после окончания войны. А вот что сделать успели до, так это — полки латышских стрелков.

Инициаторами этой идеи выступали депутат Госдумы князь Ман-сырев и оставшийся не у дел бывший волостной старшина Курляндской губернии Гольдман, убедившие армейское начальство в необходимости формировать из антигермански настроенных латвийских патриотов отдельные части, которые боролись бы за освобождение своей родины. Вспоминает Курлов: «Главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта генерал Алексеев запросил мое мнение, и я ответил, что считаю такое сформирование недопустимым и с точки зрения государственной весьма опасным. По окончании войны, каков бы ни был ее исход, существование таких национальных войск в местности, объятой племенной ненавистью между отдельными частями населения, вызовет для государства серьезные осложнения»[899]. Мнением Курлова пренебрегли. В результате Ленин получит свой главный, самый надежный вооруженный ресурс.

Владимир Войтинский имел возможность изучить изнутри жизнь латвийских полков. Он отмечал глубокую рознь между рядовыми и офицерами: «Среди офицеров-латышей преобладали представители местной интеллигенции, дети крестьян-помещиков («серых баронов»), а стрелки набирались главным образом из батраков, городских рабочих, голытьбы. Офицеры были настроены воинственно и патриотично, в кадетском смысле этих слов. У стрелков же ненависть против своих «внутренних немцев-баронов» была сильнее, чем против Германии»[900]. Привыкшие к дисциплине, упорные в бою, они готовы были воевать с немцами за свою родину — Латвию. Но не за Россию. Не случайно центральный орган латышских стрелковых батальонов займет пораженческую позицию — между интернационалистическим крылом меньшевизма и чистым большевизмом.

Белорусские земли на протяжении нескольких веков находились в составе Великого княжества Литовского и Речи Посполитой и оказались в составе Российской империи после разделов Польши, находясь по-прежнему под сильным польским влиянием. «Более того, в первой половине XIX в. польское культурное воздействие на Белоруссию усилилось, несколько уменьшилось оно лишь во второй половине столетия, когда царское правительство активизировало проведение на белорусских землях политики «укрепления русских начал»[901].

В начале XX века белорусские земли располагались в так называемой Западной области, границы которой официально никогда не были определены, но считалось, что в нее входят Минская, Виленская, Могилевская, Гродненская, Витебская и Смоленская губернии. Они не были индустриально развитыми, доминировала мелкая кустарная промышленность (на одно предприятие приходилось здесь вдвое меньше рабочих, чем в среднем по России), земледелие.

В Западной области, как и везде в России, возникли политические партии, но среди них практически не было… белорусских. Активно действовали еврейский «Бунд» (вся область входила в черту оседлости), отделения всех без исключения польских партий. На съезде именно в Минске возникла РСДРП. Партия, имевшая в названии слово «белорусская», до 1917 года возникла только одна — Белорусская социалистическая громада. На своем I съезде в 1903 году она провозгласила своей целью уничтожение капиталистического строя и переход в общественную собственность земли и средств производства, а ближайшей задачей — свержение самодержавия во взаимодействии «с пролетариатом всех народов Российского государства». В 1905 году БСГ радикализировалась, выдвинув лозунг федеративной демократической республики с общим сеймом (Конституционным собранием) для всех народов и представление каждому народу права иметь свой сейм, который «вел бы его дела». При этом партия неизменно подчеркивала, что организует «трудовую бедноту Белорусского края без различия национальностей» с конечной целью заменить капиталистический строй социалистическим. С 1907 годом лидеры БСГ занимались исключительно изданием газеты «Наша нива», которая была главным идеологическим рупором белорусского национально-культурного движения[902].

Ни эта, ни какая другая партия никогда не предлагала идеи сепаратизма, да и это невозможно себе было представить. Белорусская национальная идентичность не была проявленной. Как отмечает автор специального исследования на эту тему, «мысль о существовании особой белорусской культуры и языка, не говоря уж о национальности, редко возникала, а если и рассматривалась, то обычно лишь для того, чтобы сразу ее отвергнуть, — в этом видели лишь способ, с помощь которого поляки намереваются ополячить местных «русских»[903]. Во время Первой мировой войны это стало меняться, прежде всего на оккупированных немцами территориях, а они составили около четверти белорусских земель.

Германское командование рассматривало их исключительно как кратчайший путь в Россию и ресурсную базу, не собиралось присоединять, а потому онемечивать (в отличие от будущего руководства независимой Польши, которое воспринимало присоединение белорусских земель как естественный процесс). Специальным указом Гинденбурга, изданном в 1916 году, на оккупированных белорусских территориях разрешались языки местного населения — польский, литовский, белорусский — и запрещалось употребление русского в образовании, печати и администрации[904]. Это не меняло ситуацию с точки зрения распространения языков, но имело большое и далекоидущее символическое значение: впервые возникла ситуация, при которой владение языками окраин создавало жизненные и карьерные преимущества.

Территория же Западной области, остававшаяся под российским контролем, подверглась в годы войны достаточно серьезному разорению, что создавало потенциал для национального и социального недовольства. Только из белорусских земель к 1917 году было мобилизовано более 630 тысяч человек[905]. Из-за нехватки рабочих рук и тяглового скота сократились посевные площади. В прифронтовых губерниях, переполненных воинскими частями и беженцами, истощались запасы продовольствия. Выдача продуктов по карточкам жителям Минска в начале 1917 года составляла 4 кг ржаной, 2 кг пшеничной муки и 400 граммов крупы, в феврале — лишь 1 кг ржаной муки[906]. Командование делало попытки восполнять недостающее продовольствие путем реквизиций. Вместе с тем, какой-либо информации о выступлениях протеста против власти нет.

«Местное население, прежде всего крестьянство, в основном сознательно относилось к выполнению предъявленной при реквизиции разверстке»[907], — подчеркивает минский историк Смольянинов. Он же приводит пример: в конце декабря 1916 года на сходе крестьян Стояновской волости Минского уезда, выслушав постановление министра земледелия с требованием «о поставке за установленную плату 306 пудов ржи на потребности, связанные с обороной», приняли встречное решение добровольно «собрать указанное количество ржи и пожертвовать для нужд армии». Командование Западного фронта выразило крестьянам благодарность специальным указом, который был напечатан во всех газетах прифронтовой полосы.

Не было в белорусских землях и влиятельных революционных организаций. Вацлав Солский, появившийся в Минске в начале 1917 года, однозначно свидетельствовал, что «Западная область к моменту революции социалистических партийных организаций не имела. Единственное исключение в этом отношении составляет «Бунд», работавший там беспрерывно. Что касается социалистов-революционеров, то они имели лишь мелкие группы в Минске и, кажется, Витебске и Гомеле. Социал-демократы, меньшевики и большевики не имели вообще никаких партийных организаций»[908].

Белорусское национально-освободительное движение не свергало императора — из-за практического отсутствия такового движения. Намного сложнее ситуация была на Украине.

После третьего раздела Польши (1795 год) приблизительно 4/5 земель с украинским населением входили в состав России, образуя девять губерний — Волынскую, Подольскую, Полтавскую, Киевскую, Екатеринославскую, Херсонскую, Харьковскую, Черниговскую и Таврическую. Как сказано в современном украинском учебнике для вузов, «территория этнических украинских земель, захваченных Российской империей, составляла 618 000 кв. км», на которых проживало до 30 млн человек[909]. По переписи 1897 года на российской Украине, называемой также Малороссией, 73 % населения составляли украинцы, 12 % — русские, 8 % — евреи, еще 7 % — немцы, поляки и белорусы. Но при этом в городах проживало в основном русское (34 %) и еврейское (27 %) население, а 97 % украинцев относилось к крестьянскому сословию. Слово «украинский» было чуть ли не синонимом слова «крестьянский»[910]. Оставаясь, в первую очередь, аграрным регионом, Малороссия стала также основным центром горно-металлургической промышленности. В канун Первой мировой войны на нее приходилось 71 % общероссийской добычи угля, 68 % — выплавки чугуна, 58 % — стали[911].

Концепция политики Петербурга в отношении этих земель была достаточно простой. Акцент был сделан на принадлежности малороссов к одной из ветвей русской нации, которая должна находиться в одном правовом и культурном поле с другими ветвями. Никакой колонизации великорусским населением не происходило, но и украинизация не поощрялась. Именно в контексте полемики с украинскими националистами малорусский дворянин Юзефович впервые сформулировал лозунг «единой и неделимой России», имея в виду вовсе не всю империю (как позднее многие трактовали этот лозунг), а единство восточных славян. В XIX веке Малороссия стала полем соперничества геополитических проектов и терминологической войны, в ходе которой название любой местности или этноса подтверждало или опровергало различные проекты национального строительства[912].

Уже то, что украинские территории назывались Малороссией, вызывало протест у борцов с имперским самодержавием, видевших в таком названии принижение ее народа по сравнению с великороссами и предпочитавших термин Украина. В Петербурге полагали, что Украина — польское слово времен Речи Посполитой, означавшее «окраину», причем с некоторым пренебрежительным смыслом: «провинциальное захолустье». Понятие же Малороссия рассматривалось не как уничижительное. Смысловая разница между ней и Великороссией напоминала отличие между Британией и Великобританией. Первая — ядро коренной национальности, вторая — то же с включением представителей других национальностей.

В конце XIX века украинцы в массе своей не были народом с отчетливым национальным сознанием, государственность его выглядела отдаленной перспективой. Национальная идея находила отклик, прежде всего среди интеллигенции, которая идентифицировала себя как украинскую. Таковой было немного: даже в 1917 году только 11 % киевских студентов считали себя украинцами. Но украинская интеллигенция была весьма активной, местные национальные партии возникли раньше общероссийских и отличались большим радикализмом.

Важно подчеркнуть, что более серьезную политическую и интеллектуальную опору, чем в России, национальная идея получала в Австро-Венгрии, на которую приходилась одна пятая заселенных украинцами земель — Закарпатье, Восточная Галиция и Северная Буковина — с населением 4 млн человек. В первую очередь именно там не без поддержки официальной Вены, активно соперничавшей с Россией за умы, сердца и территории славян, активно разрабатывалась теория самостоятельной украинской нации. Впрочем, непроходимых границ между империями до Первой мировой войны не было, украинская мысль варилась в общем котле. Интеллектуальный и политический национальный подъем начался в 1890-е годы, когда повсеместно шло формирование украинских организаций, получавших разные названия, чаще — «громады».

Первая политическая партия была создана в 1899 году в Австро-Венгрии — во Львове — Украинская национал-демократическая партия (УНДП). Во главе стояли Михаил Грушевский, писатель Иван Франко и другие. Будущий первый лидер самостийной Украины — профессор Грушевский — был сыном учителя, окончил гимназию в Тифлисе, а затем учился на историко-филологическом факультете Киевского университета в семинаре известного историка и археолога Владимира Антоновича, который с 1860-х годов являлся одним из руководителей украинского национального движения, основал Старую громаду. В нее Грушевский вошел, установив связи с молодежными громадами других городов Украины. Оставаясь российским гражданином, с сентября 1894 года в течение 20 лет он был профессором и руководителем кафедры во Львовском университете, с подачи Максима Ковалевского много преподавал в Европе, активно работал над консолидацией украинских организаций различной ориентации, созданием культурных обществ и издательств, писал многотомную «Историю Украины-Руси».

Его концепция, развивавшая мысли Максимовича, Костомарова, Драгоманова, того же Антоновича, исходила из самобытности, непрерывности и преемственности украинского исторического процесса от автохтонных восточнославянских племен Киевской Руси к современной ему Украине и признании украинского народа отдельной и самостоятельной национальной единицей. Общая платформа, которую предлагал Грушевский коллегам, заключалась в территориально-национальной автономии Украины при всеобщем федеративном строе России, в признании украинского языка государственным на территории Украины и в запрете на использование ее материальных и человеческих ресурсов на чуждые ей цели.

В Малороссии инкубатором национальных политических партий стала Всеукраинская организация (ВУО), в создании которой в 1897 году решающая роль принадлежала учителю Грушевского профессору Антоновичу и писателю Конисскому. ВУО представляла собой нелегальный союз автономных украинских громад, студенческих групп, индивидуальных членов — от 150 до 450 человек — из всех крупных городов Украины, а также Петербурга и Москвы, которые придерживались самых разных политических взглядов, но разделяли идеи украинства как отдельной нации. Ее возникновение означало переход от «антикварно-этнографического» украинофильства к «национальному радикализму»[913]. Программные документы включали лозунги парламентаризма, федерализма, автономии, свободы национально-культурного самоопределения. Деятельность организации была в основном просветительской, чего нельзя сказать о выросших из ее рядов или под ее влиянием партий. Таких партий было много, и условно они делились на две куста: один более радикальный и социалистический, другой — более умеренный и либеральный.

Родоначальником первого куста стала созданная в 1900 году в Харькове Революционная украинская партия (РУП), сеть которой состояла из Вольных громад не только в Малороссии, но и в Петербурге, на Дону и Кубани. Партия обосновывала историческое право Украины на самостоятельную государственность, ставя в качестве ближайшей задачи возвращение ей тех прав, которые были определены Переяславским договором 1654 года. Идеологом и главным организатором был Дмитрий Антонович — сын известного нам профессора, — с младых ногтей участвовавший в создании гимназических и студенческих громад, за что был исключен из Киевского университета. Активную роль в РУП играл и Симон Петлюра — будущий глава украинской Директории. В начале века он учился в Полтавской духовной семинарии, откуда был изгнан. Скрывался на Кубани, где его арестовали. Выпустили на поруки. Петлюра учился в Киеве и во Львове, сотрудничал в галицийской украинской прессе, а потом перебрался в Москву, где служил бухгалтером в страховом обществе «Россия» и редактировал журнал «Украинская жизнь» на русском языке.

Национально-максималистское, самостийническое крыло РУП представляла Украинская народная партия (УНП, энуписты). Ее вдохновитель Михновский полагал: «Украинская нация должна сбросить господство чужеземцев, ибо они оскверняют саму душу нации. Должна добыть себе свободу, пусть даже ценой потрясения всей России!! Должна добыть свое освобождение от рабства национального и политического, пусть даже ценой пролития целых рек крови!»[914] Энуписты не признавали интернационального пролетарского движения, считая его давно устаревшим и уступившим место национальному движению против господствующих наций. Именно из УНП в 1905 году выделилась Украинская партия самостийников-социалистов.

Иначе расставляла акценты возникшая также из УНП Украинская социал-демократическая рабочая партия, которая старалась следовать в русле европейской социал-демократии. Поддерживая в принципе идею независимого украинского государства, УСДРП лозунгом момента считала национально-территориальную автономию Украины с законодательным сеймом. Наиболее видными представителями партии стали тот же Дмитрий Антонович, а также Владимир Винниченко и Дмитрий Дорошенко. Любопытно, как по-разному складывались судьбы украинских борцов за освобождение. Винниченко, крестьянский сын, был изгнан из Киевского университета, неоднократно арестовывался, эмигрировал в Австро-Венгрию, где вел активную литературную деятельность, нелегально наезжая в Россию. Дорошенко, происходивший из семьи военного, напротив, благополучно закончил и Петербургский, и Киевский университеты, никогда не арестовывался и нес свои идеи в массы со страниц легальной российской прессы и учительствуя в Екатеринославе и Киеве.

Второй — скорее либеральный — куст начал вырастать из Всеукраинской организации в 1904 году, когда на ее съезде была создана Украинская демократическая партия. От нее вскоре откололась Украинская радикальная партия. Затем эти две партии опять слились и образовали Украинскую демократическо-радикальную партию (УДРП), взявшую в полной мере на вооружение идеи Грушевского. Цель движения радикал-демократы видели в формировании украинской нации как полноценного гражданского организма и достижении реального самоуправления на всей этнографической территории Украины, для чего необходимо было, в первую очередь, уничтожить абсолютизм и утвердить конституционный строй в России. В 1908 году партия самоликвидировалась, но на ее основе появилось просуществовавшее до революции Товарищество украинских поступовцев (прогрессистов).

При этом не следует забывать, что именно в Малороссии черпал свои основные кадры Союз русского народа, а также другие черносотенные и правые партии.

У большинства национальных украинских партий были партнеры в России, от которых их отличал повышенный радикализм. УСДРП тесно сотрудничала с РСДРП, но призывала к более решительным революционным действиям и защищала свой автономный от российского собрата статус. К радикал-демократам тяготело большинство украинских депутатов первых двух Государственных дум. Причем, если в I Думе они сотрудничали с кадетами, то во II — уже с трудовиками. Затем вновь многие из них потянулись к кадетам. Однако, как подмечал Аврех, «киевская кадетская организация весь период между двумя революциями находилась в оппозиции к кадетскому ЦК, занимая более левые позиции, чем он»[915]. Стоит ли говорить, что украинские партии куда меньше, чем российские коллеги, выступали за сохранение территориальной целостности Российской империи. Это же касалось и масонских организаций. Именно на Украине, по убеждению Олега Соловьева, имелось масонство, «отчасти выступавшее за независимость своего региона. Идейным вдохновителем такого подхода оставался историк М. С. Грушевский, последователями были С. В. Петлюра, член киевской ложи Св. Андрея Первозванного и царский генерал П. П. Скоропадский, возможно, адепт того же братства». Вместе с тем, украинские ложи «находились в союзе с ВВНР, и многие их члены не разделяли националистических убеждений коллег»[916].

Общероссийские политические силы России демонстрировали широкий спектр подходов к украинскому вопросу. Социалисты полностью солидаризировались с украинскими борцами за самостийность в критике царизма за национальное угнетение, подавление культуры и языка, поддерживали право украинского народа на самоопределение. Но они полагали, что интересам борьбы трудящихся отвечало все-таки самоопределение и повышение статуса в составе единого государства. Так, трудовики считали «автономию Украины, равно как и других областей, залогом культурного и свободного общественного развития»[917]. Либералы также признавали прогрессивность украинского освободительного движения, но видели в нем куда меньшую проблему для целостности государства, нежели в русском национализме. «Украинское движение никто не выдумывал, украинское движение существует, оно будет существовать, и попытаться отрицать украинское движение бесполезно, — уверял Милюков в начале 1914 года. — … Грушевский, на которого здесь сыплются проклятия и угрозы за его политическое австрофильство, там, в Австрии, слышит обвинения в том, что вся его деятельность в Галиции фактически ведет к культурному и политическому русофильству. «Сепаратистского» движения еще нет на Украине, а если и есть его зачатки, то они очень слабы. Но его можно воспитать, можно развить, — истинные воспитатели, истинные «сепаратисты», действительно работающие в пользу Австрии, — это г-н Савенко (один из лидеров фракции правых в Думе — В. Н.) и его политические друзья»[918]. А такой либерал, как Струве, формулируя задачи страны в связи с войной на первое место поставил задачу «воссоединить и объединить с империей все части русского народа», что означало аннексию «русской Галичины». Это было необходимо для «внутреннего оздоровления России, ибо австрийское бытие малорусского племени породило и питало у нас уродливый так называемый «украинский» вопрос»[919].

Для правых подпитываемый из Австро-Венгрии украинский национализм представлялся первостепенной угрозой, хотя не пустившей глубокие корни в народные массы. Академик Соболевский утверждал в 1907 году, что только интеллигенция различала малорусов, белорусов и великорусов. «Данные новейшего «освободительного движения» показывают, что украинофильство свойственно только левым партиям и что умеренное большинство, и, прежде всего, наиболее заинтересованное здесь крестьянство, никакого украинофильства не знает; оно считает себя за один русский народ с великорусами и стоит за полное государственное единство России»[920]. Более объемно и противоречиво выражал позицию рядовых депутатов думской фракции националистов волынский крестьянин Андрейчук: «Всякую украинофильскую пропаганду мы отвергаем… Мы, малороссы, как и великороссы, суть люди русские, а гг. Милюкову, Родичеву и Лучицкому говорим: продолжайте вашу заботу о том племени, служить которому вы призваны, а украинского народа не касайтесь»[921].

В предвоенные годы украинское национальное движение внешне себя не сильно проявляло, здесь можно согласиться с Милюковым. Едва ли не самым значимым событием стало празднование 100-летия Тараса Шевченко в феврале 1914 года, которое власти, опасаясь беспорядков, не рекомендовали (фактически запретили) отмечать официально, вызвав протесты прогрессивной общественности всей Российской империи. Беспорядки возникли в Киеве, напомнив 1905 год. «На Крещатике негде яблоку упасть. В Софийском соборе предполагалась панихида. Толпа в несколько тысяч человек направилась к собору, но на дороге толпу встретил отряд казаков и конных городовых, преградивших дальнейшее движение. Под натиском городовых толпа стала отступать по направлению к Прорезной ул. И здесь, разбившись на группы, пела революционные песни. Казаки, конные городовые и стражники в несколько минут рассеяли толпу»[922], — сообщалось в прессе. На следующий день полиция вновь применяла силу против толп учащихся. То есть национальный протест, несомненно, существовал. Но он был ограничен — в большинстве других украинских городов юбилей Шевченко прошел мирно. И трудно измерить, его больше было в протесте — национального или социального, — ведь Шевченко был общероссийским символом освободительной борьбы, и песни пели революционные, а не украинские народные.

В целом в национальном движении вплоть до войны, да и до революции преобладал культурно-автономистский компонент, уровень собственно сепаратизма был мал. Во многом это объясняется тем, что современный историк Омельянчук назвал «своеобразной «православно-русской малороссийской самоидентификацией большинства населения региона — крестьян, духовенства, чиновничества и части интеллигенции»[923].

Война изменила многое, и, не в последнюю очередь, как результат целенаправленной политики Центральных держав, сделавших ставку на разыгрывание украинской национальной карты. Подробнее об этом в следующей главе, где речь пойдет о вкладе внешних сил в русскую революцию. Здесь же уместно заметить, что в австрийской и немецкой пропаганде времен войны однозначно проводилась мысль о том, что единственный способ обезвредить Россию на долговременную перспективу — это оторвать от нее Украину. Здесь Збигнев Бжезинский и другие солидарные с ним современные геополитики не говорят ничего нового. В средствах Центральные державы не стеснялись. «Теперь России предстояло бороться за симпатии и лояльность украинцев в новых условиях, причем к прежним участникам игры — полякам, Вене, Ватикану — присоединилась Германия, у которой руки в украинском вопросе были совершенно развязаны, ведь под ее властью никаких украинцев не было»[924], — пишет Алексей Миллер.

Еще перед войной в Австро-Венгрии прошли громкие судебные процессы против руководителей русинских и прорусских украинских организаций, были составлены списки неблагонадежных элементов. В первые же дни войны в одном Львове было арестовано 2 тысячи ук-раинцев-москофилов (по переписи 1900 года там насчитывалось всего 34 тысячи украинцев при 84 тыс. поляков и 45 тысяч евреев)[925]. Одновременно из благонадежных и антироссийски настроенных формировались в составе австрийской армии части так называемых украинских сичевых стрельцов. Среди их добровольцев были многие представители украинской галицийской элиты — политики, ученые, журналисты, писатели. Эти части отличались высокими боевыми качествами, хотя до конца так и не пользовались доверием австрийских и немецких властей.

Петроград, где украинский национализм стал рассматривался как серьезная угроза, в долгу не остался. Украиноязычные издания в России начали закрывать, осложнились условия для деятельности культурно-просветительских организаций. В ноябре 1914 года по обвинению в «мазепинстве» арестовали Грушевского, который провел несколько месяцев в Лукьяновской тюрьме, был выслан в Симбирск. По настоянию Российской академии наук его перевели под гласный надзор полиции в Казань, а потом в Москву, где он и встретит Февраль. По весьма радикальному пути пошли при организации системы управления в занятых в первый период войны Галиции и Северной Буковине.

В российских официальных кругах и в Особом политотделе МИДа, который разрабатывал эту схему, завоеванные земли рассматривались как исконно русские, входившие в состав Галицкого княжества Киевской Руси, но затем отторгнутые в результате серии вторжений польских, венгерских, монголо-татарских и литовских войск. «В целом власти склонялись к тому, чтобы трактовать местное население как русских, воспринимая униатскую церковь и украинскую идентичность как нечто наносное, поверхностное, навязанное Веной, Ватиканом и поляками, поддержки среди местного населения не имеющее и потому легко устранимое после установления русской власти»[926]. Захват Галиции был воспринят как процесс воссоединения русского народа, что означало распространение на нее той же системы управления, что существовала в «стандартных» российских губерниях. С той лишь поправкой, что Галиция оставалась прифронтовой зоной, и поэтому во главе ее был поставлен генерал-губернатор, подчиненный непосредственно начальнику штаба Юго-Восточного фронта. Осенью 1914 года были образованы Львовская, Тарнопольская и Черновицкая губернии. Репрессивные меры против униатской церкви и украинского языка не заставили себя долго ждать.

Правительственная политика в Галиции поляризовала и российские, и украинские политические круги. О том, как ситуация выглядела с вершин власти, можно судить по воспоминаниям генерала Спиридовича, обеспечивавшего безопасность Николая II во время его триумфальной поездки в незадолго до этого взятый Львов: «Всякие Грушевские и иные выходцы из Киевского университета разрабатывали по австрийской указке теорию украинской самостийности, выдумывали разные «мовы», а простой забитый русский галичанин продолжал хранить в сердце мысль о национальном освобождении, что связывалась с мыслью о Белом Царе. И когда русские войска победоносно продвигались по Галиции, бежал поляк, уходил немец, но простой народ встречал русского солдата как своего родного, как освободителя. А соседние с Почаевской лаврой приходы толпами приходили к настоятелю монастыря, прося присоединить их снова к родной православной церкви… Войска, стоявшие шпалерами, и масса народа встречали Государя восторженно. Встреча со стороны населения была настолько радушна (а население было не русское), что как-то невольно пропал всякий страх за возможность какого-либо эксцесса с их стороны»[927].

Совершенно иначе положение видели либералы. «Наши правые националисты в стиле гр. Бобринского, заняв административные посты в «Пьемонте украинства», начали преследовать украинское национальное движение и насильственно обращать униатов в православие. Тяжелое впечатление произвел арест униатского митрополита Шептицкого, пользовавшегося большим уважением и влиянием в крае. Все это создавало враждебное отношение населения к победителям»[928]. Либералы в своей критике были не далеки от истины в том, что при создании системы местного управления по российской модели власти не учли одного немаловажного обстоятельства: «накануне Первой мировой войны была проведена реформа галичского сейма, которая гарантировала украинскому населению Галиции 27 % представительства в местном самоуправлении. И реформу сейма эта часть населения считала своей огромной победой. Ликвидация австрийской системы местного управления (в том числе и самоуправления), а также объявление украинского языка «изобретением мазепинцев»… и замена ее губернскими и уездными учреждениями была негативно воспринята значительной частью населения Галиции»[929], подчеркивает Бахтурина. Да и в Малороссии резонанс был, мягко говоря, не самый благоприятный.

В 1915 году уже русские войска отступали, неся большие потери. Взявшая Галицию под контроль австро-германская администрация продемонстрировала завидную гибкость. Наместником был назначен поляк, проинструктировавший чиновников о необходимости уважительно относиться к украинскому языку. Наследник австрийского престола при посещении края обращался к людям на украинском языке. Украинцев стали активнее принимать в офицерский корпус. Но наибольшее беспокойство в Петрограде вызывало создание привилегированных концлагерей для украинских военнопленных, которых содержали гораздо лучше, чем русских, обучали принятому в Галиции правописанию, а также истории и литературе в понятном ключе. Всего таких военнопленных насчитывалось более 400 тысяч, из них около 40 тысяч наиболее отзывчивых к агитации были отобраны для частей будущей украинской армии. Для нее даже пошили форму и организовывали учения[930]. Сильное австро-немецкое влияние чувствовалось и в деятельности украинских политических партий.

Один из основателей УСДРП Владимир Винниченко, после начала войны нелегально вернувшийся в Россию, в своей книге «Возрождение нации» выделял три основных ориентации украинских политиков в годы войны: пророссийская, проавстрийская и ориентированная на самостоятельность.

Проавстрийские действовали, в основном, в самой Австро-Венгерской империи. Они выступали за ее победу с последующим переходом Украины под австрийский протекторат. На эту позицию встала основанная в 1914 году во Львове Головная украинская Рада во главе с Левицким. Там же был создан Союз вызволения Украины (СВУ), обещавший, что независимая Украина станет надежным защитником Европы от российской экспансии. Союз «при содействии генштабов Германии и Австро-Венгрии развернул соответствующую пропагандистскую деятельность среди украинцев, попавших в плен»[931]. Вскоре Вена и Берлин признали Союз как орган, представляющий интересы украинцев, проживающих не только в Центральных державах, но и в других европейских государствах. Союз получал средства от немцев и австрийцев в виде займа, за который должно было рассчитываться будущее украинское правительство. Ядром такого правительства Союз себя и считал. СВУ вел информационную работу в европейских странах, занимался пропагандой на Восточном фронте и на занятых Центральными державами украинских землях, участвовал в разведоперациях в российском тылу[932].

Пророссийские, в основном жившие в России, желали ей победы, видя в этом перспективу ослабления имперских тенденций. Товарищество украинских поступовцев в начале войны выступило с декларацией «Война и украинцы», под которой стояла подпись Симона Петлюры, где говорилось, что украинцы «выполнят свою обязанность граждан России в сей тяжкий час до конца»[933]. В 1916 году ТУП изменит свою позицию и выступит против войны и поддержки какой-либо из сторон: «Мы, украинские прогрессисты, стоим на платформе автономного устройства тех государств, с которыми нас соединила историческая судьба»[934]. Сам же Петлюра с 1916 года был заместителем уполномоченного Союза земств на Западном фронте. Дмитрий Дорошенко участвовал в работе Союза городов и явился одним из основателей Общества для оказания помощи населению Юга России, пострадавшему от военных действий. Таким образом, многие ведущие украинские социалисты и либералы работали на Россию в той мере, в какой на нее работал Земгор Львова и Гучкова.

Что же касается третьего течения, то в Большой Украине на позициях независимости стояло большинство представителей украинских социалистических организаций, включая УСДРП. Число сторонников идеи независимости в годы войны выросло. Одну из важных причин этого Булдаков видит в набиравшей силу «солдатизации» национальных движений, когда внутри страны происходило увеличение массы вооруженных маргиналов»[935].

Накануне революции и в русских национальных организациях Украины активно вызревали протестные настроения. Об этом свидетельствовала, в частности, записка «русских кругов Киева», которую Николай оставил в личном архиве как «достойную внимания»: «Прежде всего, православные киевляне категорически утверждают, что подавляющее большинство трудового населения сел и местечек — крестьяне, мещане, сельское духовенство, мелкие землевладельцы, чиновный класс и русские помещики, словом, все, кто представляет собой в юго-западном крае коренной русский народ, — несмотря на усиленную пропаганду революционных идей местной левой печатью, по-прежнему остается глубоко консервативным… В противоположность политическим идеалам коренного русского народа местные кадето-еврейские интеллигентные круги, действуя по указке вожаков «прогрессивного» большинства Государственной думы и давно сорганизованной антигосударственной лиги земцев, упорно и совершенно беззастенчиво дискредитируют существующий государственный строй»[936].

Лидером украинских земцев, как мы уже знаем, выступал юный Терещенко. Лидером все более разочаровывавшихся во власти русских националистов — Василий Шульгин.

Итак, проблема украинского национализма заметно обострилась в годы Первой мировой войны. Однако в целом «до революции доминирующую роль играло либерально-демократическое крыло интеллигенции, ориентированное в первую очередь на национально-культурную автономию Украины, хотя в качестве перспективы присутствовало и требование национально-территориальной автономии»[937]. Никакого значимого национально-освободительного или сепаратистского движений, представлявших непосредственную опасность для режима или территориальной целостности государства, на подконтрольных Российской империи украинских землях до февраля 1917 года не существовало. «Украинские национальные организации были разгромлены, их деятели сосланы, их печать закрыта»[938], — замечал Бурд-жалов. Украина придет в движение после Февраля.

Гораздо слабее национальный фактор проявлял себя в Бессарабии. Она вошла в состав Российской империи после Бухарестского мира 1812 года. Как пишет современный молдавский историк Василе Стати, «в результате русско-турецкой войны (1806–1812) победившая Российская империя вынудила побежденную Оттоманскую империю уступить часть территории, которой владела: Молдову между Прутом и Днестром. Таким образом, Восточная Молдова (колониально названная «Бессарабией») как военный трофей была аннексирована Россией»[939]. Заметим, в тот момент никаких возражений против присоединения к Российской империи со стороны местного населения не наблюдалось. Даже весьма националистически настроенный румынский автор Онисифор Гибу признавал: «Во всей литературе того времени вы не найдете ни слова протеста против этой акции… Тем паче, что в запрутской Молдове, оставшейся и после 1812 года под властью фанариотов, жизнь во всех отношениях была намного тяжелее, чем в Бессарабии»[940]. Тогда все православное население Балканского полуострова — греки, румыны, болгары, сербы и т. д. — одинаково уважало и ценило Россию как защитницу.

Бессарабия была важна для нас, во-первых, как буферная зона и плацдарм в направлении черноморских проливов — Россия впервые вышла на Дунай у его устья. А во-вторых, возникала возможность создать своего рода витрину для балканских народов, остававшихся под османским владычеством. В какой-то мере последнее удалось. В Бессарабию устремился переселенческий поток сербов, македонцев, гагаузов, болгар, а также украинцев и русских. Ее население, составлявшее в 1812 году 255 тысяч человек, за сто лет увеличилось в 10 раз. При этом заметно изменился национальный состав населения — доля молдаван, изначально составлявших три четверти жителей, сократилась в начале XX века до 48 % при значительном росте числа украинцев — 20 %, евреев — 12 %, русских — 8 %, болгар — 5,4 %, немцев и гагаузов — по 3 %. Наиболее урбанизированной национальной группой были русские, половина из которых жила в городах, занимая также ключевые посты в государственном, хозяйственном, церковном управлении[941]. Русские купцы обеспечивали вовлечение в общероссийский рынок, а «русский чиновный класс легко интегрировал в свой состав местных уроженцев, которые, получив образование, перенимали его систему ценностей, образ жизни, кодекс поведения и т. д.»[942].

Пребывание в составе России принесло Бессарабии — единственный раз в ее истории — столетие мира, когда бурно развивалась экономика, создавались города, промышленность и транспортная инфраструктура, процветало сельское хозяйство, резко вырос жизненный уровень. Этого не оспаривает никто. Однако в отношении национально-государственной политики Петербурга существовал и существует очень широкий разброс мнений. В Румынии, которая появилась на карте мира в 1858 году, и в румынофильских кругах Молдовы эта политика всегда клеймилась как жестко русификаторская, имевшая основной целью «снижение роли коренного румынского населения» и ущемление его экономических и культурных прав «пришлыми инородцами»[943]. Стати, которого можно отнести, скорее, к молдавофилам, доказывающим существование отдельного молдавского народа, тоже весьма критичен: «Царское правительство стремилось, с одной стороны, продемонстрировать балканским народам новую модель управления — христианскую, покровительственную и толерантную, с другой стороны, вводила во все сферы — хозяйственную, социальную и духовную — русские стандарты. Добиваясь в конечном счете отчуждения населения Левобережья Прута от его исторических истоков, намереваясь стереть из памяти всякое упоминание об общей родине — Молдове… «Бессарабия» становится русской областью. С 1842 года молдавский язык не разрешается больше использовать в официальных документах, постепенно он удален из школ. С 1826 край управляется «Учреждением по управлению Бессарабской областью», действительному до 1873, когда Восточная Молдова была преобразована в обычную российскую губернию»[944].

Но в Молдове есть мнения и прямо противоположные. «Государство Российское предоставило населению Бессарабии все мыслимые в то время социальные и экономические льготы: налоговую, освобождение от рекрутской повинности, крестьян на полвека раньше, чем в собственно русских губерниях, объявили лично свободными, их участки земли в три раза превышали размеры наделов государственных крестьян в Центральной России. В администрации Бессарабии соотношение чиновников-молдаван и русских составляло 7:5»[945], — подчеркивает историк Петр Шорников. Его коллега Репида поддерживает эту мысль: «В составе России Восточная Молдова сохранила свои этнические, социально-политические особенности с национальным колоритом. Духовная культура коренной нации обогатилась творениями классиков молдавской литературы, молдавско-славянским летописанием, бесценными молдавскими хрониками, произведениями художников, архитекторов… Молдавский язык изучался в семинариях; на нем издавались книги, печатался букварь, труды Д. Кантемира, произведения писателей… В 1914 году в губернии работало 1846 школ всех типов, в которых обучалось 115 тыс. учащихся, в Левобережье (Запрутской Молдове, входившей в состав Румынии) в 100 школах— 9,2 тыс. детей»[946].

В XIX веке молдавское национальное движение организационно не выходило за рамки немногочисленных интеллектуальных кружков, а румынская идентичность напрочь отсутствовала даже в них. При этом наиболее влиятельный кружок действовал в… Прибалтике, на базе молдавского землячества в Юрьевском (Дерптском) университете. С 1905 года положение изменилось. Впервые начинается пропаганда румынской идеи. Ее носителем первоначально стал действовавший в Румынии кружок «Бессарабец», затем преобразованный в Центральный комитет культурной лиги бессарабских румын. В 1905 году он распространил воззвание с призывом к румынам Бессарабии (как назывались молдаване) переезжать на историческую родину. В Кишинев тоже подтянулись некоторые общественные деятели из Румынии, к которым присоединились и студенты временно закрытого из-за волнений Дерптского университета. Вместе они основали газету «Бессарабия», на базе которой возникла Молдавская национально-демократическая партия во главе с Пеливаном, Гаврилицэ, Халиппой, Стере, потребовавшая автономии в составе России, введения в школах преподавания молдавского языка и намекавшая на желательность присоединения к Румынии. Серьезного влияния эта партия, так организационно и не оформившаяся, оказать не успела, рассыпавшись[947].

Румынофильской «Бессарабии» противостоял еженедельник «Молдованул», который издавало Молдавское общество Бессарабии под руководством предводителя кишиневского дворянства Павла Дическу. Общество было создано для повышения культурного уровня молдаван, в том числе путем изучения в школах молдавского языка наряду с государственным — русским. Ничего радикального. Никаких других национальных партий и движений в Бессарабии до 1917 года не возникло. Зато активно действовали Союз русского народа во главе с местным землевладельцем Владимиром Пуришкевичем, а также большевики. В 1905–1907 годах проходили демонстрации, забастовки, отмечались крестьянские волнения. «Эти формы выражения протеста, даже мятежи, воодушевлялись социальными лозунгами и требованиями, — подтверждает Стати. — Но интонации национального освобождения еще не были слышны»[948]. Не будут они слышны и в годы мировой войны, когда жители Бессарабии проявили себя как весьма лояльные граждане, несмотря на выпавшие испытания.

На первых порах война даже стимулировала подъем экономики края, оказавшегося в ближайшем тылу Юго-Западного фронта. Войскам требовались продукты, табак, обмундирование, которые с готовностью поставляли бессарабские предприятия, железнодорожная сеть за военное время выросла на 400 верст, с полной нагрузкой работали порты. Жизнь населения была тесно связана с передвижениями войск, строительных отрядов, перевозками раненых, эвакуацией, мобилизацией гражданского населения на оборонные работы. Напряжение войны для жителей резко выросло после вступления в войну Румынии, за которую пришлось воевать в основном самой России, перебросившей на Румынский фронт 35 пехотных и 13 кавалерийских дивизий.

За 1914–1917 годы мобилизации проводились 19 раз и затронули до 10 % населения Бессарабии. Дезертирство было немалым, но основная масса бессарабцев стойко сражалась. Из-за отсутствия сырья и топлива половина промышленных предприятий простаивала. Нехватка рабочих рук приводила к сокращению посевных площадей. Но ярко выраженных протестных настроений не было. В политическом обзоре губернского жандармского управления за октябрь 1915 — февраль 1916 года описывалось, как десятки тысяч крестьян с лошадями и подводами посылались на север губернии для строительства фортификационных сооружений: «Не было случая отклонения от исполнения сего или сопротивления при нарядах и отправлении этой массы, часто следующей на места работы по железной дороге в полном порядке почти без надзора. Плохая организация этого дела на месте работы, когда тысячи людей по два-три дня ждут нарядов под открытым небом, в степи, вызывает лишь пассивный протест путем бегства на место жительства, но возвращаемые полицией обратно, беглецы безропотно являются на места работы даже одиночным порядком».

Не фиксировала полиция и значимых антиправительственных настроений: «К местным властям крестьянское население относится весьма послушно и корректно, хотя низшая администрация в лице урядников и становых приставов не пользуется доверием и авторитетом. Случаи открытого неповиновения весьма редки и вызываются обычно нетактичным поведением чиновников. Отношение к губернским властям весьма почтительно, но стараются избегать сношений с чиновниками и боятся их. Понятия о высших властях, по-видимому, довольно смутные»[949]. Трансильванский журналист напишет: «Мне довелось впервые увидеть Бессарабию зимой 1916 года… Там еще властвовала царская Россия. Все пространство между Прутом и Днестром казалось российским. Не было и намека на румынское национальное пробуждение. За немногими исключениями, Бессарабия чувствовала себя очень хорошо под «игом царя»[950].

С точки зрения вклада в революцию 1917 года среди всех многочисленных национальностей, населявших Российскую империю, всегда выделяли евреев. Теория о том, что революция явилась результатом разветвленного еврейского заговора, возникла почти моментально. Еще в 1920 году Уинстон Черчилль написал нашумевшую тогда статью, где доказывал, что «международные и, главным образом, атеистически настроенные евреи… играли «весьма большую» роль в создании большевизма и произвели революцию в России»[951]. Литература на сей счет огромна и противоречива. Где истина?

Евреи оказались в России, не сходя с места, в конце XVIII века после трех разделов Польши, где они появились еще в Средние века по приглашению местных королей, намеревавшихся таким образом поднять экономику. Так, неожиданно, Российская империя оказалась страной с самым большим по численности еврейским населением в мире. В 1800 году в ее пределах жили 23 % всех евреев мира, в 1880-м — 53,4, в 1914 — 39 %. За время нахождения под юрисдикцией российской короны еврейское население увеличилось в 8 раз, больше, чем число жителей страны в целом. Перепись населения 1897 года зафиксировала 5 млн 190 тысяч евреев, и они составляли 4 % от населения империи[952]. Больший процент был только в гораздо менее населенных Румынии и Австро-Венгрии (в Англии и Франции — по 0,1 %).

«Народ еврейский двигался сквозь переменчивую современность с кометным хвостом трехтысячелетней диаспоры, не теряя постоянного ощущения себя «нацией без языка и территории, но со своими законами» (Соломон Лурье), силой своего религиозного и национального напряжения храня свою отдельность и особость — во имя высшего, сверхисторического Замысла»[953], — писал Александр Солженицын в наделавшей много шуму и споров книге «Двести лет вместе». Евреи стремились сохранить свои многотысячелетние традиции, язык, религию, воспроизводя образ жизни местечек средневековой Восточной Европы. С младенческих лет, вне зависимости от благосостояния семьи, мальчики обязаны были посещать начальные религиозные школы «хедеры», где изучали Библию, Талмуд, труды еврейских средневековых законоучителей. В начале XX века число хедеров оценивалось в 25 тысяч. К этому времени существовала и широкая сеть синагог и молитвенных домов, из которые самые фундаментальные были в Петербурге, Москве, Варшаве, Киеве, Ковно. Только в Вильно было около 100 синагог, молитвенных домов и клаузов, в Одессе — 57, были они даже в отдаленных сибирских городах[954].

Каждый верующий еврей воспитывался в убеждении, что, изменив вере отцов, он не только лишается души, но и наносит непоправимый вред семье и общине. Несмотря на все преимущества перехода в христианство, что означало снятие всех ограничений, этой возможностью за весь XIX век воспользовалось только 84,5 тысячи человек, что составляло меньше 0,7 % евреев. Жили они в массе своей весьма обособленно, носили одежду, принятую в средневековой Польше, мужчины отпускали бороды и пейсы, женщины брили головы и носили парики, ели особую пищу, приготовленную по правилам кашрута. Все это делало евреев весьма подозрительными в глазах окружавшего славянского населения, тем более что говорили евреи на непонятном языке. По единственной переписи населения, 97 % евреев назвали родным языком идиш, еще по одному проценту — русский и польский. При этом по доле умеющих читать по-русски евреи опережали русских, уступая только немцам.

Евреи, в резком контрасте с русскими, украинцами и белорусами того времени, были по преимуществу городскими жителями, составлявшими абсолютное большинство населения городов западных губерний. Они во многом сохранили род занятий, который имели еще в Царстве Польском. На рубеже веков в торговле был занято 38,7 % евреев (среди русских — 2,2 %), в промышленности — 35,5 % (10 %), в прислуге — 6,6 %, на госслужбе и в свободных профессиях — 5,2 % (1,7), в сельском хозяйстве — 3,5 % (среди русского населения — 76,5 %). Евреи составляли до 40 % всех занятых в торговле в Российской империи[955].

Правительственная политика в отношении евреев не отличалась особой изобретательностью и последовательностью, неоднократно пересматривалась. Поначалу власти вообще не знали, как с ними себя вести, и копировали подходы, принятые в Польше, где к евреям относились как к отдельному сословию. Екатерина II распространила на них все те права, которыми они пользовались ранее. Первые конфликты случились в Москве в 1790-е годы, где еврейские предприниматели стали активно записываться в гильдейское купечество, что вызвало возмущение старожилов и последовавший запрет на такую запись за пределами западных губерний. Этим было положено начало созданию черты оседлости, в рамках которой разрешалось селиться еврейскому населению. Расширяясь и сужаясь, черта к началу XX века охватывала 15 губерний — все польские, а также расположенные на территории современных Литвы, Белоруссии, Молдавии и почти всей Украины.

Чем евреи не угодили правительству и что оно от них хотело? Власти желали, чтобы они занимались сельским хозяйством, ремеслами, становились служащими. Негативно воспринималась растущая экономическая роль евреев, вытеснявших русских и прочих предпринимателей. Уже в середине XIX века евреи абсолютно доминировали среди купцов в черте оседлости. Защита населения от «еврейской эксплуатации» становилась краеугольным камнем российской политики. Существовала и не менее важная линия культурно-политического противостояния: борьба правительства против «фанатизма». «Еврейский фанатизм заключался, по мнению властей, в том, что евреи считали себя избранным народом, презирали иноверцев, среди которых жили, не были лояльны к государственной власти, ибо соблюдение норм своей религии считали важнее подчинения власти государства, — пишет историк Олег Будницкий. — Различие между либеральной и консервативной (нередко перераставшей в реакционную) политикой в отношении евреев заключалось в том, что «либералы» полагали полезным для «исправления» евреев дать им сначала права, консерваторы же считали, что для получения прав евреи должны поначалу «исправиться»[956].

В 1850—70-е годы для евреев действовало либеральное приглашение к ассимиляции. Был издан ряд законов, разрешивших повсеместное жительство в империи лицам иудейского вероисповедания с высшим образованием, учеными степенями, а также врачам, аптекарским помощникам, фельдшерам, ремесленникам, николаевским солдатам. Евреи получили право поступать на государственную службу, участвовать в городском и земском самоуправлении и судах[957]. Обладание любой полезной, с точки зрения властей, профессией давало возможность легально селиться за чертой оседлости. Не случайно молодежь ринулась в гимназии и университеты, где процент евреев более чем втрое превышал их долю в общем населении.

Перелом произошел с убийством Александра II, в причастности к которому евреев обвиняли. В 1881–1882 годах по городам и местечкам западных губерний прокатилась первая волна массовых погромов. Среди имперской элиты, без сомнения, были лица, симпатизировавшие погромщикам, однако они точно этих погромов не организовывали. Среди современных серьезных исследователей никто не обвиняет в них правительство, хотя попустительства было достаточно, равно как велик был вклад властей в создание антиеврейской атмосферы через принятие соответствующего законодательства. Власть практически возложила ответственность за погромы на самих евреев и приняла «Временные правила о евреях», по которым им было запрещено селиться вне городов и местечек, а также приобретать недвижимость и арендовать землю. Позднее был введена процентная норма для поступления евреев в средние и высшие учебные заведения: 3 % — в Петербурге и Москве, 5 % — в других городах вне черты оседлости, 10 % — в черте оседлости, что было ниже уже достигнутого уровня[958]. Эта мера никак не подняла образованность остальных национальностей, зато превратилась в символ вопиющей несправедливости в глазах еврейской молодежи. Появились новые ограничения на работу лиц иудейского вероисповедания в госучреждениях, они не могли становиться офицерами в армии и их вообще не брали на флот. Хуже всего было положение евреев в Финляндии, которую Сейм стремился сделать закрытой для них, лишив каких-либо прав.

С чем был связан новый тур ужесточения еврейского законодательства? Фактор религиозный и расовый, который становился ведущим в кампаниях антисемитизма, прокатывавшихся во всех модернизировавшихся государствах Европы, в России имел явно меньшее значение. Восточному христианству, в отличие от католицизма, антииудаизм был не присущ, в православных храмах испокон века отмечались все те ветхозаветные праздники, посвященные пророкам и праотцам, которые Ватикан узаконит только в 1960-е годы. Православная церковь не горела сильным желанием в массовом порядке обращать евреев в свою веру, потому что опасалась с их стороны ересей. Некоторые малочисленные иудаистские группы — караимы, крымчаки, бухарские и горские евреи — не подвергались почти никакой дискриминации. Как подчеркивал профессор Леонтович, ограничительные мероприятия по отношению к евреям вытекали «отнюдь не из расовой дискриминации. В те времена понятия расы вообще никого в России — кроме специалистов по этнологии — не интересовали»[959]. Решающими он называет факторы экономические, и тому есть немало подтверждений от современников.

«У правительства никогда не было ни малейших оснований принимать меры против евреев, если бы не жестокая необходимость защищать русское население, особенно крестьян, — доказывал руководитель Департамента полиции Васильев. — Защищать от еврейских торговцев, спекулянтов, ростовщиков, от тех людей, которые представляли серьезную экономическую опасность»[960]. Социальная мобильность еврейства, их продвижение на самые вершины российского бизнеса пугали. «Место русского купца все более и более занимается евреем»[961], — возмущался член Госсовета Владимир Гурко. Для правых, как мы знаем, еврейский вопрос был вообще едва ли не центральным. Так, Лев Тихомиров писал: «Заботиться теперь о том, чтобы евреям не было от нас никакого притеснения, — это очень походило бы на размышления овцы о том, как ей не обидеть чем-нибудь бедного волка. Независимо от степени своих прав евреи забивают нас во всем. Они захватывают все отрасли труда, — конечно, выгодного, — захватывают интеллигентные профессии, захватывают печать и через ее посредство становятся господами общественного мнения»[962]. Антисемитизм шел нога в ногу с ростом конкуренции и национализмом.

«Если прежде черта оседлости должна была ограничивать передвижение необразованного, традиционалистского, промышляющего мелкой торговлей и факторством, жалкого еврея, то теперь она должна была защищать от ловких, безжалостных, повязанных между собой круговой порукой как внутри империи, так и в мировом масштабе евреев-хищников. Вслед за Германией в Российской империи утверждается модерный антисемитизм»[963], — подчеркивает Алексей Миллер. Антисемитизм (хоть и не расовый, как в Германии) и дискриминация евреев в начале XX века, без сомнения, существовали, и это вызывало серьезное возмущение прогрессивной общественности. «Еврейский вопрос был одним из постоянных напоминаний о грехах самодержавия, одной из помех для более примирительного отношения к власти, — вспоминала Ариадна Тыркова-Вильямс. — Политика власти в еврейском вопросе шла вразрез с нашими понятиями о справедливости, о человечности»[964]. Существовавшие в обществе по этому вопросу противоречия отражались и в политике правительства, где всегда были и сторонники дальнейшего закручивания гаек и использования потенциала еврейства на пользу России.

Насколько сильна была дискриминация? Проницательный — теперь уже американский — историк Юрий Слезкин замечал: «В Российской империи не было способа определить степень правовой дискриминации, потому что не существовало общего стандарта, применимого ко всем подданным. Все, за исключением самого царя, принадлежали к группам, которые подвергались тем или иным видам дискриминации»[965]. Кроме того, как было хорошо известно еще Салтыкову-Щедрину, суровость российских законов всегда компенсировалась необязательностью их исполнения. «Ни одно из этих предписаний не считалось абсолютно обязательным, — писал об антиеврейском законодательства Катков. — …Но само применение ограничительных законов, сколь бы ни было оно мягким, вело к дальнейшим злоупотреблениям»[966].

Черта оседлости, которая сама по себе была больше территории Франции и располагалась в самых развитых регионах империи, большой роли при Николае II уже не играла. За ее пределами жило, по переписи, 315 тысяч евреев, на самом деле больше, поскольку многие вовсе не стремились пообщаться с переписчиком. Это составляло 9 % еврейского населения России, но было больше, чем все количество евреев в Великобритании и Франции вместе взятых. «Черта уже не имела практического значения, провалились и экономическая, и политическая ее цели, — справедливо подчеркивал Солженицын. — Зато она напитывала евреев горечью противоправительственных чувств, много поддевая пламени к общественному раскалу, — и ставила клеймо на российское правительство в глазах Запада»[967].

Реакция евреев на дискриминационную политику правительства была предсказуемо негативной, но все-таки очень разной. Некоторые постарались встроиться в российское общество, каким бы оно ни было, следуя мысли, которую ясно сформулирует Слиозберг, обер-секретарь Сената, юрисконсульт МВД: «Быть хорошим евреем не значит не быть хорошим русским гражданином»[968]. Многие предпринимали рывок в российскую элиту по государственной линии, что чаще всего подразумевало принятие христианства (как, например, сделал дед Ленина по материнской линии Бланк). Либо через занятия бизнесом, творчеством, наукой, адвокатской практикой. Еще при Николае I бразды управления страной держали канцлер Нессельроде и министр финансов Кан-крин. Еврейская кровь присутствовала и у самого близкого к Николаю II графа Фредерикса, и у обер-прокурора Синода Самарина, у статс-секретаря и члена Госсовета Перетца, сенаторов Гредингера, Уткина, Позена, главного дворцового церемонимейстрера Кониара, высших чинов Департамента полиции Гуревича и Виссарионова и множества других высокопоставленных чиновников империи[969].

Одними из самых видных представителей российской бизнес-эли-ты были братья Поляковы, сколотившие огромный капитал на строительстве железных дорог, затем создавшие настоящую финансово-промышленную империю. Все три брата Поляковы имели чин тайного советника и были возведены в потомственное дворянство. Кроме них, прямое отношение к строительству железных дорог имели Блиох, Варшавский, барон Кроненберг. Все знали имена керосиновых монополистов Дембо и Кагана, банкиров Ашкенази, Вавельберга, Зака, Ефрусси. Евреи становились знаменитостями русского культурного общества, достаточно назвать музыкантов Антона и Николая Рубинштейнов, скульптора Антокольского, художника Левитана. Было множество писателей, историков, публицистов, чьи труды выходили огромными тиражами, причем не только на русском языке. Общий тираж книг на иврите и идише составил в 1913 году 2,3 млн экземпляров, больше печаталось только на русском, польском и латышском[970]. Таким образом, в начале XX века существовала субкультура «русских евреев», укорененных в российской экономике и политике и заметно отличавшихся от соплеменников уровнем жизни, образованием, статусом. Однако этот слой был не очень многочисленным. Большинству адаптироваться не удалось.

Погромы начала 1880-х вместе с нищетой еврейских низов положили начало массовой эмиграции из России (тогда же за океан стали перебираться миллионы ирландцев и итальянцев). Власти не препятствовали выезду евреев, немало ее представителей считали его благом. Следующими импульсами стали выселение еврейских ремесленников из Москвы, в 1891 году, введение в 1896-м государственной винной монополии, оставившей без дела многих корчмарей и винокуров, Кишиневский погром 1903 года, русско-японская война. Следует заметить, что военный призыв среди евреев был сродни отдельной военной операции, и сам его факт усиливал эмиграцию. Генерал Куропаткин, командовавший войсками на Дальнем Востоке, жаловался, что в 1904 году на каждую тысячу призываемых евреев «недобор был свыше 300 человек, в то время как недобор среди русского племени составил на 1000 человек — всего 2 человека»[971]. Всего в 1881–1914 годах Россию покинули 1,98 млн евреев, причем почти 80 % из них устремились в Соединенные Штаты. В одном Нью-Йорке поселилось 1 млн 350 тысяч евреев, в основном из пределов Российской империи. Эмиграция была уделом скорее активных и бедных.

А еще более активная и совсем не бедная часть еврейской молодежи устремилась на борьбу с самодержавием. К концу 1880-х годов евреи составляли уже больше трети участников революционного движения. Это были вполне ассимилированные люди, для которых революционная и либеральная оппозиция стала той средой, которая их не просто отторгала, а всячески приветствовала. Там не только защищали евреев от правительства, но и запрещали себе даже намек на их критику или унижение, принимая как равных. Революционерами стали внуки крупного издателя Цедербаума — Юлий Мартов и Лидия Дан, супруга другого меньшевика; внуки московского чайного короля Высоцкого — Михаил и Абрам Гоцы, Илья Фондаминский; сын главного раввина Первопрестольной Осип Минор, сын зажиточного колониста Лев Троцкий (Бронштейн), сын владельца молочной фермы Григорий Зиновьев (Радомысльский), сын известного инженера Лев Каменев (Розенфельд).

К концу века начинается создание собственно еврейских политических организаций. Первой социал-демократической партией России был Всеобщий еврейский союз, больше известный как Бунд, который добивался не только классовых целей, но и национально-культурной автономии для евреев, из-за чего повздорит с РСДРП. По мнению Васильева, Бунд «вскоре превратился в одну из самых опасных революционных организаций. В нем великолепная организация сочеталась с типично еврейским фанатизмом и ненавистью к правительству»[972]. В 1899 году возникла группа Паолей Цион (Рабочие Сиона), соединившая идеи социализма и сионизма — борьбы за создание самостоятельного еврейского государства в Палестине с последующим переселением туда всех евреев. За ними последовали Цеирей Сион (Молодежь Сиона), Сионистско-социалистическая рабочая партия. Количество одних только сионистских обществ в России с 1897 по 1904 год выросло с 373 до 1572[973].

Но все же наибольшим влиянием в революционной среде пользовались те евреи, которые входили в руководство общероссийских партий. В 1901 году Григорию Гершуни и Михаилу Гоцу удалось реализовать свою мечту и возобновить народовольческую террористическую деятельность, создав и возглавив Боевую организацию эсеров. Всего в составе этой партии евреи составляли 15 %, а некоторые анархистские тергруппы были почти полностью еврейскими. Еще больше евреев устремилось в социал-демократию. Среди руководства меньшевиков их окажется половина, большевиков — пятая часть (у кадетов — только 6 %)[974]. Документы департамента полиции давали «статистические доказательства того, что в большинстве преступлений политического характера виновны были люди еврейской национальности». Среди лиц, арестованных за политические преступления и терроризм, евреи в 1901–1903 годах составляли 29 %, с марта 1903 по ноябрь 1904-го — 53 %[975].

В революционных событиях 1905 года евреям была уготована роль не только и не столько активных участников, сколько жертвы. Довольно популярной стала точка зрения, что вся смута — очередная еврейская затея. Создававшиеся черносотенные организации требовали в качестве программы-максимум признания всех проживающих в России евреев нежелательными иностранцами с последующим удалением из страны. Вал погромов был ужасным, особенно сильными они были в Екатеринославле, Одессе, Ростове-на-Дону. При этом доставалось всем — интеллигентам, студентам, людям в очках. По всей черте оседлости создавали еврейские отряды самообороны. Российский исследователь Степанов установил, что только в октябре 1905 года в погромах погибли 1622 человека, из них 711 евреев, 428 православных, национальность остальных установить не удалось. Среди имперской элиты были те, кто предотвращал и усмирял погромы, были симпатизировавшие погромщикам. Николай II в большинстве случаев удовлетворял прошения о помилованиях, которые адресовали арестованные за участие в погромах[976]. Тем не менее Гершензон, явно имея в виду не только интеллигенцию, напишет в «Вехах»: «Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, — бояться его мы должны пуще всяких казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной»[977].

Итогом революционной смуты для евреев стали новый всплеск эмиграции и… политические завоевания. Они, как и другие граждане Российской империи, обрели политические права. Доля евреев в высших учебных заведениях стала быстро расти — с 9 % всего студенчества в 1905-м до 12 % — в 1907 году. Для правительства была подготовлена официальная записка, где говорилось, что причина участия евреев в революции «кроется не только в разрушительной силе, которую может и носит в себе еврейство, но главным образом е его бесправном и тяжелом экономическом положении, из которого со свойственной еврейскому народу страстностью он ищет выход»[978].

На конференции российских сионистов в Гельсигфорсе в 1906 году по докладу известного публициста и историка Жаботинского была принята программа, требовавшая дальнейших демократических изменений в государственном строе, предоставления евреям полного гражданского равноправия, статуса национального меньшинства, права свободного пользования родным языком и соблюдения дня отдыха в субботу[979]. В I Государственную думу было избрано 12 депутатов-евреев (пятеро были сионистами), самым видных из которых был адвокат Максим Винавер[980].

В большинстве они примкнули к кадетам, хотя и не заняли у них руководящих постов. «Среди кадетов-евреев не нашлось такого крупного человека, который мог бы повести за собой русских либералов, как в середине XIX века еврей Дизраэли повел английских консерваторов, — вспоминала Тыркова. — …Своим присутствием, своей активностью они напоминали о себе, о том, что надо их выручать, помнить об их положении. И мы честно помнили, честно считали, что еврейское равноправие необходимо не только евреям, но нужно самой России… Вдумываясь в пути и перепутья еврейских влияний, нельзя обойти Милюкова. Он с самого начала стал их любимцем, был окружен кольцом темноглазых почитателей, в особенности, почитательниц»[981]. Другой член ЦК партии — Оболенский — описывал кадетский клуб времен Первой Думы: «Там всегда было людно, и публика, среди которой преобладали богатые петербургские евреи, была нарядная: дамы в шелковых платьях, с бриллиантовыми брошками и кольцами, мужчины — с буржуазно-лощеными, упитанными и самодовольными физиономиями. Даже нас, демократически настроенных депутатов, вид этого «кадетского клуба» несколько шокировал»[982]. К III Думе вместе с кадетами количество еврейских депутатов сократится — до двух.

Премьеры Витте и Столыпин были убежденными сторонниками отмены дискриминационных мер, тем более что они и так на практике не действовали. В декабре 1906 года Столыпин от имени правительства направил императору предложения отменить запрет на проживание евреев в сельской местности, на их участие в правлениях акционерных обществ, имеющих земельную собственность и т. д. Николай II, привыкший не спешить, переправил эти предложения в Думу. На Столыпина набрасывались со всех сторон — и за нежелание продвинуть проеврейское законодательство, и за прямо обратное. Упоминавшийся популярный публицист «Нового времени» Меньшиков напишет: «Черта оседлости при Столыпине сделалась фикцией… правительство поступает так, как если бы оно было еврейским»[983]. Столыпина застрелит сын крупного еврейского бизнесмена эсер Богров. Отец публично выразит гордость за сына.

Закон о равноправии евреев не только не был принят депутатами, он даже не был обсужден. «Трудно все это объяснить иначе, чем политическим расчетом: в борьбе с самодержавием играть и играть дальше на накале еврейского вопроса, сохраняя его неразрешенным — в запас»[984], — пытался понять логику парламентариев Солженицын. О политическом потенциале еврейского вопроса незадолго до войны напомнило дело Бейлиса, обвиненного в Киеве в ритуальном убийстве христианского мальчика. Обвинение евреев в ритуальных убийствах не было российским изобретением, впервые оно прозвучало в Англии в XII веке и с тех пор использовалось в европейской судебной практике полторы сотни раз[985]. Бейлис был оправдан, но сам процесс вызвал колоссальный негативный для власти резонанс, протесты отечественной и мировой общественности, был наречен современниками российской судебной Цусимой.

Первая мировая война обернулась для евреев очередными вызовами и большими неприятностями. На территории центральных государств и противостоящей им России проживало 3/4 мирового и 90 % европейского еврейства, причем сосредоточены они были в театре военных действий, разделенные линией фронта. Как быть с национальными патриотизмами? В декабре 1914 года международная сионистская конференция в Копенгагене призвала всех своих сторонников не солидаризироваться ни с одной из воюющих стран или коалиций. Немецкий Генштаб нацеливал еврейские организации Германии на агитацию среди российских соплеменников, чтобы те выступили против самодержавия[986]. Эта пропаганда ничего не дала, патриотический подъем не обошел стороной и евреев, которые массово служили в российской армии, многие — не жалея жизни. Но они оставались под подозрением. И перспективы в военной карьере они не видели, по-прежнему, чтобы стать офицером, необходимо было принять христианство. Для российского еврейства главные лозунги войны — за Веру, Царя и Отечество — не могли звучать привлекательно. Были среди евреев, как и среди русской интеллигенции, пораженцы. От Ленина узнаем, что бундовцы «большей частью германофилы и рады поражению России»[987].

Разговоры о еврейской подрывной деятельности и шпионаже в пользу центральных держав не заставили себя долго ждать. Георгий Шавельский вспоминал, что в Ставке «с первых же дней войны… начали усиленно говорить о евреях, что евреи-солдаты трусы и дезертиры, евреи-жители — шпионы и предатели»[988]. Такие настроения легли в основу распоряжения великого князя Николая Николаевича и начальника его штаба генерала Янушкевича. Начали они с изгнания евреев из армии с нестроевых должностей — писарей, телеграфистов, хлебопеков. Потом постарались изгнать их из аппаратов Земгора и Военно-промышленных комитетов, но безуспешно: Львов, Гучков и их подчиненные вместо увольнений отправляли евреев в оплачиваемые отпуска. Зато в полном объеме удалась операция по тотальной высылке евреев из прифронтовой зоны, о которой мы уже знаем, в том числе со слов Курлова.

Кстати, он же отмечал, что «упомянутое распоряжение требовало выселения непременно в черту еврейской оседлости за исключением губерний, объявленных на военном положении. Между тем вся черта оседлости входила в число таких губерний, и оказалось, что выселяемых евреев некуда направить»[989]. О том, к чему это привело, со все большей тревогой говорили в Совете министров, который оказался бессильным изменить решения Ставки Верховного главнокомандующего. «Вся эта скученная, раздраженная и голодная толпа движется по дорогам непрерывным потоком, мешая продвижениям войск и превращая в хаос обстановку в армейском тылу, — возмущались члены правительства. — Повсюду медленно движутся телеги с домашним скарбом, за ними тащится домашний скот. Сотнями люди умирают от холода, голода и болезней. Детская смертность достигает ужасных масштабов»[990]. Трудно было бы сделать что-то большее для революционизации целой национальной группы, причем — немаленькой. Жаботинский назовет выселение из прифронтовой полосы «катастрофой, кажется, беспримерной со времен Фердинанда и Изабеллы»[991] (испанских в XV веке).

Нелепая мера была пресечена императором в мае 1915 года. Тогда же правительство стало готовить решение о фактической отмене черты оседлости, тем более что около полумиллиона евреев оказались по милости военных властей уже насильственно выселены за ее пределы. В августе евреям было открыто свободное поселение во всех городах за исключением казачьих областей (от греха), разрешение требовалось только для двух столиц и Ялты. При этом, как подчеркивал Слиозберг, эта мера, «означавшая отмену черты оседлости, к которой тщетно стремились в течение десятков лет русские евреи и русские либеральные круги, прошла незаметно»[992]. Напротив, напомню, именно в тот момент, когда сбылось одно из главных чаяний прогрессивной общественности, она взяла курс на свержение Николая II. Он уже ничем не мог убедить революционеров.

Решительный шаг к национальному равноправию не избавил власть от критики и с другой стороны — за попустительство еврейским саботажникам, шпионам и творцам товарного дефицита. Начальник Петроградского охранного отделения Константин Глобачев докладывал наверх о тщетности попыток бороться с ростом цен и дефицитом, пока «даже в Петрограде по-прежнему функционируют немецкие фирмы в еврейских руках, несмотря на то, что многие газеты разоблачили всю гнусность поведения глав этих фирм в борьбе с дороговизной. Еврейские банки, еврейские фирмы, еврейские комиссионеры — вот основа всех движений русской торговли, ставшей в рабскую зависимость от «интернационального начала» всякого рода подозрительных личностей»[993].

Суммируя, можно смело сказать, что из всех национальных меньшинств Российской империи евреи были настроены наиболее революционно и внесли наибольший вклад в расшатывание устоев режима. Но не они шли в первых рядах тех, кто штурмовал власть в феврале 1917 года. Их не окажется среди лиц, которые сыграют решающую роль в свержении монархии, некоторые евреи отметились лишь на заднем плане. Они не сыграют большую роль в массовке — Петроград не был тем местом, где наличествовала большая еврейская массовка, а толпы голодных беженцев по другим городам были слишком подавлены нуждой и изолированы от местного населения, чтобы оказать какое-то прямое политическое влияние. «Надо быть очень необразованным исторически человеком и слишком презирать русский народ, чтобы думать, будто евреи могли разрушить русское государство, — писал в эмиграции именитый историк Лев Карсавин, которого, кстати, нередко обвиняли в антисемитизме. — …Евреи оказались лишь попутчиками, сошедшими со своего перепутья. Они влились в процесс. Может быть, они даже обострили его и ускорили его темп, но, во всяком случае, значение их безмерно преувеличено»[994]. Евреи сыграют гораздо более заметную роль в Октябрьской революции, и некоторые из них окажутся непосредственно у руля государственной власти в большевистской России. И именно тогда — в годы гражданской войны — на их долю выпадет во много раз больше насилия, чем за весь период проживания в Российской империи. Фердинанд и Изабелла померкнут.

Что привело Россию на Кавказ? Изначально почти исключительно… идеализм. Со времен первого грузинского посольства 1491 года, принесшего присягу русскому царю, в котором видели единственного заступника от персов и турок, защита закавказских христиан стала считаться в России святым, не подлежащим обсуждению долгом. Установление опеки над Грузией и Арменией воспринималась как государственная задача, которая должна быть выполнена. К ее реализации подталкивали и многочисленные грузинские эмигранты, среди которых было немало царей и царевичей. «В Россию долетали стоны православной Грузии, стоптанной варварскими нашествиями, изнеможенной бесконечной борьбою, бившейся в это время уже не за право быть самостоятельным народом, но за право не отречься от Христа… Отчаявшись преодолеть твердость христианского племени, персияне систематически вырезывали население целых областей. Начиная с 16-го века почти каждое грузинское семейство могло молиться мученикам своей крови… Россия не могла отказать православной Грузии в защите, не переставая быть Россией»[995], — писал первый крупный отечественный историк (и практик) кавказской политики генерал Фадеев.

Царь объединенных Картли и Кахетии Ираклий II, которому временами удавалось нейтрализовать персидскую угрозу и подавлять активность горцев, живших во многом набегами на ту же Грузию, в 1783 году заключил Георгиевский трактат, согласно которому Россия принимала царство под свой протекторат. Персия восприняла сей факт как вызов, и шах Ага-Магомет-хан взял Тифлис, разрушил его и увел в план половину жителей. Сын Ираклия Георгий XII вступил в переговоры о полном вхождении в состав Российской империи, результатом которых стал манифест от 12 сентября 1801 года[996]. Знаменитый историк Николай Данилевский отмечал давнее стремление мелких христианских царств признать российское подданство, «но только император Александр I в начале своего царствования, после долгих колебаний, согласился наконец исполнить это желание, убедившись предварительно, что грузинские царства, донельзя истомленные вековой борьбой с турками, персиянами и кавказскими горцами, не могли вести долее самостоятельного существования и должны или погибнуть, или присоединиться к единоверной России»[997]. Все серьезные исследователи региона называют именно грузинский фактор (меньше — армянский) решающим в принятии решения двинуться через Кавказские горы. Последствия были тяжелыми.

Персия и Оттоманская империя восприняли это как прямую угрозу своим интересам, Великобритания — как косвенную и потенциальную. Потребовался ввод в Закавказье русских войск, что делало неизбежным конфликт с соседями. Немедленно началась война с Персией, а затем и с Турцией.

Земли Восточной Армении, разделенные между этими двумя странами, перешли под контроль России в 1805–1828 годах, образовав Эри-ванскую губернию. При этом большинство армян осталось в составе Оттоманской империи. Перед Первой мировой войной на ее территории проживало до 4,5 млн армян, в Российской империи — 1,5 млн[998]. Причем расселялись они не только в Эриванской губернии, но и в крупнейших городах Закавказья — Тифлисе, Баку, Батуми, — а также в столицах.

Полем русско-персидской войны стали азербайджанские земли, где элита оказалась перед неизбежным выбором между двумя противоборствующими сторонами. Мало кого вдохновляло возвращение под владычество Персии, где азербайджанцы были низшей расой, зато многих в рядах знати манила перспектива уравнивания в правах с русским дворянством в случае добровольного присоединения. В 1805 году России присягнули хан Карабаха Ибрагим и хан Ширванский Мустафа, добровольно присоединилось Шекинское ханство. Ханство Гянджинское, отклонившее такую возможность, было завоевано и упразднено, Гянджу переименовали в Елизаветполь (в советское время — Кировабад). В 1806 году генерал Цицианов без охраны явился принять ключи от города у бакинского хана, но был вероломно убит. Хану пришлось бежать из Баку, сдав его генералу Булгакову. Наконец, в 1812 году была отбита у персов Ленкорань, столица Талышского ханства, что и решило исход войны. По Гюлистанскому договору 1813 года Персия признала включение Грузии и всех названных азербайджанских ханств в состав России. Нахичеванское ханство добавилось после следующей русско-персидской войны 1826–1828 года. Основной массив исторического Азербайджана остался в составе Персии (ставшей в 1935 году Ираном), в Российской империи оказалось от четверти до трети азербайджанцев[999].

Тылам и путям снабжения русской армии в Закавказье постоянно угрожал самобытный мир черкесско-адыгских племен Северного Кавказа, большинство из которых к тому же находилось в союзе с Турцией. Покорение этих народов, которые поначалу казались лишь досадной помехой, превратилось в огромную проблему, в 60-летнюю Кавказскую войну (впрочем, она не закончена до сих пор), которая потребовала еще больше войск и огромных материальных затрат. Нестабильность на южных рубежах не спадала, проблема Закавказья стала геополитической. Уход теперь означал уже не только потерю лица, но и возможность утверждения господства другого (или других) великого государства, которое создало бы массу новых угроз и неприятностей. По мере того, как росло количество пролитой крови и потраченных средств, вставал вопрос, как бы не сделать все уже понесенные жертвы бессмысленными. Россия завязла на Кавказе.

Если за Кавказский хребет Россию влекли религия, а затем геополитика и политическая инерция, то в Центральную Азию, где никаких христиан не наблюдалось, соображения безопасности, соперничество с Англией за преобладание в этом регионе, мессианство энергичной имперской нации и, немного, экономика. Проникновение в казахские степи относится к XVIII веку. Когда те края начали захватывать пленена джунгар (калмыцких монголов), ханы, стоявшие во главе Младшего и Среднего казахских жузов обратились за защитой к России и в 1731 и 1740 годах присягнули на верность русскому царю. «Ханы, однако, не предполагали что это в конечном счете приведет к колонизации их земель и стиранию территориальных границ между их народом и русскими»[1000]. Старший жуз присоединился в 1860-е годы. После этого начинается массовое переселение русских и украинских крестьян. К 1897 году русское население Акмолинской области составляло 56,7 %, Уральской -40,8 %, Тургайской — 37,8 %, Семиреченской — 23 %, Семипалатинской — 24 %, Сырдарьинской — 6,2 %. В пределах территории современного Казахстана этнические казахи составляли тогда 81,7 %, к 1914 — 65,1 %[1001]. В остальных среднеазиатских землях российские войска первоначально оказались, преследуя разного рода полубандитские формирования, которые тревожили населенные пункты и крепости Прикаспия, южного Зауралья, Казахстана.

Но Восток манил россиян, манил не меньше, чем дикий Запад американских переселенцев. Вспомним Федора Достоевского: «С поворотом в Азию, с новым на нее взглядом нашим, у нас может появиться нечто вроде чего-то такого, что случилось с Европой, когда открыли Америку. Ибо воистину Азия для нас та же не открытая еще нами тогдашняя Америка. С стремлением в Азию у нас возродится подъем духа и сил»[1002]. Достоевский, как и Данилевский, Константин Леонтьев и другие мыслители, видели в Востоке и союзника в противостоянии с «латинством и романогерманством». Такая точка зрения не была единственной (многие полагали, что России вообще нечего делать в Центральной и Восточной Азии), но она была весьма влиятельной. Интерес к этому региону подстегнуло возникновение и новой науки — востоковедения, впервые познакомившего дотоле европеизированную российскую элиту с неведомым миром смыслов и ценностей Востока. Среднеазиатские земли были присоединены серией завоеваний и добровольных вхождений в 1860-е годы.

Территории Закавказья и Центральной Азии были исключительно разнообразными как по своим экономическим, политическим и культурно-религиозным особенностям, так и по способам управления со стороны центральных властей.

На Кавказе, где ситуация была наиболее проблематичной, действовала система наместничества, то есть император назначал Кавказского наместника с обширными полномочиями, который от имени монарха руководил всем регионом. В составе наместничества существовали губернии — Ставропольская, Елизаветпольская, Тифлисская, Кутаисская, Эриванская и Бакинская — во главе с подчиненными непосредственно наместнику военными губернаторами. Наместничество было упразднено в 80-е годы XIX века, губернии перешли на систему общего губернского учреждения, замкнутую на Санкт-Петербург. В Дагестанской, Карской и Батумской областях, а также в Сухумском и Закатальском особых округах действовало т. н. военно-народное управление, при котором власть находилась в руках офицеров, подчинявшихся главкому Кавказской армии. Опыт был неудачным. Губернаторы вели бесконечную и безуспешную переписку с центральными ведомствами, которым недосуг было вникать в специфику непонятного им «дикого» региона. «Проекты же всех существенных для края реформ, намечаемых главноначальниками, как то: упразднение военно-народного управления, прекращение обязательных и зависимых отношений крестьян, переустройство сельского управления и т. п. не получали дальнейшего движения и под тем или иным предлогом возвращались обратно. Все мелкие должностные вопросы, как, например, об увеличении штатов полиции, не встречали в центре ни малейшего сочувствия местным интересам»[1003].

Эта система дала серьезный сбой в 1905 году, когда гражданские губернаторы, не обладавшие достаточными полномочиями, оказались бессильны против мощного революционного всплеска. Его руководящей силой, по замечанию Лаврентия Берии из его легендарной книги «К истории большевистских организаций в Закавказье», «являлась большевистская организация, во главе которой стоял самый верный и последовательный сподвижник Ленина — товарищ Сталин», а «каждый шаг революционного движения рабочих и крестьян Закавказья завоевывался большевиками в непримиримой борьбе с меньшевиками»[1004]. Сам Сталин отдавал предпочтение революционной работе в Баку, «где резко классовая позиция большевиков находит живой отклик среди рабочих», нежели, чем в национально близком ему Тифлисе, где он находил «отпечаток застойности»[1005]. Весьма радикально себя проявили и армянские социал-демократы из партии Гнчак и революционного союза Дашнакцутюн.

Николай II вернул должность наместника на Кавказе, назначив не нее генерал-адъютанта графа Воронцова-Дашкова, который получил полномочия решать любые вопросы, не требовавшие издания новых общероссийских законов. «Я не допускаю возможности управления Кавказом из центра, на основании общих формул, без напряженного внимания к нуждам и потребностям местного населения, разнообразного по вероисповеданиям, по племенному составу и по политическому прошлому… Необходима именно на месте такая власть, которая, сосредоточивая в себе до известной степени полномочия министров, была бы способна согласовать в своих решениях начала общегосударственной политики с местными потребностями, могла бы удовлетворять последние быстро, по возможности в момент их возникновения… В этих видах я полагаю, что, с одной стороны, наместник (с правом замещать себя особым лицом) должен входить в состав Совета министров, а с другой — что при его управлении должны находиться представители всех ведомств, получающие от подлежащих министров общие указания»[1006], — вскоре сообщал императору Воронцов-Дашков (на рубеже XX–XXI веков потребуются почти два десятилетия, чтобы прийти к аналогичной системе управления на Северном Кавказе во главе с вице-премьером Александром Хлопониным). При наместнике был создан Совет, состоявший из двух специально назначенных Николаем II представителей министерств финансов и внутренних дел, решения стали приниматься быстро. Порядок был восстановлен, в том числе и через привлечение к управлению местной знати, что встретило явное недовольство Петербурга, требовавшего «полной русификации аппарата»[1007].

В Средней Азии все было еще более запутано. В Казахстане действовало областное деление. Кроме того, существовало Туркестанское генерал-губернаторство, в состав которого входили Сыр-Дарьинская, Ферганская, Самаркандская, Семиреченская и Закаспийская области, им непосредственно руководил военный губернатор через начальников отделов (флангов). В сельской местности сохранялась прежняя, ханская система администрации. С начала XX века шло активное экономическое освоение территории, что требовало усиления роли русской администрации на всех уровнях. В частности, появилась российская судебная система, заменявшая выборные шариатские суды, а также полиция, создаваемая на деньги местных землевладельцев и по их ходатайствам. Но в целом территория Туркестана управлялось слабо из-за очевидной нехватки кадров, обширности территории и незнания местных языков.

В то же время туркестанский генерал-губернатор ведал сношениями с Бухарским эмиратом и Хивинским ханством, которые формально считались протекторатами Российской империи. В Бухаре законодательную и исполнительную власть осуществлял эмир, а в Хиве — хан, контроль над которыми осуществлялся через приближенных, многие из которых являлись ставленниками российских властей. Такое положение совершенно не устраивало туркестанское начальство и военное ведомство, которые настаивали на включении Бухары и Хивы в состав генерал-губернаторства со всеми вытекавшими последствиями. С этим активно боролся МИД, руководство которого считало, что «нарушение действующей системы протектората негативно отразится на внешнеполитической ситуации и взаимоотношениях с Англией»[1008]. Существовали и опасения вызвать недовольство мусульман, составлявших шестую часть населения Российской империи.

Кавказ и Средняя Азия были исключительно сложны для управления. Но существовал ли там этнический или иной сепаратизм, угрожавший империи?

Прежде всего, следует заметить, что противоречия между различными этническими группами — особенно в Закавказье — оказывались порой более серьезными, чем их претензии к России и русским. Великий князь Николай Николаевич, принявший на себя должности наместника и одновременно главнокомандующего Кавказским фронтом, докладывал императору, что отношения основных групп населения «между собой (за исключением грузино-мусульманских) глубоко враждебны. Причины этой вражды, коренящейся в далеком историческом прошлом, обостряются ныне на почве экономической борьбы и едва ли могут быть когда-либо вполне устранены. В особенности глубока вражда между армянами и мусульманами, принявшая расовый характер»[1009]. Претензии к армянам проистекали, в первую голову, от того, что у них раньше сложились ремесленничество, купечество и национальная буржуазия, которые занимали командные высоты в экономике, причем не только в Тбилиси, Баку, Нахичевани или Шемахи, но и в Астрахани, Стамбуле, Багдаде, Измире. Преобладание армян в предпринимательской среде сильно раздражало и турок, и азербайджанцев, но не персов — старую торговую и ремесленную нацию. В Баку армянам принадлежало до 75 % промышленных и до 45 % торговых предприятий. В 1905 году в Баку из-за бытовой стычки была «татаро-армянская война», как тогда писали, с сотнями убитых. Гораздо спокойнее ситуация была в Тифлисе, хотя армяне контролировали там 62 % предприятий и 66 % банковского капитала. Более того, в Тифлисе накануне войны армян жило больше (38 %), чем грузин (26 %), и армяне занимали 64 % мест в городской думе[1010].

Если же мы посмотрим на политический ландшафт дореволюционного Закавказья, то почти не обнаружим там сепаратистских партий. Первая армянская партия — Гнчак (Колокол) — была образована в 1887 году в Женеве группой студентов — выходцев из Русской Армении. Прибавив к названию словосочетание «социал-демократическая», она действовала как строго централизованная и дисциплинированная структура с отделениями во всех странах, где существовали крупные армянские диаспоры. Главную задачу она видела в ниспровержении самодержавия там, где угнеталось армянское население — в Турции, Персии и России, чтобы в перспективе объединить всех армян и их земли. Впитав принципы и методы народничества, марксизма и анархизма, гнчакисты направили свои первоочередные усилия против Оттоманской империи, где с 1890-х годов организовывали вооруженные выступления, беспощадно подавлявшиеся. Партия неоднократно раскалывалась, выходцев из нее можно было обнаружить среди и большевиков, и меньшевиков, и анархистов-коммунистов. Во время войны партия однозначно выступит на стороне российской армии. Как и другая ведущая армянская партия — Дашнакцутюн (Союз).

Союз армянских революционеров был основан в 1890 году в Тбилиси. Его организаторам — Заваряну, Микаэляну и другим — удалось объединить действовавшие на Кавказе армянские организации народников, крайних националистов. К 1905 году дашнаки насчитывали от 100 до 165 тысяч человек, из 3233 партийных групп 2311 действовали в Российской империи. Конечная задача партии состояла в создании автономного армянского государства на турецкой территории, что предполагало организацию политического давления на Петербург, а также теракты и вооруженные выступления в Османской империи. Дашнаки обладали разветвленной боевой организацией, народным ополчением. На территории России до 1904 года они занимались лишь изъятием средств на революционную деятельность у состоятельных армян. Однако после царского указа об изъятии части имущества у армянской церкви дашнаки присоединились к общероссийскому революционному процессу. Появился лозунг создания Закавказской демократической республики в составе Российской федерации путем вооруженной борьбы с самодержавием. В союзе в эсерами дашнаки получили представительство во Второй Государственной думе — Сагателян, Тер-Аветисян, Тигранян. В следующей Думе остался только первый из них, примкнувший к трудовикам. Состоялось несколько процессов, на которых около 160 дашнаков обвинялись в принадлежности к революционному обществу и в организации терактов, 52 были осуждены. Защищали их Керенский, Зарудный. После 1907 года вооруженная деятельность партии была вновь перенесена исключительно в Турцию[1011].

В Грузии на национальной почве действовала лишь небольшая социал-федералистская партия. Основная же масса видных грузинских революционеров состояла в общероссийских партиях. Жордания, Церетели, Чхеидзе были меньшевиками, Джугашвили, Орджоникидзе — большевиками. До 1917 года все они были сторонниками самоопределения, но не отделения.

А в Азербайджане первая партия — Мусават — возникла вообще в 1911 году, и была весьма далека от национальной идеи, претендуя на «объединение всех разрозненных сил мусульманского мира… для возвращения былой славы народу ислама»[1012]. До революции азербайджанская идентичность практически отсутствовала. На вопрос о национальности, религии или языке простые люди отвечали: мы мусульмане. Как подчеркивал лидер мусаватистов Мамед Расулзаде, в тот период «национальное движение ставило перед собой задачу не освобождения и независимости азербайджанских тюрков как самобытной этнической общности и даже не спасения всех тюркских народов, а исключительно налаживания связей и установления солидарности между различными мусульманскими народами и государствами»[1013].

Борьба на национальной площадке шла между «османчилар» — сторонниками принятия стамбульского диалекта османского языка в качестве литературного во главе с Гусейнзаде, который видел будущее азербайджанских земель в составе Турции, духовном и политическом лидере исламского мира. Сердцевиной политического тюркизма выступала триада — «тюркизироваться, исламизироваться, европеизироваться». Против пантюркистов выступали «азеричилар», предлагавшие формировать новый литературный язык на основе народно-разговорного языка азербайджанцев. Теория азербайджанизма, обосновывавшая самобытность и самостоятельность азербайджанского этноса и его право на государственность, была впервые сформулирована Расулзаде в годы Первой мировой войны. Однако до революции дорогу в массы она не нашла.

Отсутствие какого-либо значимого сепаратистского движения на базе ислама объяснялось, не в последнюю очередь, самой природой этой религии. По ее канонам разделение мусульман по национальному и расовому признакам считалось большим грехом, равносильным язычеству, с которым ислам вел борьбу на протяжении всей истории. Ведущий знаток вопроса об исламе и революции С. М. Исхаков подчеркивал, что «европейские понятия «национализм», «сепаратизм» в начале XX в. применительно к мусульманским общностям теряли всякий смысл, ибо мусульмане идентифицировали себя не через политику, а через культуру. Последняя же вполне уживалась с понятием империи в идеальном своем варианте (мир миров)»[1014]. Мусульманский мир в принципе признавал любую государственную власть, пока она не вторгается в сакральную сферу исламской веры.

Однако прогрессивные веяния не обошли и мусульман. В конце 1890-х среди образованной молодежи появляются первые кружки, ставившие целью борьбу как с самодержавием, так и с «исламским мракобесием». Мусульманский либерализм заявил о себе в 1903 году, когда в Бахчисарае праздновалось 20-летие газеты «Терджиман» («Переводчик»). К 1904 году относится возникновение при Бакинском комитете РСДРП Мусульманской социал-демократической организации «Гуммет», а также нелегальной организации «Ислах» — в стенах казанского медресе Мухаммедия. Возникновение широкого спектра организаций — от джадидских до социалистических — создало предпосылки для общемусульманского движения. Первый всероссийский съезд мусульман состоялся в августе 1905 года на пароходе, который отошел от пристани в Нижнем Новгороде (там как раз проходила традиционная Макарьевская ярмарка, традиционно привлекавшая множество мусульманских предпринимателей) и отправился по Оке. Главным лейтмотивом стала солидарность с российским либерализмом и борьба за полное уравнение в политических, гражданских и религиозных правах. Завершился съезд созданием Союза российских мусульман («Иттифак»).

В период восстаний 1905 года никакого существенного исламского сепаратизма или даже радикализма зафиксировано не было. «Обращаясь к массам, муллы неустанно предостерегали их от происходившей в государстве смуты, объясняя, что участие в ней есть деяние против ислама; измена присяге, данной на верность государю, не допускалась, на что указывал Коран («Не нарушайте клятв после того, как вы утвердили их»). Массам также объяснялось, что Аллах дает власть кому хочет, а человек, стоящий во главе государства, есть наместник и вассал Бога; что государственный порядок священен»[1015], — утверждает Исхаков.

Второй мусульманский съезд, который прошел в Петербурге в январе 1906 года, обсуждал думскую тактику. Было принято решение самостоятельно идти на выборы с собственной платформой, близкой к кадетской, но делавшей упор на культурно-национальной автономии мусульман. В I Государственной думе 22 из 25 избранных мусульманских депутата (трое так и не добрались в столицу до роспуска Думы) создали отдельную фракцию. Перед выборами во Вторую Думу прошел III Всеобщий мусульманский съезд в Нижнем Новгороде, где было решено создать Мусульманскую партию. Она так и не была зарегистрирована по формально-бюрократическим основаниям, но мусульманское представительство в Думе выросло до 36 человек, а член ЦК Мусульманского союза татарин Максудов был избран товарищем секретаря палаты.

В Третьей Думе оказалось лишь 10 мусульман, которые, тем не менее, проявляли большую активность под руководством Мамеда Шахтахтинского — азербайджанца, выпускника Лейпцигского университета, известного востоковеда и публициста. Исхаков подмечал существенное изменение политического лица фракции: «Большинство выбранных депутатов-мусульман принадлежало к людям умеренным и никогда не выступавшим против существовавшего строя, и хотя некоторые из них примыкали к кадетам, но их «кадетизм» носил искренне монархический, а не противомонархический характер»[1016].

Первые серьезные зерна недовольства режимом были заронены попытками введения в Туркестане принципов общероссийской организации суда и местного самоуправления, которые противоречили местным традициям. Новым вызовами стали вступление в мировую войну Оттоманской империи, населенной по преимуществу мусульманами, выдвижение Петроградом лозунга водружения креста над Константинополем и начало осенью 1914 года русско-турецких боевых действий в Закавказье, на территории Турецкой Армении. Но и после этого мусульманское население России не проявляло признаков нелояльности. Вместо этого оно приложило силы, чтобы остаться в стороне от «русского хаоса», проявляя инстинкт религиозного и этнического самосохранения и не принимая существенного участия не только в февральских, но и последующих революционных событиях[1017].

Воронцов-Дашков, ставший главнокомандующим, и начальник его штаба генерал Юденич первыми предприняли наступление, заняв крепость Баязет. Однако турецкий военный министр Энвер-паша подтянул подкрепления и перешел в контрнаступление. «В середине декабря турки быстрым движением проникли глубоко на русскую территорию, в грузинских областях уже начиналась паника, но русские войска, несмотря на численный перевес противника, сломили его натиск под Сарыкамышем и вытеснили турок обратно через границу»[1018]. В ходе кампании 1915–1916 годов русская армия, развивая успех, заняла Эрзерум, Ван, Битлис, Трапезунд, перешла Курдское нагорье, выбила турок из Персии.

Турецкое командование рассчитывало найти поддержку в войне со стороны ряда подданных российского императора, особенно в вечно недовольной Грузии и среди мусульман. Некоторые основания для подобных планов были. Среди мусульман было мало приверженцев российских планов раздела Оттоманской империи, захвата черноморских проливов. Мусаватисты были против войны с братской Турцией и, как и большевики, мечтали о поражении России (хотя и ничего для этого не делали). В рядах грузинской социал-федералистской партии нашлись сторонники идеи автономии Грузии под турецким протекторатом.

Но в целом народы Закавказья и Средней Азии поддержали центральную власть. Кроме того, весь Южный Кавказ представлял собой прифронтовую полосу, где действовали законы военного времени и проявления нелояльности пресекались. Мусульмане России не подлежали призыву, но многие из них записались в армию добровольцами. Что уж говорить об армянах, имевших с турками давние исторические счеты. Партия Дашнакцутюн выступила с инициативой создания добровольческой армянской бригады для сражений на Кавказском фронте. Гнчак сформировал добровольческую дружину, в которую записывались армяне из России, Болгарии, США. Министерство внутренних дел докладывало царю: «Замечается национальный подъем армян, вызываемый уверенностью в создании автономного армянского государства в пределах нынешних вилайетов Турецкой Армении»[1019]. Этот подъем национальных чувств, заставлявших императора делать основную ставку в закавказских раскладах именно на армян, не прошел незамеченным и в Стамбуле. Именно этим объясняется чудовищная резня, устроенная армянам на турецкой территории в 1915 году. Недовольство тем вниманием, которое петербургское правительство уделяло армянам, стало одной из причин роста антиармянских настроений в грузинских и азербайджанских регионах, следствием чего стали неоднократные факты межнациональных столкновений.

Великий князь Николай Николаевич, приняв от Воронцова-Дашкова посты наместника и главнокомандующего, уделил большое внимание этой проблеме. В своей развернутой записке императору он сообщал: «Разноплеменность населения Кавказа, крепко хранящего воспоминания о своем историческом прошлом и о связанных с ним чаяниях, составляет особенность кавказской жизни, весьма затрудняющую управление этим краем. Вашему Императорскому Величеству известно, что отношения трех… групп населения между собою (за исключением грузино-мусульманских) глубоко враждебны… В особенности глубока вражда между армянами и мусульманами, принявшая расовый характер… Я, по приезде в Тифлис, не замедлил преподать соответствующие указания моим ближайшим сотрудникам и объявил о моем решении одинаково относиться ко всем народностям края…

Грузины в общем мало деятельны и постепенно утрачивают свое былое значение в крае, не выдерживая экономической борьбы с более сильной народностью — армянами. Грузинское крестьянство, обладая плодородной землей, живет довольно зажиточно, но высшее сословие — дворянство — быстро беднеет, теряет свою земельную собственность, обремененную долгами… Указания на историческую несправедливость, якобы совершенную русским государством над грузинским народом, прикрывают в действительности осознание своей беспомощности в жизненной борьбе и в сохранении памятников старины, разрушаемых в силу инертности грузин и их обеднения…

В большинстве своем местные мусульмане представляют среду, крепко хранящую предания старины и заветы религии и не тронутую новейшими прогрессивными веяниями. В прочной связи мусульман Кавказа с Россией нельзя сомневаться. Вполне лояльное отношение их к событиям текущей войны служит убедительным тому доказательством…

Армяне являются в среде других племен Кавказа наиболее деятельным и способным к жизненной борьбе. Прирожденная склонность к занятиям торговлей, бережливость и настойчивость в достижении поставленной цели — обеспечивают им господствующее положение в местной жизни… В некоторых местностях края они взяли в свои руки руководство почти всеми сторонами общественной и экономической жизни, чем вызываются жалобы на так называемое армянское засилье… Сплоченные национально, они в лице своей многочисленной интеллигенции никогда не оставляют политической мечты об автономии Армении»[1020].

Таким образом, какие-то намеки на автономизм отмечались только в среде армянской интеллигенции, которая, в то же время, проявляла наибольшую лояльность к России и боевой дух. В Закавказье накануне революции не было национально-освободительного движения.

И существовала всеобщая уверенность, что победа над Турцией — вопрос месяцев. Как это всегда бывало раньше.

В Средней Азии начало войны не вызвало серьезных перемен. Опасения, что там станут распространяться идеи панисламистской солидарности с Оттоманской империей, себя не оправдали. Мусульмане проявляли лояльность. Туркмены-джигиты пополняли ряды Текинского полка, следуя призывам своих вождей поддержать государство-патрон. Неприятности возникли на местной почве.

Летом 1915 года войско хивинского хана по собственной инициативе атаковало туркмен и добилось признания их подданными Хивы. Однако в начале следующего года уже туркмены под руководством Джунаид-хана захватили Хиву, что потребовало введения в ханство казачьего полка с конной батареей и объявления военного положения на левобережье Амударьи. Фактическим правителем ханства стал русский военный комиссар.

Но настоящей бедой обернулось обнародование 25 июня 1916 года высочайшего повеления о наборе в принудительном порядке рабочих «из числа инородцев» в возрасте от 18 до 43 лет для нужд действующей армии. Протест был повсеместным и массовым, хотя логика его в разных частях страны не была одинаковой. Гордые горцы восприняли указ как прямое оскорбление. Великий князь Николай Николаевич сообщал своему венценосному племяннику: «Мусульмане считают себя оскорбленными призывом на работы, что они считают для себя зазорным вообще и особенно для тех, кто сознают себя способными нести военную службу… В данном мероприятии часть мусульман, годных и желающих нести службу в войсках, следовало бы допустить, сформировав из них отдельные части, которые могут быть использованы исключительно против германцев и австрийцев на Западном фронте; другая часть могла бы быть использована как рабочая сила, но только в форме как бы добровольного обращения к ним с призывом на работы на помощь армии»[1021]. Николай II, напуганный перспективой бунта, срочно отменил указ, чем сразу же сбил протестную волну.

А вот в Средней Азии началось вооруженное восстание. Мало того, что указ прозвучал в разгар полевых работ, его восприняли как скрытый набор в армию, тогда как коренное население Туркестанского края было освобождено от несения воинской повинности. В крае никогда не проводился учет населения, а потому призыв мужчин определенного возраста было просто невозможно осуществить без предварительной переписи. Составление списков подлежащих трудовому призыву лиц было поручено кадиям и биям, которые весьма произвольно, в том числе и за деньги, трактовали императорский указ. «В итоге стали распространяться сведения о том, что это не набор на тыловые работы, а скрытый призыв на фронт, необходимый для того, чтобы истребить население Туркестана, а на эти земли переселить русских»[1022]. 4 июля в Ходженте прошла многочисленная демонстрация протеста, при разгоне которой были убитые. После этого вслед за Ходжентом восстали Ташкент, Самарканд, Джизак. Громили местные администрации, под горячую руку попадало и всем русским.

18 июля Туркестанский край был объявлен на военном положении. Царь вернул с фронта к исполнению обязанностей туркестанского генерал-губернатора Алексея Куропаткина, который застал в местной администрации удручающую картину: «Мартсон, и.о. генерал-губернатора, — развалился. Сыр-Дарьинский военный губернатор Галкин каждый день пьян. Самаркандский Лыкотин — слепой… Правитель канцелярии Ефремов, который вертит все дела, очень подозрителен и, кажется, нечисто ведет дела»[1023]. Ему пришлось сильно сократить список лиц, мобилизуемых на трудовой фронт, но протестное движение на спад не шло. Более того, в ряде уездов Узбекистана и Северной Киргизии восстание приняло форму джихада. К октябрю 1916 года сопротивление было подавлено во всех центральноазиатских областях за исключением Тургайской, где действовал 15-тысячный отряд Амангельды Иманова. Против него был брошен предназначенный для фронта корпус генерала Лаврентьева в составе 17 рот, 18 сотен и 4 специальных эскадронов[1024]. К концу года затих и Тургай.

Зато возмущенно бурлила столица. Источником прямой информации с места событий выступал Керенский, на две недели заехавший в Ташкент, Бухару, Самарканд и Андижан. Вернувшись, он заявил с думской трибуны, что «туркестанское восстание было спровоцировано грубой политикой центральных властей, произволом и взяточничеством чиновников на местах»[1025].

О напряжении, волнениях, сепаратистских настроениях на окраинах страны в Петрограде было хорошо известно. Департамент полиции докладывал 30 октября 1916 года: «Боязнью немецкого засилия объясняют эстонцы свое недоверие правительству, что, будто, заставляет их искать сближения с немцами, значение которых в Прибалтийском крае, по мнению эстонцев, и после войны будет прежнее, почему останется и экономическая зависимость крестьян от немецких помещиков.

Армяне недовольны центральным правительством за то, что, по их мнению, оно подготовляется отклонить автономию Армении.

По-прежнему отрицательно отношение к русской власти в Финляндии, которая, однако, не возлагает уже надежд, как ранее, на русские оппозиционные партии (кроме финляндских социал-демократов, рассчитывающих на помощь российского пролетариата), а надеется более на «давление» из-за границы.

Наконец, настроение туземного населения Туркестанского края представляется также значительно повышенным и нервным, долженствующим вылиться… даже в формы открытого выступления против русского владычества в крае»[1026]. Однако Департаментом полиции все эти проблемы справедливо воспринимались как «частные» причины недовольства населения в сравнении с общими для страны экономическими затруднениями и набиравшим силу политическим кризисом.

Действительно, силы национального освобождения были далеко не главным фактором Крушения России. «Как это не покажется неожиданным, но расписанные в исторических текстах буквально по минутам «национальные движения» в империи Романовых были маргинальной формой культурных и социально-политических манифестаций, крайне редко облекаемые в риторику национализма, а тем более в его сепаратистской форме, — подчеркивает академик Тишков. — …Историческая драма состояла в том, что правящий центр оказался слабым, и верх одержали силы радикального передела и социальной революции, которые взяли в союзники быстро народившиеся периферийные национализмы этносепаратистского характера»[1027]. Толчком к дезинтеграции страны были не национальные движения, а события в центре власти. Эти движения стали не причиной, а следствием Февраля.

Хотя активные попытки сокрушить Россию через подстегивание внутренних национальных конфликтов предпринимались и извне.

Мир начала XX века был глобализирован в гораздо большей степени, чем нам представляется. На российской политической сцене играли и внешние актеры. Речь идет не только о войне, которая выступала решающим внешним фактором. Как и другие воюющие страны, Россия была объектом подковерной дипломатии, подрывных усилий спецслужб, международных пиар-кампаний, финансовых махинаций. «Последняя европейская война, — писал Керенский, — ввела в практику всех воюющих государств не только ядовитые газы для физического отравления неприятеля; нет, в эту войну в неслыханном ранее размере пользовались ядовитыми газами пропаганды и подкупа как средством вооруженной борьбы для духовного разложения неприятельских тылов»[1028].

У российской революции была глубокая внутренняя логика. Но это не значит, что другие страны не пытались на эту логику повлиять, направляя развитие событий в выгодное именно им русло. Усилия предпринимались немалые, и многие из них реально вели к подрыву монархической российской государственности. Причем занимались этим не только враги.

Мнение о Германии как главном творце русской революции высказывали многие ее современники. «Немцы были единственным народом в Европе, который знал Россию. Они знали Россию лучше, чем сами русские. Они давно знали, что царский режим, со всеми его недостатками, только и мог продлить сопротивление, которое оказывала им Россия. Они знали, что после падения монархии Россия будет в их полном распоряжении. И они не останавливались ни перед чем, чтобы ускорить это падение»[1029], — был уверен Пьер Жильяр. «Не будь за спиной у Ленина всей материальной и технической мощи германского аппарата пропаганды и разведки, ему никогда, конечно, не удалось бы взорвать Россию»[1030], — вторит ему Керенский.

Проведение подрывной деятельности против России, как против Великобритании и Франции, составляло важную часть программы действий руководства Центральных держав с самого начала войны. «Неужели Германия не должна была прибегнуть к этому могучему средству борьбы, действие которого она ежедневно испытывала на себе? Неужели не надо было подтачивать моральные устои неприятельских народов, как это, к сожалению, так успешно делал с нами наш противник?»[1031] — вопрошал генерал Людендорф.

Впрочем, такая работа началась еще задолго до войны. Ее концептуальные основы были заложены в работах многих поколений немецких геополитиков, этнологов, историков, которых грели идеи расчленения Российской империи. Накануне Первой мировой войны в немецкой стратегической мысли были представлены пять основных направлений, ни одно из которых не было однозначно доминирующими[1032].

Экспансионисты вдохновлялись идеей «Дранг нах остен» — завоевания жизненного пространства на Востоке, не ограничивая его географически. Наиболее динамичной силой в этой группировке выступали пангерманисты, объединявшиеся вокруг партии Отечества, а также влиятельные военные круги.

Многочисленные сторонники идеи «Срединной Европы» (главный идеолог — Фридрих Науман) высказывались за экономическое сообщество на основе таможенного союза Германии и Австро-Венгрии с присоединением в последующем большинства средних и мелких государств Европы, включая и части Российской империи. Имелось в виду привести под немецкое влияние независимую Польшу а также украинские территории, контролируемые Веной. Концепция «Срединной Европы» как идея укрепления и расширения немецкого культурного и государственного влияния, немецкого «духа и порядка» на славянские народы имела сторонников и в Австро-Венгрии, где ее развивали Гарольд Штайнакер, Раймунд Кайндль, Рихард фон Кралик[1033].

Разновидностью концепции «Срединной Европы» являлась «польская концепция», пропагандистом которой был ведущий эксперт рейха по Востоку в начале войны Богдан фон Гуттен-Чапски, прусский аристократ польского происхождения. Он предлагал сосредоточиться на отколе от России Польши и восстановлении ее государственности в «исторических границах», что должно было включать также Литву, значительные территории Белоруссии и Украины.

Исключительно влиятельным было идейное течение «Восточная Европа», в котором тон задавали признанный знаток России теолог и издатель Пауль Рорбахер, немец из Лифляндии, прекрасно владевший русским языком, а также его учитель Теодор Шиман. Они доказывали, что наша страна была искусственным конгломератом разных народов, имеющих право на самостоятельное существование, и призывали добиваться независимости не только Польши, но и Финляндии, Украины. На прибалтийских землях предлагалось создать Балтикум, который бы стал местом немецкой колонизации, в том числе и из России.

Наконец, последним было «русское направление» (главный теоретик — историк и депутат Рейхстага Отто Хецш), представители которого уверяли, что интересам Германии отвечает территориальная целостность России, которая могла бы стать для Берлина самым важным европейским партнером. Стоит ли говорить, что накануне войны позиции русофилов устремились к нулю.

Однако вплоть до начала военных действий Германия проявляла известную осторожность в выражении антироссийских чувств на официальном уровне. Вильгельм II стремился поддерживать, по крайней мере, видимость дружеских отношений с русским коллегой. Как напишет Вильгельм в мемуарах, «по отношению к царю Николаю II я делал все возможное, чтобы восстановить традиционную дружбу между Германией и Россией, к чему, кроме соображений политического характера, меня побуждало обещание, данное мной моему деду на его смертном одре»[1034].

Вена же обязательствами морального свойства себя связанной не чувствовала. Она достаточно откровенно поддерживала сепаратистские движения в России, о чем речь частично уже шла в предыдущей главе. Стоит также напомнить, что именно на австро-венгерской территории в предвоенные годы жили и творили Ленин, Троцкий, один из ведущих теоретиков социал-демократии Рязанов (Гольдендах) и другие.

Еще до войны, как мы знаем, австрийское правительство занималось подготовкой польского восстания. «На территории Царства Польского регулярно распространялись прокламации с призывами к организации в Польше вооруженного восстания в момент объявления войны между Россией и Австрией»[1035]. Отряд Пилсудского даже опередит австро-германские войска со вступлением на территорию Царства Польского.

Политика в отношении Украины была менее однозначной. «Украинское национальное движение всегда воспринималось Австро-Венгрией двойственно. С одной стороны, существовало желание путем усиления подроссийских украинцев ослабить Россию. С другой, необходимо было это делать так, чтобы не допустить усиления позиций влиятельного украинского меньшинства, а также центробежных и автономистских тенденций в Галиции и Буковине»[1036], — пишет австрийский историк Вольфрам Дорник. Эту двойственность он иллюстрирует тем, что само слово «украинец» было запрещено официально употреблять в Австро-Венгрии применительно к ее собственным подданным. Их называли «русинами». Лишь в 1917 году русинов греко-католического вероисповедания позволили называть украинцами. Поддержка украинизма, общества Шевченко, профессора Грушевского были предназначены исключительно для Российской империи. В самой же Австро-Венгрии русины (они же украинцы), особенно православные, находились под сильным подозрением. Списки неблагонадежных полиция стала составлять задолго до начала войны. И арестовывать неблагонадежных.

Первые аресты в Буковине за пропаганду православия — хотя религиозная терпимость гарантировалась австрийскими законами — прошли в 1909 году. Еще через два года были арестованы православные священники Игнатий Гудима и Максим Саидович, процесс над которыми по обвинению в государственной измене и шпионаже прошел в Вене перед самой войной, прошумев на всю Европу. Еще больший резонанс, особенно в России, вызвал т. н. второй Мармарош-Сигетский процесс, который состоялся в декабре 1913 — марте 1914 года. Это был первый массовый политический процесс в Австро-Венгрии. К суду было привлечено 189 человек, представлявших православные общины сел Великие Лучки (около Мукачево) и Иза (близ Хуста). Крестьянам инкриминировали подстрекательство против мадьярского народа, греко-католического вероисповедания и духовенства, переход в православие. Тогда же по обвинению в идейном руководстве этими крестьянами были арестованы братья Геровские, издававшие в Черновцах газету «Русская правда». Газета прекратила существование, братьям позднее удалось бежать из тюрьмы и перебраться в Бессарабию. Мармарош-Сигетский процесс закончился приговором для 32 человек, главный обвиняемый — иеромонах Алексий (Кабалюк) получил четыре с половиной года тюрьмы[1037].

Сразу после начала войны начались массовые аресты русинов, все тюрьмы на востоке Австро-Венгерской империи моментально оказались переполнены. Местные власти молили вывезти опасный элемент в глубь страны. 4 сентября 1914 года первый эшелон с арестованными русинами прибыл в альпийский городок Талергоф, где на скорую руку был организован концлагерь. Ничего кроме нар. Сено, на котором спали, не меняли месяцами. Конвоиры были из боснийцев. Население лагеря к концу года достигло 8 тысяч человек, к украинцам добавлялись «шпионы-русофилы» из числа чехов, словаков, румын. Эпидемии холеры, брюшного и сыпного тифа, дизентерии. Дорник называет цифру в 1800 человек, умерших в Талергофе от голода и болезней[1038]. Советский историк Рубинштейн установил более 2 тысяч погибших только до весны 1915 года[1039]. Преследования украинцев-русин, православных, всех заподозренных в русофильских настроениях в годы войны только усиливались. Комендант Львова генерал-майор Римль в рапорте главнокомандующему доказывал: «Проявляющиеся часто взгляды на партии и лица («умеренный русофил») принадлежат к области сказок; мое мнение подсказывает мне, что все «русофилы» являются радикальными и что следует их беспощадно уничтожать»[1040]. Талергоф был перепрофилирован в лагерь для итальянских военнопленных только весной 1917 года.

Упоминавшийся «Союз освобождения Украины» с его печатным органом «Ukrainische Nachrichten» создавался для возбуждения революционного движения в Украине в ходе освобождения ее австро-венгерскими войсками. Но поначалу, напротив, русские войска вошли в Галицию, и к концу 1914 года «австро-венгерское правительство пришло к выводу, что украинское движение может представлять пользу лишь в том случае, если австрийские войска войдут в зону распространения его влияния… Вену не удовлетворяли результаты деятельности украинских организаций, а также настораживал подъем украинского национализма в Галиции». В результате субсидии на деятельность Союза были урезаны, а его штаб-квартира переместилась из Вены в Берлин[1041].

В начале войны лидер галицийских украинцев Кость Левицкий и другие русинские парламентарии Буковины и Галиции основали Головную Украинскую Раду, которой и принадлежала идея формирования подразделений сичевых стрельцов. Туда принимали добровольцев из числа подданных России, либо граждан Австро-Венгрии непризывного возраста или признанных негодными для строевой службы. Всего в украинский легион набралось 2500 человек. Украинцы призывного возраста — в количестве около 250 тысяч человек — служили в регулярных частях австро-венгерской армии. В апреле 1915 года на смену Головной пришла Украинская национальная рада, вербовавшая своих сторонников в украинских эмигрантских организациях и среди русинских политиков. Рада ставила целью создание независимого украинского государства на территории Российской империи, а для украинских территорий Австро-Венгрии предлагала национально-территориальную автономию[1042]. Следует подчеркнуть, что множество видных политиков в Австро-Венгрии — среди них секретарь МИДа граф Александр фон Хойос, влиятельный дипломат граф Оттокар фон Чернин — считали поощрение украинского сепаратизма опасной авантюрой, угрожающей подрывом самих основ дуалистической монархии. Украинское предприятие до конца войны было для Вены нежеланным ребенком.

Германия, не сталкивавшаяся со столь деликатными национальными проблемами внутри страны, проявляла меньшую щепетильность.

Германия еще до войны создавала на территории России разветвленное хозяйство разведывательных и подрывных действий. Но и наши спецслужбы не дремали. Константин Глобачев уверяет, что «весь тот аппарат, который составлял фундамент немецкой разведки в России, с началом войны был разрушен. Действительно, с объявлением войны границы России с воюющими странами были закрыты совершенно, границы с нейтральными странами охранялись весьма бдительно, с установкой самого строгого контроля; все немецкие фирмы, торговые и банковские предприятия, акционерные общества и т. п. были закрыты; хозяева — немецкие подданные, не успевшие уехать, арестованы; русские подданные немецкого происхождения высланы в северные и сибирские губернии; немецкие колонии подвергнуты строжайшему надзору и изоляции. Таким образом, центральные державы, потеряв всю основу своей разведки в России, не могли даже и мечтать о воздействии агитационного порядка на общественные настроения в плане подготовки революции»[1043]. Сделав поправку на желание Глобачева поддержать честь мундира, следует признать ограниченность немецких возможностей влиять на умонастроения в коренной России в годы войны. Понимание этого существовало и в Берлине, где первоочередное внимание, как и в Вене, стали обращать на окраины, национальный вопрос, работу с эмигрантами и военнопленными.

В Германии работа была поставлена на широкую и систематическую основу. Базовым документом стала программа целей войны, сформулированная канцлером Бетман-Гольвегом 9 сентября 1914 года. Она предусматривала два метода наступления: военные операции и «разложение вражеской страны изнутри». В этом русле была сформулирована «программа революционализации» с целью «инсургенции национальностей в Российской империи». Помимо самого канцлера главными координаторами этой работы стали статс-секретарь МИДа Готлиб фон Ягов, унтер-статс-секретарь Циммерман, а также послы Германии в трех нейтральных странах: граф фон Брокдорф-Ранцау — в Копенгагене, барон Люциус фон Штедтен — в Стокгольме и барон фон Ромберг — в Берне.

Основной метод работы сформулировал идеолог «Восточной Европы» Пауль Рорбах, назвавший его «стратегией апельсиновой корки». Нет ничего проще, чем расчленить Россию «как апельсин, без ножа и ран, на ее естественные исторические и этнические составные части» — Финляндию, Польшу, Бессарабию, Прибалтику, Украину, Кавказ, Туркестан, которые должны стать независимыми государствами под германским контролем. «Эта стратегия против царской империи немедленно берется на вооружение и форсируется в организационном и практическом отношении. Довольно быстро сплетается сеть ведомств для этих политически деликатных целей: Генеральный штаб, Министерство иностранных дел, отделение IIIb секретной службы при штабе командования Обероста (Верховного главнокомандующего на Восточном фронте), кайзеровские миссии в нейтральных странах и их информаторы, курьеры, диверсанты, агитаторы всякого рода на этом темном фронте. Казначейство, Рейхсбанк, Дойче Банк и Коммерцбанк переправляют по вышестоящим инструкциям через самые разные каналы первые миллионы марок, рублей и шведских крон замаскированным дельцам и подставным фирмам, политикам, патриотам и фигурам полусвета»[1044], — детально разобрались современные немецкие историки Герхардт Шиссер и Йохен Трауптман.

Уже 11 августа 1914 года немецкой прессе было дано указание направить пропагандистскую деятельность «в пользу Польского и Украинского буферных государств». От имени верховного командования было опубликовано воззвание к полякам «соединяться с союзными войсками», чтобы «выгнать из границ Польши азиатские орды». Отдельная прокламация адресовалась польским евреям, которым немцы обещали «права и свободу, равные гражданские права»[1045]. К началу 1915 года будет разработана программа революционизирования Финляндии.

С первого месяца войны немцы вошли в контакт с российскими эмигрантскими кругами. Первоначально это было связано с необходимостью ведения пропагандистской работы среди военнопленных, число которых стало измеряться десятками тысяч после гибели армии Самсонова и поражения Ренненкампфа в Восточной Пруссии в августе 1914 года. Военнопленные были сразу разделены на нацменьшинства, для которых готовился весь коктейль антирусской агитации, и русских, которым нужно было адресовать идеологически более продвинутый продукт. Для них решили публиковать газету «На чужбине», куда привлекались социалистические пропагандисты.

Вот что сообщал Борис Никитин, разбиравшийся с этим вопросом в должности главы контрразведки Временного правительства: «В Женеве Чернов, Натансон, Камков, Зайонц, Диккер, Шапшилевич и другие, пользуясь германскими субсидиями, организовывают «Комитет интеллектуальной помощи русским военнопленным в Германии и Австро-Венгрии». Этот комитет издавал на немецкие деньги журнал «На чужбине», который бесплатно распространялся на немецкие же средства… Про Чернова старые эмигранты говорили так: лично он не состоял в непосредственных сношениях с Пельке фон Норденшталем, — деньги приносил Камков; но Чернов знал, чьи это деньги, знал, за что они даются, и ими пользовался за свои труды, которые отвечали полученным заданиям». Возвращаясь в Россию в апреле 1917 года, Чернов поинтересовался у бежавших из плена солдат их мнением о журнале. Те были не в восторге: «В нем писали хорошо лишь о Германии, а о нашей России говорили только дурно»[1046]. Это не помешало Чернову стать министром Временного правительства и председателем разогнанного большевиками Учредительного собрания.

От военнопленных контакты немецкого руководства и спецслужб перекинулись на более широкие эмигрантские слои. «Германские посольства в нейтральных странах постоянно осаждали толпы финских националистов, польских графов, украинских священников-униатов, кавказских князей и разбойников, всевозможных интеллектуалов-революционеров, желавших создать «комитеты по освобождению», публиковать пропагандистские материалы и работать «на благо ряда свободных и независимых государств», которые, как они горячо надеялись, возникнут в результате раздела Российской империи»[1047], — описывал картину Георгий Катков. Нью-йоркская газета «Новый мир» в октябре 1914 года сообщала: «В Константинополе нашлись люди, именующие себя украинскими и грузинскими национал-сепаратистами, которые будто бы в целях освобождения Украины и Грузии вступили в соглашение с турецкими и германскими правительствами. От имени демократии, революции и даже социализма эти господа выступили перед местными русскими эмигрантами и сумели втянуть в грязное и авантюристическое дело даже наших товарищей социал-демократов»[1048].

Но наиболее яркой звездой на фоне этого собрания международных авантюристов и организаторов революционного процесса по прошествии почти столетия выглядит Александр (Израиль) Гельфанд, известный также как Парвус.

Родившийся в местечке Березино Минской губернии, он закончил гимназию в Одессе и Базельский университет по специальности «финансы и банковское дело». Затем переехал в Германию, где связался с социал-демократическими кругами, и стал широко известен в России как теоретик скорее меньшевистского толка. В революции 1905 года Гельфанд играл вместе с Троцким видную роль в Петербургском Совете, за что был сослан в Сибирь, откуда сбежал и снова объявился в Германии, где развил бизнес в качестве издателя, литературного и театрального агента. Неожиданно в 1910 году он перемещается в Константинополь, где занялся пропагандой в поддержку движения младотурок и экспортно-импортными сделками.

Начало войны застало его в роли финансового советника турецкого правительства. Гельфанд учреждает банк, торгует древесиной, машинами из Германии, зерном из Одессы. Поносившись с идеей организации турецкого добровольческого корпуса для похода на Украину, он в начале 1915 года встретился с германским послом в Константинополе Вагенхеймом и ознакомил его с планом революции в России. Посол доложил по инстанции, и Гельфанда немедленно пригласили в Берлин, где он был принят Ритулером, личным советником канцлера Бетман-Гольвега и представителями всех других заинтересованных ведомств. «Парвус предложил, во-первых, чтобы немцы передали ему значительную сумму денег на развитие сепаратистского движения в Финляндии и на Украине; во-вторых, чтобы они оказали финансовую помощь пораженческой фракции Российской социал-демократической партии — большевикам, руководители которых находились в то время в Швейцарии, — свидетельствовал Александр Керенский в то время, когда уже стал историком. — По распоряжению кайзера Вильгельма ему было предоставлено германское гражданство и выдана сумма в 2 миллиона немецких марок»[1049]. Вдохновленный Гельфанд спешит в Данию, где поступает под командование немецкого посла Брокдорфа. Правда, не совсем ясно, кто кем командовал.

В Копенгагене Гельфанд создает настоящую транснациональную торговую империю под названием «АО Торговая и экспортная компания», предлагавшую все, что не хватало воюющим державам и их исстрадавшемуся от дефицита населению: любые цветные и благородные металлы, автомобили, рыболовецкие суда, черную икру, коньяк, презервативы, дамские чулки, китовый ус для корсетов, аспирин, сальварсан для заболевших сифилисом, термометры, карандаши, текстиль. Налаживаются каналы для транспортировки всего этого в Россию и оплаты за операции. В голодающую Германию идет зерно из вражеских стран, в замерзающую Данию — уголь из Германии. Коммерческая сеть — в основном полулегальная или нелегальная — сплетена запутанно и абсолютно непроницаема для таможен, политической и криминальной полиции, конкурирующих торговцев и судовладельцев.

Но главное — политика. Уровень доверительности в отношениях между немецким руководством и Гельфандом только увеличивался. В конце года Брокдорф сообщал: «Д-р Гельфанд, возвратившийся вчера из Берлина, сегодня посетил меня и сообщил мне о результатах своей поездки; он отмечал, что был принят во всех руководящих инстанциях с наивысшим вниманием и составил себе определенное впечатление, что его предложения принципиального характера нашли одобрение как в Министерстве иностранных дел, так и в Имперском казначействе… В ходе обстоятельной беседы с Его Превосходительством Гельферихом он убедился, что господин статс-секретарь (казначейства — В. Н.) относится к проекту вполне благожелательно и не только одобряет план из политических соображений, но и без ограничений признает его целесообразность с точки зрения имперских финансов… Чтобы полностью организовать русскую революцию, продолжал д-р Гельфанд, требуется около 20 млн рублей; исключено, что вся эта сумма будет немедленно представлена для распределения, т. к. имеется опасность, что тогда станет известен источник». Пока же посол взял с собеседника расписку: «29 декабря 1915 г. Получил миллион рублей многими банкнотами для поощрения революционного движения в России от германской миссии в Копенгагене. Д-р А. Гельфанд». Хотя тут же в отдельном письме канцлеру Брокдорф замечает: «Ясно, что д-р Гельфанд не является ни святым, ни удобным гостем»[1050].

В центре его политической паутины была неправительственная организация — Институт изучения социальных последствий войны, вокруг которого вилось много эмигрантской публики. Как вспоминал Александр Шляпников, объявившийся в Копенгагене в 1915 году: «Дешевизна жизни здесь была поразительная. Это привлекало сюда большое количество спекулянтов всех национальностей, эмигрантов из России, жен немецких буржуа, приезжавших на поправку, и дезертиров. Немало русских эмигрантов работало в учрежденном Парвусом «институте по изучению последствий войны»… Кишел Копенгаген также шпионами и корреспондентами всех стран. Во время войны отсюда выходили все мировые сплетни, выдумки и пробные шары»[1051]. Мельгунов, не одно десятилетие посвятивший изучению истоков революции, еще до обнародования соответствующих немецких архивов делал однозначный вывод, что из созданного Гельфандом института «незримые нити проходят в дипломатические кабинеты германского посла в Копенгагене Брокдорф-Ранцау и посла в Стокгольме барона фон Люциуса, тянутся далее к ответственным представителям генерального штаба (полк. Николаи)… и к пацифистским русским кругам, тайным эмиссарам сепаратного мира — к общественному деятелю Бебутову, журналисту Колышко и т. д., и т. д.»[1052].

Гельфанд вошел в историю прежде всего как спонсор Ленина и большевиков. Возможно, применительно к постфевральскому периоду так оно и было. Но до 1917 года до Ленина деньги от Парвуса если и доходили, то весьма опосредованными путями и в крайне незначительных размерах.

Гельфанд специально поехал на встречу с Лениным в Цюрих, а потом описал ее в вышедшем в Стокгольме сразу после революции памфлете: «Я встречался с Лениным летом 1915 года в Швейцарии. Изложил ему свои взгляды на последствия войны для общества и революции. В то же время я предупреждал его, что, пока продолжается война, революции в Германии не будет, в этот период она возможна только в России в результате немецких побед»[1053]. Ленин, по уверениям очевидцев, подтвержденным и самим Парвусом, указал ему на дверь. Позднее, оправдываясь от обвинений в сотрудничестве с Германией, Ленин скажет: «Парвус такой же социал-шовинист на стороне Германии, как Плеханов социал-шовинист на стороне России. Как революционные интернационалисты, мы ни с немецкими, ни с русскими, ни с украинскими социал-шовинистами («Союз освобождения Украины») не имели и не могли иметь ничего общего»[1054]. В то же время остается фактом, что ближайший друг и сподвижник Ленина Яков Ганецкий (Фюрстенберг) работал на фирме Гельфанда в Копенгагене и вполне мог выступать одним из источников финансовой подпитки лидера большевиков. И Ганецкий поможет Ленину вернуться на родину в запломбированном вагоне и не с пустыми руками.

Скорее всего, более прямым каналом поступления денег от немцев к Ленину выступал эстонец Александр Кескюла по кличке Киви, который передавал небольшие суммы, получаемые им от немецкого посла в Швейцарии Ромберга. Еще один внимательный исследователь германских связей Ленина — Георгий Катков — приходил к выводу, что «прямых контактов между ним и немецкими властями, очевидно, не было, хотя за это нельзя поручиться. Ленин был искусным конспиратором, а немцы вели себя с максимальной осторожностью»[1055]. Но очевидно, что Ленин был далеко не самым крупным получателей многомиллионных германских грантов на революцию в России.

В разгар войны немецкая пропагандистская машина работала на полных оборотах, доходя уже до фронтового звена. Летом 1916 года в германском МИДе для этих целей был сформирован специальный отдел. «В военном отделе Министерства иностранных дел полковник фон Гефтен постепенно создал большую организацию. Она была подчинена верховному командованию, но финансировалась главным образом Министерством иностранных дел, которое получило за это право совместного обсуждения и установления основных директив»[1056]. Действуя через посредников, Германия организовала в июне 1916 года Лозаннскую конференцию угнетенных народов, которая, по словам Элен Каррер д‘Анкос, превратилась в «процесс против Российской империи, «рабовладельческой империи», обвиненной в «убийстве народов»[1057]. После конференции даже Вильгельм II выражал опасение, нужно ли сотрясать царский трон так сильно, и не приведет ли это к подрыву принципов монархизма и суверенности.

Параллельно с подрывной деятельностью шло зондирование на предмет возможности заключения сепаратного мира. Примирение с Россией во все большей степени мыслилось германо-австрийским блоком, как подчеркивал, в частности гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц, не под углом зрения раскола коалиции для достижения военной победы, в которую уже мало кто верил, а для использования царя в качестве посредника для заключения мира с Францией или Англией[1058]. В российской элите идея сепаратного мира отвергалась не только как символ национального предательства и унижения, но и по стратегическим соображениям. Считалось, что это может привести к окончательной потере союзников, усилению роли Германии во внутрироссийской жизни, накоплению ею сил во время мирной передышки для новой войны против России, которую ей придется вести уже без союзников.

При этом вплоть до последних дней существования монархии продолжались поиски контактов с приближенными царя через российскую ветвь принцев Ольденбургских, через барона де Круифа, болгарского дипломата Ризова. Принцу Максу Баденскому было известно о попытках одной из великих княгинь осуществить посредничество в переговорах с немецким правительством. Февральская революция произошла в момент оживления подобных контактов[1059].

Итак, какова же была роль Берлина и Вены в провоцировании русской революции? Ее не стоит совсем уж сбрасывать со счетов. «Германская пропаганда, веденная параллельно с разрушительной работой наших революционных партий, щедро финансировавшихся из Берлина, падала на благоприятную почву»[1060], — справедливо замечал Сергей Сазонов. Но роль эта вовсе не была решающей.

Польша была фактически потеряна Россией в результате военных действий, но сильного украинского национального движения вызвать не удалось. Напротив, массовые аресты украинцев-русин в Австро-Венгрии оттолкнули от нее мировое украинство, которое (включая эмигрантские организации в США) оказалось на стороне Антанты. Масштабы финансирования Центральными державами подрывной деятельности в России не следует преувеличивать. «На разложение всех поголовно противников до января 1918 г. включительно немцы истратили 382 млн марок; чуть больше десятой части — 40,5 млн пришлось на Россию, из которых 14,5 млн оказались невостребованными, — подсчитали современные историки. — Осталось 26 млн «на все про все» — на поддержку сепаратизма в Финляндии, Прибалтике, на Украине и Кавказе и на эсеров, анархистов и социал-демократов»[1061].

Генерал Глобачев не без оснований подчеркивал: «Единственное, в чем выражалась работа правительств Центральных держав в этом направлении (подготовки революции — В. Н.) — это в содействии нашим революционным эмигрантам в пропаганде русских пленных в концентрационных лагерях у себя в Германии и Австрии и в покровительстве русскому зарубежному пораженческому движению, начатому в 1915 г. главарями социалистических партий. Но эта работа принесла свои плоды уже после февральского переворота, когда с соизволения Временного правительства вся эта стая воронов — наших эмигрантов хлынула в Россию через широко открытые границы нейтральных держав. Вполне естественно, что вместе с ними Россию вновь заволокла целая сеть германского шпионажа»[1062]. Генерал Людендорф тоже не был склонен преувеличивать значения германской пропаганды для сокрушения России: «На востоке русские сами работали над своим несчастьем, и там наша деятельность имела второстепенное значение»[1063].

Каждая страна, как и каждый человек, являются творцами собственного несчастья.

Никогда ранее Россия не внушала такого доверия своим союзникам, как в начале Первой мировой войны. Это как нельзя лучше подтверждал визит французского президента Раймона Пуанкаре, который 23 июля 1914 года присутствовал на военном параде в Царском Селе, где проникся уверенностью в грандиозности военного могущества России. Под этим впечатлением он записал в свой дневник: «Несмотря на весьма различный политический режим, Франция и Россия привыкли согласовывать свои дипломатические действия, причем ложных шагов было сделано их дипломатией немного. Ни различие национального темперамента, ни различие конституций, ни очень частые случаи оппозиции со стороны известных традиционных интересов, ни плохое настроение некоторых русских дипломатов не причинили ущерба союзу и не охладили его»[1064]. Однако даже эта фраза Пуанкаре, написанная в момент эйфории, отражает сложность отношений между Россией и ее союзниками. В Антанту входили слишком разные страны со слишком различными интересами. Полного единства в ней никогда не наблюдалось, союзники довольно косо смотрели друг на друга, особенно — на Россию.

Между союзниками долгое время не было необходимой координации, даже в военном планировании. Когда российский военный представитель в Париже полковник граф Игнатьев пожаловался в Ставку генералу-квартирмейстеру Данилову, что «высшее французское командование знает об операциях наших армий не больше, чем обыватель любой страны мира», последовал обескураживающий ответ: «А мы находимся в аналогичном положении, но нисколько этим не тяготимся». Тогда настойчивый Игнатьев отправился к французскому командующему маршалу Фошу, пытаясь убедить его, что инициатива остается в руках немцев исключительно по причине несогласованности действий союзных армий и отсутствия общего высшего руководства. Ответ был не менее убедительным: «Мы на нашем собственном фронте страдаем от отсутствия общего руководства. Попробовали бы вы сговориться с англичанами!»[1065]. Русские даже не пытались это делать, при британских войсках долго вообще не было нашего военного представителя. «Английская армия жила во Франции своей самостоятельной жизнью и считала вполне нормальным иметь все преимущества перед французской не только в отношении продовольствия, но впоследствии и вооружения»[1066]. Обмен разведывательной информацией почти не осуществлялся, в том числе и в отношении переброски германских войск между фронтами.

Первый военный совет главнокомандующих союзных стран был собран в Шантильи только 7 июля 1915 года. Россию представлял… полковник Игнатьев, который не имел ни малейшего представления о стратегических планах своей Ставки. Лишь на вторую подобную встречу в декабре того же года император счел нужным направить близкого к нему генерала Жилинского, который и стал официальным представителем Ставки при англо-французских войсках.

Сам же Николай II, заняв пост Верховного главнокомандующего, весьма радикально решил вопрос о взаимодействии с союзниками: он лично без каких-либо проволочек и формальностей встречался с руководителями зарубежных миссий и Ставки, нередко приглашал их к столу. Подобная фамильярность вызывала как минимум удивление у высшего генералитета. Василий Гурко, замещавший приболевшего Алексеева, «случайно узнал, что существует приказ, согласно которому старшие представители иностранных военных миссий испрашивали аудиенции у Его Величества, не сообщая об этом начальнику штаба… В то же время невозможно было ожидать от Верховного главнокомандующего во всякое время достаточного знакомства с истинными фактами, имеющими касательство к поднятым ими проблемам. Подобный упрощенный порядок доступа к главе государства не допускается ни в одной цивилизованной стране даже применительно к иностранным послам, которые всегда договариваются об аудиенции при посредстве Министерства иностранных дел»[1067]. Действительно, ни в одной из союзных столиц российские военные и дипломатические представители не имели столь же свободного доступа к главам государств.

Даже когда к концу войны союзники создадут общее руководство, верховный главнокомандующий Фош пожалуется: «У каждой армии свой собственный, отличный от других образ мыслей; каждая должна выполнять требования своего правительства, а последнее имеет свои частные интересы и потребности»[1068]. Существенными были различия и в целях войны. Например, Россию исключительно волновала судьба Черноморских проливов, тогда как Англия и Франция либо объявляли этот вопрос второстепенным, либо не готовы были решать его на устраивающих Россию условиях. Только 27 марта 1915 года английское правительство подтвердило свое согласие на присоединение Россией проливов и Константинополя при условиях, что война будет доведена до победного конца и Великобритания с Францией осуществят свои пожелания за счет Оттоманской империи и «некоторых областей, лежащих вне ее».

Союзники постоянно подозревали друг друга в намерении заключить сепаратный мир с Германией за счет остальных. Как пишет британский историк Роберт Уорт, «легко понять озабоченность Британии и Франции, время от времени сталкивающихся с зачастую подтасованными сведениями о закулисных переговорах о мире, тем более, что по времени они совпадали с еще более искаженными россказнями о предательстве и политическом хаосе в высших эшелонах власти, которые провоцируются кликой Распутина»[1069]. Под влиянием таких сведений англичане снарядили в Россию миссию во главе с великим военным героем Британии графом Гербертом Китченером Хартумским, который должен был поднять боевой дух российского руководства и убедиться в его готовности стоять до конца. В июне 1916 года Китченер по личному приглашению императора отплыл в Архангельск, но недалеко от шведского берега его корабль подорвался на мине и затонул. Гибель графа российская общественность не замедлила объяснить происками Александры Федоровны и Распутина, якобы информировавших немецкий Генштаб о маршруте и времени движения корабля.

По мере того, как накапливалась усталость от войны, нарастали и претензии к союзным государствам за недостаточность военных усилий. «В обывательской массе — но отчасти и в армии — начинало проявляться недовольство союзниками, — писал Сергей Ольденбург. — Возникла весьма популярная формула: «Англия и Франция решили воевать до последнего русского солдата»… Подобное ощущение, только в противоположном смысле, видимо, было и у французов: в декабре 1915 г. генерал Жоффр говорил генералу Жилинскому: «Войну ведет только одна Франция, остальные только просят у нее содействия»[1070].

Крайне сложно решались вопросы оказания взаимной помощи. Россию в первую очередь интересовали промышленное оборудование, любое вооружение и артиллерийские боеприпасы. Впервые вопрос о поставках из-за рубежа был поставлен правительством в сентябре 1914 года[1071]. Тогда же военное министерство приступило к разработке проектов новых казенных оружейных заводов с возможным участием иностранных компаний. Проворнее других оказалась английская фирма «Виккерс» во главе с сэром Базилем Захаровым. История создания ее завода в Царицыне наглядно иллюстрировала трудности взаимодействия различных культур бизнеса, особенно в реальных условиях России.

«Виккерс» обязалась поставить новейшее оборудование и технологии для завода в Царицыне, строительство которого финансировалось из российской казны с обязательствами больших авансов и гарантированных заказов на десятилетие вперед вне конкуренции. Условия для англичан были столь выгодными, что сразу заговорили о масштабной коррупции. Депутат Думы Энгельгардт слышал, как на приеме великий князь Сергей Михайлович заявил:

— Не знаю который, Григорович или Сухомлинов, а хапнули здорово.

Сухомлинов не оставался в долгу:

— Не знаю, кто тут хочет хапнуть? Сам Сергей Михайлович или его Кшесинская?[1072]

Получив заказ и предоплату осенью 1914 года, «Виккерс» начал первую поставку станков в Царицын в январе — феврале 1915 года, когда строящийся им же завод еще не был готов, и 7 месяцев станки оставались на путях. «Этот опыт пересадки наиболее, казалось бы, передового иностранного военно-промышленного предпринимательства в российскую хозяйственную обстановку обернулся лишь ввозом неполного комплекта оборудования и частичным сооружением строительных объектов»[1073]. К февралю 1917 года ни одного снаряда завод не выпустил. С одной стороны, это объяснялось нежеланием англичан ничего форсировать в условиях щедрой предоплаты. С другой стороны, сказывалось сопротивление российской административной и предпринимательской среды, не видевшей смысла делиться прибылями.

Не легче было и России в общении с западными правительствами и бизнесом. В самом конце 1914 года Игнатьев получил телеграмму от великого князя Николая Николаевича с просьбой развернуть военные поставки из Франции, и перед графом сразу же открылся «неведомый, новый для меня мир — талантливых инженеров, трусливых чиновников, беспринципных, жадных на наживу дельцов и истинных паразитов, взлелеянных капитализмом — комиссионеров»[1074]. Одновременно был развернут русский комитет по снабжению в Лондоне, расположившийся в огромном здании «Индиан Хауз», — который терял половину своей эффективности из-за того, что возглавивший его бывший директор Самарского трубочного завода генерал-лейтенант Гермониус не знал английского. Первые несколько месяцев ушло на выяснение из Петрограда российских потребностей. Несколько следующих — на определение формы оплаты. К осени 1915 года удалось договориться о выделении Францией соответствующей кредитной линии. Англия потребовала, кроме того, частичного обеспечения военных кредитов золотом. Америка и Япония соглашались осуществлять поставки только за наличные и золото.

Затем начали размещаться заказы, причем выяснилось, что все крупные предприятия и так загружены заказами собственных правительств. Поэтому, скажем, в одном Париже изготовлением снарядов для России занималось «шестьдесят девять sous-traitants (мелкие заводы и мастерские, работавшие из вторых рук). На одних стучали молоты, на других вертелся десяток-другой токарных и шлифовальных станков. Сегодня у одних не хватало металла, завтра для других требовались рабочие руки, а в результате поставки первых партий снарядов задерживались из-за неодолимых, но предусмотренных в каждом контракте «форс-мажор»[1075]. В итоге до конца года французы поставили в основном только устарелые ружья системы «Гра», ровесницы берданок, которые оказались пригодными только для обучения новобранцев. В 1915 году из миллионного заказа Винчестеру поступило лишь 31 тысяча винтовок, вместо обещанных союзниками 9,3 млн патронов и снарядов пришло 229 тысяч патронов от «Виккерса» и 322,4 тыс. гранат от французского правительства. Выполнение обязательств зарубежными партнерами находилось на уровне 6–7 %[1076].

«В течение длительного времени после начала войны союзники поставляли нам только те излишки предметов военного снабжения, которые заведомо превышали их потребности. При этом они ожидали от нас проведения таких крупных операций, которые почти превосходили их собственные возможности, несмотря на то, что конференция в Шантильи утвердила принципы согласованного оперативно-стратегического планирования военных действий, единства целей и общности материальных средств их достижения. Последнее я считаю умозрительным построением, чем практически действующим правилом»[1077], — констатировал генерал Гурко.

Огромной проблемой стала транспортировка военной продукции. Катастрофически не хватало собственного транспортного морского тоннажа, который физически мог перевести лишь половину запланированных объемов поставок. Только в Нью-Йорке к октябрю 1915 года скопилось 8 тысяч заказанных Россией вагонов, которые нечем было вывезти. Основные морские перевозчики — Англия, Франция, Япония — сами нуждались в свободном тоннаже. Оставалось только умолять Лондон о выделении транспортов для доставки американских грузов. Но куда их везти?

Замерзающий Архангельский порт, соединенный с остальной Россией узкоколейкой, с потоком грузов не справлялся. Маршрут вокруг Африки — во Владивосток и через транссибирскую магистраль, помимо того, что был крайне долог и неэффективен, оказался неприемлем и из-за порчи грузов в результате перепадов температур, и из-за потерь при транспортировке. К этому добавлялось воровство на российских станциях. Например, не было практически ни одного аэроплана, который доходил бы до армии в комплекте, наиболее частой потерей были магнето, которые, однако, за очень большие деньги можно было приобрести на питерских барахолках. Положение заметно улучшилось после того, как удалось построить железную дорогу в незамерзающий порт Романов-на-Мурмане (будущий Мурманск) и расширить колею от Архангельска до Вологды (к началу 1916 года).

Всего за первые годы войны Россия ввезла из-за границы около 10 % отправленных в армию орудий и снарядов, четверть винтовочных патронов и около половины винтовок и пулеметов (в основном американских). Но это было гораздо меньше необходимого, проблема хронических задержек с поставками не была решена. Так, в Англии было заказано с конечными сроками получения не позднее конца 1916 года 10 500 пулеметов, получено — 628; во Франции — заказано 4800, получено — 500. Россия запросила более 15 млрд патронов всех видов, а реально всеми зарубежными странами было поставлено 150 млн в 1915 году и 833 млн — в 1916-м. То же происходило с артиллерийскими стволами и снарядами[1078]. Британский премьер Дэвид Ллойд-Джордж самокритично заметит: «Если бы мы отправили в Россию половину тех снарядов, которые затем были попросту затрачены в плохо задуманных боях, и 1/5 пушек, выпустивших эти снаряды, то не только удалось бы предотвратить русское поражение, но немцы испытали бы отпор, по сравнению с которым захват нескольких обагренных кровью километров французской почвы казался бы насмешкой… Вместо этого мы предоставили Россию ее судьбе»[1079].

Западные страны тоже имели поводы быть недовольными размерами российской помощи. Чем Россия могла помочь союзникам? Ответ в конце 1915 года дал Пуанкаре, когда послал в Петроград председателя военной комиссии сената (и будущего президента Франции) Поля Думера, сделав при этом запись в дневнике: «Думер отправляется в Россию для ознакомления с вопросом об отправке солдат в обмен на наши ружья»[1080]. Подобная — очевидно циничная — постановка вопроса находит свое объяснение в свете другой дневниковой записи, на сей раз — французского посла в Петрограде Мориса Палеолога: «По культурности и развитию французы и русские стоят не на одном уровне. Россия одна из самых отсталых стран на свете… Сравните с этой невежественной и бессознательной массой нашу армию: все наши солдаты с образованием; в первых рядах бьются молодые силы, проявившие себя в искусстве, в науке, люди талантливые и утонченные; это сливки и цвет человечества. С этой точки зрения, наши потери чувствительнее русских потерь»[1081].

Царь был ошарашен предложением Думера: тот требовал отправлять по 40 тысяч российских солдат ежемесячно на Западный фронт на протяжении последующего года — всего 400 тысяч, делая это условием военных поставок. Николай II предложение отверг. Франция продолжала настаивать. Весной 1916 года в Россию с миссией солидарности прибыли министры Рене Вивиани и Альбер Тома. Отдавая должное пышным приемам, основное внимание они уделили выполнению «одной из главных целей своего визита: пополнению русскими солдатами истощенной французской армии»[1082]. Несмотря на то, что Тома — социалист, патриот и весьма деловой человек — позволял себе весьма резкие высказывания в адрес российского правительства, Россия вынуждена была пойти навстречу В мае было заключено соглашение, по которому Россия посылала 7 бригад и 10 тысяч пополнения к ним. Успели отправить четыре пехотные бригады численностью около семи тысяч человек каждая, которые потом пополнялись, под командованием генералов Лохвицкого, Марушевского, Дидерихса и Леонтьева. Две из них воевали на французском фронте, две — на салоникском в Греции. Всего же на конец 1916 года за границей оказалось 43 тысячи русских солдат. Их присутствие там сыграло скорее психологическую роль, демонстрируя единство союзников. Но затем эти военнослужащие внесут существенный вклад в развитие революционного движения во Франции (впрочем, в основном фактом своего полного разложения после Крушения России).

Во все годы войны не исчезали претензии к России по поводу недостаточной демократичности ее политического строя и прав меньшинств, хотя на официальном уровне эти претензии слегка отодвинулись на задний план. «Как английское, так и французское правительство знали, что Государь не допустит вмешательства в русские внутренние дела, и тщательно от него воздерживались, — писал Сергей Ольденбург. — Попытки косвенного воздействия, однако, бывали. Некоторые английские финансовые круги, с лордом Ротшильдом во главе, с самого начала войны пытались добиться через русского посла в Лондоне, графа Бенкендорфа, изменения законов относительно евреев; но Государь тогда же — осенью 1914 г. — категорически запретил давать какие-либо обещания. Указания в этом смысле повторялись затем неоднократно»[1083]. Еврейский вопрос поднимался и некоторыми другими банкирскими домами, которые делали условием предоставления займов изменение внутреннего российского законодательства. Пьер Жильяр поражался малой прозорливости западных политиков, которые дискредитировали верховную власть союзного государства, десакрализировали фигуру императора: «Мы, иностранцы, склонны судить о России по ее правящим классам, с которыми в основном имеем дело. Эти классы достигли того же уровня культуры и цивилизации, что и мы… Забыли, что Россия состоит не только из 15–20 миллионов человек, готовых к парламентской форме правления, но еще и из 120–130 миллионов крестьян, по большей части грубых и необразованных, для которых царь все еще был помазанником Божьим, кого Бог выбрал, чтобы тот направлял судьбы Великой России»[1084].

Поддержкой в союзных странах пользовалась и идея польской независимости. Морис Палеолог с полным сочувствием выслушивал сторонников польского суверенитета, например, упоминавшегося графа Маврикия Замойского, после беседы с которым написал в дневнике: «Все возрастающее влияние среди правительственных кругов реакционной партии, без сомнения, отодвигает и усложняет разрешение польского вопроса… Самостоятельность Польши под скипетром Романовых уже их не удовлетворяет: они хотят полной, абсолютной независимости и такого же восстановления польского государства; они успокоятся только тогда, когда их требования будут удовлетворены мирным конгрессом»[1085]. Не раз поступали предложения от союзников дать совместные гарантии будущей независимости Польши, но Николай считал почти до конца своего царствования, что это внутрироссийский вопрос, который следует решать после войны, как и проводить все основные, фундаментальные реформы.

В отличие от французов, которые по старинке полагались на традиционную дипломатию и культурное влияние, Великобритания еще с XIX века первой взяла на вооружение методы международного пиара и общественной дипломатии, экономической и политической пропаганды, причем в глобальном масштабе. Германское командование располагало информацией о специальных английских операциях по усилению национальных движений не только на землях чехов и южных славян, входивших во вражескую Австро-Венгрию, но также в Польше и Латвии[1086]. Публичная дипломатия применялась и внутри России, где британское посольство поддерживало дружественные политические силы, причем не только морально, осуществляло программы по улучшению своего имиджа и продвижению своих ценностей. Отголосок этих программ неожиданно находим в дневнике Александра Бенуа: «Гржебин удручен тем, что Бьюкенен отказался пристроить его при Английском посольстве — наподобие Чуковского… Но какая забавная претензия! Ведь Гржебин ни в зуб толкнуть по-английски, а собирается служить «насаждению английской культуры в России»!»[1087].

В раде работ современников можно встретить намеки и даже прямые указания на то, что в подготовке Февральской революции существенную роль играли английская и французская дипломатические миссии. Доказательств этого нет, да и, наверное, быть не может: заговорщики редко оставляют отпечатки пальцев. Но некоторые вещи очевидны. Западные посольства поддерживали самые тесные контакты с думскими и земгоровскими оппозиционными кругами, которые становились для них и основными источниками информации о происходившем в российских верхах. Ведущим каналом связи между этими кругами и западными правительствами и прессой выступала член ЦК партии кадетов Ариадна Тыркова, которая была замужем за корреспондентом Гарольдом Вильямсом, представлявшим в России сразу несколько ведущих британских газет[1088]. Милюков бывал у Бьюкенена куда чаще, чем в Думе. Самые доверительные отношения с руководством московских земгоровцев и военно-промышленного комитета, особенно с городским головой Челноковым, были у Локкарта, вице-консула Великобритании во второй столице. «В идеализме русского либерализма, конечно, была и доля патриотического эгоизма — через союзников пытались провести свою внутреннюю политику и оказать давление на правительство», — оправдывал либералов Мельгунов. Они активно стремились открыть глаза иностранным дипломатам и политикам на Россию и ее власть, ведущую страну путем измены.

Поэтому не случайно, что те оценки, которые послы сообщали своим правительствам и которые определяли политику западных правительств в отношении России, особенно после отставки «прозападного» министра иностранных дел Сазонова, почти полностью совпадали с оценками внутренней либеральной оппозиции в духе теории «немецкого заговора» и провоцирования революции самими «темными силами». В телеграмме, направленной в британский МИД незадолго до революции, Бьюкенен повторял традиционную либеральную риторику о том, что «царь безнадежно слаб», что страной правит императрица-реакционерка, «желающая сохранить самодержавие в неприкосновенности для своего сына; именно поэтому она побуждает императора избирать себе в министры людей, на которых она может положиться, в этом она действует как бессознательное орудие других, которые действительно являются германскими агентами. Эти последние, навязывая всеми возможными способами императору политику реакции и репрессии, ведут в то же время революционную пропаганду среди его подданных в надежде на то, что Россия, раздираемая внутренними несогласиями, будет вынуждена заключить мир[1089]. Стоит ли после этого удивляться, что и западные политики и военные разделяли подобные, совершенно неадекватные оценки. Впрочем, западных послов и политиков трудно винить. Если даже великие князья говорили об измене в высших эшелонах, что можно требовать от иностранцев.

Западные посольства были осведомлены в отношении заговоров, которые плелись против царя, причем их симпатии были скорее на стороне заговорщиков. Тот же Бьюкенен подтверждал, что «один мой русский друг, который был позднее членом Временного правительства, известил меня через полковника Торнгилла, помощника нашего военного атташе, что перед пасхой должна произойти революция, но что мне нечего беспокоиться, так как она продлится не более двух недель»[1090]. Естественно, что ставить в известность о подобной информации официальные власти союзной страны западным дипломатам в голову не приходило.

Революционные идеи посещали умы и деловых кругов союзных стран, заинтересованных в стабильности получения прибылей и вовсе не возражавших против того, чтобы к власти на смену непонятной им царской аристократии пришли вполне понятные и конкретные бизнесмены из Земгора и военно-промышленных комитетов и их политические единомышленники. Это подтверждает Элен Каррер дАн кос: «…С конца 1915 года французские и английские капиталисты, которые были главными инвесторами, начали беспокоиться по поводу военных неудач России и постоянных слухов о сепаратном мире, подогреваемых тем фактом, что по рождению императрица была немецкой принцессой. Возникла идея, что смена режима может лучше гарантировать вложенные в Россию средства, чем колеблющаяся монархия»[1091].

И, конечно, западные посольства и правительства будут от всей души приветствовать революцию, когда она свершится. Отсюда и разговоры об их участии в подготовке свержения Николая. А со стороны это выглядело просто как факт. «Какие причины были у Антанты идти рука об руку с революцией, мне непонятно, — недоумевал Людендорф. — …Но несомненно, что Антанта надеялась извлечь из революции выгоду для ведения войны, по крайней мере спасти то, что еще могло быть спасено. Ввиду этого она действовала без колебаний. Царь, начавший войну в интересах Антанты, должен был пасть»[1092].

Но все же в этом вопросе важен взгляд профессионала. Руководитель Петроградского охранного отделения Глобачев имел однозначное мнение на этот счет: «Я утверждаю, что за все время войны ни Бьюкенен и никто из английских подданных никакого активного участия ни в нашем революционном движении, ни в самом перевороте не принимали. Возможно, что Бьюкенен и другие англичане лично сочувствовали революционному настроению в России, полагая, что народная армия, созданная революцией, будет более патриотична и поможет скорее сокрушить Центральные державы, — но не более того. Такой взгляд в русском обществе создался исключительно благодаря личным близким отношениям английского посла с Сазоновым, большим англофилом и сторонником Прогрессивного блока, а также некоторыми другими главарями революционного настроения, как Милюков, Гучков и пр. Что касается Франции, то об этом не приходится даже и говорить. Ни посол и никто из французов никакого вмешательства во внутренние русские дела себе не позволяли»[1093].

А что же Америка, которая в 1917 году тоже окажется союзницей России, есть ли ее вклад в революцию?

Две страны, по большому счету, не сильно интересовались друг другом и на официальном уровне сильно друг друга недолюбливали. Однако для всей российской прогрессивной общественности Соединенные Штаты и их руководство были светом в окошке и предметом восхищения. Зинаида Гиппиус был убеждена, что «вообще весь Вильсон с его делами и словами, примечательнейшее событие современности. Это — вскрытие сути нашего времени, мера исторической эпохи. Она дает формулу, соответствующую высоте культурного уровня человечества в данный момент всемирной истории»[1094]. Президент США взаимностью явно не отвечал.

«Вильсон плохо знал Россию, не питал к ней особого интереса, и в годы, предшествовавшие президентству, редко о ней высказывался»[1095], — пишут американские исследователи его политики на российском направлении. То, что Вудро Вильсон все-таки говорил в бытность свою профессором политологии Принстонского университета, сводилось к признанию российского автократического правления противоестественным, выражению симпатий к Японии в ее войне с Россией и резкому осуждению дискриминации евреев. В правительственном Санкт-Петербурге Вильсона рассматривали как не внушающего доверия радикального либерала. После его вступления на пост президента в 1913 году повестка дня двусторонних отношений была не самой впечатляющей.

На США приходился лишь 1 % российской торговли, и такой же была наша доля в американских внешнеэкономических связях. Главным и единственным пунктом политического диалога была судьба торгового договора от 1832 г., который Соединенные Штаты денонсировали в 1912 г. под давлением своего еврейского лобби, недовольного решением царского правительства на пускать в Россию обладателей американских паспортов из числа лиц, ранее нелегально ее покинувших (как тут не вспомнить принятую в 1970-е годы поправку Джексона-Вэника, увязывавшую предоставление СССР статуса наибольшего благоприятствования в торговле со свободой еврейской эмиграции). Кстати, в нашей стране наиболее жесткая реакция последовала со стороны октябристов, полагавших, что недопущение в страну лиц, которых русское правительство признает причастным и к антигосударственной деятельности, — неотъемлемое право России и никому не позволено вмешиваться в ее внутренние дела. Гучков, Лерхе и Карякин внесли в Думу законопроект, предусматривавший 100-процентную пошлину на весь американский импорт. Однако им пришлось отступить под напором нашего лобби текстильных предприятий, работавших во многом на привозном американском хлопке[1096].

Американское общественное мнение также считало царскую Россию цитаделью деспотизма, пресса о нашей стране была отвратительной. Если читающий американец и знал что-то о России, то, в первую очередь, из многократно переиздававшейся серии очерков «Сибирь и система ссылки», вышедших из-под пера инженера и журналиста Джорджа Кеннана. «Он приехал в Россию для обследования политической ссылки, склонный оправдывать царскую администрацию, вынужденную применять репрессии против террористов, — писал знакомый с Кеннаном лидер эсеров Виктор Чернов. — После встречи с Брешковской, а затем и со многими другими ссыльными он написал книгу, которая показала всему миру ужасы политической ссылки в России и благородные образы борцов за свободу»[1097]. С тех пор начали возникать организации типа «Друзей русской свободы», ставящих своей задачей помощь русским революционерам.

Добавляли негативной информации волны иммигрантов, которые представлялись как жертвы религиозных, национальных и политических репрессий. Николая II преподносили за океаном в качестве символа тирании. Как отмечал скрупулезнейший исследователь политики США в отношении нашей революции Сергей Листиков, «у американцев складывалось представление о России как о едва ли не образцовом авторитарном государстве, в котором монарх, пользуясь неограниченной властью, деспотически управлял народом, опираясь на родственников и сановников, огромный бюрократический и полицейский аппарат, слепо повиновавшуюся ему армию»[1098]. В начале войны Кеннан сокрушался: «Какая жалость, что такие цивилизованные нации, как англичане и французы, вынуждены сражаться бок о бок с такими полуварварскими народами, как русские»[1099].

Российские революционеры, в том числе и такие откровенные террористы, как глава боевой организации эсеров Гершуни, напротив, чувствовали себя в Америке не просто как дома, — они чувствовали себя героями. Многочисленным было представительство троцкистов, которые даже написали конституцию советского типа для революционного правительства Каррансы, сделав Мексику, таким образом, первой страной победившей советской власти. Самому Троцкому, изгнанному во время войны из Франции и Испании, сразу по высадке на американский берег были обеспечены все условия: «в нью-йоркской квартире семьи Троцкого были холодильник и телефон… они ездили на автомобиле с шофером»[1100]. Американская правящая и интеллектуальная элита хорошо знала Милюкова, его поездка в США незадолго до революции, по словам самого лидера кадетов, «превратилась в некое триумфальное шествие»[1101].

Вудро Вильсон поручил заниматься российскими делами своему другу, состоятельному техасцу полковнику Эдварду Хаузу, который поверил своему дневнику лишь один сюжет — поиски кандидатуры нового посла. Они слегка затянулись. Вильсон поочередно назначил трех послов в Россию, ни один из которых до нее так и не добрался. Только четвертая попытка через два года увенчалась успехом — приехал Дэвид Фрэнсис, предприниматель и бывший губернатор Миссури, заслуги которого перед администрацией демократов состояли в основном в щедром спонсорстве избирательной кампании Вильсона. Он никогда не занимался дипломатией и абсолютно ничего не знал о России.

По приезде в Петербург он с удивлением обнаружил, что посольство даже не выписывает ни одной русской газеты. Их просто некому было читать, поскольку почти никто из дипломатов не владел русским языком. «В сравнении с послами стран-союзниц, Фрэнсис вынужденно играл менее заметную роль в общественных и политических интригах Петрограда, — подметил Роберт Уорт. — Здание американского посольства было весьма скромным, и русское избранное общество считало его часто сменяющихся резидентов лишенными необходимого общественного лоска… Ходило множество анекдотов о его (Фрэнсиса — В. Н.) мещанстве, о смелой игре в покер, а самой его выдающейся чертой считалась непринужденность и точность, с какой он попадал плевком в плевательницу»[1102].

В начале мировой войны США придерживались нейтралитета и под шумок решали несколько собственных проблем в Западном полушарии, осуществив в 1914–1916 годах военные интервенции в Мексике, Гаити, Доминиканской республике и на Кубе. Но за ситуацией в Европе внимательно следили. Одной из главных опасностей для Старого Света Вильсон и Хауз считали возможность утверждения в результате войны российской гегемонии. «По-моему, Германия стремительно идет к гибели, — записывает Хаус в первые дни войны, — и если это случится, то Франция и Россия захотят разорвать ее на куски. Между тем, в интересах самой Англии, Америки и всей цивилизации сохранить ее целостность, лишив ее военной и морской мощи»[1103]. Функция Фрэнсиса первоначально сводилась к безуспешным попыткам выступить посредником между воюющими сторонами и к более успешным акциям, предпринятым по просьбе Берлина и Вены, по улучшению положения немецких и австрийских военнопленных.

С течением времени, однако, ситуация менялась. Не без английской дипломатической помощи и посредничества дома Моргана России удалось выйти на американский рынок оружия. В феврале 1915 года Генеральный штаб получил телеграмму от военного агента в США Го-леевского, который предлагал «принципиально решить, безопасно ли ко времени заключения мира иметь пополнение наших боевых запасов в руках Англии»[1104]. Совет несколько запоздал: к этому времени Николай II уже отдал повеление привести в порядок и диверсифицировать источники пополнения боевых припасов «ко дню заключения мира», а военное министерство приняло принципиальное решение о приобретении оружия в США. Весной туда была направлена закупочная комиссия во главе с генерал-майором Сапожниковым, при посольстве в Вашингтоне возник «Русский заготовительный комитет в Америке», размещавший военные заказы. Удалось договориться о получении частных кредитов на общую сумму в 86 млн долларов, но основную часть поставок оплачивали золотом и за счет кредитов, полученных в Англии. В 1916 году США было уплачено 1,3 млрд рублей. Объемы заказов были даже больше, чем в союзных странах Антанты, но срывались заказы с той же регулярностью. Из 25 850 пулеметов, которые должны были быть поставлены до конца 1916 года, дошло 9437. Заводы Ремингтона выдали 9 % от обещанного числа винтовок, Вестингауза -12 %. Как резюмировал начальник Главного артиллерийского управления Маниковский, американцы «через 26 месяцев после подписания контракта… оказались в состоянии выполнить всего лишь 1/10 часть принятого на этот срок заказа»[1105]. Тем не менее, именно Америка была главным внешним поставщиком стрелкового оружия, а кроме того важнейшим каналом получения промышленного оборудования, двигателей, вагонов, паровозов, рельсов, стали, меди. Америка превращалась в крупнейшего внешнеторгового партнера России. В январе 1916 года в Нью-Йорке официально открылась Американо-русская торговая палата, объединившая 225 американских фирм, инвестировавших и планировавших инвестиции в Россию.

Рост экономических связей, а также все более ощущавшееся в самих США приближение того момента, когда страна должна вступить в войну на стороне Антанты, меняли восприятие России в лучшую сторону. На русских стали смотреть как на потенциальных союзников. Уполномоченный ЦВПК в Америке Бахметьев в конце 1916 года писал Михаилу Родзянко: «…Денег здесь можно достать, сколько угодно, и причем именно нам, так как более русофильской страны, чем сейчас Америка, я не видел и не увижу. Если говорить и думать о русско-американском сближении, то это надо делать сейчас»[1106]. Однако эйфория бизнеса и земгоровцев по поводу перспектив сотрудничества мало сказывалась на характере официальных отношений.

Следуя чутким наставлениям своих более опытных коллег из Англии и Франции, а также вместе со всей российской прогрессивной общественностью, посол Фрэнсис возмущался «министерской чехардой». Штюрмер ему откровенно не понравился тем, что неразборчиво говорит по-английски, а к тому же он «кажется, не питает уважения ни к одному выдающемуся русскому, из тех, с кем я встречался. Решительно, его назначение — победа реакции». Преемник Штюрмера Александр Трепов понравился Фрэнсису еще меньше, так как Дума его не избирала, а сам он «гораздо опаснее Штюрмера на этом посту, ибо это человек с глубокими убеждениями и железными нервами»[1107]. Впрочем, вряд ли посольству США в России удалось существенно повлиять на характер решений, принимавшихся в Белом доме. Известный американский историк Джон Гэддис приходил к выводу: «В то время, как Д. Фрэнсис был плохо подготовлен к анализу событий, его подчиненные, такие как Н. Уиншип в Петрограде и М. Саммерс в Москве регулярно передавали в Вашингтон детальные и, в целом, содержательные доклады о происходившем… Кажется, однако, маловероятным, чтобы Вильсон когда-либо видел их или действовал на основании содержавшейся в них информации»[1108].

Соединенные Штаты, безусловно, сочувствовали оппозиционерам, но вряд ли внесли большой вклад в их триумф. Фрэнсис больше удивится свержению царя, чем другие его западные коллеги, что не помешает США первыми признать новый режим.

Тлавная особенность военной кампании 1916 года заключалась в том, что она, словами генерала Юрия Данилова, «не диктовалась прямыми интересами собственного фронта, но имела всегда своей целью оказание помощи то Сербии, то Франции, то Италии, то, наконец, Румынии. Эта малопоказательная роль вынуждала между тем русские войска вести ряд очень трудных операций тактического характера, выполняемых в условиях крайней торопливости и недостаточной подготовленности…[1110]. 21 февраля немецкие войска начали массированное наступление против Вердена, угрожая Парижу. Положение на Западном фронте стало критическим. Французский представитель при Ставке передал Алексееву письмо от Верховного главнокомандования Франции с мольбой перейти в наступление. Император 24 февраля провел совещание с главкомами фронтов, на котором было принято решение о проведении экстренной операции на стыке Западного и Северного фронтов к югу от Двинска в районе озер Вишневское — Нарочь, где у нас был большой численный перевес и конфигурация фронта представлялась наиболее выгодной.

Ранним утром 18 марта — вновь в самую весеннюю распутицу — войска 2-й армии начали плохо подготовленную отвлекающую операцию. За 10 дней наступления на хорошо укрепленные немецкие позиции армия заняла территорию в 10 квадратных километров, потеряв при этом 77 427 солдат и 1018 офицеров — 30 % личного состава. В конце апреля немцы перешли в контрнаступление и полностью вернули себе утраченные позиции. Эта операция, захлебнувшаяся, как тогда говорили, «в грязи и в крови», значительно облегчила положение под Верденом, откуда перебрасывались германские войска[1111]. Но, главное, впервые за много месяцев Россия вновь вела наступательные операции против немцев.

Гораздо более успешно шли дела на Кавказском фронте, где в середине февраля российская ударная группа штурмом овладела крепостью Эрзерум, уничтожив половину 3-й турецкой армии. За этим последовала операция по овладению Трапезундом, осуществленная силами Приморского отряда и кораблей Черноморского флота. Потери Турции были настолько велики, что некоторые корпуса сводились в дивизии, а дивизии в полки, да и то неполного состава. Наша Кавказская армия стягивала на себя к концу года 54 % оттоманских войск, чем заметно облегчала положение англичан у Суэца и в Месопотамии[1112].

Решения по стратегическому плану на 1916 год принял военный совет, созванный под руководством Николая II 1 апреля. Направление главного удара намечалось из района Молодечно на Вильно силами Западного фронта генерала Эверта. Армии Северного и Юго-Западного фронтов должны были оказывать содействие, «нанося удары с надлежащей энергией и настойчивостью». Однако планы вновь были опровергнуты, на сей раз — нерешительностью Эверта, ссылавшегося на слабую подготовку войск; настойчивостью нового командующего армиями Юго-Западным фронтом генерала Алексея Брусилова, добившегося от царя разрешения на проведение собственного наступления; и опять изменившейся ситуацией на Западе, где австрийский главнокомандующий Конрад фон Гётцендорф предпринял смелый поход на Италию из Южного Тироля по долине реки По.

Вновь союзники умоляли о наступлении. Алексеев был категорически против, доказывая, что «выполнение немедленной атаки, согласно настояний итальянской главной квартиры, неподготовленное и, при неустранимой нашей бедности в снарядах тяжелой артиллерии, производимое только во имя отвлечения внимания и сил австрийцев от итальянской армии, не обещает успеха. Такое действие приведет только к расстройству нашего плана во всем объеме»[1113]. Императору пришлось настоять.

С рассветом 22 мая мощным огнем российской артиллерии были проделаны бреши в проволочных заграждениях противника по всему Юго-Западному фронту, укрепленная полоса вместе с ее защитниками сметена артиллерийским ураганом. Знаменитый Брусиловский прорыв принес полный успех, первый этап наступления продолжался более месяца. На волне этих успехов собрался с духом и Эверт, начавший боевые действия под Барановичами, оказавшиеся куда менее успешными. Наступление Западного фронта было отбито с большими для нас потерями (80 тысяч убитыми, ранеными и пленными). Однако немцы и австрийцы вынуждены были бросить на закрытие брешей дополнительно 2,2 млн солдат. Италия была спасена. Союзники, отстояв Верден, перешли в наступление на Сомме.

В середине лета Брусиловым была осуществлена следующая фаза наступательной операции. 14 июля Николай II делился своими переживаниями с супругой: «На Кавказском фронте у нас крупные успехи. Завтра начинается наше второе наступление вдоль всего Брусиловского фронта. Гвардия продвигается к Ковелю! Да поможет Господь нашим храбрым войскам! Я невольно нервничаю перед решительным моментом, но после начала меня охватывает глубокое спокойствие и страшное нетерпение как можно скорее узнать новости». Через три дня новости начинают поступать со всех сторон. «Слава Богу, наши доблестные войска, несмотря на тяжелые потери, прорываются через неприятельские линии и движутся вперед. Число взятых пленных и тяжелых орудий увеличивается с каждым днем. Взятые нами пушки почти исключительно германские, и треть пленных тоже немцы. В открытом поле они не могут противостоять нашему натиску. Гвардия тоже наступает и творит чудеса»[1114].

Брусилов сам давал отчет о боевых успехах: «В общем, с 22 мая по 30 июля вверенными мне армиями было взято в плен всего 8255 офицеров и 370 153 солдата; захвачено 496 орудий, 144 пулемета и 367 бомбометов и минометов, около 400 зарядных ящиков, около 100 прожекторов и громадное количество винтовок, патронов, снарядов и разной другой военной добычи. К этому времени закончилась операция армий Юго-Западного фронта по овладению зимней, чрезвычайно сильно укрепленной неприятельской позицией, считавшейся нашими врагами безусловно неприступной. На севере фронта нами была обратно взята значительная часть нашей территории, а центром и левым флангом вновь завоевана часть Восточной Галиции и вся Буковина»[1115]. Австро-Венгрия оказалась в критической ситуации. Вспоминает ее гражданин, хорват: «Были панические дни наступления Брусилова… С Австрией в те дни было покончено. В австро-венгерских королевско-императорских частях распространилась уверенность, что игра окончательно проиграна, что нет смысла бороться за очевидную глупость. Люди бросали оружие, проклинали и возмущались и потихоньку, и вслух, и начали появляться признаки массового протеста, как всегда бывает, если усталые и голодные войска движутся, повернувшись спиной к неприятелю. Германское командование стало заполнять огромные прорехи в разваливающемся австрийском фронте немецкими формированиями с тем, чтобы поднять боевой дух, заполнить пустоты и предотвратить очевидно надвигавшуюся катастрофу»[1116]. Австрийская армия потеряла за лето 1916 года 800 тысяч военнослужащих, армии Юго-Западного фронта закрепились на линии Станислав — Делягин— Кымполунг.

Непосредственным политическим итогом Брусиловского прорыва стало вступление в войну на стороне Антанты Румынии, которая испугалась опоздать к послевоенному разделу добычи. В декларации, прозвучавшей 14 сентября, говорилось, что «Румыния находится перед лицом значительных территориальных перемен, которые могут создать угрозу безопасности и будущему страны» и вступает в войну из-за «желания ускорить завершение войны и удовлетворить интересы нации, включая достижение национального объединения»[1117] (изъятие у венгров Трансильвании). Страны Антанты подписали с Румынией союзный договор, правда, не понятно, принесло ли это им больше пользы или вреда. Для России однозначно Румыния стала серьезной дополнительной головной болью. Уже 28 сентября у Николая II появились румынские посланники. «Оказывается, они переживают в Бухаресте страшную панику, вызванную боязнью наступающей огромной германской армии (воображаемой) и всеобщей неуверенностью в своих войсках, которые бегут, как только германская артиллерия открывает огонь! — жаловался император супруге. — Алексеев это предвидел и несколько раз говорил мне, что для нас было бы выгоднее, если б румыны сохранили нейтралитет. Теперь, во всяком случае, мы должны им помочь, и потому наш длинный фронт еще удлиняется»[1118].

За счет войск Брусилова был удлинен левый фланг русских войск, занявших позиции вдоль линии румыно-трансильванской границы, но это не дало эффекта. «Румынские части, разбросанные почти на всем протяжении своей границы, на практике оказались неспособны оказать серьезное сопротивление австро-германцам, тем более что резервы, имевшиеся у них вначале, очень быстро были брошены в бой», — свидетельствовал генерал Василий Гурко. На левый берег Дуная — в Добруджу — был послан особый корпус, состоявший из русских и сербских дивизий. «При отправке этих войск народ в России цеплялся за обманчивую надежду, что болгары не решатся обнажить меч на братьев и потомков тех солдат, которые менее сорока лет назад напоили болгарскую землю своей кровью, чтобы ее ценой создать независимую Болгарию, — сокрушался Гурко. — Вскоре, несмотря ни на что, эти иллюзии поблекли и окончательно умерли, когда этот самый русско-сербский корпус, столкнувшись в тяжелом кровопролитном бою с превосходящими силами болгар, потерпел серьезное поражение…»[1119]. Румыния попала под совместный натиск болгарских, австро-венгерских, германских и турецких войск. Остатки ее армии и русско-сербский корпус были отброшены к устью Дуная и в северную Молдавию. Румынские части занимали лишь тридцатикилометровый участок линии обороны в Трансильванских Карпатах.

Именно Румынский фронт к концу 1916 года оказался слабым местом для России. «В Румынии дела неважны — главным образом по той причине, что наши войска не могут туда добраться из-за скопления беженцев на железных дорогах. В Добрудже нашим войскам пришлось отступить до самого Дуная, так как их было слишком мало, чтобы защитить длинный и редкий фронт»[1120], — информировал Николай II императрицу. Но даже на этом — самом сложном для России — фронте ситуация была далека от безнадежной. Как свидетельствовал Гурко, временно замещавший тогда Алексеева, «наше положение на новом румынском фронте с каждым днем становилось легче, а работа постепенно входила в нормальное русло»[1121].

Итак, к началу 1917 года стратегическое положение России было не блестящим, но гораздо лучше, чем за год до этого. Чувствовать себя обреченными куда больше оснований было у стран Четверного союза, хотя их войска все еще оккупировали Бельгию, немалую часть российской (польской, литовской и белорусской) и французской территорий, почти весь Балканский полуостров. Мобилизационные возможности Центральных держав были на пределе. В Германии стали призывать в действующую армию 19-летних юношей, Австро-Венгрия увеличила призывной возраст до 55 лет, Турция — до 50. В гораздо большей степени, чем в начале войны, наладилось взаимодействие между союзниками по Антанте. 23 августа они подкрепили свои отношения заключением договора, не допускавшего сепаратного мира. Уже было ясно, что в войну против Германии в ближайшее время вступит экономически наиболее сильная страна мира — Соединенные Штаты. Как справедливо подчеркивал ведущий советский историк Первой мировой войны Андрей Зайончковский, «1916 г. был годом перелома, подорвавшим в корне военную мощь Центральных держав и, наоборот, доведшим силу Антанты до кульминационного развития. Это был год, определивший победу Антанты в будущем»[1122].

Россия тоже заметно укрепила свои боевые возможности, и лучше всего об этом мог судить противник. «Сражения 1916 г. на востоке обнаружили и здесь весьма значительное повышение роли технических средств, проявившееся особенно в обилии снарядов, — писал Людендорф. — Россия частично перенесла свою военную промышленность в Донецкий каменноугольный бассейн и значительно развила ее. Япония снабжала ее все усерднее. С окончанием постройки Мурманской железной дороги и усовершенствованием Сибирской должен был возрасти также ввоз из Японии, Америки, Англии и Франции. На всех театрах военных действий Антанта имела возможность усилить свое численное превосходство…»[1123].

Пусть и не в обещанных и законтрактованных размерах, но стала поступать реальная военно-техническая помощь. Так, в 1915 году Россия получила из-за рубежа чуть более тысячи пулеметов и около миллиона 3-дюймовых снарядов, а через год, соответственно, 9,5 тысяч и восемь миллионов. На очереди стояли поставки тяжелой артиллерии — калибров 6,8,10,11,12 дюймов, — которые должны были начаться весной 1917 года[1124].

Наладились систематические поставки с Востока. За первые два года войны доля России в японском товарообороте выросла с 1,5 до 13,4 %, к нам шли поставки оружия, металлов, медикаментов. Почти исключительно на Россию работала кожевенная промышленность Японии. Из Китая шло сырье для военной и пищевой промышленности, мясные продукты, соевые бобы. Монголия в 1916 году отправила 175 тысяч голов крупного рогатого скота и 100 тысяч овец. Многократно увеличился поток продовольствия и сырья из Ирана (на Россию пришлось 63,8 % его внешней торговли), Афганистана, Индии[1125].

Наша страна значительно нарастила свою собственную военную промышленность. В июне 1916 года Алексеев докладывал Николаю II: «Тульский оружейный завод вместо 700 пулеметов в год дает их 800 в месяц и дойдет до 1000; трубочные наши заводы вместо 40–50 тысяч в месяц дают теперь около 70 тысяч трубок в день; оружейные заводы вместо нескольких тысяч винтовок в месяц дают их ежемесячно до 110 тысяч и проч. Главное артиллерийское управление строит 15 новых заводов, часть которых должна вступить в производство в этом году»[1126]. Всего же в стране по сравнению с первым годом войны в 1916-м производство винтовок выросло вдвое, пулеметов — в шесть раз, легких орудий — в девять раз, 3-дюймовых снарядов — в 16 раз, тяжелых орудий — втрое. К концу года Россия вооружила, снабдила и выставила на поле боя 65 армейских корпусов (не считая 10 кавалерийских) вместо тех 38, которыми располагала в начале войны[1127]. Численность действующей армии, колебавшаяся осенью 1915 года между 3 и 4 миллионами, к началу 1916 года достигла шести, а к концу — семи миллионов военнослужащих.

Кардинальным образом улучшилась ситуация с артиллерией. В 1916-м армия тратила в 7 раз больше снарядов, чем годом ранее. В 1917 год русская полевая артиллерия вступила с запасом в 3 тысячи снарядов на трехдюймовое полевое орудие и в 3,5 тысячи на горное орудие того же калибра. Их запас достигал 16,3 млн штук, производство достигало 3,5 млн в месяц. Его даже начали постепенно сокращать. Если в начале 1916 года запас снарядов к крупнокалиберным 48-линейным гаубицам составлял 275 тысяч, то в течение года на фронт поступило 2,15 млн снарядов. А запас снарядов к тяжелым орудиям всех калибров в пять с лишним раз превысил тот же показатель на день начала войны[1128]. Не случайно, что отвечавший за снаряды генерал Маниковский царским приказом был произведен за отличие по службе из генерал-лейтенантов в генералы от артиллерии.

После нарушения Германией Женевской конвенции о неприменении отравляющих веществ в России начала развиваться собственная химическая промышленность. «Можно с уверенностью сказать, что потребность нашей армии и флота породила у нас мощную отрасль промышленности — химическую, совершенно не зависимую от заграничного сырья»[1129], — утверждал курировавший это направление генерал-лейтенант Ипатьев. С 1916 года на вооружение стали поступать химические артиллерийские снаряды и мины. К началу 1917 года действовало уже 33 завода по производству серной кислоты, 25 бензольных предприятий[1130].

Состоялась авиация как род войск. Следивший за этим родом войск великий князь Александр Михайлович имел основания утверждать: «Если о нашей обороноспособности можно было судить по развитию воздушных сил, то дела наши на фронте обстояли блестяще. Сотни самолетов, управляемых искусными офицерами-летчиками и вооруженных пулеметами нового образца, ожидали только приказа, чтобы вылететь в бой… Два с половиной года тому назад я начал свою работу в салон-вагоне, в котором помещалась и моя канцелярия, и наши боевые силы. Теперь — целый ряд авиационных школ работал полным ходом, и три новых авиационных завода ежедневно производили самолеты в дополнение к тем, которые мы беспрерывно получали из Англии и Франции»[1131]. Успех Брусиловского прорыва был во многом обеспечен именно авиацией: русские летчики сумели сфотографировать все вражеские позиции в полосе наступления, что позволило в течение нескольких часов подавить огневые точки. Безоружные в начале войны, самолеты получили на вооружение пулеметы и авиабомбы, впервые возникла истребительная авиация. Для поражения особо важных целей на территории противника использовались бомбардировщики «Илья Муромец» — четырехмоторные произведения Сикорского, переделанные из пассажирского самолета S-22, — которые действовали в звеньях по 2–4 самолета, сопровождаемых истребителями. В 1915 году возникла и начала активно развиваться зенитная артиллерия. Первая ее батарея прикрывала Царское Село. Появились и подвижные зенитные комплексы, которые устанавливались на автомобили[1132].

Рос российский флот. Как подчеркивал адмирал Бубнов, «начали поступать броненосцы новейшего типа… С вступлением их в строй вся система обороны Балтийского театра войны и правого фланга нашего сухопутного фронта получила вполне надежную и непоколебимую опору»[1133]. Заканчивалась постройка четырех дредноутов для Балтийского флота и трех — для Черноморского.

Но, может быть, российская военная промышленность работала на последнем пределе своих возможностей? Тоже нет. Реализовывалась программа строительства предприятий военно-промышленного комплекс стоимостью в 600 млн рублей (сумма сопоставимая с размером собственных капиталов всех частных банков в России, который составлял в 1916 году 815,6 млн рублей). По информации, приведенной на заседании Совета министров под председательством Штюрмера, Военное министерство приступало к «постройке 54 обширных заводов». В их числе были авиационные, автомобильный, моторостроительный, электротехнический заводы Главного военно-технического управления и Управления военно-воздушного флота; тротиловый, телеграфно-телефонный, сернокислотный и лесотехнический заводы Главного артиллерийского управления и другие. К концу февраля 1917 года имелись санкции Совета министров и законодательных учреждений на строительство 17 крупных заводов общей стоимостью более 470 млн рублей[1134].

У великого князя Кирилла Владимировича были основания писать: «Наконец-то у наших армий было все необходимое, и впервые с начала войны появилась даже надежда на ее победное завершение. Мы перехватили инициативу на различных участках германского фронта… Полная реорганизация, перевооружение и перегруппировка проходили во всех частях наших вооруженных сил… Наступление по всей линии фронта было запланировано на апрель 1917 года»[1135]. Другое дело, что правительство могло бы лучше пиарить свои достижение. Но могло ли?

Все только что приведенные мною данные составляли в то время военную тайну и не могли звучать в прессе. Но следует также признать, что инструменты внутренней пропаганды были использованы властью явно недостаточно, чтобы создать в обществе чувство уверенности в победе. Сложности создавало и бюрократическое регулирование освещения деятельности первых лиц государства, Ставки, высших военных кругов. «Так, сухие отчеты Министерства императорского двора о поездках царя по стране, перепечатывавшиеся в газетах, не передавали атмосферу того энтузиазма, который действительно сопровождал порой его визиты, — отмечает исследователь имиджа императорской фамилии в годы войны Борис Колоницкий. — Публикация же корреспондентских отчетов в газетах встречала затруднения. Бюрократические процедуры, созданные в свое время для укрепления авторитета монарха и его семьи, в специфических условиях военного времени порой деформировали процесс патриотической мобилизации»[1136]. Михаил Лемке, занимавшийся в Ставке, говоря современным языком, связями с общественностью, подготовил доклад начальнику штаба, в котором подчеркивалось: «Целым рядом условий печать поставлена в такое положение, при котором она совершенно не имеет возможности удовлетворить запросы общества вследствие крайней скудости, туманности и неверности даваемых ею сведений и освещения всего, относящегося к ходу военных действий. Главная причина такого положения печати — отсутствие необходимого руководства… какой бы то ни было связи между печатью и единственным компетентным для нее органом — штабом Верховного главнокомандующего». Лемке считал целесообразным «нахождение в месте расположения штаба нескольких корреспондентов наиболее влиятельных столичных и провинциальных газет, руководимых в этом отношении самим штабом»[1137], однако руководство Ставки не проявило готовности к такой открытости. Российская власть явно отставала в использовании инструментов пропаганды не только от своих зарубежных коллег, но и от оппозиции.

Но, может быть, дальнейшее продолжение войны с нашей стороны было невозможно из-за огромных боевых потерь в армии и истощения людских ресурсов страны? Человеческие потери были огромными, но гораздо меньше, чем будет принято считать в советские времена, когда Троцкий называл цифру убитых в 2,5 млн человек, а Михаил Фрунзе — более трех миллионов[1138]. Наиболее авторитетные демографы называют цифры в пределах 900 тысяч —1,3 млн человек[1139], что очень много, тем более что эта цифра не включает в себя раненых, искалеченных и пропавших без вести. Но следует подчеркнуть, что наши потери убитыми, умершими от ран и ранеными (5,5 млн человек) были меньше, чем у Германии (6,05 млн), воевавшей на два фронта. А российские потери по отношению к общему числу мобилизованных были вообще наименьшими из всех основных воевавших стран — 35,5 %, по сравнению с 47 % — у Франции и 55 % — у Германии[1140]. И уж в любом случае наши потери в Первой мировой войне были многократно меньше жертв той братоубийственной гражданской войны, которая вспыхнет вслед за революцией.

Безусловно, мобилизация 15,8 млн человек оказывала серьезное давление на рынок труда, вымывала кадровый состав предприятий, оставляла без рабочих рук многие крестьянские хозяйства, вела к огромным человеческим трагедиям. Однако ситуация с людскими ресурсами в России была лучше, чем во всех других основных воевавших странах. За всю войну у нас было мобилизовано в армию 8,7 % населения страны, тогда как в Великобритании — 10,7, во Франции и Австро-Венгрии — 17, а в Германии — целых 20,7 %[1141].

А может быть, революционная смена режима была необходима и неизбежна потому, что в противном случае стране грозили экономический коллапс и голод, как доказывали оппозиционные лидеры?

Финансы находились в относительно удовлетворительном для военного времени состоянии. Хотя, конечно, сухой закон проделал огромную и невосполнимую дыру в бюджете, мало что дав взамен: в трактирах и ресторанах коньяк распивался из чайной посуды, резко выросли контрабанда спиртного и самогоноварение. Военный бюджет в 1916 году достигал 25 млрд рублей и покрывался на 10 млрд казной и внутренними займами, на 7 — зарубежными кредитами (5,5 млрд предоставила Англия), а остальное — за счет печатного станка.

Промышленность продолжала расти, однако в огромной степени за счет оборонных заказов. Их выполняли все военные заводы, а также 3846 частных и казенных гражданских предприятий промышленности. Из 2.4 млн индустриальных рабочих 2 млн, или 86 %, трудилось на оборону[1142]. По сравнению с довоенным уровнем, в 1916 году стоимость оборудования всех промышленных предприятий удвоилась, объем машиностроительной продукции вырос в 1,5 раза, химической промышленности — в 2,5 раза[1143]. Добыча угля выросла за два года с 1,9 до 2,1 млрд пудов, нефти — с 550 до 602 млн пудов. При этом почти все имевшееся железо шло на вооружение, боеприпасы, рельсы, и его не оставалось на плуги и гвозди. Металлов не хватало в принципе.

Если в довоенное десятилетие в России строилось в среднем по 1750 километров железнодорожного полотна в год, то «за два военных года — с января 1915 по январь 1917 года — было проложено 6800 километров рельсовых дорог, то есть в среднем 3400 за год». Приоритетная программа Министерства путей сообщения включала в себя «прокладку в Сибири вторых путей на всем протяжении однопутной Транссибирской железной дороги, переделку узкоколейной Московско-Архангельской линии на широкую колею с использованием тяжелых рельсов и строительство Мурманской железной дороги, открытой в декабре 1916 года»[1144]. 1050-километровую железнодорожную колею до Мурманска удалось построить рекордными темпами — за 12 месяцев. Всего к 1917 году было проложено 12 тысяч километров полотна железной дороги из 17 тысяч, ранее намеченных военно-транспортной программой правительства[1145]. В прокладке путей огромную роль сыграли созданные Ставкой железнодорожные батальоны, которые также управляли транспортными артериями на захваченных территориях.

Росла и легкая промышленность. Однако население не вполне отдавало себе отчет, что на 3/4 она работала на то, чтобы одеть и обмундировать армию. А за ее пределами образовался дефицит. В городах и деревнях не хватало сапог, мануфактуры, плугов, элементарных гвоздей.

Исход революции в огромной степени предопределила армия. Что так ясно сейчас видно из нашего, исторического далека — безусловную возможность России вместе с союзниками добиться победы над Центральными державами, — было трудно разглядеть из фронтовых окопов и тыловых казарм. Как подмечал генерал Юрий Данилов, «внутренняя связь операций на русском фронте с общей обстановкой была ясно ощущаема только на верхах армии. Для армейской массы эта связь была не ясной. Внизу, в ее толще, ощущались лишь раздражающее количество жертв и почти полное отсутствие видимых результатов»[1158].

Армия, становясь более многочисленной, лучше вооруженной и управляемой, теряла в качестве личного состава и моральном духе.

Объезжая осенью 1916 года войска, Николай И устроил смотр частям генерала Щербачева в Тирасполе. «После осмотра войск царь, желавший выяснить для себя размер потерь, понесенных войсками, попросил командиров, чтобы подняли руки те солдаты, которые были в составе своих частей с самого начала военной кампании. Командиры отдали соответствующий приказ, но над тысячами голов появилось лишь несколько рук. Были и такие части, где руки не поднял ни один человек»[1159], — вспоминал сопровождавший в поездке императора и наследника Пьер Жильяр. «Первый, кадровый, состав императорской пехоты ушел в вечность в осенних боях четырнадцатого года, — писал Антон Керсновский. — Второй — окрасил своей кровью снег первой зимней кампании — снег Бзуры, Равки и Карпат. Третий состав — это «перебитые, но не разбитые» полки великого отхода. Пришедший ему на смену четвертый вынес вторую зимнюю кампанию. Пятый лег в ковельские болота. Шестой догорал в Буковине и Румынии, на смену ему запасные полки готовили седьмой. Изменение состава повлекло за собой и изменение облика армии. Она стала действительно «вооруженным народом»[1160].

Высший командный состав, безусловно, набрался большого боевого опыта, отмечалось очевидное улучшение в деле управления войсками. Но у старших офицеров и генералов была масса оснований для претензий. Они нередко сетовали на отсутствие жесткой, диктаторской власти, необходимой, по их мнению, в тяжелое военное время, на попустительство оппозиционерам. Маниковский в личном письме жаловался в августе 1916 года на отсутствие в столице «даже тени настоящей власти. Ведь вся Россия исстрадалась от того сумбура, который идет у нас в тылу… Нужно жить и страдать так, как я, чтобы видеть и понимать все те адовы планы, которые готовятся и строятся у нас здесь, да и «подготовляются» в армии»[1161]. Генералы на передовой по-прежнему видели неорганизованность тыловых служб и военных поставок. Барон Петр Врангель возмущался, что «протекционизм, свивший себе гнездо во всех сферах русской жизни, по прежнему сплошь и рядом выдвигал на командные посты лиц, далеко не достойных»[1162]. Особенно, по его мнению, это касалось центрального аппарата, внутренних гарнизонов и военных округов. «В управления Главного штаба и на командные должности в военных округах назначали не по признаку организаторских способностей данного лица, а единственно по признаку негодности для службы в Действующей армии, — свидетельствовал Керсновский. — …Военным министром после вынужденного ухода ген. Сухомлинова был сделан совершенно беспринципный Поливанов, весь смысл службы видевший в недостойных офицера интригах и ставший угождать Думе и оппозиционной общественности»[1163]. Так виделось с фронта.

Разделение кадрового офицерского корпуса на желающих воевать и предпочитающих тыловые должности произошло еще в первые месяцы войны. На передовой в полках оставалось по 5–6 коренных, как их называли, офицеров, командовавших в основном батальонами. Разрастание армии требовало постоянного пополнения офицерского состава. Очень хорошо себя зарекомендовали офицеры, выросшие из довоенных подпрапорщиков, а также вольноопределяющиеся из числа образованных гражданских лиц. Но последних было мало, университетские значки чаще блестели на френчах земгусар. Основную массу офицеров составляли юные прапорщики, попадавшие на ускоренные курсы сразу со школьной скамьи и носившие мундир только несколько месяцев, если не недель. «Вчерашний гимназист, а то и недоучка, полуинтеллигент в прапорщичьих погонах, командовал ротой в полтораста-двести мужиков в солдатских шинелях. Он мог их повести в атаку, но был не в состоянии сообщить им воинский дух — той воинской шлифовки и военной закалки, которой сам не обладал»[1164].

Солдаты тоже представляли собой весьма сырой материал. Они проходили трехнедельные, в лучшем случае — двухмесячные курсы в запасных полках, после чего отправлялись на фронт, где командиры предпочитали их переучивать, прежде чем поставить на позиции. Генерал Врангель был крайне невысокого мнения о солдатском пополнении: «Состоя преимущественно из запасных старших сроков, семейных, оторванных от своих хозяйств, успевших забыть пройденную ими когда-то школу, они неохотно шли на войну, мечтали о возвращении домой и жаждали мира. В последних боях сплошь и рядом наблюдались случаи «самострелов» — пальцевых ранений с целью отправки в тыл»[1165].

Низким было качество пополнения даже в элитных частях, коими всегда была императорская гвардия. К концу 1916 года в каждом гвардейском пехотном полку оставалось 10–12 кадровых офицеров из первоначальных 70–75 и до сотни солдат из 1,8–2 тысяч мирного времени. А ведь речь шла о главном оплоте всей властной конструкции. «В каждом бою гвардейская пехота сгорала, как солома, брошенная в пылающий костер, — не скрывал своей горечи полковник Лейб-гвардии Финляндского полка Дмитрий Ходнев. — Перебрасываемая постоянно с одного участка фронта на другой, попадавшая к разным командующим армиями, посылаемая ими в самые опасные, тяжелые и ответственные места, гвардия все время уничтожалась… Будь гвардейская пехота не так обессилена и обескровлена, будь некоторые ее полки в Петрограде — нет сомнения, что никакой революции не случилось бы, т. к. февральский бунт был бы немедленно подавлен. Но в столице не было оставлено ни одного полка гвардейской пехоты или конницы!

Большой и непростительной ошибкой со стороны высшего начальства было то, что на гвардию смотрели исключительно лишь как на лучшие отборные боевые части. Забыто было совершенно то, что полки Лейб-гвардии являлись оплотом престола, что гвардия — это la garde[1166] царя»[1167].

Фронтовые части оставались вполне боеспособными, свидетельством чему был героизм, проявленный войсками в операциях 1916 года — как в наступательных, которых было больше, так и оборонительных. Юные офицеры готовы были умирать за независимость Родины и честь полковых знамен. Однако все воевавшие и видевшие войну отмечают накопление огромной усталости в армии и изменение ее морального духа. «Исполнение долга было еще на высоте, — вспоминал Федор Степун, — но офицерской доблести и солдатской лихости было уже гораздо меньше. Получить «Георгия» по-прежнему считалось заманчивым и желанным, но «переплачивать» за него, подвергая себя излишней опасности, уже никому не хотелось. Дух добровольного самопожертвования явно отлетал от армии, даже геройство становилось расчетливым»[1168].

Война становилась все более позиционной и окопной, что неизбежно вело к деморализации проводящих много времени в бездействии военнослужащих. Мотивация солдатской массы оставалась размытой, люди так и не понимали, за что воюют. Руководитель немецкой разведки Николаи, по понятной причине проводивший много времени среди военнопленных, отмечал «равнодушие русского солдата»: «Ему недоставало военного воодушевления, пленные не знали, какую цель должна преследовать война с Германией. Для истинно русского солдата не играли никакой роли ни идеи реванша и освобождения отечества от вступивших в него немцев, с помощью которых французское правительство успешно поднимало настроение своих войск, ни экономическая и политическая конкуренция Германии, в которой был убежден каждый английский солдат. Он исполнял свой долг, не задавая вопросов»[1169]. Более того, проблема мотивации и морального состояния солдат становилась все острее.

Великая княгиня Мария Павловна, попавшая на передовую под Двинском зимой 1916 года в составе санитарной части, заметила большой контраст по сравнению с началом войны: «Изменилось все — начиная с лиц солдат и кончая сложными оборонительными сооружениями… Тяжело было смотреть на несчастных мужиков, неделями сидящих в грязи и холоде, не знающих положения на фронте, не понимающих, что от них хотят. Они, несомненно, устали от войны, ничего о ней не знали и не хотели знать. Они стали ко всему безразличны, и когда над ними появились германские самолеты, ни один из них даже не поднял головы»[1170]. О безупречной экипировке, обмундировании, подтянутом внешнем виде бойцов позабыли. Нравы огрубели. Реквизиции — неизбежные спутники любой войны — подрывали понятия о собственности или законности. Нравственные, религиозные понятия опровергались жестокой действительностью, порождая у одних солдат чувство греха, а у других, напротив, вседозволенности — «я теперь ни Бога, ни черта не боюсь!» И кругом была смерть. «Крайнее утомление войной и неуверенность», «пожелания поскорее окончить войну и возвратиться к себе домой» стали чаще отмечать военные цензоры. Так, на Западном фронте в 1915 году письма с «угнетенным настроением» составляли 0,7 % от перлюстрированных, а в марте 1916 года — 4,1 %[1171].

Пополнение оставляло желать много лучшего. «Укомплектования, прибывшие к концу лета 1916 г. из запасных батальонов, по своим моральным качествам были много хуже всех предыдущих, явно чувствовалось, что в тылу в запасных батальонах начинается пропаганда против продолжения войны, — вспоминал генерал-квартирмейстер Александр Лукомский. — К осени 1916 г. ив некоторых корпусах, бывших на фронте, были случаи пропаганды против командного состава и за прекращение войны, были несколько случаев неисполнения отдельными ротами и батальонами боевых приказов»[1172].

Начавшись в 1915 году на Юго-Западном фронте, повсеместно стали распространяться братания, солдаты и офицеры противника «все чаще и настойчивее стали появляться перед русскими окопами с белыми флагами и мирными зазываниями»[1173]. Братание в 1916 году, как установил белорусский историк Смольянинов, «носило неорганизованный характер и сводилось к встрече в межокопной полосе в основном с целью меновой торговли предметами солдатского быта. Во всех случаях братания жестоко преследовались командованием…»[1174].

Наблюдалось дезертирство, масштабы которого так никогда и не были установлены. В общественных и даже официальных кругах звучали цифры от одного до двух миллионов человек, основанные на визуальном наблюдении за огромной массой военнослужащих, перемещавшихся по железным дорогам. Генерал Василий Гурко считал эти цифры сильно преувеличенными. В каждый конкретный момент времени в отпусках находилось от 2 до 5 % списочного состава армии. «Следовательно, бывали моменты, когда одновременно в отпуске находилось по полумиллиону солдат. Если добавить сюда выздоравливающих раненых, получивших разрешение перед возвращением в строй посетить свои деревни, и нижних чинов, посланных по служебным делам во внутренние районы страны, то нет ничего удивительного в том, что огромные массы солдат, временно живущих по домам или двигающихся по железным дорогам, приводили к распространению легенд об огромном количестве дезертиров»[1175]. Проблема массового дезертирства возникнет после революции.

Снабжение армии, даже улучшаясь с точки зрения вооружений, было далеко от совершенства, солдат захлестнули товарно-денежные отношения. «Во время зимы 1916–1917 года войска не могли жаловаться на недостаток теплой одежды, но сапог уже не хватало, — жаловался Брусилов. — …Из-за непорядков в тылу чуть ли не все население России ходило в солдатских сапогах, и большая часть прибывавших на фронт людей продавала свои сапоги по дороге обывателям, часто за бесценок, а на фронте получала новые. Такую денежную операцию некоторые искусники умудрялись делать по два-три раза. То же самое происходило и с одеждой, которую, не стесняясь, продавали зачастую солдаты, отправленные из тыла полностью снаряженные и отлично одетые и обутые, на фронт приходили голыми»[1176].

Многие соединения жили по принципу натурального хозяйства. Как свидетельствовал известный военный историк, генерал-лейтенант Николай Головнин, во время войны возглавлявший штаб 7-й армии, «как правило, армия недополучала в среднем 25 % полагающегося ей снабжения. Причины этого недовоза должны быть всецело отнесены к недостаточной провозоспособности наших железных дорог. Для того, чтобы выйти из этого хронического состояния недовоза, автору пришлось организовать в своем армейском тылу многочисленные заводы и мастерские… К лету 1916 г. в расположении армии работали: кожевенный, два мыловаренных, три дегтярных, четыре лесопильных, один чугунолитейный и механический заводы, починочная армейская ружейно-пулеметная, две повозочные, одна для изготовления проволочных госпитальных шин мастерские; осенью 1916 г., когда в армию перестал поступать керосин, пришлось даже собственными армейскими силами пустить нефтяной завод в Надворной (Карпаты)»[1177].

А были соединения, оторвавшиеся от баз снабжения, где солдаты действительно голодали. Деникин с ужасом вспоминал Румынский фронт зимы 1916—17 годов: «Где-то в Новороссии на нашей базе всего было достаточно, но до нас ничего не доходило. Лошади гибли от бескормицы, люди мерзли без сапог и теплого белья и заболевали тысячами; из нетопленных румынских вагонов, не приспособленных под больных и раненых, вынимали окоченелые трупы и складывали, как дрова, на станционных платформах. Молва катилась, преувеличивая отдельные эпизоды, волновала, искала виновных»[1178].

И все больше находилось на фронте людей, готовых подсказать имена виновных. Причем в первых рядах были отнюдь не большевики. «Земгусары» призывного возраста и отличного здоровья, но питающие непреодолимое отвращение к свисту пуль и разрывам снарядов, с благосклонного покровительства и с помощь оппозиционной общественности заполнили собой всякие комитеты, имевшие целью то устройство каких-то читален, то осушение окопов, — указывал на существенный источник внутреннего разложения армии Врангель. — Все эти господа облекались во всевозможные формы, украшали себя шпорами и кокардами и втихомолку обрабатывали низы армии — главным образом прапорщиков, писарей, фельдшеров и солдат технических войск из «интеллигенции»[1179].

Ситуация на боевых кораблях заметно отличалась по флотам и по типам судов. Наибольшее беспокойство вызывал Балтийский флот, где нижние чины набирались, в основном, из петроградских рабочих как разбирающихся в механизмах. При этом они резко теряли в заработках. Одним из основных мест базирования Балтфлота была крепость Кронштадт. Войтинский напишет: «Кронштадт не нюхал пороха. Но в течение многих лет для всех этих людей крепость, живую силу которой они составляли, была бездушной, мертвящей тюрьмой»[1180]. Революция найдет здесь наиболее решительных сторонников. Напротив, до Февраля Черноморский флот под командованием адмирала Александра Колчака выглядел боеспособным и благонадежным. На малых кораблях, принимавших активное участие в минной войне и небольших прибрежных операциях, боевой дух был очень высок. Хуже обстояло дело с крупными кораблями, которых в сражения по-прежнему не вводили. «В 1916 г. среди членов экипажей больших судов из-за вынужденного их относительного бездействия начали проявляться признаки деморализации, выразившиеся в беспорядках, неожиданно вспыхнувших на одном из них»[1181], — свидетельствовал Бубнов. После этого Ставка приняла решение использовать новые броненосные корабли в наступательных операциях, после чего дисциплина на флоте была восстановлена.

Если же брать Вооруженные силы в целом, самой взрывоопасной была ситуация в запасных батальонах. В начале войны их было 500, затем добавилось еще столько же батальонов второй очереди, в которых на конец 1916 года насчитывалось более 2,5 млн военнослужащих, причем сроки их подготовки старались увеличивать. С необходимостью постоянного тренинга пополнения сталкивались все страны-участницы войны, где создавались специальные военные городки-лагеря, и там — вдали от городских утех — велись занятия на местности. Россия пошла своим путем. По инициативе Поливанова было решено готовить резервы в крупнейших городах, в казармах отправляемых на фронт частей. Такая практика имела роковые последствия. «Нагромождение запасных войск в больших городах имело огромное развращающее влияние на людей, — считал Керсновский. — Глазам солдата открывалась разгульная картина тыла с его бесчисленными соблазнами, бурлившей ночной жизнью, повальным развратом общественных организаций, наглой, бьющей в глаза роскошью, созданной на крови»[1182].

Особенно много призывников оказалось в столице и ее пригородах. Сколько — источники расходятся. «В Петрограде и его окрестностях расквартировалось около 300 тысяч войск, — засвидетельствует начальник контрразведки Временного правительства Борис Никитин. — Они были представлены: 16-ю гвардейскими запасными батальонами, по 5–8 тысяч каждый; четырьмя запасными пехотными полками по 15 тысяч; техническими войсками и двумя казачьими полками»[1183]. По данным Военной коллегии Государственной думы, в феврале 1917 года в Петрограде размещалось 170 тысяч военнослужащих, в окрестностях — 152 тысячи, в два с половиной раза больше, чем до войны. Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства оценит численность Петроградского гарнизона в 180 тысяч. Основываясь на данных Интендантского управления и включив в свои подсчеты солдат обслуживающих частей и находившихся на излечении в госпиталях, советский историк Кочаков приводил куда более внушительные цифры: 271 тысяча солдат в столице и 195 тысяч — в ближних пригородах[1184].

Вспоминал командир Лейб-гвардии Измайловского полка генерал-лейтенант Николай Шиллинг: «Состав запасного полка был несоразмерно велик и численностью был больше, чем полк военного состава, что было полным абсурдом и, кроме того, эта перегруженность только вредила делу и широко поощряла укрывательство от посылки на фронт… Причем чья-то невидимая, но сильная и вредная рука, совершенно изъяла эти батальоны из подчинения командирам полков, бывших в то время на фронте»[1185]. Офицерский состав запасных частей состоял в основном из выздоравливающих от ран, которые пользовались недолгим пребыванием в Петрограде не для воспитания войск, а для того, чтобы улизнуть из казармы в офицерский клуб, в театр, кино или к семье. К тому же офицеров было просто мало: их количество определялось из расчета численности части в 4 тыс. человек, а они были много больше.

Иван Солоневич — рядовой — лично проживал в казарме запасного полка. Обстановка, в которой находились тысячи его соратников, была «нарочито убийственной: казармы были переполнены — нары в три этажа. Делать было совершенно нечего: ни на Сенатской площади, ни даже на Конно-Гвардейском бульваре военного обучения проводить было нельзя. Людей кормили на убой — такого борща, как в Кексгольмском полку, я, кажется, никогда больше не едал… Настроение этой массы никак не было революционным — но оно было подавленным и раздраженным. Фронт приводил людей в ужас: «Мы не против войны, да только немец воюет машинами, а мы — голыми руками»… Роль беззащитной жертвы не улыбалась никому. Тем более что в основном батальон состоял из «бородачей», отцов семейства, людей, у которых дома не оставалось уже никаких работников… Людей почти не выпускали из казарм. А если и выпускали, то им было запрещено посещение кино или театра, чайных или кафе и даже проезд в трамвае… Позади у них — неубранные хлеба, впереди беззащитный фронт против немецкой мясорубки, сейчас — теснота, тоска, обильное питание и слухи, слухи, слухи… Царица. Распутин. Штюрмер. Темные силы. Шпионаж. Предательство. Неспособность»[1186]. Запасные полки были исключительно удобным объектом для агитационной деятельности.

Положение в этих частях все больше беспокоило и спецслужбы, которые отмечали, что «держат себя солдаты в тыловых частях крайне вызывающе, публично обвиняя военные власти во взяточничестве, трусости, пьянстве и даже предательстве. Повсюду тысячами встречаются дезертиры, совершающие преступления и насилия в отношении мирного населения». Существовало полное понимание того, что при возникновении беспорядков «на подавление их войсками гарнизона рассчитывать нельзя, ибо последние состоят из новобранцев, ополченцев и запасных, для которых интересы гражданского населения явятся более близкими и понятными, нежели выполнение воинского долга»[1187]. Именно «деды» из запасных частей Петербурга, которым абсолютно не хотелось отправляться на передовую, выступят главной вооруженной силой революции.

В конце 1916 года российская армия была измотанной и уставшей. Но фронтовые части были вполне боеспособными. Николай II сам в этом убедился, проведя весь ноябрь в поездке по передовой — от Балтики до Черного моря — вместе с наследником. Они побывали в Ревеле, Риге, Тирасполе, Рении на Дунае, Балту (в Подолии). Прием императора везде был восторженный, выправка войск соответствовала моменту. У полковника Генерального штаба Пронина были основания написать: «Русская армия начала 1917 года, прочно державшая свыше, чем 1000-верстный фронт, представляла внушительную силу и могла быть использованной не только для продолжения пассивной обороны, но и для наступления, что при наличии огромных технических средств сулило успех. Тот удар, который готовилась нанести вместе с союзниками Россия, был бы, более чем вероятно, роковым для Германии»[1188].

Однако для многих — на фронте и в тылу — ситуация выглядела совсем иначе. Все больше сомнений вызывали цели войны, тем более что четко сформулированы они так никогда и не были. Все чаще звучали обвинения в адрес царя. «В 1917 году уже никто на фронте не чувствовал в войне веянья Божьей благодати. Зато безумие ее ощущали все, открыто связывая к тому же это безумие с глупостью и бессилием власти, — вспоминал Степун. — О вине правительства и придворных кругов у нас в бригаде заговорили во время встречи нового, 1917 года»[1189]. Стояла очень холодная зима, грозившая, как представлялось многим, еще и голодом.

Февральскую революцию часто объясняют саморазложением власти, затеянной вконец растерявшимся императором в последний год его правления кадровой чехардой, которая выносила на вершину власти бездарностей, пользовавшихся покровительством Александры Федоровны и Распутина. Есть ли основания для подобных выводов? И да, и нет.

Конец 1915 — начало 1916 года прошли в поисках нового премьера. 77-летний Горемыкин мало кого устраивал. Либеральная общественность боролась с ним изначально, называя на его место кандидатуры Поливанова, Кривошеина и морского министра Григоровича. Но уже и правые требовали перемен. Генерал Курлов уверял, что Горемыкин «выработал в себе олимпийское спокойствие: его ничем нельзя было удивить, а тем более взволновать», и от него «нельзя было ожидать энергичных действий, принятие которых подсказывало современное положение»[1190]. В правых и придворных кругах все чаще стало звучать имя 68-летнего Бориса Штюрмера, крупного помещика из Тверской губернии, выпускника юридического факультета Петербургского университета, который имел опыт работы в Минюсте и МВД, был губернатором в Нижнем Новгороде и Ярославле. Член Государственного совета, Штюрмер со времен Столыпина был одним из главных идеологов правых и их общепризнанным кандидатом на премьерский пост.

Нельзя сказать, что царь не видел проблем, связанных с этой кандидатурой. В начале января супруга спрашивала его: «Милый, подумал ли ты серьезно о Штюрмере? Я полагаю, что стоит рискнуть немецкой фамилией, так как известно, какой он верный человек». На следующий день Николай отвечал: «Не перестаю думать о преемнике старику. В поезде я спросил у толстого Хе. (министра внутренних дел Алексея Хвостова — В. Н.) его мнение о Штюрмере. Он его хвалит, но думает, что он слишком стар, и голова его уже не так свежа, как раньше. Между прочим, этот старый Штюрмер прислал мне прошение о разрешении ему переменить фамилию и принять имя Панина. Я ответил… что не могу дать разрешения без предварительного согласия имеющихся еще в живых Паниных». Еще через два дня: «Я продолжаю ломать себе голову над вопросом о преемнике старику, если Штюрм. действительно недостаточно молод и современен»[1191]. 20 января Штюрмер все-таки возглавил правительство, а заодно и министерство внутренних дел.

Он был не самым крупным политиком. Зинаида Гиппиус вспоминала, как он принимал ее с мужем — Мережковским — «по-европейски» в Ярославле: «Внутренне — охранитель не без жестокости, но без творчества и яркости; внешне — щеголяющий (или щеголявший) своей «культурностью» перед писателем церемониймейстер. Впрочем, выставлял свое «русофильство» (он из немцев) и церковную религиозность»[1192]. Штюрмер был из той породы крепких администраторов и старых коней, которые борозду не испортят. Его собственноручные записи аудиенций у царя свидетельствуют о здравом понимании ситуации и способности выявлять действительно значимые приоритеты. Но, конечно, не его пришествия ждала прогрессивная общественность. Штюрмеру сразу же припомнили все: преклонный возраст, давние коррупционные обвинения в его адрес, благосклонность к нему Распутина. Ну и, безусловно, были все основания опасаться назначить главой правительства человека с немецкой фамилией в то время, когда антигерманская кампания в России сметала принадлежавшие немцам фабрики, школы и пекарни, не исполнялись Бах и Бетховен. Слухи об «измене» получали еще одно зримое подтверждение, хотя сам Штюрмер — вполне православный и русский по мировосприятию — не давал для этого оснований.

Думская элита, уже сама активно претендовавшая на премьерский и министерские посты, восприняла нового главу правительства однозначно. «Абсолютно беспринципный человек и полное ничтожество, — это слова из воспоминаний Василия Шульгина, относившегося, казалось бы, к тому же правому политическому лагерю, что и Штюрмер. — …Дело было в том, что Штюрмер, маленький, ничтожный человек, а Россия вела мировую войну. Дело было в том, что все державы мобилизовали свои лучшие силы, а у нас сделали премьером «святочного деда»[1193]. Не приняли Штюрмера и представители правоохранительных структур, которые он возглавил. Глобачев уверял, что тот «не был государственным человеком», «был стар, неспособен, упрям, не мог разбираться в самых пустяшных в опросах»[1194].

Что же касается либералов, то они были о Штюрмере еще более низкого мнения и изначально не собирались с ним сотрудничать ни при каких условиях. «Для общественных кругов Штюрмер был типом старого губернатора, усмирителем Тверского земства. Его личной особенностью была его любовь к деньгам, и из провинции следом за ним тащился длинный хвост пикантных анекдотов о его темных и скандальных способах стяжания»[1195], — заявлял Павел Милюков. Премьер теневого кабинета князь Львов обратился к императору с письмом, широко растиражированным его политическими союзниками: «Надежда на единение власти с народом исчезла. Растут недовольства и подозрения, множатся слухи о предательстве и изменах, слабеет на радость врагу вера в победу… Обновите власть. Возложите тяжкое бремя ее на лиц, сильных доверием страны. Восстановите работу представителей народных. Откройте народу путь единения с властью и с вами, Государь»[1196].

Разговоры о триумфе «партии измены», готовящей сепаратный мир с Германией, взбудоражили дипломатический корпус союзников, чьи оценки никогда не расходились с мнениями российских либералов. Его неформальный лидер Бьюкенен моментально сформулировал приговор Штюрмеру: «Обладая умом лишь второго сорта, не имея никакого опыта в государственных делах, преследуя исключительно свои личные интересы, отличаясь льстивостью и крайней амбициозностью, он был обязан своим новым назначением тому обстоятельству, что был другом Распутина и пользовался поддержкой окружавшей императрицу камарильи». В начале февраля английский посол добился аудиенции у Николая II и «впервые сделал серьезную попытку побудить императора вступить на более либеральный путь» и «даровать в качестве акта милости за оказанные услуги то, что было бы унизительно дать под давлением революционного движения». Царь ответил, что народ «должен напрячь все свои силы для войны и что вопросы о внутренних реформах должны быть отложены до заключения мира»[1197].

В надежде на то, что новому главе правительства удастся наладить взаимопонимание с Думой, Николай объявил о созыве сессии народных избранников на 9 февраля 1916 года. Более того, царь пошел на беспрецедентный шаг, единственный раз за все время существования Госдумы посетив Таврический дворец. В думских кругах это событие вызвало восторг. Краткое приветствие императора и ответная речь Родзянко («Какая радость нам, какое счастье, — наш русский царь здесь, среди нас!») были встречены долго не смолкавшими криками «ура!» Даже либералы были довольны, расценив приход царя как убедительнейшее свидетельство существования конституционного строя и признания — наконец — этого факта Николаем II. «Защитники старого абсолютизма вчера лишились одного из своих аргументов, казавшегося наиболее сильным»[1198], — торжествовал кадетский официоз «Утро России».

Это не помешало лидеру кадетов Милюкову позднее снисходительно припомнить: «Процедура «энтузиазма» была, разумеется, соблюдена. Перед входом в залу заседаний, в колонной зале Таврического дворца было импровизировано молебствие; царя окружили депутаты, я стоял далеко от густого ядра и не слышал небольшой речи, произнесенной царем; говорили, что она была бесцветная, но благожелательная. Затем Родзянко, уведомленный о посещении всего за час, провел Николая в зал заседаний, и публика с хор присоединилась к овации; он показал царю другие помещения Думы, причем царь делал незначительные по содержанию замечания. В круглой зале (ближайшей ко входу в дворец) были собраны члены сеньорен-конвента, и Родзянко, при входе царя, представил их Николаю. Он молча называл по имени каждого, и царь молча пожимал каждому руку… Отойдя несколько от нашей группы, Николай вдруг остановился, обернулся, и я почувствовал на себе его пристальный взгляд. Несколько мгновений я его выдерживал, потом неожиданно для себя… улыбнулся и опустил глаза. Помню, в эту минуту я почувствовал к нему жалость, как к обреченному»[1199]. Из этого шага лидеры Прогрессивного блока сделали для себя лишь один вывод: царя на встречу с ними вытолкнул Распутин, что являлось лишним свидетельством безнадежной слабости верховной власти.

Не были оценены и другие жесты императора — согласие передать под суд бывшего военного министра Сухомлинова, скальпа которого ежедневно на протяжении нескольких месяцев требовала прогрессивная общественность; отставка министра внутренних дел Хвостова, портфель которого достался тому же Штюрмеру. Это был воспринято просто как должное.

Зная изначальные оценки Штюрмера со стороны либералов, трудно было ожидать, что его дебют на думской трибуне окажется успешным, хотя премьер и появился в окружении любимцев законодателей — Поливанова, Сазонова и Григоровича. Неформальный хозяин Думы Милюков был категоричен: «Блок впервые встретился с Штюрмером, как хотел, только уже в зале заседания Думы. Появление нового премьера произвело впечатление полного провала, слабым голосом, который не мог овладеть даже спокойной и молчаливой аудиторией, Штюрмер прочел по тетрадке свою вступительную речь. В ней было категорическое заявление о незыблемости исторических устоев, на которых росло и укреплялось русское государство, и этого было достаточно. Перед нами был новый вариант Горемыкина… Единственный план примирения с Думой, выдвинутый бывшим церемониймейстером, — устройство раута у премьера — провалился еще раньше этого выступления: Штюрмеру дали знать, что к нему не пойдут»[1200]. Столь же негативно был настроен хозяин формальный — спикер Родзянко: «С первых же шагов Штюрмер предстал как полное ничтожество и вызвал к себе насмешливое отношение, выразившееся в яркой речи Пуришкевича. Он тогда пустил свое крылатое слово «чехарда министров», назвал Штюрмера «Кивач (водопад — В. Н.) красноречия» и сравнил его с героем «Мертвых душ» Чичиковым, который, посетив всех уважаемых в городе лиц, долго сидел в бричке, раздумывая, к кому бы еще заехать. Это сравнение было очень удачным, так как Штюрмер с момента вступления в должность все еще разъезжал по разным министерствам и говорил речи»[1201].

Однако считать дебют Штюрмера в Думе провальным, как это следует из мемуаров Милюкова и Родзянко, нет оснований. Согласно стенограмме, премьер сошел с кафедры под рукоплескание справа и «в правой части центра», лишь левые проводили его шиканьем. Штюрмер был настроен примирительно, высказал намерение пойти навстречу Думе в вопросах о волостном земстве, городовом положении, введении земства в некоторых районах Сибири, поручив подготовить соответствующие законопроекты. От прогрессивного блока жестко ответил Шидловский: «Всеобщее желание, чтобы страна могла доверять своему правительству и чувствовать себя с ним единым, было злостно истолковано как лозунг борьбы за власть». Далее — критика правительства и требование правительства доверия[1202].

Содержание работы Думы в значительной степени определялась Прогрессивным блоком, тон в котором задавали кадеты. Они собрались на свой VI съезд 18 февраля. Восторг от общения с верховной властью за неделю улетучился. Маклаков доказывал, что малейшее заигрывание с властью «способно безвозвратно похоронить в глазах Москвы престиж кадетской партии». Провинциальные делегаты требовали немедленной отставки Штюрмера. С ними в полной мере солидаризировались и Родичев, и Шингарев, который не жалел эпитетов: «Штюрмер это — воплощенная провокация… ибо его задача — обмануть и выиграть время. Наш долг ответить на эту преступную и бесчестную игру тем, чего она заслуживает, — глубоким и громко выраженным презрением. С таким правительством не ведут переговоров, — переговоры, соглашения, взаимные обязательства возможны только с честным врагом, в данном же случае ответ на по-лисьи протягиваемую руку может быть только один: требование немедленного ухода… Власть сама себя завлекла в пучину, пусть она тонет; этой власти, такой власти мы не можем бросить и обрывка веревки»[1203]. Милюкову вновь с большим трудом удалось отговорить партию от немедленной и прямой конфронтации с властью.

Вместо этого кадеты и другие участники Прогрессивного блока фактически просаботировали заседания Думы, не раз срывая кворум, затягивая рассмотрение законопроектов, выдвигая заведомо непроходные законопроекты и внося депутатские запросы по всем не устраивавшим их направлениям правительственной деятельности. Даже бюджет на этот раз принимался пару месяцев, тогда как обычно после работы бюджетной комиссии хватало пары дней. Штюрмер не без оснований информировал Николая, что вносимые Прогрессивным блоком законопроекты важны ему «не столько по существу, сколько с точки зрения возможности внушать с думской кафедры обществу, что Государственная дума исполнена лучших намерений, но что она не в состоянии ничего практически осуществить, ибо Правительство, опасаясь всяческих преобразований, ведет постоянную и упорную борьбу с прогрессивными течениями общественной мысли… В прежние времена правительственные мероприятия подвергались критике по мере обсуждения смет отдельных ведомств, в настоящую сессию Дума, не приступая к отдельным сметам и не обсуждая внесение законопроектов, прямо обратилась к штурму власти»[1204]. В чем Штюрмер был не прав — штурм власти еще предстоял. Дума без особой пользы проработала до 20 июня.

Еще более непримиримо были настроены земгоровские организации, не связанные, в отличие от Думы, какими-либо правовыми и процедурными ограничениями. 12 марта 1916 года в Москве одновременно открылись общеземский и общегородской съезды. Князь Львов в приветственной речи провозгласил: «Отечество в опасности. Очевидно отпадение от общих народных стремлений правительственной власти…» Московский голова Челноков вторил ему на городском съезде: «Вначале мы собирались помогать раненым и только. Но когда мы увидели, что правительство ведет страну к гибели и готовит армии разгром, мы из инстинкта самосохранения, из инстинкта государственности, того инстинкта, который чужд правительству, принуждены были вмешаться, взять дела в свои руки. Мы не хотели заниматься политикой, но нас заставили сделать и это. Когда мы увидели, что правительство не помогает, а только мешает нам, мы должны были поставить вопрос об удалении правительства и замене его таким правительством, которое пользовалось бы доверием народа… И с этими господами, следовательно, нам более говорить не о чем». Кроме самого Челнокова наиболее бурные оцации сорвали представители национальных окраин, заявившие свое недовольство русификаторской политикой правительства; а также представитель казачества Макаров, обещавший, что время, когда казаки выступали против народа, прошло и «никогда более этого не будет. У казачества раскрылись глаза»[1205].

На следующий день 80 руководителей крупнейших городов и земских организаций собрались на банкет в хорошо знакомом москвичам ресторане «Прага». Осведомители охранного отделения записали немало любопытного. В качестве основных гостей были представители Финляндии, Польши и Закавказья. Главную речь держал Милюков, призвавший к победе над внешним врагом и внутреннему устроению, которое предполагало одоление собственного правительства. Финский представитель Бьернборг в ответном слове обещал полную поддержку в этом благом деле, чтобы превратить отстаиваемый официальным Петроградом лозунг «finis Finlandiae» в finis, то бишь конец самого правительства, влекущего великую страну к гибели. Лидер связанной с кадетами польской организации Ледницкий выражал благодарность либеральной общественности за борьбу во имя обновления общей родины. Но, как и положено на банкетах, наибольший успех имел кавказец — тифлисский градоначальник Хатисов, который заявил, что в его краях правые отсутствуют, а есть только умеренные или крайние левые, которые только и ждут сигнала для начала решительных действий: «Теперь правительству не удастся более, как в 1905 г., натравливать одну кавказскую нацию на другую, бросить с ножами татар на армян и т. д. Все кавказские народы теперь прекрасно понимают, кто их общий враг; пусть знает Россия, что в борьбе с обнаглевшей, бесстыдной бюрократией бойцы Кавказа будут в первых рядах». Член московской городской управы Николай Астров выражал уверенность, что война «разрушит последний оплот бюрократии, так как союзница правительства и правых — Германия — будет разбита»; в то же время русская общественность «в своих стремлениях получает такую опору, как либерально настроенные Англия и Франция».

После банкета, за сигарами гласный Петроградской думы Новиков охотно делился с раскрывшими рот провинциальными делегатами последней, сверхдостоверной информацией о том, как именно управляет страной прогерманская клика во главе с Распутиным. Кадет и масон Некрасов раскрывал детали замысла формирования организации, способной снести правительство. Речь шла фактически о воссоздании «Союза союзов», куда вошли бы уже работавшие бок о бок Земгор и военно-промышленные комитеты, а также ряд других структур, которые в срочном порядке создавались под крылом самоуправляемых организаций — всероссийские рабочий, крестьянский, кооперативный и торговый союзы. На заседании же съезда Некрасов добавит еще один важный компонент: «Могу заявить, что такая преступная деятельность правительства по достоинству оценена в армии. Там все видели, поняли и сделали необходимые выводы»[1206].

Николаю II информация из Думы и со съездов поступала незамедлительно, и не трудно представить, какие эмоции она в нем вызывала, особенно после тех, как считал сам царь, больших шагов, которые он сделал навстречу оппозиции — отставки Горемыкина, рукопожатий с самыми ярыми парламентскими критиками, отдания под суд Сухомлинова. Думаю, не случайно, что собственноручное письмо императора, извещавшее военного министра Поливанова — лучшего друга Гучкова — об отставке, появилось на второй день работы московских съездов, хотя замену министра Николай задумал чуть ранее. 10 марта он информировал Александру Федоровну: «Наконец-то нашел заместителя для Поливанова — это Шуваев, которому я могу вполне доверять. Я с ним еще не говорил… После смещения П. я буду спать спокойно, и все министры также почувствуют облегчение»[1207]. В вину Поливанову царь прямо поставил недостаточную взыскательность к работе самоуправляющихся организацияй — Земгора и ВПК. Генерал от инфантерии Дмитрий Шуваев, выпускник Александровского военного училища и Академии Генерального штаба, командовал дивизией, корпусом, пока не возглавил интендантское управление. Николай ближе узнал его в Ставке, где тот занял должность полевого коменданта. «Я вполне уверен, что добрый, старый Шуваев — как раз подходящий человек на должность военного министра. Он честен, вполне предан, нисколько не боится Думы и знает все ошибки и недостатки этих комитетов»[1208].

В профессиональных военных кругах смена министра была воспринята спокойно. Так, Керсновский считал, что Поливанов — совершенно беспринципный человек, «весь смысл службы видевший в недостойных офицера интригах и ставший угождать Думе и оппозиционной общественности… Поливанова сменил ген. Шуваев — дельный интеллигент»[1209]. Но в политической элите вновь был взрыв возмущения. Великий князь Николай Михайлович, скорбя в связи с уходом Поливанова, видел его колоссальную заслугу в том, что он «не водил знакомства ни с Распутиным, ни с его сподвижниками, а открыто порицал всю эту зловредную банду авантюристов»[1210]. Ну и, конечно, Шуваев столкнулся с обструкцией со стороны общественных и думских деятелей, входивших в особые совещания. «Председательствование старика-рамолика Шуваева в совещании по обороне производило жалкое впечатление: он совершенно не мог следить за докладами и руководить прениями, не обладая ни знаниями, ни сколько-нибудь культивированной психологией. В роли военного министра он был совершенно невозможен»[1211], — сокрушался Милюков, который был младше Шуваева всего на пять лет.

Следует заметить, что Николаю приходилось выслушивать самые разные советы о том, как править страной. И если думские, земгоровские, и союзные дипломатические круги призывали к либерализации, то крайне правые и значительная часть военных кругов — к диктатуре. Начальник штаба Верховного главнокомандующего Алексеев постоянно жаловался на недостаточные полномочия по руководству тылом. В июне 1916 года он предложил царю учредить пост верховного министра государственной обороны, который получил бы диктаторские полномочия для организации работы тыла, как сам Главком командует фронтом. Эта идея еще раньше выдвигалась министром земледелия Кривошеиным, а также начальником Главного артиллерийского управления Маниковским (который видел диктатором конечно же своего начальника Поливанова).

Алексеев доказывал, что «ни дополнительное техническое оборудование, ни постройка новых заводов ни помогут, если не будет достаточно топлива, металла и рабочих». Необходимы строжайшие регламентация и централизация работы тыла. «Как на театре военных действий вся власть сосредоточивается у верховного главнокомандующего, так и во всех внутренних областях империи, составляющих в целом глубокий тыл, работающий на действующую армию, власть должна быть объединена в руках одного полномочного лица, которое возможно было бы именовать верховным министром государственной обороны». Важнейшие функции министра Алексеев видел в том, чтобы «привести в порядок транспорт внутри России», а также «применить в широких размерах на заводах, работающих на оборону, а также на добывание топлива и металлов, труд тех народностей России, которые не несут воинскую повинность, а также труд восточных народов: китайцев, японцев, персиян и проч.» (именно отсюда родится царский указ о трудовой повинности инородцев). Начальник штаба предлагал также демобилизовать из действующей армии квалифицированных рабочих оборонных предприятий[1212].

Царь тоже был не в восторге от работы тыла, видя большие проблемы и в работе правительства, где с приходом Штюрмера порядка если и прибавилось, то не сильно. Совет министров работал несогласованно, нечетко, не позволяя Николаю сосредоточиться на чисто военных вопросах. «Он — прекрасный, честный человек, только, мне кажется, никак не может решиться делать то, что необходимо. Самым важным и неотложным является сейчас вопрос о топливе и металлах, — жаловался Верховный своей жене на Штюрмера. — …Но необходимо действовать очень энергично и предпринять очень твердые шаги для того, чтобы решить эти вопросы раз навсегда. Как только Дума будет распущена, я вызову сюда всех министров для обсуждения этих вопросов и все здесь решу! Они продолжают приезжать сюда почти каждый день и отнимают у меня все время; я обыкновенно ложусь после 1 ч. 30 м., проводя время в вечной спешке с писанием, чтением и приемами!!! Прямо отчаяние!»[1213] Предложение Алексеева о «тыловом диктаторе» обсуждалось в узком кругу доверенных лиц и с руководством Думы, однако не было принято. «Реализации намерений начальника штаба помешало отрицательное отношение к ним и правительства, и императрицы, и общественности в лице М. В. Родзянко»[1214], — отмечают современные историки Ганелин и Флоринский. Это заставило Николая принять компромиссное решение, предусматривавшее расширение полномочий премьера в сфере военно-экономического регулирования.

«Завтра днем состоится совещание с министрами. Я намерен быть с ними очень нелюбезным и дать им почувствовать, как я ценю Шт., и что он председатель их»[1215], — информировал царь супругу 27 июня. В соответствии с принятыми на совещании решениями министры, председательствовавшие в особых совещаниях — по обороне, транспорту, продовольствию и топливу, — были подчинены непосредственно премьеру.

Следует заметить, что практика реализации идеи «тылового диктатора» не встретила поддержки и у самих ее творцов. Маниковский, чей босс — Поливанов — уже получил отставку, полагал, «как там не называйте и какими полномочиями господина Штюрмера не снабжайте, все же из него никак не получить того «диктатора», без которой России «угрожает опасность прямо смертельная»[1216]. Алексеев был уверен, что «нужны меры смелые, решительные, а не формирование новых комитетов и особых совещаний, журналы коих цены на хлеб и предметы первой необходимости не уменьшают, на первоисточники зла рук не накладывают»[1217]. В августе 1916 года Николай опять жаловался супруге, что «ужасно трудно найти человека, способного быть во главе департамента снабжения. Шт., будучи теперь председателем Совета министров, имеет в своем подчинении остальных министров, но если бы один из них взял верх, остальные ему уже не подчинялись бы, или если бы и подчинялись, то начались бы интриги, и дела не пошли бы гладко. Есть, правда, один выход, — идея Кривошеина, — сделать военного министра господином всего положения. Ноя сомневаюсь, чтобы Шуе., или даже Беляев подходили для этого»[1218]. Но императору уже не суждено было продолжить реформы государственного управления и наделять кого-то диктаторскими полномочиями, тем более что общая ситуация в экономике, как казалось, и так шла на поправку.

Стоит ли говорить, что подчинение Штюрмеру руководителей особых совещаний вызвало возмущение либеральных кругов. Эта мера нарушала закрепленные законом права особых совещаний как высших государственных учреждений, что давало формальные основания критикам из Думы и общественных организаций, в этих совещаниях участвовавших, говорить об установлении диктатуры Штюрмера. Милюков напишет о параличе власти как следствии «претензий Штюрмера на «диктатуру»[1219]. Но еще больший гнев прогрессивной общественности вызовут два кадровых решения Николая II.

Первое — увольнение Сергея Сазонова. Император считал его человеком, учитывающим интересы союзников больше, чем это следовало бы, исходя из интересов самой России. Однако работал с ним, учитывая профессионализм, опыт и необходимость поддержания «сердечного согласия». Во время июньской встречи кабинета в Ставке, воспользовавшись случаем, Сазонов представил царю проект польской конституции. Тот предложил рассмотреть его на Совете министров. Дальнейшее Сазонов рассказывал следующим образом: «Нездоровье, результат физического и нервного переутомления, вынудило меня уехать на несколько дней в Финляндию, чтобы набраться сил для дальнейшей работы в тяжелой атмосфере Петрограда. В мое отсутствие произошли события, не лишенные, не для одного меня, значения. Совет министров вынес заключение, что обсуждение польского вопроса при обстоятельствах военного времени невозможно…»[1220] Точная причина решения Николая отправить в этот момент Сазонова в отставку неизвестна: императрица ехала в Ставку, и поэтому в письменном виде царь свои мотивы не объяснил. Полагаю, имело место наложение несвоевременного, с точки зрения императора, проекта польской конституции на воспоминания об афронте Сазонова во время правительственного кризиса августа 1915 года.

Как бы то ни было, 7 июля 1916 года Сазонов был уволен «по состоянию здоровья», хотя слухи об этом распространились в столице за несколько дней до этого, и Бьюкенен с Палеологом успели отправить царю послание с возражениями против отставки главы МИДа. Временно исполнение этих обязанностей было возложено на Штюрмера, что дало еще больше аргументов сторонникам теории немецкого заговора. Бьюкенен считал происшедшее результатом интриги Штюрмера и императрицы. Французский посол был того же мнения: «Напрашивается, к сожалению, единственное объяснение, а именно то, что камарилья, орудием которой является Штюрмер, захотела захватить в свои руки министерство иностранных дел»[1221]. Доверительность отношений между российским МИДом и западным дипкорпусом одномоментно испарилась. По свидетельству Милюкова, «с тех пор, как Штюр-мер стал во главе ведомства, англичане стали с ним гораздо сдержаннее и перестали делать его участником своих секретов»[1222]. Сам Милюков из английского посольства по-прежнему не выходил. Проблемы возникли и внутри страны. Николай Михайлович счел необходимым предупредить царя о весьма «опасном симптоме» в виде крайне взбудораженного общественного мнения столиц: «Почти вся пресса (кроме «Нов. Времени» и «Земщины») сделала из Сазонова великого человека и своего рода сверхпатриота; все земства, общественные учреждения, союз городов, промышленные комитеты и т. д. послали ему соболезнование… и создали ему особую популярность»[1223].

Но все это было мелочью по сравнению с реакцией на нового министра внутренних дел Александра Протопопова. Крупный симбирский помещик и промышленник, он закончил кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище, был слушателем Академии Генштаба. Но затем распрощался с военной карьерой и перешел на земское и предпринимательское поприще. Был уездным предводителем дворянства, председателем Союза суконных фабрикантов, членом императорского Географического общества, автором книг и статей по текстильному производству и земельным отношениям. Привлекательный блондин среднего роста с пшеничными усами, блестящий пианист и приятель Массне, общительный весельчак, в IV Думе он стал товарищем председателя (вице-спикером) и одним из авторитетных представителей Прогрессивного блока, входя в партию октябристов. Милюков видел в нем своеобразную «смесь старомодного джентльменства и внешних обстоятельств дворянского благородства с психологией беспокойного искательства у сильных»[1224]. Когда в 1916 году возникла идея отправить парламентскую делегацию для улучшения имиджа России в политических кругах союзных стран, ее возглавили Протопопов и Милюков.

Именно в этот момент о Протопопове услышал Николай II от спикера Госдумы, о чем и поделился с женой 25 июня: «Из всех сказанных им глупостей самой большой было предложение заменить Шт. Григоровичем (на время войны), а также сменить Трепова и Шахов. На должность первого он предложил инженера Воскресенского (я его не знаю), а на должность второго своего товарища Протопопова. Наш Друг упоминал, кажется, как-то о нем. Я улыбнулся и поблагодарил его за совет». Вновь о Протопопове напомнил императору его кузен — английский король Георг, который после встречи с думской делегацией выразил радость, что в России есть такие выдающиеся люди[1225]. Полагаю, именно эта рекомендация подвигла Николая по приезде делегации на родину пригласить Протопопова на беседу в Ставку. 20 июля он писал императрице: «Вчера я видел человека, который мне очень понравился — Протопопов, товарищ председателя Гос. Думы. — Он ездил за границу с другими членами Думы и рассказал мне много интересного»[1226]. После этой встречи Протопопов, который давно мечтал о правительственной карьере, времени зря не терял и затеял операцию по лоббированию собственной кандидатуры через круг Александры Федоровны. Операция прошла успешно.

9 сентября императрица предлагает мужу: «Пожалуйста, назначь Протопопова министром вн. дел, так как он член Думы, то это произведет на них большое впечатление и закроет им рты». То есть замысел состоял в том, чтобы нейтрализовать оппозицию назначением депутата из Прогрессивного блока на вторую по значимости должность в правительстве. Царь испытывал серьезные колебания: «Мне кажется, что этот Протопопов — хороший человек… Родзянко уже давно предлагал его на должность министра торговли вместо Шаховского. Я должен обдумать этот вопрос, так как он застигает меня совершенно врасплох. Мнения нашего Друга о людях бывают иногда очень странными, как ты сама это знаешь, — поэтому нужно быть осторожными, особенно при назначении на высокие должности»[1227]. Но все же Николай решил попробовать, сделав Протопопова главой МВД и руководителем корпуса жандармов. Вышла беда.

«То, что последовало, очень характерно для Думы, — вспоминал Алексей Васильев. — До этого момента Протопопов был всеми уважаем и почитаем, но назначения министром было достаточно, чтобы за час превратиться в ненавидимого всеми человека»[1228]. Из литературы может сложиться впечатление, что это действительно произошло за час, и думский любимец в один момент стал реакционером и ставленником Распутина. На самом деле, первоначально назначение Протопопова приветствовалось силами, входившими в Прогрессивный блок. Его поддержала пресса самых разных направлений — от «Речи» и «Дня» до «Нового времени». Протопопов получал телеграммы с поздравлениями от торгово-промышленных организаций, биржа отреагировала на его назначение повышением котировок. На конспиративных собраниях на квартире Коновалова в Москве говорили о «колоссальной победе общественности, о которой несколько месяцев назад трудно было мечтать»[1229].

Эмигрантский историк Иван Якобий высказал мнение, что в действительности Протопопов был назначен благодаря протекции думских кругов. Он был «персона грата» никак не у правых, «его общественная карьера, положение товарища председателя Государственной думы, председателя парламентской комиссии, ездившей за границу, пребывание его в Прогрессивном блоке — все это делало его желанным кандидатом именно оппозиции». Откуда же последующая ненависть к Протопопову? Якобий дает простой ответ: проблемы начались, «когда оказалось, что новый министр внутренних дел не желает повиноваться указам Родзянко и Прогрессивного блока, а ведет свою линию»[1230]. Добавлю сюда, что назначение Протопопова действительно могло подыграть линии императора на замирение с Думой, что никак не входило в планы непримиримой оппозиции.

Быстро осознав всю невыгодность для нее подобной кадровой комбинации, оппозиция поспешила представить Протопопова не просто как предателя, который заключил сделку с дьяволом, пойдя в услужение антинародному режиму по протекции черных сил для реализации замыслов германского командования. Родзянко (согласно его мемуарам) бросил трубку, когда его заместитель и протеже сообщил радостную, как ему казалось, новость о новом назначении. «На место ничтожеств и открытых врагов, говоривших на разных языках и совершенно чуждых общественным кругам по всему своему мировоззрению, тут явился ренегат, понимавший язык общественности, но готовый воспользоваться этим пониманием во вред ей, — объяснял Милюков причину перемены отношения к Протопопову. — Естественно, что пренебрежение и презрение к бывшему товарищу быстро перешло в ненависть, и то, к чему уже привыкли от других, возбуждало особое негодование, когда исходило от своего»[1231].

В этот момент Протопопову припомнили все — и что было, и чего не было, — и на него полился водопад грязи. Заговорили об огромном промотанном состоянии, участии в оргиях, припадках тяжелой неврастении, прогрессирующем параличе из-за запущенного сифилиса. Уверенность в правильности своего поступка, которую источал Протопопов, не стеснявшийся надевать мундир шефа жандармов, давала основания для массового выражения сомнений в его умственной полноценности. Общее мнение было однозначным: он переродился и сошел с ума. «Я знал Протопопова как нормального, элегантного, хорошо воспитанного человека, и перемена в нем была абсолютно необъяснима, — недоумевал Керенский. — …Кто он — помешанный или шарлатан, легко приспособившийся к затхлой атмосфере апартаментов царицы и «маленького домика» Анны Вырубовой?.. Судя по всему, Протопопов страдал неизлечимой венерической болезнью и в течение многих лет лечился у д-ра Бадмаева. Именно в доме Бадмаева он и повстречался с Распутиным, которому не стоило большого труда подчинить себе человека с неустойчивой психикой»[1232].

Была вытащена на свет и состоявшаяся в Стокгольме во время визита думской делегации встреча Протопопова с немецким банкиром Варбургом, которая теперь рассматривалась в контексте зловещих замыслов камарильи императрицы. Французский посол Палеолог возмущался тем, что «он позволил себе странную беседу с немецким агентом, Паулем Варбургом, и, хотя дело остается довольно темным, он несомненно говорил в пользу заключения мира»[1233]. Дипкорпус и прогрессивные парламентарии из-за Протопопова еще больше отшатнулись от престола. «Его не вполне нормальный, неуравновешенный ум вскружился от неожиданно попавшей в его руки власти, и он пошел по пути ультрареакционной политики, которая в связи с тем, что он являлся политическим ренегатом, сделала его невыносимым (bete noire) для Думы»[1234], — выражал Бьюкенен свое отношение, которое никогда не расходилось с кадетским. Протопопов стал живым и наглядным воплощением черных сил. Критиковался каждый его шаг.

Считалось, что Протопопов был польщен вниманием к его персоне при дворе, но не проявил ни административного рвения, пренебрегая своими прямыми обязанностями, ни компетентности. Работа на посту главы МВД человека неопытного, не имевшего даже классного чина, действительно оставляла желать много лучшего. «Нельзя отрицать, что Протопопов имел мало склонности к чисто бюрократическим способам ведения дел, которые приняты в любом правительственном ведомстве, — подтверждал изнутри министерства глава Департамента полиции Васильев. — Слишком богатое выражение иногда приводило его к ошибочным решениям, от которых он затем отказывался, что временами сбивало с толку его подчиненных. Однако совершенно не было оснований говорить о «некомпетентности» Протопопова. Возможно, он недостаточно занимался повседневными делами, управлением Департаментом, но, с другой стороны, он обладал значительно большей проницательностью, чем его коллеги по службе, и был, сверх того, человеком абсолютной честности и порядочности»[1235].

Но основное возмущение вызывали конкретные шаги Протопопова, особенно приписывавшееся его давлению решение суда о переводе Сухомлинова (вины за которым не было никакой) из тюрьмы под домашний арест. Либеральная молва моментально разнесла «точную» информацию о том, что это произошло в результате интимной связи жены бывшего военного министра с Распутиным.

Протопопов с немалым упорством пытался наладить контакты с бывшими коллегами и привлечь их к взаимодействию с правительством и к участию в нем. Он добился встречи с Родзянко и сделал предложение председателю Думы возглавить Совет министров. В ответ он услышал: «В таком случае передайте Государю следующее: мои условия таковы. Мне одному принадлежит власть выбирать министров. Я должен быть назначен не менее, как на три года. Императрица должна удалиться от всякого вмешательства в государственные дела и до окончания войны жить безвыездно в Ливадии. Все великие князья должны быть отстранены от активной деятельности, и ни один из них не должен находиться на фронте»[1236]. Это рассказ самого Родзянко, прозвучавший уже после свержения царя. Полагаю, его реальный ответ Протопопову был менее вызывающим, но суть передана.

19 октября министр внутренних дел отправился на квартиру Родзянко налаживать диалог и взаимодействие уже со всеми лидерами Прогрессивного блока. Разговор получился предсказуемым. На предложение поговорить «по-товарищески» последовал крик разъяренного Милюкова: «Как?!. Человек, который служит вместе со Штюрмером, человек, освободивший Сухомлинова, которого вся страна считает предателем, человек, преследующий печать и общественные организации, не может быть нашим товарищем. Говорят, притом, об участии в вашем назначении Распутина!». Тут же вступил Шингарев: «Зачем вы вступили в министерство, главой которого является Штюрмер — человек с определенной репутацией предателя… В ваше назначение освобожден другой предатель — Сухомлинов… Вы явились к нам не в скромном сюртуке, а в мундире жандармского ведомства»[1237]. И так далее, и так далее.

К приговору думских лидеров в отношении правительства присоединился и Земгор. 29 октября 1916 года князь Львов информировал Родзянко: «Председатели губернских земских управ пришли к единодушному убеждению, что стоящее у власти правительство, открыто подозреваемое в зависимости от темных и враждебных России влияний, не может управлять страной и ведет ее по пути гибели и позора». Лидер земства уверил спикера Думы в полной поддержке народных избранников в их борьбе за правительство, способное «объединить все живые народные силы»[1238].

А 30 октября 1916 года Васильев в подготовленной для Протопопова сводке об общественных настроениях докладывал: «К началу сентября месяца сего года среди самых широких и различных слоев столичных обывателей резко отметилось исключительное повышение оппозиционности и озлобленности настроений. Все чаще и чаще начали раздаваться жалобы на администрацию, высказываться резкие и беспощадные осуждения правительственной политики. К концу означенного месяца эта оппозиционность настроений, по данным весьма осведомленных источников, достигла таких исключительных размеров, каких она, во всяком случае, не имела в широких массах даже в период 1905–1906 гг.». Что спецслужбы не прогнозировали, так это попытки свержения режима. В подготовленном в то же время докладе сказано, что «в связи с неимением у революционеров оружия для вооружения боевых дружин» близкие революционные выступления выглядят неосуществимыми[1239].

С позиций сегодняшнего дня представляется очевидным, что нараставший политический кризис требовал от Николая решительной реакции — либо установления диктатуры (что вполне укладывалось бы в логику военного времени), либо действительно создания ответственного перед Думой правительства. Но император не решился ни на то, ни на другое. Почему?

Полагаю, ключ к ответу в том, что царь жил Ставкой и фронтом, опрометчиво обращая мало внимания на положение в столицах. Он полагал, что страна с ним, а что до бузотеров в Москве и в Питере, то они погоды не сделают. Он видел пользу в Думе, которую, по его собственным словам, создавал «для уничтожения средостения бюрократии и для контакта», а потому был глух к призывам правых обойтись без представительных органов. «Ненормальные условия военного времени требовали «диктатуры», в форму которой выливалось управление в Западной Европе даже искони демократических стран, — подчеркивал Сергей Мельгунов. — Но там диктатура появилась как бы с согласия общественности, в России таковая могла быть только диктатурой наперекор общественности»[1240]. Николай — не диктатор по природе — не хотел обострять свои и без того непростые отношения с элитой.

Что же касается перехода к парламентскому правлению, то, во-первых, царь идеологически не был сторонником представительной монархии. Во-вторых, как мы видели, он не собирался предпринимать каких-либо кардинальных реформ до победы, которая уже виднелась на горизонте. В-третьих, мне не известен в принципе ни один пример либерализации политического режима во время серьезной войны. Крушения режимов — да, а вот либерализации — не припомню. Наконец, император слишком хорошо знал всех тех, кто требовал власти для себя. Он мог быть твердо уверен в их полной нелояльности, которую они демонстрировали не один год. Зная обо всех антиправительственных высказываниях, Николай имел все основания считать оппозицию скорее изменниками, чем патриотами, как оценили бы подобную риторику и деятельность лидеры любой другой воевавшей страны. И он не сомневался в очевидной некомпетентности потенциальных министров, которая проявлялась в работе Думы, Земгора, ВПК и других цитаделей альтернативного правительства. И весь мир вскоре получит подтверждение этой несостоятельности, когда правительство Львова, Гучкова и Милюкова не удержит власть и двух месяцев.

Эмигрантский исследователь Виктор Кобылин, отличающийся повышенной эмоциональностью, представлял себе идею ответственного правительства в том, чтобы «передать Государю власть добровольно Государственной думе, а Самому стать конституционным Монархом, то есть открывать выставки породистых (и непородистых) кроликов, читать «тронную» речь, то есть шпаргалки, написанные Гучковым, Милюковым, а может быть, и Керенским или Савинковым, и быть верным исполнителем всех предначертаний международной биржи. Это в лучшем случае. А на самом деле, вероятнее всего, монархия была бы заменена, как «отсталая и не прогрессивная» форма правления, демократической или, скажем, «народно-демократической» республикой»[1241]. Как, собственно, и произошло. Полагаю, подобный сценарий Николай рассматривал, и он бы его устроил, если бы речь шла просто о спасении жизни своей и семьи. Но вплоть до 2 марта 1917 года он куда более оптимистично оценивал ситуацию и полагал, что можно спасти и Россию, будущего которой он не видел без монархического начала и без ее государственных столпов, и свою семью.

Николай занимался делом, которое считал основным — осуществлял функции Верховного главнокомандующего. На внутреннем фронте он пытался демонстрировать свою волю, неподвластность требованиям Думы и, в то же время, лавировать, идя на точечные уступки требованиям оппозиции. В результате произошло то, что вошло в историю под названием министерской чехарды. Всего с осени 1915 по февраль 1917 года сменилось четыре премьера, пять министров внутренних дел, три военных министра, что, конечно, исключительно непродуктивно во время войны. Кроме того, такая кадровая политика воспринималась как утрата контроля над ситуацией.

И вела к утрате.

Все организаторы революционного свержения императорской власти объясняли и оправдывали свою деятельность стремлением спасти страну от прогерманской клики во главе с Александрой Федоровной и Распутиным, которая определяла политику страны и сознательно вела ее к поражению.

В связи с этим существенно ответить на несколько вопросов. Был ли Распутин так зловещ и влиятелен, как это принято было считать в либеральных кругах? Сильно ли он воздействовал на императрицу и императора? Насколько прогермански ориентированы были Александра Федоровна, Распутин и их круг? И существовал ли тот заговор императрицы, который так ярко изобразил советский граф Алексей Толстой в своей одноименной пьесе, где в клику, якобы руководившую страной, стандартно зачислял также Анну Вырубову, князя Андроникова, Манусевича-Мануйлова, доктора Бадмаева и других?

Начну с последних, персонажей менее значимых. Фрейлина императрицы Танеева-Вырубова, которую молва объявляла распутной интриганкой, была дочерью главноуправляющего Собственной Его Величества канцелярией, композитора и коллекционера Александра Танеева. С императрицей она сблизилась на почве любви к музыке. Была большой почитательницей Распутина, особенно после железнодорожной катастрофы, когда врачи сочли Вырубову обреченной и от нее отказались. Распутин уверил, что та будет жить и сам взялся за лечение. Она осталась калекой, но по-прежнему была наиболее близкой подругой императрицы. В государственные дела Вырубова не вмешивалась.

Михаил Андроников, представлявший древний кахетинский род, нигде не служил, но был, выражаясь современным языком, весьма успешным лоббистом со скверной репутацией, к которому многие, тем не менее, обращались за решением самых деликатных вопросов. Иван Манусевич-Мануйлов происходил из бедной еврейской семьи, однако его усыновил богатый сибирский купец. Получив большое состояние, он стал известным журналистом, членом Союза русских драматических писателей. Одновременно дослужился до надворного советника, работая, в основном, в разведке и контрразведке. Скандальную славу он приобрел, когда, будучи помощником Штюрмера, попался на крупном вымогательстве и вынужден был покинуть свой пост. Доктор Бадмаев начинал как военный агент, дипломат, профессор восточных языков. Оставив в 1893 году министерство и кафедру в чине действительного статского советника, он полностью посвятил себя тибетской медицине. В его клинике, которая одновременно выступала политическим салоном, лечились самые высокопоставленные лица Империи. Всем им — Андроникову, Манусевичу-Мануйлову, Бадмаеву — общественное мнение инкриминировало тесные связи с Распутиным, правомонархические взгляды, что было недалеко от действительности. Но молва сильно преувеличивала их воздействие на императрицу, которая о них не могла не слышать, но едва ли была с ними знакома. И нет никаких сведений, чтобы кто-то из троих имел связи с немцами.

Распутин — фигура куда более значимая в судьбе династии и России. Он оказался подлинным проклятьем Романовых.

Массовое мистическое увлечение в петербургских салонах и придворных кругах выводило в высший свет огромное количество проходимцев и шарлатанов. Наиболее гламурным был салон великих княгинь Анастасии и Милицы — дочерей короля Николая Черногорского, вышедших замуж за Николая и Петра Николаевичей. Желанными гостями там были странники, юродивые, знахари и другие представители цеха экстрасенсов, астрологов и колдунов. Из салона княгинь-черногорок шла прямая дорога в самые высшие сферы, не гнушавшиеся модных поветрий. Этим путем прошествовали в царские покои «божьи люди» — юродивая странница Матренушка-Босоножка, эпилептичка Дарья Осипова, глухой калека Митя Коляба, французский ясновидец Филипп Низьер-Вашо. Им на смену пришел Григорий Распутин, этот «святой черт», как охарактеризует его достойный противник — беглый монах Илиодор. «Распутин был не монах, не священник, а простой «странник», каких немало на Руси, — объясняла Вырубова. — Их Величества принадлежали к категории людей, верящих в молитвы подобных странников… Их Величества говорили, что они верят, что есть люди, как и во времена Апостолов, не непременно священники, которые обладают благодатью Божией и молитву которых Господь слышит»[1242].

Момент знакомства с Рапутиным задокументирован. 1 ноября 1905 года — в самый разгар революционных схваток — Николай II записал в своем дневнике: «В 4 часа поехали в Сергиевку. Пили чай с Милицей и Станой. Познакомились с человеком Божьим — Григорием из Тобольской губ.»[1243]. Никаких особых эмоций от первого общения царь не испытал, беседы с «Божьими людьми» были для него обычным делом.

Среднего роста, «простецкого мужицкого вида человек, с жидкими, темно-русыми, постриженными в скобку волосами, напоминавший сидельцев кабацких заведений былых лет… Его истасканная физиономия, обрамленная темной, висевшей мочалой, бородой, имела совершенно отталкивающее выражение. Особенно омерзительны были выглядывающие из темных впадин глаза»[1244], — описывал Распутина Александр Наумов, сменивший Кривошеина на посту министра земледелия. «По внешности ему не доставало только арестантского армяка и бубнового туза на спине, — полагал Владимир Коковцов. — По замашкам — это человек способный на все»[1245].

Как только Распутин был представлен императрице, им плотно заинтересовались спецслужбы. «Это имя я впервые услышал в конце 1908 года от дворцового коменданта генерала Дедюлина, — вспоминал начальник питерского охранного отделения Александр Герасимов. — …Дед юл ин рассказал мне, что человек, носящий это имя, за несколько дней перед тем был представлен Государыне Александре Федоровне. Встреча их состоялась на квартире фрейлины Вырубовой, доверенного лица Царицы… Никаких сведений об его прошлом он узнать не мог и допускал, что в лице Распутина он имел дело с революционером, может быть, даже скрытым террористом, который таким путем пытается подойти поближе к царскому дворцу». Поскольку у Вырубовой бывал и царь, Распутина взяли в разработку: за ним установили наблюдение, навели справки на родине. Результатом расследования стали сведения о крайне безнравственном образе жизни фигуранта, который бежал из своей деревни после отбывания наказаний за кражи и другие мелкие преступления. Герасимов доложил об этом Столыпину, и тот поделился содержанием досье на Распутина с Николаем. Царь поблагодарил за информацию и выразил твердое намерение со «святым старцем» больше не видеться[1246]. Но, похоже, было уже поздно.

Ловкий и бывалый сибирский мужик, который умел блестяще играть на человеческих слабостях и религиозно-мистических струнах, протоптал тропу к сердцу Александры Федоровны. Великая княгиня Мария Павловна-младшая, которую трудно заподозрить в симпатиях к императрице, исчерпывающе опишет ситуацию: «По существу, несмотря на злые сплетни, присутствие и власть Распутина при дворе объяснялись очень просто. Императрица, обожавшая сына, прекрасно знала, что гемофилия, которой он болен с рождения, неизлечима. С годами ему становилось хуже и хуже. Внутренние кровотечения учащались; любой, даже самый слабый ушиб мог привести его к смерти, и каждый новый приступ причинял несчастному ребенку невыносимые страдания. И эти страдания мог облегчить только один Распутин. Таким образом, нет ничего странного в том, что императрица видела в Распутине свою единственную надежду и спасение. Дни в Александровском дворце проходили в тоске и печали. Нервы императрицы расшатались от постоянной тревоги, и она превратилась в больную женщину. Неудивительно, что Распутин приобрел для нее такое огромное значение — ведь она жила в ненормальных условиях, приговорив себя к одиночеству в четырех стенах детской, где в кроватке мучился ее единственный сын»[1247]. Распутину, вероятно, силой внушения, гипноза, которым он владел, удавалось облегчать мучения маленького цесаревича.

Подтверждение лекарских способностей Распутина находим в записках сестры Николая II великой княгини Ольги Александровны: «Бедный малыш лежал в страшных мучениях, с темными кругами под глазами, весь скрюченный, со страшно распухшей ножкой. Доктора просто ничем не могли помочь. Они выглядели более напуганными, чем любой из нас, и все время перешептывались. Врачи не знали, что делать, проходил час за часом, и они потеряли надежду… Затем Аликс послала в Петербург за Распутиным. Он прибыл во дворец около полуночи или даже позднее… Рано утром Аликс позвала меня в комнату Алексея. Я просто не поверила своим глазам. Малыш был не просто жив, он был здоров. Он сидел в кроватке, лихорадка прошла, опухоли на ноге не было и в помине… Я видела собственными глазами, и неоднократно, чудотворную силу его воздействия. Я также знаю, что самые знаменитые врачи того времени вынуждены были признать это. Профессор Федоров, лечащий врач Алексея, выдающийся специалист в своей области, также рассказывал мне о подобных случаях; однако все врачи очень не любили Распутина»[1248]. Александра Федоровна ни за что на свете не согласилась бы отпустить от себя свою единственную надежду. И не случайно, что все люди, которые обрушивались на Распутина, стали восприниматься как враги.

Распутин в политику поначалу вообще не вмешивался, и его персона не была политической проблемой, хотя посвященные предупреждали венценосную чету о репутационном ущербе от контактов со столь нечистоплотным персонажем. Положение поменялось с начала 1911 года, когда либерально-олигархическая пресса начала соответствующую кампанию. «В газетах все чаще и чаще стало упоминаться имя Распутина, сопровождаемое всякими намеками на его близость ко двору, на его влияние при тех или иных назначениях, в особенности по Духовному ведомству», — замечал Коковцов. «Речь» и «Русское слово» наполнились пикантными подробностями о поездках различных петербургских дам в родное село Распутина Покровское, о близости к нему высших сановников. С газетных страниц истории перекочевали на думскую трибуну, где с выражением зачитывались депутатами-социалистами, а также Милюковым и другими кадетами. Настоящей бомбой стали отпечатанные на гектографе и распространенные по столицам в конце 1911 года копии писем Александры Федоровны и великих книжен к Распутину, которые давали повод для самых смелых пересудов. Коковцов и его министр внутренних дел Макаров не сомневались, что источником информации был ушедший с поста спикера и начавший вендетту с властью Гучков (да тот и сам это не сильно скрывал). При этом «мы оба высказали предположение, что письма апокрифичны и распространяются с явным намерением подорвать престиж Верховной власти, и что мы бессильны предпринять какие бы то ни было меры, так как они распространяются не в печатном виде, и сама публика наша оказывает им любезный прием, будучи столь падкой на всякую сенсацию»[1249].

В конце января 1912 года Макаров получил резкую записку от царя с требованием принять решительные меры, чтобы обуздать печать и запретить газетам полоскать императорскую фамилию в связи с Распутиным. Кабинет попытался спустить вопрос на тормозах, доказать невозможность заткнуть извержения прессы и предпочтительность прекращения контактов царской семьи с мужиком. С соответствующим докладом и сам Коковцов отправился к Николаю, который выслушал его с явным неудовольствием. «Государь сказал мне, что он очень дорожит такой откровенностью, но должен сказать мне, что лично почти не знает «этого мужичка» и видел его мельком, кажется, не более двух-трех раз и притом на очень больших расстояниях времени. На этом и кончилась наша беседа, и более я ни разу не имел случая говорить с Государем о Распутине»[1250]. Именно с неспособностью положить конец шуму, связанному с Распутиным, сам Коковцов связывал свою отставку и назначение Ивана Горемыкина.

Новый премьер к «старцу» относился философски. Когда только что ставший министром торговли и промышленности князь Всеволод Шаховской, который тоже считался ставленником Распутина, получил от последнего неожиданную просьбу о встрече, он счел нужным посоветоваться с председателем правительства, для чего отправился к нему на квартиру. «Со свойственным Ивану Логиновичу спокойствием он, посмотрев на меня, спросил: «А скажите мне, князь, мало вы прохвостов принимаете в своем кабинете?»

Не дождавшись от меня ответа, он продолжал: «А скажите мне, что от вас убудет, если вы примите одним прохвостом больше?»

Далее, после паузы он дал мне уже более определенные пояснения своей мысли. С его точки зрения, правильная политика по отношении к Распутину заключается в том, чтобы, по возможности, «придавать ему меньшее значение». Чем больше ополчаться против него, чем больше объявлять ему войну, тем больше это породит возвышение его»[1251]. Тем не менее, Горемыкин стал первым премьером, кого стоустая молва объявила креатурой Распутина. И так будет с каждым последующим назначенцем, который не устроит прогрессивную общественность.

Публичную кампанию разоблачений «грязного Гришки» начал все тот же Гучков. 9 марта 1912 года при обсуждении сметы Синода он вопрошал в стенах Государственной думы: «Какими путями достиг этот человек этой центральной позиции, захватив такое влияние, под которым склоняются внешние носители государственной и церковной власти? Вдумайтесь только, кто же хозяйничает на верхах, кто вертит ту ось, которая тащит за собой и смену направлений, и смену лиц, падение одних, возвышение других?.. Но Григорий Распутин не одинок: разве за его спиной не стоит целая банда, пестрая и неожиданная компания, взявшая на откуп и его личность, и его чары?»[1252]. Именно это заявление Гучкова выплеснуло обсуждение темы «темных сил» в политическое пространство, на него ссылались как на безусловный факт.

Однако все, что говорилось о Распутине и царской семье до войны, померкнет перед тем, что станут обсуждать во время войны, особенно в ее наиболее тяжелые дни. Даже не его фигура, а его имя как символ аморальности власти все активнее поднималось на щит оппозицией. Да и сам «старец» давал для этого основания.

Все участники штурма власти признавали ключевое значение Государственной думы в этом процессе. Она была наиболее авторитетной трибуной публичной политики и главным инструментом легитимизации любой новой власти. В самой Думе решающую роль играл Прогрессивный блок и его фактический лидер Павел Милюков. В минуту откровения он поведает: «Конечно, мы должны признать, что ответственность за совершающееся лежит на нас, то есть на блоке Государственной думы. Вы знаете, что твердое решение воспользоваться войной для производства переворота принято нами вскоре после начала этой войны, знаете также, что ждать мы больше не могли, ибо знали, что в конце апреля или начале мая наша армия должна перейти в наступление, результаты коего сразу в корне прекратили бы всякие намеки на недовольство, вызвали б в стране взрыв патриотизма и ликования. История проклянет пролетариев, но она проклянет и нас, вызвавших бурю»[1318]. Именно выступление Милюкова 1 ноября 1916 года с обвинениями власти в измене с полным основанием можно считать сигналом к началу революции или даже ее началом.

Однако очевидно, что еще в октябре Милюков колебался в выборе тактики борьбы. Полагаю, самое серьезное влияние на радикализацию позиции лидера кадетов оказали состоявшиеся в том месяце в Москве съезды Земского и Городского союзов. По их итогам князь Львов уверял Родзянко, что «стоящее у власти правительство не в силах закончить войну» и что в «решительной борьбе Государственной думы за создание правительства, способного объединить все живые народные силы и вести нашу родину к победе, земская Россия будет стоять за одно с народным представительством». Челноков от имени Союза городов доказывал, что «наступил решительный час, — промедление недопустимо: должны быть напряжены все усилия к созданию, наконец, такого правительства, которое в единении с народом поведет страну к победе». Руководители обоих союзов, собравшись у Челнокова, наметили на случай переворота Временное правительство во главе с Львовым.

Отметим по ходу, что Мартынов и руководимое им московское охранное отделение, как обычно, немедленно оповестили столицу о негласных решениях съездов, при этом добавив: «Так называемая «рабочая группа» при Центральном военно-промышленном комитете занялась подготовкой масс для мятежных выступлений»[1319]. Генерал Курлов, ставший правой рукой Протопопова, наложил на доклад Мартынова ироническую резолюцию в том смысле, что пережил уже не одну революцию, и подавит новую с таким же успехом, что и в 1905 году. Очевидное легкомыслие.

Влияние руководства Земгора на Милюкова однозначно подтверждает Сергей Мельгунов. «Из источников достоверных я знаю о попытке настойчивого непосредственного воздействия на Милюкова со стороны князя Львова. И два основных тезиса Милюкова о невозможности иметь дело с властью и об измене заимствованы из письма Львова. Там, между прочим, говорилось: «Мучительные, страшные подозрения, зловещие слухи о предательстве и измене, о тайных силах, работающих в пользу Германии… перешли в ясное сознание, что вражеская рука тайно влияет на направление хода наших государственных дел». Выступление 1 ноября с упоминанием императрицы, как мы увидим, могло способствовать плану, осуществляемому Львовым»[1320].

Эту же мысль однозначно подтвердит следователям ВЧК в 1921 году Николай Некрасов. Отмечая причины, заставившие «призадуматься даже таких защитников «гражданского мира», как Милюков и другие вожди думского блока, Некрасов утверждал: «Под давлением земских и городских организаций произошел сдвиг влево. Еще недавно мое требование в ЦК к.-д. партии «ориентироваться на революцию» встречалось ироническим смехом, — теперь дело дошло до прямых переговоров земско-городской группы и лидеров думского блока о возможном составе власти «на всякий случай». Впрочем, представления об этом «случае» не шли дальше дворцового переворота, которым в связи с Распутиным открыто грозили некоторые великие князья и связанные с ними круги. В этом расчете предполагалось, что царем будет провозглашен Алексей, регентом — Михаил, министром-председателем — князь Львов или генерал Алексеев (! — пока просто обратим внимание на упоминание этого имени — В. Н.), а министром иностранных дел Милюков. Единодушно сходились все на том, чтобы устранить Родзянко от всякой активной роли»[1321]. Кстати, сам Родзянко, еще не подозревавший, что его всего лишь использовали, подтверждал решающую роль Думы в свержении власти. «Государственная дума четвертого созыва, возглавившая революционное движение, считала, что она сберегает честь и достоинство России, которые так долго попирались старым отжившим режимом»[1322], — заявит он в апреле 1917 года.

Радикализация кадетской партии, ставшая очевидной накануне открытия осенней сессии Думы 1916 года, едва не привела к расколу в Прогрессивном блоке, не все участники которого были настроены столь же решительно.

Лидеры блока собирались по обыкновению в комнате № 11 Таврического дворца. «Пасмурное петербургское утро с электричеством. Над бархатными зелеными столами уютно горят лампы с темными абажурами… Председательствовал Шидловский»[1323]. Несколько дней шли жаркие обсуждения резолюции Думы, с которой она должна была выступить на открытии сессии. Схема ясна: привет союзникам, призыв к армии бороться до победы, резкая критика правительства. Но насколько резкая, включать ли в оценку деятельности кабинета слово «измена»? Кадеты настаивали на максимальной жесткости. Шингарев убеждал включить в резолюцию слова о том, что «в России нет министров, а Штюрмер предатель. Надо публично сказать: берегитесь измены». Фракция центра во главе с Павлом Крупенским решительно возражала. Шульгин доказывал: «Бороться надо, правительство — дрянь. Но так как мы не собираемся идти на баррикады, то не можем подзуживать и других»[1324]. Текст резолюции был смягчен, а тезис об измене — закамуфлирован. Но это удовлетворило далеко не всех. О выходе из Прогрессивного блока заявили прогрессисты, недовольные мягкостью центра. Правые были в ужасе от жесткости кадетов. Фракцию центра грозила покинуть добрая ее половина, обвиняя своего лидера в потворстве «темным силам». Но, при этом, многие участники блока, и не только они, готовились к атаке на власть в индивидуальном порядке.

Правительство было проинформировано (тем же Крупенским) о планах оппозиции на осеннюю сессию Думы. Штюрмер был настроен решительно, считая предстоявший демарш законодателей «недопустимым стремлением к преступной пропаганде по всей стране с высоты думской кафедры против существующего строя управления государством. Неминуемым последствием такого выступления должен явиться не только немедленный перерыв занятий Государственной думы, но даже полное ее закрытие вплоть до новых выборов и до созыва новой Государственной думы». Премьер просил Николая II подписать проекты указов о роспуске Думы и о перерыве в занятиях Госсовета, если депутаты не поддадутся на уговоры правительства и не умерят свою критику власти. Депутатов призывного возраста предлагалось в противном случае отправить на фронт, и всех — лишить думского содержания. Царь в принципе не возражал, но на записке Штюрмера начертал: «Надеюсь, что только крайность заставит прибегнуть к роспуску Гос. Думы»[1325]. Действительность превзошла самые худшие ожидания руководства страны.

1 ноября Штюрмер открыл сессию, прочтя с парламентской трибуны правительственное заявление, и сразу же покинул Думу. Вместе с ним неожиданно исчез и Родзянко, сославшийся на недомогание и усадивший в председательское кресло своего заместителя Варун-Секрета. Тон дебатам задали социалисты. Чхеидзе призвал к скорейшему миру с опорой на «координацию сил европейской демократии» и призвал внятно сказать «об изменнических деяниях и замыслах» правительства. За ним — Керенский, с жаром доказывавший, что Совет министров «разрушает организм государства… и в своей деятельности руководствуется нашептываниями и указаниями безответственных кругов, руководимых презренным Гришкой Распутиным! Неужели, господа… мы единодушным и единым усилием не заставим уйти тех, кто губит, презирает и издевается над страной»[1326]. Но это были голоса левых радикалов, которым публика сочувствовала, но не принимала всерьез и не слишком доверяла. Иное дело — Павел Милюков.

И вот он поднялся на трибуну. «Было очевидно, что удар по Штюр-меру теперь уже недостаточен; надо идти дальше и выше фигурантов «министерской чехарды», вскрыть публично «темные силы», коснуться «зловещих слухов», не щадя и тою источника, к которому они восходят»,[1327] — откровенничал Милюков. В качестве лейтмотива он избрал байку про Шуваева, который якобы как-то сказал: «Я может быть и дурак, но не изменник». Обвиняя ведущих членов кабинета и придворные круги в воровстве и попытках заключить сепаратный мирный договор с врагом за спиной народа, Милюков каждый свой тезис перемежал вопросом: «Что это, глупость или измена?» На что трибуны Прогрессивного блока, левых партий и забитая публикой галерка дружно кричали в ответ: «Измена!» Охарактеризовав в этом контексте деятельность Штюрмера, Милюков обвинил его также в получении взяток от Манусевича-Мануйлова. Затем перешел к Распутину, через которого делаются назначения, в том числе — Протопопова. «Манусе-вич-Мануйлов, Распутин, Питирим, Штюрмер. Это та «придворная партия», победой которой, по словам «Neue Freie Presse», было назначение Штюрмера»… Закончил Милюков эту фразу на немецком, который в зале понимали далеко не все: «Победой придворной партии, которая группируется вокруг молодой царицы». Он обвинял в предательстве Александру Федоровну, замаскировав это цитатой из немецкой газеты.

Далее прозвучали ссылки на заявления губернских земских управ, на русскую, австрийскую, швейцарскую прессу, французскую «Желтую книгу», на английское посольство как источники информации о стремлении предателей заключить сепаратный мир. С кафедры, как отмечено в стенограмме, Милюков сошел под крики «браво» и «бурные и продолжительные рукоплескания левой, центра и в левой части правой»[1328]. Правые ответили на речь Милюкова возгласами «клеветник!», шумной обструкцией: «Они кричали, ломали пюпитры… Был страшный шум»[1329].

Цель, которую ставил Милюков, описывал такой близкий к нему и осведомленный инсайдер, как Владимир Набоков: «Только гораздо позже, уже после переворота, стало ходячим, особенно в устах друзей Милюкова, утверждение, что с речи 1 ноября следует датировать начало русской революции. Сам Милюков, я думаю, смотрел на дело иначе. Он боролся за министерство общественного доверия, за изолирование и обессиление царя (раз выяснилось, что ни в коем случае и ни при каких условиях царь не может стать положительным фактором в управлении страною и в деле ведения войны)… Я полагаю, что он, как и многие другие, представлял себе, скорее, нечто вроде наших дворцовых переворотов XVIII века и не отдавал себе отчета в глубине будущих потрясений»[1330]. Не особо скрывал это и сам Милюков, хотя и не в рассчитанных на широкую общественность мемуарах, а в частной переписке. В 1919 году он поведает Ивану Петрункевичу: «Я, кажется, думал в тот момент, что, раз революция стала неизбежна, — а я считал ее уже неизбежной, — то надо попытаться взять ее в свои руки. Но это та, другая революция, — не та, которая действительно готовилась. И повторяю, за ту, которая совершилась, я все-таки не готов нести полную ответственность»[1331]. Вот только непонятно, зачем для той революции, для заговора в стиле XVIII века нужно было делегитимизировать всю систему власти в глазах всей страны. Спусковой механизм революции был приведен в действие.

Милюков и кадеты считали себя триумфаторами. На собрании фракции 2 ноября, как записала в своем дневнике Тыркова, «устроили Милюкову бурную овацию. Он был спокоен и доволен. Понимал, что сразу стал героем». Родичев от имении коллег по партии выражал свое восхищение, что и нашло отражение в отчетах прессы. О чем газеты не писали, так это о голосах растерянности и страха, которые звучали в тех же кадетских кругах. Тыркова: «А дальше что? Неужели на улицу идти?»[1332] Редактор партийного рупора газеты «Речь» Иосиф Гессен без тени восторга прямо заявил Милюкову, что его выступление означало начало революции[1333]. Но остановить волну было уже нереально.

2 ноября выступления продолжались при полном аншлаге на депутатских и зрительских местах и при пустых правительственных креслах. Резчайшая речь Маклакова, который закончил ее ультиматумом: «И потому мы заявляем этой власти: либо мы, либо они. Вместе наша жизнь невозможна»[1334]. Кадетов поддержали и более правые депутаты. Националист Шульгин гневно потрясал кулаком: «Вы были свидетелями, как в течение многих часов с этой кафедры раздавались тяжелые обвинения против правительства, — такие тяжелые, что можно было ужаснуться, слушая их… и все же ужас не в обвинениях… Ужас в том, что правительство даже не пришло в этот зал, где открыто, перед лицом всей России, его обвиняют в измене»[1335]. Он призвал бороться с властью, пока та не уйдет.

Выступление Маркова 2-го, который предупреждал об опасности провоцирования революции в военное время и призывал перейти к практическим делам и обсудить продовольственный вопрос, утонуло в возмущенном гуле думского большинства.

Указание цензуре запретить публикацию наиболее радикальных речей и пустые полосы в газетах только подогрели общественный интерес. В столицах застучало бесчисленное количество печатных машинок земгоровских учреждений, министерств, редакций, штабов, размножая выступления депутатов. Резонанс от речей, распространенных в тысячах и тысячах копий в тылу и на фронте, был ошеломляющим: Милюков доказал, что императрица и Штюрмер предают Россию императору Вильгельму. «В самом деле, могла ли образованная, читающая газеты публика подвергать сомнению обвинения, высказанные с трибуны Думы наиболее интеллектуальным и до сих пор наиболее умеренным лидером оппозиции? Если уж Милюков сподобился выдвинуть обвинение в измене против премьера, все были уверены, что он располагает надежной информацией из источника, не подлежащего сомнению»[1336], — подмечал Катков.

Выступления депутатов обсуждала вся страна, и везде эффект был одинаков. Пара примеров. Художник Бенуа написал в дневнике 6 ноября: «Обед у Гессенов. Читали «исторические» речи Милюкова, Шульгина, Маклакова. Настроение начинает сильно напоминать настроение 1905 года. Впрочем, под «гражданским возмущением» немало низкопробной радости, что «господам теперь несдобровать»[1337]. Жандармского генерала Заварзина события застали в Иркутске: «Везде распространены гектографированные листки с думскими речами Милюкова и Керенского, которые понимаются читающими как призыв к перевороту и низвержению существующей царской власти»[1338].

Понятно, что позиция Думы давала немало оснований для ее роспуска, но его не последовало. «Надо признать, что такому сечению, как в этот раз, правительство не подвергалось ни в первой, ни во второй Думе, казалось, что единственным ответом на это был бы роспуск, но белые листы вместо отчетов в газетах пробудили огромный к Думе интерес, — объяснял руководитель думского аппарата Яков Глинка. — Организации, общества, земства, города составляли резолюции, присылали телеграммы, поддерживая Думу в ее новом курсе и требовании ответственного министерства. Этот подъем был так велик, что хотя в Совете министров и раздавались голоса за роспуск, но большинство эту меру считало опасной, правительство растерялось, и слухи стали ходить о возможных в составе его переменах. Дума окрылилась и решила не заседать, пока не произойдет в Совете министров перемен. Очередное заседание было отменено»[1339].

Мнение о растерянности правительства в тот критический момент следует признать обоснованным. Штюрмер, 2 ноября получивший из Ставки запрошенные им указы о роспуске Думы с открытой датой, следуя пожеланиям Николая, не спешил дать им ход. Премьер пытался потушить пожар собственными силами. Он направил гневное письмо Родзянко по поводу оскорбления императрицы, «придавая совершенно выдающееся значение этому обстоятельству, небывалому в летописях Государственной думы, и не сомневаясь в том, что Вами будут приняты решительные по сему поводу меры»[1340]. Одновременно Штюрмер информировал Николая: «Возведенные на меня обвинения, первоначально изложенные в речи депутата Милюкова, вынудили меня заявить председателю Думы о возбуждении мною против Милюкова преследования по суду за клевету… Правительство в пределах, допускаемых его достоинством, спокойно будет выдерживать все разнузданные натиски Думы и будет избегать поводов к дальнейшим с ней недоразумениям»[1341].

Министр двора Фредерикс также направил спикеру Думы послание в котором выражал уверенность, что «Ваше превосходительство как лицо, неоднократно пользовавшееся доверием Государя Императора и обласканное милостью Его Величества, носящее придворное звание, примете надлежащие репрессивные меры по отношению к виновному в нарушении порядка прений, затронувшему в своей речи Августейшую Особу Государыни Императрицы»[1342]. Апелляция к дворянской чести звучала весьма наивно в отношении людей, уже вступивших на революционную стезю.

Родзянко и его коллеги из руководящего ядра октябристов, по словам присутствовавшего на их совещании Глинки, «вструхнули». После недолгого обсуждения решили: «Так как вечером на следующий день были назначены выборы в президиум, и Варун-Секрет кандидатом на этих выборах не числился, решено было принести бескровную жертву. Варун должен был утром извиниться за то, что не принял к Милюкову дисциплинарной меры, так как не знал существа того, что Милюков произнес на немецком языке, ввиду незнакомства своего с этим языком (?!), и, так как в следующих заседаниях принятие таких мер уже допущено быть не может, то ему остается отказаться от звания товарища председателя Государственной думы»[1343]. Так и произошло. 3 ноября Варун с думской трибуны извинился за то, что «упустил из вида заявить члену Государственной думы Милюкову о недопустимости употребления иностранного языка» и подал в отставку[1344]. В тот же день Родзянко был переизбран председателем Думы, место Варун-Секрета занял радикальный кадет и масон Некрасов.

Родзянко, уверив Фредерикса в «моем глубоком к Вам уважении и совершенной преданности» и сообщив о «репрессии» в отношении своего заместителя, с выражением святой невинности оправдывался: «Во время речи члена Государственной думы П. Н. Милюкова я, по болезненному состоянию, не председательствовал, ввиду чего, конечно, не мог принять никаких мер в том же заседании и не имел права по закону принимать таковые на последующих заседаниях»[1345]. Министр двора составил для императора подробный верноподданнический доклад о происшедшем, на который Николай II наложил короткую резолюцию: «Я переговорю с Родзянко, когда его увижу»[1346]. Таким образом, первый революционный залп, направленный прямо против его супруги, царь опрометчиво оставил без каких-либо юридических последствий. Штюрмер возбудил против Милюкова уголовное преследование за клевету, но дело так и не было рассмотрено до Февраля.

Правительство попыталось переломить ситуацию. Совет министров решил направить в Думу 5 ноября силовых министров — Дмитрия Шуваева и Ивана Григоровича. Они, как премьер извещал императора, должны были напомнить, «что чрезвычайные обстоятельства военного времени требуют принятия неотложных мер к содействию армии и флоту в его борьбе с внешним врагом и что к разрешению этой первостепенной важности задачи долг патриотизма повелевает немедля обратить все силы законодательных учреждений»[1347]. Силовики свою миссию поняли иначе. Особенно морской министр Григорович, который полагал, что просьба Штюрмера выступить в Госдуме «была провокационной. Не желая распускать Государственную думу только из-за нападок на себя и Протопопова, он решил попробовать выпустить нас, рассчитывая на то, что меня и военного министра примут, как их, но он глубоко ошибся. Мы были приняты отменно хорошо, в особенности это выразилось по отношению к моему выступлению»[1348].

Глинка зафиксировал трогательную картину единения депутатского корпуса с силовиками: «Обоих их проводили громом аплодисментов. Был объявлен перерыв. Депутаты окружают их. Военный министр спускается в места депутатов, пожимает им руки. К нему обращаются с просьбой изгнать ненавистных министров, он отвечает, что он солдат и в эти дела не вмешивается. «Вот именно, так как вы солдат, то выгоните их штыками», — возражают ему»[1349]. Кадетская пресса не преминула отметить дружеское рукопожатие военного министра и Милюкова. Руководство армии на стороне бунтующих против власти депутатов! Что сильнее могло их воодушевить на продолжение борьбы?!

Премьер констатирует стремительно нарастающий паралич во взаимоотношениях ветвей власти. «Долгом приемлю представить Вашему Императорскому Величеству, что до сих пор не произошло перемены в настроении Государственной думы в смысле возможности для нее обратиться в ближайшие дни к своим законодательным обязанностям, — докладывал еще через два дня Штюрмер. — Встреченные сочувственно выступления военного и морского министров истолковываются только как доказательство того, что эти два министра не солидарны с остальным составом совета. Работать с сим последним Дума по-прежнему отказывается и настаивает на составлении кабинета из лиц, облегченных ее доверием и перед ней ответственных»[1350].

Для Николая II настал час серьезного выбора. Защита чести короны и государственной власти как таковой требовала роспуска Думы. Сохранение видимости единства с прогрессивной общественностью — отставки кабинета. 8 ноября император делился своими сомнениями с супругой: «Все эти дни я думал о старике Шт. Он, как ты верно заметила, является красным флагом не только для Думы, но и для всей страны, увы!.. Я его упрекаю в излишней осторожности и неспособности взять на себя ответственность и заставить всех работать, как следует. Трепов или Григорович были бы лучше на его месте»[1351]. На следующий день царь вызвал в Ставку Штюрмера, Григоровича и министра путей сообщения Александра Трепова. Столица замерла в ожидании. В Ставке окружение и родня, включая великих князей Николая Николаевича и Николая Михайловича, активно прессовали царя, высказывая ему «всю правду» и требуя уступок оппозиции.

Ответом императора стал очередной компромисс. Утром 10 ноября 1916 года Штюрмер, не успев доехать до Ставки, на станции Орша узнал о своей отставке. Ему на смену пришел не кто-либо из любимцев Думы и Земгора, а Трепов. Был объявлен перерыв в занятиях Думы до 19 ноября. На 16-е в Могилев приглашался Родзянко.

Решение о новом премьере император принял самостоятельно, вопреки мнению его супруги, которая Трепова явно недолюбливала. «Трепов мне лично не нравится, и я никогда не буду питать к нему таких чувств, как к старикам Горем, и Шт.»[1352], — отзывалась она.

Выпускник Пажеского корпуса и гвардейский офицер, Трепов обладал огромным опытом работы в государственных органах. Относительно молодой (52 года) и энергичный, «человек с сильными убеждениями и железными нервами»[1353], как характеризовал его посол США Фрэнсис, он готов пойти навстречу Думе. Новый премьер сразу направился в Таврический дворец. «Трепов на следующий же день приехал ко мне и уверял, что он желает работать рука об руку с народным представительством и что он сумеет побороть влияние Распутина, — вспоминал Родзянко. — Я ему сказал, что, прежде всего, должны быть убраны Протопопов, Шаховской и А. Бобринский (министр земледелия), иначе ему никто не будет верить»[1354]. Трепов обещал пойти навстречу.

И Николай II поначалу был не против подобных уступок. 10 ноября он пишет жене: «Мне жаль Прош. — хороший, честный человек, но он перескакивает с одной мысли на другую и не может решиться держаться определенного мнения. Я это с самого начала заметил. Говорят, что несколько лет тому назад он был не вполне нормален после известной болезни (когда он обращался к Бадмаеву). Рискованно оставлять в руках такого человека мин. внут. дел в такие времена! Старого Бобринского также надо сменить… Только, прошу тебя, не вмешивай Нашего Друга. Ответственность несу я, и поэтому я желаю быть свободным в своем выборе». Однако Александру Федоровну перспектива подобных перестановок абсолютно не устраивала. «Не сменяй сейчас никого, иначе Дума вообразит, что это произошло благодаря ей, что ей удалось всех выставить… Не думай, что на этом одном кончится: они по одному удалят всех тех, кто тебе предан, а затем и нас самих»[1355]. Бобринского император все-таки отправил в отставку, заменив на Риттера. А Протопопова оставил…

Будущее Думы в немалой степени зависело от результатов высочайшей аудиенции Родзянко. Ему подали вагон, на котором еще недавно путешествовал Штюрмер, что заставило спикера вызвать дезинфекционный отряд (это оказалось шуткой). «Родзянко очень волновался, ожидая сурового приема из-за всех происшедших событий»[1356]. Речь с объяснениями была заготовлена в письменном виде. Опасения были напрасными, император был настроен примирительно. А Родзянко — человек, посвященный во все планы свержения императора — был сама любезность.

Подробности «задушевного разговора» изложит сопровождавшему его в поездке Глинке, а через два дня — на заседании Прогрессивного блока. Родзянко поблагодарил Николая за отставку Штюрмера, которую оценил как великое доверие к Думе, выразительнице народных чувств и чаяний. «Доклад о происшедшем прочел… Государь выслушал с большим волнением: курил и бросал курить». Родзянко зачитал заявления многочисленных общественных организаций в поддержку законодателей, уверял, что отставка Штюрмера уже привела к спаду забастовочной активности. Заговорил об отставке Протопопова.

«— Да вы же сами мне его рекомендовали, — сказал Государь.

— Да, Ваше Величество, но на место Шаховского. Назначьте его сейчас министром торговли, он будет пригоден, а здесь Дума помириться не может с ним, ибо он изменил своей физиономии.

— Ну это я не знаю, сделаю ли я».

Крайне резко император отреагировал на «распутинскую тему»: «Что же, я первый изменник?» Обсудили, как казалось собеседникам, в конструктивном ключе, взаимоотношения правительства и Думы. Родзянко жаловался:

«— Со всех сторон мы слышим, что правительство убеждает Ваше Величество в необходимости роспуска.

— Я в первый раз слышу от Вас.

— Тогда Ваши министры — предатели, потому что они нас пугают, что Ваше Величество хотите распустить, а роспуск — угроза Вам и династии.

— Я это отлично понимаю и намерения распустить не имею. Я преподал указания Трепову…

— Ваше Величество, я не вправе просить Ваше Величество разрешить мне сказать с кафедры, но можно ли передать друзьям?

— Можете передать, что я очень желаю, чтобы Дума работала вместе с правительством»[1357].

Однако рука, протянутая Думе Николаем II, повисла в воздухе. Дума не захотела работать в Треповым, хотя тот прилагал все усилия к сотрудничеству, попытался путем частных встреч с ключевыми депутатами заручиться их поддержкой.

Прогрессивный блок опять приступил к консультациям по поводу отношения к правительству. Настроения более правых фракций блока емко выразил Шульгин — «назначен не предатель, не распутинец, не взяточник, человек к делу способный», — призвавший занять в отношении Трепова «дружественный нейтралитет». Шидловский от земцев-окгябристов предлагал схожую формулу: «Предвзято не бойкотируем». Но прогрессисты и кадеты были настроены на продолжение конфронтации. Коновалов назвал Трепова просто «сподвижником Штюрмера», которому не могло быть никакого доверия. Челноков предупреждал против отказа от оппозиции, «чтобы они не думали, что поймали нас некоторыми уступками»[1358]. Окончательный вердикт вынес Милюков: «Самый выбор нового главы правительства показывал, что власть не хочет выходить из своих окопов и продолжает искать своих слуг все в той же старой среде старых сановников»[1359]. Позицию Прогрессивного блока его лидер объяснит Следственной комиссии Временного правительства: «…Вскоре выяснилось, что Трепов ни в какие разговоры о соглашении, ни в какие обязательства по отношению Думы и блока не пойдет… Отсюда и решение блока оставить прежним свое поведение и сделать соответственное заявление сейчас же, как только Трепов выступит со своим заявлением. Заседание вышло, надо сказать, более бурным, чем мы ожидали…»[1360]

Сессия Думы возобновилась 19 ноября, Трепов приехал в Таврический дворец, чтобы огласить свою правительственную программу. Но едва Родзянко дал ему слово, как со скамей меньшевистской и трудовой фракций раздались стук по пюпитрам и крики: «Долой!», «В отставку!», «Вон!». Трижды премьер пытался начать речь, но всякий раз его заглушали громкие крики слева. «Страна гибнет, спасайте!» — надрывался Керенский. «Самый ужаснейший враг сидит здесь!» — вторил ему меньшевик Матвей Скобелев. Трепов сошел с трибуны. Полагаю, лидеры Прогрессивного блока в душе были не против демарша социалистов, а может, и приложили руку к его организации, чтобы самим не светиться в антиправительственной акции. Но они сознавали, что результатом скандала мог стать скоропостижный роспуск Думы, что в планы депутатов не входило. Левых осудили, лишили слова на 15 заседаний (почти сразу же измененных на восемь, а Родзянко каждом исключенному депутату лично завез свои карточки в знак извинения) и вывели из зала.

Только после этого Трепову удалось выступить. Он уверил законодателей в том, что власть его будет «твердой и сильной, закономерно использованной во всей ее полноте». Нашел Трепов хвалебные слова в адрес общественных организаций. Премьер заявил о своем стремлении довести войну до победы и «посвятить свои силы на совместную с законодательными установлениями положительную реальную работу». Приоритетом он назвал вопросы обороны. Премьером был припасен и козырь: он поведал о согласии союзников передать России после войны Константинополь и Черноморские проливы[1361]. Но даже этот козырь не сыграл, Милюков прокричал: «Браво, Сазонов!». В целом же реакция Думы на нового председателя Совета министров и его деловое и конструктивное выступление была сухой и холодной.

Но то, что случилось потом, в какой-то степени превзошло по своему взрывному эффекту речь Милюкова 1 ноября. Прозвучал второй после нее мощнейший революционный залп, и дал его Владимир Пуришкевич.

Им двигали самые благие намерения. В тот день Пуришкевич запишет в дневнике: «За много лет впервые я испытал чувство нравственного удовлетворения и мужественно выполненного долга: я говорил в Государственной думе о современном состоянии России; я обратился к правительству с требованием открыть Государю истину на положение вещей и без ужимок лукавых царедворцев предупредить монарха о грозящей России опасности со стороны темных сил, коими кишит русский тыл… Правительство наше все сплошь калейдоскоп бездарности, эгоизма, погони за карьерой… Я как правый, по моему глубокому разумению, обязан безжалостно разоблачать, и это разоблачение всей честной Россией будет пониматься не как попытка дискредитировать власть, а как намерение оздоровить ее в корне и сделать неповадным для других недостойных тянуть к кормилу государственного корабля»[1362]. Радикализация позиции Пуришкевича совпала со вступлением немецких войск на Румынском фронте в ту часть Бессарабии, где располагались его имения… Накануне произнесения своей исторической речи Пуришкевич поведал о своих намерениях фракции правых и, не встретив понимания, просто ее покинул.

Появление его на трибуне сразу вслед Треповым и взволнованно произнесенные слова повергли в шок всю страну. Лидер черносотенцев прямо обвинил в коррупции Воейкова, Фредерикса, Штюрмера и Бобринского, а затем заявил, что «все зло идет от тех темных сил, от тех влияний, которые двигают на места тех или других лиц и заставляют взлетать на высокие посты людей, которые не могут их занимать, от тех влияний, которые возглавляются Гришкой Распутиным». Закончил Пуришкевич свою речь эффектным обращением к правительству просить государя: «Да не будет Гришка Распутин руководителем русской внутренней, общественной мысли»[1363]. Буря оваций со всех сторон зала и из ложи почетных гостей, крики «браво» не смолкали несколько минут. Правительство в полном составе, шокированное, сидело тут же в зале. Протопопов пересел на депутатскую скамью и просил слово для ответа, но его не получил.

А Пуришкевич, еще вчера ненавидимый всей прогрессивной общественностью, в одночасье стал ее любимцем. Его телефон с того дня неделями не умолкал, в его кабинете толпились члены Думы и Государственного совета, дамы-патронессы, властители дум и общественные деятели, спешившие поздравить недавний символ мракобесия со счастливым прозрением. Ему стали поступать приглашения пожаловать в гости от великих князей. Пишущие машинки и гектографы донесли до народа и армии не меньшее количество копий речи Пуриш-кевича, чем Милюкова. «Такое выступление крайне правого монархиста имело потрясающий отклик во всей России, ибо полностью подтвердило слухи о трагическом положении в деле правления страной, — справедливо подчеркивал Александр Бубнов. — Нельзя также отрицать, что оно нанесло жесточайший удар престолу и окончательно отдалило от него всю страну»[1364].

На следующем пленарном заседании Думы — 22 ноября — спасать положение и честь правых бросился Марков 2-й. На пути к трибуне этот могучий депутат начал сталкивать Пуришкевича с его кресла в рядах правых. Тот обнажил форменный кортик. С трибуны Маркова сгоняли криками «Пошел вон! Долой!», только в стенограмме зафиксированные более пятидесяти раз. Он не столько произносил речь, сколько резко отвечал на выкрики из зала, за что Родзянко его остановил. Глинка зафиксировал дальнейшее в дневнике: «Марков повернулся к нему и резким голосом сказал:

— А Вы на меня не кричите.

За что был лишен слова. Сходя с кафедры, он с кулаками, поднятыми кверху, обратился к Родзянко:

— Болван, мерзавец!»

Родзянко выбежал из зала заседаний. «Вхожу в полуциркулярный зал. Родзянко с сжатыми кулаками, хриплым голосом, удерживаемый толпою членов Думы, кричит:

— Я его задушу своими руками, пустите меня!»[1365]

Возмущенный Родзянко подает в отставку, после чего Дума подавляющим большинством голосов переизбирает его вновь своим председателем. Спикер и его сын Георгий намеревались вызвать Маркова на дуэль, но затем сочли, что оскорбление относилось не к Родзянко лично, а ко всей Думе, и потому передумали.

Теперь уже героем стал Родзянко. «Все, кто только находился в Думе, выражали ему свое сочувствие. Трепов приехал к нему на квартиру. Груда карточек, члены Государственного совета, телеграммы без конца… Его кабинет был заставлен цветами, ему дамы незнакомые и юные девицы посылали приветы и посвящали стихотворения»[1366].

Одновременно этот инцидент обернулся концом фракции правых, которая традиционно выступала основной защитницей императора. В тот же день она раскалывается, и из нее выделяются солидаризирующиеся с Пуришкевичем «независимые правые» под руководством князя Бориса Голицына. Всего из 53 членов фракции ушли 34–35, большая ее часть[1367]. Маркова 2-го удалили на 15 заседаний — высшая мера наказания. Больше он в зале заседаний уже не появится. Революционеры взяли Думу под полный и безоговорочный контроль.

После столь бурных заседаний о плодотворном взаимодействии ветвей власти можно было забыть. Милюков от имени большинства заявил, что с правительством Трепова «мы согласно работать не можем». По выступлению премьера была внесена декларация перехода, предложенная Прогрессивным блоком, которая призывала к устранению влияния «темных сил» и выражала стремление законодателей создать кабинет, «объединенный одинаковым пониманием задач переживаемого времени, готовый в своей деятельности опираться на Государственную думу и провести в жизнь программу ее большинства»[1368].

Итоги обсуждения своей программы в Думе Трепов докладывал царю 26 ноября. Премьер жаловался на то, что даже со стороны «большей части правых партий» в его адрес последовали не менее резкие выпады, нежели со стороны членов Думы, принадлежащих к оппозиционным партиям». Главной причиной такого отношения Трепов называл «до крайности неприязненное отношение огромного большинства Государственной думы к некоторым членам правительства, и, прежде всего, к управляющему Министерством внутренних дел»[1369]. Полагаю, подобной позицией премьер фактически ставил крест на своей дальнейшей политической карьере. Ценность его в глазах императора сильно девальвировалась после исключительно неудачного думского дебюта, а Александра Федоровна стояла на защите Протопопова, без скальпа которого Трепов был уж совсем не интересен контролировавшему нижнюю палату Прогрессивному блоку.

Сама же Дума впала в законодательный ступор. Внесенный правительством проект закона о введении земства в волостях, который столько лет назывался либералами ключевым для развития страны, был депутатами практически проигнорирован. Отложив его на потом, которое никогда не наступит, думцы с подачи Шидловского и Ефремова приступили к выработке запросов в правительство о состоянии продовольственного дела. Коновалов писал в Москву 28 ноября: «Сейчас в Думе идет продовольственный вопрос. Один за другим тянутся ораторы на кафедру, критикуют, обвиняют, с жаром нападают. Реальных, однако, предложений, системы или плана ни у кого нет; нет их и у Думы в целом»[1370]. Не могли договориться о том, нужны ли фиксированные цены на продовольствие, а если да, то на каком уровне. В итоге, ничего конкретного не предложив, депутаты увидели выход из продовольственных трудностей в формировании ответственного кабинета, который, правда, неизвестно что должен был делать.

Впрочем, законодательная деятельность уже в последнюю очередь интересовала думских революционеров.

В течение какого-то месяца с помощью незамысловатого идеологического инструмента — легенды о предательстве императрицы и Распутина — они смогли кардинальнейшим образом изменить в свою пользу всю расстановку политических сил в стране.

Прежде всего, результатом ноября 1916 года стало резкое укрепление позиций Госдумы как института, изменение отношения к ней. Это хорошо подмечено в «осведомительном материале», отправленном по инстанции генерал-майором Глобачевым: «Дума в своем нынешнем составе еще недавно считалась левой прессой и демократическими кругами «черносотенной», «буржуазной», «собранием прихвостней Горемыкина» и пр. Заседание 1-го ноября 1916 года заставило широкие массы более доверчиво отнестись к Думе, в которой вдруг сразу увидели «лучших избранников народа», «представителей Всея Руси» и пр… Популярность оппозиционной части Думы и газетная шумиха по поводу различного рода политических резолюций, вынесенных общественными организациями и съездами, заставили обывателей забыть недавние нападки на «черносотенную» Думу и говорить лишь о «мужестве Милюкова и Родзянки», об их решимости «бороться до конца» и пр.»[1371]. Дума, усиливая свою роль, превращалась в руках ориентированного на свержение императора руководства в главный институциональный механизм смены режима, становилась в глазах его противников (за исключением большевиков и анархистов) естественным и желанным союзником.

Дума смогла повлиять на позицию не только общественного мнения, но и других важнейших государственных институтов, в том числе составлявших основную опору режима.

Думская агитация стала встречать поддержку в Государственном совете. Программная речь Трепова в верхней палате парламента была выслушана молча. В ответ прозвучали весьма резкие выступления от крайних флангов выборной части Госсовета. Если зажигательная речь Грима от группы депутатов, избранных от высших учебных заведений, по своему содержанию мало чем отличалась от недавнего думского выступления Милюкова, то правый Карпов, представлявший дворянскую группу, звучал в унисон с Пуришкевичем. «Но наибольший успех, по всей видимости, имело мое выступление от Центра, — скромно замечал князь Александр Голицын. — Указав на нарастающее оппозиционное настроение в стране буквально во всех общественных кругах, я поставил в ущерб Трепову то, что он согласился принять пост премьер-министра, не обеспечив за собою всю полноту власти, без которой он является простой марионеткой в руках безответственного мужика… За целый год молчания у меня столько накопилось в душе горечи и обиды за происходящие в стране неурядицы из-за отсутствия у кормила правления сильного, волевого человека, могущего выправить крен Государственного корабля и уразумить безвольного и слабого Государя, что речь моя, я сам почувствовал, была настолько сильна по искренности своей, болезненно затронула патриотические чувства каждого, что в Государственном совете произошло то, чего не помнят анналы его и что по твердо установившемуся обычаю не допускалось — Совет по окончании моей речи разразился рукоплесканиями не только со стороны выборных его членов, но и со стороны назначенных»[1372].

По итогам обсуждения Госсовет вынес небывалую, полностью в думском духе, формулу перехода к очередным делам, в которой предлагал «устранить влияние темных безответственных сил» на государственные дела и составить «работоспособное правительство, опирающееся на доверие и сочувствие страны, способное работать совместно с действующими законодательными учреждениями». За формулировку о «темных силах» голосовали 105 сановников, против — 23; за смену правительства — 64 против 34[1373].

Позиция Думы встретила поддержку и еще в одном оплоте режима — объединенных дворянских обществах, проводивших свой XII, и, как оказалось, последний, съезд в столице с 29 ноября по 4 декабря 1916 года. Спецслужбы отметили непосредственное воздействие руководителей Думы наумы объединенного дворянства. «Действуя как орудие в руках Милюкова, Родзянко в те дни делал все возможное, чтобы, вступив в контакт с Объединенными дворянскими обществами, втянуть их в тайный заговор против царя, — вспоминал последний директор Департамента полиции Александр Васильев. — Переговоры, которые он в это время вел с предводителем дворянства Московской губернии Базилевским, с Сомовым, занимавшим такой же пост в Петербургской губернии, и с председателем Постоянного совета Объединенных дворянских обществ Самариным, едва ли можно назвать иначе, чем государственной изменой»[1374].

В центре внимания дворянских предводителей сразу же оказалось письмо председателя Постоянного совета Струкова, где он предостерегал о смуте, которую сеет Прогрессивный блок. Делегаты, особенно сами входившие в Прогрессивный блок, придали съезду прямо обратную направленность. Владимир Львов, которого во всех списках Временного правительства называли будущим обер-прокурором Священного Синода, обрушился на темные силы во главе с Распутиным, подрывающими основы церкви. Прогрессивный блок тем и хорош, что «ставит задачу избавиться от темных сил, которые более опасны, чем даже Чхеидзе и Керенский». Член Госсовета от Саратовской губернии Дмитрий Олсуфьев доказывал, что в Прогрессивный блок вошла вся страна: Дума, Государственный совет, Синод с высшим духовенством, «вся русская буржуазия с миллионными капиталами, вошли все городские организации, организации рабочих. Вне остался только мужик — «сфинкс», на которого и рассчитывает опереться власть». Впервые на съезде дворянства звучала критика в адрес императора.

Съезд пошел на такой беспрецедентный шаг, как принятие политической резолюции, что явилось эпатирующим отходом от основополагающего принципа дворянской организации: обращаться только к монарху и только в качестве его верных слуг. В резолюции выражалась тревога по поводу наступления «темных сил», угнетения церкви, «потрясения гражданского управления». Констатировав, что власть не обладает «единством мысли и воли и не пользуется доверием народа», объединенное дворянство предложило «создать правительство сильное, русское по мысли и чувству, пользующееся народным доверием и способное к совместной к законодательными учреждениями работе; однако ответственное только перед монархом»[1375]. Председателем Постоянного совета вместо Стукова съезд избрал Самарина — московского городского предводителя и известного борца с «темными силами». На следующий день кадетский официоз не без удивления отметил «огромный сдвиг, который еще вчера казался невероятным» и чуть ли не переход объединенных дворян на позиции Прогрессивного блока[1376].

Осуществленная думскими революционерами в течение недель стремительная делегитимизация верховной власти подстегнула и радикализм земского движения, которое еще совсем недавно подвигало Милюкова сотоварищи к более решительным действиям. Земский и Городской союзы объявили об экстренном созыве своих съездов. Не желая иметь дело с очередным массовым и авторитетным антиправительственными митингами в разгар войны, власти запретили их проведение. Ответом стал новый всплеск оппозиционных страстей и приглашение делегатов явочным порядком, как это делалось в 1905 году.

К открытию съезда князь Львов приготовил речь, которая так и не прозвучала, но также широко разошлась в списках. В ней он призывал не останавливаться на «чувствах негодования, презрения, ненависти», а в условиях, «когда власть стала совершенно чуждой интересам народа», принимать всю ответственность на себя[1377]. Московское охранное отделение бдительно отслеживало ситуацию: «9-го декабря в 1 час дня должно было состояться собрание уполномоченных губернских земств в помещении счетно-контрольного отдела главного комитета всероссийских земского и городского союзов… Однако ко времени открытия собрания помещение, предназначенное для него, было занято полицией… По прибытии кн. Г. Е. Львова, по его настоянию, полиция приступила к составлению протокола о недопущении собрания уполномоченных земств. Тем временем большинство съехавшихся уполномоченных земств, членов главного комитета и ревизионной комиссии Земского союза направилось в помещение главного комитета Земского союза, где и открыло заседание под председательством товарища главноуполномоченного земского союза, председателя орловской губернской земской управы С. Я. Маслова».

На этом полуподпольном заседании, проходившем, пока Львов разбирался с полицией, была принята резолюция о политическом моменте, под которой подписались представители двадцати двух земств: «Государственная дума раздвинула завесу, скрывавшую от глаз страны постыдные тайны, которые охраняются режимом, губящим и позорящим Россию. Верхняя палата, оберегавшая старый порядок, в сознании своего долга перед страной, в тревоге за будущее России, присоединила свой голос к негодующему зову Государственной думы: «Опомнитесь! Отечество в опасности!» В России всем сословиям, всем классам, всякому единению честных людей вполне ясно, что безответственные преступники, гонимые суеверным страхом, изуверы, кощунственно произносящие слова любви к России, — готовят ей поражение, позор и рабство… Государственная дума должна с неослабевающей энергией и силой довести до конца свою борьбу с постыдным режимом. В этой борьбе вся Россия с нею». Разгоняемое охранным отделением, собрание расходилось под оптимистические возгласы князя Львова «Верьте, мы победим!»[1378].

Вечером того же дня в квартире Львова собрались на тайное совещание Кишкин, Федоров и Хатисов. Князь развил перед собравшимися план дворцового переворота с целью свержения Николая II и замены его великим князем Николаем Николаевичем. Смена монарха должна была сопровождаться образованием ответственного министерства. Львов доложил, что в у него имеется письменное заключение за подписью 29 представителей губернских земских управ и городских голов, намечавших его кандидатуру на пост премьера. Хатисов был уполномочен по возвращению в родной Тифлис вступить в соответствующие переговоры с Николаем Николаевичем и в случае согласия последнего прислать телеграмму: «Госпиталь открыт, приезжайте». К осуществлению переворота Львов намеревался привлечь и Гучкова, который в то время находился во фронтовых частях[1379].

Еще через два дня 70 представителей Земгора и ВПК собрались на частной квартире якобы для совещания по продовольственному вопросу под председательством Кишкина, чтобы обсудить дальнейшие шаги. Пристава, пришедшего пресечь собрание, выставили за дверь, и потребовался личный визит полицмейстера полковника Севенарда, чтобы замгоровцы разошлись.

Дума протестовала самым решительным образом против подобного зажима гражданских свобод. Прогрессивный блок потребовал на ковер Протопопова. Тот согласился дать объяснения только на закрытом заседании палаты. Поскольку для целей революционной пропаганды закрытый формат никак не годился, депутаты с негодованием отвергли предложение главы МВД.

Для общеполитической дискуссии был выбран мелкий законопроект, вносивший поправки в положение об Особом совещании по обороне. Ключевую речь в канун рождественских каникул — 16 декабря — произнес Милюков. Она была примечательна с нескольких сторон. Во-первых, оценкой момента. Запрет земгоровских съездов интерпретировался как переход в контрнаступление «темных сил», которые не остановятся перед роспуском Думы, что предполагало усиление борьбы с ними. Милюков считал ситуацию предреволюционной: «На наших глазах общественная борьба выступает из рамок строгой законности и возрождаются явочные формы 1905 г.». Во-вторых, определением роли думской оппозиции в революционном процессе. В результате разоблачительных речей депутатов «страна встрепенулась… Дума указала, где зло и в чем способ лечения… Высшей точкой успеха стали съезды в Москве… Страна признала нас своими вождями». Все точно: депутатское большинство заставило поверить в реальность заговора «темных сил», вздыбило общественное сознание в радикальную оппозицию режиму и сформировало альтернативный центр силы, готовый дать легитимность новой власти, в том числе и верховной.

Наконец, Милюков выступил хорошо информированным провидцем. «Атмосфера насыщена электричеством. В воздухе чувствуется приближение грозы. Никто не знает, господа, где и когда грянет удар»[1380]. Сам-то Милюков знал. Под ударом грома он имел в виду еще один революционный акт — запланированное на следующий день убийство Распутина.

1 ноября 1916 года, в то самое время, как Милюков произносил свою судьбоносную речь об измене, великий князь Николай Михайлович — более известный как Бимбо, высокий, лысый и в свои 58 лет еще холостой, — вдохновленный другими родственниками, сильно волнуясь, рассказывал императору о вредоносности его супруги и ее окружения. Царь выслушал, по обыкновению, невозмутимо, внешне даже любезно, и принял из рук Бимбо соответствующее послание, где говорилось: «Ты веришь Александре Федоровне. Оно и понятно. Но что исходит из ее уст — есть результат ловкой подтасовки, а не действительной правды… Если бы тебе удалось устранить это постоянное вторгательство во все дела темных сил, сразу началось бы возрождение России и вернулось бы утраченное тобой доверие громадного большинства твоих граждан… Я долго колебался открыть всю истину, но после того, как твоя матушка и твои обе сестры меня убедили это сделать, я решился»[1381]. Ответный ход императора был жестким — он передал послание жене, которая узнала о себе много неожиданного.

Александру письмо оскорбило до предела. «Но что я сделала?!» — говорила государыня, закрывая лицо руками»[1382]. Она была возмущена и автором письма, и собственным мужем. «Почему ты не остановил его среди разговора и не сказал ему, что если он еще раз коснется этого предмета или меня, то ты сошлешь его в Сибирь, так как это уже граничит с государственной изменой?.. Во время войны и в такой момент прятаться за спиной твоей мамы и сестер и не выступить смело (независимо от согласия или несогласия) на защиту жены своего императора, это — мерзость и измена». У Александры Федоровны действительно были другие понятия о долге и чести, нежели у аристократии ее новой родины. А Николай Михайлович с чувством исполненного долга вернулся в столицу, и уже через несколько дней императрица сообщала супругу, что «Ник. Мих. распространяет ужасные вещи, все возмущаются его рассказами в клубе, и он постоянно видается с Родз. и компанией»[1383]. Александр Мосолов справедливо констатировал: «В клубе, где он всегда был в центре внимания, его язвительные высказывания, ниспровергавшие все, что можно, наносили большой вред самодержавию. Критика, исходящая из высших сфер, заражала своим ядом всех и разрушала моральный авторитет Государя»[1384].

Тем временем в Ставку спешил великий князь Николай Николаевич, чтобы тоже в очередной раз открыть глаза своему племяннику. В крайне резкой форме, выйдя из себя, он уговаривал императора создать ответственное перед Думой правительство, нейтрализовать темные силы, предостерегая в противном случае о потере короны. Царь был осведомлен, что «на Кавказе около князя образовался своего рода центр самой большой ненависти к царице»[1385], и выслушал великого князя с ледяным спокойствием и молча. Николай Николаевич покинул Могилев в уверенности, что исчерпал все средства спасти императора от жены и его самого.

11 ноября настала пора брата императора великого князя Михаила Александровича, которого монархически настроенные оппозиционеры уже вовсю прочили на роль регента при малолетнем Алексее. Напомню, что после опалы, установления царем опеки над его личностью и имуществом (что обычно применялось к несовершеннолетним или душевнобольным) и заграничного изгнания в связи с тайным морганатическим браком с Натальей Вульферт Михаил после начала войны вернулся в Россию и был назначен командиром «Дикой дивизии». Он честно воевал, проявил незаурядное мужество, но по состоянию здоровья был вынужден оставить полевую службу и, перед революцией занимая инспекторскую должность, жил в Гатчине или Петрограде. Современники дружно отмечали то огромное влияние, которое оказывала на него супруга, ставшая графиней Брасовой. Она заметно политизировалась. Еще в феврале 1916 года Морис Палеолог записал в свой дневник: «Говорят, что графиня Брасова старается выдвинуть своего супруга в новой роли. Снедаемая честолюбием, ловкая, совершенно беспринципная, она теперь ударилась в либерализм. Ее салон, хотя и замкнутый, часто раскрывает двери перед левыми депутатами. В придворных кругах ее уже обвиняют в измене царизму, а она очень рада этим слухам, создающим ей определенную репутацию и популярность. Она все больше эмансипируется; она говорит вещи, за которые другой отведал бы лет двадцать Сибири»[1386]. Не удивительно, что и Михаил Александрович, которого политика обычно мало интересовала, счел нужным вмешаться в борьбу вокруг судьбы правительства.

Из Гатчины он отправил своему брату письмо, в котором говорилось: «Всеобщая ненависть к некоторым людям, будто бы стоящим близко к тебе, а также входящим в состав теперешнего правительства, — объединила, к моему изумлению, правых и левых с умеренными, и эта ненависть, это требование перемены уже открыто высказывается при всяком случае… При моей неопытности я не смею давать себе советов, я не хочу никого критиковать. Но мне кажется, что, решив удалить наиболее ненавистных лиц и заменив их людьми чистыми, к которым нет у общества (а теперь это вся Россия) явного недоверия, ты найдешь верный выход из того положения, ты найдешь верный выход…»[1387].

В конце ноября члены императорской фамилии предприняли уже коллективный демарш. На семейном совете великих князей было решено делегировать Павла Александровича — брата Александра III — с очередной миссией по открыванию глаз, что становилось основным семейным занятием. Павел, посетивший племянника для получения из его рук ордена Св. Георгия 4-й степени с подробным перечнем заслуг, после чая в присутствии императрицы заявил, что «от имени всей семьи имеет честь просить Государя дать стране конституцию «пока не поздно»! Вот, мол, случай доказать, что Государь живет душа в душу с народом»[1388]. Николай, не уверенный, что народная душа жаждет именно конституции, ответил, что дядя Павел желал невозможного.

26 ноября Пуришкевич, ставший уже после своей исторической речи персоной грата в высшем свете, неожиданно получил приглашение посетить Кирилла Владимировича. В ходе разговора, записал Пуришкевич, великий князь пытался выяснить, «отношусь ли я лично отрицательно лишь к правительству императора или же оппозиционность моя подымается выше». Черносотенный лидер был не на шутку встревожен: «Выходя из дворца великого князя, я, под впечатлением нашего с ним разговора, вынес твердое убеждение, что они вместе с Гучковым и Родзянко затевают что-то недопустимое, с моей точки зрения, в отношении Государя, но что именно — я так и не мог себе уяснить»[1389]. Сам Пуришкевич в эти дни занимался делом, с его точки зрения, не только допустимым, но и единственно достойным — вместе с двумя членами царской фамилии готовил убийство Распутина.

Были попытки семьи раскрыть глаза и лично императрице, убеждая ее добровольно убрать Распутина и согласиться на ответственное правительство. С этим приезжала к ней 26 ноября великая княгиня Виктория Федоровна, жена Кирилла Владимировича. Но услышала в ответ: «Кто против нас? Группа аристократов, играющая в бридж, сплетничающая, ничего в государственных делах не понимающая»[1390]. В доказательство народной любви царица продемонстрировала гору писем и обращений в поддержку венценосцев. 3 декабря Царское Село посетила сестра императрицы великая княгиня Екатерина Федоровна. Все кончилось открытым разрывом, сестры больше никогда не увидятся.

Забрасывал императрицу письмами с просьбами о встрече для личных объяснений великий князь Александр Михайлович, внук Николая I. Заболев, Александра Федоровна нашла время его принять, лежа в кровати. Для иллюстрации отношений царя с родственниками в это время весьма показательна запись Вырубовой об этой встрече. После завтрака Николай «остался с великой княжной Татьяной Николаевной в кабинете императрицы, в соседстве со спальней Государыни, во время приема Их Величествами великого князя на тот случай, если бы ему понадобилось кинуться на помощь Государыне: так обострились отношения великих князей к Ее Величеству»[1391]. Александр Михайлович обрушил на нее стандартный поток «откровений» со стандартным набором требований: самоустраниться от политики, предварительно поддержав удаление Протопопова и создание ответственного министерства. «Не забывайте, Аликс, что я молчал тридцать месяцев, — кричал великий князь в страшном гневе. — …Я вижу, что вы готовы погибнуть вместе с вашим мужем, но не забывайте о нас! Разве все мы должны страдать за ваше слепое безрассудство? Вы не имеете права увлекать за собою ваших родственников в пропасть»[1392]. Императрица отказалась продолжать разговор в подобном тоне.

Александра Федоровна была на пределе, переживая приступы бессильной ярости и отчаяния. 16 декабря она пишет мужу: «Зачем у нас такая тряпка министр двора? Он бы должен составить списки имен и предложить кары за оскорбление твоей супруги. В частной жизни муж не потерпел бы ни на минуту таких нападок на свою жену… Мой муж должен был бы немножко заступиться за меня, так как многие думают, что тебе это безразлично и ты прячешься за меня»[1393].

В следующую ночь убили Распутина. Приговор семьи исполнили князь Феликс Юсупов, женатый на племяннице царя Ирине, великий князь Дмитрий Павлович, очень близкий к императору, и привлеченный на подмогу Пуришкевич. Существует немало свидетельств участия в подготовке убийства английских спецслужб. Характерно, что два ее высших чина в России — Джон Скейл и Стивен Аллей — покинули Петроград в тот же день, сообщив в секретной телеграмме, что «хотя не все прошло в соответствии с планом, цель была достигнута»[1394].

«Распутинский яд долгие годы отравлял высшие сферы государства и опустошил самые честные, самые горячие души, — объяснял свое решение покончить с Распутиным Юсупов. — …И все же Государь, если б увидел, что члены его семьи и лучшие люди государства, сплотились, спасая династию и Россию, очевидно, воспрял бы духом и нашел бы в себе силы исправить дело»[1395]. Юсупов был уверен, что недавняя отставка его отца с поста генерал-губернатора Москвы и командующего Московским военным округом была вызвана борьбой последнего с камарильей германских изменников в первопрестольной[1396]. Дмитрий поведал о своих мотивах сестре Марии: «Он хотел не только избавить Россию от чудовища, но и дать новый толчок событиям, покончить с беспомощной и истеричной болтовней, побудить к действию своим примером — и добиться всего этого одним решительным ударом»[1397]. Действительно, толчок событиям был дан, и неслабый.

В петербургском обществе восторг. «Когда в столице узнали об убийстве Распутина, все сходили с ума от радости; ликованию общества не было пределов, друг друга поздравляли. «Зверь был раздавлен, — как выражались, — злого духа не стало». От восторга впадали в истерику»[1398], — вспоминала Вырубова. «В городе было страшное волнение и ликование, — писал великий князь Гавриил Константинович. — Публика сделала Дмитрию Павловичу овацию в Михайловском театре»[1399]. Ликовала Ставка. Шавельский свидетельствует, что в Могилеве «и высшие, и низшие чины бросились поздравлять друг друга, целуясь, как в день Пасхи. И это происходило в Ставке Государя по случаю убийства его «собинного» друга»[1400]. В столовой требовали шампанского.

В императорской фамилии радость перемежалась с тревогой за судьбу Феликса, Дмитрия, да и всей династии. Когда Александр Михайлович сообщил новость вдовствующей императрице, та воскликнула: «Слава Богу, Распутин убран с дороги. Но ожидают теперь еще большие несчастья». Мысль о том, что муж ее внучки и ее племянник обагрили руки кровью, причиняла ей большие страдания. Как императрица она сочувствовала, но как христианка она не могла не быть против пролития крови, как бы ни были доблестны побуждения виновников»[1401].

Николай II уже 17 декабря был в курсе происшедшего. На этот день было назначено основное совещание по военной кампании следующего года. Были свидетельства, что император никого не хотел видеть и, свернув совещание, покинул Могилев. Брусилов в мемуарах, написанных уже в советское время, уверял, что царь из-за убийства Распутина «уехал экстренно, быстро с нами простившись… Относительно военных действий на 1917 год окончательно ничего определенного решено не было»[1402]. На самом деле, совещание шло всю вторую половину дня и закончилось в полпервого ночи.

На следующее утро, в воскресенье государь с наследником были в церкви, где все присутствовавшие вглядывались в лицо царя, пытаясь прочесть его эмоции, но напрасно. Николай был невозмутим. Заслушав в штабе доклад генерал-квартирмейстера Лукомского, он продолжил совещание Ставки, на котором было принято решение провести весной 1917 года общее наступление. Главный удар должен был наносить Юго-Западный фронт как раз Брусилова силами 11-й и 7-й армий с вспомогательными ударами в направлении на Сокаль и Мармарош-Сигет. Румынскому фронту ставилась задача провести наступательную операцию и занять Добруджу. Северный и Западные фронты должны были подготовить вспомогательные удары на участках по выбору командующих. Кроме того, по предложению генерала Гурко было решено провести крупную реорганизацию армии, сформировав в каждом армейском корпусе по одной новой дивизии[1403]. По завершении совещания царь с сыном в полчетвертого отправился на вокзал, откуда телеграфировал супруге: «Возмущен и потрясен. В молитвах и мыслях вместе с вами. Приеду завтра в 5 час.»[1404].

Императрица с дочерьми встречала Николая и цесаревича. Убийство Распутина совсем раздавило Александру Федоровну. Возвращавшийся с императором в Царское Село Пьер Жильяр заметил: «Несмотря на все усилия, ее лицо выдавало муки… Она была безутешна»[1405]. Красные пятна заливали лицо, крепче обычного сжаты губы. На двух автомобилях проследовали во дворец. Император все повторял: «Мне стыдно перед Россией, что руки моих родственников обагрены кровью мужика»[1406].

Расследовать убийство оказалось несложно, Протопопов и его подчиненные быстро восстановили картину событий. Однако другие члены кабинета не проявили ни малейшего рвения. 20 декабря был снят с должности министр юстиции Макаров, замененный сенатором Добровольским, что до предела возмутило Трепова. Император принял премьера, просившего об отставке. «Трепова долго убеждали остаться, — записал хорошо информированный Глинка. — Он подавал четыре раза прошение об отставке. Последний раз он объяснил, что с Протопоповым служить не может и что вообще его положение представляется совершенно невозможным, когда министры назначаются без его ведома (так был назначен вместо Макарова Добровольский, которого Трепов не принял, когда он хотел приехать к нему представиться), что, конечно, он уйти не может, раз Государь его не отпускает, но что при этих условиях ему остается пустить себе пулю в лоб. После этого Государь согласился на его отставку»[1407]. Молва объявила, что Трепова убрали из-за отказа расследовать убийство Распутина. Теперь уже он стал персоной грата.

На следующий день Распутина временно похоронили на земле, принадлежавшей Вырубовой, между Александровским парком и деревней Александровкой, чтобы по весне отвезти на родину. Тело из столицы на автомобиле привезла медсестра. Воейков пытался отговорить императора от участия в погребении, но безуспешно. На похороны венценосная семья приехала с княжнами, были их духовник, Вырубова, два-три посторонних лица. Самые неблагоприятные для Николая возмущенные разговоры сразу же вновь потекли по столице.

А в те минуты, когда тело Распутина предавали земле, во дворце великого князя Андрея Владимировича собрались старшие Романовы. Было решено просить Николая II прекратить уголовное дело, исходя из политической обстановки в стране. Главными ходатаями было предложено стать отцу Дмитрия великому князю Павлу Александровичу и тестю Феликса Юсупова великому князю Александру Михайловичу. Последний вспоминал: «Члены императорской семьи просили меня заступиться за Дмитрия и Феликса перед Государем. Я это собирался сделать и так, хотя меня мутило от всех их разговоров и жестокости. Они бегали взад и вперед, совещались, сплетничали и написали Ники преглупое письмо. Все это имело такой вид, как будто ожидали, что император всероссийский наградит свои родных за содеянное ими тяжкое преступление!». Утром 22 декабря Александр Михайлович получил аудиенцию у Николая II и просил у царя смотреть на Дмитрия и Феликса не как на простых убийц, а как на патриотов, сбившихся с пути.

— Ты очень хорошо говоришь, — ответил император, помолчав. — Но ведь ты согласишься с тем, что никто — будь он великий князь или же простой мужик — не имеет права убивать[1408].

Вместе с тем, Николай обещал быть милостивым и свое обещание сдержал.

23 декабря Николай распорядился прекратить судебное преследование и велел князю Юсупову немедленно выехать в его имение в Курскую губернию. Дмитрию Павловичу было объявлено высочайшее повеление отправиться в распоряжение генерала Баратова, возглавлявшего отряд на персидской границе. Пуришкевич сразу же после убийства сам отправился на фронт с санитарным поездом, и, поскольку он пользовался депутатской неприкосновенностью, его даже не задерживали. Таким образом, убийцы остались практически безнаказанными. Однако в глазах членов императорской фамилии и петербургского общества Николай II совершил еще один смертный грех, «сурово покарав невиновных героев». Великий князь Андрей Владимирович записал в дневнике: «Как не стыдно было поднимать шум из-за убийства такого грязного негодяя! Срам на всю Россию»[1409].

На Рождество император ездил на службу в Федоровский собор Царского Села, после чего пригласил к себе члена Государственного совета от фракции правых князя Николая Голицына.

Князь-Рюрикович, который во время войны руководил комитетом по оказанию помощи российским военнопленным и в этом качестве часто общался с императрицей, неожиданно получил предложение возглавить правительство. Голицын был крайне опытным политиком, в 35 лет он уже был архангельским губернатором, а затем поочередно руководил Калужской и Тверской губерниями, входил в Сенат. Он пользовался безупречной репутацией в аристократических кругах, был бессменным председателем Английского клуба в Петрограде. И Голицын располагал симпатией императрицы. Предложение возглавить кабинет было для него, как снег на голову. Он умолял императора избавить его от нового тяжкого бремени ввиду преклонного возраста (66 лет), слабого здоровья и отсутствия опыта руководства общероссийскими государственными структурами. Действительно, особыми политическими талантами князь не был прославлен. Тем не менее через два дня — 27 декабря 1916 года — вышел указ о назначении Голицына председателем Совета министров, последним в Российской империи. И вновь волна возмущения просвещенного общества — против очередной креатуры императрицы и покойного Распутина. И это было правдой: Николай II ответил на всеобщую фронду назначением человека, которому действительно протежировала Александра Федоровна и которому действительно благоволил Распутин.

Приговор думских и общественных кругов в адрес Голицына прозвучал еще до того, как он успел что-то сделать или даже открыть рот. Милюков называл его: «полное ничтожество в политическом отношении»[1410]. Видный кадет профессор Михаил Чубинский, будущий министр юстиции в правительстве гетмана Скоропадского, лично знавший Голицына, сразу же записывает в дневник: «Фигура очень неприятная, надменная, ни особого ума, ни талантов, да и вообще ничего за собой не имеющая для столь высокого поста и, особенно, в столь сложное время. Назначение встречено общим недовольством и недоумением, которое разделяют даже бюрократические сферы»[1411]. Не успокоило назначение Голицына и императорскую фамилию.

В Сочельник великая княгиня Мария Павловна-старшая пригласила на завтрак своих сыновей и спикера Думы Родзянко. Завтрак проходил в шутливом тоне, пока Кирилл Владимирович не предложил матери перейти к серьезным темам. Дальнейшее в описании Родзянко (хотя он ошибочно относит этот эпизод к началу января): «Великая княгиня стала говорить о создавшемся внутреннем положении, о бездарности правительства, о Протопопове и об императрице. При упоминании ее имени она стала более волноваться, находила вредным ее влияние и вмешательство во все дела, говорила, что она губит страну, что благодаря ей создается угроза царю и всей царской фамилии, что такое положение дольше терпеть невозможно, что надо изменить, устранить, уничтожить…

Желая уяснить себе более точно, что она хочет сказать, я спросил:

— То есть как устранить?

— Да я не знаю… Надо что-нибудь предпринять, придумать… Вы сами понимаете… Дума должна что-нибудь сделать… Надо ее уничтожить…

— Кого?

— Императрицу.

— Ваше Высочество, — сказал я, — позвольте мне считать этот наш разговор как бы небывшим, потому что, если вы обращаетесь ко мне как к председателю Думы, то я по долгу присяги должен сейчас же явиться к Государю Императору и доложить ему, что великая княгиня заявила мне, что надо уничтожить императрицу»[1412]. К императору Родзянко, конечно, не явился, но о содержании разговора тут же стало известно и Николаю, и половине Петрограда, которая сильно удивилась дружбе «Владимировичей» со спикером. Как и об обещанной Родзянко моральной поддержке в борьбе в императрицей.

Вслед за этим Романовы занялись составлением коллективного письма царю с просьбой заменить Дмитрию ввиду его слабого здоровья службу в Персии пребыванием в подмосковных Усово или Ильинском. Текст писали мачеха Дмитрия Павловича княгиня Палей и его сестра Мария Павловна-младшая. Под петицией стояли подписи королевы Ольги Греческой, бабушки Дмитрия, великого князя Павла и прочих членов августейшего семейства. Отправили бумагу в Александровский дворец, откуда она быстро вернулась с резолюцией: «Никому не дано право заниматься убийством, знаю, что совесть многим не дает покоя, так как не один Дмитрий Павлович в этом замешан. Удивляюсь вашим обращением ко мне. Николай»[1413]. Ответом семейства был взрыв негодования. Мария Павловна-старшая с возмущение демонстрировала приписку императора всем многочисленным посетителям ее салона, усиливая гнев света против венценосцев.

По иронии судьбы, высылка из столицы, скорее всего, спасла жизнь Дмитрию и Феликсу, останься они, князья могли бы разделить судьбу своих многочисленных родственников, которые подписывали коллективное письмо царю в их защиту, а затем расстрелянных в революционную годину. Однако тогда ответ Николая привел к фактическому разрыву монарха с августейшей семьей. «Авторы письма обиделись на это и порвали все неофициальные отношения с царем. Разрыв был открытый и драматичный. Царь убедился, что вся семья Романовых ненавидит его самого и его жену»[1414], — свидетельствовал Александр Мосолов. Попытки самого начальника дворцовой канцелярии достичь примирения через переговоры с неформальным лидером семьи — Марией Павловной-старшей — не увенчались успехом, та не желала первой протягивать руку.

Особенно резко позволял себе высказываться Николай Михайлович. В день высылки молодых князей из Петрограда он писал: «Безус — ловно, они невропаты, какие-то эстеты, и все, что они совершили, — хотя очистили воздух, но — полумера, так как надо обязательно покончить с Александрой Федоровной и с Протопоповым. Вот видите, снова у меня мелькают замыслы убийств, не вполне еще определенные, но логически необходимые, иначе может быть еще хуже, чем было»[1415]. Свои идеи великий князь явно нес в массы. 29 декабря Фредерикс довел до сведения Андрея Владимировича записку царя: «До меня со всех сторон доходят сведения, что Николай Михайлович в яхт-клубе позволяет себе говорить неподобающие вещи. Передайте ему, чтобы прекратил эти разговоры, а в противном случае я приму соответствующие меры»[1416]. Не прекратил, и под самый Новый год император предписал ему отбыть в Грушевку под Киевом. «Александра Федоровна торжествует, но надолго ли, стерва, удержит власть?!»[1417], — пишет Николай Михайлович в дневнике по горячим следам.

В следовавшем в Киев поезде великий князь встретился с двумя депутатами Думы, которые возвращались домой на новогодние каникулы — Шульгиным и Терещенко. По тому, что записал по приезде Николай Михайлович, не трудно догадаться о содержании их беседы. «Шульгин — вот он бы пригодился, но, конечно, не для убийства, а для переворота! Другой тоже цельный тип, Терещенко, молодой, богатейший, но глубокий патриот, верит в будущее, верит твердо, уверен, что через месяц все лопнет, что я вернусь из ссылки раньше времени. Дай-то Бог! Его устами да мед пить. Но злоба у этих двух людей к режиму, к ней, к нему, и они это вовсе не скрывают, и оба в один голос говорят о возможности цареубийства!». Восторг у Николая Михайловича полный: «не эстеты, не дегенераты, а люди»[1418].

Новогодние торжества стали также удобным предлогом для тифлисского городского головы Александра Хатисова, чтобы приступить к выполнению порученной ему князем Львовым от имени Земгора миссии. Описание этого примечательного эпизода оставили Мельгунов, Спиридович, имевшие возможность лично порасспросить Хатисова в эмиграции, и генерал Юрий Данилов — ближайшее доверенное лицо и биограф Николая Николаевича. На церемонии принесения поздравлений великому князю в его дворце Хатисов, дождавшись своей очереди, попросил дать ему аудиенцию по важному делу. Николай Николаевич предложил приехать в тот же день, когда разъедутся все поздравляющие. Взволнованный Хатисов в назначенное время предстал перед командующим Кавказским фронтом. Попросив разрешение говорить предельно откровенно и получив согласие, он поведал о принятом в Москве решении: для спасения страны устранить императора Николая от престола и предложить корону Николаю Николаевичу. Механизм переворота Хатисов объяснит Мельгунову Николай Николаевич должен был утвердиться на Кавказе, провозгласив себя главнокомандующим и царем. По уверениям князя Львова, генерал Маниковский обещал в этом случае поддержку армии. Далее предполагалось царя арестовать и увезти в ссылку, а царицу заключить в монастырь, говорили об изгнании, не отвергалась и возможность убийства. Совершить переворот должны были гвардейские части, руководимые великими князьями. Речь шла не столько о регентстве при малолетнем наследнике, сколько о смене династии[1419]. В разговоре с Николаем Николаевичем Хатисов в детали не вдавался, обозначил только самые общие позиции.

«— Признаюсь, — говорил Хатисов Спиридовичу, — я очень сначала волновался и с большой тревогой следил за рукой великого князя, который барабанил пальцами по столу около кнопки электрического звонка. А вокруг нажмет, позвонит, прикажет арестовать… Но нет, не нажимает»[1420].

Разговор, безусловно, не был для Николая Николаевича неожиданным, эта тема была популярной и в Закавказье. «Было всем известно, что брат императора Николая II великий князь Михаил Александрович при многих своих симпатичных и благородных качествах обладал почти полным отсутствием воли; это могло также угрожать России в будущем многими неудобствами, — откровенничал Данилов. — …При таких условиях данная комбинация — цесаревич Алексей при регенте Михаиле Александровиче — многим не внушала большого доверия. В среде, например, земских и городских деятелей произносилось не раз имя великого князя Николая Николаевича в качестве лица, наиболее соответствующего для занятия всероссийского престола, с предоставлением стране ответственного министерства, главой которого намечали князя Г. Е. Львова»[1421].

Внимательно выслушав Хатисова и поделившись с ним своими сомнениями, великий князь попросил время на раздумья. Через два дня Хатисов вновь явился во дворец. На сей раз Николай Николаевич принял его в присутствии генерала Янушкевича и заявил об отказе участвовать в заговоре. Свое решение он объяснил тем, что подобный сценарий не будет поддержан широкими народными массами — мужик и солдат не поймут насильственного переворота, и поэтому он не найдет поддержки в армии. Как отмечали многие лично знавшие великого князя, он не отличался личной смелостью. Как подмечал Шавельский, «его решительность пропадала там, где ему начинала угрожать серьезная опасность… Он ни за что не принял бы участия ни в каком перевороте, если бы предприятие угрожало его жизни и не имело абсолютных шансов на успех»[1422].

Любезно откланялись, обменявшись рукопожатиями, и Хатисов отправил Львову телеграмму: «Госпиталь не может быть открыт». Вариант с заменой Николая II на его дядю земгоровцы сдавали в архив. А Николай Николаевич позднее будет считать свой отказ возглавить переворот ошибкой. Мысль поставить в известность о заговоре своего венценосного племянника ему в голову даже не приходила.

В ряде отечественных исторических работ со ссылкой на Мельгунова весь эпизод с контактами Хатисова с Николаем Николаевичем объявляется более поздней фальсификацией, поскольку последнего якобы в указанное время не было на Кавказе[1423]. Здесь явное недоразумение: Мельгунов отрицал присутствие в Тифлисе Николая Михайловича (который, как мы сами знаем, двигался из Петрограда в Киев), а вовсе не Николая Николаевича[1424], а сам эпизод под сомнение не ставил.

Регентство Николая Николаевича было популярной идеей и в августейшем семействе. Французский посол Палеолог, имевший всегда информацию из первых рук, 5 января 1917 года записал в дневнике: «Несколько великих князей, в числе которых мне называют трех сыновей великой княгини Марии Павловны: Кирилла, Бориса и Андрея, говорят ни больше ни меньше, как о том, чтобы спасти царизм путем дворцового переворота. С помощью четырех гвардейских полков, преданность которых уже поколеблена, они двинутся ночью на Царское Село; захватят царя и царицу; императору докажут необходимость отречься от престола; императрицу заточат в монастырь; затем объявят царем наследника Алексея под регентством великого князя Николая Николаевича»[1425]. По сведениям Палеолога, предполагалось задействовать Павловский, Преображенский и Измайловский полки, а также гвардейских казаков и эскадрон императорского гусарского полка, входившего в состав гарнизона Царского Села.

Любопытен рассказ Шавельского об одной акции пасынка Николая Николаевича герцога Сергея Лейхтенбергского, который, судя по всему, и был источником информации для протопресвитера русской армии. В начале января герцог явился к командиру запасного батальона Преображенского полка полковнику Павленко для конфиденциального разговора. Тот, почуяв неладное, позвал соприсутствовать своего помощника полковника Приклонского. Не стесняясь присутствия третьего лица, Лейхтенбергский поинтересовался у Павленко, как батальон отнесется к дворцовому перевороту. На недоуменный вопрос Павленко о том, что конкретно имеется в виду, последовал ответ:

— Ну… если на царский престол будет возведен вместо нынешнего Государя один из великих князей.

Павленко отказался продолжать разговор, а после ухода герцога полковники написали рапорт, который, однако, остался без движения[1426].

В разговорах о госперевороте с готовностью принимал участие и великий князь Гавриил Константинович. В начале января за обеденным столом у крупного предпринимателя Богданова в присутствии бизнесмена Путилова, графа Капниста и других свободно рассуждали о низвержении царя и передаче короны Алексею под регентством Николая Николаевича. Гавриил Константинович обещал довести это мнение до своих родственников, вовсе не имея в виду царя. Еще через несколько дней на обеде у любовницы великого князя Гавриила с участием Бориса Владимировича, Игоря Константиновича, Путилова, нескольких гвардейских офицеров также под парами шампанского обсуждали, на какие полки можно будет опереться, когда дело дойдет до решительных действий. И все это в присутствии цыган и домашней прислуги.

Свой вклад в кампанию разоблачения темных сил у трона вносили даже родной брат царя Михаил и его мать — императрица Мария Федоровна, которые занимали сторону не Николая II, а других своих родственников.

3 января 1917 года Михаил Александрович неожиданно приехал к Родзянко в его дом на Фурштадтсткой, 20 (сам спикер относит это событие к 8 января, но здесь я склонен полагаться не на его мемуары, а на дневник Глинки). По словам главы думского аппарата, великий князь «спросил Родзянко, как он полагает, будет ли революция, на что он ответил, что ее не будет, но что положение серьезно и что необходимо принять меры к замене правительства лицами общественного доверия, которые примут на себя эти обязанности, когда будут устранены безответственные влияния. На вопрос, кто же может быть во главе, Родзянко ответил, что указывают на него, Родзянко, и что он не сочтет возможным отказаться, если условия, указанные выше, будут выполнены»[1427]. Председатель Думы все еще верил в свою выдающуюся историческую роль. А Михаил Александрович жаловался Родзянко: «Вся семья сознает, насколько вредна Александра Федоровна. Брата и ее окружают только изменники. Все порядочные люди ушли». Разговор продолжался более часа. Михаил обещал поспособствовать, чтобы «Александра Федоровна с присными была удалена»[1428].

Вдовствующая императрица выговаривала царю за высылку Дмитрия и резолюцию на коллективном послании родни: «Я уверена, что ты сам чувствуешь, что твой резкий ответ семейству глубоко их оскорбил, т. к. ты совершенно незаслуженно бросил в их адрес ужасные обвинения… Это так не похоже на тебя с твоим добрым сердцем поступать подобным образом. Это причинило мне много боли»[1429]. Даже мать была против сына.

В феврале 1917 года у Николая II было несколько встреч с великими князьями, которые носили, в основном, деловой характер. Кирилл Владимирович докладывал о результатах поездки на Мурман и в Архангельск. Георгий Михайлович поведал о трехмесячной инспекционной поездке по фронтам, Павел Александрович — об инспекции войск гвардии. Иной характер носила встреча с Александром Михайловичем, который 10 февраля вновь пробился в Александровский дворец, где говорил с Александрой Федоровной в присутствии императора на обычные темы о необходимости удаления царицы от государственных дел и создания ответственного кабинета. По итогам разговора он отправил весьма красноречивое письмо конечно же Николаю Михайловичу в Грушевку: «Говорил я долго, полтора часа, затронул положительно все вопросы, на все встречал ее возражения, не выдерживающие ни малейшей критики; она находится в полнейшем и неизлечимом заблуждении, главные ее аргументы были, что надо всех привести в порядок, всех поставить на свое место, что суются не в свое дело, что надо терпение, дать настоящему правительству время и все в этом роде». После ледяного прощания великий князь прошел к Николаю и пришел к убеждению, что «он находится под ее влиянием вполне и безнадежно».

Александр Михайлович приходил к выводу о том, что «вопрос стоит так: или сидеть сложа руки и ждать гибели и позора России, или спасать Россию, приняв героические меры… Первый раз приходится думать, как далеко связывает данная присяга… Миша тоже не видит никакого выхода кроме высылки ее в Ливадию, но вопрос, как это сделать, он никогда на это не решится, да и она не поедет… Говорить можно с людьми нормальными, а с такими, у которых чего-то не хватает и, при этом, главного — здравого смысла, невозможно… В морском уставе, который, как ты знаешь, весьма строгий, и командиру дана власть самодержца, есть статья, что если командир сойдет с ума, то офицеры могут его арестовать, причем это обставлено кое-какими формальностями, вот Россия находится сегодня в состоянии корабля, которым командует сумасшедший»[1430].

Феликс Юсупов в письме в тому же Николаю Михайловичу от 14 февраля высказался за то, чтобы императрица Мария Федоровна приехала в Ставку и там «вместе с Алексеевым и Гурко прямо потребовала, чтобы арестовали Протопопова, Щегловитова, Аню, и Ал. Фед. отправили бы в Ливадию. Только такая мера может еще спасти, если только уже не поздно. Я уверен, что пассивное отношение Государя ко всему, что происходит, является результатом лечения его Бадмаевым. Есть такие травы, которые действуют постепенно и доводят человека до полного кретинизма»[1431].

Знал ли Николай (да и спецслужбы) в полной мере о подлинных настроениях в семье, о готовившихся заговорах? А если знал, почему не реагировал жестким образом или не шел навстречу пожеланиям родственников?

Есть все сведения о том, что Николай был достаточно хорошо информирован о планах семейства. О них ему регулярно докладывал Протопопов. Генерал Белецкий даже начал расследование «великокняжеского заговора» в связи со следствием, которое он производил по делу об убийстве Распутина. В январе 1917 года Белецкий консультировался по этому поводу с Воейковым, поскольку речь шла о физической безопасности царской семьи. В результате этого разговора к расследованию был подключен и жандармский полковник Невдахов, незадолго до этого сменивший Спиридовича в должности начальника личной охраны семьи Николая. Однако следствие велось крайне вяло, что было не удивительно, учитывая закрытость высших сфер для спецслужб. В то же время известно, что даже великий князь Павел Александрович информировал племянника о возможном заговоре в гвардейских частях Петрограда[1432].

В своей предсмертной записке Протопопов утверждал, что царь «сознавал вред активной роли, которую играли в оппозиционной среде члены его семьи. Ему казалось лучшим средством удаление их из пределов России. Война мешала ему привести в исполнение свою мысль. Временно несколько великих князей были высланы в свои деревни»[1433]. Что еще больше усиливало возмущение семьи. Впрочем, были в ней и преданные Николаю люди. Так, Вырубова сообщает, как еще один представитель рода герцогов Лейхтенбергских — Александр Георгиевич (Сандро) — доказывал царю, что единственный путь к спасению заключался в том, «чтобы Государь потребовал вторичной присяги ему всей императорской фамилии». После этого разговора император поделился с супругой: «Напрасно Сандро так беспокоится о пустяках! Я не могу обижать мою семью, требуя от них присяги»[1434].

Конечно, император не мог идти навстречу политическим пожеланиям фамилии: изолировать или отправить в ссылку жену или либерализовать режим во время войны значило для него отказаться от себя, растоптать свое я, к тому же, как он был уверен, в ущерб стране. Вместе с тем, Николай в какой-то мере стал заложником родственных чувств. Он прощал родне то, что мог бы не простить другим; считал, что со временем все само собой уляжется, и не склонен был преувеличивать политического ущерба от «салонной болтовни». И совершенно напрасно.

В исторической литературе любых направлений доминирует точка зрения, что великокняжеские заговоры были чистой профанацией, ничего конкретного за ними не стояло, и никакого влияния на развитие революционного процесса они не оказали. Убежден, что это не так. Ущерб для царя был огромным. Именно семья внесла решающий вклад в делегитимизацию верховной власти в глазах высшей элиты. Воейков с изумлением восклицал: «Совершенно непонятно, почему члены императорской фамилии, высокое положение и благосостояние которых исходило исключительно от императорского престола, называли его режимом абсолютизма и произвола по отношению к народу, о котором они, однако, отзывались как о некультурном и диком, исключительно требующем твердой власти»[1435]. Ясно, что мнения великих князей для российской родовой аристократии, составлявшей важнейшую опору режима, были куда более весомы, чем речи, скажем, «каких-то» Милюкова с Пуришкевичем. Именно позиция фамилии являлась для общественного мнения окончательным и неоспоримым подтверждением оправданности всех слухов и выступлений по поводу засилья темных сил и тотальной измены: кому, как ни ближайшим родственникам царя это знать!

Именно великие князья внесли существенный вклад в подрыв дисциплины и лояльности к трону в гвардейских частях, шефами и попечителями которых они по большей части и являлись. Легкость, с которой гвардия предаст монарха в февральские дни, свидетельствовала об успешной агитационной работе со стороны не только профессиональных революционеров, но и великих князей. Одним из решающих аргументов, который заставит Николая отречься от престола, станет измена конвоя Его Величества, которым командовал Кирилл Владимирович. Великие князья очень серьезно влияли на умонастроения в Ставке, где многие из них находились или часто бывали.

Трудно переоценить революционизирующее воздействие убийства Распутина. Ясно, что оно не могло «открыть глаза царю», «вразумить Александру Федоровну» или «остановить измену», которой, как мы знаем, не было. «Смерть Распутина ничуть не изменила умонастроение двора, — подмечала Мария Павл овна-младшая. — Наоборот, императрица теперь повсюду видела предателей и доверяла лишь тем людям, которых рекомендовал Распутин»[1436]. Убийство старца, глубоко унизившее императора и его супругу, агитаторы всех мастей прославляли как подвиг, как патриотическое самопожертвование, освобождающее страну от позорных оков. Идея безнаказанного убийства в благих целях спасения родины становилась естественной для общественного сознания, превращаясь в главный двигатель будущей революции.

Хорошо новое умонастроение описал Родзянко: «Страна увидела, что бороться во имя интересов России можно только террористическими актами, так как законные приемы не приводят к желаемым результатам. Участие в убийстве Распутина одного из великих князей, члена царской фамилии, представителя высшей аристократии и членов Г. Думы как бы подчеркивало такое положение. А сила и значение Распутина как бы подтверждались теми небывалыми репрессиями, которые были применены императором к членам императорской фамилии… Результатом шума, поднятого возле этого дела, было то, что террористический акт стал всеми одобряться, и получилось внутреннее убеждение, что раз в нем участвовали близкие к царской чете лица, положение сделалось безвыходным»[1437]. По утверждению Милюкова, главным следствием убийства Распутина стало распространение в обществе твердого убеждения, «что следующим шагом, который предстоит в ближайшем будущем, будет дворцовый переворот при содействии офицеров и войска»[1438]. Впрочем, это было мнение оппозиционной части образованного общества. Крестьянские массы думали совсем по-другому. Тот же Милюков предвосхищал их суждение: «Вот, в конто веки добрался мужик до царских хором — говорить царям правду, — и дворяне его уничтожили». Так оно и вышло. Коллективный русский мужик готовился повторить эту операцию над «дворянами». Но в княжеских виллах… никто об этом не думал»[1439].

«Все участники заговора, за исключением князя Юсупова, — подчеркивала сестра Дмитрия Павловича Мария, — позже поняли, что, взявшись за оружие для сохранения старого режима, они в действительности нанесли ему смертельный удар»[1440]. По себе — тоже. Не многие члены императорской фамилии переживут революционный год. А чудом уцелевшие потеряют состояния и отечество.

Когда Александра Керенского как-то упрекнули в организации Февральской революции, он немедленно отреагировал: «Революцию сделали не мы, а генералы. Мы же только постарались направить ее в нужное русло»[1441]. Один из ведущих социалистов-революционеров, по большому счету, был прав.

Заставить Николая II нарушить монарший долг и сложить корону (или свергнуть его) действительно могла только армейская верхушка. Не случайно все заговорщики искали пути проникновения в военную среду, обретения там соратников для подготовки переворота. В качестве политика, добившегося наибольших успехов на этом поприще чаще всего называют Александра Гучкова, в качестве военачальников, сыгравших наибольшую роль в процессе отречения — генералов Алексеева и Рузского. Был ли в действительности заговор Гучкова и военной верхушки, и если да, то насколько далеко зашли заговорщики?

Заговорщическая деятельность Гучкова справедливо нашла в историографии большее признание, чем усилия думцев или аристократии. Все исследователи признают его огромную энергию на этом направлении, однако большинство склонно согласиться с самим Гучковым, который довольно скромно оценивал результаты. «Сделано было много для того, чтобы быть повешенным, но мало реального осуществления, ибо никого из крупных военных к заговору привлечь не удалось»[1442], — свидетельствовал он в личном письме Мельгунову. Ведущие советские исследователи этого вопроса — Дякин, Черменский — также приходили к выводу о мизерности сделанного Гучковым и другими незадачливыми «буржуазными заговорщиками», отдавая, естественно, пальму первенства пролетарским революционерам[1443]. Столь информированный источник, как Алексей Брусилов, также отвергал версию о генеральском заговоре: «Доходили до меня сведения, что задумывается дворцовый переворот… Я не верил им, потому что главная роль по ним предназначалась Алексееву, который якобы согласился арестовать Николая II и Александру Федоровну. Зная свойства характера Алексеева, я был убежден, что он это не выполнит»[1444].

И вновь возьму на себя смелость сказать, что заговор Гучкова и военной верхушки не просто имел место, он зашел гораздо дальше, чем потом будут признавать его лидеры. Более того, отречение Николая II пройдет почти точно по сценарию, начертанному Гучковым…

О том, что Гучков считался своим человеком в армейской среде и у него было множество оснований для недовольства императором, которое выливалось в оппозиционные действия, мы уже знаем. Также уже упоминалось, что, работая в Комиссии по обороне Государственной думы, он собрал вокруг себя немало авторитетных военных. Теперь — немного подробнее. Похоже, первое упоминание об официальных контактах депутата Гучкова с руководством военного министерства находим в дневнике генерала Поливанова, тогда занимавшего пост помощника министра. Запись датирована 8 декабря 1907 года: «К 8 1/2 час. веч. приехал к военному министру, дабы участвовать в беседе с делегацией из 12 человек Комиссии по обороне Государственной думы. Между прибывшими были: Гучков, Звегинцев, Хвощинский, Крупенский, Безак, гр. Бобринский, Балашев, Плевако, кн. Шервашидзе, кн. Шаховской. Потом перешли в кабинет, где военный министр изложил им программу Министерства, сначала по личному составу, потом по материальной части»[1445]. Затем министр Редигер взял за практику приглашать 5–6 депутатов и военных для обсуждения вопросов государственной обороны. «Я дал общее указание по всем частям Министерства: членам Государственного совета и Думы давать все несекретные сведения, о которых они будут просить… Если нужны были секретные сведения, то они давались Гучкову или двум-трем делегатам комиссии, которые затем удостоверяли перед комиссией, что полученные ими объяснения их вполне убедили»[1446], — вспоминал Редигер. Он же дал добро на деятельность постоянной группы из высших офицеров и депутатов, постоянно встречавшихся на квартире генерала Василия Гурко, знакомого с Гучковым со времен боев на стороне буров против англичан в Южной Африке. Не возражал против существования этой группы и сменивший Редигера Сухомлинов.

Инициатором ее формирования Гурко называл «alter ego Гучкова» депутата Звегинцева. «При его посредстве Гучков предложил мне собрать вокруг себя по собственному выбору некий кружок — группу военных, которые могли бы оказывать комиссии помощь в изучении и обсуждении всех передаваемых на ее рассмотрение законодательных предложений, — читаем в мемуарах Гурко. — …Я сделал все от меня зависящее, чтобы привлечь к этой работе лиц, хорошо известных мне не столько лично, сколько благодаря широте взглядов на военные вопросы. Достаточно сказать, что среди них был будущий начальник штаба Ставки Верховного главнокомандующего генерал Алексеев. Во время войны большинство из тех десяти-двенадцати человек, которые принимали участие в работе кружка, заняло важные посты в военной иерархии. Я не стану их здесь перечислять, поскольку считаю, что такой список не заинтересует возможных читателей этих строк»[1447]. Напротив! Этот список очень даже интересен историку революции.

Итак, Алексеев — будущая первая фигура в армейской иерархии — и подменявший его на посту начальника штаба Гурко. Сам Гучков назовет в качестве важного участника кружка, с которым «работа в комиссии по государственной обороне была особенно тесно сплетена» будущего военного министра Поливанова. Гучков высоко оценивал и работу группы, и вклад в нее Поливанова: «Кружок этот являлся первоначальной лабораторией, где разрабатывались и обсуждались различные вопросы, которые потом шли в комиссию обороны и Думы. Многие вопросы, поднятые по инициативе Думы, возникали впервые в этом кружке… В этот кружок мы иногда приглашали генерала Поливанова, который в частной беседе давал нам возможность ознакомиться с другими сторонами дела и с тем материалом, который, может быть, в неофициальном обсуждении до нас не дошел бы, так что в нем мы видели полное желание осветить нам все закоулки военного ведомства. Разумеется, Поливанов, как и все мы, относился отрицательно к деятельности военного министра Сухомлинова, но он, как честный служака, против своего шефа никакого похода не вел»[1448]. Как нам известно, и сам вел, и активно помогал в этом своим коллегам по кружку.

Еще пару немаловажных фигур добавит к этому списку генерал Антон Деникин, тоже посещавший «кружок»: «Многие участники кружка, как ген. Гурко, полковники Лукомский, Данилов и другие, играли впоследствии большую роль в Первой мировой войне. Все эти лица не имели никаких политических целей, хотя за ними и утвердилась шутливая кличка «младотурок»[1449]. Это была та самая шутка, в которой есть доля шутки. Как и их коллеги из секретного общества «Единение и прогресс», стремившиеся с помощью интриг, запугивания подорвать оттоманский абсолютизм и европеизировать Турцию, завоевывая при этом ключевые посты в государственном руководстве, российские «младотурки» боролись схожими методами с российской властью для европеизации России и завоевывали себе все — помогая друг другу — все новые посты в военном руководстве. К 1917 году генерал от инфантерии Юрий Данилов был начальником штаба Северного фронта генерала Рузского, а генерал-лейтенант Александр Лукомский занимал ключевую должность генерал-квартирмейстера Ставки. В числе участников встреч на квартире Василия Гурко разные источники называют также фамилии генералов Янушкевича, Филатьева, Мыш-лаевского, Головина, Крымова.

Не исключено, что именно «кружок» Гучкова — Гурко и имели в виду, когда говорили об упоминавшейся «Военной ложе». Большинство исследователей не подтверждает масонства Гучкова, я в их числе. Те же, кто вслед за Берберовой придерживаются противоположной точки зрения, относят к возглавляемой им масонской ложе генералов Гурко, Половцева, Алексеева, Рузского, Крымова[1450]. Скорее всего, произошла некоторая путаница. Масонская Военная ложа существовала, но совершенно в другом составе. А не масонский «кружок» Гучкова рассматривался некоторыми современниками как масонский. По сути, это подтверждает и Керсновский: «Еще задолго до войны члену Думы Гучкову удалось создать военно-политический центр — так называемую «Военную ложу», — проводивший идеи всероссийской оппозиции в среде молодых карьеристов Главного управления Генерального штаба. Происшедшая в 1908 году в Турции революция младотурок навела Гучкова на мысль произвести подобного рода переворот в России. Для ознакомления с техникой переворота Гучков ездил тогда же в Константинополь. По возвращении его в Россию и родилась «Военная ложа», организованная по образцу масонских лож. Не будучи масонской по существу, «Военная ложа» была связана, тем не менее, — через того же Гучкова — с думской ложей определенно масонского повиновения. Соучредителями Гучкова по «Военной ложе» были генералы Поливанов, Лукомский, Гурко»[1451].

Деятельность «кружка» вызывала большие вопросы у Петербургского охранного отделения. Незадолго до войны оно сообщало, что Гучков «устроил на квартире некоего генерала на Сергиевской улице так называемый «тучковский главный штаб»… На означенных частных собраниях нередко оглашались и совершенно секретные сведения… Положение Гучкова в военных сферах упрочилось настолько, что перед ним были раскрыты все военные тайны до мобилизационных планов включительно. Гучков явно стремился к тому, чтобы сосредоточить в своих руках все нити управления вооруженными силами страны… К А. И. Гучкову стали уже являться как к какому-то начальнику частей»[1452]. Перспектива установления Александром Ивановичем Буревестником, провозгласившим цель свержения императора, контроля над армией, забеспокоила Сухомлинова, который принял соответствующие меры. В мемуарах Деникина находим: «Лукомский и трое других участников вышли из состава кружка. «Мы не могли, — писал мне впоследствии Лукомский, — добиваться, чтобы Дума отвергла законопроекты, скрепленные нашими подписями». В отношении других, более «строптивых» «младотурок», в том числе и самого Гурко, Сухомлинов, после доклада Государю, принял меры к «распылению этого соправительства», как он выражался, предоставив им соответственные должности вне Петербурга»[1453]. Этого они Сухомлинову и Николаю не простят.

Война дала «младотуркам» шанс. Хорошие военные были востребованы. Помогая друг другу, они поднимались все выше по лестнице военной иерархии. Их карьере активно способствовали думские и земгоровские круги. Блестяще удался заговор против Сухомлинова, Думе и всей прогрессивной общественности удается добиться назначения Поливанова военным министром. Алексеева на должность начальника штаба Ставки Верховного главнокомандующего Николай II выбрал сам, ценя его таланты. С высших армейских должностей Поливанов и Алексеев подтягивают наверх и других «младотурок».

Под влиянием военных неудач настроения Гучкова и его кружка заметно радикализируются. «На Государе и Государыне и тех, кто неразрывно был связан с ними, на этих головах накопилось так много вины перед Россией, свойства их характеров не давали никакой надежды на возможность ввести их в здоровую политическую комбинацию; из всего этого для меня стало ясно, что Государь должен покинуть престол»[1454], — скажет сам Гучков. Спецслужбы, осуществлявшие над ним постоянное наблюдение, сделают общий вывод за 1915 год: «Съездив в Китай, Турцию и Португалию и изучив на месте способы и приемы переворотов в разных странах, а также бывшие у нас бунты во Владивостоке, Севастополе и Кронштадте и дождавшись такого благоприятного времени, как война 1914 года, Гучков начал действовать»[1455].

Внимательный биограф Гучкова Александр Сенин приходит к выводу: «Вероятно, именно на рубеже 1915 и 1916 гг. Гучков окончательно решил готовить дворцовый переворот»[1456]. Почему именно тогда? Новый, 1916 год лидер октябристов встретил со страшным отравлением, были опасения, что не выживет. И сам он, и все общество были убеждены, что это дело рук Распутина и его клики. Гучкову приходили горы посланий с пожеланиями выздоровления. Он чувствовал, что его жизнь под угрозой. И у него появилось время для размышлений о заговоре.

Его планированием занималась руководящая тройка в составе самого Гучкова, а также Некрасова и Терещенко. Это подтвердят все ее участники. Они умолчат о важности для заговора масонских и земгоровских каналов. Мельгунов утверждает: «Секрет полишинеля, что в центре были как Некрасов и Терещенко, принимавшие столь близкое участие в организации дворцового переворота, так и Керенский, о котором почти не приходилось еще говорить, так как левый фланг русской общественности — социалистический — стоял в стороне от непосредственного участия в заговорах. Мне кажется, что масонская ячейка и была связующим как бы звеном между отдельными группами «заговорщиков» — той закулисной дирижерской палочкой, которая пыталась управлять событиями». И в другом месте: «Через Терещенко проходят нити к Родзянко и к великосветским кругам. Некрасов связывает заговор с думскими сферами, с партией, в которой он состоял и занимал видное положение… Близкие отношения Некрасова к Львову соединяли петербургские проекты с московскими затеями»[1457].

Что же конкретно хотел сделать Гучков и его коллеги по заговору, каков был их замысел? Свидетельств много, они сходятся в главном, но сильно различаются в деталях. В разное время и сам Гучков, и другие организаторы переворота рассказывали разные истории. Они варьировались в зависимости от собеседников и аудитории, от памяти рассказчиков, а их донесение до современников и потомков сильно зависело от памяти слушателей. Скорее всего, самих планов было несколько, и их содержание менялось.

Но предоставим слово самому Гучкову, уверявшему следственную комиссию Временного правительства 2 августа 1917 года, что только переворот был единственным спасением от стихийной революции. «Я считал, что возможны различные формы такого переворота. Обычные формы русских переворотов, унаследованные от XVIII столетия и перешедшие в XIX век, — это террористические акты, убийства… Должен сказать, что я всегда был противником этих форм перемены государственного строя». Многочисленные источники, причем столь разные, как Милюков и Деникин, уверяют, что Гучков, в случае необходимости, вовсе не отрицал цареубийства. «Затем есть другая форма — та, в которой это и свершилось, стихийная форма поднятия народных масс без правильного плана, без руководителей… Затем еще третий путь — путь военного переворота, совершенного не солдатскими массами, а воинскими частями, скажем, та форма, которая была испробована, правда неудачно, на Сенатской площади в начале XIX столетия, когда выходили целые части. Мне представляется, что эта последняя форма и есть та, в которой мог бы совершиться переворот, в пределах и направлении, необходимом России. Такой переворот явился бы с гарантиями быстроты, безболезненности, с наименьшими жертвами и наибольшей приемлемостью для страны». Таким образом, в голове у Гучкова была схема военного переворота, осуществленного небольшой группой высокопоставленных военных или с их санкции просто группой смелых офицеров.

А августе 17-го Гучков был скуп в описании деталей заговора: «План заключался в том (я только имен называть не буду), чтобы захватить между Царским Селом и Ставкой императорский поезд, вынудить отречение, затем одновременно, при посредстве воинских частей, на которые в Петрограде можно было рассчитывать, арестовать существующее правительство, затем объявить как о перевороте, так и о лицах, которые возглавят собой правительство»[1458]. Более подробно Гучков поведает о своих замыслах только в 1936 году, когда в эмигрантских «Последних новостях» выйдут его нашумевшие воспоминания. Там он попытался предстать в роли идеалиста, не имевшего кровожадных планов и не преуспевшего в заговорщической деятельности.

«Мысль о терроре по отношению к носителю верховной власти даже не обсуждалась — настолько она считалась неприемлемой в данном случае. Так как в дальнейшем предполагалось возведение на престол сына Государя — Наследника — с братом Государя в качестве регента во время малолетства, то представлялось недопустимым заставить сына и брата присягнуть через лужу крови. Отсюда и родился замысел о дворцовом перевороте… Наша тройка приступила к детальной проработке этого плана. Представлялись три конкретных возможности. Первая — захват Государя в Царском Селе или Петергофе. Этот план вызывал значительные затруднения. Если даже иметь на своей стороне какие-нибудь воинские части, расположенные в резиденции Государя, то было несомненно, что им будет оказано вооруженное сопротивление, во всяком случае, предстояло кровопролитие, которого хотелось избежать. Другая возможность была произвести эту операцию в Ставке, но это требовало если не прямого участия, то, во всяком случае, некоторого попустительства со стороны высших чинов командования… Третья возможность — и на ней мы остановились — это захват царского поезда во время проезда из Петербурга в Ставку и обратно. Были изучены маршруты, выяснено, какие воинские части расположены вблизи этих путей». Как основную арену действий рассматривали железнодорожную станцию в Новгородской губернии, где была расположена запасная гвардейская часть, в которой служил привлеченный к заговору молодой князь Дмитрий Вяземский, сын известного члена Государственного совета, потерпевшего по службе за свой либерализм[1459].

План, производящий впечатление крайне наивного. А что, если Николай не захочет отрекаться? Гучков утверждал, что об этом вообще не думали. Как он представлял себе царствование Алексея при живых и любимых им родителях? Где эти родители должны были находиться? Как мог в таких условиях осуществлять свое регентство Михаил Александрович? Каким должно было быть новое правительство?

При всей неясности судьбы Николая II и его супруги после переворота — допускались, полагаю, любые варианты — все сценарии Гучкова предусматривали сохранение монархии и регентство при малолетнем Алексее. Он слишком хорошо представлял себе лидеров Прогрессивного блока, чтобы соглашаться с переходом власти непосредственно к думским деятелям. «Избави Бог образовывать чисто общественный кабинет, — откровенничал он с представителем МИДа в Ставке Базили. — Ничего бы не вышло. Мне казалось, что чувство презрения и гадливости, то чувство злобы, которое все больше нарастало по адресу Верховной власти, все это было бы смыто, разрушено тем, что в качестве носителя верховной власти появится мальчик, по отношению к которому нельзя ничего сказать дурного»[1460]. А дальше — как на картине Нестерова, где делегация Земского собора ярд сводами Ипатьевского монастыря приглашает Михаила Романова на царствие. О составе будущего кабинета Гучков особо не задумывался. «Мы были убеждены, что если бы новая власть составилась из представителей старой бюрократии, то и среди них нашлось бы достаточно морально незапятнанных государственных людей, из которых мог бы быть составлен кабинет, приемлемый для широких общественных кругов». Так, Гучков называл Кривошеина, Сазонова в качестве возможных министров, но отрицал возможность «общественного кабинета»[1461].

Я уверен, что Гучков в своих откровениях поделился только частью планов и явно преуменьшил свои достижения в их реализации. Он ведь вовсе не был настолько наивным, чтобы предполагать, будто горстка офицеров на каком-то полустанке может заставить отречься Российского императора. План (или планы) Гучкова не имели ни малейшего смысла, если бы их не поддержала значимая часть армии или хотя бы часть ее верхушки. Одного приказа из Ставки было бы достаточно, чтобы перечеркнуть результаты любого заговора. Шансы Гучкова напрямую зависели от готовности высших военных поддержать его планы. Прекрасно это понимая, он работал с руководством вооруженных сил страны. Давно работал…

Когда Гучков выздоравливал после отравления, пришла телеграмма поддержки от коллеги по «кружку младотурков», а ныне начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала Алексеева. С 18 января 1916 года, как зафиксировал биограф, началась регулярная переписка Гучкова с Алексеевым.

Из всех заговорщиков, устремившихся на штурм императорской власти, открыто о своих намерениях ее свергнуть заявляли социалисты. Но подавляющее их большинство накануне революции находилось либо в сибирской ссылке, либо в эмиграции на Западе. Очевидно, что социалисты и рабочее движение в целом уступали по своему реальному влиянию на политику многочисленным элитным группировкам, нацелившимся на свержение Николая II. Трудно не согласиться с эсером Постниковым, работавшим в то время в Союзе городов и знавшим ситуацию изнутри, который писал: «Можно было наблюдать сравнительную слабость политического рабочего движения, которое чаще выдвигало профессиональные требования во время своих стачек, и настойчивую и систематическую борьбу против царского правительства со стороны других классов и слоев русского общества — крупной буржуазии, земских и городских деятелей, высшего военного командования и даже людей из придворных сфер»[1541]. Однако элитные группы — при всей их способности воздействия на политику, на средства массовой информации, на умонастроение света, интеллигенции и даже армейских кругов — обладали одной общей слабостью: они не были способны на мобилизацию масс, более того, до поры старались ее избежать. Между тем, именно такая способность окажется едва ли не решающей для любой политической силы в событиях всего 1917 года.

Накануне революции существовали лишь две силы, способные вывести массы людей на улицы (стихийный, никем не организованный массовый протест — вещь в истории исключительно редкая, в нашей стране мне неизвестная). Первая — весьма мощная, хорошо финансируемая и действовавшая легально — рабочие группы военно-промышленных комитетов, венчаемые структурой под руководством Кузьмы Гвоздева и других видных меньшевиков. Это был еще один важнейший инструмент в руках руководителя ЦВПК Александра Гучкова. Вторая — куда более слабая, но имевшая разветвленную конспиративную структуру в столицах, созданную за многие годы строго подпольной работы — РСДРП(б). Рабочие группы ВПК, по большому счету, большевиков не замечали. Большевики же их ненавидели. У Ленина в отношении Гвоздева и его соратников неизменно были наготове такие определения, как «социал-империалисты», «социал-шовинисты», «прочая челядь царизма и ВПК», «оппортунистические говоруны», «тучковские молодцы» и т. п.[1542] Используя разные поводы, обе силы апеллировали к одним и тем же социальным слоям — петроградским пролетариям, люмпену и, потенциально, к солдатской массе запасных полков, которая пока оставалась не политизированной.

Меньшевики уже после Февральской революции заявят: «Революция застала наши организации разбитыми и распыленными при полном отсутствии связи между городами и промышленными центрами. Положение в этом смысле было хуже, чем в худшие времена подпольного существования»[1543]. Похожую картину рисует видный меньшевик Осип Ерманский (Коган): «Партии как единой меньшевистской организации, собственно, не было»[1544]. Если с такой оценкой и можно согласиться, то только применительно к крылу интернационалистов, которые действительно находились на нелегальном положении, а наиболее значимая их группа (Церетели, Дан, Вайнштейн, Ермолаев, Рожков) существовала далеко от столицы, будучи сосланной в Иркутск. Что же касается легальной, оборонческой части меньшевиков, то они весьма громко о себе заявляли. Они действовали в 58 городах империи, рассматривали рабочую группу Центрального военно-промышленного комитета как свой руководящий орган, издавали бюллетени и даже проводили свои всероссийские совещания. Более того, несмотря на глубочайшие внутренние разногласия по вопросам войны и мира, меньшевики продолжали существовать как единая партия, руководимая Организационным комитетом, имевшая свою фракцию в Государственной думе и для международного представительства — Заграничный секретариат ОК[1545].

Меньшевистские рабочие группы проявляли растущую активность, подталкиваемую и руководством Военно-промышленных комитетов, жившим в предреволюционной горячке и щедро спонсировавшим свое рабочее крыло. В той же записке, где речь шла о доморощенных «Юань-Шикаях» — Гучкове, Коновалове, Львове — Охранное отделение в январе 1917 года дополнительно сообщало об их деяниях: «Опасаясь при неожиданности «переворота» и «бунтарских вспышек» оказаться не у дел и явно стремясь при общем крушении и крахе сделаться вождями анархо-стихийной революции, — лица эти самым беззастенчивым и провокационным образом муссируют настроение представителей руководящих и авторитетных рабочих групп (рабочие группы военно-промышленных комитетов), высказывая перед представителями последних уверенность свою в неизбежности уже «назревшего переворота» и утверждая категорически как неопровержимый и им достоверно известный факт, что «армия — по их проверенным сведениям и данным — уже приготовилась и выражает намерение поддержать все выступления и требования негодующего народа». Что подобного рода разжигание страстей не остается безрезультатным, легко видеть из все более и более революционизирующегося настроения рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета, представители коей самым наивным образом начинают веровать в «силу» гг. Гучковых, Коноваловых и Ко и признавать, — по их собственным словам, — что от последних именно и будет зависеть дать последний и решительный сигнал к началу «второй великой и последней всероссийской революции»[1546]. Игра была крайне опасной. Сигнал-то они дадут, вот только откуда была уверенность, что вторая революция окажется последней?

В отличие от рабочих групп и их старших товарищей из ЦВПК, большевики зимой 1916–1917 годов вовсе не были настроены на скорую победу над самодержавием. Их ЦК, продолжавший действовать в составе Шляпникова, Молотова и Залуцкого, ощущал себя во многом в вакууме. 8 декабря 1916 года Шляпников сообщал Ленину и Зиновьеву: «Отовсюду вопль на недостаток людей, литературы и указаний»[1547]. Особенно сковывала деятельность скудность средств. За декабрь 1916 — январь 1917 года все поступления в кассу Бюро ЦК составили 1117 рублей с копейками. Много это или мало, можно оценить по тому факту, что одна командировка Молотова в Москву для воссоздания местного комитета съела 250 руб.

В декабре 1916 г. охранное отделение сумело причинить большевистской партии существенный урон. «После ряда весьма чувствительных ударов, нанесенных социал-демократам большевикам ликвидациями 9, 10, 18 и 19 декабря 1916 г., во время которых было отобрано у них три нелегальных типографии, два нелегальных паспортных бюро, застигнуты еще две нелегальные типографии во время печатания документов: одна — нелегальных документов, а другая — органа ПК(б) — «Пролетарский Голос», отобрано до двух десятков пудов шрифта, брошюра «Кому нужна война» (автор — Александра Коллонтай — В. Н.), «Пролетарский Голос» и т. д., был арестован целый ряд крупнейших и активнейших партийных работников», — сообщалось в донесении Департамента полиции. Еще одна «ликвидация» состоялась 2 января 1917 г. Впрочем, в том же донесении признавалось: «Руководящий коллектив социал-демократов большевиков все же остался цел и продолжает свою подпольную работу, имея твердое намерение показать правительственным властям свою живучесть и что меры розыскного органа для них мало чувствительны»[1548]. Шляпников, по утверждению Глобачева, «был намечен к задержанию в самом непродолжительном времени»[1549].

Разгром типографской базы затормозил решение вопроса о запланированном подпольном выпуске газеты. Приостановилось печатание листовок. «Тов. Молотов вел усиленные разведки в поисках места и людей для организации нелегальной типографии»[1550]. В ожидании нее издавали «Осведомительный Листок», размножая его на машинках и рассылая по организациям хоть в одном экземпляре, чтобы те размножали по мере возможности своими силами.

Под влиянием такой информации из России даже Ленин — при всем его богатейшем воображении — не мог представить скорой реализации своих революционных вожделений. Выступление перед молодыми швейцарскими социалистами в начале января 1917 года он закончил словами: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции»[1551]. Судя по работам Ленина этого периода, его гораздо больше интересовала ситуация в швейцарской соц-партии, нежели в России. Не только Ленин, давно уже живший в отрыве от родины, но и большевики, работавшие в Петрограде, не ждали революции. Когда приходилось постоянно менять явки и уходить от слежки — уцелеть бы, мысли о скором свержении самодержавия не посещали.

Большевики не ждали революции и потому, что ее скорое пришествие противоречило марксистской теории. Не вызрели ее формационные предпосылки, не обострились беспрецедентно нужда и бедствия трудящихся масс и т. д. Это потом появятся обоснования «гениального ленинского предвидения», полного соответствия произошедших событий учению об объективных и субъективных предпосылках, революционной ситуации и руководящей роли партии. А тогда, как писал Троцкий, «действительный ход февральского переворота нарушил привычную схему большевизма»[1552].

Не большевики дали сигнал к революции.

Рождественские праздники и встреча нового, 1917 года проходили в царской семье не очень весело. «На Рождество были обычные елки во дворце и в лазаретах; Их Величества дарили подарки окружающей свите и прислуге; но великим князьям в этот год они не посылали подарков, — вспоминала Вырубова. — Несмотря на праздник, Их Величества были очень грустны: они переживали глубокое разочарование в близких и родственниках, которым ранее доверяли и любили, и никогда, кажется, Государь и Государыня всероссийские не были так одиноки»[1553]. Николай вечерами собирал семью у камина и читал вслух. После рождественского богослужения императорская чета с детьми вернулась в Александровский дворец. Был небольшой концерт с участием балалаечников, собственного полка хора и танцоров-казаков. Раздав подарки под елкой, Николай, как мы помним, занялся формированием кабинета во главе с князем Голицыным.

Особое внимание он уделил содержанию высочайшего рескрипта на имя нового премьера, найдя теплые слова в адрес земства, в надежде вызвать их ответный отклик. И он последовал. Поскольку в рескрипте прямо не говорилось о Земском и Городском союзах, он был воспринят, по словам Чубинского, как материализация выдвинутой и проводимой Протопоповым идеи «убить союзы, опираясь на отдельные земства и города»[1554].

В Москве на квартирах Коновалова, Рябушинского, в помещении литературного художественного кружка на Дмитровке всю праздничную неделю (с 24 декабря по 3 января) непрерывно шли частные совещания прогрессивных промышленников, гласных городской думы и московских кадетов, определявших логику действий в отношении нового главы правительства. Охранное отделение особенно выделило совещание, проходившее у Рябушинского 30 декабря, и любезно суммировало для читателей всю сумму высказывавшихся мнений и сделанных выводов. «При обсуждении предстоящей тактики кабинета кн. Голицына, почти на всех совещаниях была вынесена единообразная резолюция, сводившаяся в общих чертах к нижеследующему:

1. Конфликт правительства с Гос. думой неизбежен.

2. Ни на какие уступки и частные соглашения ни Прогрессивный блок in corpora, ни президиум Гос. думы не пойдут.

3. Следовательно, не подлежит сомнению, что Гос. дума будет распущена.

4. В случае роспуска Гос. думы объединенное большинство Думы объявит роспуск недействительным, заседания Гос. думы продолжатся в Москве в частном помещении одного из крупных московских коммерсантов. Место собрания Гос. думы держится в большом секрете, но есть основания предполагать, что оно произойдет в одной из подмосковных вилл (по-видимому — в имении Коновалова).

5. Собравшаяся в Москве Гос. дума обратится к стране с воззванием, в котором укажет, что правительство умышленно ведет Россию к поражению, дабы заключить мир с Германией и при ее помощи водворить в стране реакцию и окончательно аннулировать акт 17-го октября.

Организацию распространения воззвания Гос. думы в действующей армии примет на себя А. И. Гучков при содействии известных ему офицеров запаса»[1555]. Как мы увидим, сценарий с неподчинением Думы указу о роспуске и будет разыгран 27 февраля, правда, при этом ей не потребуется переезжать в Москву к Коновалову.

О предлагавшихся планах был проинформирован и Милюков, который на рождественские каникулы съездил в Крым (как всех тянуло к Алексееву!), а на обратном пути остановился в Москве. «Кн. Львов только что вернулся из Петербурга и на квартире Челнокова рассказывал по секрету последние столичные новости. В ближайшем будущем можно ожидать дворцового переворота. В этом замысле участвуют и военные круги, и великие князья, и политические деятели. Предполагается, по-видимому, устранить Николая II и Александру Федоровну»[1556].

1 января традиционно отмечалось по всей России официальными приемами, во время которых подчиненные передавали наилучшие пожелания своим руководителям. Как нам уже известно, весьма интригующе прошел прием в Тифлисе, где великого князя Николая Николаевича поздравлял Хатисов.

Император же ознаменовал начало нового года переменами в составе Государственного совета по царскому назначению. Недрогнувшей рукой он заменил 18 сановников, примкнувших к Прогрессивному блоку, обеспечивая тем самым перевес лояльным трону фракциям. Впрочем, опять не обошлось без демарша со стороны Госсовета. Узнав, что среди вновь назначенных будет Штюрмер, фракция правых заявила, что не примет его в свой состав, и демонстративно избрала своим лидером Трепова. Председателем Госсовета царь назначил Ивана Щегловитова, вызвав новый шквал протестов. «Назначение на столь высокий пост человека, который всего шесть месяцев назад по требованию общественности был смещен с должности, было явным свидетельством того, что монарх окончательно и безвозвратно утратил чувство ответственности за положение дел в стране»[1557], — возмущался Керенский. Как бы то ни было, уже Щегловитов поехал поздравлять императора от Госсовета.

Главный прием страны проходил в Царском Селе. Все шло обычным, веками заведенным порядком. «Принесение поздравлений состоялось в четвертом часу дня в Большом Царскосельском дворце. Император прибыл во дворец и вошел в зал в сопровождении министра Императорского Двора и командующего Императорской главной квартирой генерал-адъютанта графа Фредерикса, помощника командующего главной квартирой генерал-адъютанта Максимовича и дежурства, — гласила официальная хроника. — Первыми приносили поздравления председатель Совета Министров князь Голицын, члены Совета Министров, председатели Г. Совета ст. — секретарь Щегловитов и Г. Думы камергер Родзянко, главноуправляющие, министр и статс-секретарь Великого Княжества Финляндского генерал-лейтенант Марков, государственный секретарь статс-секретарь Крыжановский, помощник министра Императорского Двора обер-егермейстер граф Нирод, первые чины Двора, лица Государевой свиты и среди них великие князья… По окончании приема и поздравлений Государь Император проследовал в Большой зал дворца, где собрался весь дипломатический корпус, аккредитованный при Высочайшем Дворе… В шестом часу вечера Государь Император отбыл из Большого дворца»[1558]. В тот же вечер весь салонный Петроград обсуждал два скандальных инцидента, которые произошли во время приема и были весьма показательны для тогдашней политической атмосферы.

Прежде всего, состоялась резкая публичная размолвка между Родзянко и Протопоповым. Вот как ее вспоминал председатель Думы: «Войдя, я попросил церемониймейстера барона Корфа и Толстого предупредить Протопопова, чтобы он ко мне не подходил… Чтобы избежать инцидента, я перешел в другое место и стал спиной к той группе, в которой был Протопопов. Тем не менее, Протопопов пошел напролом, приблизился вплотную и с радостным приветствием протянул руку. Я ему ответил:

— Нигде и никогда.

Смущенный Протопопов, не зная, как выйти из положения, дружески взял меня под локоть и сказал:

— Родной мой, ведь мы можем столковаться.

Он мне был противен.

— Оставьте меня, вы мне гадки, — сказал я»[1559]. Происшествие это во всех деталях было описано в газетах, которые гадали только: вызовет ли Протопопов Родзянко на дуэль или нет. Не вызвал.

На второй инцидент обратили меньше внимания, но он был более серьезным. Принимая поздравления дипломатов, Николай II, любезно поговорив с Палеологом, подошел к Бьюкенену и что-то резко произнес ему по-английски. Стоявшие рядом заметили, что посол Великобритании сильно смутился и густо покраснел. Не многие знали, что император продолжил разговор с Бьюкененом, который состоялся двумя днями ранее во время личной аудиенции в Александровском дворце.

Посол выступил тогда в очень не свойственной дипломату роли, оказавшись одним из тех, кто тоже решил открыть царю глаза, чего Николай никак не ожидал и не был намерен терпеть. Состоялась едва ли не перепалка. Желая внести свой вклад в борьбу с изменой, темными силами и германскими шпионами, Бьюкенен выпалил царю:

«— Они дергают за веревки и пользуются как бессознательным орудием теми, кто обычно дает советы Вашему Величеству о выборе Ваших министров. Они косвенно оказывают влияние на императрицу через окружающих ее лиц, и в результате вместо того, чтобы пользоваться подобающей любовью, ее величество окружена недоверием и обвиняется в том, что работает в интересах Германии.

Император еще раз выпрямился и сказал:

— Я сам выбираю своих министров и никому не разрешаю влиять на мой выбор…

— Видит ли Его Величество, — спросил я затем, — опасности положения и знает ли он, что на революционном языке заговорили не только в Петрограде, но и во всей России?»[1560]. И далее в том же духе. Император, все больше раздражаясь, заметил, помимо прочего, что английский посол тоже вносит свой вклад в дестабилизацию, посещая откровенных врагов трона.

После холодного приема 1 января на обратном пути в Петроград Бьюкенен пригласил в свое купе поезда Палеолога и поведал французскому коллеге о происшедшем. Оказывается, Николай, подойдя к послу Великобритании, сказал, что тот не оправдал ожиданий императора. Двумя днями ранее он упрекал посла за то, что он посещал врагов монарха. Теперь царь исправлял свою неточность: Бьюкенен не посещал их, а принимал у себя в посольстве[1561]. Посол был крайне обескуражен, царь знал о его связях с противниками режима гораздо больше, чем ему бы хотелось.

Не успели завершиться рождественские каникулы, а Голицын уже назначил на 3 января первое заседание своего правительства. Обсуждался один вопрос: что делать с Думой. Очередное ее заседание должно было состояться 12 января, что сулило немедленный политический кризис. В то же время премьер получил из рук императора подписанный им указ с открытой датой о роспуске Думы, которым не воспользовались Штюрмер и Трепов. Пять министров не считали нужным ничего менять — пусть депутаты соберутся в ранее установленные сроки. Голицын и еще восемь членов кабинета полагали, что при господствовавших в парламенте настроениях появление в ней нового премьера и правительства вызовет столь недопустимые выступления, что Думу придется распускать и назначать новые выборы, что нежелательно. Надвигался новый финансовый год, и предстояло утвердить государственную роспись доходов и расходов, то есть — бюджет. В итоге победила и была одобрена императором точка зрения о переносе созыва Думы на 14 февраля[1562]. Ожидавшихся бурных протестов не последовало, очевидно, депутаты были не против отдохнуть лишний месяц.

Сам же Голицын решил использовать выигранное время, чтобы, помимо прочего, наладить отношения с Думой. Как и его предшественник Трепов, он полагал, что путь к ее сердцу лежит через удаление Протопопова (уверен, это не помогло бы: если бы не стало Протопопова, появился какой-нибудь новый символ ненависти, тот же Голицын). Премьер начал конфиденциальные переговоры со статс-секретарем Сергеем Крыжановским, предлагая ему министерство внутренних дел. «Он вряд ли мог сделать лучший выбор, так Крыжановский был умным, энергичным и опытным чиновником, который хорошо знал всех руководителей министерства»[1563], — полагал директор Департамента полиции Васильев, сообщавший детали переговоров с Крыжановским. Тот соглашался, однако при условии, что корпус жандармов возглавит генерал Курлов. Но последнего думское большинство и земгоровцы ненавидели даже больше, чем Протопопова, если такое вообще возможно представить. Голицын не осмелился согласиться с условием Крыжановского и не стал даже обсуждать его кандидатуру с императором, который к тому же не был в восторге от статс-секретаря.

Царь, между тем, уединившись с семьей в Царском Селе, продолжал руководить страной в своем привычном стиле. В январе Николай принял более 140 человек, не считая приходивших к нему по военным докладам. Многие предупреждали его о заговорах, о надвигавшейся катастрофе, об угрозе личной безопасности. Так, 3 января министр иностранных дел Покровский советовал для предотвращения переворота пойти на уступки, уволить Протопопова, да и сам просился в отставку. Царь ответил, что тот сгущает краски, что все не так плохо и устроится. Отставки не дал. 5 января премьер Голицын докладывал о тревоге в обществе и о слухах из Москвы о готовящемся перевороте. Император и его успокоил и распрощался со словами: «Мы с царицей знаем, что все в руках Божьих. Да будет воля Его»[1564].

7 января на аудиенцию к императору явился Родзянко, незадолго до этого принимавший у себя дома генерала Крымова. «К нашему позору в дни войны у нас во всем разруха, — спикер явно не выбирал выражений. — Правительства нет, системы нет, согласованности между тылом и фронтом до сих пор тоже нет. Куда ни посмотришь — злоупотребления и непорядки… Вокруг Вас, Государь, не осталось ни одного надежного и честного человека: все лучшие удалены или ушли, а остались только те, которые пользуются дурной славой. Ни для кого не секрет, что императрица помимо вас отдает распоряжения по управлению государством, министры ездят к ней с докладом и что по ее желанию неугодные быстро летят со своих мест и заменяются людьми совершенно неподготовленными… Ее считают сторонницей Германии, которую она охраняет…

— Дайте факты, — сказал государь, — нет фактов, подтверждающих Ваши слова.

— Фактов нет, но все направление политики, которой, так или иначе, руководит Ее Величество, ведет к тому, что в народных умах складывается такое убеждение… Не заставляйте, Ваше Величество, чтобы народ выбирал между Вами и благом родины…

Государь сжал обеими руками голову, потом сказал:

— Неужели я двадцать два года старался, чтобы все было лучше, и двадцать два года ошибался?..

Минута была очень трудная. Преодолев себя, я ответил:

— Да, Ваше Величество, двадцать два года вы стояли на неправильном пути»[1565]. Интересно, была ли возможна подобная сцена в любой другой стране, и даже не с участием императора, а любого главы государства?! Терпению Николая II поистине не было предела. Он еще «ласково» распростился с Родзянко, который тут же поспешил поведать коллегам о своем очередном подвиге, о том, как он мужественно «сказал царю всю правду».

И так чуть ли не каждый день — московский предводитель дворянства Самарин (тот хоть честно предупредил о готовящемся перевороте), иркутский генерал-губернатор Пильц… Даже зубной врач царя Кострицкий, и тот не удержался и поведал своему пациенту о всеобщей тревоге, слухах о заговорах, а также поинтересовался, почему не создается ответственное министерство. «Сейчас это неблагоприятно отразится на фронте, — отвечал Николай. — А вот через три-четыре месяца, когда мы победим, когда окончится война, это будет возможно. Тогда народ примет реформу с благодарностью. Сейчас же все должно делаться только для фронта»[1566].

За две недели до революции предупреждал о ней даже начальник дворцовой канцелярии Мосолов:

«— Как! И Вы, Мосолов, тоже говорите мне об угрозе, нависшей над моей династией? Меня часто пугают этой угрозой. Но ведь Вы везде ездите со мной и видите, как меня встречают войска и простой народ! Неужели и Вы поддались всеобщей панике?

— Простите, что осмеливаюсь говорить Вам это, но я видел народ и тогда, когда Вас нет рядом.

Царь сдержался и продолжил, улыбаясь:

— Я не обольщаюсь по поводу настроений в государстве, совсем не обольщаюсь. Но пойдемте же обедать, императрица нас ждет»[1567].

22 января великий князь Андрей Владимирович, вырвавшись из Петрограда («такая клоака, что тошно прямо стало за последнее время») в Кисловодск, записал в своем дневнике: «Так все заврались, изолгались, что мочи нет. Кажется, что больше нет честных людей, и все назло гадят друг другу, а главное — России. В Думе лгут, министры лгут, газеты и подавно, — одним словом, все лжет без удержи и совести. И в этой вакханалии лжи жить слишком тяжело и обидно за родину. Лучше ей от этого, конечно, не будет. Но где Ники разобраться в этой лжи, прямо не понимаю. Трудно ему, должно быть, в эти времена»[1568]. Царю действительно было очень нелегко. 19 января у него побывал бывший премьер Коковцов. «За целый год, что я не видел его, он стал просто неузнаваем: лицо страшно исхудало, осунулось и было испещрено мелкими морщинами. Глаза, обычно такие бархатные, темно-коричневого оттенка, совершенно выцвели и как-то беспомощно передвигались с предмета на предмет, вместо обычного пристального направления на того, с кем Государь разговаривал…

— Ваше Величество, что с Вами?..

— Я совсем здоров и бодр… Вы просто давно не видели меня, да я, может быть, неважно спал эту ночь. Вот пройдусь по парку и снова приду в лучший вид»[1569].

Николаю II необходимо было быть в форме. В Петрограде в середине января проходила Конференция союзных держав, требовавшая его личного участия.

С точки зрения военной кампании, острой необходимости в такой конференции не было, решения по основным операциям были приняты еще в конце предыдущего года. Но шедшие на глазах серьезные политические перемены повышали заинтересованность сторон в контактах на высоком уровне. В Великобритании в декабре 1916 года сменился премьер: Герберта Асквита сменил его коллега по либеральной партии Дэвид Ллойд-Джордж. Во Франции маршал Жоффр передал пост гланокомандующего генералу Нивеллу. И, конечно, союзников предельно занимала внутриполитическая ситуация в России, в информации из которой доминировали темы предательства прогерманских темных сил, героической борьбы прогрессивной общественности против самодержавия и измены, назревания революционного кризиса.

Отношения императора и его правительства с союзными государствами, как мы уже видели, изначально были весьма непростыми, и они только осложнялись. Причины заключались не столько в неполном совпадении геополитических интересов или в сложностях с получением военных кредитов и поставок, сколько в усилившемся желании союзников повлиять на внутриполитическую ситуацию в России в духе, который устраивал скорее оппозицию, нежели власть. Новогодний инцидент между царем и Бьюкененом не был эпизодом, он отражал стойкое недовольство вмешательством дипломатов стран Антанты во внутренние дела России и особенно, деятельностью британской дипмиссии.

Все союзные западные представительства так или иначе симпатизировали оппозиции. Но если Палеолог был, в первую очередь, очень внимательным наблюдателем, американский посол Фрэнсис все еще входил в курс дела, то Бьюкенен активно действовал. Или, по крайней мере, так всем казалось. «Английский посол сэр Джордж Бьюкенен, джентльмен, настоящий англичанин, да еще дипломат, считал, что отлично понимает Россию и знает, что и как надо делать русскому правительству и монарху, — оценивал работу посольства с профессиональной точки зрения генерал Спиридович. — …Царская семья и двор освещались английской разведкой полковника Самуэля Хора и личными связями его семьи с петроградским высшим светом и, главным образом, с великой княгиней Викторией Федоровной, женой великого князя Кирилла Владимировича»[1570]. Виктория Федоровна (тогда еще Виктория Мил ига), принцесса Саксен-Кобург-Готская, внучка английской королевы Виктории, была замужем первым браком за великим герцогом Гессенским (кстати, братом императрицы Александры Федоровны). В те времена представителем английского правительства в Гессене был именно Бьюкенен, который и в Петрограде продолжал поддерживать с Викторией Федоровной самые доверительные отношения. Именно через «Владимировичей» великокняжеские заговоры связывались с английским посольством.

Контакты со всеми другими оппозиционерами у британских дипломатов были более прямыми. По вполне достоверным сведениям Спиридовича, Бьюкенен «дружил с Милюковым, принимал Гучкова и князя Львова, с москвичами и их взглядами его объединял умный и энергичный консул Локарт, под большим влиянием которого находился Бьюкенен. В общем, как настоящий парламентарий, Бьюкенен относился к нашей Государственной думе, как к английскому (в своем роде, конечно) парламенту и искренне был уверен, инспирируемый своими русскими друзьями, что Россия управляется какими-то фантастическими темными силами»[1571]. Локарт представлял и английскую разведку.

Британское посольство было очень неплохо информировано о готовившихся заговорах и, безусловно, им симпатизировало. Там знали о предстоявшем убийстве Распутина. Самуэлю Хору об этом открыто поведал сам Пуришкевич. Великому князю Александру Михайловичу уже после убийства стало известно: «Самое печальное было то, что я узнал, как поощрял заговорщиков британский посол при императорском дворе сэр Джордж Бьюкенен. Он вообразил себе, что этим своим поведением он лучше всего защитит интересы союзников и что грядущее либеральное русское правительство поведет Россию от победы к победе»[1572]. Позднее и Бьюкенен, и Хор в своих мемуарах назовут убийство Распутина огромной ошибкой.

Информация бурным потоком продолжала поступать и в новом, 1917 году. «Дворцовый переворот обсуждался открыто, и за обедом в посольстве один из моих русских друзей, занимавший высокое положение в правительстве, сообщил мне, что вопрос заключается лишь в том, будут убиты и император, и императрица или только последняя»[1573], — запомнил Бьюкенен одно из январских застолий. 12 января полковник Хор доносил в Лондон, что Дума и армия могут провозгласить Временное правительство. «Я не думаю, чтобы это случилось, хотя эта возможность гораздо ближе, чем это кажется»[1574]. Еще приблизительно через неделю, свидетельствовал Бьюкенен, «один мой русский друг, который был впоследствии членом Временного правительства, известил меня через полковника Торнгилла, помощника нашего военного атташе, что перед Пасхой должна произойти революция, но что мне нечего беспокоиться, так как она продлится не больше двух недель». Однако, сокрушался посол Его Величества короля английского, заговорщиков «к несчастию, опередило народное восстание, вылившееся в мартовскую революцию. Я говорю «к несчастью» потому, что как для России, так и для династии было бы лучше, если бы долго ожидавшаяся революция пришла не снизу, а сверху»[1575]. То есть Бьюкенен приветствовал бы свержение Николая II Гучковым, Родзянко, Львовым и компанией. При такой постановке вопроса об информировании властных структур по поводу планов заговорщиков и речи быть не могло.

Стоит ли удивляться, что в столице все были уверены в выдающейся революционной роли британского посольства. Еще в августе 1916 года князь Гахам Караимский умолял императрицу «обратить внимание на деятельность сэра Бьюкенена и на заговор, который готовился в стенах посольства с ведома и согласия сэра Бьюкенена. Гахам раньше служил по министерству иностранных дел в Персии и был знаком с политикой англичан»[1576]. Общее же мнение петроградской элиты суммировала княгиня Ольга Палей, которая считала рассадником революционной пропаганды «английское посольство под началом Ллойд Джорджа. Наши либералы, князь Львов, Милюков, Родзянко, Маклаков, Гучков и иже с ним, из посольства не вылезали. Там же и решено было отказаться от мирных путей борьбы и встать на путь революции. Причем сам английский посол, сэр Джордж Бьюкенен, Государю нашему просто мстил. Николай не любил его и в последнее время держался с ним все суше, особенно после того, как Бьюкенен сошелся с государевыми личными врагами»[1577].

Терпению императора стал подходить конец. В середине февраля он поведал Вырубовой, «что он знает из верного источника, что английский посол, сэр Бьюкенен, принимает деятельное участие в интригах против Их Величеств и что у него в посольстве чуть ли не заседания с великими князьями. Государь добавил, что он намерен послать телеграмму королю Георгу с просьбой воспретить английскому послу вмешиваться во внутреннюю политику России, усматривая в этом желание Англии устроить у нас революцию и тем ослабить страну ко времени мирных переговоров. Просить же об отозвании Бьюкенена Государь находил неудобным: «Это слишком резко», как выразился Его Величество»[1578].

Я не склонен преувеличивать степени влияния внешних сил в целом и британского посольства в частности на революцию, у которой была, в первую очередь, внутрироссийская логика. Не внешние силы выпестовали радикальную оппозицию, которая заявила о себе еще в 1905 году. Я склонен согласиться с Солоневичем, который полагал, что «у английского посольства в Петрограде не было никакой возможности оказать заговору какую бы то ни было техническую помощь, а в материальной помощи участники заговора не нуждались никак: А. Гучков и М. Родзянко были богатейшими людьми России — никакие деньги им не были нужны. М. Алексеев богатым человеком не был. Но как бы ни расценивать его личность, нельзя же все-таки предположить, что он продал своего Государя за деньги»[1579]. Но очевидно также, что союзные правительства и посольства активно контактировали с оппозицией и поддерживали ее. Они были не против смены режима. Они были в курсе намерений многочисленных заговорщиков, но никогда не делились своим знанием с властями. Они придавали уверенность заговорщикам: «заграница нам поможет». И они легитимизируют переворот, моментально признав его результаты.

Что еще делали западные посольства в Петрограде — они формировали мнения своих правительств в отношении России. Мнения эти мало чем отличались от тех, которые высказывала российская оппозиция. Из-за позиции посольств союзная конференция долго была под угрозой срыва. Причины Бьюкенен без обиняков объяснял императору. С одной стороны, «мы не имеем никакой гарантии того, что настоящее русское правительство останется на своем посту или что решения конференции будут уважаться его преемниками». Толстый намек на недееспособность власти, которой к тому же осталось недолго жить. С другой стороны, «следует ли при нынешних условиях подвергать жизни столь многих выдающихся людей опасности испытать судьбу, постигшую лорда Китчинера при его роковом путешествии». Еще более толстый намек на обстоятельства гибели Китчинера (линкор «Гемпшир», на котором он отправился в Россию, напомню, натолкнулся на мину у Оркнейских островов и затонул, прогрессивная российская и зарубежная общественность обвиняла в этом императрицу Александру Федоровну). Поистине терпение Николая II не знало границ. Как не согласиться с Александром Михайловичем, который писал по поводу Бьюкенена: «Император Александр III выбросил бы такого дипломата за пределы России, даже не возвратив ему верительных грамот, но Николай II терпел все»[1580]. Но все же желание правительств Великобритании и Франции иметь информацию из первых рук и побудить Россию к активным наступательным действиям перевесило опасения дипмиссий.

16 января 1917 года в 10 утра в Петроград прибыли участники союзнической конференции. Это был первый поезд, который пришел в столицу по только что построенной железной дороге из Порта Романов (Мурманск). Великобританию представляли министр без портфеля консерватор лорд Мильнер, лорд Ревелток, генерал сэр Генри Вильсон и Бьюкенен. Французская делегация прибыла в составе министра колоний Гастона Думерга и генерала Кастельно, в Петрограде к ним присоединился посол Морис Палеолог. От Италии в конференции участвовали министр без портфеля сенатор Шалойа, посол в России маркиз Карлотти и генерал граф Руджинери.

Принимали делегатов и освещали конференцию с большой помпой. Однако настроение приехавших — под влиянием вываливавшейся на их головы местной информации — стало заметно портиться. Так, Думерга в гостиницу «Европейская» на своей машине вез Палеолог. «Он расспрашивает меня о внутреннем положении России. Я ему описываю его, не щадя мрачных красок, и прихожу к выводу о необходимости ускорить военные операции.

— С русской стороны, — говорю я, — время больше не работает на нас. Здесь перестают интересоваться войной. Все правительственные пружины, все колеса административной машины портятся один за другим. Лучшие умы убеждены в том, что Россия идет к пропасти. Нам надо спешить.

— Я не знал, что зло пустило такие глубокие корни»[1581].

В тот же день Покровский пригласил участников конференции на предварительное официальное заседание конференции. Начало работы не настраивало на оптимистический лад. «С первых же слов становится ясно, что делегаты западных держав получили лишь неопределенные инструкции, у них нет никакого направляющего принципа для координирования усилий союзников, никакой программы коллективного действия для ускорения общей победы»[1582], — констатирует Палеолог.

18 января император дал официальный прием участникам конференции в Малом дворце Царского Села, «на котором вел себя с обычной безукоризненной любезностью, но упорно избегал затрагивать любые темы, кроме самых банальных»[1583]. Обменивались добрыми словами по поводу нерушимости Антанты. «На обратном пути в Петроград я наблюдаю у лорда Мильнера, у Шалойа, у Думерга одно и то же разочарование от всей этой церемонии, — заносит в дневник французский посол. — Внутренне я думаю о том эффекте, который извлек бы из таких обстоятельств монарх, увлеченный своим делом… Я представляю себе всю игру вопросов и инсинуаций, намеков и претензий, излияний и лести, которой поддался бы он. Но царь, как я уже часто замечал это, не любит на деле своей власти.

На следующий день в Мариинском дворце конференция открылась. Покровский неумело председательствует, дискуссия расплывается и начинает буксовать. Общий настрой западных делегаций — необходимо начать решительные и согласованные выступления на всех фронтах и в кратчайший срок. Все еще исполнявший обязанности начальника штаба генерал Гурко берет быка за рога, заявив, что «Россия доныне лишена была возможности в полной мере проявить свои силы ввиду недостатка в военном снабжении»[1584]. Но именно этот вопрос — о военных поставках — становился наименее решаемым. Российская сторона была вынуждена пойти на большие уступки. Не помог и специальный обед, устроенный Николаем для первых лиц делегаций, где он подтвердил свою готовность приложить силы к ускорению общего наступления. Покровский информировал императора: «Установленные таким образом и оказавшиеся весьма крупными размеры нашей потребности в предметах, подлежащих ввозу к нам из союзных стран, должны были подвергнуться известному сокращению сообразно довольно ограниченной провозоспособности русских железных дорог и наличного, главным образом, в распоряжении Великобритании, морского тоннажа, могущего быть использованным для доставления в наши порты означенных предметов»[1585].

Но дело было далеко не только в неразвитости российской железнодорожной сети или загруженности британского флота. На первый план выходили вопросы политические. Пообщавшись в Петрограде с послами и со вхожими к ним лучшими российскими умами, высокопоставленные представители западных правительств пришли к выводу, что оказывать нам помощь в нужном объеме просто нельзя: власть работает на Германию, повсюду воровство и вредительство, собственная промышленность в разрухе и так далее. Такая страна помощи действительно не заслуживала. Вместе с тем, столицы западных союзников были заинтересованы в усилении военной и политической поддержки со стороны России. Так, в разговоре с императором 21 февраля Думерг добился гарантий на получение Францией после войны территорий по левому берегу Рейна, что держалось в полном секрете от англичан вплоть до Октябрьской революции, когда большевики скандальным образом обнародуют секретные договоренности царского правительства[1586].

Но и добиваясь чего-то от России, в общении с официальным Петроградом союзные делегации заговорили языком Прогрессивного блока и Земгора, повторяя весь их традиционный набор аргументов, который, как мы знаем, далеко не во всем соответствовал истине. 26 января Палеолог устроил завтрак, к которому были приглашены генерал Поливанов, прогрессивные члены Госсовета и думское руководство кадетов. Разговоры вертелись вокруг политики, российские гости начал и горячиться и тогда Думерг призвал их к терпению. «При одном слове «терпение» Милюков и Маклаков вскакивают, как ужаленные:

— Довольно терпения!.. Мы истощили все свое терпение… Впрочем, если мы не перейдем скоро к действиям, массы перестанут нас слушать»[1587].

Стоит ли удивляться, что после нескольких таких завтраков и обедов их участник генерал Кастельно, впервые посещавший Петроград, в духе полного взаимопонимания делился с думскими депутатами своим возмущением по поводу того, что «поведение многих министров, особенно Штюрмера и Протопопова, показывает, что в России есть еще сильная партия сторонников Германии, лишенная возможности явно агитировать за мир, но усиленно работающая теми путями, которые закрыты для международной дипломатии»[1588]. Он, полагаю, даже не подозревал, что Штюрмер уже давно не был министром.

Глава британской делегации Мильнер встречался в Петрограде с Гучковым, Родзянко, Поливановым, Сазоновым, Милюковым[1589]. Затем лорд отправился в Москву под весьма благовидным предлогом, о котором сообщила пресса в конце января: «Его Величеством королем английским пожалован Московскому городскому голове М. В. Челнокову орден свв. Георгия и Михаила»[1590]. Церемония вручения награды была торжественной. Ее сопровождали встречи Мильнера с руководством Союза городов и Земским союзом. На одну из них князь Львов пришел с большим написанным текстом (Локарт назвал его меморандумом), содержание которого должно было привлечь авторитет главы британской делегации для дальнейшего «давления на императора». Суть зачитанного Львовым текста состояла в том, что Земгор, которому всячески мешали Протопопов и другие темные силы, героическими усилиями удерживал на своих плечах дело национальной обороны, и именно им должна быть адресована внешняя военная помощь. Требовалось также создание правительства, «вышедшего из думских кругов и пользовавшегося доверием народа»[1591]. По утверждению князя, если решение не будет принято в ближайшее время и отношение императора к общественным организациям не изменится, то в течение трех недель в стране начнется революция[1592].

Мильнер пообещал всяческую поддержку, и по возвращении в Петроград во время аудиенции вывалил на императора весь набор аргументов оппозиции. В представленном на встрече конфиденциальном письме Николаю, объясняя неготовность пойти навстречу российским просьбам и перечисляя целый список прегрешений власти, якобы делающих помощь России неэффективной, лорд писал: «Я лично не в состоянии подкрепить чем-либо это утверждение. Я могу только указать, что это известно мне из многих независимых источников, достойных доверия и, вероятно, хорошо осведомленных». После бесед с этими источниками лорд вынес убеждение, что Россия «в состоянии делать для себя больше, чем она делает. Для этого нужна лучшая организация… При виде великолепной работы таких новых и добровольных организаций, как земство и Союз городов, невозможно сомневаться в способности русского народа подняться до уровня опасности и в способности его импровизировать новые методы устранения ее». А в увеличении военно-технической помощи России было фактически отказано: «Ресурсы западных союзников не неисчерпаемы. Их производительные способности напряжены уже до последнего предела, и финансовая проблема, перед которой они стоят, приобрела величайшую серьезность»[1593].

Полагаю, от оппозиционеров Мильнер узнал гораздо больше, чем поведал императору. Сопровождавший его генерал Вильсон после встреч со Львовым и Челноковым записал в свой дневник об императорской чете: «Они потеряли свой народ, свое дворянство, а сейчас и свою армию, и, с моей точки зрения, их положение безнадежно, в один день здесь произойдут ужасные события»[1594]. А после возвращения Мильнера в Лондон и его доклада премьеру Ллойд Джордж сделает примечательный вывод: «Вожди армии фактически уже решили свергнуть царя. По-видимому, все генералы были участниками заговора. Начальник штаба генерал Алексеев был безусловно одним из заговорщиков. Генералы Рузский, Иванов и Брусилов также симпатизировали заговору»[1595]. Глава британского правительства был осведомлен о планах военных заговорщиков лучше, чем российский император.

Конференция закончила свою работу 8 февраля 1917 года. По утверждению историка Роберта Уорта, «результаты ее были весьма ничтожные, если не считать оценки нужд российской армии и обмена мнениями по широкому кругу вопросов»[1596]. Но еще один результат следует отметить. Оппозиционеры в полной мере смогли использовать конференцию союзников, чтобы убедить их в недееспособности царской власти и необходимости поддержать планировавшийся переворот.

Существует огромная литература о заговоре верховной власти, которая намеревалась разогнать Думу, отменить Основные Законы и установить военную диктатуру, заключить мир с Германией. В советское время на сценах множества театров шла популярная пьеса на эту тему под названием «Заговор императрицы», соавторами которой выступили писатель Алексей Толстой и историк Павел Щеголев, входивший в состав Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства для расследования преступлений, совершенных министрами и сподвижниками Николая II. Этот сюжет активно обсуждался и активными участниками революционных событий. «Упорно говорили о том, что императрица всеми способами желает добиться заключения сепаратного мира и что Протопопов, являющийся ее помощником в этом деле, замышляет спровоцировать беспорядки в столицах на почве недостатка продовольствия, чтобы затем эти беспорядки подавить и иметь основание для переговоров о сепаратном мире»[1597], — писал, как всегда, очень осведомленный Родзянко.

Безусловно, в российской власти и вокруг нее было немало людей, включая и императрицу, которые считали, что веренице плетущихся заговоров необходимо противопоставить силовой ответ. Каковы были планы сторонников жестких мер и насколько они были близки к осуществлению?

Эти планы связывали, в первую очередь, с правыми партиями и организациями. Однако следует заметить, что в предреволюционные месяцы этот фланг российского политического спектра переживал этап разброда и шатаний. Белецкий отмечал, что это было «время раздробления сил правых организаций, они разбились на маленькие кружки, их деятельность совершенно не получала отражения». По выражению Маркова 2-го, они «прозябали»[1598]. В октябре 1916 года прошло совещание Постоянного совета всероссийских монархических организаций в Петрограде, которое вылилось в выяснение отношений с Отечественно-патриотическим союзом Василия Орлова, позволившего принимать в свою организацию инородцев и поддержавшего «вожделения конституционной буржуазии к ограничению самодержавной власти». В конце года Совет Петроградских монархических организаций уполномочил Левашева, Щегловитова, Маркова и Дубровина ходатайствовать о приеме у императора для ознакомления с их взглядами на политическую ситуацию, но аудиенция так и не состоится[1599]. Думские фракции правых после раскола осени 1916 года, вызванного выступлениями Пуришкевича и Маркова, впали в анабиоз, порядка 20 депутатов с тех пор вообще не появлялись в Таврическом дворце[1600].

В начале 1917 года активность правых если в чем-то и выражалась, так это в направлении писем и телеграмм в различные правительственные инстанции — в основном Протопопову — с призывами «принять меры», «разобраться» и «пресечь». Марков 2-й готовил созыв очередного съезда правых организаций, который был задуман еще на осень 1916 года, но затем перенесен на конец февраля. При этом Пуришкевич от лица Союза Михаила Архангела выразил отрицательное отношение к проведению каких-либо съездов во время войны и грозил отречением от своей организации всем, кто ослушается его мнения на этот счет[1601]. Никакого съезда собрать так и не успели.

Со стороны власти также не наблюдалось каких-либо активных попыток вызвать активность правых кругов. Как подчеркивают авторитетные историки Р. Ш. Ганелин и М. Ю. Флоринский, «в целом крайне правые как сверх меры активные и состоявшие у властей на содержании вызывали у представителей власти подчас весьма сдержанное, а иногда и пренебрежительное к себе отношение»[1602].

Известно, что императору и императрице были доставлены несколько развернутых проектов, предлагавших конкретные шаги по ужесточению режима.

Автором первого был председатель астраханской Народной монархической партии Нестор Тиханович-Савицкий. Он впервые громко заявил о себе в мае 1916 года, когда составил свой собственный проект новых Основных Законов. С ним был ознакомлен ряд лидеров правых, включая одного из отцов-основателей Союза русского народа Павла Булацеля, но даже тот счел содержавшуюся в проекте формулу самодержавной власти чрезмерной[1603]. 30 декабря 1916 года до царя через генерал-адъютанта Нилова дошла телеграмма Тихановича-Савицкого: «Главный Комитет Союза земств и городов, руководимый Львовым, Челноковым, Астровым, открыто готовит государственный переворот. Городские головы, председатели земских управ и другие лица, заблаговременно и специально для того подобранные, получают на московских съездах, явных и тайных, указания, как возбуждать местных гласных, а через них и население; порочат Царицу, а через нее и Царя»[1604]. Тиханович предлагал сместить верхушку Земгора, заменив их назначенными правительством чиновниками, объявить все союзы на военном положении, чтобы избежать забастовок, избавить войска от «гучковцев», Думу не собирать до конца войны.

Резолюция, которую Николай наложил на донесение Тихановича-Савицкого, гласила: «Во время войны общественные организации трогать нельзя»[1605]. Ббльший интерес к автору проявила Александра Федоровна, нашедшая время для встречи. Тиханович изложил ей свой план конституционной реформы и получил, по его словам, одобрение на «скорейшее исправление неправильной кодификации Основных законов». Поскольку сам он не был крупным специалистом по конституционному праву (а владел магазином музыкальных инструментов), работа эта была поручена сенатору Гредингеру, но не завершена. 31 января 1917 года Тиханович писал Николаю Маклакову со ссылкой на императрицу: «Государь обещал в следующий приезд мой со мной повидаться… нам надо добиться, чтобы окружить Государя и в Царском, и в Ставке только правыми… Не можете ли вы узнать и указать мне несколько военачальников, популярных в войсках, сильно правых, на которых можно было бы вполне положиться?»[1606]. Собственно, на этом все и закончилось.

Второй проект был разработан в Петрограде, и авторов его нужно искать в кружке Александра Римского-Корсакова, члена Госсовета и одного из лидеров Союза русского народа. В кружок, по словам Маклакова, входили «последние могикане, которые отводили душу». Авторство их записки, которую Маклаков же и передал Николаю в первых числах января 1917 года, принадлежало еще одному члену Государственного совета Михаилу Говорухе-Отроку, крупному землевладельцу, председателю Курской губернской земской управы. В ней предлагалось назначить на высшие государственные и тыловые армейские посты лиц, не только известных «преданностью Единой Царской Самодержавной власти, но и способных на борьбу с наступающим мятежом»; распустить немедленно Государственную думу без указания срока ее созыва; ввести военное положение в обеих столицах и в ряде других крупных городов; довооружить Петроградский гарнизон пулеметами и артиллерией; закрыть все органы левой и революционной печати; милитаризировать бастующие заводы, которые работают на оборону; назначить правительственных комиссаров во все органы Земгора. «Последним из могикан» трудно отказать в прозорливости. Они полагали, что создание ответственного министерства будет означать полную маргинализацию правых партий и возвышение кадетов, но только временное. «При выборах в пятую Думу эти последние, бессильные в борьбе с левыми и тотчас утратившие все свое влияние, если бы вздумали идти против них, оказались бы вытесненными и разбитыми своими же друзьями слева… Затем выступила бы революционная толпа, коммуна, гибель династии, погром имущественных классов и, наконец, мужик-разбойник. Можно бы идти в этих предсказаниях и дальше, и после совершенной анархии и поголовной резни увидеть на горизонте будущей России восстановление самодержавной царской, но уже мужичьей власти в лице нового царя, будь то Пугачев или Стенька Разин, но понятно, что такие перспективы уже заслоняются предвидением вражеского нашествия». По своим прогностическим способностям правые политики явно превосходили своих либеральных коллег.

Не позднее 15 января Римский-Корсаков направил за своей подписью Протопопову письмо и «Сводку общих положений и пожеланий», выработанных на проходивших в его салоне «собеседованиях»: пересмотр Основных законов в части прав Думы, назначение чисто правого правительства, строжайшая цензура на все время войны, применение закона о конфискации имущества государственных изменников. Максимум прогерманской и пораженческой пропаганды содержался в словах о необходимости использовать все силы союзников, не упуская из виду, что «гнет Англии в итоге так же недопустим, как и немецкий». В развитие одного из пунктов Сводки была приложена еще одна записка Говорухи-Отрока, где тот, помимо прочего, настоятельно рекомендовал ввести во всей стране военное или даже осадное положение[1607].

На Протопопова творчество Римского-Корсакова и Говорухи-Отрока не произвело сильного впечатления. «Римский-Корсаков… принес мне сводку постановлений своих друзей: я положил эту бумагу в пачку на столе… Их желания почти не разнились с тем, что я слышал каждый день, и сводились к одному: монархия в опасности, надо ее поддержать»[1608]. Нет никаких признаков того, что бумага привлекла интерес императора, никакого хода он ей не дал. Историк правомонархических салонов Петербурга Дмитрий Стогов приходит к неутешительному для них (салонов) выводу: «Если к мнению В. П. Мещерского и Е. В. Богдановича Николай II в свое время еще прислушивался, то после их кончины в 1914 г. вновь возникшие салоны (А. А. Римского-Корсакова, Б. В. Штюрмера, Н. Ф. Бурдукова) вообще не влияли на решения императора, так как ни одна из их рекомендаций фактически не была претворена в жизнь»[1609]. Еще более печальной была участь салона «всемогущего представителя темных сил» Андроникова. В начале января 1917 года князь, которого молва записывала в ближайшие сподвижники Распутина, был выслан из столицы в Рязань в связи с обвинением в соучастии… в покушении на Распутина, которое готовил бывший глава МВД Хвостов. Андроников якобы экспериментировал с ядами на кошках[1610].

Большой интерес у царя вызвал документ другой группы лиц, на котором он собственноручно начертал: «Записка, достойная внимания». Эта упоминавшаяся уже записка «от русских кругов» Киева императору в начале года была передана Щегловитовым. Прежде всего, «православные киевляне» (авторство принадлежало черносотенному депутату Думы Митроцкому) категорически утверждали, что «подавляющее большинство трудового населения сел и местечек — крестьяне, мещане, сельское духовенство, мелкие землевладельцы, чиновный класс и русские помещики, — словом, все, кто представляет собой в юго-западном крае коренной русский народ, — несмотря на усиленную пропаганду революционных идей местной левой печатью», продолжает поддерживать самодержавие. «В противоположность политическим идеалам коренного русского народа местные кадетско-еврейские интеллигентские круги, действуя по указке вожаков «прогрессивного» большинства Государственной думы и давно сорганизовавшейся антигосударственной лиги земцев, упорно и совершенно беззастенчиво дискредитируют существующий государственный строй»[1611].

Перечень мер, предлагавшихся киевлянами, не сильно отличался от ранее высказывавшихся царю предложений: поставить Думу «на указанное ей основными законами место и заставить ее президиум не допускать, по крайней мере, до окончания войны никаких эксцессов, разрушающих мир в стране и подрывающих авторитет существующей власти»; привлекать городских голов к уголовной ответственности по законам военного времени за антиправительственную пропаганду; проводить работу Земгора за госсчет, от имени и под контролем правительства; разграничить полномочия городских и земских управ с областными и губернскими продовольственными советами в деле обеспечения населения продуктами питания; запретить печатать в военное время речи и статьи, направленные против существующего строя, и расширить число национально-патриотических изданий; начать серьезную подготовку к выборам в V Государственную думу[1612]. Император передал эти соображения на рассмотрение правительства, и уже 10 января князь Голицын сообщал, что затронутые в записке вопросы «будут подвергнуты подробному обсуждению в одном из ближайших заседаний Совета министров». При этом премьер особо отмечал, что один из вопросов уже получил свое разрешение: «особым секретным циркуляром министра внутренних дел именно губернаторам вменено в обязанность привлекать к законной ответственности председателей городских дум и земских собраний за допущение политических резолюций противоправительственного содержания»[1613]. Никаких других мер в развитие предложений правых организаций правительством принято не будет.

В конце января начальник Петроградского охранного отделения генерал Глобачев настоял на созыве Протопоповым совещания, где предложил на основании материалов о деятельности рабочей группы ЦВПК арестовать ее членов, а заодно Гучкова и Коновалова. На совещании эту идею поддержал Курлов. Однако глава МВД согласился только на задержание части руководства рабочей группы, что, как мы знаем, и произошло в ночь на 27 января. «Арест рабочей группы совершенно нарушил внутреннее равновесие Протопопова, — подмечал Спиридович. — Он пришел в такой экстаз от добытых при обысках данных, что раздул значение арестов до Геркулесовых столбов. Он доказывал в Царском Селе, что раскрыл революционный заговор, что аресты предупредили революцию»[1614]. Протопопов действительно полагал, что произведенный арест настолько деморализовал всех оппозиционеров, что угроза революции исчерпана.

Последние эпизоды, которые могут быть отнесены к планам верховной власти по установлению диктатуры, относятся к периоду открытия сессии Государственной думы. 10 февраля Николай принимал Родзянко. По словам последнего, с необычайной холодностью, с непривычно равнодушным и резким отношением. «При упоминании об угрожающем настроении в стране и возможности революции царь прервал:

— Мои сведения совершенно противоположны, а что касается настроения Думы, то если Дума позволит себе такие резкие выступления, как в прошлый раз, то она будет распущена.

Приходилось кончать доклад:

— Я считаю своим долгом, Государь, высказать Вам мое личное предчувствие и убеждение, что этот доклад мой у вас последний.

— Почему? — спросил царь.

— Потому что Дума будет распущена, а направление, по которому идет правительство, не предвещает ничего доброго… Результатом этого, по-моему, будет революция и такая анархия, которую никто не удержит»[1615].

Приблизительно в это же время царь вызвал к себе Николая Маклакова, чтобы поговорить о выполнении ответственного задания, связанного с подготовкой манифеста на случай, если угодно будет остановиться не на приостановлении занятий, а на роспуске Думы. Маклаков быстро такой проект подготовил и направился с ним к Николаю, приложив еще и личную записку с полным одобрением этой инициативы: «Власть более, чем когда-либо, должна быть сосредоточена, убеждена, скована единой целью восстановить государственный порядок, чего бы то ни стоило, и быть уверенной в победе над внутренним врагом, который давно становится и опаснее, и ожесточеннее, и наглее врага внешнего»[1616]. При представлении Маклаковым проекта манифеста царь куда-то спешил, обещав посмотреть бумагу позднее. Но, очевидно, Николай всерьез рассматривал сценарий с роспуском Думы. Впрочем, уже давно, залогом чему являлся соответствующий указ с открытой датой на руках у премьера.

Вот, пожалуй, и все свидетельства «заговора правых». Планы введения диктатуры существовали, рассматривались императором и его супругой, но были далеки от реализации, что, возможно, и погубило династию. Пачки писем и телеграмм от правых организаций лежали на столе императрицы — с признаниями в безграничной любви и преданности. Однако в январе — марте 1917 года не произойдет ни одного выступления правых в защиту самодержавия и царя — важнейшей цели и смысла их существования и деятельности.

Другие обвинения власти в подготовке диктатуры и кровавой бани были связаны с планами силовой защиты столицы от внутренней смуты. А такие планы действительно разрабатывались.

Николай II готовился к возможным революционным событиям. Его стратегия заключалась, в первую очередь, в том, чтобы оттянуть момент прямого столкновения со свергавшей его «общественностью» до того момента, когда русская армия перейдет в решающее наступление. Затем расставить на ключевые позиции людей, которым можно было доверять на 100 процентов. На случай нежелательного развития событий иметь за спиной силовые структуры, готовые подавить беспорядки. И, наконец, уже после успешного наступления заявить о либерализации государственного строя. Придворный историограф генерал Дубенский утверждал, что в феврале 1917 года со стороны императора «были разговоры о создании нового ответственного министерства»[1617]. Глобачев излагал эту тему более детально: «Уже после переворота, когда я встретился с бывшим министром юстиции Добровольским в одном из мест заключения, он мне говорил, что указ об ответственном кабинете был подписан Государем и находился у Добровольского в письменном столе; он должен был быть обнародован через Сенат, на Пасху. Временному правительству, очевидно, это стало известным, но оно по весьма понятным причинам об этом умолчало»[1618]. Пасха в 1917 году приходилась на 2 апреля по старому стилю.

После назначения премьером Голицына царь произвел ряд других кадровых перестановок, призванных укрепить лояльность членов кабинета. Министром народного просвещения стал Кульчицский, министром путей сообщений Войновский-Кригер, демонстрировавшие полную преданность.

Военным министром в начале января был назначен лояльный Михаил Беляев, выпускник Николаевской академии Генштаба, который в годы русско-японской войны руководил штабом главнокомандующего 1-й Маньчжурской армии, а в Первую мировую исполнял должность начальника Генерального штаба, был помощником военного министра и представителем русской армии в Румынской главной квартире. Полагаю, не случайно к кандидатуре Беляева отнеслись негативно в Ставке. Гурко сравнил «его назначение на пост военного министра с назначением министром финансов очень опытного бухгалтера, вполне овладевшего правилами ведения учетных книг, но совершенно невежественного во всем, что касается финансовой науки»[1619]. Возвышение Беляева стали приписывать исключительно влиянию Александры Федоровны.

Разговоры о недовольстве в высших армейских сферах беспокоили Николая. Желая лично убедиться в настроениях командного состава армии и флота, император в январе и феврале принял целый ряд воинских начальников и… остался доволен услышанным. Серьезных сомнений в преданности вооруженных сил — гордости царя — у него не возникло.

Революционные тенденции тревожили Протопопова, который поручил питерскому градоначальнику генералу Балку принять меры к сохранению порядка. Меры эти носили двоякий характер: доставка продовольствия, которая шла через министерство земледелия, и борьба с возникавшими эксцессами с помощью силовых структур.

При этом спецслужбы искали заговорщиков почти исключительно в социалистических кругах. «Департамент полиции приводил мое указание в исполнение, стараясь арестовать и выслать «главарей» и «зачинщиков» движения, не допуская их сорганизовать и возбуждать рабочих, — давал показания Протопопов. — Считались опасными три политические группы: социалисты-демократы, которые были более сорганизованы; социалисты-революционеры считались не сорганизованными, как и анархисты. Анархистов числилось в Петрограде около 40 человек. Среди лиц, принадлежащих к этим партиям, главным образом и производились обыски, аресты и высылки, причем исключение делалось для членов Государственной думы, так как опасались недовольства Думы, которое было бы этим вызвано; за этими лицами только следили»[1620]. Но были хорошо известны имена и других, более значимых заговорщиков. «Агентурой Охранного отделения в то же время был выявлен полный список членов уже заранее намеченного будущего Временного правительства, — утверждал Глобачев. — Этот список был представлен мною министру с ходатайством о немедленной ликвидации этой группы также, но Протопопов ограничился только тем, что сказал: «Это очень важно»[1621]. В списке были все бывшие коллеги и друзья Протопопова, и он знал общую установку императора на замирение с общественностью.

Никакой изобретательности проявлено не было. «В основание плана принято распределение охраны, действовавшее в 1905 г., но, конечно, тогда войск было больше, теперь же приходится полагаться больше на полицию, конную стражу, жандармов и учебные команды запасных батальонов, — расскажет Протопопов. — Всего около 12 тысяч человек, а в 1905 г. было более 60 тысяч, как я слышал… Предполагалось сначала действовать одной полицией; в случае нужды — вызывать казаков с нагайками; при необходимости — вызывались войска»[1622].

Находившиеся в столице полицейские силы вполне отвечали своему предназначению. «Петроградская полиция, как пешая, так и конная, равно как и жандармские части, были достаточны по численности и находились в образцовом порядке (что и доказали, обильно оросив своей кровью улицы столицы); надо было только усилить полицию вооружением, главным образом пулеметами и винтовками, ручными гранатами, да действовать смело и решительно»[1623], — замечал полковник и военный писатель Дмитрий Ходнев, в предреволюционные дни руководивший учебной командой запасного батальона Лейб-гвардии Финляндского полка, которая тоже «охраняла порядок и спокойствие в столице». Но почему вдруг в переполненном войсками Петрограде их, в представлении Протопопова, оказалось меньше, чем в 1905 году? Вспомним, в столице находились в основном запасные части, которые власти с полным основанием рассматривали скорее как взрывоопасный материал, а вовсе не опору власти. Кроме того, расквартированные в Петрограде войска подчинялись генералу Рузскому, в полной благонадежности которого уже стали возникать сомнения.

С начала зимы 1916–1917 годов Протопопов стал обращаться и к царю, и к Александре Федоровне с предложениями о выведении столицы из-под командования Рузского путем образования самостоятельного Петроградского военного округа и подчинения его напрямую военному министру. Беляев проект поддержал, провел его через Военный совет, и Николай его утвердил. Но это оказалось явной полумерой. Рузский, по-прежнему остававшийся командующим Северным фронтом, сразу все понял, сильно обиделся и сделал вид, что умывает руки. «Петроград был изъят из моего ведения, и с тех пор, до конца февраля я решительно не знал, что там делается», — пожалуется он великому князю Андрею Владимировичу. А новоиспеченному командующему Петроградским военным округом Сергею Хабалову Рузкий первым делом посоветовал ни в коем случае не применять оружие при пресечении беспорядков[1624].

Хабалов, которому усиленно протежировал Протопопов на роль спасителя столицы, оказался человеком преданным. Однако он, «прекрасный преподаватель и педагог, прошедший всю свою службу в военно-учебном ведомстве, совсем не был ни строевым начальником, ни опытным администратором»[1625]. Генерал-лейтенант по Уральскому казачьему войску и Генштабу, в годы войны он находился далеко от фронтов, занимая должность военного губернатора Уральской области. «Хабалов был довольно старым, не разбиравшимся в политике генералом солдатского типа, когда-то отличным начальником Павловского военного училища, но теперь человеком уставшим от боевой службы, которая была уже не по плечу»[1626], — замечал Спиридович. Схожего мнения придерживается также встречавшийся в те дни с Хабаловым командир лейб-гвардии Измайловского полка генерал-лейтенант Николай Шиллинг: «К несчастью, во главе запасных гвардейских батальонов не стояло человека боевого, с независимой твердой волей, который знал бы, что и как надо требовать от офицера и солдата; во главе Петроградского военного округа стоял Генерального штаба генерал-лейтенант Хабалов, который ничем никак не командовал и совершенно не знал строевого солдата»[1627]. Хабалов не был искушен в политических вопросах и проявлял крайнюю стеснительность, боясь лишний раз побеспокоить кого-либо из высших сфер.

В январе в штабе Петроградского военного округа Хабалов созвал совещание для выяснения степени благонадежности гарнизона. «Были собраны начальники всех отдельных частей, все полицмейстеры и градоначальник, — свидетельствовал генерал Глобачев. — Я делал доклад о политическом положении текущего момента в связи с назревающими событиями и закончил его тем, что если военная власть может поручиться в надежности и преданности войск, то все выльется лишь в обычные рабочие беспорядки, которые будут быстро подавлены, и когда я обратился к начальнику всех запасных частей генерал-лейтенанту Чебыкину с вопросом: «Ручаетесь ли вы за войска?», он ответил: «За войска я вполне ручаюсь, тем более что на подавление беспорядков будут назначены все самые отборные, лучшие части — учебные команды. Результат этого совещания был доложен Протопопову и Хабалову. Оба совершенно успокоились, я же далеко не был спокоен»[1628]. Чебыкин в феврале был в отпуске по болезни. Его несколько дней замещал командир лейб-гвардии запасного батальона Семеновского полка полковник Назимов, а затем командир запасного батальона Преображенского полка полковник Павленков — начальники невысокого ранга, «далеко не энергичные, не властные, не настойчивые»[1629].

Откуда такой просчет в оценке благонадежности гарнизона? Прежде всего, из-за отсутствия у спецслужб своих осведомителей в войсках. Протопопов, не доверяя уже информации, получаемой от военных о настроениях в армии, предлагал царю восстановить там постоянную секретную агентуру, уничтоженную Джунковским. Николай II дал согласие, но Департамент полиции так и не успел приступить к реализации этого плана. Как следствие, серьезная недооценка угрозы. «Я знал, что в войсках читаются газеты преимущественно левого направления, распространяются воззвания и прокламации; слышал, что служащие Земского и Городского союзов агитируют среди солдат, — признавал Протопопов. — Я думал, что настроение запасных батальонов и других войск, стоявших в Петрограде, мне более известно; считал благонадежными учебные команды и все войска, за исключением частей, пополняемых из рабочей и мастеровой среды; жизнь показала, что я и тут был не осведомлен»[1630]. Такая неосведомленность имела для власти в прямом смысле смертельные последствия.

Ситуация в Петрограде (и весь ход российской истории) могла сильно поменяться, окажись там бригада настоящей гвардейской пехоты или полк гвардейской конницы. Почему же их там не оказалось? История крайне запутанна.

Протопопов однозначно намекает на измену со стороны Гурко. «В половине февраля царь с неудовлетворением сообщил мне, что он приказал ген. В. И. Гурко прислать в Петроград Петергофский уланский полк и казаков, но Гурко не выслал указанных частей, а командировал другие, в том числе моряков 2-го гвардейского экипажа (моряки считались революционно настроенными; они при призыве пополнялись из фабричной и мастеровой среды). Я ответил царю, что моряки, действительно, присланы неудачно… но не удивлен ослушанием ген. Гурко; думаю, что царь пожелает настоять на исполнении своего приказа. Царь сказал: «Да, конечно!». Сделал ли он ген. Гурко выговор и повторил ли свое распоряжение, я не знаю»[1631].

На странности в поведении врио начальника штаба обращала внимание Александра Федоровна: «Гурко не хочет держать здесь твоих улан, а Гротен говорит, что они вполне могли бы разместиться»[1632]. Воейков также указывает на Гурко: «Государь сообщил мне о выраженном им генералу Гурко желании безотлагательно вернуть в Петроград с фронта одну из двух гвардейских кавалерийских дивизий. Почему-то это желание царя генералом Гурко исполнено не было, и вместо гвардейской кавалерии он прислал в мое распоряжение в Царское Село находившийся на фронте батальон Гвардейского экипажа»[1633]. Командовал Экипажем великий князь Кирилл Владимирович, плохо переваривавший императора.

Директор Департамента полиции Васильев тоже свидетельствует об измене, но называет другую фамилию. «После консультации с Хабаловым император приказал передислоцировать в Петербург четыре гвардейских кавалерийских полка. Несколько дней прошло в беспокойном ожидании этих воинских частей. А произошло следующее: генерал Рузский, командующим Северным фронтом, просто проигнорировал приказ царя: вместо того, чтобы послать гвардейские полки, он направил в Петербург отряд моряков. Этот поступок Рузского граничил с изменой; и уже в то время я задумывался об удивительной близости, существовавшей между Рузским и Гучковым»[1634]. Об измене говорит и великий князь Александр Михайлович. Когда в Петрограде начались волнения, он позвонил в Ставку своему брату Сергею Михайловичу и поинтересовался, где же гвардейские части. И услышал в ответ:

«— Каким-то странным и таинственным образом приказ об их отправке в Петербург был отменен. Гвардейская кавалерия и не думала покидать фронт.

…Я вспомнил о генералах-изменниках, которые окружали царя»[1635]. Судя по всему. Александр Михайлович склонялся к версии об измене именно в Ставке. Глобачев приводит еще одно объяснение: «Государь согласился заменить некоторые запасные воинские части Петроградского гарнизона Гвардейским кавалерийским корпусом, взятым с фронта, но это решение так и не было приведено в исполнение вследствие просьбы командира этого корпуса — оставить корпус на фронте»[1636].

А вот версия самого Гурко. Она весьма лапидарна, учитывая шквал обвинений, который в последующие годы будет адресован генералу в монархических изданиях. «Однажды император, как видно — по просьбе Протопопова, распорядился направить на отдых в Петроград две конные дивизии, включая одну гвардейскую из Особой армии. Справившись у командующего войсками округа генерала Хабалова, я выяснил, что в городе нет места для расквартирования даже одного кавалерийского полка, не говоря уже о двух дивизиях. Тогда император ограничился присылкой с побережья Черного моря Гвардейского флотского экипажа, который был расквартирован по деревням в окрестностях Царского Села»[1637]. И все. Чуть более откровенен будет Гурко в разговоре со Спиридовичем, который склонен перевести стрелки на Хабалова, которого подозревает не в измене, а в глупости.

Итак. По сведениям Спиридовича, в январе царь при встрече с Гурко «высказал желание», чтобы в Петроград на отдых были вызваны одна гвардейская кавалерийская дивизия, одна армейская дивизия, а также гвардейский экипаж. «Генерал Гурко немедленно сделал предварительные распоряжения, отправив телеграммы соответствующим начальникам, лично переговорил с командующим Петроградским военным округом генералом Хабаловым. Хабалов категорически заявил, что ни в Петрограде, ни в его окрестностях нет места для расквартирования такого количества кавалерии. Нет места даже и для эскадрона, не только для двух дивизий. Выходило так, что вызванные части пришлось бы расположить вдали от столицы по деревням, что в сильную стужу отразилось бы весьма неблагоприятно на войсковых частях. Хабалов лично доложил об этом Государю и тот на следующем докладе Гурко отменил свое первое распоряжение, высказав сожаление, но подтвердив приказ о вызове Гвардейского экипажа… Конечно, будь в Петрограде в начале бунта несколько кавалерийских и гвардейских полков, события приняли бы другой оборот»[1638]. При этом, несколько сот тысяч резервистов занимали казармы как раз гвардейских полков, а мысль освободить часть этих казарм, выведя из города часть нелояльных запасных частей, Хабалову в голову не пришла.

Позволю высказать свою версию. Царь действительно отдал приказ о передислокации в Петроград надежных гвардейских частей. Гурко не мог не начать его выполнять, иначе измена была бы налицо. Рузский в этом эпизоде, скорее всего, не при чем. Хабалов действительно мог не захотеть возиться с выводом и вводом в город воинских частей, да еще в лютый мороз — зима по-прежнему была необычайно холодной. Он, как и подавляющее большинство властных фигур, недооценивал опасность революционного взрыва, а потому начал вести с Гурко переговоры о дозировании прибытия войск в столицу. Гурко в таких условиях моментально и с радостью ударил по тормозам «до прояснения вопроса». Полагаю, именно в это время была организована и «просьба» командира кавалерийского корпуса оставить его на фронте. Появление в Петрограде гвардейских частей меньше всего входило в планы друзей Гурко во главе с Гучковым. Поверить, что царь мог сам отменить свое первоначальное решение, крайне сложно: он видел опасность и был крайне недоволен и раздражен невыполнением приказа, как бы это ему в Сгавке ни объясняли. Отмена приказа — более позднее изобретение Гурко, над которым до конца его дней висело обвинение в измене.

Возникает вопрос и о возможной роли генерала Алексеева в этом эпизоде. Его дочь писала в воспоминаниях: «По свидетельству генерала М. Борисова, генерал Гурко «все важнейшие меры обязан был докладывать Государю не иначе, как с получением из Севастополя мнения генерала Алексеева»[1639]. Трудно себе представить, чтобы столь серьезный прямой приказ императора не был признан Гурко достаточно важным, чтобы не согласовывать его со «вторым главнокомандующим».

Уверен, согласование было, и, вероятно, именно Алексеев мог подсказать своему временному сменщику схему саботажа приказа об отправке гвардейской кавалерии в столицу. А потом сам Алексеев, вернувшись из Крыма в Могилев, сделал вид, что ему ничего не известно о желании императора передислоцировать гвардейские части в Петроград.

Вместо того, чтобы направить войска, Гурко явился к императору с предложением провести политические реформы. «13 февраля с.г., — передает Деникин рассказ Гурко, — я долго убеждал бывшего царя дать ответственное министерство. Как последний козырь я выставил наше международное положение, отношение к нам союзников, указал на возможные последствия, но тогда моя карта была бита»[1640]. Полагаю, для Николая это был очень тревожный сигнал о настроениях в Ставке.

В принципе, некоторые непосредственные участники тогдашних событий были уверены, что и без подкрепления с фронта можно было справиться с бунтом. Последовательно эту линию проводит полковник Ходнев: «Если невозможно (?!) было иметь в столице, вблизи местопребывания царской семьи, хоть одну бригаду гвардейской пехоты плюс, хотя бы, полк гвардейской конницы, то тогда надо было привлечь к охране порядка и спокойствия в столице, кроме полиции и жандармерии, только лишь учебные команды… При наличии лишь этих полицейских и воинских частей, при энергичном, волевом начальнике, при принятии с места крутых и действительных мер (а не полумер, как у нас это всегда бывало), «голодный» бунт на улицах Петрограда быстро был бы ликвидирован и никогда не вылился бы в народное восстание. Позволю себе это утверждать, т. к. все это время пробыл в Петрограде и близко соприкасался со всем происходящим. При подавлении революционных вспышек особенное значение имеет «отбор», а никак не «полчища»[1641].

Потребности в широком использовании силовых структур для наведения порядка в столице с начала войны и до конца 1916 года не возникало. Забастовочное движение рабочих существовало, но оно практически не выплескивалось за стены предприятий. Другие слои населения если и выходили на улицы, то исключительно на антигерманские акции. Момент, когда стачечники с заводов потекли на улицы Петрограда — 9 января 1917 года — годовщина «кровавого воскресенья».

Решение о начале массовой протестной мобилизации было принято Рабочей группой Центрального военно-промышленного комитета. Безусловно, соответствующая санкция Кузьме Гвоздеву была дана Гучковым. Это был первый случай, когда рабочая группа инициировала акции неповиновения, призвав пролетариев выйти на улицы столицы и двинуться к Государственной думе с требованиями учреждения Временного революционного правительства.

Размах акции обеспечило подключение к ней осведомленных о планах Рабочей группы большевиков, которые, хотя и не желали иметь ничего общего с «тучковскими молодцами», но и не могли упустить момент, когда рабочие впервые с начала войны потекут на улицы. «Наше предложение сводилось на практике и по существу к переходу от разрозненных выступлений экономического характера и случайных политических выступлений к организованной массовой политической борьбе»[1642], — вспоминал Шляпников. 28 декабря на совместном с Петербургским Комитетом заседании Бюро ЦК большевиков предложило использовать 9 января, «чтобы вызвать на улицы пролетариат, провести необходимую политическую раскачку после мертвой полосы первых лет войны, когда было прервано рабочее движение»[1643].

По данным властей, в тот день в Петрограде бастовали 144,7 тысячи рабочих на 114 промышленных предприятиях. На страницах либеральной и рабочей легальной печати фигурировала цифра в 300 тысяч[1644]. Первый «Осведомительный листок» Бюро ЦК большевиков, изданный 22 января, сообщал: «Все партийные ячейки повели агитацию за стачку, и стачка в этом году отличалась большим количеством участников. Бастовали Путиловский, Обуховский и даже С.-Петербургский Арсенал, не знавший стачки уже с 1905 года. По районам стачка шла следующим образом: Выборгский — всеобщая, Невский — всеобщая, Городские — большинство и слабо на Васильевском острове, Петербургская сторона — большинство. Число стачечников определяют в 300 000 рабочих». Петербургский комитет партии были более скромен в оценках, но и по его мнению, «блестящий успех забастовки превзошел все самые смелые ожидания… В общем число бастовавших было не менее 160–170 тысяч… Успешное проведение 9 января очень подняло дух масс»[1645].

Выступления были еще не слишком воинственными. Спецслужбы отмечали, что «всего бастовало не более 10 % всех рабочих. При прекращении работ рабочие почти повсюду расходились спокойно, без всяких эксцессов, и только рабочими некоторых предприятий… были сделаны попытки пройти по улицам с пением революционных песен»[1646]. Однако волнения этих дней отмечались как во многом переломные для массовых настроений. Петроград наполнился слухами о беспорядках, которые способны электризовать обстановку не хуже самих беспорядков. «Слухи эти распространялись с быстротой молнии: остановка 8 января электрического тока, продолжавшаяся не больше одного часа, вызвала на огромной территории столицы упорные слухи о начале забастовки: публика безумно ломилась в вагоны трамвая на Садовой улице, где всякого рода проходимцы говорили, что «этот-то трамвай еще дойдет, а вот те, которые выйдут после 7 часов, — про те сказать трудно». Не лучше было и 12 января, когда толпы публики в несколько минут собирались у всякого вывешенного листка на стене… И вывод, делаемый из подобного настроения рабочими партиями, правилен: идея всеобщей забастовки со дня на день приобретает новых сторонников и становится популярной, какой была и в 1905 году»[1647], — констатировало Охранное отделение.

Пролетарские партии и организации воспрянули духом и с удвоенной энергией они стали готовиться к новым классовым боям. Заметно повысилось настроение в Русском бюро ЦК большевиков. «Товарищ Молотов подвел итоги этой кампании в середине января на расширенном заседании Петербургского комитета с участием активных районных работников. Товарищ Молотов констатировал, что хотя 9 января и не удалось устроить всеобщую уличную демонстрацию, но выступления рабочих в этот день явились пробой революционных массовых действий на улицах города»[1648].

Что же касается Рабочей группы ЦВПК, то в качестве следующей крупной акции она стала готовить забастовку и демонстрацию, приуроченные ко дню открытия заседаний Государственной думы. Для этого представители группы «организовали и подготовляли демонстративные выступления рабочей массы столицы», чтобы та двинулась к Таврическому дворцу, дабы заявить депутатам свое «требование незамедлительно вступить в открытую борьбу с ныне существующим правительством и верховной властью и признать себя впредь, до установления нового государственного устройства, Временным правительством»[1649]. Гучков и его соратники сочли, что настало время для подключения трудящихся масс к прямому штурму власти. Министерству внутренних дел и военным властям Петрограда это показалось чрезмерным.

Еще 3 января начальник столичного гарнизона генерал-лейтенант Хабалов направил Гучкову официальное письмо, где возмущался, что в заседаниях Рабочей группы принимают участие посторонние лица, а обсуждаются вопросы политического и революционного характера, включая немедленное заключение мира или свержение правительства. Ссылаясь на закон от 1 сентября 1916 года о контроле над деятельностью общественных организаций, Хабалов требовал впредь уведомлять о заседаниях, чтобы на них мог присутствовать представитель власти. Гвоздев выступил на Бюро ЦВПК, заявив, что в таких условиях Рабочая группа функционировать не может. 13 января Гучков ответил Хабалову издевательским письмом, в котором высказал свое резко отрицательное отношение к закону об общественных организациях и отказался информировать власти о деятельности Рабочей группы.

Правоохранительные органы не отступали. 17 января в здание ЦВПК, где Рабочая группа и проводила свои заседания, явился пристав, чтобы убедиться в отсутствии нелегальной активности. Через два дня Хабалов вновь направляет Гучкову послание, в котором говорит, что будет просто обязан принять меры, чтобы пресечь продолжавшееся обсуждение вопросов в революционной тональности. На следующий день пристав посетил ЦВПК и, несмотря на протесты подвернувшегося Терещенко, закрыл очередное собрание Рабочей группы. Ответ Гучкова не замедлил себя долго ждать. 23 января он «разрешил к размножению» несколько документов Рабочей группы, включая «Об административных преследованиях Рабочих групп в Петрограде и в других городах» и «О переписке с Хабаловым»[1650]. Гучков провоцировал власти на действия, и они последовали.

В ночь на 27 января полиция арестовала 11 из 16 членов рабочих групп Центрального и Петроградского областного военно-промышленного комитетов — все меньшевики во главе с Гвоздевым. Взрыв общественного возмущения был неописуемым, и больше всех возмущались и беспокоились Гучков и Коновалов. Первым их шагом стали протесты в прессе: «Председатель Центрального военно-промышленного комитета А. И. Гучков и товарищ председателя А. И. Коновалов заявили властям, что в случае привлечения Рабочей группы комитета к суду они желали бы также разделить ответственность вместе с группой»[1651]. Вторым шагом стал визит Гучкова к премьеру князю Голицыну. «Если бы вам приходилось арестовывать людей за оппозиционное настроение, то вам всех нас пришлось бы арестовать», — сказал Гучков. Глава правительства «отнесся благосклонно», свалил все на МВД и Протопопова, обещал пересмотреть дело[1652]. Голицын действительно отчитает министра внутренних дел за «ошибку» с арестом Рабочей группы, но вот дело пересмотрит уже сам ход событий.

Третьим шагом стал созыв 29 января в помещении вещевого отдела ЦВПК в доме № 59 по Невскому проспекту большого совещания руководителей военно-промышленных комитетов, лидеров Прогрессивного блока Госсовета и Госдумы, представителей Земского и Городского союзов, влиятельных депутатов-социалистов, оставшихся на свободе руководителей Рабочей группы. Гучков председательствовал и ограничился кратким вступительным словом, предоставив делать оценки другим. Всех удивил Милюков, заявивший, что диктовать условия в борьбе с властью может только Государственная дума, а всякие другие общественные группы не должны путаться под ногами. На него набросился Чхеидзе, заявивший: «Это удар по рабочему классу, но помните, что вслед за гибелью рабочих последует и ваша гибель». Керенский заявил, что дело принимает серьезный оборот, и лучшим ответом был бы самороспуск ЦВПК в знак протеста. Коновалов бросился на защиту своего и Гучкова детища, заявив, что мысль о самороспуске, конечно, интересная, но важнее меры для «спасения Рабочей группы». Договорились в итоге только до того, чтобы в ближайшее время продолжить консультации. Петроградское охранное отделение с удовлетворением уведомило МВД: «Розовые перспективы хитро задуманных и через Рабочую группу подготовлявшихся массовых рабочих выступлений в значительной степени поблекли; но во всяком случае, если многие робкие души и отчаялись в возможности осуществления вожделенных достижений, то более стойкие и упористо-настроенные «завоеватели власти» могли с досадой воскликнуть лишь одно: «сорвалось, придется начинать с начала»[1653]. Радость спецслужб была явно преждевременной.

Подготовка массового выступления на 14 февраля продолжалась. Свидетельство этого находим в большевистском «Осведомительном листке» № 2: «В конце января по заводам стали распространяться листки (без всякой подписи) с критикой политики правительства и с призывом рабочим: направиться 14 февраля (день открытия Государственной думы) к Таврическому дворцу с требованием временного правительства. На заводах стали устраиваться митинги, где выступали сторонники «гвоздевцев» в защиту только что приведенного призыва»[1654]. Неожиданную помощь в этом деле меньшевикам и ЦВПК оказали большевики, ранее вовсе не расположенные устраивать акции по случаю собрания реакционной, на их взгляд, Думы.

В начале февраля большевики все еще воевали не столько за революцию, сколько против революционных иллюзий. Как вспоминал Шляпников, Русскому бюро «приходилось опровергать и бороться с некоторыми заблуждениями и иллюзиями товарищей относительно преувеличения сил рабочего класса в надвигавшейся борьбе», а «все разговоры о власти носили отвлеченный, «принципиальный» характер».[1655] Призывы руководителей Выборгского районного комитета использовать для решительных действий именно 14 февраля, присоединившись к демонстрации меньшевиков, были отвергнуты на совместном заседании Русского бюро и Исполнительной комиссии ПК. «Выступивший с докладом товарищ Молотов подчеркнул, что времена хождения ко дворцам кончились еще 9 января 1905 года и что большевики должны энергично выступить против грандиозной провокации, организуемой ликвидаторами-оборонцами».[1656] Вместо этого было предложено организовать 13 февраля демонстрацию под лозунгами «Долой царскую монархию», «Война войне!», «Да здравствует Временное революционное правительство!», приурочив ее к годовщине суда над депутатами-большевиками (суд проходил с 10 по 13 февраля 1915 года). «Если организация найдет момент подходящим для более широкого выступления, — говорилось в постановлении Бюро ЦК, — то призвать к демонстрации под нашими лозунгами. В случае продолжения движения и 14 февраля, способствовать расширению и углублению его, всюду противопоставляя свою политическую позицию гвоздевской политике поддержки реакционной Думы и либералов. Таким образом, инициатива движения и будет вырвана из рук гвоздевцев»[1657]. Однако этот замысел ЦК был отвергнут Петроградским комитетом большевиков, который перенес стачку на 10 февраля, чтобы этим еще более четко отмежеваться от демонстрации, организуемой Рабочей группой под реакционными лозунгами «усиления общественного значения Думы» и «войны до победного конца».

Однако в намеченный ПК день ничего путного не вышло: 10 февраля — в пятницу масленой недели — на большинстве предприятий рабочих распустили в середине дня, забастовали только три предприятия, до и то по чисто экономическим мотивам[1658]. Поэтому было решено перенести выступление на 14 февраля, призвав, правда, идти не к Таврическому дворцу, а на Невский проспект. Большевики впервые по факту солидаризировались с Думой.

Усилия ВПК и социалистов по провоцированию протестных выступлений давали результаты не только в столице, но и по всей стране. В январе и феврале 1917 года общее число бастовавших в России, по данным фабричной инспекции, превысило 676 тысяч человек, втрое превысив уровень тех же месяцев предыдущего года[1659]. Более того, за первые два месяца 1917 года прошло больше политических стачек, чем за весь 1915 и 1916 годы[1660].

Размах протестных выступлений, связанных с открытием Думы, ожидался настолько внушительным, что это испугало даже самих участников заговорщического процесса. Накануне открытия последней сессии Государственной думы обе противостоящие стороны — и правительство, и Прогрессивный блок — сознательно воздерживались от нагнетания страстей.

Как всегда перед началом новой сессии, Родзянко 10 февраля отправился к императору с верноподданническим докладом. Обилия тем там не наблюдалось — обвинения исполнительной власти за недееспособность и отказ в поддержке кабинету Голицына. «Мы подходим к последнему акту мировой трагедии в сознании, что счастливый конец для нас может быть достигнут лишь при условии самого тесного единения власти с народом во всех областях государственной жизни. К сожалению, в настоящее время этого нет, и без коренного изменения всей системы управления быть не может… При всех этих условиях никакие героические усилия, о которых говорил председатель Совета министров, предпринимаемые председателем Государственной думы, не могут заставить Государственную думу идти по указке правительства, и едва ли председатель, принимая со своей стороны для этого какие-то меры, был бы прав и перед народным представительством, и перед страной»[1661]. Император принял Родзянко в Александровском дворце Царского Села весьма холодно. Выслушав его критику, Николай II недвусмысленно пригрозил роспуском Думы, если будут позволены высказывания, подобные осенним. Спикер пообещал революцию с самыми печальными последствиями, если Дума будет распущена. Сухо простились.

В Прогрессивном блоке возникли серьезные разногласия, носившие уже стратегический характер. «Это ощущение близости революции было так страшно, что кадеты в последнюю минуту стали как-то мягче, — вспоминал Шульгин. — Перед открытием Думы, по обыкновению, составляли формулу перехода. Написать ее сначала поручили мне… Это было стенание на тему «до чего мы дошли»[1662]. Настроения внутри кадетской фракции, задававшей тон в парламенте, колебались в широком диапазоне между готовностью возглавить правительство, которое возникнет в результате революции, и желанием защитить от революции власть действующую. С радикальных позиций выступал, естественно, Некрасов, входивший в готовившую переворот «тройку»: «В предстоящих России испытаниях мы не выступим в роли революционеров-разрушителей. Правительство само разрушило себя. Наша задача будет чисто созидательная; в бурю и хаос мы должны будем создать новое правительство, которое немедленно могло бы успокоить страну и приступить к громадной творческой работе». Ему возражал на глазах становящийся все более умеренным Милюков (полагаю, как историк он хорошо представлял, во что выливаются революции), который утверждал, что в случае революционных выступлений кадеты явятся «единственной сдерживающей и организующей силой, которая могла бы спасти правительство, примирить его с бурно вскипевшим народным морем»[1663].

В Петрограде активно распространялись слухи, которым охотно верили, о намерении Протопопова спровоцировать в день открытия Думы массовые выступления и расстрелять их из пулеметов, которые якобы в массовом порядке расставлялись по крышам домов (ни одного пулемета никто так и не увидит). Милюков, которого молва называла основным подстрекателем пролетарских демонстраций, выступил в газете «Речь» с открытым письмом, где назвал призывы к антиправительственным выступлениям опасными советами, исходящими «из самого темного источника», — имея в виду в данном случае Германию[1664]. 13 февраля в беседе с журналистами Родзянко также указал на вред уличных выступлений.

Охранное отделение фиксировало: «13 февраля с утра по Петрограду распространились тревожные слухи о возможности больших беспорядков; к 1 часу дня в заводских районах (Нарвская, Коломенская, Александро-Невская части) стало известно, что сторонники забастовки 14 февраля берут на всех заводах верх над противниками выступления с протестом против войны. Около 2-х часов дня во многих районах начались беспорядки призванных сегодня ратников: толпы до 500 человек ходили с пением «Марсельезы» по улицам и кричали: «Долой войну, долой полицию, бей мародеров»… К 7 час. вечера всюду — в трамвае, магазинах, учебных заведениях и пр. — передавали известия о массе столкновений рабочих с полицией у Путилове ко го завода; стало известно, что забастовка 14 февраля имеет большинство на всех заводах». Было и одно примечательное дополнение, которое объясняло многое из последующих событий. В районе Лермонтовского проспекта «во всех окрестных магазинах с выставок убраны более ценные вещи, ждут, — по словам хозяев, — «голодного погрома» ввиду того, что в означенном районе выпускаемого хлеба хватает покупателям лишь до 5 часов пополудни, и для рабочих, приходящих с работ уже после 7 часов вечера, фактически ничего не остается: последним приходится за хлебом ходить в более отдаленные районы»[1665].

Городские жители, напуганные слухами о готовящихся беспорядках, 14 февраля в основном предпочли остаться дома. К Таврическому дворцу, естественно, толпу не пустили. Основные события в результате разворачивались на Невском, где смешалась публика самых разных настроений и направлений, но преобладали вовсе не рабочие, а студенты. Внимание правоохранительных органов привлекло «массовое участие» офицерских чинов, преимущественно прапорщиков, более чем усердно распевавших вместе со студентами «Марсельезу»… Вообще должно отметить, что офицеры, даже в более солидных чинах, всюду вмешивались в действия и распоряжения полиции и громче частной публики кричали в адрес полицейского пристава: «Вас бы надо отправить, толстобрюхих чертей, на позиции, а не здесь вам воевать»… Помимо гг. офицеров в демонстрации принимали участие как организаторы политехники, консерватористы, психоневрологи; очень мало было студентов университета; особенно много было учащихся средних учебных заведений, особенно реалистов и коммерсантов, первыми начинавших петь «Марсельезу»[1666].

14 февраля начались и массовые забастовки рабочих, которые, однако, за порог предприятий практически не выходили. Забастовки продолжались все последующие предреволюционные дни. 15-го бастовали 85 тысяч рабочих, и эта цифра уже не снизится.

В день открытия Думы впервые власти были готовы прибегнуть к помощи армии, командиры учебных команд получили приказ быть наготове для пресечения уличных беспорядков. Город был разделен на регионы, каждый из которых должен был охраняться тем батальоном, который был там расквартирован. Шли постоянные совещания и инструктажи, поступали указания. Однако опытные военные чувствовали беду. «Офицеру приказывалось выполнить то-то или то-то, но говорилось при этом: «Только смотрите, отнюдь не принимайте крайних мер, оружие, боже сохрани, не употребляйте, действуйте словами, ублажением» и т. д., и т. п., — сокрушался Ходнев. — Ответственность часто сваливалась на младших. Часто получались противоречащие распоряжения. Приказания редко когда были ясны, категоричны, определенны… С самого первого дня уже заметны были в приказаниях «полумеры», те преступные «полумеры», которые всегда и везде приводят лишь к большей крови и самому печальному концу»[1667].

Как ни странно, открытие парламентской сессии выдалось бурным не в Думе, а в Государственном совете. Впервые председательствовавший Щегловитов не дал Гримму сделать внеочередное заявление, после чего зал покинули вся левая группа, часть центристов и беспартийных. На этом фоне Дума выглядела как образец послушания.

«Открытие Думы обошлось совершенно спокойно, — отметит Родзянко в мемуарах. — Никаких рабочих не было, и только вокруг по дворам было расставлено бесконечное множество полиции. Чтобы не подливать больше масла в огонь и не усиливать и без того напряженное настроение, я ограничился в своей речи только упоминанием об армии и ее безропотном исполнении долга»[1668]. В зале заседаний — премьер Голицын, министры Риттих, Шаховской, Кригер-Войновский, послы союзных держав.

Исполнительной власти, казалось, даже удалось перейти в тактическое контрнаступление и внести раскол в ряды Прогрессивного блока. Правительство задумало и осуществило интересный тактический маневр. Председатель Совета министров Голицын, чтобы не провоцировать немедленную конфронтацию, в нарушение традиции не стал произносить правительственную декларацию. С заглавным докладом два с половиной часа выступал новый министр земледелия Риттих, нарисовавший весьма тревожную картину с состоянием продовольственного обеспечения страны. Серьезный доклад по столь сложному вопросу заставил депутатов, вопреки обыкновению, молча слушать.

Главный вывод Риттиха: для исправления ситуации необходимо принести в жертву священную корову кадетов — твердые цены на продовольствие. Возмущение среди милюковских либералов, но на стороне правительства прогрессивные националисты и октябристы. Граф Капнист от имени октябристов-земцев уверял, что «мы совершенно расходимся во взглядах с Милюковым… и с нами вместе расходятся партии, сидящие правее нас и входящие в блок». О полной солидарности с Риттихом заявил Шульгин: «Я думаю, что наступило время от идолопоклонства перед твердыми ценами отказаться… Министр земледелия поступил правильно, когда первым делом он эту зловредную крысу твердых хлебных цен стал излавливать и стал насколько возможно парировать ее зловредную деятельность»[1669]. Крестьянин Городилов от имени правых возложил ответственность за фиксированные цены на Госдуму и Прогрессивный блок, заявив: «Крестьян снова закрепощают. Их заставляют засевать поля и отдавать хлеб по низким дешевым ценам… Разве можно устанавливать твердые цены только на один хлеб, когда другие предметы первой необходимости оставляют без твердых цен?»[1670].

От Прогрессивного блока с общеполитическим заявлением выступил Шидловский. Он говорил, что для успешного ведения войны «необходимо, прежде всего, чтобы люди, управляющие страной, были признанными вождями нации, затем, чтобы люди эти были объединены друг с другом общностью понимания очередных задач управления и, наконец, чтобы понимание это встречало поддержку страны и законодательных учреждений»[1671]. От правительства Блок требовал лишь ответа на вопрос, «что будет предпринято для устранения вышеизложенного положения вещей». Как запишет тут же в дневник Глинка, «плохо составленная декларация Блока была прочитана без подъема, не было настроения и в остальных речах. Разочарование полное — неудачею»[1672].

Кадеты явно в обороне. Выступавший 15 февраля Милюков потом даже не мог вспомнить содержания своей речи. Куда делся его воинственный тон? Максимум оппозиционности — возражения Риттеру и утверждение об обязанности повторять власти «старые истины». «Слово и вотум суть пока наше единственное оружие. Но ведь, господа, и это оружие не тупое… Государственная дума теперь уже не одна. Она окружена дружественными силами, которые слышат ее слова и с ними сообразуют свое поведение»[1673]. Возмутителями спокойствия на сей раз выступали политики, находившиеся слева и справа от Прогрессивного блока, но и они были далеки от своей обычной воинственности. Пуришкевич обрушивался в основном на Протопопова, и верхом его антиправительственной риторики стали слова: «Россия долга, Россия чести, сознающая всю важность переживаемого момента в своих исторических судьбах, эта Россия оппозиционна правительственной власти, ибо она не верит ее государственной честности, ее патриотизму»[1674].

Меньшевик Чхеидзе призвал Прогрессивный блок как представителей буржуазии встать во главе надвигающейся революции, чтобы она пошла путем не французским, якобинским, а германским, прусским. Для этого надо просто поменять старое правительство на новое, устраивающее Прогрессивный блок’.

Роль буревестника революции на последней сессии Думы взял на себя Александр Керенский. Его речь, прозвучавшая в тот же день, вполне могла стать основанием для роспуска Думы. Очевидно, предвидя это, Родзянко покинул председательское кресло, уступив его своему товарищу — Некрасову. Тот не сильно прерывал своего сподвижника по ложе. Он заявил, что ответственность за тяготы страны лежит не на бюрократии и даже не на «темных силах». Корень зла — в тех, кто сидит на троне.

«— В России было «распутинское самодержавие», которое исчезло, а исчезла система? Нет, она целиком осталась, сюда они прислали новых Распутиных, и они будут их иметь бесконечное количество; Распутина сменит Протопопов, Протопопова — Риттих… Я по политическим своим личным убеждениям разделяю мнение партии, которая на своем знамени ставила открыто возможность террора, возможность вооруженной борьбы с отдельными представителями власти, к партии, которая открыто признавала необходимость тиранов убивать…

Председательствующий:

— Член Думы Керенский, я прошу изложением программы вашей партии не давать основания утверждать, что в Государственной думе может раздаваться приглашение к чему-либо подобному тому, о чем вы говорите.

— Я говорю о том, что делал в классические времена гражданин Брут… У нас, гг., есть гораздо более опасный враг, чем немецкие влияния, чем предательство и измена отдельных лиц. Это — система. Это система безответственного деспотизма, система средневекового представления о государстве не как о европейском современном государстве, а как о вотчине, где есть господин и холопы… Как можно законными средствами бороться с теми, кто сам закон превратил в орудие издевательства над народом?.. С нарушителями закона есть только один путь — физического их устранения»[1675]^[1676]. Некрасов поинтересовался, что имелось в виду, и в ответ услышал: «Я имею в виду то, что свершил Брут во времена Древнего Рима».

Министров в зале не было, но Голицыну немедленно донесли, и премьер запросил у спикера Думы неправленую стенограмму речи Керенского, а министр юстиции потребовал лишить его депутатской неприкосновенности. Никакого текста Родзянко Голицыну не прислал, а Керенскому сказал: «Не волнуйтесь, Дума никогда не выдаст вас»[1677].

Вместе с тем, перспектива разгона парламента казалась Родзянко, да и не только ему, вполне реальной. В воспоминаниях о тех днях он напишет, что «начальник штаба Верховного Главнокомандующего… прямо заявил, что я должен испытать все средства для того, чтобы предотвратить императора Николая II от роспуска Государственной думы, так как если Государственная дума будет распущена, то легко возможен отказ армии сражаться. Я вызвал телеграммами в Петроград из Москвы губернского предводителя дворянства и председателя съезда Объединенного дворянства и петроградского губернского предводителя. Разъяснив им положение вещей и возможность моего ареста и высылки, я просил в этом случае их стать на страже интересов Родины»[1678]. Даже с учетом понятного последующего преувеличения со стороны Родзянко грозивших ему опасностей и проявленного героизма, эта цитата хорошо иллюстрирует царившие в думских и высших армейских кругах едва ли не панические настроения.

Последний дореволюционный всплеск думской оппозиционности был зафиксирован 17 февраля, когда по настоянию многих депутатов в повестку дня был поставлен вопрос об аресте Рабочей группы ВПК. Докладывал Коновалов: «Общее сознание пагубности для страны нынешнего режима и острой опасности, грозящей самому исходу борьбы, если управлять страной будут те же носители власти, ярко подтверждается арестом рабочей группы… Ввергнуты в тюрьму люди, которые работали на большую оборону»[1679]. Особое возмущение думцев вызвали запрет на публикацию обращения арестованных и обнародование того факта, что в составе рабочей группы, скорее всего, был полицейский осведомитель — Абросимов. Думское возмущение уже на следующий день передалось пролетарским массам, вновь было зафиксировано повышение забастовочной активности. Вспыхнула забастовка в лафетно-штамповочной мастерской крупнейшего в Петрограде оборонного завода — Путилове ко го.

Ну а что же правые защитники монархии, неужели они никак не проявили себя в последние дни существования и Думы, и царской власти? Действительно, никак. Последнюю сессию парламента сильно поредевшая фракция правых встретила в глубоком унынии. «Единственной возможной тактикой правых, — отмечает современный историк А. Иванов, — стало молчаливое сидение на думских скамьях, имеющее целью показать правительству, до чего может дойти не сдерживаемая правыми оппозиция, и таким образом заставить власть распустить крамольную Думу»[1680]. Марков инструктировал коллег по фракции, что им больше не следует мешать левым ораторам «договариваться до геркулесовых столбов» и «играть роль вороньего пугала»[1681]. Из лагеря правых монархистов кроме Пуришкевича не выступил никто. Они уходили в историю молча.

С 19 февраля Дума вновь погрузилась в обсуждение продовольственного вопроса. Под председательством Шингарева проходили совместные заседания военно-морской и сельскохозяйственной комиссий с участием Риттиха, главного интенданта генерала Богатько и ряда других высокопоставленных чиновников. Ситуация с продовольствием в столице действительно становилась все более напряженной.

Объяснений отъезда Николая II 22 февраля немало. Британский посол Бьюкенен полагал, что на то него были душевные причины: «Атмосфера столицы была настолько насыщена пессимизмом, что император не раз говорил мне, как рад он бывает стряхивать с себя ее гнетущее влияние и возвращаться в более укрепляющую атмосферу фронта»[1688]. Полагаю, таковы были причины отъездов в Ставку в предшествовавшие годы, но только не в разгар бурных политических событий февраля 1917-го. Основания должны были быть куда более вескими.

Многие очевидцы событий уверяют, что императора выманили в Могилев заговорщики, чтобы начать претворение в жизнь своего плана отстранения его от власти. В качестве лица, мнение которого убедило Николая ехать, Вырубова называла его брата Михаила Александровича. «Боялись ли, что Государь догадается о серьезном положении, не знаю, но стали торопить его уехать на фронт, чтобы потом совершить величайшее злодеяние. 19-го или 20 февраля к Государю приехал великий князь Михаил Александрович и стал доказывать ему, что в армии растет большое недовольство по поводу того, что Государь живет в Царском и так долго отсутствует из Ставки. После этого разговора государь решил уехать. Недовольство армии казалось Государю серьезным поводом спешить в Ставку»[1689]. Известно, что великий князь 22 февраля завтракал с императорской четой и, по утверждению Спиридовича, «был очень доволен поездкой Государя»[1690]. Не думаю, что Михаил выступал в этом эпизоде как активный заговорщик. Его — человека в политике недалекого — могли и использовать как транслятора своих мыслей другие люди, прямо заинтересованные выманить императорский поезд на просторы России.

В качестве одного из таких людей целый ряд источников называет генерала Алексеева. Он вернулся в Могилев 17 февраля в шесть часов вечера. Там уже явно что-то активно варилось. В мемуарах Брусилова находим полузагадочную фразу: «Но в Ставке, куда уже вернулся Алексеев (Гурко принял опять Особую армию), а также в Петербурге было, очевидно, не до фронта. Подготовлялись великие события, опрокинувшие весь уклад русской жизни…»[1691]. Настроения в Ставке Брусилову хорошо были известны. Василий Гурко о подготовке великих событий ничего не сообщает, в его изложении штаб продолжал будничную работу: «За два дня я изложил Алексееву все свои соображения, после чего мы расстались не менее дружелюбно, чем когда-либо прежде. После этого я по телеграфу доложил царю, что полностью сдал дела и прошу позволения отправиться к месту своей постоянной службы. Немедленно вслед за этим поступила информация, что дата отъезда его величества до сих пор не установлена. В тот же день я получил от Государя санкцию на возвращение в Особую армию. Фактически царь прибыл в Могилев менее чем через двадцать четыре часа после моего отъезда»[1692]. Гурко уверяет, что покинул Ставку в неведении относительно времени приезда туда царя. Этого не может быть, потому что за сутки до прибытия информация об этом в Могилев точно дошла. Воейков сообщил о соответствующих планах Николая еще 19 февраля, а Гурко уехал 21-го. Более того, трудно представить, чтобы при передаче дел «младотурки» Алексеев и Гурко не обсуждали между собой вопрос о приезде в Ставку императора, которого Алексеев стал усиленно приглашать сразу после возвращения с отдыха.

Воейков вспоминал, как в воскресенье 19 февраля после службы в Федоровском соборе император пригласил его посмотреть кино в Круглом зале Александровского дворца. «Когда кончился сеанс, я проводил Государя в его кабинет. По пути Его Величество обратился ко мне со словами: «Воейков, я решил в среду ехать в Ставку». Я знал, что Государь имел намерение ехать, но думал, что момент этот — неподходящий для его отъезда, и потому спросил, почему он именно теперь принял такое решение, когда на фронте, по-видимому, все спокойно, тогда как здесь, по моим сведениям, спокойствия мало, и его присутствие в Петрограде было бы весьма важно. Государь на это ответил, что на днях из Крыма вернулся генерал Алексеев, желающий с ним повидаться и переговорить по некоторым вопросам; касательно же здешнего положения Его Величество находил, что, по имеющимся у министра внутренних дел Протопопова сведениям, нет никакой причины ожидать чего-нибудь особенного… Вернувшись к себе, я сделал распоряжения для отъезда и вызвал к телефону Протопопова». Тот подтвердил, что беспокоиться не о чем[1693].

Приглашение со стороны начальника штаба подтверждает и фрейлина Александры Федоровны баронесса Софья Буксгевден: «Император решился ехать — и то лишь на короткое время — лишь после того, как получил срочную телеграмму от генерала Алексеева. Я находилась возле императрицы в тот момент, когда император пришел к ней с телеграммой в руке. Он попросил меня остаться и сказал императрице: «Генерал Алексеев настаивает на моем приезде. Не представляю, что там могло случиться такого, что потребовалось мое обязательное присутствие. Я съезжу и проверю лично. Я не задержусь там дольше, чем на неделю, так как мне следует быть сейчас именно здесь»[1694]. Генерал свиты Дубенский тоже, вероятно, имел основания предполагать: «Вероятно, Алексеев его вызвал…»[1695] Так что версия о том, что «младотурецкие» заговорщики выманили императора из Царского Села, имеет основания.

Но, полагаю, у Николая И была и другая — не менее серьезная — причина ехать в Ставку. Керенский приводит слова Протопопова о его последней встрече с императором — вечером 21 февраля. «Войдя в кабинет, он закрыл за мной дверь, направился к столу. Я ужасно встревожился, впервые видя царя в таком смятении.

— Знаете, что сделал Гурко? — сказал он. — Вместо четырех гвардейских полков прислал нам три матросских экипажа.

Кровь бросилась мне в лицо, я инстинктивно сдержал мгновенно вспыхнувший гнев:

— Это уже переходит всякие границы, Государь, хуже, чем неповиновение. Гурко обязан с Вами советоваться, прежде чем изменять Ваши приказы. Всем известно, что в матросы набирают фабричных рабочих, это самые революционные части в наших вооруженных силах.

— Вот именно! Но последнее слово останется за мной. Я никак этого не ожидал. А вы еще считаете мой отъезд на фронт преждевременным. Я пришлю вам кавалерию»[1696]. Император ехал в Ставку, потому что ему становилось очевидным, что там зреет заговор. И понимал, что только ему под силу с ним справиться. «Николай II собирался по прибытии в Ставку осуществить намеченную переброску верных войск в окрестности столицы»[1697], — не без оснований утверждает историк Владимир Хрусталев.

Александра Федоровна сильно возражала против отъезда мужа — интуиция ее в очередной раз не подводила. «Простились с ним, — вспоминала Вырубова, — по обыкновению в зеленой гостиной Государыни. Императрица была страшно расстроена. На мои замечания о тяжелом положении и готовящихся беспорядках Государь мне ответил, что прощается ненадолго, что через десять дней вернется. Я вышла потом на четвертый подъезд, чтобы увидеть проезжавший мотор их величеств. Он промчался на станцию при обычном перезвоне Федоровского собора»[1698]. Отъезд в описании Спиридовича прошел в обычном порядке. «Распрощавшись после завтрака с семьей и Вырубовой, Государь выехал из дворца с императрицей. Дружно крикнули «Здравия желаем, Ваше Императорское Величество!» стоявшие у главных ворот чины конвоя, Собственного полка, дворцовой полиции. Проехали в церковь Знамения. Приложились к чудотворной иконе Божьей Матери. Поехали к царскому павильону. Белая пелена расстилалась кругом… В два часа императорский поезд тронулся в путь. По сторонам, как вкопанные, стояли часовые Железнодорожного полка. Вдали на лыжах — охрана второй линии. Царский поезд скрылся, повернув на Гатчину. Царица в красных пятнах от волнения вернулась во дворец»[1699].

Вдогонку ушедшему поезду императрица пишет полное плохих предчувствий послание: «С тоской и глубокой тревогой я отпустила тебя одного без нашего милого, нежного бэби… Вернись скорее — ты видишь, я прошу тебя не за себя и даже не ради бэби — об этом ты сам всегда помнишь. Я понимаю, куда призывает долг, — как раз теперь ты гораздо нужнее здесь, чем там. Так что, как только уладишь дела, пожалуйста, вернись домой дней через десять, пока все не устроится здесь, как надо… Глаза мои болят от слез»[1700].

Если бы Николай задержался еще на день, он, скорее всего, никуда бы не уехал: серьезно заболеют дети. И история могла пойти иначе. Но император ехал в Ставку. И не только потому, что его туда коварно выманили. Никто не смог бы его выманить, не чувствуй он своего морального долга перед офицерами и солдатами на фронте.

Фактическая история происходившего в тот и в последующие дни на улицах Петрограда точной реконструкции не поддается. Она описана в полицейских сводках и воспоминаниях непосредственных участников, которые носят весьма фрагментарный характер. Мотивы и движущие пружины не всегда ясны. С учетом этого обстоятельства приступим к примерной реконструкции.

Начальник петроградского отделения по охранению общественной безопасности доносил: «Сегодня с утра явившиеся на заводы мастеровые Выборгского района постепенно стали прекращать работы и толпой выходить на улицы, открыто выражая протест и недовольство по поводу недостатка хлеба. Движение масс в большинстве носило настолько демонстративный характер, что их пришлось рассеивать нарядами полиции. Вскоре весть о забастовке разнеслась по предприятиям других районов, мастеровые которых стали присоединяться к бастующим… Большинство оставивших заводы рабочих почти все время находились на улицах и при первом удобном случае устраивало демонстрации и беспорядки»[1720].

Размаху движения исключительно благоприятствовала погода. После жесточайших холодов именно в тот день началась оттепель. Показалось солнце, температура резко поползла вверх… Уставшие от холодов люди всех возрастов и профессий из-за любопытства присоединялись к женской процессии, шествовавшей по Выборгской стороне в честь дня солидарности работниц. Требовали хлеба и равноправия. В толпе звучит кем-то запущенный призыв: «На Невский!».

К середине дня ситуация в городе становится весьма жаркой, что фиксировали полицейские рапорты со всего города. «Около трех часов пополудни толпа до 200 человек, ожидавшая очереди около булочной Филиппова в доме № 61 по Большому проспекту после заявления, что весь хлеб распродан, разбила в трех окнах булочной двойные зеркальные стекла и внутри магазина — несколько стеклянных витрин, испортив при этом часть товара. До прибытия полицейского наряда толпа разбежалась. Установлено, что эта булочная, несмотря на уменьшение отпуска хлеба покупателям, не могла удовлетворить всех ожидавших в очереди»[1721]. Меж тем лозунг «на Невский!» обретает все больше сторонников.

«Попытки рабочих Выборгского района перейти толпами в центральную часть города предупреждались в течение всего дня нарядами полиции… но к 4 часам дня часть рабочих все-таки перешла поодиночке через мосты и по льду реки Невы… и достигла набережной левого берега, где рабочим удалось сгруппироваться в боковых, прилегающих к набережной улицах и затем почти одновременно снять с работ рабочих 6 заводов в районах 3-го участка Рождественской части, 1 участка Литейной части и далее произвести демонстрации на Литейном и Суворовском проспектах, где рабочие вскоре были разогнаны. Почти одновременно с сим, в 4 с половиной часа дня на Невском проспекте, вблизи Знаменской пл., часть бастующих рабочих, проникшая туда в вагонах трамвая, а равно одиночным порядком и небольшими группами с боковых улиц, произвела несколько попыток задержать движение трамваев и учинить беспорядки, но демонстранты были тотчас же разгоняемы… В районе Петроградской части забастовавшими рабочими было сделано несколько попыток снятия с работ неработающих рабочих, но попытки эти были предотвращены, и демонстранты рассеяны»[1722]. Согласно корреспонденции «Нового времени», задержанной цензурой, «около 5 часов дня на Невском проспекте появились огромные толпы народа, которые прибывали из пригородных мест на трамваях», которые рассеивали «казачьи сотни, драгунские и конные части, наряды полиции»[1723].

Стемнело, но беспорядки не прекращались. «Около семи часов вечера на Невском проспекте, со стороны Знаменской площади, появилась толпа рабочих, которая у Пушкинской улицы остановила встречные трамваи, успела снять ключи с 5 вагонов и выбить в 3-х вагонах по стеклу. Толпа была рассеяна конным нарядом», — сообщали полицейские второго участка Литейной части. Картину дополняли коллеги из Выборгской части: «В 7 1/2 часов вечера по Лесному проспекту (в районе второго участка Выборгской части) на остановке трамвая группа рабочих отцепила прицепной вагон и опрокинула его. Нарядом полиции вагон был поднят и движение было восстановлено. В 9 часов вечера небольшая толпа рабочих вновь собралась у Арсенала (в районе 1 участка Выборгской части) и не допускала ночную смену на работу. При появлении наряда толпа, равно как и смена рабочих — разошлись»[1724].

Цифры участвовавших в стачках 23 февраля в различных источниках варьируются. Сводки охранного отделения и полиции называют от 43 до 50 бастовавших предприятий с общим числом участников от 78,5 до 87,5 тысяч. Советская историография доводила это количество до 128 тысяч[1725].

Действия и последующие воспоминания подавляющего большинства участников событий 23 февраля демонстрируют чувства полной растерянности.

Врасплох была застигнута исполнительная власть. «События 23 февраля наступили внезапно», — свидетельствовал Протопопов. То же утверждал Петроградский градоначальник генерал Балк: «До 23 февраля никаких распоряжений по части усиления нарядов на улицах и в других местах не делалось. 23 февраля с раннего утра началась совершенно неожиданная для меня забастовка половины фабрик и заводов. Это движение застало нас врасплох — нарядов полиции не было на улицах, и я вызвал части, всегда имевшиеся в моем распоряжении — конную полицию, жандармский дивизион и кавалерийские отряды»[1726].

Протопопов просил Хабалова выпустить воззвание к населению города с разъяснением, что хлеба хватает. Тот вызвал руководителей хлебопекарных предприятий и разъяснил им, что волнения вызваны не столько нехваткой муки, сколько провокациями врагов России. Хабалов требовал от продовольственных властей увеличить отпуск муки для пекарен, те призывали к экономии, ссылаясь на достаточность запасов в лавках. Командующий Петроградского военного округа отрядил генерала для поручений Перцева лично проверить ситуацию: во всех лавках на Гороховой мука была[1727].

В 11 вечера Балк собрал в большом зале градоначальства совещание для оценки положения и выработки диспозиции на следующий день. Председательствовал Хабалов, присутствовали начштаба генерал-майор Тяжельников, и.о. командира всех гвардейских частей полковник Павленков (замещавший отбывшего в отпуск генерала Чебыкина), командир Донского казачьего полка полковник Троилин, шесть начальников военных районов, на которые был разделен город, генерал Глобачев, секретарь градоначальника Кутепов и другие высшие армейские и полицейские чины Петрограда. При разборе действий войск было установлено, что хорошо действовал 9-й запасной кавалерийский полк, зато казачий полк «во всех случаях бездействовал». Троилин оправдывался тем, что «полк только что пополнен, казаки не опытны в обращении с толпой, могут действовать только оружием, кони их не приучены к городу». Нагаек у казаков не оказалось вовсе, и Хабалов приказать выделить по 50 копеек на казака для их немедленного приобретения. Было решено приказать всем наличным силам быть готовым немедленно перейти «в третье положение», то есть занять все соответствующие районы с переходом полиции в подчинение военным. Градоначальник Балк приказал выдвинуться с утра во все ключевые точки, мобилизовать всю полицию, усилив ее казачьими и Кавалерийским запасным полками, жандармским дивизионом. Речная полиция должна была предотвратить переход масс людей через Неву[1728].

По завершении совещания Балк в полной растерянности занес в свой дневник, что «ни Департамент полиции, ни Охранное отделение на мои запросы не могли указать мотивы выступления. При вечернем докладе нач. Охран, отд. Генерал-майор Глобачев не имел сведений, объясняющих случившееся»[1729]. Спецслужбы не могли объяснить неожиданный всплеск хорошо организованного протестного движения.

Ничего не понимали и многие представители самого революционного движения. Видных большевиков в тот день на улицах не было. Установлено, что лидеры Русского бюро ЦК большевиков — Шляпников, Молотов и Залуцкий — весь день провели на подпольной явочной квартире Павловых по Сердобольской улице, дом 35, встречаясь с лидерами Петербургского и Выборгского районного комитетов Скороходовым, Каюровым, Чугуриным, Александровым, Куклиным. К вечеру известия с заводов говорили о том, что на следующий день Выборгский район будет весь охвачен забастовкой. «Конечно, никто из нас не был уверен, что «это будет последний и решительный бой» царскому режиму, — подтверждал Шляпников. — …Крайними пределами нам представлялись схватки вооруженных рабочих и солдат с полицейскими и верными трону войсками, схватки, за которыми могла последовать и кровавая баня, а после нее — некоторый отлив»[1730].

Меньшевика Осипа Ерманского события того дня тоже поразили, но истолковать их «в смысле увертюры грандиозных событий — это мне вряд ли приходило тогда в голову… Если бы меня в то время спросили, что из этого движения получится, — я бы ничего определенного ответить не мог… Что делали в это время другие партийные организации, я не знаю. Что же касается нашей, правда, слабой Инициативной рабочей группы, то она в эти дни не собиралась»[1731]. Его коллега по партии Николай Суханов (Гиммер), оставивший самые объемные воспоминания о революции (здесь с ним безуспешно конкурировал только Шляпников), зафиксировал, что в тот день «город наполнялся слухами и ощущением «беспорядков». По размерам своим такие беспорядки происходили перед глазами современников уже многие десятки раз… были «беспорядки» — революции еще не было»[1732].

Дневники менее политизированных современников, не участвовавших в революционной деятельности, фиксируют еще большую растерянность. Петроград жил слухами. «Сегодня беспорядки, — записала Гиппиус. — Никто, конечно, в точности ничего не знает. Общая версия, что началось на Выборгской из-за хлеба. Кое-где остановили трамваи (и разбили). Будто бы убили пристава. Будто бы пошли на Шпалерную, высадили ворота (сняли с петель) и остановили завод. А потом пошли покорно, куда надо, под конвоем городовых, — все «будто бы». Опять кадетская версия о провокации, — что все вызвано «провокационно», что нарочно, мол, спрятали хлеб…»[1733]. Художнику Бенуа бастующие чуть не испортили вечер. «Сегодня состоялся большой обед у Палеолога. Начинает твориться что-то неладное! На Выборгской стороне произошли большие беспорядки из-за хлебных затруднений (надо только удивляться, что они до сих пор не происходили!). Гр. Робьен видел из окон посольства, как толпа рабочих на Литейном мосту повалила вагон трамвая и стала строить баррикаду. Навстречу им поскакали жандармы, и произошла свалка. Разобрать дальнейшее было трудно. Мы и на большой обед к Палеологам не смогли б попасть из-за полного отсутствия извозчиков, но выручили милые Горчаковы, приславшие за нами машину, на которой мы заехали по дороге и за ними»[1734].

На фоне общего недоумения и растерянности контрастом выглядит поведение ряда ключевых фигур заговорщического лагеря, демонстрировавших прозорливость и информированность. В тот день Александр Гучков перед родственниками Д. Л. Вяземского развивал мысли об отречении царя в пользу Алексея и учреждении регентского совета во главе с великим князем Михаилом Александровичем. При этом Гучков рассказывал, что добиться отречения надо «путем отвода царского поезда по дороге из Ставки в Царское Село»[1735]. Впрочем, как пишет его биограф, «не сохранилось сведений о его какой-либо активной деятельности» в первые дни восстания». Гучков находился в тени вплоть до вечера 27 февраля.

Куда более активными и весьма осведомленными оказались принадлежавшие к ложам депутаты Государственной думы, в частности, Керенский и Скобелев. На утреннем пленарном заседании Думы они внесли детальнейший запрос по поводу остановки Путиловского и Ижорского заводов (составленный, в том числе, со слов посетивших лидера трудовиков делегатов-путиловцев). Обсуждение этого вопроса было назначено председательствовавшим Некрасовым на тот же день. В повестке дня Думы значилось продолжение дебатов по продовольственному вопросу, которые шли своим чередом. Из членов правительства присутствовали Риттих и Рейн. Прения по запросу социалистов, согласно стенограмме, длились около часа — с 17.20 до 18.20.

Скобелев сразу же заявил, что запрос уже устарел, поскольку происходили «более грозные события… не только на территории заводов, но и на рабочих улицах и даже уже в центре города»[1736]. Но куда интереснее выступление Керенского. Поделившись информацией о встрече накануне с путиловцами, он стал убеждать собравшихся в необратимости и мощи начавшихся волнений. «Ведь масса — стихия, у которой единственным царем является голод, у которого разум заменяется желанием погрызть корку черного хлеба. Ведь с этой массой, с этой стихией рассуждать уже нельзя, она уже не поддается убеждению и словам». Закончил Керенский призывами к смене власти. Симптоматично, кому были адресованы эти призывы — высшим военным и коллегам-депутатам.

Керенский обвинял лица в военном командовании в нежелании предпринять что-либо против власти, потому что «не имеют мужества, не имеют сознания гражданского долга» потребовать от правительства, «чтобы немедленно вы ушли с ваших мест». Эти «многие лица, высоко стоящие на ступенях военной администрации», видят надвигающуюся опасность и «говорят: что вы думаете, мы сами не знаем, что с тем, что поднимается, с этим движением, мы никакими штыками не справимся». Продемонстрировав осведомленность в отношении настроений военных кругов, якобы уже расписавшихся в бессилии перед толпой, Керенский призывал их прямо приступить к решению вопроса о власти и воздержаться от применения силы против противников режима. Думцев же он призвал солидаризироваться с забастовщиками и поддержать их выступления. «Когда же еще слова о том, что вы хотите спасти государство, когда еще эти слова могут и должны превратиться в дело, как не сейчас, когда появляется этот симптом, этот Невский проспект, который сейчас заполнен толпой из пригородов, разгоняемой солдатами в настоящий момент, когда я говорю с этой кафедры… Будьте гражданами, встаньте на защиту того, что вы должны сберечь… Если этого не будет, я буду прав, когда говорил рабочим — между этими людьми и вами нет общего языка! Докажите, что он есть!»[1737]. Эта речь стала первой заявкой Керенского на то, чтобы возглавить начинавшееся восстание. Дума в массе своей, напротив, была скорее напугана беспорядками и к прямой конфронтации с властью пока не готова.

По итогам дискуссии была предложена от имени Прогрессивного блока Милюковым умеренная формула перехода с требованием правительству урегулировать продовольственное снабжение с привлечением общественных организаций. Керенский требовал включить также требования восстановления на работу уволенных с Путиловского и Ижорского заводов. Ему возражал Шульгин, поскольку «никакого представления о том, какие рабочие, за что и почему уволены с Путиловского завода, ни я лично и, я думаю, никто из вас не имеем; при таких условиях вмешиваться в жизнь Путиловского завода, который руководится, как известно, к тому же, военными властями и, к тому же, генералом, к которому я лично питаю доверие, я считаю невозможным». Поправка Керенского прошла с перевесом в шесть голосов[1738]. Социалист набрал в Государственной думе большинство!

Нет никаких сведений, что Николай II в тот день был информирован о событиях в столице. Об этом нет ничего ни в его дневнике, ни в письме супруги, ни в воспоминаниях находившихся с ним людей. Царь почти весь день был в пути — по Николаевской железной дороге до Лихославля, затем на Вязьму, Смоленск, Оршу и Могилев. Его сопровождала обычная походная команда: министр императорского двора граф Владимир Фредерикс, флаг-капитан Константин Нилов, дворцовый комендант Владимир Воейков, гофмаршал Василий Долгорукий, начальник военно-походной канцелярии Кирилл Нарышкин, командир конвоя его величества граф Александр Граббе, придворный историограф генерал Дмитрий Дубенский, командир Железнодорожного полка генерал Цабель, лейб-хирург Сергей Федоров, церемонимейстер барон Рудольф Штакельберг, флигель-адъютанты герцог Николай Лейхтенбергский и полковник Мордвинов. Это была та личная команда императора, с которой он провел последние дни у власти. Те люди, с которыми он мог посоветоваться, те люди, которые могли его защитить.

«Весь путь наш прошел совершенно обычным порядком; всюду было спокойно: в городах царские поезда встречались местным начальством, — фиксировал Дубенский. — Станции были пустынны, так как поезд был неожиданный и никто почти не знал о следовании Государя. Только в Ржеве, Вязьме и Смоленске — народу было больше, и он приветливо встречал царя, снимал шапки, кланялся, кричал «ура»[1739]. В пути все свободное время Николай читал французскую книгу о завоевании Галлии Юлием Цезарем.

Около трех часов дня, когда поезд подошел к перрону могилевского вокзала, императора встречали высшие командные лица во главе с генерал-адъютантом Алексеевым. Присутствовали также генерал-лейтенант Иванов, адмирал Русин, генералы Клембовский, Лукомский, Егоров, протопресвитер отец Шавельский, губернатор. После отдыха Алексеев выглядел прекрасно. «Сильно загоревший под южным солнцем, он не производил впечатление человека, который всего несколько месяцев назад находился на волосок от смерти»[1740], — заметил его временный сменщик Василий Гурко. Полковник Мордвинов, который накоротке переговорил с Алексеевым, обратил внимание: «Скромный до застенчивости, мало разговорчивый всегда, он был на этот раз особенно замкнутый и ушедший в себя»[1741]. На Воейкова Алексеев и высшие чины штаба произвели «впечатление людей, чем-то смущенных»[1742].

Еще на вокзале царь отправил в Царское телеграмму: «Прибыл благополучно. Ясно, холодно, ветрено. Кашляю редко. Чувствую себя опять твердым, но очень одиноким»[1743]. С вокзала Николай отправился к себе во «дворец», то есть в бывший губернаторский дом, где занимал две комнаты. Одна служила кабинетом, другая — спальней, где рядом с походной кроватью царя стояла кровать его сына, в тот вечер пустовавшая. «Государь находился в обычном своем настроении: ровен, спокоен, приветлив, и к вечеру принял с коротким докладом генерал-адъютанта Алексеева»[1744], — свидетельствовал генерал Дубенский.

Алексеев ушел, и тут принесли послание от супруги: «Ну вот — у Ольги и Алексея корь. У Ольги все лицо покрыто сыпью, у бэби больше во рту, и кашляет он сильно, и глаза болят. Они лежат в темноте — мы завтракали еще вместе в игральной». Как выяснится, Алексей заразился от воспитанника 1-го кадетского корпуса Макарова, которого, как обычно, в предыдущее воскресенье пустили играть к цесаревичу, проигнорировав свирепствовавшую в то время в корпусе эпидемию кори. Раздосадованный, Николай садится за письменный стол: «Был солнечный и холодный день, и меня встретила обычная публика с Алексеевым во главе. Он выглядит действительно очень хорошо, и на лице выражение спокойствия, какого я давно не видал. Мы с ним хорошо поговорили с полчаса. После этого я привел в порядок свою комнату и получил твою телеграмму о кори Ольги и Бэби. Я не поверил своим глазам — так неожиданна была новость. Особенно после его собственной телеграммы, где он говорит, что чувствует себя хорошо. Как бы то ни было, это очень скучно и беспокойно для тебя, моя голубка… Ты пишешь о том, чтобы быть твердым — повелителем, это совершенно верно. Будь уверена, я не забываю, но вовсе не нужно ежеминутно огрызаться на людей направо и налево. Спокойного резкого замечания или ответа очень часто совершенно достаточно, чтобы указать тому или другому его место»[1745].

Перед сном Николай перечитал телеграмму Алексея, которая упоминалась в письме: «Дорогой мой, милый папа! Приезжай скорей. Спи хорошо. Не скучай. Пишу тебе самостоятельно. Надеюсь, что кори у нас не будет и я скоро встану. Целую 10 000 000 раз. Будь Богом храним! А. Романов»[1746]. И сел за свой дневник: «Пусто показалось в доме без Алексея. Обедал со всеми иностранцами и нашими. Вечером писал и пил общий чай»[1747].

А генералы свиты на нижнем этаже «дворца» допоздна обсуждали новости из столицы, приходя к самым неутешительным выводам. «Когда я вышел из дворца, в первом часу ночи, тихий мягкий снег спускался с неба, — начиналась оттепель, — вспоминал Дубенский. — У подъезда стояли в своих дубленных полушубках часовые георгиевского батальона, а в садике, между дворцом и управлением дежурного генерала, дежурила дворцовая полиция; на крыше дома генерал-квартирмейстера ясно виднелись пулеметы в чехлах, установленные на случай налета неприятельских аэропланов, и около них фигуры часовых в папахах и постовых шинелях… Обычная жизнь царской Ставки началась»[1748].

Дубенский серьезно заблуждался относительно «обычной жизни» Ставки. Она сильно изменилась за те два с небольшим месяца, что императора там не было. Свидетельствует протопресвитер Георгий Шавельский: «В отношении Государя в Ставке все заметнее нарастало особое чувство — не то недовольства Им, не то обиды на Него. Усилилась критика его действий, некоторое отчуждение от Него. Кончался второй месяц, как Он уехал из Ставки. Ставка должна была соскучиться без своего Верховного, а между тем создалось такое настроение, точно чины Ставки отдыхают от переживаний, которые будились пребыванием среди них Государя и его действиями. И когда в половине февраля стало известно, что 23 февраля Государь возвращается в Ставку, чины Ставки, особенно старшие, совсем не обрадовались, — приходилось слышать:

— Чего едет? Сидел бы лучше там! Так спокойно было, когда его тут не было»[1749].

Подтверждал существенное изменение настроений в Ставке и дежурный генерал при Верховном главнокомандующем генерал-лейтенант Кондзеровский: «После возвращения Государя императора из Царского Села в Ставку в феврале 1917 года не было уже того спокойствия в смысле общего настроения, как было до убийства Распутина. Толковали обо всем, что делалось, о министерстве Голицына, о Протопопове и т. п. Ко мне в кабинет часто заходили делиться впечатлениями самые высокопоставленные лица. Однажды зашел великий князь Кирилл Владимирович и долго говорил о том, что так продолжаться не может, что все неминуемо кончится катастрофой. Другой раз зашел П. М. Кауфман, перед тем как идти к Государю с целью указать на невозможность продолжения принятого курса внутренней политики»[1750]. Ставка на глазах превращалась в центр политических событий. Император этого еще не почувствовал.

После утреннего чая Николай II отправился на доклад Алексеева, который традиционно проходил в генерал-квартирмейстерской части, размещавшейся неподалеку от «дворца», в здании Губернских присутственных мест. На докладе, который продолжался до половины первого, присутствовали также помощник начштаба генерал Клембовский и генерал-квартирмейстер Лукомский.

После этого император «принял бельгийского генерала Рикеля, который вручил от Бельгийского короля ордена для Его Величества, царицы и наследника. Рикель жалел, что не мог лично передать орден наследнику, с которым был очень дружен. Ордена в тот же день были отправлены в Царское Село»[1751].

К завтраку было множество приглашенных: вся царская свита, великие князья Сергей и Александр Михайловичи, генерал-адъютант Иванов, все иностранные военные миссии. Николай II в гимнастерке с погонами одного из пехотных полков поздоровался и переговорил с каждым из присутствующих. Между собой приглашенные обменивались мнениями о событиях в столице: пришедшие телеграммы сообщали о волнениях, но на настроение за обедом это не повлияло. В 2 часа император вместе с Воейковым, Лейхтенбергским, Долгоруким, Граббе и Федоровым отправились на автомобиле на загородную прогулку. После короткого дневного чая царь ушел в свой кабинет, где оставался до обеда. «Все шло по внешности давно установленным порядком, — и это внушало уверенность, что сюда, до Ставки, никакие волнения не докатятся и работа высшего командования будет идти независимо от всяких осложнений в столице»[1752].

Катастрофических настроений не было и в Царском Селе. Именно на 24 февраля императрица назначила первый за много лет прием от своего имени для представителей дипломатического корпуса. «Дипломатический прием прошел, как всегда, очень торжественно: впереди представителей иностранных миссий выступали церемониймейстеры, скороходы в отделанных перьями шляпах и слуги в ливреях с золотыми галунами, — вспоминала Софья Буксгевден. — Императрица была очень приветлива со всеми, так что все дипломаты разъехались из дворца под впечатлением ее обаяния»[1753]. Это был последний официальный прием в Российской империи.

Утром того дня Александра Федоровна отправила в Петроград к Протопопову генерала Гротена. Тот вернулся и в 3 часа дня был принят императрицей. Гротен «привез ей успокоительные заверения от министра»[1754]. После этого она садится за письмо мужу: «Погода теплее, 4 1/2 гр. Вчера были беспорядки на Васильевском острове и на Невском, потому что бедняки брали приступом булочные. Они вдребезги разнесли Филиппова, и против них вызвали казаков. Все это я узнала неофициально… Я надеюсь, что Кедринского (так Александра Федоровна шифровала Керенского — В. Н.) из Думы повесят за его ужасную речь — это необходимо (военный закон, военное время), и это будет примером. Все жаждут и умоляют тебя проявить твердость… Беспорядки хуже в 10 часов, в 1 меньше — теперь это в руках Хабалова… Ну, у Ани корь, в 3 у нее было 38,3, у Татьяны тоже, и тоже 38,3. Ал. и Ольга — 37,7, 37,9. Я перехожу из комнаты в комнату, от больного к больному».

Император напишет в ответ: «Итак, у нас трое детей и Аня лежат в кори!.. И все это случилось, как только я уехал, всего только два дня назад! Сергей Петрович (Федоров — В. Н.) интересуется, как будет развиваться болезнь. Он находит, что для детей, а особенно для Алексея, абсолютно необходима перемена климата после того, как они выздоровеют — вскоре после Пасхи… Мой мозг отдыхает здесь — ни министров, ни хлопотливых вопросов, требующих обдумывания. Я считаю, что это мне полезно, но только для мозга. Сердце страдает от разлуки. Я ненавижу эту разлуку, особенно в такое время!»[1755].

В кабинете Николая побеспокоил Воейков: «В пятницу днем я получил из Петрограда от своего начальника особого отдела известие, что в Петрограде неспокойно и происходят уличные беспорядки, которые могут принять серьезные размеры, но что пока власти справляются… Полученные сведения навели меня на мысль просить Государя, под предлогом болезни наследника, вернуться в Царское Село… Государь на это возражал, что он должен побыть дня три-четыре и раньше вторника уезжать не хочет»[1756]. Основания для беспокойства у Воейкова были.

Утром Хабалов еще надеялся обойтись без жестких мер, оценивая возникший кризис как проблему продовольственную. В выпущенном им обращении отсутствие хлеба в отдельных лавках объяснялось ажиотажным спросом: «За последние дни отпуск муки в пекарни для выпечки хлеба в Петрограде производится в том же количестве, как и прежде. Недостатка хлеба в продаже не должно быть. Если же в некоторых лавках хлеба иным не хватило, то потому, что многие, опасаясь недостатка хлеба, покупали его в запас на сухари. Ржаная мука имеется в Петрограде в достаточном количестве. Подвоз этой муки идет непрерывно»[1757]. Но эффект от развешанного по городу объявления Хабалова был нулевым, если не считать потянувшихся к нему возмущенных депутаций. Сперва явились представители мелких пекарен, которых начали громить за то, что они прячут муку, которой в Питере якобы хватает. Доказывали, что муки у них нет, а если и есть, то печь хлеб некому, поскольку рабочих забрали в армию. Хабалов увеличил отпуск муки и пересылал прошения об отсрочке от призыва в Генштаб. Затем пришла депутация от общества фабрикантов, требовавших выделять муку непосредственно на фабрики.

А между тем с самого утра одна за другой стали приходить сводки о новых беспорядках. «В 8 часов утра к Орудийному заводу, накануне временно закрытому, стали сходиться рабочие этого завода. В то же время к Литейному мосту стали стекаться рабочие с Выборгской стороны. Здесь группировки рабочих не допускались разъездами от жандармского дивизиона и конно-полицейской стражи и были совершенно рассеяны прибывшими казаками. Около 10 часов утра движение рабочих с Выборгской стороны усилилось. Огромная толпа, заняв Литейный мост во всю его ширину, двигалась к д. № 1/2 по Литейному проспекту… К 11 часам утра на Невском образовалась огромная толпа, рассеянная конными частями», — сообщал первый участок Литейной части. «В 9 часов утра к Александровскому мосту стянулись бастующие рабочие Выборгского района числом до 40 000 человек, — информировали из Выборгской части. — У моста находились: наряд полиции, две с половиной сотни казаков и две роты запасного Лейб-гвардии Московского полка, которыми толпа эта была рассеяна и на мост не допущена»[1758]. И так далее из всех концов города.

Около 11 часов Хабалов своим приказом передал функции «охраны порядка и спокойствия столицы» военным властям — самому командующему Петроградским военным округом и подчиненным ему начальникам районов, под руководство которых поступала полиция. Это была, пожалуй, роковая управленческая ошибка. Ее разбору уделил большое внимание генерал Глобачев: «24 февраля генерал Хабалов берет столицу исключительно в свои руки. По предварительно разработанному плану, Петроград был разделен на несколько секторов, управляемых особыми войсковыми начальниками, а полиция была почему-то снята с занимаемых постов и собрана при начальниках секторов. Таким образом, с 24 февраля город в полицейском смысле не обслуживался. На главных улицах и площадях установлены войсковые заставы, а для связи между собой и своими штабами — конные разъезды. Сам Хабалов находился в штабе округа на Дворцовой площади и управлял всей этой обороной по телефону.

Итак, убрав полицию, Хабалов решил опереться на ненадежные войска, так сказать, на тех же фабрично-заводских рабочих, призванных в войска только две недели тому назад, достаточно уже распропагандированных и не желающих отправляться в скором времени на фронт. Отчасти, конечно, вина за такое решение лежит и на градоначальнике Балке, который, по-видимому, чтобы снять с себя всякую ответственность, уже 24 февраля отдал город в распоряжение войскового начальства, между тем как еще в то время он мог не допустить беспорядков и восстания, ограничиваясь мерами исполнявшей до конца свой долг пешей и конной полиции и Петроградского жандармского дивизиона. В крайнем случае, он мог вызвать для содействия к подавлению беспорядков некоторые наиболее стойкие кавалерийские части. Судьба Петрограда, а вместе с тем и всей России, была отдана во власть неблагонадежного Петроградского гарнизона»[1759].

Столь же негативного мнения об инициативе Хабалова был Спиридович, полагавший, что прекращение беспорядков — специальная профессиональная работа, которую можно поручать исключительно людям, знакомым с психологией толпы. «Только такой человек, имеющий опыт службы и практики, может знать, когда и какой надо применять прием против демонстрантов, против толпы. Только он может правильно решить, когда надо прибегнуть к крайнему средству, к огню. И он решает этот вопрос на месте, а не сидя в кабинете. В Петрограде по чьей-то нелепой инициативе был выработан знаменитый план подавления беспорядков. Его и стали проводить прямолинейно, по-военному, отстранив высшее полицейское начальство, и ничего, кроме дурного, из этого не вышло. Самое решительное средство борьбы с толпой — оружие — вследствие запоздалого (на целых два дня) его применения послужило не прекращению беспорядков, а обращению их в солдатский бунт, а затем и во всеобщую революцию»[1760]. Что это было со стороны генерала Хабалова: глупость или измена? Полагаю, первое. Если только ему не подсказали это «выдающееся» управленческое решение — доверить подавление восстания запасным полкам — старшие начальники из Ставки.

Приказ Хабалова последовал в то время, когда ситуация стремительно ухудшалась: толпы протестующих становились все более радикальными и политизированными. Со второй половины дня в толпе замелькали красные флаги, впервые раздались выкрики: «Долой войну!», «Долой самодержавие!», а в акциях протеста принимали участие все более разнообразные слои населения.

Как и накануне, слабину дали казаки. «Около 3 часов дня толпа, двигавшаяся по Невскому проспекту по направлению к Знаменской пощади, впереди которой рассыпным строем ехали казаки (около полусотни), прорвалась на площадь. Толпа эта была встречена 15 городовыми конно-полицейской стражи, пытавшимися ее рассеять, но, встреченные визгом, свистом, криками и градом поленьев, камней и осколков льда, лошади испугались и понесли своих всадников назад. На месте остались казаки, в присутствии которых у памятника императору Александру III произошло митинговое собрание, откуда слышались возгласы: «Да здравствует республика, долой войну, долой полицию», а также крики «ура» по адресу бездействовавших казаков, которые отвечали толпе поклонами»[1761]. Таков был взгляд со стороны полиции. Шляпников, похоже, был участником того же митинга, но со стороны протестовавших: «Во время речи на толпу шагом двигался взвод казаков. Толпа не дрогнула. Только лица, стоявшие близко от тротуаров, потеснились ближе к домам. Оратор смолк, все ждали, как поведут себя казаки. Наступила глубокая тишина, раскалываемая звоном конских подков. Тысячи глаз следили за каждым движением подъезжавших казаков… Не знаю, что подействовало на казаков — передалось ли им напряженное состояние тысяч устремленных на них, молчаливых, но много говорящих взглядов или то был сознательный шаг, но только взвод тихим шагом рассыпным строем, разделившись одиночно, но порядком прошел через толпу… С тротуаров последовали возгласы — браво и аплодисменты… Армия с нами, пронеслось в толпе»[1762].

Далеко не вся армия была с протестующими. Но и руководители лояльных частей испытывали уже серьезные затруднения. Как всегда определенен полковник Дмитрий Ходнев, несший службу с подразделением Лейб-гвардии Финляндского полка на Васильевском острове: «В тот день впервые можно было заметить в толпе забастовщиков солдат и матросов, которые принимали участие в безобразиях. Задерживать их было крайне трудно, т. к. толпа помогала им скрываться или просто не выдавала, если полицейский наряд был слабее состава, — что случалось почти всегда… К забастовщикам стали примыкать и студенты, до того дня державшиеся в стороне от революционных вспышек… В это время явился околоточный и доложил, что от Большого проспекта, по 6-й Линии, — к Николаевскому мосту движется толпа в несколько тысяч человек с красными флагами и плакатами с революционными надписями, настроенная очень вызывающе, желающая прорваться на ту сторону Невы. Ввиду всего этого я решил, не допуская толпу до набережной, рассеять ее на 6-й Линии конной атакой, употребив для этой цели наряд от донских казаков, бывший в моем распоряжении. Отдав соответствующие приказания подхорунжему… велел все-таки, на всякий случай прапорщику Басину вывести со двора полуроту и быть готовым загородить толпе путь на мост.

Каково же было мое изумление и негодование, когда казаки спокойно пропустили толпу, которая махала им флагами, платками и шапками, выкрикивали слова приветствий… Демонстранты, пропустив казаков (которые после этого ко мне и не вернулись), снова быстро сомкнулись и с неистовым криком, бегом ринулись на мост. Я видел, как полурота, с винтовками на-руку, — впереди с обнаженной шашкой прапорщик Басин, — бросилась навстречу толпе и начала энергично действовать прикладами… Ни один демонстрант не вступил на мост, многие были задержаны и арестованы, все же толпа рассеяна… С обеих сторон оказались легко раненные и ушибленные. Из толпы были одиночные выстрелы»[1763].

Очевидная мягкость и нерешительность части силовых структур немедленно сообщала уверенность толпе, над которой уже витал дух вседозволенности. Все больший вклад в ее радикализацию стали вносить и революционеры из социалистических партий, подключившиеся к массовому движении. Члены Русского бюро ЦК большевиков, вновь собравшиеся на квартире Павлова, «приняли решение развивать движение в сторону вовлечения в него солдатской массы и отнюдь не ограничивать это выступление каким-либо механическим постановлением, определяющим всеобщую стачку трехдневной, как это было в моде у Петербургского Комитета»[1764], — писал Шляпников. Тогда же был взят курс на братание рабочих с солдатами, который стал немедленно претворяться в жизнь. Вокруг солдатских казарм, около патрулей появились рабочие и, что более важно, молодые работницы и курсистки, вступавшие с солдатами первоначально в невинные беседы. Разложение армии в столице началось.

К вечеру рабочие демонстранты покинули центр города. Последнее полицейское донесение зафиксировало: «Двигавшаяся по Невскому проспекту толпа рабочих в числе около 3000 человек остановилась у дома № 80 и выслушала речь оратора, призывавшего к ниспровержению существующего строя и предлагавшего собраться завтра, 25 сего февраля, в 12 ч. Дня у Казанского собора»[1765]. Всего 24 февраля бастовало от 158,5 до 197 тысяч рабочих. За два дня ранения получили 28 полицейских и военнослужащих.

Выступления протеста уже более активно обсуждались в Государственной думе. В первой половине дня в повестке дня стоял продовольственный вопрос, результатом обсуждения которого стал запрос в правительство о мерах, предпринимаемых для нормализации ситуации с хлебом в Петрограде. Но вот на трибуну поднялся депутат священник Крылов: «Я видел сейчас, что громадная масса народа залила, буквально залила всю Знаменскую площадь, весь Невский проспект и все прилегающие улицы». Крылов призвал дать хлеб населению, «а не заставлять голодных людей с самого утра и до ночи стоять на морозе, ища и добывая себе какой-нибудь несчастный кусок хлеба»[1766]. И тут Думу прорвало. Один за другим стали подниматься на трибуну записные ораторы либеральных и левых фракций для антиправительственных заявлений.

Выступавший от кадетов кадет Родичев выступил достаточно традиционно, просто потребовав смены власти: «Мы требуем призыва к ней людей, которым вся Россия может верить, мы требуем, прежде всего, изгнания оттуда людей, которых вся Россия презирает». От меньшевиков слово взял Чхеидзе, который фактически солидаризировался с прозвучавшим днем ранее выступлением Керенского, высказавшись за поддержку Думой начавшихся выступлений протеста и за необходимость их возглавить. «Улица заговорила, единственное, что остается теперь в наших силах, единственное средство — дать этой улице русло, идя по которому и организуясь, ей дана была бы возможность иметь то самое правительство, которое ей нужно». Керенский и сам взял слово, продолжая гнуть свою линию. Он утверждал, что начавшееся движение ведет страну к анархии, «разум страны гаснет, когда захватывают ее стихии голода и ненависти». Керенский предостерегал думское большинство против того, чтобы «бросать упреки массам в измене и провокации… Будьте осторожны, не трогайте теперь той массы, настроение которой вы не понимаете». В лице Думы и общественных организаций надо создать «оплот против стихии разнузданных страстей», организовав «массы, которые сейчас ходят в затмении по улицам»[1767].

Настроение же большинства представителей Прогрессивного блока было вовсе не столь возбужденным и революционным. Испуг от происходящего и полной неопределенности сказывался. Он наглядно проявился на проходивших в тот день торжествах по поводу годовщины газеты «Речь», куда были приглашены все знаковые депутаты от Блока. Как рассказывал кадет Гессен, мероприятие больше походило на поминки: «Шампанское не могло разогнать угрюмого настроения, развязать языки, не о чем было спорить и говорить, и неловко было смотреть в глаза друг друга, поставить вопрос, что значат доносившиеся с улицы выстрелы, пытавшиеся рассеять народное скопление»[1768]. Дума как институт заняла испуганно-выжидательную позицию.

Исполнительная власть и силовики почти весь день интенсивно заседали.

Хабалов созвал у себя на квартире совещание, на котором присутствовали Балк, полковник Павленков, городской голова Делянов, Глобачев и начальник жандармского отделения Клыков. Решили, во-первых, следить за более правильным распределением муки по пекарням. Хабалов предложил Делянову возложить эту обязанность на городские попечительства о бедных, а также на торговые и санитарные попечительства. Во-вторых, в ближайшую ночь провести обыски и арестовать уже намеченных к этому Охранным отделением революционеров из числа меньшевиков и большевиков. В-третьих, вызвать в подмогу явно не справлявшемуся 1-му Донскому полку запасную кавалерийскую часть.

К стрельбе Хабалов по-прежнему умолял не прибегать. Зато дал распоряжение председателю военно-цензурной комиссии генералу Адабашу не допускать публикации в газетах известных нам речей Родичева, Чхеидзе и Керенского. Адабаш сделал соответствующий запрос Беляеву и получил резолюцию: «Печатать в газетах речи… завтра нельзя. Но прошу не допускать белых мест в газетах, а равно и каких-либо заметок по поводу этих речей»[1769]. Военные власти все еще не понимали, с чем имели дело: им виделись локальные волнения, а не полноценный бунт.

Премьер Голицын выехал в час дня из дома на заседание Совета министров. Путь его лежал по Караванной, где никаких протестующих не было. Заседание прошло по заранее запланированной повестке дня, о волнениях никто не говорил. Однако Родзянко, который вместе с Риттихом объехал город, требовал от Голицына и Беляева созвать экстренное совещание для решения продовольственной проблемы. Премьер согласился, тем более что возвратиться домой на Моховую тем же путем ему было уже невозможно.

Экстренное заседание Совета министров с участием председателей Госдумы и Госсовета, городского головы и председателя губернской земской управы собралось в шесть вечера в Мариинском дворце. Был приглашен Хабалов, который находил положение серьезным, но верил в свою способность прекратить беспорядки. После отъезда Хабалова слово взял Протопопов, который (по его более поздним покаянным показаниям следственным органам) сказал, что «движение рабочих носит массовый характер, что вожаков у них нет, и выразил надежду на прекращение беспорядков силами полиции и войск. Кн. Голицын поставил вопрос, как поступить с Государственной думой. Следует ли ее распустить или прервать ее занятия? Члены Совета знали, что Дума имеет влияние как в рабочей, так и военной среде и идет вместе с народом. Некоторые министры (в том числе и я) считали, что организаторы рабочего движения имеются среди членов Государственной думы, и находили ее влияние опасным. Все же роспуск был единогласно отклонен, было решено, до объявления указа о перерыве занятий, сделать попытку склонить Прогрессивный блок к примирению с правительством и общими усилиями успокоить народное волнение»[1770]. Переговоры с думцами было поручено вести Покровскому и Риттиху, которые должны были встретиться с Милюковым, Маклаковым и Савичем и на следующий день доложить Совету о результатах своих переговоров.

Более того, было решено сделать решительный шаг навстречу Думе. На протяжении многих месяцев она безуспешно добивалась передачи продовольственного дела в Петрограде из рук центрального правительства в ведение городского самоуправления. Теперь Совет министров согласился на это, возложив соответствующие полномочия на Городскую думу[1771]. Полагаю, толку от такого решения было чуть, учитывая, что гордума была способна на обеспечение столицы продовольствием еще меньше, чем правительство. Зато в ней сидели милые сердцу земгоровцев и Прогрессивного блока персонажи. Воспрянувшее духом руководство Государственной думы решило не останавливаться на достигнутом.

А сам Протопопов с заседания кабинета поехал в градоначальство: «Хотел видеть А. П. Балка и начальников воинских частей, собранных у него, и узнать их настроение. А. П. Балк был серьезен, но спокоен; он понимал опасность положения. Я обошел всех начальников воинских частей и поговорил с ними; видел и своего товарища, полковника А. А. Троилина, командовавшего отрядом донских казаков; он был немного смущен вялыми действиями своих солдат. В общем, я вынес впечатление, что начальники воинских частей постараются прекратить беспорядки. Это меня ободрило. Дома меня ждал А. Т. Васильев; он мне сказал, что положение более запутано, чем казалось, что он поручил ген. Глобачеву собрать новые сведения; все же надеется, что народ может еще успокоиться».

Поздно ночью министр внутренних дел составил телеграмму Воейкову для передачи императору: «Вчера в Петрограде начались беспорядки рабочих. Причина — опоздавшая выпечка хлеба, ложные слухи об отсутствии в городе муки. Имеется запас на 20 дней. Распорядился увеличить отпуск муки пекарям. Движение рабочих не сорганизовано. Связь между рабочими и оппозицией Государственной думы пока не возобновлена. Роспуск Думы отклонен; решено прервать занятия. Вызванные войска честно исполняют свой долг. Есть надежда, что завтра рабочие встанут на работу. В Москве все спокойно»[1772].

С утра Петроград местами напоминал военный лагерь. Не перекрестках еще тлели костры, у которых ночью грелись военные патрули. На рассвете началось движение войск, части гарнизона занимали отведенные им места. Усиленные военные и полицейские кордоны были сосредоточены у мостов. Власти готовились к серьезным столкновениям, и не зря.

В этот день были все основания говорить о начале всеобщей забастовки. МВД оценивало число бастовавших в 201 тысячу, сводки полицейских участков — в 240 тысяч, советские историки — в 300 тысяч минимум[1773]. При том, что общее число пролетариев в городе не превышало полумиллиона, а лиц наемного труда — миллиона. Столкновения стали куда более ожесточенными, с обеих сторон спорадически применялось оружие, появились жертвы, полилась кровь.

Восемь градусов мороза, легкий снежок. В 9 утра рабочие Обуховского сталелитейного завода после митинга вышли на улицу с транспарантами «Долой самодержавие! Да здравствует демократическая республика!», и десятитысячная толпа двинулась в центр, подхватывая по дороге рабочих других предприятий. Волнения охватили городские окраины, забастовали фабрики Охты, Новой деревни, Колпина.

Около 10 утра демонстрация в несколько тысяч человек подошла к Александровскому мосту. «Навстречу этой толпе с полусотней казаков и городовыми конной стражи выехал полицмейстер пятого отделения (Выборгская сторона — В. Н.) полковник Шалфеев, который, устроив у Симбирской улицы заслон из казаков и конных городовых, подъехал к толпе и предложил ей разойтись. Здесь толпа набросилась на полковника Шалфеева, стащила его с лошади и стала наносить ему удары ломиком и толстой палкой, причинив ему перелом лучевой кости правой руки, раздробления переносицы и несколько повреждений кожных покровов на голове. Поднятый городовыми полковник Шалфеев в тяжелом состоянии отвезен в военный госпиталь». Он не выжил.

«С 11 часов утра в центральной части Невского проспекта стали появляться в одиночку небольшими группами бастующие рабочие, которые до 12 часов дня рассеивались конными городовыми, бывшими в распоряжении участковой полиции в числе 40 человек под командой полицейского офицера корнета Доморацкого, — сообщали из 1 — го участка Казанской части. — Около 1 часа дня к Казанскому мосту подошла с пением революционных песен толпа рабочих, которая была встречена бросившимися в атаку, с обнаженными шашками, вышеупомянутыми конными городовыми под командой корнета Доморацкого и сотней 4 Донского казачьего полка. В рассеивании этой толпы принимали участие и 1 1/2 роты 3 стрелкового запасного батальона». Картину происходившего в центре дополняет донесение полиции 1-го участка Литейной части, в зоне ответственности которого «на Невском проспекте в течение всего дня также двигались толпы рабочих, подростков и учащихся, большей частью студентов психоневрологического института. Толпы эти рассеивались войсковыми конными частями, конными жандармами и конно-военной стражей, действовавшей изредка холодным оружием. Отношение толпы к чинам полиции было весьма враждебно»[1774].

Обилие студентов на улицах объяснялось тем, что 25 февраля объявили забастовку учащиеся Петроградского университета, за которым незамедлительно последовали другие вузы. В записке Департамента полиции говорилось: «В среде учащихся высших учебных заведений наблюдается полное сочувствие движению; в стенах заведений происходят сходки, руководимые ораторами. Учащиеся принимают участие в беспорядках на улицах»[1775].

Во второй половине дня сводки отражали только растущее ожесточение. Городовым все чаще приходилось обнажать шашки и стрелять в воздух. Все больше сообщений о разоружении, избиении полицейских чинов, причем при индифферентном отношении к этому со стороны военнослужащих. Электризующий эффект произвел инцидент на Знаменской площади, где толпа стащила с лошади полицейского пристава Крылова и зарубила его собственной шашкой, сопровождавшие его казаки на подмогу не поспешили. Весть об этом моментально облетела весь город, причем в редакции: пристава зарубили казаки (не исключено, что так оно и было). Разоружение полицейских стало лозунгом дня, из толпы полетели камни, куски льда, раздались револьверные выстрелы. Появились жертвы и среди демонстрантов.

Настроение становилось все более возбужденным — у одних, и все более тревожным — у других.

Правительство смогло встретиться только около полуночи — на квартире Голицына. «Все присутствующие на собрании были взволнованы; оно уже не имело сходства с бывшими заседаниями Совета министров»[1802]. О событиях в городе докладывали Протопопов и Хабалов, находившие, что конец беспорядкам можно положить более активным применением оружия. Возражений не последовало. В том же ключе высказались Беляев, Добровольский и Риттих. Но внутри кабинета хватало и разногласий, и неразберихи.

Протопопову решительно не понравился доклад Хабалова: «Он имел растерянный вид и сказал, что некоторые части войск перешли на сторону революционеров, предвидел столкновение между ними и частями, которые остались верными царю, сказал, что не уверен даже и в этих солдатах, признавал положение почти безнадежным. Плана действий на следующий день ген. Хабалов доложить Совету министров не мог, было видно, что он его не имеет. Вскоре он уехал к градоначальнику на собрание начальников войсковых частей. После его отъезда кн. Н. Д. Голицын сказал, что оставлять командование войсками и распоряжение охраной в руках одного растерявшегося ген. Хабалова нельзя. Военный министр М. А. Беляев, к которому кн. Н. Д. Голицын обратился с просьбой помочь, переговорил с С. С. Хабаловым по телефону и поехал к нему»[1803]. Самому Протопопову досталось за арест Рабочей группы ВПК без согласия правительства. Вызвали на ковер и устроили разнос также Васильеву и Глобачеву.

Приехали члены Государственного совета Трепов, Ширинский-Шихматов и Николай Маклаков, которые от имени правой группы предложили ввести в городе осадное положение. Острые разногласия, против наиболее решительно выступил Хабалов, возражал Покровский. Предложение было отвергнуто.

Покровский и Риттих доложили о результатах порученных им переговоров с думцами. Депутаты, с которыми удалось переговорить, требовали перемены правительства и назначения новых министров, пользовавшихся общественным доверием — только это якобы успокоит народ. Оба министра, а также Кригер-Войновский в разных выражениях были склонны согласиться, что кабинету придется уйти. Но остальные признали требования депутатов неприемлемыми.

Что делать с Государственной думой? Премьер предложил прервать занятия парламента. Протопопов, Добровольский и Раев настаивали на роспуске с последующими новыми выборами. Риттих и Покровский были против каких-либо мер, считая, что Думу лучше не трогать. Решения принято не было.

В конце заседания глава правительства заявил, что в стремлении к согласию некоторые министры должны будут собой пожертвовать. Он имел в виду Протопопова. Явно не по душе премьеру был и Хабалов, он произвел на Голицына впечатление «не очень энергичного и мало сведущего тяжелодума». В тот вечер он просил у Хабалова охраны и впоследствии жаловался, что не видел ее, хотя Хабалов послал роту, которая «закупорила Моховую»[1804].

Министры разошлись в 4 часа ночи, договорившись собраться вновь в полдевятого вечера.

Если бы не Октябрь, именно 27 февраля отмечалось бы как День Революции. Все происходившее до этого в Петрограде — а нигде больше беспорядков не наблюдалось — можно охарактеризовать скорее как забастовки, демонстрации и голодные бунты. Революционное звучание, которое пытались им придать сами революционеры, отражало, скорее, их собственные чаяния. 27-го все изменилось.

Во многих казармах ночью не спали, переживая день вчерашний и предугадывая день грядущий. Революцию начнет учебная команда лейб-гвардии Волынского полка. Накануне она активно действовала на Знаменской площади и на Николаевской улице, не раз стреляя в толпу. Солдаты слышали революционных агитаторов, просьбы и увещевания простых рабочих, студентов, женщин, которые умоляли не прогонять, не убивать… Всю ночь — тихие разговоры по кроватям, на нарах. «И в момент наивысших мучений, невыносимого страха перед наступающим днем, задыхающейся ненависти к тем, которые навязывают палаческую роль, раздаются в казарме первые голоса открытого возмущения, и в этих голосах, так и оставшихся безымянными, вся казарма с облегчением, с восторгом узнает себя. Так поднялся над землею день крушения романовской монархии»[1842], — напишет с присущим ему пафосом действительный знаток пролетарской и солдатской психологии Лев Троцкий (который в тот день, правда, был в Нью-Йорке).

Был ли бунт запасных частей напрямую связан с конкретной деятельностью кого-либо из многочисленных заговорщиков? На то никаких прямых указаний нет. Есть только предположения. В частности, видный меньшевик Николай Иорданский в 1928 году напишет: «Я предполагаю, что восстание 27 февраля в его первой стадии получило направление от неисследованной до сих пор военной организации, связанной с заговором кружка либеральных генералов и анти-династической группы Военно-промышленного комитета… Общая наметка первоначальных операций несомненно могла быть известна и той небольшой части солдат, которая находилась в сношениях с заговорщиками и имела возможность тайно получить указания от руководящей группы, из осторожности державшейся в тени… Быть может, именно в ночь с 26 на 27 февраля заговорщики в полках питерского гарнизона приняли последние решения и наметили первые выступления»[1843]. Здесь прямое указание на возможную роль «младотурецкого» кружка Гучкова и руководимого им ЦВПК. Узнать что-то большее вряд ли удастся.

Во второй роте учебной команды Волынского полка взводные командиры собрались ночью у кровати старшего унтер-офицера Кирпичникова, бывшего рабочего с Путиловского завода. «Отцы, матери, сестры, братья, невесты просят хлеба. Мы их будем бить? Вы видели кровь, которая лилась по улицам? Я предлагаю завтра не идти. Я лично — не хочу»[1844], — произнес Кирпичников. С ним согласились, сговорившись не подчиняться приказам. Команду подняли раньше обычного. Взводные провели разъяснительную работу с личным составом: все согласились слушаться команд Кирпичникова. Выстроились, каптенармус притащил ящики с патронами, набили ими карманы и сумки. Пришедший в казарму в седьмом часу начальник учебной команды штабс-капитан Дашкевич, как обычно, поздоровался. Ответом было громогласное «Ура!».

— Что это значит?! — закричал Дашкевич.

— Это сигнал к неподчинению вашим приказаниям, — прокричал в ответ унтер-офицер Марков. Командир с двумя сопровождавшими его офицерами бросились к выходу, но поздно. Выстрелами в спину Латке вич был убит.

Кирпичников — один из стрелявших — 6 апреля будет награжден Георгиевским крестом и произведен в подпрапорщики приказом генерала Корнилова[1845].

Солдаты с криками «ура!» разобрали цейхгауз и, стреляя в воздух, выбежали из казармы. Мосты сожжены, дальше только вперед, иначе трибунал. Куда идти? К таким же, как ты, к солдатам… Волынцы направились к расположенным по соседству — на Кирочной улице — казармам Преображенского и Литовского полков. Уговаривать коллег по оружию долго не пришлось: вскоре кое-как построившаяся солдатская масса потекла на Литейный проспект, поднимать Московский полк. Попадавшихся по дороге офицеров разоружали, полицейских — убивали.

Власти оперативно узнавали о происходящем — телефонная связь работала исправно, но, застигнутая врасплох, явно опаздывала с действиями. А многие ее представители постарались не брать на себя никакой ответственности или попросту исчезнуть. «В шесть утра меня разбудил телефонный звонок, — вспоминал Васильев. — Это был градоначальник Балк, позвонивший сообщить, что в казармах лейб-гвардии Волынского полка фельдфебель Кирпичников застрелил своего старшего офицера… Убийца затем исчез, не оставив следов, и состояние духа названного полка весьма опасно… Так как это убийство было в компетенции военных властей, я не мог самостоятельно предпринять никаких шагов, но попытался связаться с Хабаловым. Однако все мои попытки дозвониться до него оказались безуспешными, на все вопросы о его местонахождении я не мог получить никаких внятных и прямых ответов… Из своего окна я мог видеть, что улицы слишком многолюдны для этого часа. Скоро появились военные авто, мчавшиеся на головокружительной скорости во всех направлениях, а затем вдали послышались отдельные винтовочные выстрелы. Телефон снова зазвонил: это опять был Балк с еще одной тревожной новостью: генерал-майор Добровольский, командующий инженерным батальоном, только что убит своими людьми»[1846]. Следует заметить, что сам Васильев — руководитель Департамента полиции МВД — утро провел дома за телефоном, а потом предпочел спрятаться у своего приятеля.

Хабалов узнал о случившемся непосредственно от командира запасного батальона Волынского полка часов в семь утра, причем сам командир был не в курсе: то ли Лашкевича убили, то ли он сам застрелился перед фронтом. Хабалов приказал обезоружить взбунтовавшуюся команду и вернуть ее в казарму, сообщил об этом Беляеву и поехал в дом градоначальства. Туда уже поступали сообщения, что волынцы винтовок не сдают, к ним присоединяется рота Преображенского и часть Литовского полков, и эта вооруженная толпа, к которой стали присоединяться рабочие, идет по Кирочной улице, разгромила казармы жандармского дивизиона и громит помещение школы прапорщиков инженерных войск (где и убили генерала Добровольского). Хабалов, понимая, что обычные меры уже не помогут, принял решение сформировать специальный карательный отряд, поставив во главе его опытного фронтового офицера, георгиевского кавалера, полковника Преображенского полка Александра Кутепова, который был в столице в отпуске.

Кутепова телефонный звонок разбудил в доме его сестер на Васильевском острове в девятом часу утра. Вскоре он был в градоначальстве. «Придя наверх, я нашел в довольно большой комнате генерала Хабалова, градоначальника генерала Балка, полковника Павленкова, кажется, генерала Тяжельникова — начальника штаба Петроградского военного округа — и еще двух жандармских штаб-офицеров. Все они были сильно растеряны и расстроены. Я заметил, что у генерала Хабалова во время разговора дрожала нижняя челюсть. Как только я вошел, генерал Хабалов спросил меня: «Вы полковник Кутепов?» Я тотчас ему представился, и он поспешил мне заявить: «Я назначаю вас начальником карательного отряда». На это я ему ответил, что готов исполнить всякое приказание, но что, к сожалению, нашего лейб-гвардии Преображенского полка здесь нет, что я нахожусь в отпуске, никакого отношения к запасному полку не имею и что, мне кажется, в этом случае надо назначить лицо, более известное в Петроградском гарнизоне. Генерал Хабалов довольно твердо мне сказал: «Все отпускные подчиняются мне, и я вас назначаю начальником карательного отряда». Весьма красноречивый эпизод, показывающий, насколько плохо оценивал ситуацию во вверенном ему военном округе Хабалов, если не видел в нем ни одного известного ему командира, на которого он мог положиться в критическую минуту.

— Слушаю, прошу мне указать задачу и дать соответствующий отряд, — ответил Кутепов.

— Приказываю вам оцепить район от Литейного моста до Николаевского вокзала и все, что будет в этом районе, загнать к Неве и там привести в порядок, — заявил Хабалов.

— Я не остановлюсь перед расстрелом всей этой толпы, но только для оцепления мне надо не менее бригады.

— Дадим то, что есть под руками, — раздраженно сказал Хабалов. — Возьмите ту роту (из 48 рядов) лейб-гвардии Кексгольмского запасного полка с одним пулеметом, которая стоит против градоначальства, и идите с ней по Невскому проспекту; в Гостином дворе возьмите роту лейб-гвардии Преображенского запасного полка (в 32 ряда) и в пассаже другую роту того же полка, такого же состава. Сейчас от Николаевского вокзала сюда к Градоначальству идет пулеметная рота в 24 пулемета, возьмите у них 12 пулеметов себе, а остальные 12 пришлите нам.

— А будет ли эта пулеметная рота стрелять?

Хабалов уверил, что это хорошая часть и обещал другие подкрепления. Выйдя из градоначальства. Кутепов с ротой кексгольмцев двинулся по Невскому, где к нему действительно присоединились две роты Преображенского запасного полка под командой поручиков Сафонова и Брауна. Роты были в хорошем состоянии, однако солдаты не только не завтракали, но и накануне не ужинали. В ближайшем же магазине пришлось купить ситного хлеба и колбасы. Пулеметная рота оказалась в куда менее боевом настроении, а командир полуроты, переходившей под начало Кутепова, заявил, что в пулеметах не было масла и воды в кожухах. Последовал приказ приготовить пулеметы к бою. «По виду Невского проспекта — было уже около одиннадцати часов утра, — нельзя было ничего сказать, происходит ли что-либо в Петрограде, — писал Кутепов. — Городовые стояли на местах, и только народу было меньше, чем обычно». На углу Невского и Литейного отряд настиг командир Преображенского запасного полка князь Аргутинский-Долгоруков и передал приказ Хабалова немедленно возвращаться назад, поскольку толпа солдат и рабочих подожгла Окружной суд и идет к Зимнему дворцу.

— Неужели у вас во всем Петрограде только и имеется, что мой, так называемый карательный отряд? — удивился Кутепов. И возразил, что идти назад по Невскому нецелесообразно. Он двинется по Литейному, затем по Симионовской улице к цирку Чинизелли выйдет на Марсово поле, где и встретит толпу. Кутепов так и поступил. Но на Литейном — на углу с Артиллерийским переулком — он застал картину разгрома казарм лейб-гвардии 1-й Артиллерийской бригады взбунтовавшимися литовцами и волынцами. Пришлось задержаться. От горящего здания Окружного суда в направлении отряда Кутепова началась стрельба, вдоль Литейного проспекта засвистели пули. Кутепов принял решение действовать в этом районе[1847]. Максимальная численность отряда Кутепова достигала 6 рот, 1 1/2 эскадронов с 15 пулеметами, всего не более тысячи человек.

А что происходило в других армейских частях, еще не охваченных восстанием? Дмитрий Ходнев сообщает, что около 11 часов командир запасного батальона Финляндского полка собрал офицеров в кабинете августейшего шефа-цесаревича и произнес прочувствованную речь. «Не забудем, что мы финляндцы, что на груди у нас полковой знак с начертанными на нем словами: «За Веру, Царя и Отечество». Мы должны это всегда помнить. Не забудем также и то, что действующий на фронте наш родной полк ожидает от нас помощи и поддержки, а никак не смуты». Ходнев вернулся в помещение учебной команды, разговаривал с солдатами, объяснял им происходящее: «Не чувствовалось прежней уверенности в своих солдатах, не было заметно в них чувства долга и, казалось, они послушны и внешне дисциплинированны, но достаточно какого-нибудь малейшего повода, чтобы они из дисциплинированных солдат обратились в бунтовщиков… На душе стало так пусто и так тоскливо»[1848]. Финляндский полк будет сопротивляться дольше других.

Ближе к полудню уже из самых разных мест поступала информация о пожарах, погромах и армейских бунтах. Главными целями восставших сразу стали арсеналы, здания правоохранительных органов, от которых, прежде всего, можно было ожидать неприятностей, вокзалы, куда могли подойти дополнительные войска, и тюрьмы, которые революционеры всегда освобождают в первую очередь.

Силой восставших солдат были взяты Главный арсенал, Главное артиллерийское управление и склады патронного завода. Много оружия было захвачено в полковых цейхгаузах. Довольно быстро в руках восставших оказалось более 40 тысяч винтовок, 30 тысяч револьверов, не менее 2 млн патронов[1849]. Такой внушительный арсенал придавал сил и уверенности.

Из вокзалов первым был захвачен Финляндский, где охрану взял на себя отряд самообороны. Движение поездов было остановлено. В толпе рабочих, с помощью проходившей мимо воинской части бравших вокзал, находился Михаил Калинин, будущий «всесоюзный староста»: «Вокзальная охрана была разоружена в одно мгновение. Но толпа еще в нерешительности. Что же дальше? И солдаты кричат: ’’Где вожаки? Ведите нас». Я сам в нерешительности, я еще не знаю, куда может направиться эта сила и что сейчас, вот здесь поблизости можно сделать. Для меня несомненно одно: надо сейчас же, не медля ни минуты, толкнуть на борьбу, ибо вся масса по существу переживает такое же состояние и ждет действия. Я поднялся на площадку вокзала и крикнул: «Если хотите иметь вождей, то вон, рядом «Кресты». Вождей надо сначала освободить». В один миг мысль подхвачена, расширена. Кто-то кричит: сначала освободим из военной тюрьмы… Отделяются отряды, появляются руководители. Мысль осуществляется в действие: одни направляются к военной тюрьме, другие к «Крестам»[1850].

В феврале 1917 года все основные питерские тюрьмы были переполнены. Они были рассчитаны на 4 тысячи человек, но содержалось в них 7600 заключенных, в том числе 2400 — в «Крестах». Основную массу составляли уголовники, но были и политические, арестованные за революционную деятельность, и осужденные за шпионаж.

«Кресты» были атакованы в двух сторон — с набережной Невы и с Симбирской улицы. Тюремные ворота сокрушены таранами и оружейными прикладами, охрана и администрация разоружены, камеры открыты. Вышедший на свободу член Петербургского комитета большевиков Василий Шмидт делился воспоминаниями: «То, что представилось моим глазам, повергло меня в необычайную радость. На набережной, вдоль всей тюремной сцены стояли с оружием в руках тысячи солдат и раздавали оружие рабочим Выборгской стороны. Десятки грузовиков с ружьями и патронами вмиг разгружались. Я второпях схватил первое попавшееся ружье и вместе со всей толпой отправился к зданию Государственной думы»[1851].

А военный бунт все разрастался. Группа солдат и рабочих на машинах подъехала к казармам Московского гвардейского полка с призывом присоединяться к восставшим, но была встречена огнем. Уехали, но вскоре вернулись с броневиками, выставив ультиматум: указать срок выхода солдат на улицы, в противном случае — артиллерийский и пулеметный огонь[1852]. Вновь завязалась перестрелка. Восставшие сломали забор и ворвались во двор. Около полудня из Московского полка Хабалову донесли, что четвертая рота, запиравшая пулеметами Литейный мост с Выборгской стороны, подавлена, остальные роты стоят во дворе казарм, из офицеров кто убит, кто ранен, и огромные толпы запружают Сампсониевский проспект. Разобрав оружейный склад Московского полка, толпа двинулась «снимать» самокатный запасной батальон, но тот занял оборону и отстреливался. Вооруженная толпа катится дальше — через Литейный мост на Выборгскую сторону, вызывая восторг у высыпавших на улицу пролетариев. «Около часу дня какой-то потрясающий ток привел в движение и волнение черную громаду рабочего люда. По Сампсониевскому, рассекая толпу, с грохотом несется автомобиль, туго набитый солдатами с винтовками в руках. На штыках винтовок — нечто невиданное и неслыханное: развеваются красные флаги. Солдаты обращаются направо и налево к толпе, машут руками по направлению к клинике Вилье, что-то кричат. Но грохот машин и гул многотысячной толпы заглушают слова. Но слов и не надо. Красные флаги на штыках, возбужденные сияющие лица, сменившие деревянную тупость, говорят о победе… С молниеносной быстротой разносится весть, привезенная грузовиком: восстали войска»[1853], — писал очевидец.

К середине дня в руках восставших была Выборгская сторона, часть Петроградской стороны и Литейного проспекта. В Нарвском районе рабочий отряд путиловцев захватил оружейные магазины на Алексеевской улице, к полудню полицейских там уже не было — кто убит, кто бежал, переодевшись в гражданское. Повсюду начался разгром полицейских участков, на улицы летели мебель, бумаги. Многие участки были подожжены. Громили камеры мировых судей. Азартная охота вооруженных людей на полицейских пошла по всему городу. «Все ворота и подъезды велено держать открытыми, — заносит в дневник Зинаида Гиппиус. — У нас на дворе солдаты искали двух городовых, живущих в доме. Но те переоделись и скрылись. Солдаты, кажется, были выпивши, один стрельнул в окно. Угрожали старшему, ранили его, когда он молил о пощаде»[1854]. В небо потянулся дым от подожженных полицейских участков, Главного тюремного управления.

В Охранное отделение на подкрепление была послана полурота 3-го стрелкового полка. В 3 часа дня Глобачев «позвал к себе командира полуроты и спросил его, отвечает ли он за своих людей, и когда он мне ответил, что не может, то я ему приказал увести полуроту в казармы… Работа Охранного отделения продолжалась обычным порядком, но свелась исключительно к информации и докладам по телефону о течении восстания. Связь с исполнительными органами полиции и штабом главнокомандующего прекратилась. Хотя телефонная станция была еще в руках правительства, но добиться соединения было весьма трудно, а с некоторыми учреждениями почти невозможно. Связь не прерывалась с теми учреждениями, с которыми Охранное отделение было соединено прямым проводом, как то: Зимний дворец, градоначальство, министр внутренних дел, Царское Село, отделы Охранного отделения, чем я и воспользовался, ставя эти учреждения в курс текущих событий. Протопопов был… на заседании Совета министров, и до трех часов дня я еще говорил с ним по телефону, доложил последний раз, что положение безнадежно… В 5 часов было получено донесение с постов, что вооруженная трехтысячная толпа, разгромившая спиртоочистительный завод на Александровском проспекте, двинулась к Охранному отделению, вследствие чего, чтобы не подвергать людей напрасным эксцессам и не жертвовать бесполезно их жизнью, я приказал всем собранным в тот момент служащим оставить немедленно помещение, покинул отделение и я сам со своими ближайшими помощниками»[1855]. Так охранка прекратила существование. Вскоре в ее здании полыхал огонь. А Глобачев из помещения охранной команды на Морской продолжал поддерживать связь с Зимним и Царским Селом.

Людям, посвятившим всю жизнь государственной безопасности, видеть такое было невыносимо. «Сожгли здание Судебных установлений на Литейном проспекте и совершенно разгромили помещения департамента полиции у Цепного моста, — писал сенатор Николай Таганцев, работавший в центральном аппарате Минюста. — В толпе, которая жгла суд, участвовали главным образом сидельцы соседнего Дома предварительного заключения, только что оттуда выпущенные; они и другие клиенты суда стремились уничтожить неприятные для них дела, бумаги и документы, хранившиеся в суде и его архиве, тоже сожженном. Департамент полиции также громили заинтересованные лица: это видно из того, что при разгроме пропало много производства, весьма компрометирующего характера»[1856]. Последнее подтверждает и директор департамента Васильев: «Все архивы подразделения, занимавшегося уголовными делами, с отпечатками пальцев, фотографиями и другими сведениями о ворах, грабителях и убийцах были выброшены во двор и там торжественно сожжены. Далее мятежники взломали мой стол и взяли двадцать пять тысяч рублей казенных денег, которые были у меня на хранении»[1857].

Непоправимый урон был нанесен контрразведке. Борис Никитин, который позднее возглавит военную контрразведку при Временном правительстве, с ужасом писал: «Один из неприятельских агентов — Карл Гибсон, которого, кстати, я вновь поймал через полтора месяца и водворил в тюрьму, выскочив на свободу при февральском перевороте, первое же, что сделал, это привел толпу и ворвался с ней в помещение контрразведки под предлогом, что пришел громить «охранку». Начав разгром, он, прежде всего, разыскал свое досье в делах по алфавиту и, конечно, унес его с собой. Толпа, руководимая Гибсоном, переломала шкафы, сожгла и перервала много бумаг, разбросала по полу до 300 тысяч регистрационных карточек, хранившихся в алфавитном порядке. Служащих тут же захватили и поволокли в Государственную думу, где их намеренно представили как политических агентов Охранного отделения и посадили в отдельную комнату»[1858].

Хабалова захлестывало море просьб о помощи: требовал и охраны Голицын, с телефонной станции, из Литовского замка, из Мариинского дворца. Приехал Протопопов, полный невыполнимых идей. Лояльных войск катастрофически не хватало. В этой обстановке Хабалов принял решение стянуть свои силы в один кулак, и, сколотив из них боеспособные отряды, направить на подавление наиболее опасных очагов бунта. Штабу округа удалось собрать перед Зимним дворцом по одной роте запасных батальонов Преображенского, Егерского и Петроградского полков, часть павловцев и моряков гвардейского полуэкипажа, которые поступили под командование князя Аргутинского-Долгорукова. Часть войск предполагалось послать в подкрепление Кутепову, а другую — на Петроградскую сторону. Обнаружилось, что у некоторых частей нет патронов. Отчаявшись найти их где-нибудь в городе — арсеналы уже захвачены и растащены, — Хабалов по телефону просил прислать боеприпасы из Кронштадта, но комендант отказал, заявив, что опасается за собственную крепость. А пока на Дворцовой площади играл оркестр павловцев, и голодные войска топтались на площади, ежась от холода.

Хабалов стал понимать, что может не справиться с бунтом. В 12 часов дня он телеграфировал императору: «Принимаю все меры, которые мне доступны, для подавления бунта. Полагаю необходимым прислать немедленно надежные части с фронта». Заметно более оптимистично был настроен Беляев, еще в 1 час 15 минут сообщавший в Ставку: «Начавшиеся с утра в некоторых воинских частях волнения твердо и энергично подавляются оставшимися верными своему долгу ротами и батальонами. Сейчас не удалось еще подавить бунт, но твердо уверен в скором наступлении спокойствия, для достижения коего принимаются беспощадные меры. Власти сохраняют полное спокойствие»[1859]. Здесь военный министр явно грешил против истины.

Около двух часов дня Хабалов был на квартире у Голицына. Там уже собрались все министры. Хабалов был страшно взволнован и произвел на собравшихся исключительно неблагоприятное впечатление. Как заметит сам Голицын, «его доклад был такой, что даже нельзя было вынести впечатления, в каком положении находится дело, чего можно ожидать, какие меры он предлагает предпринять»[1860]. Беляев тоже подтверждал, что «Хабалов произвел тяжелое впечатление на членов Совета министров — руки дрожат, равновесие, необходимое для управления в такую серьезную минуту, он, по-видимому, утратил»[1861]. Впрочем, немало нелицеприятных слов услышал о себе и сам Беляев, как и Протопопов.

Кабинет после короткого обсуждения согласился усилить собственное недавнее решение и объявить Петроград уже не на осадном, а на военном положении. На вопрос одного из министров, не является ли объявление военного положения прерогативой самого государя, Беляев ответил: «Считайте, что высочайшее повеление о введении военного положения последовало».

Видя, в каком состоянии находился Хабалов, Совет министров возложил руководство подавления восстания на Беляева, который внешне все еще производил впечатление адекватного человека. Но сам военный министр — до приказа императора — эту функцию на себя не взял, переместившись, тем не менее, в штаб округа. Позднее (похоже, около 7 вечера) сам Беляев предложил принять командование гвардейскими запасными частями округа генерал-квартирмейстеру Генерального штаба Занкевичу. Это окончательно запутало ситуацию с военным командованием в городе, особенно, учитывая, что Хабалов не признал права военного министра вмешиваться в дела округа, непосредственно подчиненного Верховному главнокомандованию.

Меж тем правительство решило перебраться с квартиры Голицына в Мариинский дворец, который худо-бедно охранялся. «Подъехав к Мариинскому дворцу, — свидетельствовал Протопопов, — я увидел перед ним два полевых орудия; в помещении, около швейцарской, были солдаты, я слышал, их было около роты»[1862]. В зале заседаний Совета министров собрались почти все члены кабинета, не хватало только Раева и Григоровича. Голицын позднее в показаниях следственной комиссии уверял: «Никаких суждений тут не было. Мы ходили растерянные. Мы видели, что дело принимает скверный оборот и ожидали своего ареста»[1863]. Версию о полной деморализации правительства подтверждал и Родзянко, поведавший о рассказе одного министра о том, как во дворце погасили свет, а когда снова его зажгли, он обнаружил себя под столом[1864]. Но в действительности правительство, хоть и сильно напуганное, продолжало функционировать и принимать важные решения.

Были расширены прерогативы председателя Совета министров. Решением кабинета ему было предоставлено право распоряжаться правительственными делами по всем отраслям управления[1865]. Это было, по сути, вручением в руки Голицына диктаторских полномочий по всем гражданским вопросам.

Следующим шагом стала отставка Протопопова. Инициатива исходила от Беляева. Приехав до начала заседания, он попросил премьера о беседе наедине. Доложив о Занкевиче, военный министр просил Голицына добиться ухода Протопопова. Поскольку уволить его мог только царь, Беляев предложил уговорить главу МВД сказаться больным и передать свои полномочия кому-то другому. Протопопову только что принесли известие о разгроме толпой его дома, жена чудом спаслась у смотрителя дома. Все выразили ему соболезнования, но об отставке все же попросили. Причем Протопопов был уверен, что на то была монаршая воля. Это хорошо видно из его показаний следственным органам: «Ген. М. А. Беляев сказал что-то полушепотом кн. Н. Д. Голицыну, который обернулся и взглянул на меня, я расслышал, что вел. кн. Кирилл Владимирович привез из Ставки какую-то новость, и догадался, что царь выразил согласие на мою отставку. Через несколько минут кн. Н. Д. Голицын обратился ко мне с просьбой «принести себя в жертву», как он выразился, и подать в отставку. Я напомнил ему мои неоднократные об этом просьбы у царя и ответил полным согласием»[1866]. Беляев предложил заменить Протопопова на главного военного прокурора Макаренко, но предложение это было отвергнуто. Напечатанный приказ Голицына гласил: «Вследствие болезни министра внутренних дел действительного статского советника Протопопова, во временное исполнение его должности вступит его товарищ по принадлежности»[1867]. Протопопов покинул зал и еще два часа сидел у Крыжановского, пытаясь прийти в себя. После чего Протопопову намекнули, что его присутствие в Мариинском дворце нежелательно, поскольку может привлечь охотящихся за ним революционеров.

Обсуждали и другие кадровые перестановки, и судьбу самого кабинета. В 6 вечера в экспедицию канцелярии Совета министров была передана составленная Покровским и Барком и подписанная Голицыным телеграмма царю, в которой правительство «дерзает представить Вашему Величеству о безотложной необходимости принятия следующих мер… с объявлением столицы на осадном положении, каково распоряжение уже сделано военным министром по уполномочию Совета министров собственной властью. Совет министров всеподданнейше ходатайствует о поставлении во главе оставшихся верными войск одного из военачальников действующих армий с популярным для населения именем». Далее говорилось, что правительство не может справиться с создавшимся положением, предлагало себя распустить и назначить премьером лицо, пользующееся общим доверием, а также составить ответственное министерство[1868]. Это была коллективная просьба о сложении полномочий. В Ставке телеграмму получат много позже, и Николай ответит ближе в полуночи.

Не дожидаясь официальной санкции императора, правительство постановило наконец-то напечатать постановление Совета министров о введении в Петрограде военного положения. Сделать это в типографии градоначальства оказалось невозможно, поскольку она уже была захвачена. Тысячу экземпляров напечатали в типографии морского министерства, но не похоже, что широкие массы о нем узнали: возникли трудности с расклейкой. «Я доложил, — рассказывал Балк, — что не имею возможности, так как не имею ни клея, ни кистей, но ген. Хабалов приказал как-нибудь повесить и прикрепить в районе Адмиралтейства. Из тона ген. Хабалова я мог заключить, что он этому объявлению значения не придавал»[1869]. Впрочем, выполнять постановление все равно было уже практически некому. Ряды защитников режима таяли, а ряды бунтовавших — пополнялись.

Около 8 вечера толпа появилась возле казарм Семеновского гвардейского полка, где находилась команда пулеметчиков, которые высыпали на улицы с криками «ура». За ними последовали и другие роты полка. Солдаты направились к полицейскому участку Московской части, разорили и подожгли его, убили пристава. Затем смешанная масса рабочих и солдат двинулась на Измайловский проспект, где «сняла» Измайловский полк. Затем — гренадеры[1870]. Если к полудню, по оценкам, количество восставших солдат достигало 25 тысяч, то к вечеру оно почти утроилось[1871]. Петроградский гарнизон стремительно приходил в состояние полной анархии и смешивался с толпами вооружавшихся горожан.

В телеграмме, отправленной в 19 часов 22 минуты, уже Беляев взывал о помощи фронта: «Военный мятеж немногими оставшимися верными долгу частями погасить пока не удается; напротив того, многие части постепенно присоединяются к мятежникам. Начались пожары, бороться с которыми нет средств. Необходимо срочное прибытие действительно надежных частей, притом в достаточном количестве, для одновременных действий в различных частях города»[1872]. Чуть позже телеграмму Алексееву шлет Хабалов: «Прошу доложить Его Императорскому Величеству, что исполнить повеление о восстановлении порядка в столице не мог. Большинство частей одни за другими изменили своему долгу, отказываясь сражаться против мятежников. Другие части побратались с мятежниками и обратили свое оружие против верных его величеству войск. Оставшиеся верными долгу весь день боролись против мятежников, понеся большие потери. К вечеру мятежники овладели большей частью столицы. Верными присяге остаются небольшие части разных полков, стянутые у Зимнего дворца, под начальством генерала-майора Занкевича, с коим буду продолжать борьбу»[1873].

Предложений о том, как переломить ситуацию, хватало. Балк призывал призвать на подмогу военные училища. Но у Хабалова уже не было уверенности и в их надежности. Генерал Безобразов призывал перейти в наступление на Таврический дворец, чтобы уничтожить собравшееся там ядро бунтовщиков. Но и на это сил, да и желания не было. Смирившись с потерей большей части города, Хабалов и Беляев решили занять район обороны — от набережной Невы и Мариинского дворца до Зимней Канавки. Опорным пунктом обороны было решено сделать Адмиралтейство: от него расходились радиусом улицы к трем вокзалам Петрограда, откуда можно было ждать прибытия фронтовых частей. Из Адмиралтейства их продвижение в город можно было поддержать пулеметным и артиллерийским огнем. По приказу штаба округа туда прибыло подразделение Измайловского полка, эскадрон 9-го запасного кавалерийского полка и две батареи гвардейского кавалерийского дивизиона. В общей сложности в Адмиралтействе оказалось пять стрелковых рот численностью до 600 человек, 12 орудий и 40 пулеметов. Под их защиту около 7 вечера перебрался штаб округа со всем наличным военным руководством. Были заперты все ходы и выходы, ворота завалены бревнами и дровами, вокруг здания расставлена охрана. Вот только еды в Адмиралтействе не оказалось[1874]…

Стали на глазах таять силы, стоявшие перед Зимним дворцом. Занкевич, надев мундир лейб-гвардии Павловского полка, в котором когда-то служил, выехал к солдатам, поговорив с ними, выяснил, что положиться на них нельзя. Поэтому он не стал сильно сопротивляться, когда под покровом темноты солдаты начали разбредаться по своим казармам. Оставшиеся с площади были около 9 вечера переведены в Адмиралтейство, а около 11 — в Зимний дворец. Всего под началом у Хабалова и Беляева оставалось не более 2 тысяч человек[1875].

А что же отряд Кутепова? Весь день он провел в боях, теряя людей и нанося потери восставшим в районе Литейного проспекта, не имея связи со штабом округа. Когда начало смеркаться, Кутепов попытался дозвониться до градоначальства, но безуспешно, «с центральной станции мне сказали, что из градоначальства никто не отвечает уже с полудня. После выяснилось, что генерал Хабалов с градоначальником и со всем штабом перешел в Адмиралтейство, но так как меня об этом никто не предупредил, то все мои попытки связаться с ним ни к чему не привели. Генерал Хабалов не потрудился ни разу выслать ко мне кого-либо из офицеров для ознакомления с обстановкой… Когда я вышел на улицу, то было уже темно, и весь Литейный проспект был наполнен толпой, которая, хлынув из всех переулков, с криками гасила и разбивала фонари. Среди криков я слышал свою фамилию, сопровождаемую площадной бранью. Большая часть моего отряда смешалась с толпой, и я понял, что мой отряд больше сопротивляться не может». Кутепову осталось накормить остатки отряда хлебом с колбасой (ни одна из частей своим людям обеда не выслала), поблагодарить за честное исполнение долга и отправить по казармам. Но сам он был по-прежнему настроен на борьбу: «зная настроение и состояние частей на фронте, я верил, что в ближайшее время будут присланы части, которые наведут порядок в Петрограде»[1876].

На это надеялись или этого боялись едва ли не все в столице.

Первое, что в свое время делал Столыпин, распуская 1-ю и 2-ю Думы, он отдавал приказ о закрытии входов в Таврический дворец, чтобы не допустить его превращения в «место народного скопища» и в очаг формирования альтернативной власти. На сей раз это не было сделано, и не только потому, что преемники не дотягивали до его уровня, но и потому, что 4-я Дума не была распущена. Объявленный перерыв в ее занятиях «условно можно было приравнять к вынужденным думским вакациям, в ходе которых могли работать руководящие органы Думы, ее комиссии, фракции и аппарат. То есть Дума была работоспособным органом, причем на 27 февраля большинство депутатов еще оставалось в Петрограде»[1877].

Около восьми часов утра депутатов стали поднимать телефонными звонками и от имени председателя приглашать в Думу. Строго говоря, тем самым Родзянко нарушал подписанный императором указ о перерыве занятий, фактически преступая действовавшее российское законодательство, хотя и отрицал это.

Депутаты так рано вставать не привыкли. Поутру в здании Думы и вокруг нее было относительно тихо. Мансырев, появившийся в Думе одним из первых, вспоминал: «Меня поразило, что между членами Думы, бывшими во дворце в большом числе, не было ни одного сколько-нибудь значительного по руководящей роли: ни членов президиума, ни лидеров партий, ни даже главарей Прогрессивного блока»[1878]. Позднее подтянулось и руководство. Милюков шел в Думу по Потемкинской улице: «Улица была пустынна, но пули одиночных выстрелов шлепались о деревья и о стены дворца. Около Думы никого еще не было; вход был свободен»[1879]. Большинство из подтягивавшихся депутатов только там узнавало о перерыве в работе. Народные избранники тревожно шептались по углам. Тыркова в своем дневнике так описала их настроение: «Депутаты лениво бродили, лениво толковали о роспуске. «Что же вы думаете делать? — Не знаем. — Что улица? Кто ею руководит? Есть ли Комитет? — Не знаем». Было тяжело смотреть»[1880]. Общими были растерянность, апатия и испуг. Впрочем, были и очевидные исключения.

Керенский, судя по его мемуарам, сразу понял, что для него «час истории пробил». «Уходя утром из дома, я успел позвонить нескольким из моих друзей и попросил их отправиться в охваченные восстанием военные казармы и убедить войска идти к Думе»[1881]. Это было очень важное решение, которое чуть позже Керенский представит как стихийный порыв армии поддержать народных избранников. После чего отправился навстречу истории. «Казалось, каждый шаг к Думе приближал меня к трепещущим силам зарождающейся новой жизни, и, хотя старик швейцар привычным жестом распахнул передо мной дворцовую дверь, я подумал тогда, что он навсегда преградил мне обычный путь к прежней России, где в то самое утро занималась заря прекрасных и ужасных мартовских дней. Дверь закрылась за мной. Я сбросил пальто. Больше для меня не было ни дня, ни ночи, ни утра, ни вечера»[1882]. Керенский стал центром притяжения для решительно настроенных депутатов, которые добивались открытия официального заседания Думы в нарушение царского указа.

Милюков в своих «Воспоминаниях» даже пишет, что так оно и случилось: «Заседание состоялось, как было намечено: указ был прочитан при полном молчании депутатов и одиночных выкриках правых»[1883]. Прекрасная иллюстрация к вопросу о несовершенстве человеческой памяти. В собственной же, более ранней истории революции, тот же Милюков утверждал, что Дума «и не пыталась, несмотря на требование М. А. Караулова, открыть формальное заседание»[1884]. Никакого официального заседания не было и не могло быть: подавляющее число депутатов и руководство Думы не собирались покидать правовое поле, становясь автоматически государственными преступниками. Ситуация была еще слишком не ясна. «Дума подчинилась закону, все еще надеясь найти выход из запутанного положения, и никаких постановлений о том, чтобы не расходиться и насильно собираться в заседании, не делала»[1885], — утверждал Родзянко.

А Керенский считал отсутствие официального заседания фатальным просчетом, предопределившим закат Думы, Впрочем, здесь же он объяснял, почему в дальнейшем абсолютно ничего не сделает для реанимации российского парламента. «Отказ Думы продолжить официальные сессии стал крупнейшей, подобно самоубийству, ошибкой в момент ее высочайшего авторитета в стране, когда она имела возможность сыграть решающую плодотворную роль в окончательной развязке событий, несмотря на малый опыт в официальной роли. Это было характерным проявлением изначальной слабости Думы, большинство которой состояло из представителей высших классов, зачастую неспособных четко выразить народные чаяния и мнения»[1886].

Итак, никакого официального заседания Думы утром не было, и никаких решений не расходиться она не принимала. А что же было?

Шульгин сообщает о заседании бюро Прогрессивного блока. Шидловский председательствовал, обычный состав. Собрание прошло под знаком слуха о приближении к Таврическому дворцу 30-тысячной вооруженной толпы, которой тогда и близко не было. «Некоторые думали, что и теперь еще мы можем что-то сделать, когда масса перешла «к действиям». И что-то предлагали… Сидя за торжественно-уютными, крытыми зеленым бархатом столами, они думали, что бюро Прогрессивного блока так же может управлять взбунтовавшейся Россией, как оно управляло фракциями Государственной думы.

Впрочем, я сказал, когда до меня дошла очередь:

— По-моему, наша роль кончилась… Весь смысл Прогрессивного блока был предупредить революцию и тем дать власти возможность довести войну до конца. Но раз цель не удалась… А она не удалась, потому что эта тридцатитысячная толпа — это революция. Нам остается одно… думать о том, как кончить с честью»[1887]. Никаких решений принято не было.

Ближе к 11 часам группа депутатов прорвалась в кабинет Родзянко и стала настаивать на созыве Совета старейшин (сеньорен-конвента). Тот отмахивался руками и говорил, что ему нужно написать телеграмму императору. Ответа на вчерашние телеграммы спикер не получал и нервничал все сильнее. В 12 часов 40 минут в Ставку ушло еще одно послание. Посетовав на указ о приостановлении занятий Думы, спикер заявлял: «Последний оплот порядка устранен. Правительство совершенно бессильно подавить беспорядок. На войска гарнизона надежды нет. Запасные батальоны гвардейских полков охвачены бунтом. Убивают офицеров». Родзянко просил высочайшим манифестом отменить указ, возобновить деятельность Думы и Госсовета. «Государь, не медлите. Если движение перебросится в армию, восторжествует немец, и крушение России, а с ней и династии неминуемо»[1888].

Пока Родзянко творил, изгнанные из его кабинета депутаты отправились в комнату Финансовой комиссии, где под председательством Некрасова началось частное совещание Совета старейшин. Керенский и Скобелев настаивали на проведении заседания Думы, с тем чтобы взять власть в свои руки, более умеренные депутаты с ними не соглашались. «Начинается обмен мнений, но события вне Думы развертываются быстрее прений, — вспоминал Скобелев. — Приносят сведения, что восставшими солдатами занято здание Главного Артиллерийского управления на Литейном проспекте. Раздраженный Шингарев вскакивает и кричит: «Подобные вещи могут делать лишь немцы, наши враги». Я на это замечаю, что надо более осторожно выбирать свои выражения, ибо за них придется отвечать. Влетает Родзянко с громким окриком: «Кто созвал без моего ведения сеньорен-конвент?» Лидеры блока объясняют ему, что происходит не официальное заседание совета старейшин, а частное совещание членов его»[1889]. Тогда Родзянко пригласил собравшихся перейти в его кабинет и продолжить собрание официально.

Спикер изложил собравшимся содержание своих посланий царю, обменялись беспорядочными сведениями о событиях в городе, посетовали на бездействие властей, на разгул анархии. «В огромное, во всю стену кабинета, зеркало отражался этот взволнованный стол, — писал Шульгин. — Мощный затылок Родзянко и все остальные… Чхеидзе, Керенский, Милюков, Шингарев, Некрасов, Ржевский, Ефремов, Шидловский, Капнист, Львов, князь Шаховской… Еще другие… Вопрос стоял так: не подчиниться указу Государя Императора, т. е. продолжать заседания Думы, — значит стать на революционный путь… Оказав неповиновение монарху, Государственная дума тем самым подняла бы знамя восстания и должна была бы стать во главе этого восстания со всеми его последствиями… Но на это ни Родзянко, ни подавляющее большинство из нас, вплоть до кадет, были совершенно не способны»[1890]. Керенский настаивает на том, что «представители левой оппозиции Некрасов, Ефремов, Чхеидзе и я внесли предложение в Совет старейшин немедленно провести официальную сессию Думы, не принимая во внимание царский декрет»[1891]. Протокол заседания ничего такого не фиксирует. Было решено провести частное заседание всего наличного состава депутатов, и чтобы подчеркнуть его частный характер, собраться не в большом Белом зале, а в «полуциркулярном». Смелости руководству Думы придал и тот факт, что в районе 2-х часов у Таврического дворца появился первый воинский отряд, впрочем, весьма неорганизованный. Это еще не были запрошенные Керенским части.

Частное заседание открылось в полтретьего дня. «За столом были Родзянко и старейшины, — вспоминал Шульгин. — Кругом сидели и стояли, столпившись, стеснившись, остальные… Встревоженные, взволнованные, как-то душевно прижавшиеся друг к другу… вся Дума была налицо»[1892]. Литовский депутат кадет Ичас насчитал 300 присутствовавший, Мансырев — двести[1893]. Родзянко коротко указал на серьезность положения и заявил, что Думе «нельзя еще высказываться определенно, так как мы еще не знаем соотношения сил». После него слово взял Некрасов и совершенно неожиданно предложил призвать к власти… пользующегося уважением генерала, он назвал Маниковского. Буря протестов, резко возражали прогрессист Ржевский, меньшевик Чхеидзе, левые кадеты Аджемов и Караулов. Идея военной диктатуры понравилась только октябристу Савичу, которому, правда, более по душе был генерал Поливанов. Здесь, как видим, депутаты-масоны разошлись (что является, скорее, аргументом против версии о масонстве Маниковского).

Зато в других — более важных — вопросах они выступят сплоченной группой. «От нашей группы исходила сама инициатива образования Временного комитета, как и решение Думы не расходиться, т. е. первых революционных шагов Думы, — поведает Некрасов. — Весь первый день пришлось употребить на то, чтобы удержать Думу на этом революционном пути и побудить ее к решительному шагу взятия власти, чем наносился тяжкий удар царской власти в глазах всей буржуазии, тогда еще очень сильной»[1894]. Предложение Думе взяться за формирование нового правительства впервые прозвучало из уст Чхеидзе. Его конкретизировал сподвижник Керенского по трудовой фракции Дзюбинский: исполнительную власть — сеньорен-конвенту, а сама Дума должна объявить себя Учредительным собранием[1895]. Тут слово попросил лидер еще вчера безраздельно доминировавшего Прогрессивного блока Милюков. «Я выступил с предложением — выждать, пока выяснится характер движения, а тем временем создать временный комитет членов Думы «для восстановления порядка и для сношений с лицами и учреждениями». Эта неуклюжая формула обладала тем преимуществом, что, удовлетворяя задаче момента, ничего не предрешала в дальнейшем. Ограничиваясь минимумом, она все же создавала орган и не подводила думцев под криминал»[1896].

Вдруг в полуциркулярный зал ворвался офицер, представился начальником думской охраны и срывающимся голосом закричал, что его помощника тяжело ранили, а его самого чуть не убили врывающиеся в Думу солдаты. Молил о помощи. Депутаты стали подходить к окнам, за ними уже действительно начинала шевелиться людская масса. И в эту минуту начала стремительно восходить звезда Керенского, революция оказалась его стихией.

Сообразив, что приближаются приглашенные его друзьями части, он встал со своего места. Слова и жесты резки, отчеканены, глаза горят. Говорит решительно и властно:

— Медлить нельзя! Я постоянно получаю сведения, что войска волнуются! Я сейчас еду по полкам. Я должен знать, что сказать народу! Могу я заявить, что Государственная дума — с ними, что она берет на себя ответственность за управление страной, что она становится во главе движения?

Как писал он сам, «на все нужно было отвечать сразу, не задумываясь, отдаваясь ритму событий, которыми никакая логика, никакие теории, никакие исторические примеры руководить не могли»[1897]. Это уже был тот Керенский, который, по словам Виктора Чернова, «в лучшие свои минуты… мог сообщать толпе огромные заряды нравственного электричества, заставлять ее плакать и смеяться, опускаться на колени и взвиваться вверх, клясться и каяться, любить и ненавидеть до самозабвения»[1898].

Генерал и президент Франции Шарль де Голль, глубоко разбиравшийся в вопросах лидерства, как-то заметил, что «как только события принимают серьезный оборот и общее спасение требует инициативы, любви к риску, твердости, перспектива сразу же меняется, и устанавливается справедливость. Что-то вроде глубинной волны выносит человека сильного характера на первый план»[1899]. Именно это произошло с 35-летним Керенским, который буквально за мгновения неизмеримо вырос в глазах своих коллег, многие из которых не считали даже нужным водить знакомство с этим ультралевым, в их глазах, депутатом. Шульгин объяснял феномен Керенского чуть более прозаично: «Он рос… Рос на начавшемся революционном болоте, по которому он привык бегать и прыгать, в то время как мы не умели даже ходить»[1900].

Так и не дождавшись от Думы ответа на вопрос о ее намерениях, Керенский выбежал навстречу толпе. «Не медля ни минуты, не накинув даже пальто, я кинулся через главный вход на улицу, чтобы приветствовать тех, кого мы ждали так долго. Подбежав к центральным воротам, я от лица Думы выкрикнул несколько приветственных слов. И когда я стоял, окруженный толпой солдат Преображенского полка, в воротах позади меня появились Чхеидзе, Скобелев и некоторые другие члены Думы. Чхеидзе произнес несколько приветственных слов, а я попросил солдат следовать за мной в здание Думы, чтобы разоружить охрану и защитить Думу, если она подвергнется нападению войск, сохранивших верность правительству… Через главный вход дворца мы прошли прямо в помещение караульной службы. Я опасался, что для разоружения охраны придется прибегнуть к силе, однако, как выяснилось, она разбежалась еще до нашего появления. Я передал командование охраной какому-то унтер-офицеру, объяснив, где следует расставить часовых»[1901].

Этот эпизод запомнился и Шидловскому, увидевшему, как толпа вошла в сквер внутри ограды дворца и стоит в некоторой нерешительности перед подъездом. «Решили, что нужно выйти и говорить с толпой. Все бросились на подъезд, уже занятый толпой, и в результате некоторой давки удалось попасть на ступени лицом к лицу с пришедшими четырьмя членами Думы: Чхеидзе, Скобелевым, Керенским и мной. Начал речь к толпе Чхеидзе, за ними говорили Скобелев и Керенский; что они говорили, точно не помню, но помню отлично, что это были типично трафаретные, митинговые, революционные речи. Им отвечал стоявший как раз перед ними в первых рядах толпы рабочий совершенно в их духе; он, между прочим, сказал, что им не нужно таких, как Милюков, а вот только что говорившие перед толпой ораторы — их вожди. После этих речей толпа ворвалась в Таврический дворец и начала там хозяйничать»[1902].

Присутствие солдатских и рабочих масс придало депутатам ускорение. Родзянко вновь уверял, что промедление смерти подобно. За неимением лучшего было решено поддержать формулу Милюкова. Но как избирать Временный комитет? После короткого обмена мнениями было решено поручить его формирование сеньорен-конвенту, который незамедлительно — было около половины четвертого — удалился в кабинет Родзянко. Управились за полчаса.

Спикер появился за столом президиума и зачитал фамилии членов Временного комитета Государственной думы (ВКГД). Были представлены все партии за исключением крайне правых, представителей которых в зале и так практически не было. Справа налево: Шульгин (националист), Владимир Львов (центр), Родзянко, Дмитрюков, Шидловский (октябристы), Ржевский, Коновалов, Караулов (прогрессисты), Некрасов и Милюков (кадеты), Керенский (трудовик) и Чхеидзе (социал-демократ). Председателя пока не было. «В сущности это было бюро Прогрессивного блока с прибавлением Керенского и Чхеидзе, — написал Шульгин. — Это было расширение блока влево… Страх перед улицей загнал в одну «коллегию» Шульгина и Чхеидзе»[1903]. В состав ВКГД, как отметит знаток вопроса Соловьев, «вошли пять масонов: А. Ф. Керенский, Н. В. Некрасов, А. И. Коновалов, Н. С. Чхеидзе и В. А. Ржевский»[1904]. Старцев прибавлял к их списку Караулова[1905]. Некрасов подтвердит, что «во всех переговорах об организации власти масоны играли закулисную, но видную роль»[1906]. Отныне и вплоть до Октября власть будет только леветь под влиянием улицы.

Все они были избраны подавляющим числом голосов. Но ощущения праздника не было. «У меня и моих товарищей было такое чувство, словно мы избрали членов рыболовной и т. п. комиссии Государственной думы, — вспоминал Ичас. — Никакого энтузиазма ни у кого не было. У меня вырвалась фраза: «Да здравствует комитет спасения!» — в ответ на это несколько десятков членов совещания стали аплодировать. Временный комитет удалился на совещание, а мы, около 300 членов Государственной думы, бродили по унылым залам Таврического дворца. Посторонней публики еще не было. Тут ко мне подошел с сияющим лицом член Думы Гронский: «Знаешь новость? Сегодня в 9 часов вечера приедет в Таврический дворец вел. кн. Мих. Ал. И будет провозглашен императором». Это известие стало довольно открыто курсировать по Екатерининскому залу»[1907]. Что самое интересное, основания для таких разговоров были.

В этот момент уже сложилась ситуация своеобразного двоевластия, было два правительства, причем одно — уже фактически безвластное, второе — еще не посягавшее на власть. Одно находилось в Мариинском дворце, другое — в Таврическом. Вакуум власти чувствовали все. Николай II был в Могилеве, но его младший брат Михаил Александрович, которого, как мы знаем, многие прогрессисты и земгоровцы сватали на роль регента при малолетнем цесаревиче, находился недалеко от столицы — в Гатчине. Поэтому не удивительно, что одним из первых, с кем снесся думский Временный комитет для восстановления порядка и для сношений с лицами и учреждениями, был именно великий князь. По одной версии, Родзянко по телефону попросил его спешно приехать в Петроград. По другой «к председателю Государственной думы обратился по телефону великий князь Михаил Александрович с просьбой назначить ему место для переговоров. Было условлено эти переговоры вести в Мариинском дворце в присутствии товарища председателя Некрасова, секретаря Государственной думы Дмитрюкова и члена Государственной думы Савича»[1908].

Михаил выехал из Гатчины вместе со своим секретарем Джонсоном экстренным 5-часовым поездом. Депутаты в Мариинский дворец — там в то же время заседало правительство — ехали через запруженные улицы, под звуки стрельбы, мимо горящих зданий — во все еще охраняемый войсками и относительно спокойный район города. Около 7 вечера встретились с братом императора в кабинете Государственного секретаря. «Великий князь интересовался ходом событий, о чем его и уведомили указанные члены Гос. думы, — говорилось в протоколе, составленном, по всей видимости, Глинкой, который фиксировал все, что происходило в Думе и с ее председателем. — Вместе с тем, они указывали великому князю, что единственным спасением страны является передача власти в другие руки. По настоящему моменту остается передать эту власть Государственной думе, которая сможет образовать правительство в достаточной мере авторитетное для успокоения страны… На это ответил великий князь, что у него нет такой власти, чтобы санкционировать эту меру и что потому решить такой вопрос сейчас представляется невозможным»[1909]. По воспоминаниям участников, Некрасов развивал идею о временном — до приезда царя из Ставки — регентстве Михаила, который своей властью мог бы отстранить правительство Голицына, поставить во главе управления Временное правительство из общественных деятелей во главе с популярным генералом. Родзянко подтверждал, что лидеры Думы убеждали Михаила «явочным порядком принять на себя диктатуру над городом Петроградом», понудить правительство подать в отставку и потребовать от царя по прямому проводу дарования ответственного министерства[1910].

Михаил Александрович заявил, что хотел бы посоветоваться с братом и Советом министров. Голицын прервал заседание кабинета и принял великого князя вместе с Родзянко, который сразу взял инициативу в свои руки. «Во время беседы председатель Государственной думы указал кн. Голицыну, что события дня и позднейшая растерянность правительства повелительно требуют для успокоения Петрограда и дабы предотвратить анархию в стране немедленного удаления от власти всего состава правительства и передачи всей власти Временному комитету Государственной думы. На это кн. Голицын ответил, что им лично подано уже прошение об отставке, но что до получения таковой он не считает себя вправе предать кому-либо принадлежащую ему власть. После такого заявления князя Голицына председатель Государственной думы сказал ему, что ход событий, по-видимому, будет иметь своим последствием арест всех членов Совета министров»[1911]. Замечательный разговор брата царя и председателя Думы с главой царского правительства! Михаил настаивать на отставке кабинета не стал. Родзянко с сожалением заметит: «Нерешительность великого князя Михаила Александровича способствовала тому, что благоприятный момент был упущен»[1912].

Михаил и Родзянко вернулись в кабинет Госсекретаря, где великому князю были предложены еще более смелые политические планы: «По возобновлении с ним совещания члены Государственной думы Савич и Дмитрюков указали великому князю, что течение событий требует отстранения от власти императора Николая ГГ и необходимости принятия на себя регентства великим князем Михаилом Александровичем. На что великий князь ответил, что без согласия Государя он этого сделать не может». Однако оставался он при таком мнении недолго. «Около 9 часов вечера великий князь Михаил Александрович изъявил согласие на предложение, сделанное ему делегацией от Государственной думы, принять на себя власть в том случае, если по ходу событий это окажется совершенно неизбежным»[1913]. Цепочка предательств потянулась дальше…

Стали составлять телеграмму императору. Писали сам Михаил Александрович, Голицын, Родзянко, Крыжановский и Беляев. Расстались в десятом часу. Глобачеву его осведомители из Мариинского дворца донесли, что «великий князь Михаил Александрович… уезжая, очень сердечно пожимал руку Родзянко, о чем-то беседуя, и был в прекрасном настроении духа»[1914]. В таком настроении Михаил Александрович вместе с Беляевым направился в дом военного министра, чтобы передать телеграмму по прямому проводу Алексееву.

В 22.30 лента поползла из аппарата Юза в Ставке: «Прошу доложить от моего имени Государю Императору нижеследующее: для немедленного успокоения принявшего крупные размеры движения, по моему глубокому убеждению, необходимо увольнение всего состава Совета министров, что подтвердил мне и князь Голицын. В случае увольнения кабинета необходимо одновременно назначить заместителя. При теперешних условиях полагаю единственно остановить выбор на лице, облеченном доверием Вашего Императорского Величества и пользующемся уважением в широких слоях… Со своей стороны полагаю, что таким лицом в настоящий момент мог бы быть князь Львов». Ответ Алексеева был лапидарен: «Сейчас доложу Его Императорскому Величеству телеграмму Вашего Императорского Высочества. Завтра Государь Император выезжает в Царское село». Михаил продиктовал: «Я буду ожидать Ваш ответ в доме военного министра и прошу Вас передать его по прямому проводу. Вместе с тем, прошу доложить Его Императорскому Величеству, что, по моему убеждению, приезд Государя Императора в Царское Село, может быть, желательно отложить на несколько дней»[1915]. Брат царя активно играл на стороне ВКГД. Ждали ответа. Он придет через 40 минут.

Думские деятели вернулись из Мариинского дворца в Таврический. «В 9—10 часов вечера мы ехали обратно через революционный город, — свидетельствовал Некрасов. — Зон уже не существовало. Сплошная революционная волна все залила. Вооруженные автомобили много раз задерживали и спрашивали пропуск. Временами удовлетворялись, а временами уже имя Родзянко встречалось неодобрительно… всюду горели участки. Картина была вполне ясна»[1916]. Пересекли Троицкий мост, и у Летнего сада обнаружили лихорадочное оживление. Навстречу и в попутном направлении мчались легковые автомобили и грузовики, в которых сидели, стояли, свешивались солдаты, рабочие, женщины. Все размахивали руками, что-то кричали. Винтовки наперевес — стрельба открывалась по поводу и без повода. Выехали на Литейный. Слева горело здание Окружного суда. Пламя пожара освещало огромную толпу, глазевшую на безуспешные попытки пожарных справиться с огнем. У Сергиевской улицы — пушки, нацелившие дула во все направления, за ними в беспорядке разбросаны ящики от снарядов. На углу Шпалерной и Таврического сада стоял автомобиль с пулеметом — первый организованный вооруженный патруль. Но и за ним пестрая толпа не убывала, толклась на тротуарах и мостовой. У самого Таврического дворца — огромное скопление солдат и автомобилей. В машины усаживались люди, грузились какие-то припасы, оружие, в каждой сидели дамы революционного поведения. Все приказывали, но никто не спешил повиноваться. Было от чего прийти не только в восторг, но и в ужас. Неорганизованные толпы были бы беспомощны перед лицом одной боеспособной и лояльной царю дивизии. Ее не было, но никто из революционеров по призванию или по неволе об этом еще не знал.

У входа в здание Госдумы — давка. Часовые не выдерживали напора людской массы, которая прорывалась во дворец. С момента частного совещания Думы Таврический дворец претерпел разительные перемены.

Сергей Мстиславский (Масловский) эсер, масон, ставший известным советским писателем, вспоминал: «Помнится, в каком отчаянии были швейцары и уборщики, когда по коридорам и залам затопали толпы вооруженных рабочих и крестьян: «натопчут, в неделю не отмыть». На этой «швейцарской» точке зрения стояла и комендатура дворца, жалобно упрашивавшая об «упорядочении допуска» в помещение Государственной думы… Как и следовало ожидать, на одного входящего с пропуском прорывалось триста — без пропусков»[1917]. Думу все больше заполняла разношерстная уличная толпа, в которой преобладали студенческая и рабочая молодежь, группы солдат, отбившиеся от казарм. «Солдаты явились последними, но они были настоящими хозяевами момента, — замечал Милюков. — Правда, они сами того не сознавали и бросились во дворец не как победители, а как люди, боявшиеся ответственности за совершенное нарушение дисциплины, за убийства командиров и офицеров. Еще меньше, чем мы, они были уверены, что революция победила»[1918].

Работа Думы была окончательно парализована, в ужас приходили не только швейцары, но и депутаты. «С первого же мгновения этого потопа отвращение залило мою душу и с тех пор оно не оставляло меня во всю длительность «великой» русской революции, — писал Шульгин. — Бесконечная, неисчерпаемая струя человеческого водопровода бросала в Думу все новые и новые лица… Но сколько их ни было — у всех было одно лицо: гнусно-животно-тупое или гнусно-дьявольски-злобное… С этой минуты Государственная дума, собственно говоря, перестала существовать. Перестала существовать даже физически, если так можно выразиться. Ибо эта ужасная человеческая эссенция, эта вечно снующая, все заливающая до последнего угла толпа солдат, рабочих и всякого сброда — заняла все помещения, все залы, все комнаты, не оставляя возможности не только работать, но просто передвигаться… Кабинет Родзянко еще пока удавалось отстаивать, и там собирались мы — Комитет Государственной думы… В буфете, переполненном, как и все комнаты, я не нашел ничего: все было съедено и выпито до последнего стакана чая. Огорченный ресторатор сообщил мне, что у него раскрали все серебряные ложки»[1919].

Вместе с тем, вечером возле Таврического дворца появилась и организованная военная сила, которая приняла на себя охрану и стала нести караульную службу. Основу ее составили солдаты 4-й роты Преображенского полка, расположенного в Таврических казармах, которых привел унтер-офицер Круглов. Дворец к этому времени выполнял уже и функцию тюрьмы.

Начало арестам высших должностных лиц государства было положено задержанием спикера верхней палаты Щегловитова, которого революционные студенты с шашками наперевес привели в Думу в районе четырех часов пополудни. «Депутаты были этим крайне обескуражены, а умеренные призывали Родзянко освободить Щегловитова, поскольку, как председатель законодательного органа, он пользовался личной неприкосновенностью, — описывал события Керенский. — Я отправился к Щегловитову и обнаружил, что, окруженный толпой, он взят под стражу наспех созданной охраной. Там же я увидел Родзянко и несколько других депутатов. На моих глазах Родзянко, дружески поздоровавшись с ним, пригласил его как «гостя» в свой кабинет. Я быстро встал между ними и сказал Родзянко: «Нет, Щегловитов не гость, я не допущу его освобождения».

Повернувшись к Щегловитову, я спросил:

— Вы Иван Григорьевич Щегловитов?

— Да.

— Прошу вас следовать за мной. Вы арестованы. Ваша безопасность гарантируется.

Все отпрянули, Родзянко и его друзья в растерянности вернулись в свои кабинеты, а я отвел арестованного в министерские апартаменты, известные под названием «Правительственный павильон»[1920]. Формально павильон, где располагались министры, приезжавшие выступать перед депутатами, не относился к помещениям собственно Думы, и тем самым как бы снималась неловкость, связанная с превращением законодательного органа в тюрьму. За Щегловитовым вскоре последуют и другие высшие чиновники. Механизм репрессий заработал.

Приближалась полночь, а Временный комитет Госдумы заседал в кабинете Родзянко не в состоянии ни на что решиться — страх и неуверенность. Суть дискуссий и колебаний хорошо опишет Милюков: «Все ясно сознавали, что от участия или неучастия Думы в руководстве движением зависит его успех или неудача. До успеха было еще далеко: позиция войск не только вне Петрограда и на фронте, но даже и внутри Петрограда и в ближайших его окрестностях далеко еще не выяснилась… Никто из руководителей Думы не думал отрицать большой доли ее участия в подготовке переворота. Вывод отсюда был тем более ясен, что… кружок руководителей уже заранее обсудил меры, которые должны были быть приняты на случай переворота. Намечен был даже и состав будущего правительства. Из этого намеченного состава кн. Г. Е. Львов не находился в Петрограде, и за ним было немедленно послано. Именно эта необходимость ввести в состав первого революционного правительства руководителя общественного движения, происходившего вне Думы, сделала невозможным образование министерства в первый же день переворота»[1921]. К тому же не следует забывать, что в стране было правительство — кабинет Голицына. От него пытались избавиться силой, но пока тщетно. В Мариинский дворец, по воспоминаниям Керенского, «был отряжен отряд в сопровождении броневиков с приказом арестовать всех членов кабинета, однако в полночь солдаты возвратились обратно, не попав во дворец из-за сильного ружейного огня. Позднее мы узнали, что члены бывшего правительства перебрались в адмиралтейство»[1922].

Поздно вечером в кабинете Родзянко появился член Госдумы полковник Генерального штаба Борис Энгельгардт (он входил во фракцию центра, а затем перешел к октябристам). Активный участник Особого совещания по обороне, он считался одним из главных думских экспертов по военным вопросам. Переодевшись для конспирации в гражданское, он прошел через полгорода в Таврический дворец и теперь делился своими впечатлениями и соображениями. Энгельгардт уверял, что «ни военная, ни гражданская власть ничем себя не проявляют, что грозит полная анархия и что Временному комитету необходимо безотлагательно взять власть в свои руки»[1923]. В полночь Энгельгардта кооптировали в состав Временного комитета, а еще через час он был назначен комендантом Петроградского гарнизона.

Присутствие кадрового военного всех заметно приободрило. Все наперебой бросились уговаривать Родзянко заявить о принятии власти Временным комитетом. Спикер отбивался:

«— Я не желаю бунтоваться. Я не бунтовщик, никакой революции я не делал и не хочу делать. Если она сделалась, то именно потому, что нас не слушались… Но я не революционер. Против верховной власти я не пойду, не хочу идти. Но, с другой стороны, ведь правительства нет. Ко мне рвутся со всех сторон… Все телефоны обрывают. Спрашивают, что делать? Как же быть? Отойти в сторону? Умыть руки? Оставить Россию без правительства? Ведь это Россия же, наконец!»

Полагаю, весомым для Родзянко оказалось мнение самого правого из членов ВКГД — Шульгина, который с неожиданной решительностью произнес:

«— Берите, Михаил Владимирович. Никакого в этом нет бунта. Берите как верноподданный… Берите потому, что держава Российская не может быть без власти… И если министры сбежали, то должен же кто-то их заменить…

— Сбежали… Где находится председатель Совета министров — неизвестно. Его нельзя разыскать… Точно так же и министр внутренних дел… Никого нет… Кончено!..

— Ну, если кончено, так и берите. Положение ясно. Может быть два выхода: все обойдется — государь назначит новое правительство, мы ему и сдадим власть… А не обойдется, так если мы не подберем власть, то подберут другие, те, которые выбрали уже каких-то мерзавцев на заводах»[1924].

Шульгина не менее решительно поддержал Милюков: «Пора решаться, — говорю я председателю Государственной думы. — Родзянко просит четверть часа на размышление и удаляется в свой кабинет. Тяжкие четверть часа! От решения Родзянко зависит очень многое, даже, может быть, зависит весь успех начатого дела»[1925]. В минуты раздумий спикеру якобы сообщили, что позвонил племянник Шидловского из Преображенского полка и известил о решении всех офицеров полка поддержать думских деятелей. Звонок такой, может, и был, но позиция офицеров-преображенцев в те часы была далеко не столь определенной.

Родзянко вышел из кабинета и сел к столу. Откинувшись на спинку кресла и ударив кулаком по столу, он произнес (со слов Энгельгардта):

«— Хорошо, я решился и беру власть в свои руки, но отныне требую от всех вас беспрекословного мне подчинения. Александр Федорович, — добавил он, обращаясь к Керенскому, — это особенно вас касается.

— Я охотно буду действовать в полном согласии с Временным комитетом Государственной думы, — ответил Керенский, — но примите во внимание, господа, что я принужден считаться с тем, что сейчас бурлит в бюджетной комиссии.

Взоры всех с недобрым предчувствием обратились в сторону бюджетной комиссии, где в те минуты зарождалась организация, которой суждено было играть первенствующую роль»[1926]. Речь шла о Совете…

Весьма схоже описывал этот исторический эпизод и Милюков: «О, великий Шекспир! Как верно ты отметил, что самые драматические моменты жизни не лишены элементов юмора. Михаил Владимирович уже чувствовал себя в роли диктатора русской революции. Удивленный Керенский сдержался и осторожно напомнил, что состоит товарищем председателя еще одного учреждения, которому обязан повиноваться»[1927].

Через пару дней Родзянко выкинут за ненадобностью, что не избавит его от упреков друзей монархистов в измене и узурпации власти. Позднее Родзянко оправдывался: «Государственной думе ничего не оставалось другого, как взять власть в свои руки и попытаться хотя бы этим путем обуздать нарождавшуюся анархию и создать такую власть, которую бы послушались все и которая способна была прекратить нарождающуюся беду. Конечно, можно было бы Государственной думе отказаться от возглавления революции, но нельзя забывать создавшегося полного отсутствия власти и того, что при самоустранении Думы сразу наступила бы полная анархия и отечество погибло бы немедленно. Дума была бы арестована и перебита в полном составе бунтующими войсками, и власть сразу же очутилась бы у большевиков»[1928]. Каким оптическим прибором Родзянко разглядел большевиков в Таврическом дворце, сказать трудно.

Многие участники событий и другие авторы определяли время издания постановления Временного комитета о принятии на себя власти промежутком от 23.30 до полуночи. Эта ошибка проистекает из того, что постановление датировано 27 февраля. На самом деле оно было принято ВКГД в 2 часа ночи и датировано задним числом, чтобы создать впечатление о взятии власти до образования Совета рабочих депутатов. 27 февраля было датировано и первое сообщение Временного комитета, которое Родзянко подписал одновременно с постановлением: «Временный комитет членов Государственной думы при тяжелых условиях внутренней разрухи, вызванной мерами старого правительства, нашел себя вынужденным взять в свои руки восстановление государственного и общественного порядка. Сознавая всю ответственность принятого им решения, Комитет выражает уверенность, что население и армия помогут ему в трудной задаче создания нового правительства, соответствующего желаниям населения и могущего пользоваться его доверием»[1929].

Родзянко уверял, что к моменту издания сообщения он был уведомлен Голицыным об отставке правительства. Никаким другим источником этот факт не подтверждается. Правительство Голицына по-прежнему существовало юридически и физически, хотя возможности выполнять свои функции уже отсутствовали, и оно доживало последние часы. «Около 2 часов ночи секретарь Беляева был вызван по телефону из Мариинского дворца помощником управляющего делами Совета министров Путиловым, который объяснил, что действительно в помещении канцелярии Совета министров «хозяйничают посторонние лица», важнейшие бумаги удалось унести, а министры путей сообщения и иностранных дел скрываются в другой части дворца. Путилов просил освободить их, но секретарь военного министра объяснил, что в их распоряжении нет войск»[1930]. Как свидетельствовал Милюков, «личный состав министров старого порядка был ликвидирован арестом их, по мере обнаружения их местонахождения»[1931].

Между тем ВКГД в течение ночи продолжал лихорадочно выпускать воззвания и обращения, забирая власть явочным порядком. В воззвании к жителям столицы и солдатам Петроградского гарнизона Комитет предлагал щадить государственные и общественные учреждения, телеграф, водокачки, электростанции и трамваи. Гражданам предлагалось взять под охрану фабрики и заводы, не посягать на жизнь и имущество частных лиц. В телеграмме командующим фронтам и начальнику штаба Верховного главнокомандующего ВКГД сообщил, что ввиду устранения от управления всего бывшего состава министров правительственная власть перешла в его руки, и Комитет приложит все силы к борьбе с внешним врагом.

Временный комитет постановил отрешить от должности членов царского кабинета и впредь до формирования нового правительства назначил комиссаров для заведования делами министерств. Кадровым резервом стали Прогрессивный блок Госдумы — кадеты, прогрессисты, левые октябристы — и масонские организации. Они лучше всех были подготовлены к происходящему.

«В момент начала Февральской революции всем масонам был дан приказ немедленно встать в ряды защитников нового правительства — сперва Временного комитета Государственной думы, а затем Временного правительства, — свидетельствовал Некрасов. — …Когда в ночь на 28 февраля нам удалось убедить Родзянко провозгласить власть Временного комитета Государственной думы, я ушел в техническую работу помощи революции»[1932]. Мандат комиссарам в большинстве случаев подписывал Родзянко, но формулировал их полномочия и занимался инструктажем Некрасов.

Всего в ту ночь было назначено 24 комиссара, имена которых на следующий день появились в печати. Однако современные исследователи установили, что всего по 2 марта Думский комитет направил в министерства, главные управления и другие правительственные учреждения 38 комиссаров[1933]. В первую очередь они были назначены в министерство внутренних дел (члены Государственной думы граф Капнист 2-й, Масленников, Ефремов, Арефьев), на главпочтамт (Барышников, Черносвитов), телеграф (Гронский, Калугин), в военное и морское министерства (Савич и Сватеев), а затем — в министерства финансов (Виноградов, Титов), юстиции (Маклаков, Аджемов, Басаков), земледелия (Волков, Демидов, Васильчиков, граф Капнист 1-й), торговли и промышленности (С. Н. Родзянко и Ростовцев), народного просвещения, в Правительственный Сенат (Годнее) и Петроградское градоначальство. Ключевое значение, как мы скоро увидим, имело установление контроля за министерством путей сообщения, куда был отправлен депутат-прогрессист от Пермской губернии, железнодорожный инженер и промышленник масон Александр Бубликов.

Милюков справедливо заметил: «Вмешательство Государственной думы дало уличному и военному движению центр, дало ему знамя и лозунг и тем превратило восстание в революцию, которая кончилась свержением старого режима и династии»[1934]. Он забыл добавить, что с революцией уйдет в небытие и сама Дума, которая, как казалось в тот момент, прочно овладевала ситуацией.

Ну а что же верхняя палата, Государственный совет? Он не собрался. Та его половина, которая была назначена императором, не проявила никакой активности. Зато в ночь на 28 февраля группа членов Госсовета по выборам собралась, чтобы составить письмо Николаю. Именно в это время впервые с начала волнений показывается Александр Гучков, чья подпись под посланием значится третьей из 22 (первые два — Меллер-Закомельский и Гримм). «Вследствие полного расстройства транспорта и отсутствия подвоза необходимых материалов, остановились заводы и фабрики. Вынужденная безработица и крайнее обострение продовольственного кризиса, вызванного тем же расстройством транспорта, довели народные массы для отчаяния. Это чувство еще обострилось той ненавистью к Правительству и теми тяжкими подозрениями, которые глубоко запали в народную душу. Все это вылилось в народную смуту стихийной силы, а к этому движению присоединяются теперь и войска… Мы почитаем последним и единственным средством решительное изменение Вашим Императорским Величеством направления внутренней политики согласно неоднократно выраженным желаниям народного представительства, сословий и общественных организаций, немедленный созыв законодательных палат, отставку нынешнего Совета министров и поручение лицу, заслуживающему всенародного доверия, представить Вам, Государь, на утверждение список нового кабинета, способного управлять страной в полном согласии с народным представительством». В тот момент подписавшие письмо предпочли именовать себя «Вашего Императорского Величества верноподданные члены Государственного совета»[1935].

Никто из членов Госсовета в ВКГД не вошел и не мог войти — в нем были исключительно депутаты Государственной думы. Да и желания появляться в Таврическом дворце в первый день не было даже у Гучкова. «Когда вспыхнул в Петербурге уличный бунт, — вспоминал он, — казалось, что его легко подавить военными мерами, а затем приступить к реформам, в которых ощущалась потребность»[1936]. Гучков полагал, что восстание будет подавлено, а потому осторожничал. Под реформами, мы знаем, он тогда понимал замену императора и передачу полноты власти в руки составленного из оппозиционеров правительство. Но события развивались не в полном соответствии с планом.

Одновременно с Временным комитетом возникали Советы. Хотя толчок к их созданию принадлежал участникам той же Рабочей группы Военно-промышленного комитета, контролировать Совет они оказались не в состоянии. Возникала параллельная, а как скоро выяснится, — альтернативная система власти.

Идея Советов после 1905 года автоматически возрождалась при всяком подъеме революционного движения и была органичной для социалистов всех оттенков. «Самочинное, стихийное создание Советов рабочих депутатов в Февральскую революцию повторило опыт 1905 года»[1937], — заметит Ленин. Но все же элементы стихии кое-кто все-таки направил в организованное русло. Член Думы от Закавказья меньшевик Матвей Скобелев — сын крупного промышленника и сектанта-молоканина, выпускник Венского политехникума, застрельщик забастовочного движения в Баку и член масонской ложи свидетельствовал: «Еще 22–25 февраля к нам в Таврический дворец приходили передовые рабочие различных кварталов за советами и директивами, что предпринять, на что ориентироваться. Конкретно мы предлагали им немедленно создавать заводские центры, заводские комитеты и подготовлять по заводам выборы в Совет рабочих депутатов»[1938]. Одна из первых попыток формализовать Совет была предпринята на собрании в Петроградском союзе рабочих потребительских обществ 25 февраля, однако многие его участники в тот же день были задержаны. На следующий день в Охранное отделение поступило донесение: «Поднят вопрос о создании Совета рабочих депутатов… Избрание в Совет рабочих депутатов произойдет на заводах, вероятно, завтра утром, и завтра к вечеру Совет рабочих депутатов уже может начать свои функции. Это-то обстоятельство еще раз говорит за необходимость не допустить завтра утром заводских собраний путем закрытия всех заводов»[1939]. Однако, как мы знаем, события стали развиваться по совершенно другому сценарию.

Когда распахнулись ворота «Крестов», освобожденные Гвоздев, Брейдо и другие руководители рабочей группы были с почетом встречены руководством Военно-промышленного комитета. Управляющий делами ЦВПК барон Мандель посадил Гвоздева в свой автомобиль и вместе с ним, как писал Иорданский, «объезжал с благословения лидеров Военно-промышленного комитета заводы и бросал в рабочие массы лозунг немедленных выборов в Совет рабочих депутатов по примеру 1905 года»[1940]. К двум часам дня Гвоздев был в Таврическом дворце, где на лету прошло собрание всех наличных деятелей, связанных с рабочими кругами — Чхеидзе, Скобелев, Керенский, Богданов, Соколов, Волков, Капелинский, Гриневич. Они провозгласили себя Временным исполнительным комитетом Совета рабочих депутатов, от имени которого было немедленно выпущено воззвание, опубликованное в единственной вышедшей в тот день газете — «Известиях петроградских журналистов»: «Заседание в Государственной думе представителей рабочих, солдат и населения Петрограда состоится сегодня в 7 час. вечера в помещении Государственной думы. Всем перешедшим на сторону народа войскам немедленно избрать своих представителей по одному на каждую роту. Заводам избрать своих депутатов по одному на каждую тысячу. Заводы, имеющие менее тысячи рабочих, избирают по одному депутату»[1941].

«Думаю, было приблизительно 4 часа дня, когда ко мне подошел кто-то и попросил найти в Таврическом дворце какое-нибудь помещение для только что созданного Совета рабочих депутатов», — вспоминал Керенский. Тот обратился к Председателю Думы.

— Как вы считаете, — забеспокоился Родзянко, — это не опасно?

— Что ж в этом опасного? — ответил Керенский. — Кто-то же должен, в конце концов, заняться рабочими.

— Наверное, вы правы, — заметил Родзянко. — Бог знает, что творится в городе, никто не работает, а мы, между прочим, находимся в состоянии войны[1942]. Совету были выделены большой зал бюджетной комиссии Думы за № 13 с прилегающими приемной и кабинетом ее председателя. К семи вечера туда стал прибывать народ, вот только депутатов среди них почти не было. Ждали, пока наберутся хотя бы два-три десятка. Собрание открылось только около девяти. К этому времени в Таврическом дворце появились и первые большевики.

В середине бурного революционного дня их руководители находились на квартире Павлова, которая переставала быть конспиративной, и работали над Манифестом, призванным стать теоретической и практической основой партии большевиков в идущей революции. Болванку подготовил лидер «нижегородско-сормовского землячества» Каюров, окончательный вариант готовил Молотов в окружении рабочих Свешникова, Хахарева и хозяина квартиры[1943]. Ситуация оставалась запутанной, выручало большевистское чутье. Большевики хорошо знали, что в апреле 1905 года на третьем съезде РСДРП по предложению Ленина был выдвинут лозунг Временного революционного правительства, которое должно было состоять из представителей всех революционных партий и временно удерживать власть до выборов в Учредительное собрание. То есть на этапе буржуазной революции и свержения самодержавия задача партии заключалась в создании совместно с другими революционными силами такого правительства, которое помешало бы капиталистам и помещикам войти в сговор со старым режимом за счет рабочего класса и крестьянства. Другими концептуальными основами манифеста стали циммервальдская платформа по отношению к империалистической войне и большевистские «три кита» — демократическая республика, 8-часовой рабочий день и конфискация земли.

В результате, сообщая о переходе столицы в руки восставшего народа, ЦК РСДРП объявлял главной задачей рабочего класса и революционной армии создание Временного революционного правительства, которое должно встать во главе нового республиканского строя, обеспечить все права и вольности народа, установить 8-часовой рабочий день, конфисковать помещичьи, монастырские, кабинетские земли и передать их народу, созвать Учредительное собрание. Манифест призывал народ и его революционное правительство «подавить всякие противонародные контрреволюционные замыслы». В качестве немедленных практических шагов предлагалась конфискация всех запасов продовольствия, чтобы спасти население и армию от голода. Революционное правительство должно было «войти в сношения с пролетариатом воюющих стран для революционной борьбы народов всех стран против своих угнетателей и поработителей, против царских правительств и капиталистических клик и для немедленного прекращения кровавой человеческой бойни, которая навязана порабощенным народам»[1944]. Таким образом, большевики, не дожидаясь исхода революции, уже предлагали платформу ее углубления.

Молотов вспоминал, что Ленин, вернувшись в Россию, сильно его хвалил за этот Манифест. Высокие оценки вождя большевиков можно найти и в собрании его сочинений. Узнав о революции из газет, Ленин тут же с удивлением и восторгом написал Инессе Арманд: «Видели в «Frankfurter Zeitung» (и в «Volksreich») выдержки из Манифеста ЦК? Хорошо ведь! Поздравляю!»[1945]. А в письме В. Карпинскому он скажет: «ЦК есть в Питере (во «Frankfurter Zeitung» были выдержки из его манифеста — прелесть!)»[1946].

Шляпников, который днем был в городе, узнал о предстоявшем заседании Совета на квартире Горького и вместе с Сухановым тут же направился в Таврический дворец. Молотов и Залуцкий подошли попозже, когда заседание уже началось, столкнувшись с уже выбегавшим из зала Керенским, произнесшим краткую приветственную речь. Тот как радушный хозяин проводил Молотова и Залуцкого в помещение бюджетного комитета Думы.

Точное количество и состав участников исторического учредительного заседания Совета ни современникам, ни историкам установить не удалось. «Никакой проверки прибывших делегатов не было, — писал Шляпников. — Не было также и никакой регистрации представителей. Большинство, если не все поголовно, имели «устные» мандаты, без всяких удостоверений от заводов. Да и кто же мог проверять? Предполагалось всеми, что сегодняшнее собрание является инициативным, а настоящее с нормальным представительством мыслилось впоследствии»[1947]. Советский историк Совета Токарев после многолетних исследований пришел к заключению: «1) участники заседания делились на три группы — выборные от заводов и фабрик, солдатские представители, деятели партий и организаций; 2) количество выборных от предприятий не превышало 40–45 человек (и, видимо, только они принимали участие в выборах Исполкома); 3) определить численность двух следующих групп ввиду противоречий в воспоминаниях и отсутствия соответствующих сведений в документальных источниках не представляется возможным»[1948]. Именно это собрание неизвестного количества людей с неизвестными полномочиями легитимизировало создание могущественных Советов. Молотов припоминал, что всего в большом зале бюджетного комитета, где во всю величину комнаты стоял крытый сукном стол, собралось около 200 человек, Суханов называл около 250, и в собрание постоянно вливались все новые люди с Бог весть какими полномочиями, мандатами и целями.

«Открытие первого заседания первого Петербургского Совета рабочих депутатов произошло коллективно, сумбурно, одновременно целой группой лиц, в которой были Н. Д. Соколов, К. А. Гвоздев, Эрлих, Панков и другие, имена которых не сохранились в моей памяти, — свидетельствовал Шляпников. — Наконец Н. Д. Соколову удалось уже одному открыть собрание и предложить избрать председателя»[1949]. Были выкрикнуты и тут же без возражения или голосования сочтены избранными и заняли свои места Чхеидзе, Керенский и Скобелев. После этого «Керенский прокричал несколько ничего не значащих фраз, долженствующих изображать гимн народной революции», и выбежал из зала.

Потом выбрали мандатную комиссию в составе Соколова, Эрлиха, Гвоздева. Проверка мандатов проходила в соседней комнате и продолжалась не более четверти часа. Никакой повестки дня утверждено не было, собрание больше напоминало митинг. Во главе стола Матвей Скобелев с холеной белокурой бородой и русыми волнистыми волосами, похожий на светского ухажера; и седобородый и лысоватый Карло Чхеидзе.

Суханов описывал диспозицию: «Вон Шляпников, — он пытается созвать и рассадить около себя своих большевиков. Гвоздев, с огромной шелковой розеткой в петлице, собирает правую вокруг своей «рабочей группы Центр, военно-промышленного комитета». Другие — меньшевики — виднелись около недоумевающей фигуры Чхеидзе, от которого в ответ на бесконечные вопросы доносились обрывки фраз:

— Я не знаю, господа, я ничего не знаю…

Из с.-р. был налицо Зензинов и несколько из тех, кого было привычно видеть вместе с ним — интеллигентов и студентов (будущих правых с-ров)». Левые эсеры-рабочие кучковались возле Петра Александровича. У головы стола Хрусталев-Носарь, пристававший ко всем в президиуме с ценными рекомендациями, почерпнутыми из его опыта руководства Советом в 1905 г.[1950]

В воздухе витал вопрос о власти. Про себя и друг другу его задавали все, но никто не решался вынести на обсуждение Совета. Эсеры и меньшевики не спешили форсировать события, большевиков было мало, и по своему авторитету они уступали представителям других партий. Поэтому борьба пошла не за власть Совета, а за власть внутри Совета при выборах его Исполнительного комитета и председателя. Кто-то из меньшевиков-оборонцев предложил кандидатуру Хрусталева-Носаря. Взвился Шляпников и заклеймил этого сотрудника консервативного «Нового времени» как ренегата социализма, клеветника и антисемита. К этому времени Хрусталев-Носарь успел уже всем в президиуме так надоесть, что призыв большевиков исключить его из списка для голосования встретил полное одобрение. Вместо него меньшевики выдвинули Чхеидзе и Скобелева, эсеры — Керенского, и дальше имена выкрикивались из зала самым неорганизованным порядком: Александрович! Гвоздев! Гриневич! Панков! Сурин! Белении! (Под псевдонимом Белении тогда скрывался Шляпников.) Петров! (Залуцкий).

Избранными считались набравшие больше половины решающих голосов, то есть хватало поддержки чуть больше 20 делегатов. Помимо президиума собрания (Чхеидзе — председатель, Керенский, Скобелев — товарищи председателя) в исполком были избраны: Гвоздев, Гриневич-Шехтер, Панков, Соколов (секретарь исполкома), Александрович-Дмитревский, Беленин-Шляпников, Павлович-Красиков, Петров-Залуцкий, Стеклов-Нахамкес, Суханов-Гиммер, Шатров-Соколовский. Масонами среди них были Чхеидзе, Керенский, Скобелев, Соколов и Суханов[1951]. В идеологическом отношении состав исполкома изначально оказался чрезвычайно левым. Главный организатор Совета Кузьма Гвоздев оказался в изоляции. Как пренебрежительно заметил Суханов, «правую Исполнительного комитета из «выборных» представлял один махровый оборонец Гвоздев». Приближались к нему по взглядам Чхеидзе и Скобелев. Что касается Гриневича, Капелинского, Панкова и Соколовского, то они принадлежали в меньшевикам-циммервальдистам. Близки к ним были формально не принадлежавшие тогда к каким-либо фракциям Соколов, Стеклов и Суханов. Красиков, Александрович и большевики были еще левее.

После оглашения результатов голосования слово взял Шляпников. «Вслед за выборами Временного Исполнительного Комитета я выношу предложение усилить Исполнительный Комитет введением в него партийного представительства. По этому вопросу я успел перекинуться своими соображениями с тт. Залуцким и Молотовым и сделал свое предложение от имени Бюро Центрального Комитета… После краткого обмена мнениями было принято, что три политических партии: 1) Российская Социал-Демократическая партия (большевиков), 2) Российская Социал-Демократическая партия (меньшевиков) и 3) Партия Социалистов-Революционеров — посылают с решающим голосом по три делегата каждая. Из этих трех мест одно место обязательно должно быть предоставлено Петербургским Комитетам партий»[1952]. Шляпников забыл добавить, что в дополнение к этим трем партиям право делегировать представителей, правда только по 2, было распространено также на трудовиков и народных социалистов.

Решили обсуждать продовольственный вопрос, кто-то уже взял слово, но тут раздались крики о том, что не мешало бы выслушать главных героев дня — солдат. Требование с энтузиазмом было поддержано. «Зал слушал, как дети слушают чудесную, дух захватывающую и наизусть известную сказку, затаив дыхание, с вытянутыми шеями и невидящими глазами, — писал Суханов.

— Мы собрались… Нам велели сказать… Офицеры скрылись… Чтобы в Совет рабочих депутатов… велели сказать, что не хотим больше служить против народа, присоединяемся к братьям-рабочим, заодно, чтобы защищать народное дело… Положим за это жизнь. Общее наше собрание велело приветствовать… Да здравствует революция! — уже совсем упавшим голосом добавлял делегат под гром, гул и трепет собрания»[1953].

В этот момент Молотов выкрикнул предложение включить солдат в состав Совета и отныне называть его Советом рабочих и солдатских депутатов. Некоторые современники и историки этот факт оспаривают, доказывают, что предложение это прозвучало не 27 февраля, а 28-го или даже 1 марта. Допускаю. Хотя Николай Суханов в своих воспоминаниях совершенно определенно пишет, что после выступлений солдат «было тут же предложено и принято при бурных аплодисментах слить воедино революционную армию и пролетариат столицы, создать единую организацию, называться отныне Советом рабочих и солдатских депутатов»[1954]. Керенский также припоминал, как 27 февраля «по предложению Молотова было решено, несмотря на протесты меньшевиков и некоторых социалистов — революционеров, обратиться ко всем частям Петроградского гарнизона с предложением направить в Совет своих депутатов»[1955]. Сам Молотов тоже гордился своей инициативой, хотя полагал, что она была просто органическим развитием предыдущей революционной практики большевиков: «По нашей инициативе, по инициативе большевиков, Петроградский Совет рабочих депутатов за какие-нибудь день-два превратился в Совет рабочих и солдатских депутатов. Мы с первого же дня (выделено мною — В. Н.) добивались участия представителей солдат в Совете. И этим был сделан важный шаг вперед после революции 1905–1906 годов. Мы понимали, что это необходимо для установления боевой смычки передовых рабочих с революционным крестьянством, особенно в условиях войны. В этом мы видели залог сплочения революционных сил народа против буржуазно-помещичьего блока реакционных сил в лице Думского Комитета, не выпускавшего государственную власть из своих рук»[1956].

Вслед за «солдатской» частью первого заседания Совета началась «продовольственная». Из доклада Франкорусского выяснилось, что положение с продуктами питания в городе вовсе не катастрофическое. Союзы Земств и Городов, а также интендантство располагали значительным количеством продовольствия. Собрание постановило использовать для снабжения армии и населения все интендантские, общественные и частные запасы. Для проведения в жизнь этого решения была сформирована продовольственная комиссия во главе с Громаном, которая тут же удалилась для работы. Как не без иронии отмечал С. С. Ольденбург, «Таврический дворец превращался не только в боевой штаб, но и в питательный пункт. Это сразу создавало практическую связь между «Советом» и солдатской массой»[1957].

Вслед за этим была создана военная комиссия во главе с левыми эсерами Филлиповским и Мстиславским, которой поручалась не только дальнейшая организация революционных выступлений в армии, но также установление связи с воинскими частями и управление ими.

Некто Броунштейн напомнил собравшимся, что революция еще окончательно не победила — император в полном здравии и остается Верховным главнокомандующим. Президиум вздрогнул и предложил дать директивы о выделении заводами каждого десятого рабочего в отряды милиции и назначении в районы специальных эмиссаров для водворения порядка, борьбы с анархией и погромами. Всего таких эмиссаров было выбрано 10. Функции их были не ясны (скорее всего, они должны были лишь установить связи с районами), да и фамилии только троих или четверых известны (Шляпников, Пешехонов, Сурин, возможно, Демьянов). В начале марта эмиссаров незаметно переименуют в комиссаров.

В связи с вопросом об охране города возникло предложение о воззвании к населению от имени Совета. Потребовалось избрать литературную комиссию. В нее вошли Стеклов, Соколов, Пешехонов, Гриневич и Суханов, тотчас же приступившие к работе. Совет порешил немедленно приступить к выпуску своей газеты, дав рождение «Известиям». Издательские дела были поручены Борису Авилову, Владимиру Бонч-Бруевичу и Юрию Стеклову, которые с отрядом преображенцев отправились занимать лучшую в городе типографию газеты «Копейка», чтобы там начать выпуск газеты.

После полуночи в комнате, отгороженной занавеской от зала бюджетной комиссии, где только что закончилось заседание Совета, собрался его Исполком. На месте председателя Чхеидзе, который держался растерянно, молчаливо, машинально ставя на голосование поступавшие предложения. Шляпников от Бюро ЦК большевиков заявил о введении в состав Исполнительного комитета Молотова, инициативная группа Гвоздева — о вводе Батурского, от «межрайонки» вошел Юренев.

Несмотря на то, что в комнату то и дело вламывались делегации с докладами и требованиями директив, заседание прошло достаточно организованно. Из числа членов Исполкома были назначены уполномоченные, которые должны были создать и районные исполнительные комитеты. Намечены пункты сбора для вооружения рабочей милиции.

Встал вопрос об отношении с Временным комитетом Думы. После непродолжительной дискуссии решено было, что все члены Исполкома должны следить за тем, чтобы «господа Милюковы и Родзянки» не вступили в сделку с царизмом за спиной народа. В тот момент не вызвало серьезных возражений вхождение в состав Временного комитета Керенского и Чхеидзе, которым был дан наказ, чтобы ни одно значимое решение Комитета не было принято без ведома Исполкома.

После закрытия заседания Исполкома на бегу прошло совещание Русского бюро ЦК. Основной вопрос: заседая в Таврическом, не упустить бы выборы в Совет, которые с утра должны были начаться на предприятиях. Залуцкому было поручено связаться с Петербургским комитетом, чтобы его активисты двинулись на фабрики и заводы. Решили также организовать в Таврическом дворце постоянную большевистскую явку — дежурство секретаря или членов Бюро Центрального Комитета.

Утро в день революции походило в Ставке на все прочие. Николай II написал супруге: «Как счастлив я при мысли, что увидимся через 2 дня. У меня много дел, и потому письмо мое кратко. После вчерашних известий из города я видел здесь много испуганных лиц. К счастью, Алексеев спокоен, но полагает, что необходимо назначить очень энергичного человека, чтобы заставить министров работать для разрешения вопросов: продовольственного, железнодорожного, угольного и т. д. Это, конечно, совершенно справедливо. Беспорядки в войсках происходят от роты выздоравливающих, как я слышал. Удивляюсь, что делает Павел? Он должен был держать их в руках»[1962].

Но не успел император отправить письмо, как одна за другой стали приходить телеграммы, одна тревожнее другой, от Александры Федоровны. Она вновь была лучше информирована и острее чувствовала опасность. В 11 часов 12 минут: «Революция вчера приняла ужасающие размеры. Знаю, что присоединились и другие части. Известия хуже, чем когда бы то ни было». И вновь, в 13.03: «Уступки необходимы. Стачки продолжаются. Много войск перешло на сторону революции»[1963]. Впервые императрица сочла нужным предложить пойти на уступки.

С часа дня лавиной пошли телеграммы и из Петрограда. Родзянко в очень решительных тонах призывал безотлагательно вновь созвать законодательные палаты и призвать новую власть на началах, изложенных в предшествовавшей телеграмме председателя Думы. «Государь, не медлите, — убеждал спикер. — Если движение перебросится в армию, восторжествует немец, и крушение России и с ней династии неминуемо… Последний оплот порядка устранен. Правительство совершенно бессильно подавить беспорядок. На войска гарнизона надежды нет. Запасные батальоны гвардейских полков охвачены бунтом. Убивают офицеров, примкнув к толпе и народному движению, они направляются к дому мин. вн. д. и Государственной думе. Гражданская война началась и разгорается»[1964]. Приблизительно в одно время с посланием от Родзянко царю принесли упоминавшиеся телеграммы от Беляева (где он говорил, что пока справляется с восстанием) и от Хабалова, где тот впервые полагал необходимым немедленно прислать надежные части с фронта.

Эти телеграммы царю сразу после завтрака по просьбе Алексеева докладывал флигель-адъютант полковник Мордвинов: «Его Величество стоял около своего письменного стола и разбирал какие-то бумаги.

— В чем дело, Мордвинов? — спросил Государь. Наружно он был совершенно спокоен, но я чувствовал по тону его голоса, что ему не по себе и что внутренно его что-то заботит и волнует.

— Ваше Величество, — начал я. — генерал Алексеев просил Вам представить эти, только что полученные телеграммы… они ужасны… в Петрограде с запасными творится что-то невозможное…

Государь молча взял телеграммы, бегло просмотрел их, положил на стол и немного задумался.

— Ваше Величество, что прикажете передать генералу Алексееву? — прервал я эту мучительную до физической боли паузу.

— Я уже знаю об этом и сделал нужные распоряжения генералу Алексееву Надо надеяться, что все это безобразие будет скоро прекращено, — ответил с сильной горечью и немного раздраженно Государь.

— Я еще увижу генерала Алексеева и переговорю с ним, — спокойно, но, как мне почувствовалось, тоже довольно нетерпеливо сказал Государь и снова взял со стола положенные телеграммы, чтобы их перечитать.

Я вышел, как сейчас помню, с мучительной болью за своего дорогого Государя, со жгучим стыдом за изменившие ему и родине, хотя и запасные, но все же гвардейские части»[1965].

На основании именно этих телеграмм Николай II начал склоняться к идее отправки в бунтовавший Петроград фронтовых частей. Окончательное решение о военной операции и ее формате, судя по всему, был принято по получении в районе семи вечера телеграммы № 197 от Беляева («Необходимо спешное прибытие действительно надежных частей, причем в достаточном количестве для одновременных действий в различных частях города»).

Тогда же главнокомандующим Петербургским военным округом «для водворения полного порядка в столице и ее окрестностях» вместо Хабалова императором был назначен опытный 65-летний генерал-адъютант Николай Иванов. За ним со времени усмирения беспорядков в Кронштадте в 1905 году утвердилась репутация твердого, решительного и распорядительного военачальника. Эта его репутация только укрепилась в годы командования им войсками Киевского военного округа и армиями Юго-Западного фронта в 1914–1916 годах. «Николай Иудович был чисто русский человек незнатного происхождения, пробивший себе дорогу упорным трудом. Неглупый, осторожный, настойчивый, глубоко религиозный и честный генерал Иванов и по внешнему своему виду являлся типичным великороссом, с большой, теперь уже поседевшей, бородой и характерной русской речью»[1966], — писал Дубенский.

То, что было принято решение отправить в столицу войска, а выбор командующего пал именно на Иванова, Дубенский объясняет инициативой собственной и лейб-хирурга Федорова: им якобы удалось сначала уговорить Иванова принять на себя миссию водворения порядка в столице, а затем усадить его на обеде рядом с императором, чтобы внушить Николаю мысль об отправке Иванова в Петроград. Эта версия вряд ли соответствует действительности. Но характерно, что в ней за подавление беспорядков высказываются историограф и врач императора, а вовсе не высшее военное руководство Ставки, которое продолжало проявлять как минимум полную безынициативность. «Руководство подавления мятежа должен был взять на себя сам Алексеев, оставаясь в Ставке»[1967], — справедливо замечал эмигрантский историк Виктор Кобылин. Действительно, организация масштабной контрповстанческой военной операции была возможна только Ставкой под руководством самого авторитетного военного. Но Алексеев не спешил брать на себя личную ответственность.

Свое назначение генерал Иванов получил перед ужином, на который царь явился ближе к 8 вечера. Решение о военной операции для усмирения столицы и ее командующем Николай II принимал лично. Еще в начале восьмого император отправил Александре Федоровне телеграмму, где сообщал: «Выезжаю завтра 2.30. Конная гвардия получила приказание немедленно выступить из Нов. в город. Бог даст, беспорядки в войсках скоро будут прекращены. Всегда с тобой. Сердечный привет всем»[1968]. Блок также установил, что «генерал Иванов, придя к обеду, узнал от Алексеева, что он назначен в Петербург главнокомандующим»[1969]. Сам Алексеев чуть позднее в разговоре по прямому проводу с начальником штаба Северного фронта Даниловым прямо сошлется на телеграмму Беляева за № 197 как на основание для военной миссии Иванова. Само же уведомление о его назначении проходило на глазах у генерала-железнодорожника Николая Тихменева: «Со своей привычной приветливостью, поздоровавшись с ген. Ивановым, Алексеев, не садясь, как-то весь выпрямился, подобрался и внушительным официальным тоном сказал Иванову:

— Ваше превосходительство, Государь Император повелел Вам, во главе Георгиевского батальона и частей кавалерии, о движении коих одновременно сделаны распоряжения, отправиться в Петроград для подавления бунта, вспыхнувшего в частях Петроградского гарнизона.

После этого Алексеев сделал паузу, воспользовавшись которой Иванов ответил, что воля Государя Императора для него священна… Думаю, что у Алексеева тогда уже мало было надежды на успех экспедиции Иванова»[1970].

На обеде Иванов присутствовал, уже зная о своей миссии. «Приглашены были генерал Кондзеровский и какой-то полковой командир, прибывший с фронта. Затем, за столом находились только те, кто постоянно обедали у Государя, т. е. вся свита и иностранные военные представители. Тяжелое настроение господствовало у всех. Молча ожидали мы выхода Государя из кабинета. Его Величество в защитной рубахе появился за несколько минут до 8 часов. Он был бледен. Государь обошел всех молча и только приглашенному командиру полка сказал несколько слов. За столом рядом с Государем сидел генерал-адъютант Иванов, и они весь обед тихо разговаривали между собою»[1971].

О чем шел разговор? «Иванов, слывший за «поклонника мягких действий», за обедом рассказывал царю, как ему удалось успокоить волнения в Харбине при помощи двух полков без одного выстрела… Иванов доложил, что он уже год стоит в стороне от армии, но полагает, что «далеко не все части останутся верны в случае народного волнения» и что потому лучше не вводить войска в город, пока положение не выяснится, чтобы избежать «междоусобицы и кровопролития». Царь ответил: «Да, конечно»[1972]. После обеда Иванов направился в Штаб, чтобы вместе с Алексеевым заняться подготовкой операции.

В 22.25 Алексеев направил телеграмму генералу Данилову — начштаба Северного фронта, войска которого были наиболее близко от столицы: «Государь Император повелел ген. — ад. Иванова назначить главнокомандующим Петроградским военным округом. Посылаются от войск Северного фронта в Петроград: два кавалерийских полка по возможности из резерва 15-й кав. дивизии (Переяславский, Украинский, Татарский, Уланский и 3-й Уральский казачий полки), два пулеметных полка из самых прочных, надежных, одна пулеметная команда Кольта для Георгиевского батальона (отряд ген. Иванова), который вдет из Ставки. Прочных генералов, смелых помощников… Минута грозная, и нужно сделать все для ускорения прибытия прочных войск. В этом заключается вопрос нашего дальнейшего будущего»[1973]. Такой же силы отряд Алексеев требовал от Западного фронта. Вслед за этим начальник штаба направил телеграмму военному министру Беляеву, извещая его о назначении Иванова командующим округа «с чрезвычайными полномочиями». Алексеев просил срочно сформировать для Иванова штаб из чинов управления Генерального штаба, Главного штаба и штаба округа[1974].

Весьма примечательно, что в то время, как Алексеев давал эти указания, на имя Николая II поступила телеграмма от командующего Северным фронтом генерала Рузского, который указывал на необходимость принятия «срочных мер» для успокоения населения и предупреждал, что «ныне армия заключает в своих рядах представителей всех классов, профессий и убеждений, почему она не может не отразить в себе настроений страны… Позволяю себе думать, что при существующих условиях меры репрессий могут скорее обострить положение, чем дать необходимое длительное умиротворение»[1975]. Ожидать от Рузского точного выполнения приказа было сложно.

Но, напомню, в 22.30 в переписку с Алексеевым из дома военного министра вступил великий князь Михаил Александрович, умолявший о новом правительстве во главе с князем Львовым и предостерегавший против поездки в Царское Село. А в 22.45 отчаянная телеграмма от премьера Голицына, умолявшего об отставке всего кабинета. С полученными телеграммами Алексеев пошел к царю. Даже если предположить, что начальник штаба проигнорировал просьбы Лукомского и Воейкова обсудить опасность отъезда в Царское, Алексеев не мог этого избежать, докладывая телеграммы от Михаила. Как не мог избежать и обсуждения — в очередной раз — темы передачи власти новому правительству.

По возвращении от царя Алексеев телеграфировал великому князю: «Государь Император повелел мне от его имени благодарить Ваше Императорское Высочество и доложить Вам следующее. Первое. Ввиду чрезвычайных обстоятельств Государь Император не считает возможным отложить свой отъезд и выезжает завтра в два с половиной часа дня. Второе, все мероприятия, касающиеся перемен в личном составе, Его Императорское Величество отлагает до времени своего приезда в Царское Село. Третье. Завтра отправляется в Петроград генерал-адъютант Иванов в качестве главнокомандующего Петроградского округа, имея с собой надежный батальон. Четвертое. С завтрашнего числа с Северного и Западного фронтов начнут отправляться в Петроград, из наиболее надежных частей, четыре пехотных и четыре кавалерийских полка». Закончив излагать ответ императора, Алексеев не удержался от примечательной личной приписки: «Позвольте закончить личной просьбою о том, чтобы высказанные Вашим Императорским Высочеством мысли в предшествовавшем сообщении Вы изволили настойчиво поддержать при личных докладах Его Императорскому Величеству — как относительно замены современных деятелей Совета министров, так и относительно способа выбора нового Совета, и да поможет Вашему Императорскому Высочеству Господь Бог в этом важном деле».

Михаил ответил, что из-за возвращения в Царское Село может быть потеряно драгоценное время, и закончил словами: «Благодарю Вас, Михаил Васильевич, за принятый на себя труд. Желаю Вам полного успеха». Алексеев отозвался: «Завтра при утреннем докладе еще раз доложу Его Императорскому Величеству желательность принять теперь же некоторые меры»[1976]. Итак, Алексеев полностью стоял на поддержке позиции Временного комитета, которую транслировал ему брат императора. А может быть, и регент…

В поведении генерала Алексеева в эти часы видна сильная двойственность: он еще не осмеливается прямо ослушаться императора, но мыслями и душой — с возглавившим революционный процесс ВКГД. Эта двойственность исчезнет после отъезда императора из Ставки. Алексеев твердо займет одну из сторон. И именно это решит исход переворота.

«Увы, после этой неудачной попытки помочь делу я собирался уехать обратно в Гатчину, но выехать нельзя было, шла сильная стрельба, пулеметная, также и ручные гранаты взрывались»[1977], — запишет в дневник Михаил Александрович. Еще на несколько часов он застрянет у Беляева. А Алексеев приготовился к отходу ко сну, с которым, однако, пришлось подождать.

Император отдал приказ немедленно готовить поезда к отъезду.

Сообщение о назначении Иванова главнокомандующим Петроградским военным округом было получено его предшественником генералом Хабаловым около часа ночи. Он находился с сохранявшими лояльность войсками в Зимнем дворце, половина которого была занята лазаретом, где лежало свыше пятисот раненых. Во многих окнах дворца были выставлены рамы, в них виднелись стволы пулеметов. Управляющий дворцом генерал Комаров умолял Хабалова покинуть Зимний, чтобы не подвергать его риску разорения в случае штурма и не ставить на кон жизни раненых, тем более что с военной точки зрения здание было весьма уязвимо.

Около 3 ночи туда был приглашен Беляев, оставаться дома ему было небезопасно. Военный министр отправился в Зимний, а находившийся у него великий князь Михаил Александрович попытался вернуться в Гатчину. «К этому времени стихло, — записал он в дневник. — Джонсон и я поехали на нашем моторе по Гороховой, по набережной до Николаевского моста, затем налево, рассчитывая проехать на вокзал мимо Николы Мокрого, но тут мы поняли, что ехать дальше более чем рискованно, — всюду встречались революционные отряды и патрули, — около церкви Благовещения нам кричали: «стой, стой», но мы благополучно проскочили, но конвоирующий нас автомобиль был арестован. Ехать дальше нам не удалось, и мы свернули влево и решили ехать к Зимнему».

Защитники Зимнего дворца, было, воспрянули духом, наивно предположив, что Михаил вознамерился разделить с ними опасность и возглавить. Надежды оказались напрасны. Во дворце он направился к дрожавшему Комарову, а затем пригласил к себе Беляева и Хабалова. «Мне удалось убедить генералов не защищать дворец, как ими было решено, и вывести людей до рассвета из Зимнего и этим избежать неминуемого разгрома дворца революционными войсками. Бедный ген. Комаров был мне очень благодарен за такое мое содействие»[2004]. Таким образом, распоряжение, передававшее главную официальную резиденцию императора без боя в руки революционной толпы, было отдано его братом! Именно он запретил лояльным войскам в столице оказывать сопротивление новой власти.

В 5 утра Михаил Александрович счел, что самому ему оставаться в Зимнем небезопасно и переместился вместе с секретарем Джонсоном на Миллионную, 12 — в квартиру княгини Путятиной, чей муж Павел был на фронте. Там и устроились спать на диванах в кабинете. Весь день 28-го великий князь проведет в бездействии в этом доме, где этажом выше уже громили квартиру семьи Столыпиных.

Хабалов и Занкевич приняли решение переместить войска в Петропавловскую крепость. Связались по телефону, к аппарату подошел помощник коменданта барон Сталь. Он заявил, что подходы заблокированы: на Троицкой площади стоят броневые автомобили и орудия, а Троицкий мост забаррикадирован. Хабалов предлагал пробиваться. Занкевич возражал, ссылаясь на колебания офицеров Измайловского полка. На рассвете было решено опять вернуться в Адмиралтейство. Были заняты фасады, обращенные к Невскому проспекту, артиллерию поставили на дворе, на втором этаже разместили пехоту, на углах расставили пулеметы. Снаряды и патроны были наперечет, для солдат достали немного хлеба. У казачьей сотни, расквартированной в казармах Конного полка, лошади были не поены и не кормлены. По Адмиралтейству постреливали, оттуда не отвечали. Листки с объявлением осадного положения были распечатаны, но расклеить их по городу не удалось. По приказу Хабалова несколько листков было развешано лишь на решетке Александровского сада[2005]. В 8 часов 21 минуту Хабалов докладывал Алексееву: «Число оставшихся верных долгу уменьшилось до 600 человек пехоты и до 500 всадников при 15 пулеметах, 12 орудиях с 80 патронами всего. Положение до чрезвычайности трудное»[2006].

В 11.22 Беляев сообщал в Ставку: «Положение по-прежнему тревожное. Мятежники овладели во всех частях города важнейшими учреждениями. Войска под влиянием утомления, а равно пропаганды бросают оружие и переходят на сторону мятежников или становятся нейтральными. Сейчас даже трудно указать, какое количество рот являются действительно надежными… Скорейшее прибытие войск крайне желательно, ибо до прибытия надежной вооруженной силы мятеж и беспорядки будут только увеличиваться»[2007].

Иванов, все еще находившийся в Могилеве, утром отправил Хабалову десять вопросов о положении в Петрограде, ответы на которые пришли только в 11.30: «1) Какие части в порядке и какие безобразят? — В моем распоряжении в здании главного Адмиралтейства четыре гвардейских роты, пять эскадронов и сотен, две батареи, прочие войска перешли на сторону революционеров или остаются по соглашению с ними нейтральными. Отдельные солдаты и шайки бродят по городу, стреляя в прохожих, обезоруживая офицеров. 2) Какие вокзалы охраняются? — Все вокзалы во власти революционеров, строго ими охраняются. 3) В каких частях города поддерживается порядок? — Весь город во власти революционеров, телефон не действует, связи с частями города нет. 4) Какие власти правят этими частями города? — Ответить не могу. 5) Все ли министерства правильно функционируют? — Министры арестованы революционерами. 6) Какие полицейские части находятся в данное время в вашем распоряжении? — Не находятся вовсе. 7) Какие технические и хозяйственные учреждения военного ведомства ныне в вашем распоряжении? — Не имею. 8) Какое количество продовольствия в вашем распоряжении? — Продовольствия в моем распоряжении нет. 9) Много ли оружия, артиллерии и боевых припасов попало в руки бастующих? — Все артиллерийские учреждения во власти революционеров. 10) Какие военные власти и штабы в вашем распоряжении? — В моем распоряжении лично начальник штаба округа. С прочими окружными управлениями связи не имею»[2008]. Как видим, Хабалов, не имея информации даже о происходившем в Петрограде, был в полной панике. Он не знал, что реальных и потенциальных очагов сопротивления в городе было не так мало.

Так, с утра толпа вооруженных рабочих и солдат безуспешно пыталась «снять» самокатный батальон, расквартированный на Сампсониевском проспекте. Потребовалось прибытие двух броневиков, которые открыли по казармам огонь. Начался пожар. В 12 часов восставшие ворвались во двор, где расстреляли командира батальона, начальника пулеметной команды, капитана. Еще 13 солдат были убиты, 39 ранены[2009]. До полудня сохранял лояльность гарнизон Петропавловской крепости. Под угрозой штурма комендант крепости предпочел добровольно открыть ворота. После этого положение отряда Хабалова оказалось действительно критическим.

В Адмиралтейство явился адъютант морского министра, который потребовал очистить здание, поскольку в противном случае восставшие угрожали открыть по нему артиллерийский огонь из Петропавловской крепости. Беляев и Хабалов сочли это достаточно убедительным поводом, чтобы умыть руки. Было решено, что дальнейшее сопротивление бесполезно. Артиллерию отправили обратно в Стрельну, пехоту распустили без оружия. Беляев перешел в Генеральный штаб, откуда в 13.30 послал телеграмму Алексееву: «Около 12 часов дня 28 февраля остатки оставшихся еще верными частей в числе 4 рот, 1 сотни, 2 батарей и пулеметной роты, по требованию военного министра, были выведены из Адмиралтейства, чтобы не подвергнуть разгрому здание. Перевод этих войск в другое место не признал соответственным, ввиду неполной их надежности. Части разведены по казармам, причем во избежание отнятия оружия по пути следования ружья и пулеметы, а также замки орудий сданы морскому министерству»[2010]. Беляев благополучно перешел в дом военного министра на Мойке, где и провел следующую ночь. Хабалов остался в Адмиралтействе, где около 4-х часов дня и был арестован.

А Петроградский гарнизон продолжил переход на сторону революционеров: к концу дня, поданным военной комиссии ВКГД, число восставших солдат достигло 127 тысяч[2011]. Полковник лейб-гвардии Стрелкового полка Артабалевский рассказывал о мотивации нижних чинов, принимавших решение переходить на сторону восставших:

«Подпрапорщик Дирегин:

— У генерала Хабалова войск нет, господа все за Думу. Если уж господа с Думой, то нам тоже надо идти с нею. Наше дело простое — мужику господ слушаться. Им виднее.

Унтер-офицер Шикун:

— Я и раньше в мирное время честно служил Престолу и Отечеству в нашем батальоне. На войне тоже, благодаря Господу Богу, не подгадал. Теперь желаю также послужить Государю и Отечеству. Истинно говорю вам, что сослужить эту службу мы способны только под началом Родзянко. Он со своими: за Веру, Царя и Отечество. А правительство сами знаете какое — изменническое. Царя обманывает. Родину предает…

Стрелки и прочие воинские чины постановили и утвердили лозунг, с которым они выступили против старого правительства: «Царь, новое правительство, война до победы». С этим и пошли в Государственную думу»[2012].

После перехода подавляющей части гарнизона на сторону Думы в Петрограде немного спокойнее. Но только немного. Александр Бенуа, прогулявшийся по городу, оставил пространную запись в дневнике: «На улицах и площадях, покрытых снегом и залитых солнцем, все кажется празднично-прекрасным. Уж не предсмертная ли это красота Петербурга? Всюду довольно много слоняющегося народу, но все же это не грозные толпы, а, скорее, обыкновенные прохожие, а то и группы (человек в двадцать-тридцать) разговаривающих между собой обывателей довольно серого вида… Немало военных и штатских чиновнического типа, но большинство — пролетарии, не столько «форменные рабочие с фабрик», сколько (если судить по виду) приказчики, конторщики, мастеровые; просто мужичков что-то совсем не видал… Большинство прохожих имеют озабоченный, насупленный вид. Выражений радости, во всяком случае, мы нигде не встретили. Никаких кликов, если не считать жиденьких «ура!» «для проформы», вызываемых проездом «революционных колесниц»… Но заметно то, что нескончаемые хвосты продолжают с прежней покорностью дежурить на морозе у дверей булочных и мелочных лавок. Издали их легко принять за митинги, но, приблизившись, видишь свою ошибку… Вечером солнце уже совсем померкло из-за дыма пожаров, и все приняло сразу какой-то угрюмый и даже угрожающий вид. Из наших окон видна почти вся панорама. Столб черного дыма третий день как возвышается над тем участком панорамы, где находится Окружной суд, другие, и более близкие очаги: дом Фредерикса и Литовский замок. Кроме того, перед каждым полицейским участком горит костром бумаг его архив вперемешку со всяким добром (якобы награбленным), что вытащили из казенной квартиры только что еще всемогущего пристава»[2013]. После того, как с полицейскими участками было покончено, выпущенные из тюрем уголовные элементы принялись за магазины, квартиры состоятельных граждан и винные склады.

В ужасе был офицерский состав. «После возникновения беспорядков, в течение каких-либо суток мир солдатский не только резко отделился от мира офицерского, но и определенно стал во враждебное к нему отношение, — записал в дневник помощник командира батальона Лейб-гвардии Измайловского полка полковник Борис Фомин. — За малыми исключениями все офицеры оказались в стане солдатских врагов, которых, в лучшем случае, игнорировали… В казармах царил полный хаос, занятия не проводились, никакого служебного наряда не было, нижние чины бродили по городу, казармы были полны людьми вольными, так и посторонними нижними чинами, кое-где в казармах произошли кражи, повсюду много пьяных, часть оружия оказалась разграбленной, офицеров не было видно, а те немногие, которые показывались в казармах, не имели уже возможности восстановить нарушенный порядок… На улице не было ни извозчика, ни такси… была временами стрельба, ходили толпы манифестантов и было много пьяных, которых один вид офицерской формы приводил в ярость и вызывал эксцессы… Около здания Технологического института на углу Загородного проспекта… на снегу лежали трупы трех жандармов. Убитые были в вольной одежде, но, благодаря высоким сапогам и синим рейтузам, заметным при ходьбе в разрезе пальто, они были опознаны толпой и зверски убиты. У трупов животы были вспороты, и внутренности выпали на мостовую. Это была первая кровь, которую я увидел за эти грозные дни так называемой бескровной революции. Вид изуродованных трупов и глумление толпы произвели на меня самое тяжелое впечатление: выпущенный на свободу человек-зверь делал свое гнусное дело»[2014].

Шла повальная охота на представителей правоохранительных органов. «Те зверства, которые совершались взбунтовавшейся чернью в февральские дни по отношению к чинам полиции, корпуса жандармов и даже строевых офицеров, не поддаются описанию. Они нисколько не уступают тому, что впоследствии проделывали над своими жертвами большевики в своих чрезвычайках… Городовых, прятавшихся по подвалам и чердакам, буквально раздирали на части: некоторых распинали у стен, некоторых разрывали на две части, привязав за ноги к двум автомобилям, некоторых изрубали шашками. Были случаи, что арестованных чинов полиции и жандармов не доводили до мест заключения, а расстреливали на набережной Невы, а затем сваливали трупы в проруби. Кто из чинов полиции не успел переодеться в штатское платье и скрыться, тех беспощадно убивали»[2015], — писал еще свободный на тот момент Глобачев.

Было огромное количество случаев самосуда в отношении командного состава армии и флота. «Вспоминаю, как ни мучительно такое воспоминание, и о том, сколько офицеров и генералов погибло тогда, — писала княгиня Палей. — Одним из первых убили генерала графа Густава Штакельберга, мужа любимой моей подруги. Солдаты-революционеры вломились к ним в дом на Миллионной и силком повели генерала в Думу… Солдаты застрелили его в двух шагах от дома… Графы Клейнмихель и Менгден, генерал Шильдкнехт, инженер Валуев и многие-многие замучены и убиты тогда же, в начале революции, по хвастливому выражению князя Львова, «бескровной»»[2016]. Полковник Ходнев подчеркивал: «За все эти первые дни «свободы и бескровной революции» в одном только Петрограде число убитых офицеров гвардии, армии и флота достигло цифры 60 (по данным «санитарной комиссии» по уборке трупов…)[2017]. В Петрограде в тот день многие семьи оплакивали покойных, больницы пополнялись ранеными.

Революционные события стали причиной массовых самоубийств, особенно это коснулось офицеров спецслужб. Жандармский генерал Заварзин свидетельствовал: «Многие не могли пережить этих дней и лишили себя жизни: застрелились, отравились или повесились… Много в эти дни погибло людей, которые могли бы быть полезными родине. Гибли в особенности массами флотские офицеры, из которых каждый представлял собою часть сложного аппарата морских сил, столь необходимых тогда в Балтийском и Черном морях. Их избивали пьяные матросы, деморализованные и представлявшие собою разнузданную сволочь»[2018].

Заварзин имел в виду, в первую очередь, ситуацию в Кронштадте. Комендант крепости адмирал Курош телеграфировал в морское министерство, что «начались беспорядки в береговых командах флота и в некоторых сухопутных частях. Части ходят по улицам с музыкой. Принимать меры к устранению с тем составом, который имеется в гарнизоне, не нахожу возможным, так как не могу ручаться ни за одну часть»[2019]. Хождение с музыкой быстро превратилось в настоящий погром. «Народ беспорядочной толпой шел по улицам Кронштадта и сметал на своем пути все ему ненавистное, — с восторгом писал участник событий. — Снимались караулы, выпускались арестованные»[2020]. Отряд полицейских, пытавшийся укрыться в помещении участка на Козьем болоте, был полностью перебит. Военно-морское инженерное училище, не присоединившееся к революции, окружено и разоружено.

Толпа потекла на Морской манеж, где к утру было решено арестовать представителей власти. Главного командира порта и генерал-губернатора Кронштадта адмирала Вирена вытащили из его дома и привели на Якорную площадь. Там ему было сказало: «Ты своим варварским диким режимом превратил Кронштадт в тюрьму; приготовил вчера пулеметы для расстрела рабочих, солдат и матросов, ты не думал о сегодняшней смерти. Так вот теперь получай свое»[2021]. После этого Вирена подняли на штыки. К рву за памятником адмирала Макарова на Якорной площади одного за другим приводили офицеров, где их немедленно расстреливали. Всего вечером и в ночь на 1 марта было убито около 50 офицеров кронштадтского гарнизона. Остальных офицеров арестовали и посадили в подземные казематы. Кровавое колесо набирало свои обороты.

Революционное брожение началось и в других пригородах Петрограда. В руках восставших оказался Шлиссельбург, где была разоружена полиция и распахнуты двери каторжной тюрьмы. В Сестрорецке вооруженные рабочие захватили завод, избрали свой Совет и представителей в Совет Петроградский.

По нарастающей шли выступления в Москве, где по сути началась всеобщая забастовка: закрывались заводы, мастерские, типографии, учреждения, магазины; не вышли газеты, остановились трамваи, исчезли такси и извозчики. Кто был застрельщиком движения, сказать трудно, многие потом претендовали на первенство. Большевик Яновский доказывал, что первым поднялся Военно-промышленный завод, рабочие которого утром 28 февраля двинулись в центр. «Казаки и жандармы встретили нас на Земляном валу, у Лялина переулка, у Ильинских ворот и у Иверских ворот… Старик-рабочий Белорусов заявил, что мы и семьи голодаем и идет в центр заявить московским властям о своем положении. Казаки нас пропустили. Так продолжалось и дальше. К Городской думе наш завод пришел первым в количестве 600 чел., вскоре подошли студенты Университета, рабочие других предприятий. Начался митинг»[2022]. Заявляли о своем выдающемся вкладе и рабочие завода Михельсона, которые «по свистку собрали весь завод, из маленьких кучек выросла громадная масса — более 2000 чел… С красными флагами и песнями выступили на улицу, соединились на Серпуховской площади с другими заводами… вооружившись чем попало — болтами, гайками, кинжалами, двинулись вперед»[2023].

Путь всех демонстрантов лежал к зданию Думы на Воскресенской площади, где позднее надолго обоснуется Музей Ленина. У Александровского сада стояла конная полиция, несколько раз пытавшаяся вытеснить людскую массу с площади. Народ все прибывал, и полиция переместилась в Манеж. У думского подъезда на возвышении сменяли друг друга ораторы, внутрь прорывались депутации, требовавшие от возникшего накануне Временного революционного комитета и городского руководства указаний и действий. Гордума была переизбрана в декабре 1916 года, но к заседаниям так и не приступила, поскольку Московское по городским делам присутствие не утвердила результатов выборов, которые не удовлетворили правительство. Челноков собрал старых гласных и в осторожных тонах поведал им о событиях в Петрограде. После заседания Городская дума обратилась с воззванием, в котором приветствовала борьбу Госдумы со старым режимом и выражала надежду, что в единении с народом и армией она «устранит от власти тех, кто защищает старый порядок и творит постыдное дело измены»[2024].

Мрозовский в телеграмме, отправленной в Ставку, рисовал невеселую картину: «К 12 часам дня 28 февраля почти все заводы забастовали, рабочие прекращали работу и обезоруживали одиночных городовых, собирались толпы с красными флагами, но рассеивались полицией и казаками. Толпа в несколько тысяч собралась у Городской думы, но без активных действий. Одна толпа ворвалась в Спасские казармы, но была вытеснена. Гражданская власть на некоторых площадях передала охранение порядка военным властям»[2025]. Наибольшее беспокойство вызывало появление на Воскресенской площади солдат и прозвучавшие там призывы идти на «снятие» казарм. Мрозовский с 1 марта объявит Москву на осадном положении с запрещением собраний и уличных демонстраций.

28 февраля Московская городская дума официально признала Временный комитет Государственной думы правительством.

В Таврическом дворце в тот день тревога и страх стали сменяться взволнованной уверенностью. «С того момента, как Государственная дума решилась дать свое имя перевороту, он приобрел государственный характер в глазах умеренных кругов, он стал благонадежен, несмотря на продолжающиеся эксцессы. Накануне преобладала растерянность, боязнь. Теперь она сменилась общим восторженным настроением. Все стали революционерами»[2026], — фиксировали хроникеры революции из стана меньшевиков Заславский и Канторович. Схожими были ощущения Павла Милюкова: «Мы были победителями. Но кто «мы»? Масса не разбиралась. Государственная дума была символом победы и сделалась объектом общего паломничества. Дума как помещение — или Дума как учреждение? Родзянко хотел понимать это, конечно, в последнем смысле и уже чувствовал себя главой и вождем совершившегося… Действительно, весь день 28 февраля был торжеством Государственной думы как таковой. К Таврическому дворцу шли уже в полном составе полки, перешедшие на сторону Государственной думы»[2027].

В Думе наконец появился Гучков. Утром он позвонил Занкевичу и, узнав от него, что лояльных императору войск в столице почти не осталось, поспешил присоединиться к созданию новой власти. Родзянко немедленно привлек его к работе в военной комиссии[2028]. В течение дня ВКГД в качестве временного правительства признали Земский и Городской союзы, Военно-промышленный комитет, Петроградская и Московская городские думы и другие прогрессивные общественные организации.

Родзянко почувствовал себя настолько уверенным, что санкционировал извлечение из золоченой рамы портрета императора Николая II работы Ильи Репина, который висел в зале заседаний. Позднее он валялся под креслом председательствовавшего на не прекращавшемся митинге.

Во дворце атмосфера усиливавшегося хаоса: солдаты, матросы, студенты, студентки, какие-то депутации, ораторы на столах и стульях, арестованные под конвоем, несмолкаемый гул голосов, сильно прибавившиеся сутолока и грязь. «Екатерининский зал стал казармой, военным плацем, митинговой аудиторией, больницей, спальней, театром, колыбелью новой страны, — описывал свои впечатления писатель Михаил Кольцов. — Под ногами хрустит алебастр, отколотый от стен, валяются пулеметные ленты, бумажки, листики, тряпки. Тысячи ног месят этот мусор, передвигаясь в путаной, радостной, никому не ясной суете»[2029]. В этой суете невозможно было ориентироваться и самим творцам событий.

«День прошел, как проходит кошмар, — вспоминал Шульгин. — Ни начала, ни конца, ни середины — все перемешалось в одном водовороте. Депутации каких-то полков; беспрерывный звон телефона; бесконечные вопросы, бесконечное недоумение — «что делать»; непрерывное посылание членов Думы в различные места; совещания между собой; разговоры Родзянко по прямому проводу; нарастающая борьба с исполкомом совдепа, засевшим в одной из комнат; непрерывно повышающаяся температура враждебности революционной мешанины, залепившей Думу; жалобные лица арестованных; хвосты городовых, ищущих приюта в Таврическом дворце; усиливающаяся тревога офицерства — все это переплелось в нечто, чему нельзя дать названия по его нервности, мучительности… Представьте себе, что человека опускают в густую, густую, липкую мешанину. Она обессиливает каждое его движение, не дает возможности даже плыть, она слишком для этого вязкая… Приблизительно в таком мы были положении, и потому наши усилия были бесполезны — это были движения человека, погибающего в трясине… По этой трясине, прыгая с кочки на кочку, мог более или менее двигаться — только Керенский»[2030]. Да и возможности последнего управлять процессом были минимальными. Суханов попытался обратиться к Керенскому с каким-то вопросом: «Около него сгрудилась толпа из всякой демократии и буржуазии, дергавшая его за пуговицы и фалды и перебивавшая друг друга. Было очевидно, что он в полной власти таких же мелких текущих дел, без малейшей возможности ухватить и обслужить основные пружины стратегической и политической ситуации»[2031].

Очевидно, что в такой обстановке в принципе не могло возникнуть каких-то новых идей. Мысль руководства ВКГД моментально пошла по старому, отработанному и согласованному в Прогрессивном блоке и Земгоре заговорщицкому руслу, а именно — необходимо добиваться отречения императора в пользу цесаревича Алексея при регентстве Михаила Александровича. Тем более что в сложившихся обстоятельствах такая схема обеспечивала участникам переворота неприкосновенность, далеко еще не гарантированную.

Другим важнейшим направлением укрепления собственной легитимности для Временного комитета стало обеспечение признания со стороны зарубежных государств. Контакты с посольствами союзных стран, всегда бывшие у думцев весьма налаженными, были резко активизированы.

Утром 28 февраля послы Великобритании и Франции были в министерстве иностранных дел, где Покровский изложил им свою версию событий: «Совет министров беспрерывно заседал всю ночь в Мариинском дворце, — передает его слова Палеолог. — Император не обманывается насчет серьезности положения, так как облек генерала Иванова чрезвычайными полномочиями для восстановления порядка; он, впрочем, по-видимому, решил вновь завоевать свою столицу силой, не допуская ни на один миг идеи о переговорах с войсками, которые убили своих офицеров и водрузили красное знамя. Но я сомневаюсь, чтобы генерал Иванов, который вчера был в Могилеве, мог добраться до Петрограда: в руках повстанцев все железные дороги… И теперь я жду своей участи.

Он говорит ровным голосом, полным достоинства, спокойно-мужественным и твердым, который придает его лицу отпечаток благородства»[2032]. На Дворцовой набережной послов приветствует толпа студентов и рабочих. К здравицам в честь союзников примешиваются выкрики в пользу мира и пролетарского Интернационала, что представителей западных держав никак не радует.

По возвращении в посольство Палеолог застал у себя многолетнего высокопоставленного информатора (имя его осталось в тайне), который на сей раз неожиданно заявил, что представляет Думский комитет и хотел бы выслушать «мнение или указание».

«— В качестве посла Франции, — говорю я, — меня больше всего озабочивает война. Итак, я желаю, чтобы влияние революции было, по возможности, ограничено и чтобы порядок был поскорей восстановлен…

— В таком случае, вы полагаете, что следует сохранить императорский режим?

— Да, но в конституционной, а не самодержавной форме.

— Николай II не может больше царствовать, он никому больше не внушает доверия, он потерял всякий престиж. К тому же он не согласится пожертвовать императрицей.

— Я допускаю, чтобы вы переменили царя, но сохранили царизм.

И я стараюсь ему доказать, что царизм — самая основа России, внутренняя и незаменимая броня русского общества, наконец, единственная связь, объединяющая все разнообразные народы империи.

— Если бы царизм пал, будьте уверены, он увлек бы в своем падении русское здание.

Он уверяет меня, что и Родзянко, Гучков и Милюков того же мнения; что они энергично работают в этом направлении, но что элементы социалистические и анархические делают успехи с каждым часом.

— Это еще одна причина, — говорю я, — чтобы поспешить!»[2033]

Сам посол Франции, как видим, поспешил отречься от поддержки Николая II — самого верного союзника его страны, — которому вручал верительные грамоты. На следующий день в «Известиях комитета петроградских журналистов» жирным шрифтом было напечатано: «Французский и английский послы официально заявили председателю Государственной думы, что правительства Франции и Англии вступают в деловые сношения с Временным Исполнительным комитетом Государственной думы, выразителем воли народа и единственным Временным правительством России».

Властные возможности ВКГД явно преувеличивались. И это наглядно проявилось при первых его попытках установить хоть какой-то порядок в воинских частях. От имени военной комиссии и за подписью Родзянко был издан приказ, предлагавший солдатам немедленно вернуться в казармы и возвратить захваченное оружие. Офицеры должны были явиться в свои части. Военная комиссия указывала, что перед лицом внешнего врага, готового воспользоваться минутной слабостью страны, «настоятельно необходимо проявить все усилия к восстановлению организации военных частей»[2034]. Приказ этот чуть не вызвал новый солдатский бунт — теперь уже против формирующейся власти. Он был однозначно воспринят как попытка лишить революцию ее вооруженных сил и возвратить в армии старые порядки.

В первом ряду протестующих был Совет. «Желание ввести солдат в рамки дисциплины и порядка он рассматривал как попытку приостановить, даже задушить начавшуюся революцию. Впервые был брошен упрек в контрреволюции»[2035], — подчеркивал Энгельгардт.

Совет, постоянно пополняемый вновь прибывшими делегатами, — их количество перевалило за тысячу — становился все менее работоспособным. Организованное начало пытался привнести Исполком, с 11 утра заседавший в комнате за занавеской. Пытались наметить повестку дня предстоявшего заседания Совета, но этого никак не удавалось сделать. Через каждые несколько минут заседание прерывалось экстренными сообщениями и «делами исключительной важности». Заходили какие-то люди и сообщали о грабежах, пожарах, погромах. Давались распоряжения, посылались охранные отряды. Суханов потом честно признается: «Я не помню, чем занимался в эти часы Исполнительный Комитет. Помню только невообразимую кутерьму, напряжение, ощущение голода и досады от «исключительных сообщений»[2036]. Через час порядок дня все-таки выработали: отчет Временного Исполкома, выборы постоянного Исполкома, разное.

В соседнем зале становилось все более шумно. Ни часовые, ни расположившаяся в комнате № 11 мандатная комиссия не могли ничего поделать с толпами людей, которые считали, что их место — в Совете. Зал уже не вмещал всех «делегатов», и многим пришлось слушать из соседних помещений.

В полдень Чхеидзе открыл заседание Совета. Отчет Исполкома представлял собой краткую информацию о его ночном заседании. Были открыты прения, которые свелись к очередной порции выступлений представителей полков, рапортовавших о солидарности с победившим народом. Состав Исполкома никто обсуждать не стал: без голосования согласились с тем, что был избран накануне, предложив добавить трех-четырех представителей «левого направления». Удалось принять постановление о финансах, согласно которому все государственные средства должны были быть немедленно изъяты у старой власти: «Революционными караулами занять в целях охраны Государственный банк, главное и губернское казначейства, Монетный двор и экспедицию по заготовлению государственных бумаг». Контроль за финансами предлагалось возложить на совместный финансовый комитет ВКГД и Совета[2037].

В момент прений кто-то из солдат и принес новость о подписанном Родзянко приказе о возвращении военнослужащих в казармы. Всеобщее бурное возмущение. На ковер потребовали Чхеидзе и Керенского как членов ВКГД, которые уверили, что «этот приказ не был предметом обсуждения Комитета, что Комитет не может нести за него ответственность, что это личная инициатива самого только Родзянко… Во время прений по поводу приказа раздавались очень яркие и страстные речи с определенным призывом арестовать Родзянко и Временный комитет Государственной думы, раздавались обвинения в провокаторстве, предательстве и т. п.»[2038]. Сухаревский заявлял, что приказ Родзянко — контрреволюционный акт и предлагал считать действительными только те приказы, которые подписаны Советом. Молотов заявил, что приказ нельзя рассматривать в отрыве от характера свершившейся революции, корень которой — имущественные отношения: «думская буржуазия никогда не пойдет на отнятие помещичьих земель». Задача Совета — не улаживание конфликта с Родзянко, а привлечение солдат к союзу с восставшими массами, что позволит решить вопрос о власти помимо Временного комитета Думы путем установления демократической республики и создания революционного правительства.

Что же касается самого приказа, то Молотов предложил расценить его как «контрреволюционное выступление, провокационный акт» и потому «предать его уничтожению»[2039]. Большевики уже фактически сформулировали свою позицию, которая вскоре будет звучать как «никакой поддержки Временному правительству». Другой большевик — страховой работник Савинов предложил немедленно арестовать Родзянко.

Выступавшие после него — Б. Богданов, Эрлих и сам Чхеидзе — также согласились с «контрреволюционным характером» приказа, но предложили Родзянко все-таки оставить на свободе. Однако Чхеидзе распорядился, чтобы ни одна винтовка у рабочих и солдат не была отобрана и чтобы контрреволюционные офицеры подвергались аресту[2040]. Между Советом и Временным комитетом произошел первый острый публичный конфликт, которых будет еще очень много.

В самый разгар прений по поводу приказа Родзянко около здания раздалась пулеметная стрельба. Паника, люди в страхе бросились к двери, кто-то начинал бить окна, чтобы прыгать в сад. Крики: «Народную власть расстреливают!» Стрельба прекратилась, и президиуму с преогромным трудом удалось угомонить делегатов. Выяснилось, что какая-то караульная часть просто проверяла свой пулемет.

Заседание Совета продолжалось. Вносились предложения о воззваниях к народу и офицерству; представители продовольственной комиссии доложили о положении с хлебом и без обсуждений получили все испрашиваемые полномочия. Не прошло только одно решение — возобновление движения трамваев единодушно признано преждевременным. Воистину Совет, да и вся страна, освобождаясь от «оков самодержавия», быстро возвращались к своему исконному укладу, начиная походить на казачью вольницу, на огромный вечевой сход.

После заседания Совета вновь собрался его Исполком, но уже не в прежнем закутке за занавеской, а в другой, более просторной комнате с двумя выходами и длинным столом посередине, где прежде заседала финансовая комиссия Думы. За столом появилось и несколько других персонажей, неизвестно как туда попавших во исполнение решения Совета об укреплении его «лицами левого направления». Вновь нескончаемым потоком и в полной суматохе обсуждались вопросы «обороны революции».

А тем временем бюро ЦК большевиков организовало в помещении Совета свой «явочный стол», за которым уже сидел первый секретарь легального ЦК — Елена Стасова. «Там меня увидел В. М. Молотов и дал мне поручение встречать всех большевиков, возвращавшихся из ссылки, и регистрировать их, — вспоминала Стасова. — …Быть секретарем в то время — это значило быть человеком «на все руки». В мои обязанности входило: во-первых, прием товарищей и ответы на их вопросы по всем областям партийной деятельности, снабжение их литературой; во-вторых, ведение протоколов заседаний Центрального Комитета; в-третьих, размножение и рассылка всех директив ЦК; в-четвертых, финансы.

Первое время по выходе из подполья в 1917 году бюро ЦК партии помещалось в Таврическом дворце, а его заседания обычно происходили у меня в комнате на квартире родителей (Фурштадская улица, 20)»[2041]. В помощь Стасовой была выделена Ф. И. Драбкина: «В одном из помещений Таврического дворца мы поставили длинный стол, над которым водрузили плакат с надписью: «Секретариат Центрального Комитета РСДРП(б)». Е. Д. Стасова вела прием посетителей и записывала все, что представляло интерес о положении на местах. Материалы, представлявшие интерес для печати, я обрабатывала и отвозила в «Известия Петроградского Совета», в редакции которой первое время работали Бонч-Бруевич, Величкина (жена Бонч-Бруевича — В. Н.) и другие большевики»[2042]. Появление «явочного стола» заслуживает внимания потому, что именно из него впоследствии вырастет всемогущий Секретариат ЦК, должность Стасовой трансформируется в пост Генерального секретаря, а собрания в ее комнате на Фурштадской — в Политбюро.

Там незаметно начинала формироваться новая власть, которая скоро по историческим меркам будет полностью контролировать ситуацию в Советской России.

А представители власти старой, словно на конвейере, доставлялись в министерский павильон Таврического дворца, которым командовал Керенский. Он собственноручно написал на бланке председателя Думы удостоверение, под которым стояла подпись Родзянко: «Временный комитет поручает члену Государственной думы Керенскому заведование павильоном министров, где находятся особо важные арестованные лица»[2043]. Туда приводили арестованных по «правительственным» ордерам, которые выписывали члены ВКГД, исполкома Совета и их военной комиссии; туда доставляли жертв самочинного революционного правосудия, туда сажали добровольно приходивших госслужащих, стремившихся такого правосудия избежать.

28 февраля были арестованы Голицын, Штюрмер, Курлов, Балк, Хабалов, министры путей сообщения Кригер-Войновский и юстиции Добровольский, начальник Департамента полиции Климович. Около полуночи явился в Думу и попросил его арестовать Протопопов. Своими впечатлениями делился генерал Курлов: «В этом помещении среди других арестованных оказались Б. В. Штюрмер и директор морского кадетского корпуса, адмирал Карцев. Издали я молчаливо поклонился Б. В. Штюрмеру, но немедленно услышал окрик унтер-офицера: «Не кланяться и не разговаривать». Мало-помалу павильон стал наполняться: были приведены Петроградский градоначальник, генерал А. П. Балк, его помощники генерал Вендорф и камергер В. В. Лысогорский, министр здравоохранения Г. Е. Рейн и, наконец, главный начальник военного округа, генерал Хабалов… В течение дня привезли других высокопоставленных лиц, а к вечеру был введен в павильон А. Д. Протопопов, явившийся, как передавали, в Государственную думу добровольно… Обращение с нами было негрубое: нам предложили чаю, бутерброды и папиросы, а также объявили о возможности написать письма, которые будут немедленно переданы родным»[2044]. На следующий день к ним присоединят министра финансов Барка, министра торговли и промышленности Шаховского, бывшего министра внутренних дел Маклакова, генерала Сухомлинова и многих других.

Количество арестованных все прибывало, для их содержания были уже дополнительно отведены хоры большого зала заседаний, буфетные и другие комнаты дворца. Попытка хоть как-то регламентировать аресты будет предпринята только 1 марта, когда член Госдумы Караулов издаст приказ, согласно которому немедленному аресту подлежали лица, нарушавшие порядок и тишину, пьяные, поджигатели, стреляющие в воздух и т. д., чины наружной и тайной полиции и корпуса жандармов, а также лица, проводившие аресты и обыски, не имея на то особых полномочий. Приказ предусматривал задержание царских сановников и генералов, которых надлежало препровождать в Таврический дворец, прочих — в комендантское управление, градоначальство, военную тюрьму[2045]. Еще через день всех задержанных сановников рассадят по камерам Петропавловской крепости.

Спасти их теперь могло только чудо. Или действия Ставки и миссия генерала Иванова.

До вечера 28 февраля генерал Алексеев, оказавшийся безраздельным хозяином в Ставке, действовал в соответствии с логикой не только фактического руководителя армии, но и, по большому счету, всей страны, находящейся в тяжелых военных условиях. Он сознавал, что восстание в столице, сопровождаемое солдатским бунтом, более опасно, чем возможное немецкое наступление, а потому следовал приказу императора и снимал с позиций фронтовые части. Не мог Алексеев не понимать и последствий расстройства всего государственного механизма в военное время, хотя, как мы знаем, принадлежал к тому кругу лиц, которые не считали невозможным пожертвовать Николаем II, тем более — его окружением, во благо России. Действуя не спеша, он выжидал развития событий.

Эшелон Георгиевского батальона, полурота Железнодорожного полка и рота Собственного Его Величества полка были отправлены из Могилева около 11 часов утра. Вагон Иванова, выехавшего через два часа, был прицеплен к эшелону в Орше. Права Иванова были определены специальным документом, подписанным Алексеевым и генерал-лейтенантом Кондзеровским: «На основании 12-й статьи Правил о местностях, объявленных на военном положении, мною представляется Вашему Превосходительству принадлежащее мне на основании 29-й статьи Положения о полевом управлении войск право предания гражданских лиц военно-полевому суду по всем делам, направляемым в военный суд, по коим еще не состоялось предания обвиняемых суду»[2046].

Еще из Ставки генерал приказал коменданту Царского Села: «Прошу Вас сделать распоряжение о подготовке помещения для расквартирования в городе Царское Село и его окрестностях 13 батальонов, 16 эскадронов и 4 батарей. О последовавшем распоряжении прошу меня уведомить завтра, 1 марта, на станции Царское Село»[2047]. С дороги Иванов обменивался телеграммами со Ставкой, со штабами Северного и Западного фронтов, с 42-м корпусом, интересуясь отправкой войск и указывая места высадки передовых частей. Рузскому он телеграфировал, что назначенные в его распоряжение части должны высадиться с целью сосредоточения на станции Александровская вблизи Царского Села, где получат дальнейшие указания. Иванов сообщал, что сам намерен прибыть в Царское к 8 утра 1 марта и остановиться на вокзале до выяснения обстановки. Части Западного фронта должны были высадиться на станции Царское Село и ждать его указаний.

Однако Иванов мог и не догадываться, что всей полнотой информации не располагает. Вот что вспоминает генерал Тихменев: «Я уговорился, что буду уведомлять его о движении прочих частей, направляемых из района Северного фронта в его распоряжение, и что он будет телеграфировать непосредственно мне о своем движении.

— Только сомневаюсь я, Ваше Высокопревосходительство, чтобы вы получили мои телеграммы, перехватывать их будут.

Я оказался прав. Сколько помнится, из нескольких посланных Ивановым телеграмм (о чем я узнал от него впоследствии) я получил только одну. А моих телеграмм он не получал вовсе». Позднее Тихменев прочтет свои телеграммы в книге «Палладиум свободы», которую написал комендант Думы, называвший «Палладиумом» Таврический дворец[2048]. Намек Тихменева на то, что передаваемые по военным каналам телеграммы перехватывала Дума, вряд ли оправдан, она в тот момент подобными возможностями не располагала. Зато располагала Ставка, которая способна была информировать кого угодно, включая и Думу.

В телеграммах и приказах, которые Алексеев рассылал днем 28 февраля, трудно обнаружить признаки открытой нелояльности. Информацию главнокомандующим фронтами о событиях последних трех дней в Петрограде, составленную на основании донесений от Беляева и Хабалова, начштаверх заканчивал словами: «На всех нас лег священный долг перед Государем и Родиной сохранить верность долгу и присяге в войсках действующих армий, обеспечить железнодорожное движение и прилив продовольственных запасов». Но он по-прежнему никого не торопил и сам не торопился. Только в 12.15 Алексеев послал телеграмму Брусилову, предложив ему выделить из Юго-Западного фронта в распоряжение Иванова 3-й и 4-й гвардейские Преображенские полки и отправить, как только представится возможность; а если потребуется, быть готовым послать дополнительно одну из гвардейских кавалерийских дивизий. Позднее Алексеев телеграфировал главнокомандующим Северным и Западным фронтами: «Если обстоятельства потребуют дальнейшего усиления войск, направленных в Петроградский округ, то подлежат отправлению остальные полки и батареи 2-й и 15-й кавалерийский дивизий. От Юго-Западного фронта предназначена часть гвардейских полков, которые отправятся, когда позволят условия железнодорожного движения»[2049].

Исход событий в стране в тот момент действительно в огромной степени зависел от железных дорог, от контроля над ними. Это определяло возможность проведения военной операции против восставшей столицы. Это определяло безопасность императора. Это определяло судьбу Петрограда. Как подчеркивал отправленный в МПС комиссар Бубликов, город «можно было усмирить даже простым перерывом железнодорожного сообщения с Петербургом: голод через три дня заставил бы Петербург сдаться. Мне это, сидя в Министерстве путей сообщения, было особенно ясно видно»[2050]. Итак, ключом от ситуации владел тот, кто владел железной дорогой.

В 11.15 утра Алексеев запросил у еще находившегося на свободе Беляева о судьбе министра путей сообщения и способности МПС управлять железными дорогами. В 12.25 Беляев в характерной для него в тот день манере ответил, что министр путей сообщения едва избежал ареста и скрывается на чужой квартире, министерство переживает полный паралич, а потому предлагал железные дороги передать под военный контроль. На этой телеграмме Беляева Алексеев наложил резолюцию: «Управление всеми железными дорогами временно принимаю на себя через товарища министра путей сообщения на театре военных действий»[2051]. В 13.16 от Алексеева ушла телеграмма командующим войсками Петроградского, Псковского, Минского, Киевского, Казанского, Одесского и Иркутского округов с требованием обратить «чрезвычайное внимание на ограждение железнодорожных служащих узловых станций, мастерских и депо от посягновений внести в них смуту извне»[2052].

Неожиданно Алексеев откажется от идеи военного руководства железной дорогой. Почему? Товарищем главы МПС в Ставке был генерал-майор Кисляков. Именно после беседы с ним Алексеев отказался подписать соответствующий приказ[2053]. Почему? Спиридович считал, что Кисляков был «изменником в Ставке», который предпочел отдать железные дороги новым хозяевам МПС. А может, Алексеев не очень-то и хотел, чтобы его друзья в Петрограде были лишены возможности влиять на перевозки?

В Таврическом дворце прекрасно сознавали значимость контроля над транспортом. В полпервого дня член военной комиссии ВКГД старший лейтенант Филипповский отдал поручику Грекову приказ занять Николаевский вокзал. Откуда был этот поручик и куда он потом исчез, никто потом установить не сможет, попытки его найти закончатся безрезультатно. Но в тот день Греков наделал много шума. Прибыв на вокзал, поручик отбил телеграмму: «Экстренно по всей линии начальствующим лицам службам движения, пути, тяги и телеграфа. По приказанию Временного правительства, приказываю всем начальникам станций и почтово-телеграфных отделений Николаевской линии немедленно сообщать мне, на имя военного коменданта Николаевского вокзала о всех без изъятия воинских поездах, составе и количестве людей и роде оружия, имеющих своим назначением Петроград. То же касается и всех поездов, груженных военными припасами, и не выпуская со своей станции поезда без соответствующего разрешения от имени Верховного правительства»[2054]. Имя Грекова узнает все военное и железнодорожное руководство страны и сам император.

Как и имя комиссара Бубликова. С небольшим отрядом из двух офицеров и двух солдат с санкции Родзянко он направился в МПС, где был встречен, по его словам, с полным радушием. Товарищ министра Борисов протянул ему руку:

«— Ну слава Богу! Наконец-то! А мы вас еще вчера ждали!»

После этого «безропотно подчинись старшие, с великой радостью младшие». После этого Бубликов предложил передать по всем городам и весям подготовленную им телеграмму[2055]. Это было воззвание, под которым стояла подпись Родзянко, призывало железнодорожников полностью подчиниться новой власти и запрещало движение поездов в 250-километровой зоне вокруг Петрограда. Говорилось, что «старая власть оказалась бессильной преодолеть разруху, Комитет Государственной думы, взяв в руки образование новой власти, призывает спасать Отечество от разрухи и от неминуемого поражения в войне». Керенский придавал очень большое значение этому революционному акту: «Временный комитет направил депутата IV Думы А. Бубликова с отрядом солдат, чтобы взять на себя функции управления центральным железнодорожным телеграфом. Этот вовремя предпринятый шаг позволил Думе поставить под свой контроль всю сеть железных дорог, поскольку ни один состав не мог отправиться из столицы без согласия Бубликова. Именно Бубликов, выполняя распоряжение Временного комитета, передал по телеграфу во все уголки страны первое сообщение о революции»[2056]. Действительно, кроме армии и МВД, только железнодорожное ведомство обладало собственной общероссийской телеграфной сетью. Что делать с поездом императора, у Бубликова ясности не было.

Поздно ночью начальник штаба Западного фронта Квецинский сообщил в Ставку о получении двух телеграмм. Одна — от Бубликова за подписью Родзянко, вторая — от Грекова. Сообщив о них в Ставку Лукомскому, он предложил изолировать фронты от подобного рода телеграмм. Лукомский ответил, что ограничения телеграфного сообщения вызовут только панику и замешательство. Первая телеграмма Ставке известна, «но она не страшна, ибо призывает к порядку». Второй — следовало ожидать, ибо нет сомнений, «что будут приняты все меры, чтобы не допустить в Петроград войска». Лукомский предлагал «принять все меры к тому, чтобы эшелоны следовали безостановочно»[2057].

На протяжении всего дня никаких серьезных проблем деятельность Грекова и Бубликова для продвижения войсковых эшелонов к Петрограду не вызвала. К концу суток из числа войск, отправленных с Северного фронта, три эшелона прошли Лугу, четыре находились между Лугой и Псковом, остальные между Псковом и Двинском. Из 15 эшелонов, отправленных с Западного фронта, 4 эшелона 2-го Донского казачьего полка прошли Полоцк, другие эшелоны этого и 2-го Павлодарского гусарского полка находились между Полоцком и Минском. Посадка всех войск в Минске закончилась, из Сенявки вышло 5 эшелонов, оставалось отправить два.

Император следовал в Царское исключительно замысловатым маршрутом. «Прямое, кратчайшее расстояние от Могилева до Царского Села по Московско-Виндаво-Рыбинской дороге — 759 верст, — замечал генерал Спиридович, неоднократно обеспечивавший безопасность семьи императора на этом маршруте. — Но соглашением инспектора императорских поездов Ежова и дворцовым комендантом для Государя был установлен Могилев — Орша — Вязьма — Лихославль — Тосно — Гатчина — Царское Село протяженностью 950 верст, захватывающий пять различных дорог. Почему выбрали более длинный маршрут, когда, казалось бы, надо было спешить добраться до Царского Села — неизвестно»[2061]. Официальная версия — кружной путь был выбран, чтобы оставить кратчайший для воинских эшелонов генерала Иванова (которые, правда, не сильно спешили). Может быть, и так.

Литерный «А» следовал без происшествий, встречаемый урядниками и губернаторами. Царь проснулся около 10 утра и внешне беспокойства не проявлял. Информацию из Петрограда он мог получать исключительно через Ставку, которая ее очевидно дозировала. Известно, что днем императору доложили телеграмму от Беляева, направленную в 13.55, где сообщалось, что в Мариинском дворце — «благодаря случайно услышанному разговору» — уже заседает революционное правительство[2062]. И так же известное нам обращение членов Государственного совета за подписями Меллер-Закомельского, Гучкова и других с призывом уступить требованиям народного представительства. Обе телеграммы должны были продемонстрировать недееспособность столпов власти — правительства и Госсовета, призывавших смириться с неизбежным пришествием новой власти.

В 3 часа Николай отправил телеграмму супруге из Вязьмы: «Выехал сегодня утром в 5 ч. Мысленно постоянно с тобою. Дивная погода. Надеюсь, что вы себя хорошо чувствуете и спокойны. Много войск послано с фронта. Сердечнейший привет»[2063]. До середины дня 28 февраля серьезных оснований для тревоги не было и в Царском.

Утром того дня Морис Палеолог звонил княгине Палей, чтобы поинтересоваться ситуацией. «В Царском, сказала я, тишь, гладь и божья благодать. И посмотрела в окно: небо было голубое-голубое, и снег переливался на солнце тысячью огней. Ни звука, ни шороха. Однако — недолго музыка играла». После обедни, где было много людей, в том числе и офицеров, бежавших из Питера в шубах поверх мундиров с царскими вензелями, в городе стало неспокойно, «царило непривычное оживление. Солдаты расхристанны, фуражки набекрень, руки в карманах, гуляют, хохочут. Кое-где рабочие со злобными физиономиями»[2064].

Вновь начали прорабатывать вопрос об отъезде всей семьи — невзирая на болезнь — из Царского Села навстречу царю. Ответ охраны был неутешителен. Свидетельствовала графиня Буксгевден, уже начавшая собирать свои вещи: «Когда граф Бенкендорф поинтересовался у командующего железнодорожным батальоном, сможет ли императорский поезд немедленно прибыть из Петрограда в Царское Село для отъезда Императрицы (заметив в то же время, что на сборы придворным потребуются четыре часа), то командующий ответил, что даже если бы ему удалось доставить поезд из столицы, за эти самые четыре часа события способны зайти так далеко, что поезд просто могут не пустить дальше по линии»[2065]. Конечно, существовала возможность выехать навстречу Императору обычным поездом, но это было слишком рискованно со всех точек зрения. «В 4 часа доктор Деревенько вернулся из госпиталя и сказал нам, что железные дороги вокруг Петрограда — в руках восставших, поэтому уехать мы не можем, и вряд ли царь сможет добраться до нас»[2066], — вспоминал наставник цесаревича Жильяр.

В 4 часам пополудни наконец-то появился великий князь Павел Александрович, которого императрица ждала еще накануне. «У них с государыней состоялся продолжительный разговор, — поведала ее фрейлина Юлия Ден. — Их возбужденные голоса доносились до нас из комнаты. Ее Величество впоследствии мне рассказывала, что чуть ли не первым вопросом, который Она ему задала, был следующий:

— А как обстоит дело с гвардейскими частями?

На это упавшим голосом великий князь ответил:

— Я ничего не могу поделать. Почти все они на фронте»[2067]. Жесткий тон беседы подтверждала супруга Павла княгиня Палей. «Приняла она его хуже некуда. Сперва спросила, как дела в Петрограде, потом отчеканила, что, не советуй они Государю глупости, а поддержи его, ничего не случилось бы»[2068].

Император был все еще далеко. К 9 вечера его поезд прибыл в Лихославль. Здесь он переходил на Николаевскую железную дорогу. Поезд был встречен начальником дороги, а также начальником Жандармского управления генералом Фурса, который доложил Воейкову о событиях в столице и о захвате Николаевского вокзала. Дворцовый комендант получил также шифрованную телеграмму от Беляева, где сообщалось о создании Временного комитета во главе с Родзянко, а также телеграмму Бубликова с политическим манифестом и распоряжением по всем дорогам. Из Лихославля император в 21.27 направил телеграмму Александре: «Благодарю за известие. Рад, что у вас благополучно. Завтра утром надеюсь быть дома. Обнимаю тебя и детей, храни Господь»[2069]. Телеграмма загадочна тем, что нет никакой информации о получении им какой-либо корреспонденции от императрицы, за которую Николай II благодарил. И тем, что написана по-русски, тогда как вся остальная их переписка не только в те дни, но и все последние годы (за исключением еще одной телеграммы — вечером 2 марта) на английском. Может, это не Николай писал?

К этому времени прошла информация о том, что Тосно захвачено мятежниками. Литерный «Б» по-прежнему следовал впереди. После того, как поезд вышел из Вышнего Волочка (21.52), офицеры охраны собрались в купе штаб-офицера при Дворцовом коменданте фон Таля, который резюмировал ситуацию: «Раз попав в сферу действия мятежных войск, будет невозможно фактически оказать им сопротивление, а посему, принимая все это во внимание и что сейчас Государь Император находится в трех, а возможно, в двух перегонах от мятежных войск, возможно ли двигаться дальше, не получив категорического приказания от дворцового коменданта?»[2070]. Офицеры, посовещавшись, решили по прибытии в Бологое передать донесение Воейкову. В 22.50 литерный «Б» остановился в Бологом, где офицеру 1-го Железнодорожного полка был передан соответствующий пакет. Отсюда передовой поезд продвинулся до Малой Вишеры, последней остановки перед Тосно, где было решено ждать вердикта Воейкова.

Телеграмму императора из Лихославля в Царском Селе получили в 22.10, когда она уже не могла никого успокоить. «К этому моменту мы услышали еще одну новость: восставшие движутся в нашем направлении и только что убили одного из дворцовых служащих в нескольких сотнях метров от дворца. Звуки стрельбы приближались, вооруженное столкновение казалось неизбежным»[2071], — вспоминал Жильяр. Александра Федоровна приняла графа Бенкендорфа и полковника Гротена, которые предложили разместить войска в самом Александровском дворце. По тревоге вызвали две роты Сводного полка, две сотни конвоя, роту Железнодорожного полка, батарею воздушной охраны (два зенитных орудия на машинах) и две роты Гвардейского экипажа. Имелись еще небольшие команды — служба дворцовых телефонистов и «личная охрана Государыни и детей», то есть чины Дворцовой полиции. Выстрелы в направлении дворца слышались со стороны казарм гвардейского стрелкового полка. Фон Гротен распорядился выставить постоянные разъезды вдоль решетки дворца, развернуть орудия зенитной артиллерии и пулеметы Гвардейского экипажа вдоль улиц, идущих ко дворцу. Сводный полк разместил заставы в отдаленных уголках парка. Командир полка генерал Ресин призвал личный состав «исполнить свой долг и защитить царскую семью от всех случайностей». Началась редкая перестрелка с восставшими солдатами запасных батальонов Царскосельского гарнизона. Внутри перед очевидцем «предстала необычная картина: коридоры и лестницы нижних этажей были полны сидевшими и лежавшими людьми со сваленной там и сям амуницией»[2072].

Около 23 часов к войскам вышли Александра Федоровна и Мария Николаевна. «Спокойная и величественная Императрица тихо спускалась по мраморным ступеням, держа дочь за руку. За Ее Величеством шли граф Бенкендорф, граф Апраксин, граф Замойский и еще несколько лиц. В этом было что-то неожиданное: выход русской Императрицы к войскам ночью, при мерцающем свете канделябров, в покрытый снежной пеленой парк. Тишина полная. Лишь снег скрипел под ногами. Издали доносилась стрельба. Со стороны Петрограда и Софийского собора виднелось зарево. Императрица медленно обходила ряды за рядами, кивая с улыбкой солдатам. Солдаты молча восторженно провожали глазами царицу. Многим из офицеров Государыня тихо говорила: «Как холодно, какой мороз». Великая княжна, настоящая русская красавица, которую пощадила болезнь, улыбалась офицерам, особенно морякам»[2073], — проняло генерала Спиридовича.

Императрица вернулась во дворец «во взволнованном, приподнятом настроении» и повторяла Юлии Ден: «Они наши друзья… Они так нам преданы»[2074]. Ей хотелось в это верить. Однако настроение руководства охраны было не столь однозначным. Глобачев, 28 февраля выбравшийся из столицы в Царское Село, «вынес впечатление, что они не уясняют себе сущности совершающихся событий. По их мнению, все сводится к простому дворцовому перевороту в пользу великого князя Михаила Александровича. Когда я попробовал опровергнуть такой взгляд на дело, мне даже показалось, что на меня посмотрели с некоторой усмешкой, как на человека, не знающего о том, что им всем давно было известно»[2075]. Фон Гротен вступил в переговоры с восставшими частями и достиг перемирия. А неофициальные контакты с лидерами ВКГД по поводу дальнейшей судьбы царской семьи взял на себя начальник Дворцовой полиции полковник Герарди. Еще днем он острил: «Не будет Николая, будет Михаил»[2076]…

В 1 час 55 минут литерный «Б» подошел к Малой Вишере. Кому подчиняется персонал станции, было неизвестно. Быстро выяснилось, что опасности нет, новую власть там еще не приняли. От Воейкова был получен ответ: продвигаться дальше — на Царское Село.

Вскоре, однако, в поезд вошел офицер Собственного Его Величества железнодорожного полка и доложил своему командиру генералу Цабелю, что следующая станция Любань, а также Тосно заняты революционными войсками. Кроме того, появилась информация о телеграмме поручика Грекова, который якобы предписал направить императорский поезд не в Царское, а непосредственно на Николаевский вокзал Петрограда в его распоряжение. Впрочем, никто и ничего точно не знал и, похоже, узнать не стремился. Руководство охраны предпочло не рисковать и дождаться литерного «А», чтобы лично доложить ситуацию. «На станции почти нет народу. Она ярко освещена. Начальник станции, небольшой старичок, очень исполнительный и расположенный сделать все, что необходимо, перевел наш поезд на запасной путь, и мы стали ждать прихода «собственного» поезда, — писал генерал Дубенский. — Ночь ясная, тихая, морозная. Всюду царствовала полная тишина. На платформе, на путях, виднелись наши посты солдат железнодорожного полка. Генерал Цабель, барон Штакельберг и я находились на платформе, поджидая прибытия царского поезда. Около 2 часов ночи он тихо подошел»[2077].

Из вагона вышел генерал Кирилл Нарышкин, остальные, по всей вероятности, крепко спали. Как спят, когда такие тревожные вести?! Нарышкин, всегда неразговорчивый, пригласил в вагон и постучал в дверь купе Воейкова. Дворцовый комендант пробудился, наскоро оделся и вышел в коридор с всклокоченными волосами. «Ко мне в купе пришли начальствующие лица обоих поездов, — вспоминал Воейков, — с докладом, что, по сведениям из Тосно, станция Тосно занята революционными войсками, прибывшими из Петрограда, и что дальнейшее следование императорского поезда представляет опасность, так как телеграф на Тосно не работает. Кроме этих сведений мне была сообщена телеграмма коменданта поручика Грекова о направлении императорского поезда не на Тосно-Семрино, а прямо из Тосно на Петроград». Стали обсуждать последующие действия. Кто-то из генералов предлагал поворачивать в Ставку, другие советовали ехать на Псков. Воейков в спорах не участвовал и, выслушав все мнения, предпочел отправиться к императору.

«Был четвертый час утра. Я пошел в вагон Государя, разбудил камердинера и попросил разбудить Его Величество. Государь меня сейчас же принял. Я доложил ему сведения, поступившие от моих подчиненных, и спросил, что ему угодно решить? Тогда Государь спросил меня: «А вы что думаете?» Я ему ответил, что ехать на Тосно, по имеющимся сведениям, считаю, безусловно, нежелательным. Из Малой же Вишеры можно проехать на Бологое и оттуда попасть в район, близкий к действующей армии, где — нужно предполагать — движение пока еще не нарушено. Государь мне ответил, что хотел бы проехать в ближайший пункт, где имеется аппарат Хьюза. Я доложил Его Величеству, что ближайшим пунктом будет Псков — в трех часах от станции Дно, а от Дно до Могилева нужно считать около восьми часов. Во всяком случае, здесь оставаться нельзя и лучше всего ехать на Дно, а по пути выяснить дальнейшее направление. Государь подумал и отдал повеление следовать на Бологое-Дно»[2078]. Воейков с довольным видом вернулся к ожидавшим его генералам и сообщил о решении Николая, которое никто уже не обсуждал.

Поезда развернули на поворотном круге и они отправились в ночь. В 3.35 от платформы отошел литерный «А», за ним в 3.55 — литерный «Б». Это разворот оказался еще одним роковым просчетом. Объяснить его можно только все еще сохранявшимся благодушием императора и уже начавшейся паникой в его свите. «Государь вообще отнесся к задержкам в пути и к этим грозным явлениям необычайно спокойно, — зафиксировал Дубенский. — Он, мне кажется, предполагал, что это случайный эпизод, который не будет иметь последствий и не помешает ему доехать, с некоторым только опозданием, до Царского Села». По уверению Дубенского, еще накануне Николай принял внутренне для себя решение о даровании ответственного министерства. Дубенский с платформы зашел в купе пробудившегося лейб-медика Сергея Федорова, чтобы узнать о настроении императора. «Он не вполне в курсе событий, — последовал ответ. — Государь сегодня был довольно спокоен и надеялся, что, раз он дает ответственное министерство и послал генерала Иванова в Петроград, то опасность устраняется и можно ждать успокоения. Впрочем, он мало сегодня с нами говорил»[2079].

Удивительно, но никто даже не предложил просто изучить ситуацию по маршруту ранее запланированного следования и постараться его продолжить. Все почему-то сразу уверовали, что пути вперед нет. А на самом деле путь был свободен. Небольшие проблемы были только в Любани (между Малой Вишерой и Тосно), где, по личному свидетельству Сергея Мельгунова, случайные запасные части, вовсе не захватывая станцию, разгромили той ночью станционный буфет[2080]. В Тосно же не то, что не было волнений или революционной власти, так императора ожидал с охраной командир отдельного корпуса жандармов Татищев. Тому есть свидетельство с места от железнодорожного служащего, который телеграфировал в Петроград: «Передайте коменданту Грекову, что в Тосно находится командир корпуса жандармов граф Татищев, принимает меры и ведет переговоры с Малой Вишерой». И из столицы, где Бубликова (или Грекова) извещали: «Командир корпуса жандармов на ст. Тосно приказал отделить паровоз и поставить на линию прохода поезда литера А с Высочайшими Особами. И.о. коменданта ст. Петроград»[2081]. То есть ждал паровоз под полными парами, чтобы везти Николая II дальше.

И почему вдруг решили отправиться именно в Псков, в вотчину известного своей нелояльностью генерала Рузского? Воейков объясняет это желанием императора ехать до ближайшей станции, где был аппарат Хьюза. Но он был не только в Пскове, но и гораздо ближе — в Бологом или в Дне. Кстати, версию дворцового коменданта о том, что император приказал ехать именно в Псков, опровергает Мордвинов. По его утверждению, в Малой Вишере решили «вернуться назад в Бологое и кружным путем через Старую Руссу, Дно и Вырицу поехать в Царское Село… До прибытия нас на Старую Руссу никаких предположений о перемене нашего маршрута на Псков не было»[2082]. Кто и как выбрал Псков — остается загадкой.

Отказываясь от скорейшего возвращения в Царское Село, все непосредственные участники этой драмы — вольно или невольно — выполняли замысел тех людей в Петрограде и, похоже, в Ставке, которые в тот момент азартно охотились на императора, препятствуя его воссоединению с семьей и загоняя его поезд в мышеловку. Слухи и дезинформация о захвате станций по пути следования, грозные телеграммы о направлении поезда прямиком на Николаевский вокзал были частью общего замысла заговорщиков, имевшей целью деморализовать и дезориентировать царя и его ближайшее окружение. И замысел этот удался.

Кто в тот момент дергал за ниточки? На этот счет есть непосредственное свидетельство Николая Некрасова, который в 1921 году рассказывал чекистам: «Два момента особенно врезались в память, приказ командующему Балтийским флотом Непенину арестовать финляндского генерал-губернатора Зейна и погоня за царским поездом, которую мне довелось направлять из Государственной думы, давая распоряжения Бубликову, сидевшему комиссаром в Министерстве путей сообщения»[2083]. Эти сведения не вызывают сомнения и у современных историков, которые делают и собственные выводы и добавления. «Руководя А. А. Бубликовым, Н. В. Некрасов, несомненно, выполнял план по задержанию царского поезда, разработанный под руководством А. И. Гучкова»[2084], — считает Сергей Куликов.

Следует заметить, что возможности реально влиять на решения железнодорожных властей по пути следования литерных поездов у представителей ВКГД в те часы явно было недостаточно. Когда Бубликов получил информацию о прибытии императора в Малую Вишеру, он запросил инструкции у Временного комитета. Ответа он дождался только утром, когда поезд уже прибывал в Бологое. Распоряжение из Думы предписывало: «Задержать поезд в Бологом, передать Императору телеграмму председателя Думы и назначить для этого последнего экстренный поезд до ст. Бологое». Никаких последствий распоряжение это не имело: поезда спокойно поехали дальше. В 11 утра Бубликов слал начальнику движения Виндавской дороги телеграмму с грозным предписанием загородить товарными вагонами какой-нибудь перегон, «возможно, восточнее ст. Дно и сделать физически невозможным движение каких бы то ни было поездов в направлении от Бологое в Дно. За неисполнение или недостаточное исполнение настоящего предписания будете отвечать, как за измену перед отечеством»[2085]. И вновь никаких реальных последствий. Николая уводили от Царского Села не столько конкретные действия революционеров, сколько распространявшаяся с их подачи дезинформация и страх людей из его окружения.

Спиридович придерживался мнения, что все злоключения императорского поезда представляли собой давно задуманный план «добиться реформы и отречения Государя. План, к которому различные лица и группировки шли различными путями. План, который был известен генералам Алексееву, Брусилову, Рузскому и великому князю Николаю Николаевичу. Заговорщический план, о котором названные лица не только не предупредили Императора, генерал-адъютантами которого они состояли и вензеля которого они носили на своих погонах, но в осуществлении которого они приняли активное участие в самый критический, решительный момент»[2086]. Следует заметить, что никто из них как минимум и пальцем не пошевелил, чтобы обеспечить проход литерного «А» в Царское Село.

Поезда продолжали следовать, хоть и медленнее, чем обычно, поскольку обо всем маршруте никого не информировали, сообщали только о прибытии на следующую станцию. Местные власти продолжали исправно функционировать. Как свидетельствовал фон Таль, «все лица, долженствующие встречать, провожать и сопровождать императорские поезда, находились на своих местах, а соответственно с этим и охраняющие путь следования жандармы, полиция и воинские части. Таким образом, можно засвидетельствовать, что весь аппарат охраны действовал в полной исправности»[2087]. Днем поезда подошли к Старой Руссе. «Огромная толпа заполняла всю станцию, — зафиксировал ехавший в литерном «Б» генерал Дубенский. — Около часовни, которая имеется на платформе, сгруппировались монахини местного монастыря. Все смотрели с большим вниманием на наш поезд, снимали шапки, кланялись. Настроение глубоко сочувственное к царю, поезд которого только что прошел Руссу, и я сам слышал, как монахини говорили: «Слава Богу, удалось хотя в окошко увидать батюшку-царя, а то ведь некоторые никогда не видали его». Всюду господствовал общий порядок и оживление… День стоял ясный, уже чуть-чуть чувствовалась весна. Наши поезда шли спокойно, без малейших затруднений»[2088].

В поведении царя тоже не было видимых перемен. Полковник Мордвинов заметил, что «Государь не выходил во время остановок для прогулки, и то короткое время, которое мы обыкновенно проводили с Его Величеством, ничем не отличалось в разговорах от обыденных, не тревожных дней»[2089].

На станцию Дно литерный «А» прибыл в 16.45. Как вспоминал Воейков, «телеграфный чиновник стоял с телеграммой на имя Государя Императора. Телеграмма была передана Его Величеству, и я вошел в вагон Государя узнать, от кого она. Государь мне сказал, что эта телеграмма — от Родзянко, который просит остановиться на станции Дно и подождать его приезда из Петрограда с докладом. Государь меня спросил, имею ли я сведения о том, когда приедет Родзянко. Я сказал, что сведений у меня никаких нет и что я сейчас справлюсь по аппарату, выехал ли Родзянко из Петрограда. Отправившись в аппаратную комнату, я по телеграфу получил из Петрограда ответ, что экстренный поезд для председателя Государственной думы заказан и стоит уже несколько часов в ожидании его приезда. Я попросил, чтобы со станции по телефону навели бы справку в Государственной думе, когда он предполагает выехать. Получен был ответ, что председатель Государственной думы сейчас в комиссии и не знает, когда сможет выехать»[2090]. О несостоявшейся поездке Родзянко немного ниже. Царь после доклада Воейкова решил не ждать в Дне и продолжил движение в Псков, пригласив туда и Родзянко.

В Дне литерный «Б» обогнал императорский поезд. «Когда мы проходили на ст. Дно мимо «собственного» поезда и некоторые из нас стояли на площадке вагона, то дворцовый комендант вышел из своего вагона, стал на подножку, приветливо помахал нам рукой и, улыбаясь, громко крикнул в мою сторону: «Надеюсь, вы довольны, мы едем в Псков». Вид у Владимира Николаевича был очень бодрый, веселый»[2091]. После отправления со станции Дно Николай позвал Воейкова в свое купе и поделился «своим предположением дать ответственное министерство и вообще пойти на такие уступки, которые могли бы разрешить создавшееся положение… Государь приказал мне выехать из Пскова навстречу Родзянке, проехать с ним две-три станции до Пскова и предупредить его о решении Его Величества пойти навстречу неоднократно ранее высказывавшемуся желанию»[2092]. Сомневаюсь, что царь был готов исполнить чаяния оппозиции — вечером того же дня он долго будет возражать против ответственного министерства. Да и оппозиция уже хотела другого. А Николай II еще не оставлял надежд на миссию генерала Иванова.

«По пути к Старой Руссе, — вспоминал Воейков, — где поезд имел остановку, так как паровоз брал воду, мне по аппарату удалось получить сведения, что генерал-адъютант Иванов только в это утро, т. е. в среду 1 марта, прошел станцию Дно. Это известие, доложенное мною государю, произвело на него неприятное впечатление. Его Величество спросил меня: «Отчего он так тихо едет?» Тот же вопрос задавался и лицами свиты»[2093]. Тот же вопрос задавал себе и сам Иванов.

Он проснулся в 6–7 утра на станции Дно, то есть вместо планировавшихся 500 верст его поезд прошел за ночь только 200. Комендант станции доложил, что в поездах, вышедших накануне из Петрограда, едет масса вооруженных дезертировавших безбилетных солдат как в форме, так и в штатском (грабежи магазинов уже шли полным ходом), которые обезоруживают офицеров и жандармов. Иванов приказал командиру следовавшего с ним батальона досматривать все прибывавшие поезда, тем более что уже получил сведения о намерении императора следовать через Дно. Методы воздействия на солдатскую массу Иванов опишет Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства: «Проходя мимо одного вагона, обернулся, на меня наскакивает солдат буквально в упор. Тут я не разобрался: одна шашка у него офицерская с темляком Анненским, вторая шашка в руках, винтовка за плечами… Я его оттолкнул. Рука скользнула по его шашке. Я поцарапал руку и прямо оборвал окриком: «На колени». Генералу сразу вспомнилось, как этим окриком удалось как-то прекратить в Кронштадте кровавую драку моряков со штатскими. Солдат опешил. «В это время я не знаю, что он подумал, — продолжал Иванов, — я его левой рукой схватил, а он вдруг, случайно это или нет, куснул меня. Сейчас же его убрали, и он успокоился. Я думаю — что тут делать? Сказать, что он на меня наскочил и оскорбил действием, — полевой суд, через два часа расстреляют. У меня тогда такое настроение было: в этот момент расстрелять — только масла в огонь подлить. Тут был мой адъютант, и я велел его арестовать».

Здесь слушавший этот рассказ председатель следственной комиссии Муравьев не удержался от вопроса:

«— Что ж, этот человек стал на колени?

— Стал. Это магически действует. Подходит поезд, 46 вагонов. Смотрю, в конце поезда стоит кучка, кидают шапки. Я этим заинтересовался, подошел. Слышу: «Свобода! Теперь все равны! Нет начальства, нет власти!» Приближаюсь, смотрю, стоит несколько человек офицеров, а кругом кучка солдат. Я говорю: «Господа, что же вы смотрите?» Они растерялись. Я то же самое приказал: «На колени». Они немедленно стали на колени»[2094]. Таким нехитрым способом Иванов быстро наводил порядок. В Дне было арестовано до 40 солдат (к вечеру того же дня их отпустят), отобрано около 100 шашек и других единиц офицерского оружия.

Картина продвижения экспедиции Иванова к столице на 8.35 утра 1 марта выглядела следующим образом. Три эшелона, в которых находились военнослужащие 67-го Тарутинского полка, дошли до станции Александровская недалеко от Петрограда, там высадились и размещались по слободам Александровская и Пулково. Один эшелон был в Луге, еще три находились между Псковом и Лугой, головной эшелон из Креславки подходил к Пскову. Генерал Брусилов информировал, что Юго-Западный фронт приступил к погрузке гвардейских полков и артиллерии[2095]. Оценив диспозицию, Иванов решил сделать то, на что не отважилось окружение императора: он двинулся дальше — в Царское Село, предписав прибыть туда и всему начальственному составу стягиваемых частей. В качестве промежуточной базы генерал избрал станцию Вырицу, откуда обнародовал приказ № 1 командующего Петроградским военным округом: «Прибыв сего числа в район округа, я вступил в командование его войсками во всех отношениях. Объявляю о сем всем войскам, всем без изъятия военным, гражданским, духовным властям, установлениям, учреждениям, заведениям и всему населению, находящемуся в пределах округа»[2096]. Вечером он благополучно прибыл в Царское Село, привезя с собой батальон георгиевских кавалеров, полуроту Железнодорожного полка и роту Собственного Его Величества Сводного пехотного полка.

После полуночи Иванов будет приглашен к Александре Федоровне. Для царицы его приезд был большим облегчением. Вместе с детьми она пережила еще один тяжелейший день.

Уже с первого дня восстания установилась тесная связь между руководством ВКГД в лице Родзянко со старшими из великих князей, занимавшими и ключевые посты в гвардии. Эту связь поддерживал доверенное лицо Родзянко — молодой адвокат Николай Иванов. Павел Александрович, от которого в сложившихся условиях зависело очень многое, был уверен, что выход из положения заключался в даровании ответственного министерства и конституционализма, и брался убедить в этом императора. Он даже взялся встретить его первым на вокзале в Царском Селе и уговорить пойти на радикальные уступки. Больше всего опасались, что раньше Николай увидится с женой, которая, как справедливо полагали, подвигла бы его к опоре на силу. Но император все не приезжал. Тогда было решено подготовить для него текст соответствующего манифеста.

«В четыре пополудни того же 1 марта к нам ворвались князь Путятин, секретарь дворцового министерства Бирюков и юноша Иванов… — вспоминала княгиня Палей (полагаю, память ей здесь немного изменила, по другим источникам, это событие происходило на несколько часов раньше). — На Бодиной (сын княгини Владимир — В. Н.) пишущей машинке написали манифест, которым Император даровал стране конституцию. Павел согласился, что ради спасения трона все средства хороши. Не до жиру, быть бы живу»[2104]. В манифесте говорилось, что царь с окончанием войны был намерен перестроить государственное управление на началах широкого народного представительства, но последние события показывали, что следовало провести преобразования раньше. От имени Николая манифест провозглашал: «Осеняя себя крестным знамением, Мы предоставляем государству Российскому конституционный строй и повелеваем продолжать прерванные Указом нашим занятия Государственного совета и Государственной думы, поручая председателю Государственной думы немедленно составить временный кабинет, опирающийся на доверие страны, который в согласим с Нами озаботится созывом законодательного собрания, необходимого для безотлагательного рассмотрения имеющего быть внесенным правительством проекта новых Основных Законов Российской империи»[2105]. Примечательно, что авторами акта оказались два ближайших помощника Воейкова — начальник его канцелярии Биронов и начальник Царскосельского дворцового управления Путятин.

Царя все не было. Тогда было решено направить манифест за подписями царицы и великих князей в Ставку для передачи его на одобрение Николаю. Для этого надо было уговорить Александру Федоровну. В изложении княгини Палей это выглядело следующим образом: «С готовым манифестом Путятин помчался во дворец и передал его с генералом Гротеном, вторым дворцовым комендантом, — в отсутствии Государя на подпись Государыне. Промедление смерти подобно. Говорят, Гротен встал перед ней на колени. Подписать она отказалась. Тогда Павел подписал его сам, и Иванов увез его в Петроград…»[2106]. А императрица напишет мужу: «Павел, получивший от меня страшнейшую головомойку за то, что ничего не делал с гвардией, старается теперь работать изо всех сил и собирается всех нас спасти благородным и безумным способом: он составил идиотский манифест относительно конституции после войны и т. п.»[2107]. Графине Буксгевден Александра Федоровна объяснила, что, хотя она лично убеждена в необходимости уступок, тем не менее, считает, что подписать сейчас эту бумагу означало бы «поступить вопреки своим собственным убеждениям.

— Я — не правитель, — отметила Императрица, — и не имею никаких прав брать на себя инициативу в отсутствие Императора. К тому же подобная бумага может оказаться не только незаконной, но и бесполезной»[2108].

Подписывая проект манифеста, Павел Александрович перекрестился и воскликнул: «Какое совпадение, сегодня день памяти смерти моего отца!» Миссия адвоката Иванова теперь заключалась в том, чтобы поставить под манифестом подписи старших в порядке престолонаследия великих князей — Михаила Александровича и Кирилла Владимировича. Разыскать их было не трудно.

О местонахождении Кирилла Владимировича знал уже весь Петроград. Он первым из императорской семьи открыто изменил Николаю II. Либеральная газета «Русская воля» в хронике событий 1 марта с удовлетворением писала: «Сегодня днем великий князь Кирилл Владимирович довел до сведения временного Исполнительного Комитета Гос. Думы о том, что состоящий под его командой Гвардейский экипаж отдает себя в распоряжение временного Комитета… Когда члены Гос. Думы поехали на автомобиле великого князя Кирилла Владимировича к его дворцу, великий князь встретил их у подъезда и в присутствии сопровождающего депутатов конвоя и собравшегося народа обратился к ним с приветственным словом:

— Мы все, — сказал великий князь, — русские люди. Мы все заодно. Нам всем надо заботиться о том, чтобы не было излишнего беспорядка и кровопролития. Мы все желаем образования настоящего русского правительства…

1 марта, в 4 часа 15 минут дня, в Таврический дворец приехал великий князь Кирилл Владимирович. Великого князя сопровождали адмирал, командующий Гвардейским экипажем и эскорт из нижних чинов Гвардейского экипажа. Великий князь прошел в Екатерининский зал, туда же был вызван председатель Гос. Думы М. В. Родзянко. Обращаясь к председателю Гос. Думы, великий князь Кирилл Владимирович заявил:

— Имею честь явиться к вашему высокопревосходительству. Я нахожусь в вашем распоряжении. Как и весь народ, я желаю блага России. Сегодня утром я обратился ко всем солдатам Гвардейского экипажа, разъяснил им значение происходящих событий, и теперь я могу заявить, что весь Гвардейский флотский экипаж в полном распоряжении Гос. Думы.

Слова великого князя были покрыты криками «ура»[2109]. Моряки Гвардейского экипажа были посланы на Николаевский и Царскосельский вокзалы, чтобы воспрепятствовать прибытию верных императору войск.

В вышедших много позднее мемуарах со смелым названием «Моя жизнь на службе России», Кирилл таким образом оправдывал свои действия: «До сих пор мне удавалось поддерживать дисциплину и верность долгу в Экипаже — единственном благонадежном подразделении столицы. Нелегко было уберечь их от революционной заразы. Если бы они в тот момент лишились командира, это лишь ухудшило бы ситуацию. Меня заботило только одно: любыми средствами, даже ценой собственной чести, способствовать восстановлению порядка в столице, сделать все возможное, чтобы Государь мог вернуться в столицу»[2110]. Такие объяснения не убедили ни современников, ни историков, большинство из которых сочло поведение будущего главы Дома Романовых позорным.

Французского посла Мориса Палеолога, ставшего свидетелем явления великого князя в Думу, это событие привело в шок: «Во главе шли казаки свиты, великолепные всадники, цвет казачества, надменный и привилегированный отбор императорской гвардии. Затем прошел полк Его Величества, Священный легион, формируемый путем отбора из всех гвардейских частей и специально назначенный для охраны особ царя и царицы. Затем прошел еще железнодорожный полк Его Величества, которому вверено сопровождение императорских поездов и охрана царя и царицы в пути. Шествие замыкалось императорской дворцовой полицией: отборные телохранители, приставленные к внутренней охране императорских резиденций и принимающие участие в повседневной жизни, в интимной и семейной жизни их властелинов.

И все, офицеры и солдаты, заявляли о своей преданности новой власти, которой они даже название не знают, как будто они торопились устремиться к новому рабству. Во время сообщения об этом позорном эпизоде я думаю о честных швейцарцах, которые были перебиты на ступенях Тюильрийского дворца 10 августа 1792 года. Между тем Людовик XVI не был их национальным государем, и, приветствуя его, они не называли его «Царь-батюшка»[2111].

Михаил Родзянко, тогда восторженно приветствовавший Кирилла в Таврическом дворце, позднее в своих воспоминаниях изменит свое мнение: «Прибытие члена Императорского Дома с красным бантом на груди во главе вверенной его командованию части знаменовало собой явное нарушение присяги Государю Императору и означало полное разложение идеи существующего государственного строя не только в умах общества, но даже среди членов Царствующего Дома»[2112]. Ничто так не деморализовало защитников легитимной власти, как демарш Кирилла Владимировича. Начальник штаба Кавказской кавалерийской дикой дивизии Половцев, находившийся в столице, поделится ощущениями: «Появление великого князя под красным флагом было понято как отказ императорской фамилии от борьбы за свои прерогативы и как признание факта революции. Защитники монархии приуныли»[2113]. Над своим дворцом Кирилл вывесит красный флаг и призовет охрану императорской семьи и царскосельский гарнизон присягнуть революции. И именно измена Кирилла Владимировича, как мы увидим, станет для Николая II решающим аргументом в пользу отречения.

Следует заметить, что реальные представители революционной власти поступок Кирилла не сильно заметили и совсем не оценили. «Во главе конвоя явился какой-то великий князь — Кирилл Владимирович, тоже оказавшийся исконным революционером, — иронизировал Николай Суханов. — Его немедленно оцепили честные служители печатного слова, буржуазно-бульварные журналисты, и долго носились с ним, — не обращая внимания на все то, происходящее у них под носом, в чем бился действительный пульс революции, что было захватывающе интересно и для историков, и для непосредственного наблюдения культурных людей»[2114].

Так что же двигало великим князем? Я склонен согласиться с мнением английских историков Розмари и Дональда Кроуфордов, которые полагали: «Как бы ни старался он оправдывать свой поступок впоследствии, было невозможно не заподозрить, что он пришел тогда в Думу в надежде завоевать доверие Временного комитета, дабы, в случае отречения Николая, ему как «лояльному» великому князю предложили бы стать регентом, а возможно, и императором»[2115]. Враждебность Кирилла к Александре Федоровне, да и к самому царю, была широко известна. Как и его непомерное честолюбие. Косвенным свидетельством далеко идущих планов Кирилла Владимировича явилось и его резко негативное отношение к идее регентства Михаила, о которой ему было хорошо известно.

На следующий день Павел Александрович напишет Кириллу: «Ты знаешь, что я через Н. И. (адвокат Николай Иванов — В. Н.) в контакте с Государственной думой. Вчера вечером мне ужасно не понравилось новое течение, желающее назначить Мишу регентом. Это недопустимо, и возможно, что это только интриги Брасовой. Может быть, это только сплетни, но мы должны быть начеку и всячески, всеми способами, сохранить Ники Престол. Если Ники подпишет Манифест, нами утвержденный, о конституции, то ведь этим исчерпываются все требования народа и Временного правительства». Кирилл Владимирович немедленно ответил дяде: «Я совершенно с тобою согласен, но Миша, несмотря на мои настойчивые просьбы работать ясно и единомышленно с нашим семейством, прячется и только сообщается секретно с Родзянкой. Я был все эти дни совершенно один, чтобы нести всю ответственность перед Ники и родиной, спасая положение, признавая новое правительство»[2116].

Когда вечером 1 марта Николай Иванов появился у Кирилла Владимировича с текстом манифеста, тот промолвил: «Совершенно согласен. Это необходимо». И, не раздумывая, поставил свою подпись. Теперь путь Иванова лежал к Михаилу Александровичу, по-прежнему находившемуся в квартире Путятина (родственника одного из соавторов документа).

Утром того дня Михаил пережил немало тревожных минут. По подъезду рыскали революционные солдаты, арестовавшие в результате обер-прокурора Священного Синода, жившего на верхнем этаже. В соседнем доме престарелый генерал барон Стакельберг вместе со своим слугой несколько часов отстреливался от наседавших солдат и матросов. Отбиться не удалось, трупы и генерала, и слуги с криками оттащили к Неве и бросили в прорубь. К счастью, заработали телефоны, и брат царя смог связаться с Родзянко, который прислал на Миллионную охрану из пяти офицеров и двадцати юнкеров. После этого появились и посетители, одним из первых был Николай Иванов.

«Я также считаю, что другого выхода нет и что такой акт необходим», — заявил Михаил, подписывая манифест. В тот же день его супруга получила конверт, на котором значилось: «Товарищу Наталии Сергеевне Брасовой от товарища М.А.Р.». Распечатав его, графиня Брасова прочла: «События развиваются с ужасающей быстротой… Я подписал манифест, который должен быть подписан Государем. На нем подписи Павла А. и Кирилла и теперь моя как старших великих князей. Этим манифестом начинается новое существование России»[2117]. Михаил явно преувеличивал значение манифеста.

Это быстро уяснил даже Николай Иванов, который вынужден был нести манифест в Таврический дворец пешком, продираясь сквозь революционную уличную толпу. «Я нес манифест Временному комитету и с каждым шагом убеждался, что дело Романовых проиграно, что кабинетом Родзянко не отделаться, что массе нужна великая жертва, — вспоминал юный присяжный поверенный. — Родзянко показался, на сей раз, не торжественным триумвиром на революционной колеснице, а жалким возницей, теряющим вожжи. Он как-то и внешне сдал.

— Я думаю, что происходит это слишком поздно, — говорю я о манифесте.

— Я того же мнения, — отвечает он.

Я передаю манифест Милюкову, и он ставит на копии подпись о принятии»[2118]. Княгиня Палей вложила в уста Милюкова слова «Интересная бумаженция», которые он якобы произнес перед тем, как сунуть исторический манифест в свой портфель.

Родзянко и Милюков чуть лучше представляли себе ситуацию в Петрограде, чем великие князья. Хотя и не намного. Даже Таврический дворец уже жил не по воле совсем недавно могущественных думских лидеров.

Все, кто в тот день был в Петрограде и оставил дневники, отмечал эйфорию 1 марта, восторг от «самой солнечной, самой праздничной, самой бескровной революции». Зинаида Гиппиус около часу дня вышла на улицу и отправилась к Думе. «День удивительный: легко-морозный, белый, весь зимний — и весь уже весенний. Широкое, веселое небо. Порою начиналась неожиданная, чисто внешняя пурга, летели, кружась, ласковые белые хлопья и вдруг золотели, пронизанные солнечным лучом. Такой золотой бывает летний дождь, а вот и золотая весенняя пурга… В толпе, теснящейся около войск по тротуарам, столько знакомых, милых лиц, молодых и старых. Но все лица, и незнакомые, — милые, радостные, верящие какие-то… Незабвенное утро, алые крылья и «Марсельеза» в снежной, золотом отливающей бело-сти… утренняя светлость сегодня — это опьянение правдой революции, это влюбленность во взятую (не «дарованную») свободу, и это и в полках с музыкой, и в ясных лицах улицы, народа»[2119]. Вернувшись домой, она изложит свои ощущения в стихотворной форме:

Очень похожими были впечатления Алексея Толстого. «Первого марта. Это был тихий, беловатый, едва затуманенный день… Я не мог отделаться от одного впечатления: все казались мне страшно притихшими в тот день, все точно затаили дыхание, несмотря на шум, крики, радость. Казалось, все точно чувствовали, как в это день совершается большее, чем свержение старого строя, больше, чем революция, — в этот день наступал новый век. И мы первые вошли в него. Это чувствовалось без слов, — слова в тот день казались пошлыми: наступал новый век последнего освобождения, совершенной свободы, когда не только земля и небо станут равны для всех, но сама душа человеческая выйдет, наконец, на волю из всех своих темных, затхлых застенков»[2121].

Тот день оказался переломным и для восстания в Москве. Митинги и забастовки приняли там всеобщий характер. Демонстранты собирались на наиболее обширных площадях города и оттуда по основным магистралям продвигались к Воскресенской площади. Родзянко умолял Челнокова «принять все возможные меры к тому, чтобы Москва не последовала примеру Петрограда». Письмо с таким призывом привез депутат Государственной думы Михаил Новиков в Думу московскую. Прочитав письмо, Челноков безнадежно махнул рукой и заявил, что уже поздно. «В большом думском зале, — вспоминал Новиков, — собрался в это время многолюдный Совет рабочих и солдатских депутатов, обратившихся ко мне с настоятельной просьбой сделать им доклад о петроградских событиях. После доклада они посадили или, вернее, поставили меня в автомобиль, и я должен был несколько раз вкратце повторить его содержание собравшемуся на ближайших площадях народу. Таким образом, вместо намеченной для меня председателем Государственной думы роли тормоза я оказался глашатаем революции. Публика восторженно принимала мои слова и бурно аплодировала»[2122].

К протестующим стали присоединяться целые воинские части. В 1.20 дня в Ставку пришла телеграмма о восстании артиллеристов 1-й запасной бригады на Ходынке. Число солдат, выходящих из повиновения, «все увеличивается». Через час новое сообщение: «В Москве полная революция. Воинские части переходят на сторону революционеров»[2123]. Меньшевик Хинчук, который позднее возглавит Московский Совет, описывал свои ощущения, когда первая воинская колонна подошла к Воскресенской площади. «Мы не могли знать, с какими намерениями приближалась воинская часть… но появление двух офицеров, возглавляющих воинскую часть, сразу рассеяло сомнения всех. От имени прибывшей части офицеры просили принять их на службу революции, требуя приказов и распоряжений Совета. С этого момента стало ясно, что победа на нашей стороне»[2124].

К вечеру Челноков сообщал Родзянко: «В наших руках Кремль, Арсенал, телефон, телеграф, дом градоначальника. Воинские части не повинуются Мрозовскому. Место коменданта по нашему назначению занял Грузинов. Мрозовский формально отказывается признать новое правительство без приказа Его Императорского Величества. Необходимо спешить с Высочайшим указом о признании правительства». Челноков просил также полномочий «для устройства порядка в Москве»[2125]. ВКГД успел назначить его комиссаром второй столицы (в этой должности Челноков досидит аж да 6 марта, когда его самого скинут как представителя старой власти). В городской Думе 1 марта уже вовсю бушевал Совет рабочих депутатов. Председателем его стал меньшевик Никитин (его сменит Хинчук), заместителем — большевик Смидович.

Начались волнения и за пределами столиц. На Театральной площади Казани шла манифестация. В Харькове гласные Думы и представители общественных организаций образовали городской общественный комитет, который объявил, что берет на себя управление. В Киевской гордуме создавался «авторитетный общественный орган, который своим влиянием мог бы обеспечить в городе спокойствие»[2126]. Остальная же часть России еще только начинала узнавать о столичных событиях. Так, большевик (который перейдет в меньшевики) Войтинский свидетельствовал, что «1 марта Иркутск узнал о существовании Временного комитета Государственной думы. Немного позже, не помню — в тот же день или 2 марта утром, мы услышали о Петроградском совете рабочих и солдатских депутатов: это название мелькнуло в каком-то сообщении телеграфного агентства. Помню отчетливо первое ощущение недоумения, ворвавшееся в ликование по поводу осуществления наших давних надежд и мечтаний»[2127].

Озабоченность новой ситуацией проявлялась тем сильнее, чем ближе стояли люди к миру реальной политики. Так, офицер Владимир Станкевич, который станет одним из самых доверенных лиц Керенского, подмечал: «Официально торжествовали, славословили революцию, кричали «ура» борцам за свободу. Но в душе, в разговорах наедине — ужасались, содрогались и чувствовали себя плененными враждебной стихией, идущей каким-то неведомым путем… Говорят, представители Прогрессивного блока плакали по домам в истерике от бессильного отчаяния»[2128]. За что боролись… Наибольшее беспокойство вызывала армия — как подходившие части генерала Иванова, так и солдатская вольница в самой столице.

Дисциплина в воинских частях продолжала катастрофически падать, царили массовое исступление и уголовный кураж. «Народ в лице солдат и матросов вообще воспринял свободу как торжество вседозволенности и «самоволку», — подметил Булдаков. — В февральско-мартовские дни свидетели событий часто упоминают такие дикие явления, как половые акты, совершаемые солдатами на глазах гогочущей толпы, не говоря о других, шокирующих смиренного обывателя явлениях… Некоторые наблюдатели справедливо заключали, что крушение власти было воспринято низами как отмена не только административных стеснений, но и норм поведения. Масштабность этого явления напрямую связана с численностью и консолидированнностью носителей социокультурной архаики, прежде всего матросов и солдат, в чуждой для них цивилизационной среде… Пришествие «свободы» скоро обернулось образом «гулящей девки на шальной солдатской груди»[2129].

Очевидцы событий в один голос отмечают нарастание беспорядков в казармах. Полковник Фомин застал «полный беспорядок: были вольные люди, говорили бунтарские речи, многие были пьяны, у некоторых солдат сундучки оказались взломанными, у других кровати были заняты чужими людьми, в общем, это была не казарма прежнего вида, а какой-то проходной или постоялый двор»[2130]. Полковник Ходнев зафиксировал, что «в казармах началось повальное пьянство, безобразия, стрельба. Офицеры были бессильны навести порядок, ведь мы не имели права у стрелявших солдат отобрать винтовки»[2131]. Строжайший приказ на этот счет издал Энгельгардт, грозивший расстрелом за попытки разоружить революционных солдат. Даже Керенский в своих крайне самоуверенных мемуарах отмечал наличие серьезного беспокойства в связи с состоянием воинских частей: «В тот день, 1 марта, положение в городе, казалось, стало еще более тревожным. Поползли смутные слухи о беспорядках на военно-морской базе в Кронштадте. В самом Петрограде хулиганствующие громилы совершили нападение на офицерскую гостиницу «Астория», ворвались в несколько номеров, приставали к женщинам. Приблизительно в то же время по городу прокатилась весть о прибытии в Царское Село воинских подразделений во главе с генералом Ивановым, и хотя причин для беспокойства не было, толпы людей, собравшихся в здании Думы, охватило, вследствие неопределенности положения, состояние нервозности и возбуждения»[2132].

Управление воинскими подразделениями в Петрограде было потеряно. Военное министерство свою деятельность прекратило, за его руководителем Беляевым весь день шла азартная охота. Его частная квартира на Николаевской улице была разгромлена, напротив его официальной резиденции с утра собралась толпа. Сам Беляев, призвав на помощь своего секретаря Шильдера, помощника Огурцова, швейцара и денщика в служебном кабинете на Мойке жег в печах и камине секретные и совершенно секретные документы, касающиеся планируемых военных операций и армейских поставок, которые могли попасть в любые руки. Днем генерал по совету морского министра перешел в Генеральный штаб, откуда связался с Госдумой. Подошедший к телефону Некрасов посоветовал ему ехать прямиком в Петропавловскую крепость. Генерал предпочел отправиться в Таврический дворец, где просил оставить его в положении частного обывателя под подпиской о невыезде. Но Беляева отвели в министерский павильон, и вместе с другими его обитателями он все-таки к вечеру оказался в камере Петропавловки.

Родзянко и Временный комитет предпринимали гораздо большие усилия, чтобы поставить военные части под свой контроль и тем самым обеспечить формирующейся власти физическую безопасность, нежели для наведения в них элементарного порядка. Председатель Думы продолжал рассылать приказы в воинские части явиться к Таврическому дворцу. И части действительно являлись, хотя не всегда потому, что были на стороне революции. Тот же полковник Фомин подчеркивал, Родзянко «ничуть нами не отождествлялся с воображаемым руководителем развивавшегося мятежа и потому в наших глазах всей своей фигурой представлялся тем идейным центром чрезвычайных столичных событий и той фактической их силой, внешнее проявление которой, с целью введения этих событий в русло законности, казалось действием, требующим с нашей стороны всяческой поддержки»[2133]. Но, как бы то ни было, к концу дня количество неподчинившихся частей исчислялось единицами.

Временный комитет, запретив офицерам разоружать солдат, одновременно приказал офицерам всех званий пройти регистрацию в здании Собрания армии и флота. 1 и 2 марта толпы офицеров заполнили залы, комнаты, коридоры, лестницы величественного здания. Они складывали свои удостоверения на большие подносы и в корзины, а сотрудники военной комиссии ВКГД скрепляли удостоверения своими подписями. Наиболее проверенные офицеры получали отдельные задания, остальные просто ставились на учет. Около полутора тысяч офицеров приняли участие в собрании, которое состоялось в том же помещении, где была принята резолюция: «Офицеры, находящиеся в Петрограде, идя рука об руку с народом и собравшись по предложению Исполнительного комитета Государственной думы (участники собрания были не в курсе, что комитет назывался Временным — В. Н.), признавая, что для победоносного окончания войны необходима скорейшая организация народа и дружная работа в тылу, единогласно постановили признать власть Исполнительного комитета Государственной думы до созыва Учредительного собрания»[2134].

ВКГД предпринимал попытки установить свой контроль над армией и за пределами столицы. Родзянко обратился с воззванием к армии и флоту страны, в котором говорилось: «Временный комитет членов Государственной думы, взявший в свои руки создание нормальных условий жизни и управления в столице, приглашает действующую армию и флот сохранить полное спокойствие и питать полную уверенность, что общее дело борьбы против внешнего врага ни на минуту не будет прекращено или ослаблено»[2135]. Стремление ВКГД довести собственную информацию о событиях в Петрограде до армии, в том числе, и на фронте, и наложить на нее свою руку вызвали резкое недовольство Алексеева и других фронтовых военачальников.

Начальник штаба просил Родзянко оградить армию от постороннего вмешательства, тогда как телеграммы из Таврического дворца в Ставку и командующим фронтов, распоряжения по железным дорогам театра военных действий, препятствия передвижению императорских поездов способны принести только вред. Алексеев требовал восстановления непосредственной связи с военным министерством без какого-либо контроля со стороны Думы, грозя в противном случае прекратить сношения с ВКГД. Копии этой телеграммы ушли всем командующим фронтов. Генерал Рузский тоже прочитал нотацию Родзянко, пеняя ему за то, что в столице стрельба, по улицам бродят «массы низших чинов», а он как глава «комитета, принявшего на себя заботы по восстановлению порядка и спокойствия столицы» не принимает мер «к устранению отмеченных непорядков», без чего армия окажется не в состоянии выполнить свой долг в борьбе с неприятелем на фронте[2136].

Очевидное беспокойство вызывало у ВКГД приближение отряда Иванова. Военная комиссия поспешила установить с ним прямую связь, для чего навстречу генералу в Царское Село был направлен полковник Генерального штаба Тили. Однако при этом положение в столице настолько беспокоило новые власти, что они вовсе не исключали возможности договориться с Ивановым, в том числе для наведения хотя бы элементарного порядка. «Иванов мог помочь удержать революцию в тех пределах, которые мне в ту пору казались допустимыми… Союзниками и сотрудниками мы могли стать»[2137], — напишет Энгельгардт.

Большую активность по наведению порядка в гарнизоне и предотвращению проникновения в столицу карательной миссии Иванова предпринимал Александр Гучков. Он разъезжал по городу и заседал в окружении офицеров Генерального штаба, пребывая, по словам Мстиславского, в состоянии «оптимистическом и самоуверенном»[2138]. Похоже, Гучков готовил себя даже к чему-то большему, чем портфель военного министра. Иначе трудно объяснить, зачем в тот день (или накануне) он пришел к бывшему премьеру Коковцову «около 8 часов вечера, когда мы сидели за обедом, попросил нас дать ему что-либо перекусить, так как он с утра ничего не ел, и остался у меня до 2-х часов ночи, расспрашивая меня обо всем, самом разнообразном из области финансового положения страны»[2139]. Подобного рода информация могла бы заинтересовать, скорее, того, кто в перспективе видел себя главой правительства…

Но прежде, чем ВКГД или Гучков успели принять сколь-либо существенные меры по наведению порядка в столице и гарнизоне, свои меры принял Совет.

С 1 марта Совет формально заседал как собрание не только рабочих, но и солдатских депутатов. Впрочем, «заседал» — это не то слово. «Черно-серая, рабоче-солдатская масса шумит, волнуется и столпотворит в моей памяти не среди стен, не под крышей, а в каком-то бесстенном пространстве, непосредственно сливаясь с непрерывно митингующими толпами петроградских улиц, — напишет Федор Степун. — В этих туманных, призрачных просторах перед моими глазами плывет покрытый красным сукном стол президиума и неподалеку от него обитая чем-то красным кафедра. С этой кафедры, в клубящихся испарениях своих непомерных страстей и иступлений, сменяя один другого, ночи и дни напролет говорят, кричат и чрезмерно жестикулируют давно охрипшие ораторы. Жара, как в бане, духота, нагота: во всех речах оголенные лозунги, оголенные страсти. А в толпе на стульях и скамьях безвольная разомкнутость душ и тел, которых мучает, гнетет и вгоняет в сонную одурь предельное изнеможение»[2140]. В такой обстановке рождался Приказ № 1.

Первоначально 20–25 депутатов от солдат заявились во Временный комитет, где их встретил Энгельгардт. «Они единодушно заявили, что солдаты утратили доверие к офицерам, которые с первых минут революции покинули их и заняли неопределенную выжидательную позицию. Ввиду этого пославшие их части требуют издания правил об избрании офицеров, предоставления солдатам контроля над всеми хозяйственно-операционными частями и установления новых взаимоотношений между начальниками и нижними чинами. Я поспешил сообщить об этом Родзянко и Гучкову Они самым категорическим образом протестовали против издания чего-либо подобного и поручили мне так или иначе спровадить прибывшую депутацию, успокоив ее заявлением, что в ближайшем будущем будет создана особая комиссия». Спровадил. Но вскоре явился развязного вида солдат, предложивший выработать новые правила воинской дисциплины совместно с Советом. Энгельгардт возразил, что ВКГД считал опубликование таких правил недопустимым. «Тем лучше, — ответил он мне, — сами напишем»[2141].

Естественно, что на первом общем собрании Совета с делегатами от воинских частей «солдатский» вопрос оказался центральным. На ораторской трибуне, то есть на столе, рядом с героически простоявшим там весь день председательствующим Соколовым сменяли друг друга люди в шинелях. Заседание накалилось до предела, нагнетаемое слухами о якобы планируемом разоружении солдат, попытках загнать их в казармы, об угрожающем поведении офицеров, группировавшихся вокруг военной комиссии Временного комитета. Солдатские ораторы доводили друг друга до состояния транса, социал-демократы вспоминали о Тьере о Кавеньяке, с помощью армии топивших в крови французские революции.

Известно, что Приказ вышел из-под пера Соколова. И внешне это действительно выглядело так. За столом сидел Соколов — плешь во всю голову, густая черная борода, приземистая фигура, рубашка с широким и открытым воротником. Его со всех сторон облепили сидевшие, стоявшие, наваливавшиеся солдаты и не то диктовали, не то подсказывали, что писать. Сам же Соколов от своего авторства категорически отказывался. Вот что он вскоре поведает Александру Бенуа. Солдатские депутаты сами написали обращение, которое сочли нескладным и искали кого-нибудь, кто предаст ему внушительный вид. «Тут кто-то и указал на Соколова, и не успел Николай Дмитриевич опомниться, как добрые руки его подхватили и через густую волнующуюся толпу пронесли до стола и усадили его с требованием, чтобы он просмотрел целый ряд составленных вариантов… Выбрал он тот вариант, который показался ему наименее обидным или опасным, и этот вариант и был превращен в «приказ» и обнародован… Сам Соколов не только не гордился своим авторством «Приказа № 1», но и каждый раз, когда при нем заходила о том речь, решительно от такого авторства отказывался»[2142]. И не без оснований.

По убеждению военных экспертов, Приказ № 1 «был как бы клином, вбитым в тело армии, после чего она раскололась на две части и стала быстро разлагаться»[2143]. В нем говорилось о выборах ротных, батальонных и прочих комитетов, о выборах представителей солдат в Советы и подчинении приказам военной комиссии Государственной думы только в тех случаях, когда они не противоречат постановлениям Совета. Приказ фактически изымал все оружие в армии из ведения ее командного состава и передавал в распоряжение ротных и батальонных комитетов, отменял вставание во фронт и отдание чести вне строя, титулование командного состава благородиями, запрещал обращение на «ты» и устанавливал контроль солдатских комитетов над офицерами. Приказ, изданный по гарнизону Петроградского округа и моментально утвержденный Советом, был истолкован как применимый ко всем вооруженным силам — на фронте и в тылу. Власть правительства и офицерского корпуса над войсками в одночасье исчезла.

Удивительно, но в принятии Приказа № 1 никакой роли не сыграл Исполнительный комитет Совета. Он весь тот день непрерывно заседал, рассматривая, как ему представлялось, куда более важный вопрос.

А что же сама «буржуазная» власть? Временный комитет переезжал в другое помещение. «Вот оно — это «другое помещение», — живописал Шульгин. — Две крохотные комнатки в конце коридора, против библиотеки… где у нас были самые какие-то неведомые канцелярии… Вот откуда будут управлять отныне Россией». Именно туда постоянно драматически появлявшийся и исчезавший Керенский принес в сопровождении солдат с винтовками толстый пакет и бросил его на стол, покрытый зеленым сукном.

«— Наши секретные договоры с державами… Спрячьте.

И исчез так же драматически…

— Господи, что же мы будем с ними делать? — сказал Шидловский. — Ведь даже шкафа у нас нет…

— Что за безобразие, — сказал Родзянко, — откуда он их таскает?

…Но кто-то нашелся:

— Знаете что — бросим их под стол… Под скатертью ведь совершенно не видно… Никому и в голову не придет искать их там».

Назвать работу руководства Временного комитета осмысленной было совершенно невозможно. Родзянко каждые несколько минут был вынужден отлучаться, чтобы своим запорожским басом кричать очередной подошедшей воинской части о долге перед матушкой-Русыо. Он так и не выедет на встречу с Николаем II.

Причины его задержки в Петрограде до конца не ясны. В большинстве исследований доказывалось, что поездку Родзянко заблокировал Исполком Совета, давший соответствующее указание железнодорожникам. Свидетельства этому можно найти и в воспоминаниях участников событий. Так, Шидловский рассказывал, как он в семь утра пришел во Временный комитет, где Родзянко предложил ему быть через час готовым ехать к царю. «Вопрос о поездке был решен поздно ночью в мое отсутствие и разработан весьма мало. Не были предусмотрены возможность нашего ареста, возможность вооруженного сопротивления верных Государю войск, а, с другой стороны, предусматривалась возможность ареста нами Государя, причем в последнем случае не было решено, куда его отвезти, что с ним делать и т. д. Вообще предприятие было весьма легкомысленное… Проходил час, другой, третий, неоднократно звонили по телефону на станцию Николаевской железной дороги, спрашивали, готов ли поезд, но из этого ничего не выходило, и всегда по каким-то причинам ничего не было готово. Наконец, пришел во Временный комитет председатель Совета рабочих депутатов Чхеидзе и объявил, что Совет решил не допускать поездки Родзянко к Государю»[2149].

Здесь явное недоразумение. Об аресте царя речь тогда вряд ли могла идти, Родзянко добивался в тот день издания манифеста, подготовленного великими князьями об ответственном министерстве (надо думать, под председательством Родзянко). Совет в то время в принципе не был в состоянии что-либо приказать железнодорожникам или куда-то не пустить Председателя Думы. И наконец Исполком Совета в действительности принял решение, разрешавшее отъезд Родзянко.

Дело происходило так. Вскоре после начала заседания Исполкома Совета из-за гардины неожиданно появился полковник в походной форме и начал рапортовать, что Исполком является настоящей властью, и без него никаких вопросов не решить. Из объяснений полковника, который долго не мог от волнения сформулировать свою мысль, обнаружилось, что он послан Временным комитетом, чтобы запросить мнение Совета относительно поездки Родзянко к царю. После короткого обсуждения почти единогласно было принято решение: отказать. «Все выражали соображения, что Комитет Государственной думы, посылая к царю свою делегацию, способен на закулисную сделку с монархией»[2150], — вспоминал Шляпников. В этот момент Чхеидзе позвали к Родзянко. После некоторого ворчания и протестов большевиков — цель вызова была очевидна — Чхеидзе стал собираться. Но тут в зал влетел Керенский с выражением отчаяния на побледневшем лице:

«— Что вы сделали! Как вы могли! — заговорил он прерывающимся трагическим шепотом. — Вы не дали поезда! Родзянко должен был ехать, чтобы заставить Николая подписать отречение, а вы сорвали это. Ответственность будет лежать на вас!

Керенский задыхался и, смертельно бледный, в обмороке или полуобмороке упал на кресло. Побежали за водой, расстегнули ему воротник. Положили на подставленные стулья, прыскали, тормошили, всячески приводили в чувство. Я не принимал участия и мрачно сидел в соседнем кресле. Сцена произвела на меня отвратительное впечатление»[2151], — записал Суханов. Придя в себя, Керенский произнес раздраженную речь о долге крепить связи правого и левого крыльев Таврического дворца. Большинством голосов (за исключением двух большевиков и Суханова) поездка Родзянко была одобрена. Впрочем, никакого практического значения это не имело из-за отсутствия желания на то самого Родзянко.

Почему? Наиболее логичные, хотя тоже довольно путаные объяснения дал он сам: «С откровенностью скажу, причины моего неприезда две: во-первых, эшелоны, вызванные в Петроград, взбунтовались, вылезли в Луге из вагонов, объявили себя присоединившимися к Гос. думе и решили отнимать оружие и никого не пропускать, даже литерные поезда. Мною немедленно приняты были меры, чтобы путь для проезда Его Вел. был свободен, не знаю, удастся ли это; вторая причина — полученные мною сведения, что мой отъезд может повлечь за собой нежелательные последствия и невозможность остановить разбушевавшиеся народные страсти безличного присутствия, так как до сих пор верят только мне и исполняют только мои приказания»[2152]. Наконец, в 20.30 Родзянко отправит на имя императора телеграмму: «Чрезвычайные обстоятельства не позволяют мне выехать, о чем доношу Вашему Величеству»[2153]. Он уже знал, что император направляется в Псков. И полагал, что у генералов лучше, чем у него, получится уговорить Николая на что угодно.

Родзянко продолжал произносить речи. «Премьер, вместо того, чтобы работать, каждую минуту должен бегать на улицу и кричать «ура», а члены правительства: одни — «берут крепости», другие — ездят по полкам, третьи — освобождают арестованных, четвертые — просто теряют голову, заталкиваемые лавиной людей, которые все требуют, просят, молят руководства, — удивлялся Шульгин, — Я видел, что так не может продолжаться: надо правительство»[2154]. Но правительства все не было.

Понятно, что в самые первые дни восстания, когда исход его был не очевиден, мало кто хотел брать на себя ответственность за формирование кабинета. Кроме того, существовала надежда, что вопрос о власти решится монаршей волей — через формирование ответственного министерства. Однако серьезную роль сыграло и то обстоятельство, что наиболее активные руководители Временного комитета не желали, чтобы новое правительство вело свою легитимность от Государственной думы как института старого режима. И их совершенно не устраивала фигура Председателя Думы в качестве главы будущего правительства. А та фигура, которая рассматривалась в качестве наиболее приемлемой еще задолго до Февраля — князя Львова, — отсутствовала в столице.

Обо всем этом совершенно откровенно писал Милюков, доказывая, что «это была Дума «третьего июня», — Дума, зажатая в клешни прерогативами «самодержавной» власти, апрельскими основными законами 1906 года, «пробкой» Государственного Совета, превратившегося в «кладбище» думского законодательства. Можно ли было признавать это учреждение фактором сложившегося положения? Дума была тенью своего прошлого»[2155]. И Родзянко уже рассматривался большинством ВКГК как воплощение этого прошлого.

Кроме того, его дружно подозревали в диктаторских замашках. И общим было убеждение, что Родзянко совершенно не приемлем для левых, с которыми предстояло находить общий язык. «У них были какие-то штыки, которые они могли натравить на нас, — свидетельствовал Шульгин. — И вот эти «относительно владеющие штыками» соглашались на Львова, соглашались потому, что кадеты все же имели в их глазах известный ореол. Родзянко же был для них только помещик Екатеринославский и Новгородский, чью земля надо, прежде всего, отнять»[2156]. Председатель Думы был обречен на заклание.

Георгий Львов после полудня 1 марта приехал из Москвы. Его появление в Таврическом дворце дало толчок формированию правительства. «Мы почувствовали себя, наконец, «au complet»[2157], — писал Милюков. О том, как создавался кабинет, слово снова Шульгину. В комнату заседаний Временного комитета опять влетел Керенский с солдатами.

«— Тут два миллиона рублей. Из какого-то министерства притащили… Так больше нельзя… Надо скорее назначить комиссаров… Где Михаил Владимирович?

— На улице…

— Кричит «ура»? Довольно кричать «ура». Надо делом заняться… Господа члены Комитета!

Он исчез. Исчез трагически-повелительный…

Мы бросили два миллиона к секретным договорам, т. е. под стол, — не «под сукно», а под бархат…

Я подошел к Милюкову, который что-то писал на уголке стола.

— Павел Николаевич…

Он поднял на меня глаза.

— Павел Николаевич, довольно этого кабака. Мы не можем управлять Россией из-под стола… Надо правительство.

Он подумал.

— Да, конечно, надо… Но события так бегут…

— Это все равно… Надо правительство, и надо, чтобы вы его составили… Только вы можете это сделать… Давайте подумаем, кто да кто…

Между бесконечными разговорами и тысячью людей, хватающих его за рукава, принятием депутаций, речами на нескончаемых митингах в Екатерининском зале; сумасшедшей ездой по полкам; обсуждением прямопроводных телеграмм из Ставки; грызней с возрастающей наглостью «исполкома» — Милюков, присевший на минутку где-то на уголке стола, — писал список министров…

Так, на кончике стола, в этом диком водовороте полусумасшедших людей, родился этот список из головы Милюкова, причем и голову эту пришлось сжимать обеими руками, чтобы она хоть что-нибудь могла соображать»[2158]. Роль Милюкова в написании списка правительства не оспаривается. Но он не брал список исключительно из собственной головы, иначе в нем не было бы ряда фамилий, Милюкову явно не близких.

В основу состава правительства были положены ходячие списки проектировавшихся «ответственных министерств», к которым добавили, прежде всего, руководителей широко разрекламированных планов дворцового переворота — предполагалось наличие у них организационных структур и возможностей, а также наличие тесных связей с армейскими кругами. Кроме того, конъюнктура диктовала включение кого-то из социалистов.

Князь Львов, который был весьма слабо известен в думских кругах, в том числе и Милюкову, оказался консенсусной фигурой на пост главы правительства как воплощение Земства. Следующие два по значимости портфеля — министра иностранных дел и военного министра, — как и планировалось задолго до революции, были закреплены за самим Милюковым и Гучковым. «А. И. Шингарев, только что облеченный тяжелой обязанностью обеспечения столицы продовольствием, получил министерство земледелия, а в нем и не менее тяжелую задачу — столковаться с левыми течениями в аграрном вопросе, — объяснял дальше Милюков логику формирования кабинета. — А. И. Коновалов и А. А. Мануйлов получили посты, соответствующие социальному положению первого и профессиональным занятиям второго — министерство торговли и министерство народного просвещения. Наконец, участие правых фракций прогрессивного блока в правительстве было обеспечено введением И. В. Годнева и В. Н. Львова, думские выступления которых сделали их бесспорными кандидатами на посты государственного контролера и обер-прокурора Синода. Самый правый из блока, В. В. Шульгин, мог бы войти в правительство, если бы захотел; но он отказался и предпочел остаться в трудную для родины минуту при своей профессии публициста»[2159]. Комиссаром Финляндии был назначен Родичев. На министерство юстиции первоначально планировался Маклаков. То есть правительство предполагалось в составе представителей партий Прогрессивного блока. Однако сразу же пришлось вносить коррективы.

«Милюков огласил состав на перманентном митинге в залах Таврического дворца и вызвал бурный протест. Тогда члены Прогрессивного блока стали уговаривать Керенского и пожертвовали Маклаковым»[2160]. Уговаривали и Чхеидзе, но он не поступился партийными принципами, призывавшими не участвовать в правительстве.

Еще два ключевых поста получили люди, которых не называли ранее в качестве возможных министров и чьи кандидатуры вызвали всеобщее недоумение, которое не скрывал в своей «Истории второй русской революции» и Милюков: «Н. В. Некрасов и М. И. Терещенко, два министра, которым суждено было потом сыграть особую роль в революционных кабинетах, как по их непосредственной личной близости с А. Ф. Керенским, так и по их особой близости к конспиративным кружкам, готовившим революцию, получили министерства путей сообщения и финансов. Выбор этот оказался непонятным для широких кругов». Зато его хорошо поняли посвященные и сам Милюков, недвусмысленно указавший на близость к Керенскому и конспиративным кругам — по масонской линии.

Роль этих кругов в формировании Временного правительства была немалой, но не решающей. Как признавал Гальперн, «собраний Верховного Совета как такового в первые дни революции не было; поэтому не было в нем обсуждения вопроса о составе Временного правительства. Но группа руководящих деятелей — Коновалов, Керенский, Некрасов, Карташев, Соколов и я — все время были вместе, по каждому вопросу обменивались мнениями и сговаривались о поведении. Но говорить о нашем сознательном воздействии на формирование правительства нельзя: мы все были очень растеряны и сознательно сделать состав Временного правительства более левым, во всяком случае, не ставили. Тем не менее, известное влияние мы оказали, и это чувствовали наши противники»[2161]. Аврех, разоблачавший в советское время «масонский миф», насчитал в правительстве трех братьев — Керенского, Некрасова и Коновалова. Соловьев уверенно добавляет к ним Шингарева и Терещенко[2162]. Отдельный вопрос — принадлежность к ложам самого премьера Львова.

Гессен в своих мемуарах приводит слова лидера кадетов: «Милюков говорил: «При образовании Временного правительства я потерял 24 часа (а тогда ведь почва под ногами горела) чтобы отстоять князя Г. Е. Львова против кандидатуры М. В. Родзянко, а теперь думаю, что сделал большую ошибку. Родзянко был бы больше на месте»». Я был с этим вполне согласен, но ни он, ни я не подозревали, что значение кандидатуры как Терещенко, так и Львова скрывалось в их принадлежности к масонству»[2163]. Большинство современных историков в масонстве Львова сильно сомневаются. Но не исключено, что он им симпатизировал. Иначе как объяснить появление в кабинете Некрасова и Терещенко? Кто их мог пролоббировать? Ведь не один же Керенский, которому самому сначала места в правительстве не нашлось.

Вечером, как свидетельствовал Милюков, «временный комитет и правительство собрались для предварительного обмена мнений. Я не помню содержания беседы: едва ли она и сосредоточивалась на специальных вопросах. Но хорошо помню произведенное на меня, а вероятно и других, впечатление. Мы не почувствовали перед собой вождя. Князь был уклончив и осторожен: он реагировал на события в мягких, расплывчатых формах и отделывался общими фразами. В конце совещания ко мне нагнулся И. П. Демидов и спросил на ухо: «Ну что? ну как?» Я ему с досадой ответил одним словом — тоже на ухо: «Шляпа!»[2164].

Немного более информативен Керенский: «К вечеру 1 сентября Временный комитет лихорадочно работал над завершением правительственного манифеста, который предполагалось опубликовать на следующий день. В тот момент мы занимались в основном формированием министерств. Вопрос о верховной исполнительной власти в повестке дня не стоял, ибо большинство Временного комитета Думы все еще считало само собой разумеющимся, что вплоть до достижения совершеннолетия наследником престола Алексеем Великий князь Михаил Александрович будет выполнять функции регента. Однако в ночь с 1 на 2 марта почти единодушно было принято решение, что будущее государственное устройство страны будет определено Учредительным собранием»[2165].

Именно в этом духе был выдержан манифест ВКГК, который гласил: «Временный Комитет членов Государственной думы в целях предотвращения анархии и для восстановления общественного спокойствия после низвержения старого государственного строя постановил: организовать впредь до созыва Учредительного собрания, имеющего определить форму правления Российского государства, правительственную власть, образовав для сего Временный общественный Совет министров в составе нижеследующих лиц, доверие к которым страны обеспечено их прошлою общественной и политической деятельностью»[2166]. В списке значилось 12 фамилий министров. Председатель Львов был формально беспартийным. Кадетов оказалось больше всех — Милюков, Некрасов, Мануйлов, Шингарев, Родичев. Октябристов представляли Гучков и Годнее, центр — Львов, прогрессистов — Коновалов и Терещенко, трудовиков — Керенский.

Провозгласив «низвержение старого государственного строя», Временный комитет очевидно спешил. Судьба этого строя решалась в те часы не столько в Таврическом дворце, сколько в Пскове, куда прибыл царь.

Реальным хозяином в Пскове был командующий армиями Северного фронта генерал Рузский, который и сыграет — вместе с Алексеевым — решающую роль в последних актах драмы, связанной с уничтожением Российской империи. Великая княгиня Мария Павловна-младшая описывала его внешность: «невысокий худощавый пожилой человек с сутулыми плечами, запавшими щеками и густыми седыми волосами, постриженными на немецкий манер «бобриком». Глубоко посаженные глаза блестели за очками в золотой оправе»[2167]. А таким его запомнила Зинаида Гиппиус: «Маленький, худенький старичок, постукивающий мягко палкой с резиновым наконечником. Слабенький, вечно у него воспаление легких… Болтун невероятный»[2168].

Как нам известно, Рузский был в курсе всех планов заговоров и вполне им сочувствовал. И он был против миссии генерала Иванова и нехотя выполнял приказы об отправке воинских частей с вверенного ему фронта. О последующем — только со слов непосредственных участников событий и из документов, в подлинности которых никто не сомневается.

Об атмосфере в штабе Северного фронта свидетельствует дневник генерала-квартирмейстера Болдырева. 1 марта, еще до прибытия императора, он записывал: «Решается судьба России… Пскову и Рузскому, видимо, суждено сыграть великую историческую роль… Здесь, в Пскове, окутанному темными силами монарху придется вынужденно объявить то, что можно было сделать вовремя… Я сказал Данилову, что сегодня вопрос надо кончить, что завтра уже будет поздно. Видимо, они с Рузским решили, что другого выхода нет»[2169]. Рузский, который не успеет оставить никаких мемуаров, тем не менее, рассказывал о событиях тех дней многим собеседникам. Наиболее систематически его воспоминания записал генерал Вильчковский, регулярно общавшийся с Рузским в течение года в 1917–1918 гг., а также великий князь Андрей Владимирович. Итак, вечером 1 марта обстановка в глазах Рузского выглядела следующим образом: «В Петрограде образовалось для восстановления государственного и общественного порядка новое правительство в лице Временного комитета Государственной думы, о чем сообщило официально телеграфное агентство; военный бунт приходит к концу; очевидно, что комитет с ним справился и продвижение отрядов генерала Иванова приобретало другой характер; правительство это Ставкой признано…»[2170].

К Пскову первым около 7 часов вечера подошел литерный «Б». В поезде свиты ехал генерал Дубенский: «Станция темноватая, народу немного, на платформе находился псковский губернатор, несколько чинов местной администрации, пограничной стражи генерал-лейтенант Ушаков и еще небольшая группа лиц служебного персонала. Никаких официальных встреч, вероятно, не будет и почетного караула не видно»[2171].

Императорский поезд подошел к вокзалу в 19.35. «Будучи дежурным флигель-адъютантом, я стоял у открытой двери площадки вагона и смотрел на приближающуюся платформу, — писал полковник Мордвинов. — Она была почти не освещена и совершенно пустынна. Ни военного, ни гражданского начальства (за исключением, кажется, губернатора), всегда задолго и в большом количестве собиравшегося для встречи Государя, на ней не было»[2172].

Ситуация была действительно беспрецедентной, о чем напишет князь Трубецкой — в то время заместитель главы уполномоченного Всероссийского земского союза по Северному фронту. «Я решил ехать на вокзал, туда, где был Государь… Вокзал был как-то особенно мрачен. Полиция и часовые фильтровали публику…

— Где поезд Государя Императора? — решительно спросил я какого-то дежурного офицера, который указал мне путь, но предупредил, что для того, чтобы проникнуть в самый поезд, требуется особое разрешение. Я пошел к поезду. Стоянка царского поезда на занесенных снегом неприглядных запасных частях производила гнетущее впечатление. Не знаю почему — этот охраняемый часовыми поезд казался не царской резиденцией с выставленным караулом, а наводил неявную мысль об аресте»[2173]. Итак, поезд императора был поставлен на запасные пути, вокзал оцеплен, никакой официальной встречи не было, как не было на перроне и генерала Рузского.

Дубенский и барон Штакельберг прошли в вагон лиц свиты. «Мы застали всех в коридоре: тут был граф Фредерикс, К. Д. Нилов, князь Долгорукий, граф Граббе, С. П. Федоров, герцог Лейхтенбергский. Уже знали, что почетного караула не будет и Его Величество на платформу не выйдет». Царь на короткое время принял губернатора, который, вопреки обыкновению, не пригласил его в свой дом. Ждали Рузского, который на время пребывания императора перебрался из штаба в собственный поезд, приказав находиться с ним генералов Данилова и Савича.

«Еще прошло несколько минут, и я увидел, наконец, генерала Рузского, переходящего рельсы и направляющегося в нашу сторону, — свидетельствовал Мордвинов. — Рузский шел медленно, как бы нехотя и, как нам всем невольно показалось, будто нарочно не спеша. Голова его, видимо в раздумьи, была низко опущена»[2174]. То же запомнилось и Дубенскому: «Рузский шел согбенный, седой, старый, в резиновых галошах; он был в форме Генерального штаба. Лицо у него было бледное, болезненное и глаза из-под очков смотрели неприветливо. Небольшой с сильной проседью брюнет генерал Данилов, известный в армии и штабах под именем «черный», следовал за главнокомандующим. Они вошли в вагон свиты…»[2175]. Рузский прошел в купе Долгорукого, где вокруг командующего фронтом столпилась вся свита. Все хотели говорить и перебивали друг друга, хотели узнать обстановку и призывали Рузского помочь императору. Генерал отвалился в угол дивана и саркастически на всех смотрел. Повествует Дубенский:

«— Теперь уже поздно, — сказал Рузский. — Я много раз говорил, что необходимо идти в согласии с Государственной думой и давать те реформы, которые требует страна. Меня не слушали. Голос хлыста Распутина имел большее значение. Им управлялась Россия. Потом появился Протопопов и сформировано ничтожное министерство князя Голицына. Все говорят о сепаратном мире, — и т. д. и т. д. с яростью и злобой говорил генерал-адъютант Рузский.

Ему начали возражать, указывали, что он сгущает краски и многое в его словах неверно. Граф Фредерикс вновь заговорил:

— Я никогда не был сторонником Распутина, я его не знал и, кроме того, вы ошибаетесь, он вовсе не имел такого влияния на все дела.

— О вас, граф, никто не говорит. Вы в стороне стоите, — ответил Рузский, и в этих словах чувствовалось указание, что ты, дескать, стар и не в счет.

— Но, однако, что же делать? Вы видите, что мы стоим над пропастью. На вас только и надежда, — спросили разом несколько человек Рузского.

Век не забуду ответа генерал-адьютанта Рузского на этот крик души всех нас, не меньше его любивших Россию и беззаветно преданных Государю Императору.

— Теперь надо сдаться на милость победителям, — сказал он.

Опять начались возражения, негодования, споры, требования, наконец, просто просьбы помочь царю в эти минуты и не губить отечества. Говорили все»[2176]. В эту минуту вошел Мордвинов и доложил Рузскому, что император может его принять. Главнокомандующий фронтом и его начальник штаба направились к выходу, неохотно пообещав после аудиенции вернуться и рассказать о результатах беседы и оставив свиту в шоке.

«С цинизмом и грубой определенностью сказанная Рузским фраза — «надо сдаваться на милость победителя» — все уясняла и с несомненностью указывала, что не только Дума, Петроград, но и лица высшего командного состава на фронте действуют в полном согласии и решили произвести переворот, — писал Дубенский. — …Чувство глубочайшего негодования, оскорбления испытывали все. Более быстрой, более сознательной предательской измены своему Государю представить себе трудно. Думать, что Его Величество сможет поколебать убеждение Рузского и найти в нем опору для своего противодействия начавшемуся уже перевороту — едва ли можно было. Ведь Государь оказался отрезанным от всех. Вблизи находились только войска Северного фронта, под командой того же генерала Рузского, признающего «победителей».

Генерал-адъютант К. Д. Нилов был особенно возбужден, и когда я вошел к нему в купе, он, задыхаясь, говорил, что этого предателя Рузского надо арестовать и убить, что погибнет государь и вся Россия»[2177]. Идея Нилова не была лишена разумного основания и актуальности. Но никто так и не довел ее до Николая, а самому ему она не пришла в голову (точнее, не пришла вовремя). В свите царя не было ни одного самостоятельного политика и ни одного человека, которого можно было назвать политическим советником. Это было «техническое окружение». Им крайне трудно было представить, как можно давать советы императору, они привыкли выполнять его приказы. Мрачный Нилов заперся в своем купе и причитал о недопустимости оставления трона А сам Николай II мог еще не заподозрить откровенную измену: он слишком доверял своим генералам. Даже в ту минуту.

В 00.20 Николай II направил телеграмму генералу Иванову: «Надеюсь, прибыли благополучно. Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не предпринимать»[2202].

Около часа ночи Иванов был приглашен к императрице в Александровский дворец Царского Села. В своих показаниях Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства он будет весьма скуп, передавая содержание разговора. Она якобы сказала, что, не получая сообщений от Николая, намеревалась отправить к нему аэроплан, но погода не позволила. На просьбу передать императору письмо Иванов ответил отказом. Александра Федоровна говорила о своей деятельности в пользу больных и раненых, которую никто не ценил. Встал вопрос об ответственном министерстве, и Иванов указал, что Дума удовлетворилась в свое время Треповым, но так и не смогла смириться с Протопоповым[2203]. Иванов не приписал царице каких-либо кровожадных намерений.

В отличие от великого князя Николая Михайловича, испытывавшего к ней, как нам известно, весьма «нежные» чувства: «Государыня, казалось, очень хорошо владела собой и была невозмутимо спокойна. Она уверяла генерала, что энергичными действиями он легко может восстановить порядок в Петрограде, и затем императрица наивно прибавила несколько слов удивления на ожесточение, которое проявляется против нее и супруга… Иванов был ошеломлен всем этим разговором, старался показать невозможность идти на Петроград и должен был сознаться, что он может принять только единственное решение — это вернуться в Могилев»[2204].

Очевидно, что это была позднейшая запись из третьих рук. Судя по последующим событиям, свидетельству других лиц, письмам, которые Александра Федоровна напишет супругу утром того же дня, ее мысли были обращены не столько к тому, как захватывать Петроград, сколько как высвобождать Николая из его псковской западни. «Милый старик Иванов сидел у меня с 1 до 2 1/2 часов ночи и только вполне уразумел положение… Я думала, что он мог бы проехать к тебе дерез Дно, но может ли он прорваться? Он надеялся провести твой поезд за своим»[2205]. Буксгевден написала со слов императрицы, что Иванов просил у нее разрешение использовать охранявшие Александровский дворец войска для прикрытия тыла во время его наступления на Петроград. Александра Федоровна ответила, «что генерал получил всю полноту власти и инструкции от самого Императора и потому волен действовать так, как считает нужным. Сама же она не может отдавать никаких распоряжений военным»[2206]. Генерал Спиридович утверждает, что первоначальный план Иванова, с которым он приехал в Царское, заключался в том, чтобы именно там организовать свой штаб и призвать туда верных трону офицеров и солдат. «Выйдя от Императрицы, Иванов сообщил, что никакого приказа он издавать не будет, собирать войска в Царском Селе тоже не будет — Императрица против этого»[2207]. Не думаю, что мнение Александры сыграло столь уж большую роль в дальнейшем поведении Иванова.

Куда большее значение имела упомянутая телеграмма Николая, которую генерал получил по возвращении в поезд. Иванов информировал Псков и Ставку, что телеграмму получил и ждет дальнейших указаний. Судя по всему, тогда же Иванов прочел шифрованную телеграмму от Алексеева (единственную из девяти посланных), которая была отправлена еще утром 1 марта. Помните? «Частные сведения говорят, что в Петрограде наступило полное спокойствие: войска, примкнувшие к Временному правительству, в полном составе приводятся в порядок. Временное правительство под председательством Родзянки, заседая в Государственной думе, пригласило командиров воинских частей для получения приказаний по поддержанию порядка. Воззвание к населению, выпущенное Временным правительством, говорит о незыблемости монархического начала России, о необходимости новых оснований для выбора и назначения правительства. Ждут с нетерпением приезда Его Величества»[2208]. И тому подобные мысли, которые совершенно не располагали к действию. Эти телеграммы — от императора и Алексеева — по сути, положили конец силовым усилиям по подавлению бунта.

Глубокой ночью в Царское Село приехали командированные генерал-квартирмейстером Генерального штаба генералом Занкевичем полковник Доманевский, назначенный руководителем штаба Иванова, и подполковник Тилле. Сергей Мельгунов на основании личной беседы с Гучковым приходил к выводу, что командирование этих офицеров было инициировано Временным комитетом или согласовано с ним, а цель их поездки заключалась в том, чтобы удержать Иванова от продвижения к Петрограду[2209]. Доманевский доложил Иванову, что «в распоряжении законных военных властей не осталось ни одной части». При таких условиях вооруженная борьба трудна, и выход представляется в соглашении с Временным правительством путем «узаконения наиболее умеренной его части».

Во время доклада в вагон Иванова прибежал начальник станции и доложил, что к вокзалу приближаются тяжелый дивизион и батальон Первого гвардейского запасного стрелкового полка. Иванов решил, что «если пойдет толпа, тысячи уложишь»[2210]. Генерал счел за благо отвести свой железнодорожный состав с георгиевским батальоном на станцию Вырица, чтобы там ожидать дальнейших указаний. Куда прибыл к 4-м утра.

А Александра Федоровна села за стол, чтобы написать мужу два письма, затем она передала офицерам два запечатанных конверта и приказала любыми способами доставить их царю. «Письмо Государыни было написано в двух экземплярах и передано офицеру конвоя хорунжему Грамотину и офицеру Сводного пехотного полка поручику Соловьеву (коренному офицеру Л.-Гв. Московского полка), — вспоминал полковник Галушкин. — Командированные Государыней офицеры должны были в зависимости от обстановки в пути сами выбирать маршрут, разъединяясь в случае нужды. Письма представляли собой маленькие пакетики, не более полутора вершков. Содержания писем никто не знал»[2211]. Но мы уже знаем. «Мое сердце разрывается от мысли, что ты в полном одиночестве переживаешь все эти муки и волнения, и мы ничего не знаем о тебе, а ты не знаешь ничего о нас. Теперь я посылаю к тебе Соловьева и Грамотина, даю каждому по письму и надеюсь, что, по крайней мере, хоть одно дойдет до тебя. Я хотела послать аэроплан, но все люди исчезли… Все отвратительно, и события развиваются с колоссальной быстротой. Но я твердо верю — ничто не поколеблет этой веры — все будет хорошо. Особенно с тех пор, как я получила твою телеграмму сегодня утром — первый луч солнца в этом болоте. Не зная, где ты, я действовала, наконец, через Ставку, ибо Родзянко притворялся, что не знает, почему тебя задержали. Ясно, что они хотят не допустить тебя увидеться со мной прежде, чем ты не подпишешь какую-нибудь бумагу, конституцию или еще какой-нибудь ужас в этом роде. А ты один, не имея за собой армии, пойманный, как мышь, в западню, что ты можешь сделать? Это — величайшая низость и подлость, неслыханная в истории, — задерживать своего Государя… Может, ты покажешься войскам в Пскове и в других местах и соберешь их вокруг себя? Если тебя принудят к уступкам, то ты ни в каком случае не обязан их исполнять, потому что они были добыты недостойным способом…

Твое маленькое семейство достойно своего отца. Я постепенно рассказала о положении старшим и Корове (Анне Вырубовой — В. Н.) — раньше они были слишком больны — страшно сильная корь, такой ужасный кашель. Притворяться перед ними было очень мучительно. Бэби я сказала лишь половину. У него 36,1, — очень веселый… Никто из наших не может приехать. Сестры, женщины, штатские, раненые проникают к нам. Я могу телефонировать только в Зимний дворец… Все мы бодры, но подавлены обстоятельствами, только мучаемся за тебя и испытываем невыразимое унижение за тебя, святой страдалец.

Два течения — Дума и революционеры — две змеи, которые, как я надеюсь, отгрызут друг другу головы — это спасло бы положение. Я чувствую, что Бог что-нибудь сделает. Какое яркое солнце сегодня, только бы ты был здесь… Это вершина несчастий! Какой ужас для союзников и радость врагам!»[2212]. Несчастья еще только начинались.

В Петрограде наиболее значимые события той ночью происходили в Таврическом дворце, где члены только что сформированного правительства встречались с представителями Совета. Это был первый прямой диалог «двух змей», пытавшихся договориться о способе мирного сожительства.

От кого исходила инициатива переговоров, так и не ясно, мемуаристы расходятся. Суханов приписывал ее себе, Шляпников, Стеклов, Шульгин говорят, что идея исходила от ВКГД и Временного правительства. Смысл встречи объяснил Шульгин: «Всем было ясно, что вырастающее двоевластие представляет грозную опасность. В сущности, вопрос стоял — или мы, или они. Но «мы» не имели никакой реальной силы. Ее заменял дождь телеграмм, выражавших сочувствие Государственной думе. «Они» же не имели еще достаточно силы. Хотя в их руках была бесформенная масса взбунтовавшегося петроградского гарнизона, но в глазах России происшедшее сотворилось «силою Государственной думы». Надо было сначала этот престиж подорвать, чтобы можно было нас ликвидировать. Поэтому мы их позвали, а они — пришли»[2213]. Около часа ночи представители Исполкома Совета — Чхеидзе, Стеклов, Суханов, Скобелев — явились во Временный комитет Госдумы, имея намерение обсудить ранее выработанные ими условия формирования и деятельности нового правительства.

Никаких полномочий от Исполкома у них не было: его члены — за исключением названной четверки — разбрелись спать и никакого решения о переговорах с ВКГД не принимали. Как сокрушался Суханов, «у нас не было формально уполномоченной делегации и нельзя было таковую избрать в оставшееся время»[2214]. Именно с этими незнакомыми (за исключением Чхеидзе) и никем не уполномоченными людьми члены Временного комитета и только что сформированного правительства должны были вести переговоры о «кондициях», позволявших функционировать новой власти.

Следует заметить, стороны испытывали друг к другу плохо скрываемое классовое и эстетическое отвращение. Вот Суханов сквозь строй юнкеров прорывается в апартаменты ВКГД и застает «совсем иную атмосферу, чем у нас»: «Народа было уже немного. И народ этот составляли чистенькие корректные молодые люди, обслуживающие технические нужды Думского комитета. Затем лощеные офицеры и солидные штатские господа… Одни прогуливались по зале, другие чинно беседовали и пили чай, сервированный неведомыми в левом крыле способами, со стаканами, ложечками, чуть ли даже не сахарницами и т. п.» В приемной к советским представителям присоединился Керенский. Пригласили в комнату, которая «производила впечатление беспорядка: было накурено, грязно, валялись окурки, стояли бутылки, неубранные стаканы, многочисленные тарелки, пустые и со всякой едой, на которую у нас разгорелись глаза и зубы.

Налево от входа, в самой глубине комнаты за столом сидел Родзянко и пил содовую воду У другого параллельного стола, лицом к нему, сидел Милюков над пачкой бумаг, записок, телеграмм. Далее, у следующего стола, ближе ко входу, сидел Некрасов. За ним, уже напротив входной двери, расположились какие-то неизвестные и незаметные депутаты… В середине комнаты от стола Родзянко до стола Некрасова на креслах и стульях расположились: будущий премьер Г. Е. Львов, Годнее, Аджемов, Шидловский, другой Львов, будущий святейший «прокурор». За ними больше стоял или прохаживался — Шульгин»[2215].

У последнего происходившее вызывало едва ли не физиологическое отвращение. «Пришло трое… Николай Дмитриевич Соколов, присяжный поверенный, человек очень левый и очень глупый, о котором говорили, что он автор приказа № 1… Кроме Соколова пришло двое, — двое евреев. Один — впоследствии знаменитый Стеклов-Нахамкес, другой — менее знаменитый Суханов-Гиммер, но еще более, может быть, омерзительный… Стеклов был похож на красивых местечковых евреев, какими бывают содержатели гостиниц, когда их сыновья Получают высшее образование… Гиммер — худой, тщедушный, бритый, с холодной жестокостью в лице, до того злобном, что оно даже иногда переставало казаться актерским… У дьявола мог бы быть такой секретарь… Чтобы спасти офицеров, мы должны были чуть ли не на коленях умолять двух мерзавцев «из жидов» и одного «русского дурака», никому не известных, абсолютно ничего из себя не представляющих»[2216].

Порядка дня не было, протокол не велся. За словом по факту обращались к Родзянко. Разговор начался с царившей в столице анархии. Родзянко, Милюков, Некрасов, не жалея красок, описывали случаи расправ над офицерами, развал в полках, погромы, насилие, призывая представителей Совета содействовать восстановлению порядка. Суханов ответил, что все это хорошо известно, и Совет сам заинтересован в прекращении эксцессов. Но заняться этим должно правительство, которое Совет как «единственный орган, способный сейчас ввести это движение в те или иные рамки», предоставляет возможность сформировать «цензовым элементам». Со своей же стороны Совет хотел «изложить те требования, какие он от имени всей демократии предъявляет к правительству, созданному революцией». Против никто не возразил, и слово взял Стеклов.

Он встал с торжественным видом, держа в руке листок бумаги, на котором были записаны выстраданные в Совете 8 принципов организации власти. «Он говорил довольно долго, последовательно излагая и подробно мотивируя каждое из наших требований. В этом собрании квалифицированнейших политиков всей буржуазной России, он, видимо, повторял свой доклад, только что сделанный на советском «митинге», разъясняя в самой общедоступной форме пункт за пунктом социалистической «программы-минимум»[2217]. Там не было того, чего больше всего опасались «буржуазные» политики — вопросов о мире и землевладении. Но тем не менее, весьма примечательно, что люди, так долго добивавшиеся власти для себя как для квалифицированнейших лидеров страны, почти моментально согласились реализовывать весьма примитивную социалистическую программу, многие пункты которой обрекали страну на развал и гибель.

Когда Стеклов закончил, на лице Милюкова можно было прочесть что-то вроде облегчения. «Для левой части (Прогрессивного — В. Н.) блока большая часть условий была вполне приемлема, так как они входили в ее собственную программу»[2218], — напишет Милюков в мемуарах. Он заявил, что требования Исполкома могли быть приняты за основу переговоров. Но были и разногласия, споры затянулись почти до четырех утра. В них участвовали Милюков, Соколов, Стеклов и Суханов.

«Это продолжалось долго, бесконечно, — сокрушался Шульгин. — Это не было уже заседание. Было так… Несколько человек, совершенно изнеможенных, лежали в креслах, а эти три пришельца сидели за столиком вместе с седовласым Милюковым. Они, собственно, вчетвером вели дебаты, мы изредка подавали реплики из глубины прострации… Керенский то входил, то выходил, как всегда, — молниеносно и драматически… Но в конце концов, совершенно изнеможенный, и он упал в одно из кресел… Неподалеку от меня, в таком же рамольном кресле, маленький, худой, заросший, лежал Чхеидзе»[2219]. Ни князь Львов, ни Керенский — настоящий и будущий правители России — не приняли никакого участия в обсуждении правительственной программы. Похоже, она их не интересовала — оба не были склонны к теории.

Милюков забирает бумагу Стеклова с требованиями, кладет перед собой чистый лист и начинает писать новый текст. Первый и второй пункты советской программы — амнистия и политические свободы — проходят без возражений. Зато третий — о форме власти — становится камнем преткновения. Милюков по-прежнему отстаивал сохранение монархии через передачу престола Алексею при регентстве Михаила Александровича. Он доказывал, что Романовы не опасны, поскольку Николая не будет, Алексей — больной ребенок, а Михаил — совсем глупый человек. Соколов и проснувшийся Чхеидзе назвали план Милюкова утопичным и указали «на всеобщую ненависть к монархии и на острую постановку вопроса о династии среди народных масс. Они говорили, что попытка отстоять Романовых, под нашей санкцией, совершенно абсурдна, немыслима и вообще ни к чему бы не привела… Но лидер буржуазии был неумолим и, видя бесплодность спора, обратился к дальнейшим пунктам»[2220], — свидетельствовал Суханов.

Пошли дальше. Милюков принимает и разгон полиции, и выборность муниципалитетов, и Учредительное собрание. Спотыкаются об армию. «Наиболее ожесточенные споры между представителями Временного правительства и Совета вспыхнули по вопросу о правах солдат, в результате чего в первоначальный проект Совета по этому вопросу были внесены существенные изменения, — вспомнит Керенский. — Каждый параграф вызывал глубокие расхождения, хотя ни в одном не было упоминания о войне»[2221]. Шульгин произносит речь о крайней опасности социалистической программы для обороноспособности страны. Милюков его поддерживает.

«Милюков доказывал, что выборное офицерство невозможно, что его нет нигде в мире и что армия развалится, — пишет Шульгин. — Те трое говорили, наоборот, что только та армия хороша, в которой офицеры пользуются доверием солдат». Чхеидзе шептал Шульгину: «И вообще все пропало… Чтобы спасти… чтобы спасти — надо чудо… Может быть, выборное офицерство будет чудо… Может, не будет… Надо пробовать»[2222]. Выборность офицеров правительству удалось отклонить.

Когда текст был согласован, Милюков повернулся к советским представителям: «Это ваши требования, обращенные к нам. Но мы имеем к вам свои требования». Суть эти требований состояла в том, «чтобы и делегаты Совета… осудили уже обнаружившееся тогда враждебное отношение солдат к офицерству и все виды саботажа революции, вроде незаконных обысков в частных квартирах, грабежа имущества и т. д., и чтобы это осуждение было изложено в декларации Совета вместе с обещанием поддержки правительству в восстановлении порядка и в проведении начал нового строя. Оба заявления — правительства и Совета — должны были быть напечатаны рядом, второе после первого, чтобы тем рельефнее подчеркнуть их взаимную связь»[2223]. Советские деятели согласились.

Шульгин в присущей ему манере иронизировал, что «их светлости Нахамкес и Гиммер милостиво изволили соизволить на написание воззвания, «чтобы не убивали офицеров»… Пошли писать… «Заседание» как бы возобновилось. Чхеидзе и Керенский в разных углах комнаты лежали на креслах. Милюков с теми тремя — у столика… Остальные более или менее — в беспорядке. Началось чтение этого документа… Он был длинный. Девять десятых его было посвящено тому, какие мерзавцы офицеры, какие они крепостники, реакционеры, приспешники старого режима, гасители свободы, прислужники реакции и помещиков. Однако в трех последних строках было сказано, что все-таки их убивать не следует… Милюков вцепился в них мертвой хваткой. Очевидно, он надеялся на свое, всем известное, упрямство, перед которым ни один кадет еще не устоял. Он взял бумажку в руки и стал пространно говорить о каждой фразе, почему она немыслима. Те так же пространно отвечали, почему они не могут ее изменить… Этот их турнир был символичен: кадет, уламывающий социалистов. Так ведь было несколько месяцев, пока мы, лежавшие, не взялись за ум, т. е. за винтовку»[2224].

А тогда упрямство Милюкова все же одержало верх. Был согласован текст декларации, в которой, в частности, говорилось: «Упадок дисциплины и анархия губят революцию и народную свободу. Не устранена еще опасность военного движения против революции. Чтобы предупредить ее, весьма важно обеспечить дружную согласованную работу солдат с офицерами… Солдаты будут помнить…что нельзя за дурное поведение отдельных офицеров клеймить всю офицерскую корпорацию»[2225].

Последним обсуждался вопрос о составе Временного правительства. Представители Совета доложили постановление своего Исполкома, дававшего фактический карт-бланш в этом вопросе цензовым элементам. «Нам сообщили намеченный личный состав, — не упоминая, между прочим, о Керенском, — припоминал Суханов. — Мы помянули не добром Гучкова, поставив на вид, что он может послужить источником осложнений. В ответ нам сообщили, что он, при своих организаторских талантах и обширнейших связях в армии, совершенно незаменим в настоящих условиях. Ну что ж, пусть приложит свои таланты и использует свои связи, — мы завяжем свои… Удивлялись насчет Терещенки. Откуда и почему взялся этот господин и какими судьбами попадает он в министры революции? Ответ был довольно сбивчив и туманен: недоумевали, видимо, не одни мы. Но мы не настаивали на членораздельном ответе»[2226]. Больше вопросов к правительству не было.

Итак, к раннему утру 2 марта были согласованы состав Временного правительства, принципы его деятельности и совместная декларация о преодолении анархии. Но страна еще более суток будет в полном неведении об этих решениях. Почему? Печатать эти документы хотели сразу, но не нашли бодрствующих печатников.

А около пяти утра в Таврическом дворце появился Гучков, всю ночь объезжавший войска и готовивший оборону столицы от ожидавшейся карательной акции генерала Иванова. Он был в ужасе от состояния гарнизона и страшно возмущен тем, что Совет запретил распространение его прокламации, призывавшей к укреплению обороноспособности для победы над врагом. Кроме того, Гучкова потрясло убийство его давнего единомышленника и соратника по организации заговора князя Вяземского, которого пуля настигла прямо в автомобиле Гучкова во время ночного путешествия по городу. «Для меня было неожиданностью, что явился при создании новой комбинации еще третий фактор — Исполнительный комитет р. и с. депутатов»[2227], — поведает Гучков, в чьи планы антицарского заговора не входило создание Совета, а тем более его влияние на что-то.

Ознакомившись с 8 пунктами и декларацией, Гучков устроил скандал. «Он был потрясен фактическим соотношением наших сил и тем будущим положением правительства, которое ему вырисовывалось в перспективе, — демонстрировал свою осведомленность Суханов. — Случай с его прокламацией глубоко потряс его, он был для него и неожиданным, и непереносимым. И он отказался участвовать в правительстве, которое лишено права высказываться по кардинальному вопросу своей будущей политики и не может выпустить простой прокламации… Выступление Гучкова произвело пертурбацию, и, возможно, что оно действительно подорвало тот контакт, который, казалось, уже обеспечивал образование правительства на требуемых нами основах»[2228]. Эту информацию подтверждал и Милюков, который уверял, что приехавший утром Гучков категорически высказался против пунктов соглашения с думцами, касавшихся политических прав военнослужащих, и отстаивал свое право как военного министра призывать к продолжению боевых действий. «Возражения по поводу уже состоявшегося соглашения побудили оставить весь вопрос открытым»[2229]. Так что в результате демарша Гучкова договоренности с Советом повисали в воздухе, что заставило позднее возобновить переговоры между двумя крыльями Таврического дворца.

Тем утром Гучков успел не только торпедировать (хоть и ненадолго) 8 пунктов, но и выступить с серьезной инициативой, озвученной уже своим — без ушедших представителей Совета. Шульгин в мемуарах вложил в его уста решительные слова: «Положение ухудшается с каждой минутой. Вяземского убили только потому, что он офицер… Ид уч и сюда, я видел много офицеров в разных комнатах Государственной думы, они просто спрятались сюда. Они боятся за свою жизнь. Они умоляют спасти их… Надо на что-нибудь решиться. На что-то большое, что могло бы произвести впечатление… Без монархии Россия не может жить… Но, видимо, нынешнему Государю царствовать больше нельзя… я предлагаю немедленно ехать к Государю и привезти отречение в пользу наследника»[2230]. В газетной статье, вышедшей в «домемуарный» период, Шульгин иначе передавал монолог Гучкова, который представал заметно испуганным и не намеренным сохранять династию: «Тогда, может быть, когда мы бросим им корону Романовых, народ пощадит нас; Ставка, Алексеев и генералы давно уже сочувственно относятся к мысли о государственном перевороте. Надо решаться, чтобы другие не сделали это раньше нас: минута запоздания, нерешительности, и мы погибли.

— Поеду просить Государя отречься от престола, — заявляет Гучков. — Кто поедет со мной?

— Я»[2231].

Шульгин объяснял свое желание сопровождать Гучкова: «Отречение должно быть передано в руки монархистов и ради спасения монархии»[2232]. Если не знать, что Гучков занимался свержением Николая уже не один месяц, действительно можно было предположить, что идея впервые его осенила.

Милюков, который был о заговоре прекрасно осведомлен, определил настроение Гучкова в тот момент немецким словом Schadenfreude, которое лучше всего перевести как злорадство, свойство, которое неоднократно замечали в Гучкове. «Низложение Государя было венцом этой карьеры, — констатировал новоиспеченный министр иностранных дел. — Правительство не возражало и присоединило к нему, по его просьбе, в свидетели торжественного акта, В. В. Шульгина. Поручение комитета и правительства было дано путешественникам в форме, предусмотренной блоком. Царь должен был отречься в пользу сына и назначить регентом великого князя Михаила Александровича. Этим обеспечивалось известное преемство династии»[2233].

В разгар переговоров между представителями правительства и Совета — около трех ночи, — как вспоминал Суханов, «вошел Энгельгардт с ординарцем и сообщил, что Родзянку требуют из Ставки к прямому проводу. Требовали, на самом деле, не из Ставки, а из Пскова, куда приехал царь… Родзянко заявил, что он один на телеграф не поедет.

— Пусть гг. рабочие и солдатские депутаты дадут мне охрану или поедут со мной, а то меня арестуют там, на телеграфе…

Соколов вышел, чтобы дать Родзянко надежных провожатых, и Родзянко отправился на телеграф для последней беседы со своим недавним повелителем и опереточным «властелином» шестой части Земного шара»[2234]. Так, под охраной, предоставленной Советом, и уже в статусе бывшего, которому даже не нашлось места в правительстве, Родзянко появился на телеграфе для переписки с Рузским. От этой переписки в тот момент зависела судьба династии и страны.

И Рузский, и Родзянко не спали уже не первую ночь.

Этот примечательный телеграфный разговор, длившийся 4 часа, на основании которого и было окончательно принято военной верхушкой решение об отречении Николая, заслуживает того, чтобы привести его лишь с небольшими купюрами.

«— Доложите генералу Рузскому, что подходит к аппарату председатель Гос. думы Родзянко.

— У аппарата генерал-адъютант Рузский. Здравствуйте, Михаил Владимирович, сегодня около 7 часов вечера прибыл в Псков Государь Император. Его Величество при встрече мне высказал, что ожидает Вашего приезда. К сожалению, затем выяснилось, что Ваш приезд не состоится, чем я был глубоко огорчен. Прошу разрешения говорить с Вами с полной откровенностью — это требует серьезность переживаемого времени. Прежде всего, я просил бы Вас меня осведомить, сообщив истинную причину отмены Вашего прибытия в Псков.

— Здравствуйте, Николай Владимирович, очень сожалею, что не могу приехать; с откровенностью скажу — причины моего неприезда две: во-первых, эшелоны, высланные вами в Петроград, взбунтовались; вылезли в Луге из вагонов; объявили себя присоединяющимися к Государственной думе; решили отнимать оружие и никого не пропускать, даже литерные поезда; мною немедленно приняты были меры, чтобы путь для проезда Его Величества был свободен; не знаю, удастся ли это. Вторая причина — полученные мною сведения, что мой приезд может повлечь за собой нежелательные последствия, так как до сих пор верят только мне и исполняют только мои приказания. Родзянко.

— Из бесед, которые Его Величество вел со мной сегодня, выяснилось, что Государь Император сначала предполагал предложить Вам составить министерство, ответственное перед Его Величеством, но затем, идя навстречу общему желанию законодательных учреждений и народа, отпуская меня, Его Величество выразил окончательное решение и уполномочил меня довести до вашего сведения об этом, — дать ответственное перед законодательными палатами министерство, с поручением Вам образовать кабинет. Если желание Его Величества найдет в Вас отклик, то спроектирован манифест, который я сейчас же передам Вам. Манифест этот мог бы быть объявлен сегодня 2 марта с пометкой «Псков». Не откажите в ваших соображениях по всему изложенному, — просил Рузский.

— Я прошу Вас проект Манифеста, если возможно, передать теперь же. Очевидно, что Его Величество и Вы не отдаете себе отчета в том, что здесь происходит; настала одна из страшнейших революций, побороть которую будет не так легко; в течение двух с половиной лет я неуклонно, при каждом моем всеподданнейшем докладе, предупреждал Государя Императора о надвигающейся грозе, если не будут немедленно сделаны уступки, которые могли бы удовлетворить страну. Я должен Вам сообщить, что в самом начале движения власти, в лице министров, стушевались и не принимали решительно никаких мер предупредительного характера; немедленно же началось братание войск с народными толпами; войска не стреляли, а ходили по улицам, и толпа им кричала — «ура». Перерыв занятий законодательных учреждений подлил масла в огонь, и мало-помалу наступила такая анархия, что Государственной думе вообще, а мне, в частности, оставалось только попытаться взять движение в свои руки и стать во главе, для того чтобы избежать такой анархии, при таком расслоении, которое грозило бы гибелью государству. К сожалению, мне это далеко не удалось; народные страсти так разгорелись, что сдержать их вряд ли будет возможно; войска окончательно деморализованы: не только не слушаются, но убивают своих офицеров; ненависть к Государыне Императрице дошла до крайних пределов; вынужден был, во избежание кровопролития, всех министров, кроме военного и морского, заключить в Петропавловскую крепость. Очень опасаюсь, что такая же участь постигнет и меня, так как агитация направлена на все, что более умеренно и ограниченно в своих требованиях; считаю нужным Вас осведомить, что то, что предполагается Вами — недостаточно и династический вопрос поставлен ребром. Сомневаюсь, чтобы с этим можно было справиться.

— Ваши сообщения, Михаил Владимирович, действительно рисуют обстановку в другом виде, чем она рисовалась здесь, на фронте. Если страсти не будут умиротворены, то ведь нашей Родине грозит анархия надолго, и это, прежде всего, отразится на исходе войны; между тем, затратив столько жизней на борьбу с неприятелем, нельзя теперь останавливаться на полдороге и необходимо довести ее до конца, соответствующего нашей великой Родине; надо найти средство для умиротворения страны. Прежде передачи вам текста Манифеста не можете ли вы мне сказать, в каком виде намечается решение династического вопроса?

— С болью в сердце буду теперь отвечать, Николай Владимирович, — диктовал Родзянко. — Еще раз повторяю — ненависть к династии дошла до крайних пределов, но весь народ, с кем бы я ни говорил, выходя к толпам и войскам, решил твердо — войну довести до победного конца и в руки немцев не даваться. К Государственной думе примкнул весь Петроградский и Царскосельский гарнизоны; тоже повторяется во всех городах; нигде нет разногласия, везде войска становятся на сторону Думы и народа, и грозные требования отречения в пользу сына, при регентстве Михаила Александровича, становятся определенным требованием. Повторяю, со страшной болью передаю Вам об этом, но что же делать; в то время, когда народ в лице своей доблестной армии проливал свою кровь и нес неисчислимые жертвы — правительство положительно издевалось над нами; вспомните освобождение Сухомлинова, Распутина и всю его клику; вспомните Маклакова, Штюрмера, Протопопова; все стеснения горячего порыва народа помогать по мере сил войне; назначение князя Голицына; расстройство транспорта, денежного обращения, непринятие никаких мер к смягчению условий жизни; постоянное изменение состава законодательной палаты в нежелательном смысле; постоянные аресты, погоня и розыск несуществовавшей тогда революции — вот те причины, которые привели к этому печальному концу. Тяжкий ответ перед Богом взяла на себя Государыня Императрица, отвращая Его Величество от народа. Его присылка генерала Иванова с Георгиевским батальоном только подлила масла в огонь и приведет только к междоусобному сражению, так как сдержать войска, не слушающие своих офицеров и начальников, нет решительно никакой возможности; кровью обливается сердце при виде того, что происходит. Прекратите присылку войск, так как они действовать против народа не будут. Остановите ненужные жертвы.

— Все что Вы, Михаил Владимирович, сказали, тем печальней, что предполагавшийся приезд Ваш как бы предрешал возможность соглашения и быстрого умиротворения Родины; Ваши указания на ошибки, конечно, верны, но ведь это ошибки прошлого, которые в будущем повторяться не могут, при предполагаемом способе разрешения переживаемого кризиса; подумайте, Михаил Владимирович, о будущем; необходимо найти такой выход, который дал бы немедленное умиротворение. Войска на фронте с томительной тревогой и тоской оглядываются на то, что делается в тылу, а начальники лишены авторитетного слова сделать им надлежащее разъяснение. Переживаемый кризис надо ликвидировать возможно скорей, чтобы вернуть армии возможность смотреть только вперед, в сторону неприятеля. Войска в направлении Петрограда с фронта были отправлены по общей директиве из Ставки, но теперь этот вопрос ликвидируется; генерал-адъютанту Иванову несколько часов тому назад Государь Император дал указание не предпринимать ничего до личного свидания; эти телеграммы посланы через Петроград, и остается только пожелать, чтобы они скорей дошли до генерала Иванова. Равным образом Государь Император изволил выразить согласие, и уже послана телеграмма, два часа тому назад, вернуть на фронт все, что было в пути. Вы видите, что со стороны Его Величества принимаются какие только возможно меры, и было бы в интересах родины и той отечественной войны, которую мы ведем, желательным, чтобы почин Государя нашел бы отзыв в сердцах тех, кои могут остановить пожар.

Передав Родзянко проект Манифеста о образовании ответственного министерства, подготовленного в Ставке, Рузский добавлял:

— Если будет признано необходимым внести какие-либо частичные поправки, сообщите мне, равно как и об общей схеме такового. В заключение скажу, Михаил Владимирович, я сегодня сделал все, что подсказало мне сердце и что мог, для того чтобы найти выход для обеспечения спокойствия теперь и в будущем, а также чтобы армиям в кратчайший срок обеспечить возможность спокойной работы; этого необходимо достигнуть в кратчайший срок; приближается весна, и нам нужно сосредоточить все наши усилия на подготовке к активным действиям и на согласовании их с действиями наших союзников; мы обязаны думать также о них; каждый день, скажу более, каждый час в деле водворения спокойствия крайне дорог.

— Вы, Николай Владимирович, истерзали вконец мое и так растерзанное сердце; по тому позднему часу, в который мы ведем разговор, вы можете себе представить, какая на мне лежит огромная работа, но, повторяю Вам, я сам вишу на волоске, и власть ускользает у меня из рук; анархия достигает таких размеров, что я вынужден был сегодня ночью назначить Временное правительство. К сожалению, Манифест запоздал; его надо было издать после моей первой телеграммы немедленно, о чем я просил Государя Императора; время упущено и возврата нет; повторяю Вам еще раз: народные страсти разгорелись в области ненависти и негодования; наша славная армия не будет ни в чем нуждаться; в этом полное единение всех партий, и железнодорожное сообщение не будет затруднено; надеемся также, что после воззвания Временного правительства крестьяне и все жители повезут хлеб, снаряды и другие предметы снаряжения; запасы весьма многочисленны, так как об этом всегда заботились общественные организации и особое совещание. Молю Бога, чтобы он дал силы удержаться хотя бы в пределах теперешнего расстройства умов, мыслей и чувств, но боюсь, как бы не было еще хуже. Больше ничего не могу вам сказать; помогай Вам Бог, нашему славному вождю, в битве уничтожить проклятого немца, о чем в обращении, посланном к армии от Комитета Государственной думы, говорится определенно ввиду пожелания успехов и побед. Желаю вам спокойной ночи, если только вообще в эти времена кто-либо может спать спокойно.

— Михаил Владимирович, еще несколько слов; дай, конечно, Бог, чтобы Ваши предположения в отношении армии оправдались, но имейте в виду, что всякий насильственный переворот не может пройти бесследно; что если анархия, о которой Вы говорите, перекинется в армию и начальники потеряют авторитет власти. Подумайте, что будет тогда с Родиной нашей. В сущности, конечная цель одна — ответственное перед народом министерство и есть для сего нормальный путь для достижения цели — в перемене порядка управления государством. Дай Бог Вам здравия и сил для Вашей ответственной работы.

— Николай Владимирович, не забудьте, что переворот может быть добровольный и вполне безболезненный для всех, и тогда все кончится в несколько дней; одно могу сказать: ни кровопролития, ни ненужных жертв не будет. Я этого не допущу.

— Дай Бог, чтобы все было так, как Вы говорите. Последнее слово: скажите Ваше мнение, нужно ли выпускать Манифест?

— Я, право, не знаю, как вам отвечать; все зависит от событий, которые летят с головокружительной быстротой, — отвечал окончательно обессилевший Родзянко.

— Я получил указание передать в Ставку об его напечатании, а посему это и сделаю, а затем пусть, что будет. Разговор наш доложу Государю.

— Ничего против этого не имею и даже прошу об этом, — резюмировал Родзянко.

Примечание генерала Рузского: Разговор окончен в 7 1/2 часов (утра) 2-го марта и передан в Ставку начальнику штаба Верховного главнокомандующего, одновременно с ведением разговора»[2235].

Что, прежде всего, заслуживает внимания? Очевидно, что оба собеседника, несмотря на смертельную усталость, говорили не столько друг с другом, сколько для истории (или с оглядкой на то, что текст может оказаться в руках следственных органов, если вся затея с отречением провалится): высокопарным слогом и избегая брать на себя какую-либо ответственность. Это разговор двух единомышленников, разделявших расхожие представления прогрессивной общественности о прегрешениях и преступлениях самодержавия. Родзянко, от которого в тот момент уже практически ничего не зависит, поскольку от рычагов управления в Таврическом дворце он отстранен, неадекватен и до крайности растерян, утверждая прямо противоположные вещи. То он демиург власти («верят только мне и выполняют только мои приказания»), сам назначающий правительство, то сама беспомощность («я сам вишу на волоске»). То ситуация в Петрограде контролируется, а полки полны решимости воевать с немцами, то картина полной анархии и развала воинской дисциплины. По моему убеждению, Родзянко, который не столько был одним из революционных заговорщиков, сколько ими использовался, в момент разговора с Рузским добивался, прежде всего, чтобы была остановлена военная операция против столицы. Все еще неуверенный в исходе переворота, Родзянко нерешительно шарахается от предложенной власти и столь же нерешительно предлагает отречение царя в пользу сына, что уж точно позволит председателю Временного комитета избежать виселицы, которая маячила в случае возвращения Николая на белом коне. Родзянко умыл руки.

Рузский из этого разговора предстает человеком, который заслужил свое прозвище «лисы». Внешне он пытается искренне выяснить ситуацию в Петрограде и оценить ее последствия, хотя на деле, мы это знаем и еще увидим, ему нужны аргументы в пользу отречения, которое он давным-давно поддерживает. В какой-то момент беседы кажется даже, что Рузский в ужасе отшатнулся от пропасти, открывшейся перед ним с перспективой отречения императора, за которой маячила и перспектива потери управления войсками. Не исключаю, что в какой-то момент Рузский — человек не совсем глупый — действительно представил себе будущее и смертельно испугался.

Позднее, как и все другие непосредственные участники драмы отречения, он будет сожалеть о содеянном. Генералу Вильчковскому Рузский расскажет о своих тогдашних ощущениях: «Когда события прошли и Н. В. Рузский перечитывал разговор, он сам себя обвинял, что недостаточно твердо говорил с Родзянко и не отдал себе сразу отчета в его сбивчивых противоречивых словах. На него, утомленного и возбужденного долгой и трудной аудиенцией у Государя, усталого физически и нравственно, главное впечатление произвело то, что волнение в столице продолжало разгораться. Кроме того, он все еще полагал, что Родзянко, верный присяге, верный член партии октябристов, крупный помещик, отнюдь не революционер; он не понимал, что Родзянко уже три дня стоит во главе революции, а вовсе не во главе людей, желающих восстановить порядок. Враги Рузского говорят, что он должен был прервать разговор, указать Родзянке, что он изменник, и двинуться вооруженной силой подавить бунт. Это, как мы теперь знаем, несомненно бы удалось, ибо гарнизон Петрограда был не способен к сопротивлению. Советы были еще слабы, а прочных войск с фронтов можно было взять достаточно. Все это верно, и это признавал впоследствии Рузский, но в тот момент он старался избежать кровопролития — междоусобной, хотя бы и краткой борьбы в тылу, боясь впечатления на далеко уж не столь прочные в массе фронтовые войска»[2236].

Конечно, это было более позднее самооправдательное объяснение. Очевидно, что Рузский руководствовался не логикой ситуации, а логикой продолжавшегося заговора. Заметьте, его даже не заинтересовал состав якобы «назначенного» Родзянко Временного правительства — манифест о его создании еще не был обнародован, — не говоря уже о других деталях обстановки в столице. Рузского — одного из ключевых заговорщиков — интересует не реальное положение, ему нужно авторитетное мнение в пользу отречения, которое можно представить Николаю. Это мнение он получает. Но Рузский — пусть и ключевой, но все-таки исполнитель. Не ему принимать решение о судьбе царя.

После разговора с Родзянко Рузский отдал несколько срочных распоряжений по фронту и, падая от усталости, вернулся в свой вагон, где заснул как убитый, приказав разбудить его через час.

Решение о судьбе императора и России принял Алексеев.

Начальник штаба Верховного главнокомандующего тоже не спал, просидев остаток ночи вместе со своими ближайшими помощниками и единомышленниками у телеграфного аппарата, на который передавался разговор Рузского с Родзянко. В 5 часов 15 минут Алексееву поступила телеграмма от Николая II: «Можно объявить представленный Манифест, пометив его Псковом»[2237]. Как мы только что видели, to же предлагал Рузский в разговоре с Родзянко. Однако в 5.48 из Пскова идет телеграмма Данилова на имя Алексеева: «Председатель Государственной думы признал содержание Манифеста запоздалым… Так как об изложенном разговоре главкосев сможет доложить Государю только в 10 час., то он полагает, что было бы более осторожным не выпускать Манифеста до дополнительного указания Его Величества»[2238]. И вновь Алексеев даже не думает выполнять приказание царя, он — по рекомендации Рузского — задерживает обнародование Манифеста. Потом будут утверждать, что Манифест к тому времени уже запоздал и не мог никого удовлетворить и успокоить обстановку. Но кто это доказал? Конечно, он не удовлетворил бы обитателей Таврического дворца, но реакция на него остальной страны могла быть другой. По крайней мере, она осталась невыясненной.

Едва Рузский и Родзянко разошлись спать, как у Алексеева появился готовый план. Впрочем, план выношен давно. Алексеев решает, что время для его реализации созрело, и развивает бурную деятельность.

В 9 утра генерал-квартирмейстер Верховного главнокомандующего генерал Лукомский вызвал из Могилева к прямому проводу генерала Данилова и передал ему совершенно беспрецедентное приказание: «Генерал Алексеев просит сейчас же доложить главнокомандующему, что необходимо разбудить Государя и сейчас же доложить ему о разговоре генерала Рузского с Родзянко. Переживаем слишком серьезный момент, когда решается вопрос не одного Государя, а всего царствующего дома и России. Генерал Алексеев убедительно просит безотлагательно это сделать, так как теперь важна каждая минута и всякие эти-кеты должны быть отброшены. Генерал Алексеев просит по выяснении вопроса немедленно сообщить официально и со стороны высших военных властей сделать необходимое сообщение в армии, ибо неизвестность хуже всего и грозит тем, что начнется анархия в армии.

Это официально, а теперь прошу тебе доложить от меня генералу Рузскому, что, по моему убеждению, выбора нет и отречение должно состояться. Надо помнить, что вся царская семья находится в руках мятежных войск, ибо, по полученным сведениям, дворец в Царском Селе занят войсками, как об этом вчера уже сообщал Вам генерал Клембовский. Если не согласятся, то, вероятно, произойдут дальнейшие эксцессы, которые будут угрожать царским детям, а затем начнется междоусобная война, и Россия погибнет под ударами Германии, и погибнет династия». Конечно, все эти ухищрения Лукомского — «официально от Алексеева» и «от меня» — были лишь ширмочкой: генерал-квартирмейстер Ставки доводил до Рузского вердикт Алексеева. При этом добавлялся прямой шантаж жизнями царских детей, шантаж, который в тот момент основывался на лжи: Иванов незадолго до этого распрощался с императрицей и убедился, что дворец охранялся.

Даже Данилов, тоже хорошо осведомленный о заговоре и сочувствующий ему, находит, что пороть горячку не стоит: «Генерал Рузский через час будет с докладом у Государя, и поэтому я не вижу надобности будить главнокомандующего, который только что, сию минуту, заснул и через полчаса встанет; выигрыша во времени не будет никакого. Что касается неизвестности, то она, конечно, не только тяжела, но и грозна, однако, и ты, и генерал Алексеев отлично знаете характер Государя и трудность получить от него определенное решение». На что Лукомский ответил: «Дай Бог, чтобы генералу Рузскому удалось убедить Государя. В его руках теперь судьба России и царской семьи»[2239].

Алексеев и Лукомский действительно очень хорошо знали Николая. Для него мнение Родзянко было недостаточно авторитетно, царь считал его скорее пустомелей. И именно поэтому они делали теперь упор на судьбу семьи, жизнь жены и детей. И еще одну вещь хорошо понимали в Ставке: заставить Николая отказаться от престола могла только единая воля армии. Поэтому в 10.15 утра Алексеев передал главнокомандующим фронтов и флотов циркулярную телеграмму, которая не оставляла уже никаких сомнений по поводу оценок и рекомендаций наиболее информированного и могущественного на тот момент человека в Российской империи — начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала Алексеева. Но вернемся ненадолго в Псков.

После утреннего разговора с Рузским Николай невозмутимо и в одиночестве ожидал своей судьбы. Зашедшего к царю сразу после этой встречи Воейкова «поразило изменение, происшедшее за такой короткий период времени в выражении его лица. Казалось, что он после громадных переживаний отдался течению и покорился своей тяжелой судьбе»[2253]. К завтраку (по-современному, к обеду) никто приглашен не был. «Было уже около половины третьего дня, — записал Мордвинов. — Я спросил у проходившего мимо скорохода Климова, не собирается ли Государь выйти в это обычное время на прогулку, но Климов сказал, что к Его Величеству прошли только что генерал Рузский и еще два штабных генерала с бумагами… и что Государь их принимает не у себя в кабинете, а в салоне»[2254].

Двумя штабными генералами были Данилов и главный начальник снабжений фронта Саввич. Причину их появления в вагоне императора объяснил Саввич. За обедом в штабе фронта Рузский произнес: «Я вижу, что Государь мне не верит. Сейчас после обеда поедем к нему втроем, пускай он, помимо меня, еще выслушает вас»[2255]. В том, что именно скажут его помощники, Рузский мог не сомневаться. Дальнейшее — в их описании. Весь этот — один из самых драматичных эпизодов российской истории — продлился не более 45 минут.

«Император Николай ждал нашего прибытия в… зеленом салоне вагона-столовой, — вспоминал Данилов. — Наружно он казался спокойным, но выглядел бледнее обыкновенного, и на лице его между глазами легли две глубокие складки, свидетельствовавшие о бессонной ночи и переживаемых им тревогах. Государь был одет… в темносерый бешмет с погонами Кавказского пластунского батальона его имени, перепоясан тонким черным ремешком с серебряными пряжками; на этом поясе спереди висел кинжал в ножнах, оправленный также серебром.

Приветливо встретив нас, Государь попросил всех сесть и курить, но я и генерал Саввич невольно продолжали стоять под давлением крайней ответственности предстоящей беседы. Сам Государь и утомленный всем предыдущим главнокомандующий сели за стол друг против друга. Генерал Рузский стал медленно и отчетливо докладывать о всех полученных за последние часы сведениях. Когда очередь дошла до телеграммы генерала Алексеева с заключениями главнокомандующих, то генерал Рузский положил телеграфные листки на стол перед Государем и просил прочесть их лично»[2256].

Теперь передаем слово Саввичу, который свидетельствует, что Рузский после этого «обрисовал обстановку, сказав, что для спасения России и династии сейчас выход один: отречение его от престола в пользу наследника. Государь ответил:

— Но я не знаю, хочет ли этого вся Россия.

Рузский доложил:

— Ваше Величество, заниматься сейчас анкетой обстановка не представляет возможности, но события несутся с такой быстротой и так ухудшают положение, что всякое промедление грозит непоправимыми бедствиями. Я Вас прошу выслушать мнение моих помощников, они оба в высшей степени самостоятельные и притом прямые люди.

Это последнее предложение с некоторыми вариациями Рузский повторил один или два раза. Государь повернулся к генералам и, смотря на них, заявил:

— Хорошо, но только я прошу откровенного мнения.

Все очень сильно волновались. Государь и Рузский очень много курили. Несмотря на очень сильное волнение, Государь отлично владел собой»[2257]. Император сперва обратился к Данилову.

«— Ваше Императорское Величество, — сказал я. — Мне хорошо известна сила Вашей любви к Родине. И я уверен, что ради нее, ради спасения династии и возможности доведения войны до благополучного конца Вы принесете ту жертву, которую от Вас требует обстановка. Я не вижу другого выхода из положения, помимо намеченного председателем Государственной думы и поддерживаемого старшими начальниками действующей армии…

— А Вы какого мнения? — обратился Государь к моему соседу генералу Саввичу, который, видимо, с трудом сдерживал душившее его волнение»[2258].

Описывая свой бенефис, генерал Саввич уверял, что в тот момент приступ рыданий сдавливал его горло:

«— Ваше Императорское Величество, Вы меня не знаете, но Вы слышали обо мне отзывы от человека, которому Вы верили.

— Кто это?

— Я говорю о генерале Дедюлине.

— О, да (Дедюлин был дворцовым комендантом до Воейкова — В. Н.).

Генерал чувствовал, что он не в силах больше говорить, так как сейчас разрыдается, поэтому он поспешил кончить:

— Я человек прямой и поэтому я вполне присоединяюсь к тому, что сказал генерал Данилов.

Наступило общее молчание, длившееся одну-две минуты»[2259].

И вновь генерал Данилов: «Государь подошел к столу и несколько раз, по-видимому, не отдавая себе отчета, взглянул в прикрытое занавеской окно. Его лицо, обыкновенно малоподвижное, непроизвольно перекосилось каким-то никогда мною раньше не наблюдавшимся движением губ в сторону. Видно было, что в душе его зреет какое-то решение, дорого ему стоящее…

Резким движением Николай вдруг повернулся к нам и твердым голосом произнес:

— Я решился… Я решил отказаться от престола в пользу своего сына Алексея…

При этом он перекрестился широким крестом. Перекрестились и мы.

— Благодарю вас всех за доблестную службу. Надеюсь, что она будет продолжаться и при моем сыне…». Данилов закончил свое описание сцены трогательной картиной: «Обняв генерала Рузского и тепло пожав нам руки, император медленным, задерживающим шагом прошел в свой вагон»[2260]. Это очень маловероятно. Существует немало свидетельств, что после отречения Николай был готов простить кого угодно. Но только не генерала Рузского.

Через несколько минут в зеленый салон вошел встревоженный и страшно расстроенный Фредерикс. «Он заявил, что Государь передал ему разговор с присутствующими и спросил его мнения, но раньше, чем ответить на такой ужасный вопрос, он, Фредерикс, хочет выслушать присутствующих. Фредериксу повторили то, что было сказано Государю. Старик был страшно подавлен и сказал:

— Никогда не ожидал, что доживу до такого ужасного конца. Вот что бывает, когда переживешь самого себя»[2261]. Фредерикс уже знал, что его дом сожгли, а престарелую больную супругу оттуда только чудом успели вынести.

Сам Фредерикс в конце своей жизни иначе описывал происшедшее графине Клейнмихель: «Он рассказывал, что Государь колебался и противился и что подпись под отречением была у него вырвана грубым обращением с ним генерала Рузского, схватившего его за руку и, держа свою руку на манифесте об отречении, грубо ему повторявшего: «Подпишите, подпишите же. Разве вы не видите, что Вам ничего другого не остается делать. Если Вы не подпишете — я не отвечаю за Вашу жизнь». «Я попробовал вмешаться, — рассказывал Фредерикс, — но Рузский мне нагло заметил: я не с Вами разговариваю. Вам больше нет здесь места, царь должен был бы давно окружить себя русскими людьми, а не остзейскими баронами». Государь был подавлен и смущенно смотрел вокруг…»[2262]. О беспардонности поведения Рузского Николай II сам пожалуется графу Бенкендорфу, когда 22 марта с ним увидится: «Его Величество особенно жаловался на почти грубую настойчивость, с которой ген. Рузский разговаривал с ним в Пскове. С тех пор Император мог понять, что доводы генерала были чистой выдумкой. В течение нескольких часов подряд Рузский оказывал давление на Его Величество, не оставляя ему ни одной минуты на размышление». Бенкендорф, отталкиваясь от беседы с экс-императором, считал «роль командующих в отречении неслыханным в истории предательством»[2263].

Николай II вошел в салон, неся написанные им две телеграммы. Одна была адресована председателю Государственной думы: «Нет той жертвы, которую я не принес бы во имя действительного блага и для спасения родной матушки-России. Посему я готов отречься от престола в пользу моего сына, с тем, чтобы он оставался при мне до совершеннолетия при регентстве брата моего великого князя Михаила Александровича». Вторую Николай полагал направить в Ставку начштаверху: «Во имя блага, спокойствия и спасения горячо любимой России я готов отречься от престола в пользу моего сына. Прошу всех служить ему верно и нелицемерно»[2264]. Последние два слова были явной пощечиной Алексееву.

Николай протянул телеграммы Рузскому. Тот молча их забрал и отправился с генералами в свой поезд. Фредерикс же пошел в соседний вагон, где известий с нетерпением ждали офицеры и генералы свиты.

«Во время приема Государем графа Фредерикса, — вспоминал Воейков, — лица государственной свиты собрались в моем купе свитского вагона и высказывали крайнее опасение за то влияние, которое может Рузский оказать на Государя своими докладами с глазу на глаз. Общее о нем мнение было самое отрицательное, и большинство присутствовавших высказывалось в том смысле, что совершенно недопустимо принятия Его Величеством какого бы то ни было решения на основании докладов «лисы» (как звали Рузского)»[2265].

Фредерикс остановился в коридоре у дверей купе и, как записал Мордвинов, «почти обыкновенным голосом по-французски сказал:

— Savez vous, l’Empereur a abdique.

Слова эти заставили нас всех вскочить… Я лично мог предположить все что угодно, но отречение от престола столь внезапное, ничем пока не вызванное, не задуманное только, а уже исполненное, показалось столь кричащей несообразностью, что в словах преклонного старика Фредерикса в первое мгновение почудилось или старческое слабоумие, или явная путаница.

— Как, когда, что такое, да почему? — послышались возбужденные вопросы.

Граф Фредерикс на всю эту бурю восклицаний, пожимая сам недоуменно плечами, ответил только:

— Государь получил телеграммы от главнокомандующих… И сказал, что раз войска этого хотят, то не хочет никому мешать.

— Какие войска хотят? Что такое? Ну а вы что же, граф, что вы-то ответили Его Величеству на это?

Опять безнадежное пожимание плечами:

— Что я мог изменить. Государь сказал, что он решил это уже раньше и долго об этом думал.

— Не может этого быть, ведь у нас война! Отречься так внезапно, здесь в вагоне, и перед кем и отчего, да верно ли это, нет ли тут какого-либо недоразумения, граф? — посыпались снова возбужденные возражения со всех сторон, смешанные и у меня с надеждой на путаницу и на возможность еще отсрочить только что принятое решение»[2266]. Но Фредерикс рассказал и о беседе с генералами, и о переданных Рузскому телеграммах. Свита уже была в курсе предполагавшегося вояжа в Псков Гучкова и Шульгина, и возникла мысль попытаться хотя бы до их приезда задержать отправление телеграмм царя Родзянко и Алексееву. К Николаю направился Воейков.

«Я побежал в вагон Государя, без доклада вошел в его отделение и спросил:

— Неужели верно то, что говорит граф, что Ваше Величество подписали отречение? И где оно?

На это Государь ответил мне, передавая лежавшую у него на столе пачку телеграмм:

— Что мне оставалось делать, когда все мне изменили? Первый Ни-колаша… Читайте.

Я понял, что Государь был очень взволнован, раз он в разговоре со мной так назвал великого князя Николая Николаевича. На мой вторичный вопрос: «Где же отречение?» — Государь сказал, что отдал его Рузскому для отправки Алексееву, на что я доложил Государю, что, на мой взгляд, никакое окончательное решение принято быть не может, пока он не выслушает находившихся в пути Гучкова и Шульгина. Государь согласился потребовать свое отречение обратно у Рузского»[2267]. Николай уже знал, что с Воейковым Рузский разговаривать не будет, поэтому распорядился, чтобы к главкому пошел Нарышкин.

Мордвинов подчеркивал, что лица свиты напутствовали «Нарышкина, которому было поручено отобрать телеграммы, чтобы он ни на какие доводы Рузского не соглашался и, если бы телеграммы начали уже передавать, то снял бы их немедленно с аппарата.

Нарышкин отправился и скоро вернулся с пустыми руками. Он сообщил, что одну телеграмму, Родзянке, хотя и начали уже отправлять, но начальник телеграфа обещал попытаться ее задержать, а другую — в Ставку — не отправлять, но что Рузский их ему все же не отдал и сам пошел к Государю, чтобы испросить разрешение удержать эти телеграммы у себя, и обещал их не отправлять до приезда Гучкова и Шульгина. Уходя от Его Величества, Рузский сказал скороходам, чтобы прибывающих депутатов направили предварительно к нему, а затем уже допустили их до приема Государем. Это обстоятельство взволновало нас необычайно; в желании Рузского настоять на отречении и не выпускать это дело из своих рук не было уже сомнений»[2268]. Вариант Рузского, которым он поделится с великим князем Андреем Владимировичем в июне 1917 года, звучал иначе: «Не прошло и 1/2 часа после моего ухода, как ко мне пришел один из флигель-адъютантов и попросил вернуть Государю телеграмму. Я ответил, что принесу лично, и пошел в царский поезд и застал Государя и графа Фредерикса. Начался общий разговор, но телеграмму у меня не взяли, да и вообще о ней не было разговора, и я до сих пор не понимаю, почему ее хотели взять назад, а когда я принес, то о ней как будто и забыли. Я чувствовал, что Государь мне не доверяет и хочет вернуть телеграмму обратно, почему я прямо заявил:

— Ваше Величество, я чувствую, Вы мне не доверяете, но позвольте последнюю службу все же сослужить и переговорить до Вас с Гучковым и Шульгиным и выяснить общее положение.

На это Государь сказал: хорошо, пусть останется, как было решено»[2269].

Ну и что же свита, предлагала ли она какие-нибудь решительные действия? Нет, дискуссии даже в эти критические минуты носили скорее теоретический характер. Наиболее жестко по-прежнему высказывался Константин Нилов: «Михаил Александрович — человек слабый и безвольный, и вряд ли он останется на престоле. Эта измена давно подготовлялась и в Ставке, и в Петрограде. Думать теперь, что разными уступками можно помочь делу и спасти Родину, по-моему, безумие. Давно идет борьба за свержение Государя, огромная масонская партия захватила власть, и с ней можно только открыто бороться, а не входить в компромиссы». Дубенский уверен, что Нилов безусловно был готов арестовать Рузского, если бы получил такой приказ от Николая. Но были и другие настроения: «Кое-кто возражал Константину Дмитриевичу и выражал надежду, что Михаил Александрович останется, что, может быть, уладится дело»[2270].

После четырех к Николаю отправился лейб-хирург Сергей Федоров, и их беседа вновь кардинально поменяла ситуацию. Содержание беседы Павел Бенкендорф записал в дневник со слов самого царя: «Он думал, что ему можно будет уехать в Ливадию, жить там со своей семьей и самому воспитывать наследника, ставшего императором. Профессор Федоров возразил на это Императору, что Государь, отказавшийся от трона, не может жить в той стране, которой он правил, и что, кроме того, события развиваются, видимо, так трагически, что отъезд Императора за границу вскоре станет неизбежен. Наконец, сказал профессор Федоров, никогда новые правители не согласятся поручить отрекшемуся Императору воспитание нового Императора, и, что по всем этим причинам, отрекшись от трона в пользу сына, император Николай должен будет расстаться с сыном.

Спрошенный Императором о состоянии здоровья царевича, профессор Федоров откровенно сказал, что, согласно мнению всех пользовавших царевича врачей, надеяться на излечение царевича нельзя, что можно лишь, благодаря тщательному уходу, продлить, может быть, его жизнь, но что здоровым он никогда не будет»[2271]. Рассказ продолжает и дополняет Мордвинов:

«— Когда так, — как бы про себя сказал Государь, — то я не могу расстаться с Алексеем. Это было бы уже сверх моих сил… К тому же, раз его здоровье не позволяет, то я буду иметь право оставить его при себе»[2272]. В эту минуту Николай принял решение отречься от престола и за себя, и за наследника. Это точно не было предусмотрено Основными Законами Российской империи. Впрочем, они вообще не предусматривали возможности отречения Помазанника Божьего. По Закону, Николай II не имел права на отречение.

Около пяти вечера генерал Дубенский в совершенно подавленном настроении стоял у окна своего купе. «Вдруг мимо нашего вагона по узкой деревянной платформе между путей я заметил идущего Государя с дежурным флигель-адъютантом герцогом Лейхтенбергским. Его Величество в форме кубанских пластунов в одной черкеске и башлыке, не спеша, шел, разговаривая с герцогом. Проходя мимо моего вагона, Государь взглянул на меня и приветливо кивнул головой»[2273].

В обычное время подали чай. Мордвинов описывал охватившие его чувства: «Мне было и физически больно увидеть моего любимого Императора после нравственной пытки, вызвавшей его решение, но и я надеялся, что обычная сдержанность и ничтожные разговоры о посторонних, столь «никчемных» теперь вещах, прорвутся, наконец, в эти трагические минуты чем-нибудь горячим, искренним, заботливым, дающим возможность сообща обсудить положение; что теперь в столовой, когда никого кроме ближайшей свиты не было, Государь невольно и сам упомянет об обстоятельствах, вызвавших его ужасное решение… Но, войдя в столовую и сев на незанятое место с краю стола, я сразу же почувствовал, что и этот час нашего обычного общения с Государем пройдет точно так же, как и подобные часы минувших «обыкновенных» дней…

Шел самый незначительный разговор, прерывавшийся на этот раз только более продолжительными паузами… Рядом была буфетная, кругом ходили лакеи, подавали чай, и, может быть, их присутствие и заставляло всех быть такими же «обычными» по наружности, как всегда. Государь сидел спокойный, ровный, поддерживал разговор, и только по его глазам, печальным, задумчивым, как-то сосредоточенным, да по нервному движению, когда он доставал папиросу, можно было чувствовать, насколько тяжело у него на душе… Ни одного слова, ни одного намека на то, что всех нас мучило, не было, да, пожалуй, и не могло быть произнесено»[2274].

Все еще чего-то ждали. «Между тремя и девятью вечера в императорском поезде переживались часы надежды на то, что каким-нибудь способом парализуются очевидные для всех измена и предательство, неизбежно за собой влекущие крушение России, — писал тоже бездействовавший генерал Воейков. — Часть упований возлагалась на ожидавшийся приезд депутатов Думы»[2275].

Гучков и Шульгин, между тем, уже выехали из Петрограда, где совершенно ничего не было известно о происходившем в Пскове.

В столице революционные празднования органично сочетались с политическими дрязгами и нарастанием анархии. Днем над городом реяли аэропланы с красными флагами, приветствуемые толпами, которые размахивали шапками. Собравшийся Совет съездов представителей торговли и промышленности призвал «забыть о партийной и социальной розни, которая может быть сейчас на пользу только врагам народа, теснее сплотиться вокруг Временного комитета Государственной думы и предоставить в его распоряжение все свои силы»[2276]. Олигархи поддержали революцию. По решению властей были резко снижены цены на продовольствие, газеты сообщали, что масло продавалось по 1 рублю вместо трех, а яйца по 40 копеек вместо 2 рублей 20 копеек. Продовольствия хватит не надолго.

2 марта на улицах появился приказ по городу за подписью члена ВКГД Караулова: «Все томившиеся в тюрьмах за свои политические убеждения уже освобождены. К сожалению, вместе с тем, получили свободу и уголовные преступники. Все эти убийцы, воры и грабители, переодевшись в форму нижних чинов, нагло врываются в частные квартиры, производят незаконные обыски, грабят и насилуют, наводят ужас. Приказываю всех таких лиц немедленно задерживать и поступать с ними круто вплоть до расстрела в случае сопротивления»[2277]. Два первых своих приказа издал министр юстиции Керенский. Один поручал его коллеге по ложе Нестору Котляревскому вывести все документы из Департамента полиции и доставить их в Академию наук. Другой создавал «тройки»: «Необходимо быстро устранить печальные недоразумения, возникающие в городе между солдатами, населением и рабочими. Для этого предлагаю всем мировым судьям немедленно, с получением сего, принять участие в образовании временных судов для разрешения этих недоразумений. Суд — в составе трех его членов: мирового судьи, представителя армии и представителя рабочих— заседает в помещении камеры мирового судьи»[2278]. Революционная законность набирала обороты.

Александр Бенуа отправился на далекую прогулку по городу. Результаты снижения цен были налицо. «У лавок длинные хвосты (раза в четыре длиннее, чем в начале зимы), но объясняют это тем, что получилась временная задержка в поставке продовольствия и в то же время выросла запасливость хозяек». Продовольственная ситуация начнет слегка улучшаться только во время НЭПа. «Дошли мы и до «Астории»… Гостиница по нижнему этажу заколочена, однако очень небрежно, и солдаты влезают в нее и вылезают, чуть отодвинув две доски. Местами видно внутренность ресторана; солдаты бродят в поисках, не найдется ли еще чем поживиться. Никакой охраны я здесь не заметил (вообще, милиция, о которой много разговоров, покамест скорее миф!). На значительном расстоянии от «Астории» пахнет вином и разбросана масса битых бутылок. Мебель свалена кучами»[2279]. Полковник Ходнев писал, что в тот день «кругом все кипело, все волновалось, и гибель Родины становилась все яснее и все ближе»[2280]. Зинаида Гиппиус зафиксировала, что творилось «что-то нелепое, неудержимое: солдаты то арестуют офицеров, то освобождают, очевидно, сами не знают, что нужно делать и чего они хотят. На улице отношение к офицерам явно враждебное»[2281].

Всего, как будет установлено по материалам Чрезвычайной следственной комиссии, в первые дни «бескровной» революции в столице было убито и ранено минимум 1315 человек, из них 53 офицера, 73 полицейских, 602 солдата и 587 гражданских лиц[2282]. Полагаю, цифры занижены.

Политическое содержание дня 2 марта в Таврическом дворце не менялось. Решались вопросы о том, поддержит ли Совет Временное правительство, а если да, то на каких условиях? И войдет ли в состав правительства Керенский?

После утреннего демарша Гучкова переговоры делегатов от Исполкома Совета с думским Временным комитетом продолжились. Из-за этого и из-за всеобщей усталости открытие очередного заседания Совета задерживалось. Большевики, не участвовавшие в переговорах из-за принципиального нежелания «торговаться с буржуазией», решили воспользоваться случаем и провести прямо за своим «явочным столом» заседание Бюро ЦК. Первым пунктом повестки дня стала организация большевистской печати. Шляпников, Молотов и Залуцкий постановили возобновить выпуск газеты «Правда», прерванный в 1914 году. «Для получения типографии постановили обратиться в Исполнительный Комитет. Все заботы по делу организации газеты, подыскиванию сотрудников и технических работников поручили В. Молотову, — вспоминал Шляпников. — Для заведывания хозяйством газеты решили пригласить К. М. Шведчикова».[2283] Пункт второй — позиция на заседании Совета, где должны были утверждаться вчерашние решения Исполкома об организации власти (8 пунктов). Постановили: попытаться их завалить, — всем выступать.

Заседание Совета рабочих и солдатских депутатов открылось часа в два дня. В зал протолкнуться было еще сложнее, чем в предыдущие дни — число его членов с правом решающего голоса перевалило уже за тысячу. Докладчиком от Исполкома о результатах переговоров с Временным комитетом выступал Юрий Стеклов. Более часа он доказывал невозможность принятия Советом на себя власти, вхождения его представителей в формирующееся Временное правительство и полезность принятия этим правительством пусть не восьми, то хотя бы шести-семи требований Исполкома. В выступлении Стеклова родилась популярная позднее формула «постольку, поскольку»: поддерживать правительство постольку, поскольку оно реализует революционную программу в интересах трудящихся[2284].

Стеклов в своем докладе подтвердил, что Исполком рассматривал вопрос об участии представителей «демократии» во Временном правительстве и решил его отрицательно: незачем связывать себе руки и принимать непосредственную ответственность за политику будущего правительства. Исполком был озабочен лишь тем, чтобы в кабинете не оказалось одиозных деятелей. Другого мнения придерживался Керенский, который не мыслил себя вне правительства.

Утром, когда он пришел домой и пролежал два-три часа в полубессознательном состоянии, «вдруг, словно вспышка молнии, в мозгу пронеслось решение проблемы. Надо немедленно сообщить по телефону о согласии принять пост в правительстве, а уж потом отстаивать это решение на общем заседании Совета. И пусть Исполнительный комитет и члены Совета обсуждают эти шаг»[2285]. Так он и поступил.

Едва Стеклов завершил под бурные аплодисменты свое выступление, как в зале появился Керенский и стал пропихиваться в президиум. Не преуспев в этом, он вскарабкался на ближайший стул и мистическим полушепотом заговорил. Бледный, как снег, он вырывал из себя короткие, отрывистые фразы, перемежая их длинными паузами.

«— Доверяете ли вы мне? — спрашивал Керенский.

— Доверяем, — раздавалось в ответ.

— Я говорю, товарищи, от всей глубины сердца, я готов умереть, если это будет нужно, — воскликнул Керенский и продолжал. — Ввиду организации нового правительства я должен был дать немедленно, не дожидаясь вашей формальной санкции, ответ на сделанное мне предложение занять пост министра юстиции. Товарищи, в моих руках находились представители старой власти, и я не решился выпустить их из своих рук!»[2286]. Речь, произнесенная с непривычным для впечатлительной аудитории мелодраматическим эффектом, дала ожидавшийся результат. Собрание, только что приветствовавшее доводы Стеклова о неучастии советских лидеров в правительстве, устроило Керенскому оглушительную овацию, выразив ему полное доверие, согласившись на его вхождение в правительство и подтвердив его полномочия в качестве товарища председателя Совета.

Керенский покинул зал заседания Совета и больше в нем почти не появлялся. При этом известно, что именно 2 марта на его квартире произошло первое после начала революции заседание Верховного совета «Великого Востока народов России»[2287].

Зал утих, начались прения, которых большинство Исполкома Совета ожидало с трепетом, опасаясь атаки слева. Суханов подтверждал, что выступления большевиков «легко могли быть подкреплены уличными методами борьбы — в случае твердости позиции и достаточной энергии большевистских и левоэсеровских групп. Побороть это движение, если бы оно началось, «внутренними» средствами, силой влияния или убеждения было бы до крайности трудно, если вообще возможно»[2288]. Атака большевиков не заставила себя ждать.

Молотов обвинил руководство Совета в сделке с буржуазией и полном отсутствии в изложенных думцам требованиях таких главных для рабочего класса и крестьянства положений, как установление республики, прекращение войны, решение земельного вопроса. «Временное правительство не революционно. Гучков, фабриканты, Родзянко, Коновалов посмеются над народом. Крестьянам вместо земли дадут камень!»[2289]. Вновь бурные аплодисменты. Как отмечали очевидцы, «речи ораторов большевиков (Молотов, Юренев), выступавших резко против всяких «сделок» с правительством, имели шумный успех»[2290]. Похоже, любые с пафосом произнесенные идеи проходили на «ура». Дебаты шли долго и яростно.

Меньшевики, выступившие в поддержку позиции Исполкома, обещали даже жаловаться на большевистских депутатов Ленину, который, будучи правоверным марксистом, никогда бы не допустил даже мысли о создании советского правительства в эпоху победившей буржуазной революции. Плохо они знали Ленина… Бундовцы были не против участия советских лидеров в правительстве, но не осмелились озвучить эту позицию. Рафес отмечал, что «представители большевиков повели крайне энергичную атаку против поддержки буржуазного правительства. Членам Исполнительного комитета пришлось со всей энергией отстаивать эту позицию. Выступление с предложением участия во Временном правительстве вряд ли встретило бы поддержку на пленуме Совета, когда и большинство Исполкома было против него. Оно лишь сыграло бы на руку большевикам»[2291].

Против передачи власти Временному правительству голосовали только 19 депутатов, среди которых были все члены большевистского Бюро ЦК. Опасения в отношении атаки слева оказались преувеличенными. К тому же большевики тут же сами раскололись: позицию ЦК не поддержат даже многие соратники из городской организации партии.

Но в правительственную программу, выработанную на переговорах с думцами, Совет предложил внести дополнения: «1) Временное правительство оговаривает, что все намеченные мероприятия будут проводиться, несмотря на военное положение; 2) Манифест Временного правительства должен быть одновременно за подписью М. Родзянко и Временного правительства; 3) Включить в программу Временного правительства пункт о предоставлении всем национальностям прав национального и культурного самоопределения; 4) Образовать наблюдательный комитет за действиями Временного правительства из состава Совета солдатских и рабочих представителей»[2292].

На правительство, претендовавшее на диктаторские полномочия, был еще до объявления о его создании надет тесный намордник.

Только во второй половине дня 2 марта Временное правительство решилось более-менее официально заявить о своем существовании. Делать это пришлось Милюкову как наиболее известному его члену. «Около 3 часов дня меня просили выйти к публике, собравшейся в колонной зале дворца, и объявить формально об образовавшемся правительстве, — вспоминал лидер кадетов. — Я с удовлетворением принял предложение: это был первый официозный акт, который должен был доставить новой власти, так сказать, общественную инвеституру. Я вышел к толпе, заполнявшей залу, с сознанием важности задачи и с очень приподнятым настроением… Слова как-то нанизывались сами собой»[2293]. В отредактированном автором для газет тексте речи начало ее было весьма пафосным.

«— Мы присутствуем при великой исторической минуте. Еще три дня назад мы были скромной оппозицией, а русское правительство казалось всесильным. Теперь это правительство рухнуло в грязь, с которой сроднилось, а мы и наши друзья слева выдвинуты революцией, армией и народом на почетное место первого русского общественного кабинета. Это произошло потому, что история не знает и другого правительства, столь трусливого и изменческого, как это ныне низвергнутое правительство, покрывшее себя позором… Будьте едины в устранении политических споров… могущих еще вырвать из наших рук плоды победы»[2294].

— Кто вас выбрал? — донеслось из толпы.

— Нас выбрала русская революция, — гордо заключил Милюков. — Мы не сохраним этой власти ни минуты после того, как свободно избранные народные представители скажут нам, что они хотят выбрать других людей».

Милюков был крайне доволен найденной им формулой о революции как источнике легитимности нового правительства. «Эта простая ссылка на исторический процесс, приведший нас к власти, закрыла рот самым радикальным оппонентам. На нее потом и ссылались как на канонический источник нашей власти»[2295]. Ученик великого Ключевского мог бы знать, что революционная легитимность является весьма непрочной.

— А кто министры? — раздались голоса из зала.

Милюков начал с премьера, назвав Львова.

— Цензовая общественность, — отозвался зал.

— Цензовая общественность, — нашелся Милюков, — это единственная организованная общественность, которая даст возможность организоваться и другим слоям русской общественности. Но, господа, я счастлив сказать вам, что и общественность не цензовая тоже имеет своего представителя в нашем министерстве. Я только что получил согласие моего товарища А. Ф. Керенского занять пост в первом русском общественном кабинете. Мы бесконечно рады были отдать в верные руки этого общественного деятеля то министерство, в котором он воздаст справедливое воздействие прислужникам старого режима, всем этим Штюрмерам и Сухомлиновым.

Керенский прошел на ура. Куда хуже было дело с Гучковым, фамилия которого вызвала недовольный гул.

— А. И. Гучков был моим политическим врагом в течение всей жизни Государственной думы (крики: «другом!») Но теперь мы политические друзья. Я — старый профессор, привыкший читать лекции, а Гучков — человек действия. И сейчас, когда я в зале говорю с вами, Гучков на улицах столицы организует нашу победу.

Дальше было немного легче. «С аплодисментами прошли всероссийски известные имена вождей думской оппозиции, — напишет Милюков в мемуарах. — Менее известные имена думских оппонентов старого правительства справа по финансовым и церковным вопросам, Годнева и В. Львова, публика проглотила молча. Всего труднее было рекомендовать никому не известного новичка в нашей среде, Терещенко, единственного среди нас «министра-капиталиста» (интересно, к какому слою Милюков относил банкира Гучкова — В. Н.). В каком списке он «въехал» в министерство финансов? Я не знал тогда, что источник был тот же самый, из которого был навязан Керенский, откуда исходил республиканизм нашего Некрасова, откуда вышел и неожиданный радикализм «прогрессистов» Коновалова и Ефремова. Об этом источнике я узнал гораздо позднее событий…»[2296]. Читателю об этом источнике хорошо известно.

— А программа? — справедливо интересуются из аудитории. Вопрос Милюкова явно озадачил.

— Я очень жалею, что… не могу прочесть вам бумажки, на которой изложена эта программа. Но дело в том, что единственный экземпляр программы, обсужденный вчера в длинном ночном совещании с представителями Совета рабочих депутатов, находится сейчас на окончательном рассмотрении их…

Наконец, прозвучал сильно всех возбуждавший вопрос о судьбе династии. Милюков перевел дух перед взволнованной массой с красными бантами и повязками.

— Я знаю наперед, что мой ответ не всех вас удовлетворит… Старый деспот, доведший Россию до границы гибели, добровольно откажется от престола или будет низложен (аплодисменты). Власть перейдет к регенту — великому князю Михаилу Александровичу (продолжительные негодующие крики, возгласы: «Да здравствует республика!», «Долой династию!» Жидкие аплодисменты, заглушенные новым взрывом негодования). Наследником будет Алексей (крики — «это старая династия»)… Как только пройдет опасность и установится прочный мир, мы приступим к подготовке Учредительного Собрания на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования. Свободно избранное народное представительство решит, кто вернее выразил общее мнение России, мы или наши противники.

«Речь эта была встречена многочисленными слушателями, переполнившими зал, с энтузиазмом, и оратор вынесен на руках по ее окончании»[2297], — скромно заметит Милюков.

После бурной дискуссии вынесенный уединился в правительственном отсеке, где его обнаружил коллега по партии Набоков, которому предлагали то пост губернатора Финляндии, то Управляющего делами правительства. Он оставил весьма характерную зарисовку работы правительства: «По дороге попался нам кн. Г. Е. Львов. Меня поразил его мрачный, унылый вид и усталое выражение глаз. В самой задней комнате я нашел Милюкова, он сидел за какими-то бумагами с пером в руках; как оказалось, он выправлял текст речи, произнесенной им только что… Около него сидела Анна Сергеевна (его жена). Милюков совсем не мог говорить, он потерял голос… Такими же беззвучными, охрипшими голосами говорили Шингарев и Некрасов. В комнатах была разнообразная публика… Керенский поражал какой-то потерей душевного равновесия. Помню один странный его жест. Одет он был, как всегда (т. е. до того, как принял на себя роль «заложника демократии» во временном правительстве): на нем был пиджак, а воротничок рубашки — крахмальный, с загнутыми углами. Он взялся за эти углы и отодрал их, так что получился вместо франтовского какой-то нарочито пролетарский вид… Вести сколько-нибудь систематический разговор с людьми, смертельно усталыми, было невозможно. Пробыв некоторое время, вобрав в себя атмосферу — лихорадочную, сумасшедшую какую-то, — я направился к выходу»[2298].

Тем временем информация о содержании речи Милюкова стала проникать в массы. Идея регентства Михаила вызывала бурю протеста в советских кругах. Керенский свидетельствовал, что на специально созванном заседании Исполкома Совета на него обрушился град враждебных вопросов. «Я решительно воспротивился попыткам втянуть меня в спор и лишь сказал:

— Да, план действительно таков, но ему никогда не дано осуществиться. Это просто невозможно, а потому и нет причин для тревоги…

Вопрос о регентстве ни в малейшей степени не волновал меня, однако внушить другим мою уверенность в неосуществимости этого плана было крайне трудно, а потому в это дело попытался вмешаться Исполнительный комитет. Он вознамерился послать к царю своих делегатов, а в случае неудачи — помешать воспользоваться поездом нашим депутатам»[2299]. Намерение это явно запоздало: Гучков и Шульгин были уже в дороге.

Негативная реакция бунтовавшей толпы на сохранение царствовавшей династии (которая к тому же могла призвать к ответу) всполошила и думское руководство. «Я увидел Родзянко, который рысцой бежал ко мне в сопровождении кучки офицеров, от которых несло запахом вина, — вспоминал Милюков. — Прерывающимся голосом он повторял их слова, что после моих заявлений о династии они не могут вернуться к своим частям. Они требовали, чтобы я отказался от этих слов. Отказаться я, конечно, не мог; но видя поведение Родзянко, который отлично знал, что я говорил не только от своего имени, но и от имени блока, я согласился заявить, что я высказывал свое личное мнение. Я знал особенность Родзянки — теряться в трудных случаях; но такого проявления трусости я до тех пор не наблюдал»[2300].

Заявление Милюкова шокировало не только советскую демократию, но и великих князей. Павел Александрович, сообразив наконец, что его использовали в чужой игре и что идея регентства Михаила не является изобретением графини Брасовой, пишет отчаянное письмо Родзянко: «Как единственный оставшийся в живых сын Царя-Освободителя, обращаюсь к Вам с мольбой, сделать все от Вас зависящее, дабы сохранить конституционный престол Государю… При конституционном правлении и правильном снабжении армии — Государь, несомненно, приведет войска к победе. Я бы приехал к Вам, но мой мотор реквизирован, а силы не позволяют идти пешком». Нет никаких признаков того, что Родзянко отреагировал на письмо дяди императора. Вместо этого он направил весьма четкое послание брату Николая II: «Успокоит страну только отречение от престола в пользу наследника при Вашем регентстве. Прошу Вас повлиять, чтобы это совершилось добровольно, и тогда сразу все успокоится. Я лично сам вишу на волоске и могу быть каждую минуту арестован и повешен. Не делайте никаких шагов и не показывайтесь нигде. Вам не избежать регентства»[2301].

Именно в таком состоянии пребывал Родзянко, когда — приблизительно в это же время, в 17.35 — направлял телеграмму в Ставку. «Временный комитет Г. Д., образовавшийся для восстановления порядка в столице, вынужден был взять в свои руки власть ввиду того, что под давлением войска и народа старая власть никаких мер для успокоения населения не предприняла и совершенно устранена. В настоящее время власть будет передана Временным комитетом Г. Д. Временному правительству, образованному под председательством кн. Г. Е. Львова. Войска подчинились новому правительству, не исключая состоящих в войсках, а также находящихся в Петрограде лиц императорской фамилии, и все слои населения признают только новую власть. Необходимо для восстановления полного порядка, для спасения столицы от анархии командировать сюда на должность главнокомандующего Петроградским военным округом доблестного боевого генерала, имя которого было бы популярно и авторитетно в глазах населения. Комитет Государственной думы признает таким лицом доблестного, известного всей России героя, командира XXV армейского корпуса генерал-лейтенанта Корнилова»[2302].

Примечательно, что Алексеев счел нужным переправить телеграмму Николаю II с собственной припиской: «Всеподданнейше докладываю эту телеграмму и испрашиваю разрешения Вашего Императорского Величества исполнить ее во имя того, что в исполнение этого пожелания может заключаться начало успокоения столиц и водворение порядка в частях войск, составляющих гарнизон Петрограда и окрестных пунктов (прозрачный намек на Царское Село — В. Н.) Вместе с сим прошу разрешения отозвать генерал-адъютанта Иванова в Могилев». Императору эту телеграмму принесли, и он наложил на ней резолюцию: «Исполнить». Так что назначение Корнилова в столицу и отзыв Иванова в Могилев формально произошли по приказу царя. Впрочем, в случае с Ивановым Алексеев просто страховался: все указания по остановке военной операции против столицы были сделаны им раньше. Алексеев давно поставил крест на миссии генерала Иванова.

Новая власть теперь форсировала события. Ей требовались определенность и безопасность. А состав кабинета все еще не был официально обнародован, если не считать его оглашения на митинге, вопрос о форме власти не был решен, правительственная декларация — не согласована. Вечером Милюков и представители Совета вновь сошлись за столом.

Первый абзац декларации вышел из-под пера Стеклов, второй — Суханова, третий — Милюкова. Пункт о сохранении монархии Милюков отстоять уже не мог, да и не сильно стремился. Советские деятели, со своей стороны, решили не настаивать на демократической республике. В итоге договорились не предпринимать шагов, предрешающих форму правления. Вновь перечитали декларацию, и Милюков молча под диктовку приписал к согласованному тексту выработанную ранее в Совете формулу о том, что Временное правительство «отнюдь не намерено воспользоваться военными обстоятельствами для какого-либо промедления по осуществлению вышеизложенных реформ и мероприятий». Как замечал Суханов, «оставалось только проредактировать, привести в порядок и сдать в печать первую конституцию Великой Российской Революции. К готовой бумажке со списком министров надо было приклеить декларацию, а затем собрать под нее подписи членов кабинета…

Стеклов куда-то исчез, и доделывать конституцию мы остались вдвоем с Милюковым. Помнится, клочок бумаги неправильной формы, на котором была написана декларация, перешел в мои руки, и я при содействии Милюкова написал наверху его: «В своей деятельности правительство будет руководствоваться следующими положениями»… Теперь как озаглавить документ?

— От Временного комитета Государственной думы, — предложил мне надписать Милюков. Но меня это не удовлетворяло. При чем тут Государственная дума и ее комитет?

— Чтобы сохранить преемственность власти, — ответил Милюков. — Ведь этот документ должен подписать Родзянко.

Мне все это не нравилось. Я предпочитал, чтобы дело обошлось безо всякой преемственности и без Родзянки…

— Вы думаете, что Родзянке не подписывать? — с сомнением сказал он. Затем, перебрав несколько заголовков, он заявил:

— Ну хорошо, пишите «От Временного правительства».

Я написал это наверху склеенной бумажки, имевшей весьма беспорядочный вид. Необходимо было перестукать ее на машинке и послать в типографию не позже 10 часов. Но сначала надо было собрать на подлиннике подписи министров. Мы пошли их искать по думским комнатам. Большинство тут же подписывало, не читая или, во всяком случае, не вникая в подробности…

Был десятый час. И Совет, и митинги давно разошлись. Дворец был почти темен и почти пуст. Но были налицо признаки новой советской «организации». Мне без большого труда удалось отыскать «дежурную» машинистку и засадить ее за переписку первой «конституции», задержав курьера, готового отправиться в типографию с другими материалами»[2303].

Так вечером 2 марта было обнародовано решение о создании Временного правительства. Оно само назначило себя, и с этой точки зрения было ничуть не менее самозваным, чем Совет. Дума по существу с этого момента приказала долго жить. Глинка, отдавший Думе 11 лет жизни, был поражен этим обстоятельством: «На первом же заседании Совета министров, на котором мне пришлось присутствовать, меня поразило то, что первым был поставлен вопрос об уничтожении Государственной думы как учреждения, то есть сами вырвали у себя из-под ног фундамент, на который могли опираться. Они сами себя назначали, сами себя увольняли»[2304]. При этом Временный комитет Государственной думы формально не прекращал своего существования до сентября 1917 года, когда влился в Предпарламент, однако существенной политической роли уже не играл. Ничего в декларации не говорилось и о Государственном Совете. Собирать его было некому: председатель верхней палаты парламента Щегловитов сидел в Петропавловской крепости. «Мы вообще ничего не знали друг о друге, — вспоминал член Госсовета бывший военный министр Редигер. — А о каких-либо собраниях, хотя бы частных, не было и речи». Самых благонадежных в глазах думцев — Таганцева, Кони, Манухина — позднее сделают сенаторами, остальных 5 мая уволят. Официально же Государственный совет будет упразднен уже большевиками 14 декабря 1917 года[2305].

За сутки, прошедшие с момента его утверждения, состав кабинета не претерпел кардинальных изменений, если не считать окончательного появления в его составе Керенского. Ученые, юристы, промышленники, они неплохо разбирались в общеполитических вопросах и парламентской практике, но никто из членов кабинета не обладал ни малейшим опытом административной или государственной работы. А премьер Львов был настоящей катастрофой для революционной эпохи — бездеятельным, мягким и благодушным популистом, безгранично верившим в добрую душу народа и испытывавшим отвращение к любому централизованному управлению.

«Как личности — все честные люди, но не крупные, решительно… Все это поневоле приводит в смущение. В сомнение насчет будущего»[2306] — записала в тот же день, едва узнав состав кабинета, Зинаида Гиппиус. Интересно, какие еще фамилии она хотела там увидеть (кроме, конечно, ее друга Савинкова)? В правительстве были все лучшие кадры оппозиции.

В заявлении об образовании Временного правительства вслед за его составом шли «основания» его деятельности, которые после всех согласований приняли следующий окончательный вид:

«1. Полная и немедленная амнистия по всем делам политическим и религиозным, в том числе террористическим покушениям, военным восстаниям, аграрным преступлениям и т. д.

2. Свобода слова, печати, союзов, собраний и стачек, с распространением политических свобод на военнослужащих в пределах, допускаемых военно-техническими условиями.

3. Отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений.

4. Немедленная подготовка к созыву на началах всеобщего, равного, прямого и тайного голосования Учредительного собрания, которое установит форму правления и конституцию страны.

5. Замена полиции народной милицией с выборным начальством, подчиненным органам местного самоуправления.

6. Выборы в органы местного самоуправления на основе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования.

7. Не разоружение и не вывод из Петрограда воинских частей, принимавших участие в революционном движении.

8. При сохранении строгой воинской дисциплины в строю и при несении военной службы — устранение для солдат всех ограничений в пользовании общественными правами, предоставленными всем остальным гражданам»[2307].

Это были принципы деятельности правительства страны, ведшей страшную войну. Милюков напишет: «За исключением п. 7, имевшего, очевидно, временный характер, и применение начала выбора к начальству милиции в п. 5, все остальное в этом проекте заявления не только было вполне приемлемо или допускало приемлемое толкование, но и прямо вытекало из собственных взглядов вновь сформированного правительства на его задачи»[2308]. Милюков был скорее горд за итоги своего совместного с социалистами труда.

Современные историки от этого документа скорее в шоке. В том числе и западные. «Эти положения программы приведут к дезорганизации всей общественной жизни страны. Органы власти на местах, земства, городские советы, ничего не выигрывают от того, что в разгар беспорядков их призывают провести неподготовленные выборы и принять на себя неясную ответственность. Оставить оружие в руках восставших солдат равносильно тому, чтобы дать им возможность оказывать давление на власть. Что касается мер по амнистии, то благодаря им из Сибири и из-за границы в столицу вернутся из ссылок наиболее экстремистские политические элементы, которые возобладают над умеренным лагерем»[2309], — подчеркивает Элен Каррер д’Анкосс.

И с этим невозможно не согласиться. Замена полиции народной милицией и выборы местного самоуправления одним махом сметали правоохранительные органы и губернские администрации — два важнейших столпа, на которых традиционно держалась российская государственность. Если прибавить к этому Приказ № 1, доконавший армию, то можно прийти к выводу о том, что ни одна революция в мире не производила столь опустошительного разгрома государственного и административного аппарата, как решения, принятые в Таврическом дворце 2 марта 1917 года. После этого государство не то, что не могло продолжать войну. Оно не могло функционировать.

Слабый либеральный кабинет был связан необходимостью реализовывать социалистическую программу и мог пользоваться властью лишь с молчаливого согласия энергичных советских лидеров, дожидаясь Учредительного Собрания, выборы в которое даже не были назначены. Это была идеальная мишень для радикальной оппозиции.

И именно этот кабинет, члены которого руководили хоть чем-то в государстве лишь второй день в жизни, должен был прийти на смену выстроенной веками системе власти и человеку, которой управлял страной 23 сложных года. Когда состав Временного правительства передавался в типографию, Николай II оставался императором.

Гучков и Шульгин приехали на Варшавский вокзал Петрограда в третьем часу дня. «Мы прошли к начальнику станции, — вспоминал Шульгин. — Александр Иванович сказал ему:

— Я — Гучков… Нам совершенно необходимо по важнейшему государственному делу ехать в Псков… Прикажите подать нам поезд.

— Слушаюсь, — и через двадцать минут поезд был подан.

Это был паровоз и один вагон с салоном и со спальными. В окна замелькал серый день. Мы наконец были одни, вырвавшись из этого ужасного человеческого круговорота, который держал нас в своем липком веществе в течение трех суток»[2310]. Поезд отошел из Петрограда в 14.47, однако дорога до Пскова заняла гораздо больше времени, чем планировалось. Связано это было с попытками Гучкова встретиться по пути с генералом Ивановым.

Свежеиспеченный военный министр свидетельствовал: «Я телеграфировал в Псков генералу Рузскому о том, что еду; но чтобы на телеграфе не знали цели моей поездки, я пояснил, что еду для переговоров по важному делу, не упоминая, с кем эти переговоры должны были вестись. Затем послал по дороге телеграмму генералу Иванову, так как желал встретить его в пути и уговорить не предпринимать никаких попыток к приводу войск в Петроград. Генерала Иванова мне не удалось тогда увидеть, хотя дорогой пришлось несколько раз обмениваться телеграммами; он хотел где-то меня перехватить, но не успел»[2311]. Встреча не состоялась, потому что сначала не могли решить, когда и как ее устроить. Первая телеграмма Гучкова выглядела так: «Еду в Псков, примите все меры повидать меня либо в Пскове, либо на обратном пути из Пскова в Петроград. Распоряжение дано о пропуске Вас в этом направлении»[2312]. Гучков явно блефовал, подобных распоряжений ему давать было некому. «Рад буду повидать Вас, отвечал Иванов, мы на ст. Вырица»[2313]. Гучков согласился, но только по возвращении из Пскова, добавив, что «желательнее встретить вас в Гатчине Варшавской».

Иванов не возражал и решил поехать по соединительной ветке через станцию Владимирскую (между Гатчиной и Царским Селом), надеясь провести инспекцию вверенного ему Тарутинского полка на станции Александровская, а затем двинуться навстречу Гучкову. Однако в Сусанине его поезд по приказанию Бубликова попытались поставить в тупик. Озадаченный Иванов вернулся в Вырицу, откуда отправил Алексееву телеграмму: «До сих пор не имею никаких сведений о движении частей, назначенных в мое распоряжение. Имею негласные сведения о приостановке движения моего поезда. Прошу принятия экстренных мер для восстановления порядка среди железнодорожной администрации, которая, несомненно, получает директивы Временного правительства». Но это был глас, вопиющий в пустыне.

Вместо Алексеева ответил генерал Техменев: «Докладываю для сведения депешу начштасева: «Ввиду невозможности продвигать эшелоны далее Луги, нежелательности скопления их на линии, особенно в Пскове, и разрешения Государя Императора вступить главкосеву в сношения с председателем Государственной думы, последовало высочайшее соизволение вернуть войска, направлявшиеся на станцию Александровскую, обратно в Двинский район, где расположить их распоряжением командарма»[2314]. Итак, Данилов еще в час дня известил Ставку, что войска решением императора возвращаются к местам дислокации. Было ли такое решение на самом деле, неизвестно. Николай согласится с предложением Алексеева отозвать Иванова в Могилев лишь через несколько часов.

Так миссия генерала Иванова завершилась. В 21.40 Рузский послал телеграмму Родзянко, информируя от имени императора о приказе отозвать Иванова с должности главкома Петроградским военным округом[2315]. «Карательная экспедиция сделалась водевилем, и позднее он понял, что вся эта инсценировка была созданием рук Гучкова и Алексеева, чтобы усыпить возможное беспокойство Императора и чтобы создать себе отчет об истинном настроении войск Царскосельского гарнизона»[2316], — напишет об Иванове всегда хорошо информированный великий князь Николай Михайлович, который счел, что начало революции означает конец его ссылки в Грушевке, и вернулся 1 марта в Петроград, где сразу же предложил свои услуги в Таврическом дворце. Нельзя сказать, что эти услуги кому-то понадобились.

Как объяснял Шульгин, «мы задержались довольно долго в Гатчине, где дожидались генерал-адъютанта Н. И. Иванова, который стоял где-то около Вырицы… Но с Ивановым не удалось видеться. В Луге нас опять задержали, ибо собравшиеся толпы войска и народа просили А. И. Гучкова сказать несколько слов»[2317]. Оставалось больше времени, чтобы осмыслить свою миссию.

Цель ее была не вполне ясна, никакого четкого мандата от Думского комитета, а тем более от советской инстанции (которая была осведомлена о поездке, но предпочитала этого не афишировать) не существовало. «Гучков и Шульгин должны были добиваться отречения, но, очевидно, допускалась возможность и иного исхода в не определившейся еще окончательно обстановке, — приходил к заключению Мельгунов. — До последнего момента перед выездом Гучкова позиция Временного комитета была колеблющаяся, но и в левом секторе далеко еще не ясен был путь, по которому твердо надлежало идти»[2318]. У депутатов не могло быть никакой уверенности в том, что в Пскове их не арестуют.

Неопределенность продолжала царить и в Ставке, где задержка с отправкой из Пскова телеграмм царя с согласием на отречение вызвала настоящую панику. Алексеев нервничал. Все время, пока поезд с депутатами был в пути, штаб Северного фронта буквально бомбардировали телеграммами из Могилева. Рузский свидетельствовал, что «в Ставке теряли терпение и ежеминутно требовали генерала Данилова к аппарату, передавая ему все более тревожные сообщения из Петрограда, требуя доклада о решении, принятом Государем, упрекали Данилова, что он не сообщает, отмалчивается, не держит Ставку в курсе дела. Видимо в Ставке считали, что Государь обязан подчиниться полученной в два часа телеграмме без размышления»[2319].

Клембовский взывал: «Телеграмма 1223 об объявлении Манифеста не приводится в исполнение в ожидании дальнейших указаний после доклада главнокомандующего Северного фронта. Очень прошу ориентировать начальника штаба верховного главнокомандующего, в каком положении находится вопрос. Из вашего штаба сообщили, что литерные поезда стоят в Пскове, и нет никаких распоряжений относительно отправления». Данилов, как мог, успокаивал, уверяя, что «Государь император в длительной беседе с генерал-адъютантом Рузским в присутствии меня и генерала Саввича выразил, что нет той жертвы, которой Его Величество не принес бы для истинного блага родины». И в ответ на другую телеграмму: «Чтобы не загромождать Ставку противоречивыми сведениями, сообщаю только достоверно выяснившееся, и в этом отношении прошу мне оказать доверие, что ничего важного не пропущу сообщить. По поводу Манифеста не последовало еще указания главнокомандующего, потому что вторичная беседа с Государем обстановку видоизменила, и приезд депутатов заставляет быть осторожным с выпуском Манифеста. Необходимо лишь подготовиться к скорейшему выпуску его, если потребуется. Вернее думать, что Государь Император проследует из Пскова в Царское Село, но окончательное решение будет принято только после выяснения результатов приезда Гучкова и Шульгина»[2320].

В 19.40 из Могилева в Псков был передан текст Манифеста об отречении в пользу Алексея при регентстве Михаила Александровича[2321]. Есть свидетельства того, что работу над текстом начали еще накануне вечером, то есть еще тогда, когда вопрос об отречении в разговорах с Николаем даже не поднимался, задолго до телеграфного разговора между Родзянко и Рузским и телеграмм от главкомов фронтов и флотов. «Поздно вечером 1/14 марта (! — В. Н.) генерал Рузский прислал телеграмму, что Государь приказал составить проект Манифеста об отречении от престола в пользу наследника с назначением великого князя Михаила Александровича регентом, — писал Лукомский. — …О полученном распоряжении я доложил генералу Алексееву, и он поручил мне, совместно с начальником дипломатической части в Ставке г. Базили, срочно составить проект манифеста. Я вызвал г-на Базили срочно, и мы с ним, вооружившись Сводом Законов Российской империи, приступили к составлению проекта Манифеста. Затем составленный проект был доложен генералу Алексееву и передан по прямому проводу генералу Рузскому»[2322]. Похоже, здесь — чистая правда, кроме начального утверждения о телеграмме Рузского, которой не было, и о приказании царя, которого в тот момент — вечером 1 марта — и быть не могло. А в поручение Алексеева заранее составить тест отречения верится легко.

Подтверждает это и генерал Дубенский, который вечером 3 марта прибудет в Ставку. Там ему поведают, «что Базили, придя в штабную столовую утром 2 марта, рассказывал, что он всю ночь не спал и работал, составляя по поручению генерала Алексеева манифест об отречении от престола императора Николая II… что медлить было нельзя и советоваться было не с кем, и что ему ночью приходилось несколько раз ходить из своей канцелярии к генералу Алексееву, который и установил окончательный текст манифеста и передал его в Псков…»[2323]. Похоже, Алексеев подготовил Манифест об отречении императора в инициативном порядке. Активным участником процесса был также директор политической канцелярии при Верховном главнокомандующем Николай Базили, этнический грек, который, по утверждению Мультатули, «был членом ложи «Полярная звезда», в которую входил и Керенский»[2324].

Поезд, доставивший Гучкова и Шульгина, подошел к платформе псковского вокзала в 21 час 32 минуты. Встречать их вышли полковник Мордвинов, генерал Дубенский и герцог Лейхтенбергский. «Из ярко освещенного вагона салона выскочили два солдата с красными бантами и винтовками и стали по бокам входной лестницы вагона, — записал Дубенский. — По-видимому, это были не солдаты, а, вероятно, рабочие в солдатской форме, так неумело они держали ружья, отдавая честь «депутатам», так не похожи были даже на молодых солдат»[2325]. В это момент Мордвинов, по его словам, «вошел на заднюю площадку последнего классного вагона, открыл дверь и очутился в обширном темном купе, слабо освещенном лишь мерцавшим огарком свечи. Я с трудом рассмотрел в темноте две стоявших у дальней стены фигуры, догадываясь, кто из них должен быть Гучков, кто Шульгин. Я не знал ни того, ни другого, но почему-то решил, что тот, кто моложе и стройнее, должен быть Шульгин, и, обращаясь к нему, сказал:

— Его Величество вас ожидает и изволит тотчас же принять.

Оба были, видимо, очень подавлены, волновались, руки их дрожали, когда они здоровались со мною, и оба имели не столько усталый, сколько растерянный вид. Они были очень смущены и просили дать им возможность привести себя в порядок после пути, но я им ответил, что это неудобно, и мы сейчас же направились к выходу.

— Что делается в Петрограде? — спросил я их.

Ответил Шульгин. Гучков все время молчал и как в вагоне, так и, идя до императорского поезда, держал голову низко опущенною.

— В Петрограде творится что-то невообразимое, — говорил, волнуясь, Шульгин. — Мы находимся всецело в их руках, и нас, наверно, арестуют, когда мы вернемся»[2326].

Депутаты спустились из вагона. «По выходе из вагонов нам пришлось сделать несколько шагов до императорского поезда, — напишет Шульгин. — Мне кажется, я не волновался. Я дошел до того предела утомления и нервного напряжения одновременно, когда уже ничто, кажется, не может ни удивить, ни показаться невозможным. Мне было только все-таки немного неловко, что я явился к царю в пиджаке, грязный, немытый, четыре дня не бритый, с лицом каторжника, выпущенного из только что сожженных тюрем»[2327]. Гучков утверждал, что хотел сначала повидать (очень хорошо ему известного) «генерала Рузского для того, чтобы немножко ознакомиться с настроением, которое господствовало в Пскове, узнать, какого рода аргументацию следовало успешнее применить, но полковник очень настойчиво передал желание Государя, чтобы я непосредственно прошел к нему»[2328]. Депутаты направились прямиком в императорский поезд, что не на шутку встревожило Рузского, который, как мы знаем, приказал сначала вести их к себе, чтобы провести инструктаж до того, как они встретятся с императором и его свитой.

«Генерал Рузский и я, думая, что приехавшие согласно переданной им просьбе зайдут предварительно к нам, стали поджидать депутатов в вагоне главнокомандующего. Но прошло несколько минут, и никто не появлялся. Я вышел тогда на платформу узнать, в чем дело, и издали увидел в темноте прихрамывающую фигуру Гучкова в теплой шапке и пальто с барашковым воротником; рядом с ним шел Шульгин. Оба они были окружены, словно конвоем, несколькими железнодорожниками, вышедшими по обязанности службы встречать столичных гостей; впереди двигавшейся к царскому поезду группы шел дежурный флигель-адъютант, кажется, полковник Мордвинов или герцог Лейхтенбергский»[2329]. Рузский и Данилов бросились к императорскому поезду.

Мордвинов, в действительности возглавлявший процессию, вспоминал:

«— Что же вы теперь думаете делать, с каким поручением приехали, на что надеетесь? — спросил я шедшего рядом Шульгина. Он с какой-то смутившей меня то ли неопределенностью, то ли безнадежностью от собственного бессилия и как-то тоскливо и смущенно понизив голос, почти шепотом сказал:

— Знаете, мы надеемся только на то, что, быть может, Государь нам поможет…

— В чем поможет? — вырвалось у меня, но получить ответа я не успел. Мы уже стояли на площадке вагона-столовой и Гучков и Шульгин уже нервно снимали свои шубы. Их сейчас же провел скороход в салон, где назначен был прием и где находился уже граф Фредерикс. Бедный старик, волнуясь за свою семью, спросил, здороваясь, Гучкова, что делается в Петрограде, и тот «успокоил» его самым жестоким образом:

— В Петрограде стало спокойнее, граф, но ваш дом на Почтамтской совершенно разгромлен, а что стало с вашей семьей — неизвестно»[2330].

Шульгин обратил внимание: «Это был большой вагон-гостиная. Зеленый шелк по стенкам… Несколько столов… Старый, худой, высокий, желтовато-седой генерал с аксельбантами… Это был барон Фредерикс…

— Государь Император сейчас выйдет… Его Величество в другом вагоне.

Стало еще безотрадостнее и тяжелее.

В дверях появился Государь… Он был в серой черкеске… Я не ожидал увидеть его таким… Лицо? Оно было спокойно… Мы поклонились. Государь поздоровался с нами, подав руку. Движение это было скорее дружелюбно…

— А Николай Владимирович?

Кто-то сказал, что генерал Рузский просил доложить, что он немного опоздает.

— Так мы начнем без него.

Жестом Государь пригласил нас сесть… Государь занял место по одну сторону маленького четырехугольного столика, придвинутого к зеленой шелковой стене. По другую сторону столика сел Гучков. Я — рядом с Гучковым, наискось от Государя. Напротив царя был барон Фредерикс»[2331].

В вагон ворвался главкосев, столкнувшийся с Мордвиновым: «Рузский был очень раздражен и, предупреждая мой вопрос, обращаясь в пространство, с нервной резкостью начал совершенно по-начальнически кому-то выговаривать:

— Всегда будет путаница, когда не выполняют приказаний. Ведь было ясно сказано направить депутацию раньше ко мне. Отчего этого не сделали, вечно не слушаются…

Я хотел его предупредить, что Его Величество занят приемом, но Рузский, торопливо скинув пальто, решительно сам открыл дверь и вошел в салон»[2332]. Там он занял место между Фредериксом и Шульгиным. По свидетельству Шульгина, вместе в Рузским в салон вошел и генерал Данилов (он тоже этот факт подтверждал), занявший место в углу. Другие участники события Данилова как участника начальной части встречи не помнят, включая и начальника военно-походной канцелярии императора свиты генерал-майора Нарышкина, который вел стенограмму встречи. Эта стенограмма, известная как «Протокол отречения Николая II» почти дословно сохранила для истории, что происходило далее. Эмоции и оценки — от других непосредственных участников.

Начал Гучков, который наконец-то смог непосредственно приступить к завершению главного дела своей жизни — свержения Николая II. «Говорил Гучков. И очень сильно волновался, — вспоминал Шульгин. — Он говорил, очевидно, хорошо продуманные слова, но с трудом справлялся с волнением. Он говорил негладко… и глухо. Государь сидел, оперевшись слегка о шелковую стену, и смотрел перед собой. Лицо его было совершенно спокойно и непроницаемо»[2333]. Так воспитали. Перо Нарышкина привычно стенографировало:

«— Мы приехали с членом Государственной думы Шульгиным, чтобы доложить о том, что произошло за эти дни в Петрограде и, вместе с тем, посоветоваться о тех мерах, которые могли бы спасти положение. Положение в высшей степени угрожающее: сначала рабочие, потом войска примкнули к движению, беспорядки перекинулись на пригороды, Москва не спокойна. Это не есть результат какого-нибудь заговора или заранее обдуманного переворота (здесь Гучков явно скромничал — В. Н.), а это движение вырвалось из самой почвы и сразу получило анархический отпечаток, власти стушевались. Я отправился к замещавшему генерала Хабалова генералу Занкевичу и спрашивал его, есть ли у него какая-нибудь надежная часть или хотя бы отдельные нижние чины, на которых можно было бы рассчитывать. Он мне ответил, что таких нет, и все прибывшие части тотчас переходят на сторону восставших. Так как было страшно, что мятеж примет анархический характер, мы образовали так называемый Временный комитет Государственной думы и начали принимать меры, пытаясь вернуть офицеров к командованию нижними чинами; я сам лично объехал многие части и убеждал нижних чинов сохранять спокойствие. Кроме нас заседает еще комитет рабочей партии, и мы находимся под его властью и его цензурою. Опасность в том, что если Петроград попадет в руки анархии, нас, умеренных, сметут, так как это движение начинает нас уже захлестывать. Их лозунги: провозглашение социальной республики. Это движение захватывает низы и даже солдат, которым обещают дать землю.

Вторая опасность, что движение перекинется на фронт, где лозунг: смести начальство и выбрать себе угодных. Там такой же горючий материал, и пожар может перекинуться по всему фронту, так как нет ни одной воинской части, которая, попав в атмосферу движения, тотчас не заражалась бы. Вчера к нам в Думу явились представители: сводного пехотного полка, железнодорожного полка, конвоя Вашего Величества, дворцовой полиции и заявили, что примыкают к движению. Им сказано, что они должны продолжать охрану тех лиц, которые им были поручены; но опасность все-таки существует, так как толпа теперь вооружена»[2334].

На этом месте Гучков мог бы и кончить, царь переменился в лице, узнав об измене великого князя Кирилла Владимировича, которому доверял самое ценное — свою семью. «Особенно сильное впечатление на Николая II произвела весть о переходе его личного конвоя на сторону восставших войск, — расскажет Рузский журналисту. — Этот факт его настолько поразил, что он дальнейший доклад Гучкова слушал уже невнимательно»[2335]. Гучков, тем временем, продолжал, не уловив перемены выражения лица царя, поскольку избегал смотреть на него:

«— В народе глубокое сознание, что положение создалось ошибками власти и именно верховной власти, а потому нужен какой-нибудь акт, который подействовал бы на сознание народное. Единственный путь это передать бремя верховного правления в другие руки. Можно спасти Россию, спасти монархический принцип, спасти династию. Если вы, Ваше Величество, объявите, что передаете свою власть вашему маленькому сыну, если вы передадите регентство великому князю Михаилу Александровичу или от имени регента будет поручено образовать новое правительство, тогда, может быть, потому, что события идут так быстро, что в настоящее время Родзянко, меня и умеренных членов Думы крайние элементы считают предателями; они, конечно, против этой комбинации, так как видят в этом возможность спасти наш исконный принцип. Вот, Ваше Величество, только при этих условиях можно сделать попытку водворить порядок. Вот что нам, мне и Шульгину, было поручено Вам передать. Прежде, чем на это решиться, Вам, конечно, следует хорошенько подумать, помолиться, но решиться, все-таки не позже завтрашнего дня, потому, что завтра мы не будем в состоянии дать совет и если Вы его у нас спросите, то можно будет опасаться агрессивных действий»[2336].

Повисла долгая пауза. Наконец Николай заговорил. «После взволнованных слов А.И. голос его звучал спокойно, просто и точно, — зафиксировал Шульгин. — Только акцент был немного чужой — гвардейский»[2337].

«— Ранее вашего приезда после разговора по прямому проводу генерал-адъютанта Рузского с председателем Государственной думы я думал в течение утра, и во имя блага, спокойствия и спасения Родины я был готов на отречение от престола в пользу своего сына. Но теперь, еще раз обдумав свое положение, я пришел к заключению, что ввиду его болезненности, мне следует отречься и за себя, и за него, так как разлучиться с ним не могу»[2338].

Депутаты были шокированы, они никак не ожидали подобного разворота событий. «К этому мы не были готовы, — свидетельствовал Шульгин. — Кажется, А.И. пробовал представить некоторые возражения… Кажется, я просил четверть часа — посоветоваться с Гучковым… Но это почему-то не вышло… И мы согласились, если можно назвать согласием, тут же… Но за это время столько мыслей пронеслось, обгоняя одна другую»[2339]. Гучков тоже подтвердил: «Я лично ту комбинацию, на которой я по поручению некоторых членов Думского комитета настаивал, находил более удачной, потому что, как я уже говорил, эта комбинация малолетнего государя с регентом представляла для дальнейшего развития нашей политической жизни большие гарантии»[2340]. Гучков действительно пытался возражать:

«— Мы учли, что облик маленького Алексея Николаевича был бы смягчающим обстоятельством при передаче власти.

— Его величество беспокоится, что если престол будет передан наследнику, то его величество будет с ним разлучен, — пояснил Рузский.

— Я не могу дать на это категорического ответа, так как мы ехали сюда, чтобы предложить то, что мы передали, — недоумевал Шульгин. Но Николай был непреклонен. Он только добавил:

— Давая свое согласие на отречение, я должен быть уверенным, что вы подумали о том впечатлении, какое оно произведет на всю остальную Россию. Не отзовется ли это некоторою опасностью?»

— Нет, ваше величество, опасность не здесь, — поспешил ответить Гучков. — Мы опасаемся, что если объявят республику, тогда возникнет междоусобие.

— Позвольте мне дать некоторое пояснение, в каком положении приходится работать Государственной думе, — вступил Шульгин. — 26-го вошла толпа в Думу и вместе с вооруженными солдатами заняла правую сторону, левая сторона занята публикой, а мы сохраняли всего две комнаты, где ютится так называемый комитет. Сюда тащат всех арестованных, и еще счастье для них, что их сюда тащат, так как это избавляет их от самосуда толпы: некоторых арестованных мы тотчас же освобождаем. Мы сохраняем символ управления страной, и только благодаря этому еще некоторый порядок мог сохраниться, не прерывалось движение железных дорог. Вот при каких условиях мы работаем; в Думе ад, это сумасшедший дом. Нам придется вступить в решительный бой с левыми элементами, а для этого нужна какая-нибудь почва. Относительно вашего проекта, разрешите нам подумать хотя бы четверть часа. Этот проект имеет то преимущество, что не будет мысли о разлучении, и, с другой стороны, если Ваш брат, великий князь Михаил Александрович, как полноправный монарх, присягнет конституции одновременно с вступлением на престол, то это будет обстоятельством, содействующим успокоению.

— У всех рабочих и солдат, принимавших участие в беспорядках, уверенность, что водворение старой власти — это расправа с ними, а потому нужна полная перемена, — подхватил Гучков. — Нужен на народное воображение такой удар хлыстом, который сразу переменил бы все. Я нахожу, что тот акт, на который вы решились, должен сопровождаться и назначением председателя совета министров князя Львова.

Николай вновь пытается обратить внимание на опасности, сопряженные с отречением.

— Я хотел бы иметь гарантию, что вследствие моего ухода и по поводу его не было бы пролито еще лишней крови.

— Может быть, со стороны тех элементов, которые будут вести борьбу против нового строя, и будут попытки, но их не следует опасаться, — успокоил Шульгин. — Я знаю, например, хорошо город Киев, который был всегда монархическим; теперь там полная перемена.

— А вы не думаете, что в казачьих областях могут возникнуть беспорядки?

— Нет, Ваше Величество, казаки все на стороне нового строя, — уверил Гучков. — Ваше Величество, у вас заговорило человеческое чувство отца, и политике тут не место, так что мы ничего против Вашего предложения возразить не можем.

— Важно только, чтобы в акте Вашего Величества было указано, что преемник Ваш обязан дать присягу конституции, — подхватил Шульгин.

Николай спросил:

— Хотите еще подумать?

— Нет, я думаю, что мы можем сразу принять Ваши предложения, — поспешил ответить Гучков, опасаясь, как бы царь не переменил своего мнения. — А когда бы Вы могли совершить самый акт? Вот проект, который мог бы вам пригодиться, если б Вы пожелали из него что-нибудь взять[2341].

Тут Гучков вынул проект, который в муках в начале того же дня попытался сочинить Шульгин. Император взглянул на проект, который даже его автор находил жалким, ответил, что у него есть другой текст, просто нуждающийся в уточнении: отрекаться он намерен в пользу брата, а не сына. Текст, как окажется, был тот, которые подготовили Алексеев, Лукомский и Базили. Николай встал и направился в свой вагон, в дверях столкнувшись с находившимся там во все время разговора Воейковым.

«— А Гучков был совершенно приличен в манере себя держать; я готовился видеть с его стороны совсем другое, — сказал царь дворцовому коменданту. — А вы заметили поведение Рузского?

Выражение лица Государя лучше слов показало мне, какое на него впечатление произвел его генерал-адъютант. Государь позвал генерала Нарышкина и повелел ему переписать уже написанное им отречение с поправкой о передаче престола брату Его Величества — великому князю Михаилу Александровичу»[2342]. Нарышкин сел за печатную машинку и застучал по клавишам.

После того как Николай ушел, генерал Данилов обратил внимание: «Гучков и Шульгин отошли в угол вагона и стали о чем-то вполголоса совещаться. Выждав несколько, я подошел к Гучкову, которого знал довольно близко по предшествовавшей совместной работе в комиссии обороны Государственной думы…

— Скажите, Александр Иванович, — спросил я, — насколько решение императора Николая II отречься от престола не только за себя, но и за сына является согласованным с нашими основными законами? Не вызовет ли такое решение в будущем тяжелых последствий?

— Не думаю, — ответил мой собеседник, — но если вопрос этот вас интересует более глубоко, обратитесь с ним к Шульгину…

— Видите ли, — сказал Шульгин, выслушав меня, — несомненно, здесь есть юридическая неправильность. Но с точки зрения практической, которая сейчас должна превалировать, я должен высказаться в пользу принятого решения. При воцарении цесаревича Алексея будет весьма трудно изолировать его от влияния отца и, главное, матери, которая столь ненавидима в России»[2343]. Гучкову, который стоял в миллиметре от успеха своего заговора против Николая, в такой момент не было никакой охоты отступать из-за «каких-то» юридических препятствий.

А между тем, с правовой точки зрения, отречение было не просто небезупречным. Оно было нонсенсом. «Наши основные законы не предусматривали возможности отречения действующего императора и не устанавливали никаких правил, касающихся престолонаследия в этом случае, — подтверждал один из самых квалифицированных юристов страны Владимир Набоков. — Но, разумеется, никакие законы не могут устранить или лишить значения самый факт отречения или помешать ему… И так как, при таком молчании основных законов, отречение имеет то же самое значение, как смерть, то очевидно, что и последствия его должны быть те же, те. престол переходит к законному наследнику. Отрекаться можно только за самого себя… Престол российский — не частная собственность, не вотчина императора, которой он может распоряжаться по своему произволу. Основываться на предполагаемом согласии наследника также нет возможности, раз этому наследнику не было еще полных 13 лет… Поэтому передача престола Михаилу была актом незаконным. Никакого юридического титула для Михаила она не создавала»[2344].

Своим отречением император не оставлял монархии даже теоретического, юридического шанса. А монархисты — Гучков, Шульгин, высший генералитет — так спешили избавиться от Николая, что не обратили внимания на подобную «мелочь». Или, может, Николай II, прекрасно знавший законы, специально совершал такую правовую провокацию, чтобы затем была возможность оспорить его отречение как незаконное? В этом его подозревали и современники, и советская историография[2345].

В начале двенадцатого (по воспоминаниям большинства участников события, Нарышкин в протоколе зафиксировал 23 часа 40 минут) царь вошел в салон-вагон. Все встали. Николай протянул отпечатанный на машинке текст Гучкову. Тот вслух прочел: «В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу Родину, Господу Богу угодно было ниспослать новое тяжелое испытание России. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны.

Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок миг, когда доблестная армия наша, совместно со славными союзниками нашими, сможет окончательно сломить врага.

В эти решительные дни в жизни России сочли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и в согласии с Государственной думой признали мы за благо отречься от престола государства Российского и сложить с себя верховную власть.

Не желая расставаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие наше брату нашему великому князю Михаилу Александровичу, благословляя его на вступление на престол государства Российского. Заповедуем брату нашему править делами государственными в полном и нерушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут ими установлены.

Призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед ним повиновением царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ему вместе с представителями народа вывести государство Российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России»[2346].

Шульгин растрогался: «Ктексту отречения нечего было прибавить… Во всем этом ужасе на мгновение пробился один светлый луч… Я вдруг почувствовал, что с этой минуты жизнь Государя в безопасности… Половина шипов, вонзившихся в сердце его подданных, вырывались этим лоскутком бумаги». Что ж, в одном отношении Шульгин был прав. Жизни царя уже не грозила немедленная смерть от рук предавших его генералов. Но и только. Во всех остальных отношениях Николай становился беззащитным. Он становился никем. Отречение — точка невозврата.

Но даже в эту драматическую минуту Шульгина не оставил публицистический пыл. В текст Манифеста, к которому «нечего было прибавить», он все-таки предложил добавление. «Я все думал о том, что, может быть, если Михаил Александрович прямо и до конца объявит «конституционный образ правления», ему легче будет удержаться на троне… Я сказал это Государю. И просил в том месте, где сказано: «…с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены…», приписать: «принеся в том всенародную присягу».

Государь сейчас же согласился.

— Вы думаете, это нужно?

И, присев к столу, приписал карандашом: «принеся в том ненарушимую присягу». Он написал не «всенародную», а «ненарушимую», что, конечно, было стилистически гораздо правильнее. Это было единственное изменение, которое было внесено.

Затем я просил Государя:

— Ваше Величество… Вы изволили сказать, что пришли к мысли об отречении в пользу великого князя Михаила Александровича сегодня в 3 часа дня. Было бы желательно, чтобы именно это время было обозначено здесь, ибо в эту минуту вы приняли решение…

Я не хотел, чтобы когда-нибудь кто-нибудь мог сказать, что манифест «вырван»… Я видел, что Государь меня понял, и, по-видимому, это совершенно совпало с его желанием, потому что он сейчас же согласился и написал: «2 марта, 15 часов»[2347]. Акт отречения был согласован.

Снова заговорил Гучков. Он заявил «Государю, что этот акт я повезу с собой в Петроград, но так как в дороге возможны всякие случайности, по-моему, следует составить второй акт, и не в виде копии, а в виде дубликата, и пусть он останется в распоряжении штаба главнокомандующего ген. Рузского». Гучкову ли было не знать, кому можно доверить столь ответственный документ! «Государь нашел это правильным и сказал, что так и будет сделано, — продолжал Гучков. — Затем, ввиду отречения Государя, надлежало решить второй вопрос, который отсюда вытекал: в то время Государь был верховным главнокомандующим, и надлежало кого-нибудь назначить. Государь сказал, что останавливается на великом князе Николае Николаевиче. Мы не возражали, быть может, даже подтвердили, не помню; и тогда была составлена телеграмма на имя Николая Николаевича». Николай здесь же за столиком собственноручно написал указ Правительствующему Сенату о назначении верховным главнокомандующим Николая Николаевича.

«Затем надо было организовать правительство, — свидетельствовал Гучков. — Я Государю сказал, что думский комитет называет князя Львова»[2348]. Николай не удивился, фамилию известного земгоровца он воспринял скорее с иронией. Об этом можно судить по описанию Шульгиным реакции: «Государь сказал как-то с особой интонацией, — я не могу этого передать:

— Ах, Львов? Хорошо — Львова.

Он написал и подписал»[2349]. На указе Правительствующему Сенату о назначении председателем совета министров князя Львова, как и на указе о новом старом Верховном главнокомандующем было проставлено время 2 дня 2 марта.

Затем, по свидетельству Гучкова, «Государь спросил относительно судьбы императрицы и детей, потому что два дня не имел тогда известий. Я сказал, что, по моим сведениям, там все благополучно, дети больны, но помощь оказывается»[2350]. В разговор вновь вступил Шульгин, поинтересовавшийся ближайшими планами императора.

«— Я хочу сначала проехать в Ставку… проститься… А потом я хотел бы повидать матушку… Поэтому я думаю или проехать в Киев, или простить ее приехать ко мне… А потом — в Царское…» Нарышкин зафиксировал заверения депутатов в том, что «они приложат все силы, чтобы облегчить Его Величество в выполнении его дальнейших намерений».

Без двадцати двенадцать, как писал Шульгин, Николай распрощался с депутатами. «Он подал нам руку с тем характерным коротким движением головы, которое ему было свойственно. И было это движение, может быть, даже чуточку теплее, чем то, когда он нас встретил»[2351]. Нарышкин занес в протокол: «Его Величество простился с депутатами и отпустил их, после чего простился с главнокомандующим армиями Северного фронта и начальником штаба, облобызав его и поблагодарив его за сотрудничество»[2352]. Заметьте, облобызал царь только начальника штаба Данилова, но не Рузского.

Сам же поцелованный вспоминал: «Все стали выходить из вагона. Следуя сзади всех, я оглянулся, чтобы бросить последний взгляд на опустевший салон, служивший немым свидетелем столь важного события. Небольшие художественные часы на стене вагона показывали без четверти двенадцать. На красном ковре пола валялись скомканные клочки бумаги… У стен беспорядочно стояли отодвинутые стулья. Посредине же вагона с особой рельефностью зияло пустое пространство, точно его занимал только что вынесенный гроб с телом усопшего!..

Выйдя на темноватую, плохо освещенную платформу, мы, к удивлению своему, увидели довольно обширную толпу людей, молчаливо и почтительно державшуюся в некотором отдалении от царского поезда. Как проникли эти люди на оцепленный со всех сторон вокзал?»[2353]. К толпе подошел Гучков. Генерал Данилов не запомнил его слов. Зато Шульгин помнил. Очень волнуясь, Гучков произнес:

«— Русские люди… Обнажите головы, перекреститесь, помолитесь Богу… Государь Император ради спасения России снял с себя… свое царское служение… Царь подписал отречение от престола. Россия вступает на новый путь… Будем просить Бога, чтобы он был милостив к нам…

Толпа снимала шапки и крестилась… И было страшно тихо…»[2354].

Рузскому запомнились другие слова Гучкова, обращенные к толпе: «Господа, успокойтесь, Государь дал больше, нежели мы желали». Рузский приходил к выводу, что Гучков и Шульгин на отречение, тем более столь легкое, не рассчитывали[2355]. Сквозь расступавшуюся толпу депутаты прошествовали в вагон Рузского, куда были приглашены, чтобы отобедать и дождаться переписки набело Манифеста и указов, а также императорской подписи. За столом был генерал Савич, но не было Данилова, который отправился шифровать текст Манифеста для передачи Алексееву. Что происходило за обедом, не помнил даже Шульгин, которого проняла острая мигрень.

А в царском поезде был траур. «Среди близких Государю, среди его свиты, в огромном большинстве все почти не владели собой, — говорил Дубенский. — Я видел, как плакал граф Фредерикс, вернувшись от Государя, видел слезы у князя Долгорукого, Федорова, Штакельберга, Мордвинова, да и все были мрачны. Государь после 12 часов ночи ушел к себе в купе и оставался один»[2356]. Дубликат Манифеста «был преподнесен Его Величеству на подпись, — фиксировал Нарышкин, — после чего все четыре подписи Его Величества были контрассигнированы министром императорского двора графом Фредериксом»[2357]. Речь шла о двух экземплярах Манифеста с отречением и двух указах с назначениями.

Николай торопил с отъездом, и уже в час ночи «от ярко освещенной, но пустынной платформы пассажирского вокзала Пскова отошли собственный Его Величества и свитский поезда. Только небольшая группа железнодорожных служащих, да несколько лиц в военной формы смотрели на отходящие поезда»[2358]. Николай попросил прийти к нему Воейкова.

«Как только поезд двинулся со станции, я пришел в купе Государя, которое было освещено одной горевшей перед иконою лампадой. После всех переживаний этого тяжелейшего дня Государь, всегда отличавшийся громадным самообладанием, не был в силах сдержаться: он обнял меня и зарыдал… Сердце мое разрывалось на части при виде столь незаслуженных страданий, выпавших на долю благороднейшего и добрейшего из царей. Только что, пережив трагедию отречения от престола за себя и сына из-за измены и подлости отрекшихся от него облагодетельствованных им людей, он, оторванный от любимой семьи, все ниспосылаемые ему несчастья переносил со смирением подвижника… Образ Государя с заплаканными глазами в полуосвещенном купе до конца жизни не изгладится из моей памяти»[2359]. Простившись с Войковым, Николай сел за дневник. «В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман»[2360]. Очень справедливые слова.

В тот момент в нем говорили глубочайшая обида и страх. Николай II лучше всех в стране понимал последствия своего отречения, но сохранял смутную надежду отречением спасти династию, семью, себя, Россию. Он не пытался положиться на силу, которая была парализована Ставкой. Да и могли он дотянуться до силы в тот момент, когда он был в западне, а его приказы генералами даже не передавались. В результате спасти не удалось никого и ничего из перечисленного.

Возможности остановить мятеж силой сохранялась до момента отречения, этому не помешали бы никакие «революционные силы» Петрограда. Опытнейший генерал спецслужб Васильев до конца дней оставался при мнении, «что кризис никогда бы не принял ту форму, в которой он разразился, если бы генерал-адъютант Рузский и Алексеев исполнили свой долг. Однако, вместо того чтобы железной рукой подавить революционные выступления в армии, что можно было сделать очень легко, эти два командующих под влиянием Думы не только не сделали ничего подобного, но, забыв свой долг, покинули Императора прямо перед концом в этой тяжелой ситуации. Показательно, что после победы революции рассказывали, что царь заявил, что готов простить всех своих врагов, но в глубине сердца не испытывает чувства прощения по отношению к генералу Рузскому»[2361].

О возможности справиться с революцией силой говорил чуть позднее и сам Рузский, к тому времени переложивший всю ответственность на Алексеева и уверявший собеседников, что сам был сторонником подавления бунта. «Силы сторон были неравные, — рассказывал Рузский. — С одной — была многомиллионная армия, предводимая осыпанными милостями Государя генералами, а с другой — кучка ловких, убежденных и энергичных революционных агитаторов, опиравшихся на небоеспособные гарнизоны столицы. Ширмой этой кучке служил Прогрессивный блок Государственной думы. Победила, несомненно, слабейшая сторона. Поддержи генерал Алексеев одним словом мнение генерала Рузского, вызови он Родзянку утром 2 марта к аппарату, и в два-три дня революция была бы окончена. Он предпочел оказать давление на Государя и увлек других главнокомандующих»[2362].

Чтобы осознать всю губительность своего удавшегося замысла по принуждению Николая II к отречению, Гучкову, Алексееву, Рузскому и их сподвижникам понадобились не годы и не месяцы. Часы.

Когда поезд уносил отрекшегося императора в Могилев, в Петрограде еще не подозревали о результатах миссии Гучкова и Шульгина в Пскове. «Поздняя ночь на 3 марта 1917 года, — вспоминал Керенский. — В одном из небольших кабинетов здания Государственной думы собрались члены только что образовавшегося Временного правительства и члены Временного комитета Государственной думы… Идет час за часом в напряженном ожидании. Петербург горит. Псков молчит. Делегаты не возвращаются, никаких сведений от них нет»[2363].

Шифрованная телеграмма от Гучкова и Шульгина пришла в 2 часа 17 минут. Шифр в правительстве, естественно, никто не знал. «Родзянко засыпает на стуле, перетаскиваю его на диван, покрываю какой-то шинелью и обещаю разбудить, когда телеграмма будет разобрана, — свидетельствовал присутствовавший при сем генерал Петр Половцов, входивший тогда в Военную комиссию (мастер ложи «Северное сияние»), — Через полчаса текст готов… Бужу Родзянко. Он, прочтя телеграмму, заявляет: «Это неприемлемо»[2364]… Практически все участники событий подтверждали, что известие об отречении в пользу Михаила достигло Таврического дворца примерно в 3 часа ночи и что первой реакцией думских руководителей стало резкое недовольство.

Керенский в других мемуарах зафиксировал: «После объявления этой новости наступила мгновенная тишина, а затем Родзянко заявил, что вступление на престол великого князя Михаила невозможно. Никто из членов Временного комитета не возразил. Мнение собравшихся, казалось, было единодушным. Вначале Родзянко, а затем и многие другие изложили свои соображение касательно того, почему великий князь не может быть царем. Они утверждали, в частности, что он никогда не проявлял интереса к государственным делам, что он состоит в морганатическом браке с женщиной, известной своими политическими интригами, что в критический момент истории, когда он мог спасти положение, он проявил полное отсутствие воли и самостоятельности, и так далее. Слушая эти малосущественные аргументы, я понял, что не в аргументах как таковых дело. А в том, что выступавшие интуитивно почувствовали, что на этой стадии революции неприемлем любой царь.

Неожиданно попросил слова молчавший до этого Милюков. С присущим ему упорством он принялся отстаивать свое мнение, согласно которому обсуждение должно свестись не к тому, кому суждено быть новым царем, а к тому, что царь на Руси необходим»[2365].

Почему же монархические чувства так стремительно покинули думских лидеров, всего несколько часов назад добивавшихся «всего лишь» смены фигуры на троне? Родзянко объяснял перемену настроения нелегитимностью воцарения Михаила: «При несомненно возрастающем революционном настроении масс и их руководителей, мы, на первых же порах, получили бы обоснованный юридический спор о том, возможно ли признать воцарение Михаила Александровича законным. В результате получилась бы сугубая вспышка со стороны тех лиц, которые стремились опрокинуть окончательно монархию и сразу установить в России республиканский строй»[2366]. Подобные правовые доводы придут Родзянко на ум явно позднее, в 1919 году, когда он, находясь в Белой армии, вынужден будет в мемуарах оправдываться за свою роль в свержении монархии. Никто другой не подтверждает, что той ночью кто-либо поднимал юридические вопросы. Милюков прямо утверждает, что «мы не сообразили тогда, что самый акт царя был незаконен»[2367].

Однако бесспорно также, что переход престола не к Алексею, а к Михаилу, даже если оставить в стороне право, значительно осложнял позиции сторонников монархии. По утверждению Милюкова, «те, кто уже согласился на Алексея, вовсе не обязаны были соглашаться на Михаила»[2368]. И в другой книге: «…Замена сына братом была, несомненно, тяжелым ударом, нанесенным самим царем судьбе династии — в тот самый момент, когда продолжение династии вообще стояло под вопросом. К идее о наследовании малолетнего Алексея публика более или менее привыкла: эту идею связывали… с возможностью эволюции парламентаризма при слабом Михаиле. Теперь весь вопрос открывался вновь, и все внимание сосредоточивалось на том, как отнесется великий князь к своему назначению»[2369]. Вопрос в тот момент был не правовым, он был политическим.

Милюков, на мой взгляд, правильно уловил настроение: при малолетнем Алексее Временное правительство намеревалось полноправно властвовать, отодвинув регента на задний план. Царь Михаил — при всех его слабостях — мог стать «взрослым», полноценным монархом, самостоятельным центром силы с перспективой дальнейшего увеличения своего влияния. А в фигуре энергичной графини Брасовой уже виделся образ новой Александры Федоровны. Делиться с Михаилом реальной властью никто не стремился.

Тем более в новом руководстве нашлось мало желающих рисковать, защищая право великого князя на престол, против чего категорически были левые. «По крайней мере, член Государственной думы Керенский… без всяких обиняков заявил, что если воцарение Михаила Александровича состоится, то рабочие города Петрограда и вся революционная демократия этого не допустит»[2370], — подтверждал Родзянко. Не следует сбрасывать со счетов и идеологический фактор. В большинстве своем члены ВКГД и Временного правительства были республиканцами по убеждению. Это, как нам известно, было и одним из краеугольных камней отечественного масонства.

Не случайно Милюков остался одним из последних защитников монархии в правительственных сферах. «Внешне спокойно, почти не повышая голоса, с холодной и сдержанной страстью, П. Н. Милюков упорно хотел переломить решение своих вчерашних единомышленников. Его доводы не действовали. Он возобновлял атаки. Не участвуя в этом неравном поединке политика-историка с безжалостной логикой истории, я увидел всю глубину веры П. Н. Милюкова в свою правду и всю напряженность его воли»[2371], — отдал должное своему оппоненту Ке-ренский.

Спор о природе власти мог бы продолжаться еще долго. Но тут в комнату заседаний принесли телеграмму от генерала Алексеева. Она пришла в Петроград в 4 часа 15 минут утра и была адресована Львову и Родзянко: «Ввиду состоявшегося подписания Его Величеством акта об отречении от престола с передачей такового вел. князю Михаилу Александровичу, необходимо скорейшее объявление войскам Манифеста вновь вступившего на престол Государя для привода войск к присяге. Прошу Ваше Превосходительство содействовать скорейшему сообщению мне текста означенного манифеста (ст. 54 осн. законов)»[2372]. Текст Манифеста Николая II об отречении уже был передан из Ставки по фронтам, и повсеместно начались приготовления к присяге. Перед Временным правительством замаячила перспектива воцарения Михаила явочным порядком, как следствие присяги ему всей армии. Или принятия великим князем воли его старшего брата. Новые руководители сделали все, чтобы не допустить подобного развития событий. Чтобы о Манифесте Николая, насколько это было возможно, не узнал никто, включая и наследника престола.

«Временное правительство позаботилось о глухоте западни: если бы в ночь на 3 марта не задержали первого Манифеста и уже вся страна и армия знали бы, что Михаил император, — потекло бы что-то с проводов, донесся бы голос каких-то молчаливых генералов, Михаила уже везде бы возгласили, в иных местах и ждали б, — и он иначе мог бы разговаривать на Миллионной, — справедливо замечал Солженицын. — …Прибудь Михаил в Могилев — конечно, Алексеев бы подчинился ему»[2373]. Схожую мысль высказывают английские биографы великого князя Розмари и Дональд Кроуфорд. По их мнению, члены новоявленного правительства «могли бы попасть в весьма неловкое положение, если б в начале четвертого утра их к себе вызвал новый император. Еще большая неловкость могла бы случиться, если б Михаил решил немедленно отправиться в военное министерство, чтобы в своем новом качестве связаться по прямому проводу со Ставкой и со штабом Северного фронта в Пскове. Иначе говоря, с точки зрения Временного правительства, было лучше всего, чтобы Михаил ничего не знал до тех пор, пока сами министры не почувствуют себя готовыми ему об этом сообщить»[2374].

Новые власти действовали стремительно. Необходимо было немедленно остановить присягу Михаилу. А самого его привязать к квартире на Миллионной, как можно дольше оставляя в неведении.

Львов и Родзянко направляются в Главный штаб. Сопровождавший их Половцов запишет: «Затем шествуем на прямой провод. Пять часов утра. Родзянко требует Ставку и Северный фронт»[2375].

А Керенский взял в руки Петроградский телефонный справочник, нашел имя князя Путятина и, сняв трубку телефона, произнес: «1—58–48». В то утро в квартире на Миллионной, 12 было особенно много народу. В кабинете спали офицеры охраны, Михаил располагался на диване в другой комнате, по соседству на диванах же — его управляющий делами Матвеев и секретарь Джонсон. Керенский звонил, по его словам, «пока еще не зная, насколько сам Михаил Александрович осведомлен о происходящем. В любом случае следовало предупредить его планы, каковы бы они ни были, пока мы сами не найдем решения… Разузнали номер телефона, и совсем ранним утром я попросил меня соединить. Ответили сразу. Как я и предполагал, окружение великого князя, следившее за развитием событий, всю ночь не ложилось в постель.

— Кто у аппарата? — спросил я.

Это был адъютант Его Императорского Величества.

Представившись, я попросил адъютанта предупредить великого князя, что Временное правительство предполагает через несколько часов прибыть для переговоров с ним и просит до этого не принимать никакого решения. Адъютант обещал немедленно передать»[2376].

Керенский, как это часто с ним случается, не говорит главного и путает факты и лица. Главное заключалось в том, что он ничего не сказал Михаилу о происшедшем ночью, и тот еще какое-то время оставался в неведении, что стал царем. Ночью в доме № 12 на Миллионной спали, звонок Керенского разбудил великого князя. И визит членов Временного правительства министр юстиции обещал не через несколько часов, а через час, что привязывало Михаила Александровича к квартире. Во всем этом однозначно можно убедиться из подробных записей Матвеева и дневника самого великого князя.

«Утром 3 марта (пятница) в 5 час. 55 мин. утра я услыхал телефонный звонок и затем увидал стоящих у телефона: сперва Н. Н. Джонсона, а затем вел. кн. Михаила Александровича; оказалось, что звонил министр юстиции Керенский и спрашивал разрешение приехать составу Временного правительства и думскому комитету, — зафиксировал Матвеев. — Вел. кн. изъявил согласие и стал приготовляться к приему. Михаил Александрович предполагал, в соответствии с письмом председателя Государственной думы, что состав Временного правительства и думский комитет едут доложить ему о регентстве, а потом и обдумывал соответствующий ответ, выражающий согласие»[2377]. А Михаил в тот решающий для него, династии и России день оставил исключительно короткую запись: «В 6 ч. утра мы были разбужены телефонным звонком. Новый мин. юстиции Керенский мне передал, что Совет министров в полном составе приедет ко мне через час. На самом деле, они приехали только в 9 1/2 ч.»[2378].

В зале заседаний думского руководства наступило затишье. Именно к этому моменту — после отбытия Родзянко и Львова — Милюков относит запомнившийся ему эпизод. «Мы сидели втроем в уголке комнаты: я, Керенский и Некрасов. Некрасов протянул мне смятую бумажку с несколькими строками карандашом, на которой я прочел предложение о введении республики. Керенский судорожно ухватился за кисть моей руки и напряженно ждал моего ответа. Я раздраженно отбросил бумажку с какой-то резкой фразой по адресу Некрасова. Керенский грубо оттолкнул мою руку… Начался нервный обмен мыслей. Я сказал им, что буду утром защищать вступление великого князя на престол. Они заявили, что будут настаивать на отказе. Выяснив, что никто из нас не будет молчать, мы согласились, что будет высказано при свидании только два мнения: Керенского и мое — и затем мы предоставим выбор великому князю»[2379].

Длительная задержка с поездкой к Михаилу была вызвана лишь одним обстоятельством. Как свидетельствовал Караулов, «Родзянко и князь Львов задержались на прямом проводе в разговорах с Алексеевым»[2380]. Им потребовалось куда больше времени, чем они ожидали, чтобы объясниться с возмущенной военной верхушкой.

Хронология утренней переписки думцев с военными слегка запутанна. Судя по публикации в «Красном архиве», сперва — в 6.46 — состоялся обмен телеграммами с Алексеевым, а затем — в 8.45 — с Рузским. В эмигрантских источниках, в воспоминаниях самого Рузского, а также генерала Лукомского Родзянко и Львов общались с командующим Северного фронта раньше — с 5 до 6 утра. Кстати, и в предыдущие дни Родзянко связывался, в первую очередь, с Рузским, который в любом случае сразу же передавал содержание разговора в Ставку. Да и логика переписки говорит о том, что первым адресатом был Рузский.

Итак, в районе пяти утра из аппарата Хьюза в штабе генерала Рузского в Пскове поползла лента:

«— Здравствуйте, Ваше Высокопревосходительство, чрезвычайно важно, чтобы Манифест об отречении и передаче власти великому князю Михаилу Александровичу не был опубликован до тех пор, пока я не сообщу Вам об этом. Дело в том, что с великим трудом удалось удержать в более или менее приличных рамках революционное движение, но положение еще не пришло в себя, и весьма возможна гражданская война. С регентством великого князя и воцарением наследника-цесаревича помирились бы, может быть, но воцарение его как императора абсолютно неприемлемо».

Рузский был шокирован и не удержался от ироничного сожаления по поводу того, что «депутаты, присланные вчера, не были в достаточной степени освоены с ролью и вообще с тем, для чего приехали».

Родзянко бросился на защиту своих коллег:

«— Опять дело в том, что депутатов винить нельзя. Вспыхнул неожиданно для всех нас такой солдатский бунт, которому еще подобного я не видел и которые (так в подлиннике — В. Н.), конечно, не солдаты, а просто взятые от сохи мужики, которые все свои мужицкие требования нашли полезным теперь заявить… И началось во многих частях избиение офицеров, к этому присоединились рабочие, и анархия дошла до своего апогея. В результате переговоров с депутатами от рабочих (?! — В. Н.) удалось прийти к ночи сегодня к некоторому соглашению, которое заключалось в том, чтобы было созвано через некоторое время Учред. собрание для того, чтобы народ мог высказать свой взгляд на форму правления, и только тогда Петроград вздохнул свободно, и ночь прошла сравнительно спокойно. Войска мало-помалу в течение ночи приводятся в порядок, но провозглашение императором вел. кн. Мих. Ал. подольет масла в огонь, и начнется беспощадное истребление всего, что можно истребить. Мы потеряем и упустим из рук всякую власть, и усмирять народное волнение будет некому; при предложенной форме возвращение династии не исключено, и желательно, чтобы примерно до окончания войны продолжал действовать Верховный Совет и ныне действующее с нами Временное правительство. Я вполне уверен, что при этих условиях возможно быстрое успокоение, и решительная победа будет обеспечена, так как, несомненно, произойдет подъем патриотического чувства». Смесь панического страха, фантазий и наивности.

Дальше разговор приобретает едва ли не анекдотическую форму (если бы все не было трагично):

«— Скажите, для верности, так ли Вас я понял? — уточнил обескураженный Рузский. — Значит, пока все остается по-старому, как бы Манифеста не было, а равно и о поручении кн. Львову сформировать министерство. Что касается назначения вел. кн. Н.Н. главнокомандующим… то об этом желал бы знать ваше мнение; об этих указах сообщено было вчера очень широко по просьбе депутатов, даже в Москву и, конечно, на Кавказ.

— Сегодня нами сформировано правительство с кн. Львовым во главе, — отвечал Родзянко. — Все остается в таком виде: Верховный Совет, ответственное министерство и действия законодательных палат до разрешения вопроса о конституции Учр. собранием. Против распространения указов о назначении Н.Н. верховным главнокомандующим не возражаем.

— Кто во главе Верховного Совета?

— Я ошибся: не Верховный Совет, а Временный комитет Гос. думы под моим председательством». Родзянко все еще полагал, что чем-то руководил.

Рузский решил, что продолжать переписку нет смысла:

«— Хорошо, до свидания». И добавил, что дальнейшие разговоры надо вести со Ставкой[2381]. Вильчковскому он поведает о своих ощущениях. «Все эти слова показались Рузскому просто нелепыми, как он это заметил налейте, перечитывая ее. «Если Бог захочет наказать, то, прежде всего, разум отнимет», — прибавил еще Рузский. Во время разговора он испытывал то же чувство и нашел, что люди, взявшиеся возглавить революцию, были даже не осведомлены о настроении населения. (Это видно из его пометки на ленте: «Когда Петроград был в моем ведении, я знал настроение народа»…) Отречение, которое должно было спасти порядок в России, оказалось недостаточным для людей, вообразивших себя способными управлять Россией, справиться с ими же вызванной революцией и вести победоносную войну. Безвластие теперь действительно наступило. Это была уже не анархия, что проявилось в уличной толпе, это была анархия в точном значении слова — власти вовсе не было»[2382]. До Рузского наконец-то дошел ужас от содеянного. Схожие чувства испытал в те минуты и Алексеев, следивший за разговором в Могилеве.

Часов в шесть утра Родзянко сообщил Алексееву:

«— События здесь далеко не улеглись, положение еще тревожно и неясно, настойчиво прошу Вас не пускать в обращение никакого Манифеста до получения от меня соображений, которые одни могут сразу прекратить революцию». По утверждению Родзянко, воцарение Михаила могло вызвать гражданскую войну, поскольку его кандидатура ни для кого не приемлема. Алексеев, который успел разослать манифест Николая командующим фронтов, был в ярости:

«— Сообщенное мне Вами далеко не радостно. Неизвестность и Учр. собрание — две опасные игрушки в применении к действующей армии… Петроградский гарнизон, вкусивший от плода измены, повторит его с легкостью и еще, и еще раз, для родины он теперь вреден, для армии бесполезен, для Вас и всего дела опасен. Вот наше войсковое мнение».

Родзянко успокаивал, будто новое решение вопроса о власти не исключало возвращения монархии и могло помочь успешному завершению войны.

«— Вполне разделяю ваши огорчения и опасения, — внушал он Алексееву, — но страна не виновата, что два с половиной года ее терзают, помимо войны, всевозможными неустройствами и постоянными оскорблениями народного самолюбия. Учредительное собрание ведь может состояться не ранее полугода, а до тех пор я вполне уверен, что по изложенным соображениям можно удержать спокойствие и довести войну до победного конца»[2383]. Алексеев возражал, но при этом обещал задержать оглашение Манифеста по войскам, не рискуя пойти наперекор мнению Родзянко и Львова, по крайней мере, не посоветовавшись с командующими фронтов.

В семь Алексеев делился с ними своими невеселыми мыслями: «Первое — в Государственной думе и ее Временном комитете нет единодушия; левые партии, усиленные Советом рабочих депутатов, приобрели сильное влияние. Второе — на председателя Думы и Временного комитета Родзянко левые партии и рабочие депутаты оказывают мощное давление, и в сообщениях Родзянко нет откровенности и искренности». Отсюда следовал вывод: «Первое — суть настоящего заключения сообщить председателю Думы и потребовать осуществления Манифеста во имя родины и действующей армии; второе — для установления единства во всех случаях и всякой обстановке созвать совещание главнокомандующих в Могилеве»[2384].

На сей раз мнения главкомов разделились. Они были согласны в негативной оценке последствий политических пертурбаций. «Создание Временного правительства, производство выборов в Учредительное собрание ввергнет страну на продолжительное время в анархию», — полагал Эверт. «Вопрос об Учредительном собрании, — писал Николай Николаевич, — считаю для блага России и победоносного конца войны совершенно неприемлемым». Однако в вопросе о том, что делать, единства не было. Николай Николаевич был категорически против воцарения Михаила, считая, что это «неминуемо вызовет резню». Брусилов и Рузский о новом императоре вообще промолчали, но сочли несвоевременным совещание командующих армиями, которым, по их мнению, необходимо было быть на местах «до установления спокойствия».

Не имея возможности опереться на коллективное мнение фронтов, Алексеев решился действовать самостоятельно, призвав Львова как можно скорее объявить о вступлении на престол Михаила Александровича, привести к присяге войска и оповестить о манифесте Николая глав союзных государств. Однако Петроград не отвечал, выводя Алексеева из себя. «Дальнейшее молчание грозит опасными последствиями, — телеграфировал он Брусилову. — При неполучении каких-либо приказаний возьму на себя отдачу приказания, которое к вечеру будет получено всеми фронтами, с общим объяснением дел. Самое трудное — установить какое-либо согласие с виляющим современным правительством, в составе которого крайние элементы берут верх»[2385]. Впрочем, так ничего Алексеев не сделает.

А Михаил Александрович так и не узнает, что в момент переговоров с думцами на его стороне было командование армии, а тысячи солдат и офицеров фронтовых частей присягали ему на верность. В Пскове после отъезда Николая в городском соборе был отслужен молебен в честь нового царя. В шесть утра тогда еще ни о чем не подозревавший генерал Эверт телеграфировал Родзянко (послание не дошло до адресата, в Могилеве ее задержали): «Объявив войскам армий вверенного мне Западного фронта Манифест Государя императора Николая II и вознеся вместе с ним молитвы Всевышнему о здравии Государя императора Михаила Александровича, о благоденствии Родины и даровании победы, приветствую вместе с вверенными мне войсками в вашем лице Государственную думу, новое правительство и новый государственный строй»[2386]. В 4-й Кавалерийской дивизии генерал Краснов объявил о восшествии на престол императора Михаила и в течение еще двух дней награждал солдат Георгиевскими крестами его именем…

Около 8 часов утра поезд привез Гучкова и Шульгина на Варшавский вокзал Петрограда. Никто из официальных лиц их не встречал. Оригинал Манифеста об отречении лежал во внутреннем кармане пальто Шульгина. Гучкова толпа подхватила и унесла на митинг в железнодорожные мастерские. Шульгина тоже схватили за руки и потянули — объявить о результатах поездки «войскам и народу». «Какие-то люди суетились вокруг меня, — вспоминал Шульгин, — торопили и говорили, что войска уже ждут — выстроены в вестибюле вокзала… Здесь действительно стоял полк, или большой батальон, выстроившись на три стороны — «покоем». Четвертую сторону составляла толпа… Стало так тихо, как, кажется, никогда еще… Я читал им «отречение»… Я поднял глаза от бумаги. И увидел, как дрогнули штыки, как будто ветер дохнул по колосьям… Прямо против меня молодой солдат плакал. Слезы двумя струйками бежали по румяным щекам…

— Вы слышали слова Государя? Последние слова императора Николая II? Он подал нам пример… нам всем — русским… как нужно… уметь забывать… себя для России… Государю Императору… Михаилу… Второму… провозглашаю — «ура!»

И оно взмыло — горячее, искреннее, растроганное… И под эти крики я пошел прямо перед собой, прошел через строй, который распался, и через толпу, которая расступилась, пошел, не зная куда… И показалось мне на одно короткое мгновение, что монархия спасена».

В шумящей толпе Шульгин не сразу услышал, как служащий вокзала несколько раз говорил ему, что его по телефону разыскивает Милюков. Шульгин пробился к аппарату и услышал хриплый и надорванный голос:

«— Не объявляйте манифеста… Произошли серьезные изменения…

— Но как же?.. Я уже объявил…

— Кому?

— Да всем, кто здесь есть… какому-то полку, народу… Я провозгласил Императором Михаила…

— Этого не надо было делать… Настроение сильно ухудшилось с того времени, как вы уехали… Нам передали текст… этот текст совершенно не удовлетворяет… совершенно… необходимо упоминание об Учредительном собрании… Не делайте никаких дальнейших шагов, могут быть большие несчастия…

— Единственное, что я могу сделать — это отыскать Гучкова и предупредить его… Он тоже где-то, очевидно, объявляет…

— Да, да… Найдите его и немедленно приезжайте оба на Миллионную, 12. В квартиру князя Путятина…

— Зачем?

— Там великий князь Михаил Александрович… и все мы едем туда… пожалуйста, поспешите…»[2387].

Узнать, где Гучков, было не трудно. Но идти на митинг железнодорожных рабочих, славившихся своим революционным радикализмом, с оригиналом текста отречения императора в кармане Шульгин справедливо опасался. На счастье, вновь зазвонил телефон — это был Бубликов, который предусмотрительно уже отправил на вокзал доверенного человека по фамилии Лебедев, чтобы тот забрал документ. Ему-то Шульгин и передал драгоценный документ.

В огромную мастерскую с железно-стеклянным потолком, где стеной стояла густая толпа рабочих, Шульгин едва втиснулся. Гучков и еще несколько человек возвышались на помосте, с которого председатель собрания поносил новое правительство: в главе стоит князь, а министры — сплошь помещики и фабриканты. Выкрикивать в этой аудитории здравицы императору Михаилу явно не стоило. Шульгин протиснулся через толпу, вскарабкался на помост и встал рядом с Гучковым. Толпа угрожающе надвигалась на президиум. А оратор распалялся все больше:

— Вот они приехали, — показывал он перстом на Гучкова и Шульгина. — Кто их знает, что они привезли? Может быть, такое, что совсем для революционной демократии — неподходящее… Вот вы бы там, товарищи, двери и поприкрыли бы».

Товарищи бросились закрывать двери. Дело принимало неприятный оборот. Неизвестно, чем бы дело кончилось, если бы один рабочий, лицо которого показалось Шульгину в тот момент исключительно интеллигентным, не сказал, что подобные методы — «хуже старого режима». После этого депутатам даже дали выступить. Они ограничились общими революционными фразами, ни словом не упомянув о новом императоре, после чего поспешно покинули мастерскую, сославшись на срочное совещание в Думе.

Бубликов уверяет, что Гучков все-таки обнародовал содержание Манифеста, после чего не расстался с жизнью только благодаря его — Бубликова — предусмотрительности. «Гучков, приехав в Петроград, смело пошел объявлять акт отречения в мастерские Северо-Западных дорог, невзирая на старательные убеждения не делать этого. Рабочие обступили Гучкова, и когда он, прочитав акт отречения, воскликнул: «Да здравствует император Михаил II», то рабочие пришли в страшную ярость и, закрыв помещение мастерских, проявляли недвусмысленное намерение акт уничтожить, а Гучкова — линчевать. Лишь с великим трудом удалось одному из моих агентов, присутствовавших при этом, убедить рабочих, что недостойно было бы с их стороны убивать доверчиво пришедшего к ним человека, когда этому человеку ничего не сделал даже Николай. Сам акт потихоньку с заднего крыльца увезли мои подчиненные с вокзала ко мне в министерство, и я хранил его у себя в кабинете»[2388]. Общепринятые в советской историографии сведения о том, что Гучков по возвращении из Пскова был арестован возмущенными революционными рабочими, следует отнести к разряду большевистского фольклора.

Шульгин и Гучков сели в машину, на капот которой улеглись два солдата, выставив вперед штыки на винтовках. Погода была — на загляденье. («Снова чудный ясный день — сильный мороз»[2389], — записал 3 марта в дневнике Александр Бенуа.) Но увиденное в городе оптимизма не добавляло. «И вот это — ужас, — вспоминал Шульгин. — Стотысячный гарнизон — на улицах. Без офицеров. Толпами… Значит — конец… Значит — дисциплина окончательно потеряна… Армии — нет… Опереться не на что… Машина резала эту бессмысленную толпу… На одном углу я заметил единственный открытый магазин: продавали… цветы!.. Как глупо…»[2390].

За текстом отречения к вокзалу по тем же улицам пробирался заместитель и родственник Бубликова генерал-железнодорожник профессор Юрий Ломоносов. «Измайловский весь увешан флагами. Народа масса, и чем ближе к вокзалу, тем толпа все гуще и гуще. Медленно пробирается автомобиль среди этого живого моря к вокзалу со стороны прибытия поездов. Вдруг мне навстречу слева Лебедев, медленно идущий в своей щегольской шубе с поднятым воротником… Влезает. Вид у него сильно озабоченный.

— Где же акт, где Гучков?

— Акт вот, — хрипло шепчет Лебедев, суя мне в руку какую-то бумагу. — Гучков арестован рабочими.

— Что?.. — спросил я заплетающимся языком, суя в боковой карман тужурки акт отречения.

— В министерстве доскажу».

В кабинете Бубликова глаза собравшихся впились в положенный Ломоносовым на стол лист бумаги.

«— Достукался, — произнес Бубликов после минуты молчания. — Итак, будем присягать Михаилу… Да, а с Гучковым что?.. Старый авантюрист».

С документа сняли копию — Лебедев диктовал, Ломоносов писал. Заверили ее подписями четырех присутствовавших, «а подлинник спрятали среди запыленных номеров официальных газет, сложенных на этажерке в секретарской». Возник спор: что же делать с документом. Ломоносов предлагал его поскорее опубликовать, другие предлагали раньше спросить разрешения Думы. Стали связываться с Таврическим дворцом, и вскоре последовало указание: «Не печатать, но наборщиков не распускать»[2391].

За те три с лишним часа, что прошли от звонка Керенского на Миллионную, 12 до приезда туда министров и депутатов, Михаил Александрович успел узнать о происшедшем ночью и о свалившемся на него императорстве. Источником информации, судя по всему, выступил великий князь Николай Михайлович (Бимбо), чей дворец стоял на Миллионной напротив путятинского дома.

Похоже, утром 3 марта он появился в квартире, где находился его двоюродный племянник — Михаил Александрович. Во всяком случае, в мемуарах княгини Путятиной упоминается разговор между ними, который мог иметь место только в то пятничное утро. Николай Михайлович, по свидетельству Путятиной, «был в курсе всех событий, и он знал, что император отрекся». При встрече он «нежно обнял» Михаила, и якобы между ними произошел такой диалог:

«— Я очень рад признать тебя своим Государем, — сказал Николай Михайлович, — поскольку ты уже — царь! Будь мужественным и сильным, тогда ты не только спасешь династию, но и будущее самой России!

Затем он спросил:

— Когда ты собираешься явиться в качестве царя?

— Я выйду царем из того дома, где был принят как великий князь, — ответил Михаил»[2392].

Таким образом, если на память Путятиной можно полагаться, Михаил до визита представителей новой власти не только знал об акте Николая, но и был не прочь занять престол. Визит все изменил.

От Таврического дворца до Миллионной не больше трех километров, даже по заснеженным улицам автомобилю минут десять езды. Автомобили министров и депутатов, минуя чугунные черные ворота, охраняемые военными, заезжали в арку, которая вела в просторный внутренней двор дома Путятиных. Съезд гостей начался в 9.15, среди первых были Родзянко и Львов. Лестница дома была забита вооруженными людьми. Протискиваясь мимо них, представители новой власти поднимались по гранитным ступеням. Матвеев, облаченный в форму поручика земгусар, встречал на пороге квартиры, где посетители скидывали свои шубы и пальто. Невыспавшиеся, помятые собирались в гостиной, где в камине развели огонь и расставили полукругом кресла и диваны. Из министров Временного правительства подъехали премьер Львов, Милюков, Керенский, Некрасов, Терещенко, Годнее, В. Н. Львов, из членов ВКГД — Родзянко, Ефремов, Караулов (некоторые источники добавляют к числу участников Шидловского и Ржевского). Родзянко просил Матвеева подождать с началом встречи до приезда Гучкова и Шульгина. Но их все не было.

Милюков, по его воспоминаниям, войдя в квартиру, столкнулся с Михаилом Александровичем. Тот шутливым тоном заметил:

«— А что, хорошо быть в положении английского короля. Очень легко и удобно. А?

Я ответил:

— Да, Ваше Высочество, очень спокойно править, соблюдая конституцию.

С этим мы оба вошли в комнату заседания»[2393].

Само заседание началось в 9.45. Собравшиеся вскочили с диванов и кресел, появился Михаил Александрович, «сильно озабоченный», как подметил Керенский. «Протянул всем руку, обменялись любезностями. Воцарилась неловкая тишина»[2394]. Родзянко привычно занял председательское место и произнес вступительную речь, отражавшую позицию большинства Временного правительства. «Для нас было совершенно ясно, что великий князь процарствовал бы всего несколько часов, и немедленно произошло бы огромное кровопролитие в стенах столицы, которое бы положило начало общегражданской войне, — оправдывал позднее свою позицию Родзянко. — Для нас было ясно, что великий князь был бы немедленно убит и с ним все сторонники его, ибо верных войск уже тогда в своем распоряжении он не имел и поэтому на вооруженную силу опереться бы не мог»[2395]. Тезис весьма спорный, с учетом хотя бы недавнего общения Шульгина с войсками, не говоря уже о позиции Алексеева и командующих фронтами. Мнение Родзянко поддержал никому не запомнившейся речью премьер князь Львов, вообще игравший в те революционные дни весьма незаметную роль. Родзянко и Львов, по воспоминаниям Керенского, «говорили недолго, смысл их обращения был в том, что, ввиду всем ясной обстановки, в предотвращение острых столкновений в стране и в армии, вопрос о принятии престола нужно отложить до Учредительного собрания. Великий князь слушал Родзянко и Львова довольно спокойно»[2396].

Затем настала очередь самого Керенского. Его речь хорошо запомнилась Караулову, который перескажет ее великому князю Андрею Владимировичу: «Керенский наиболее ярко характеризовал момент. Он заявил, что поступился всеми своими партийными принципами ради блага отечества и лично явился сюда. Его могли бы партийные товарищи растерзать, но вчера ему удалось «творить волю партии», и ему доверяют. Вчера еще он согласился бы на конституционную монархию, но сегодня, после того, что пулеметы с церквей расстреливали народ, негодование слишком сильное, и Миша, беря корону, становится под удар народного негодования, из-под которого вышел Ники. Успокоить умы теперь нельзя, и Миша может погибнуть, с ним и они все»[2397].

И вот заговорил Милюков, спокойно, хладнокровно, с явной надеждой дождаться подкрепления в лице Гучкова и Шульгина. Речь продолжалась больше часа. «Мучительная ночь никак не отразилась на его физических и умственных силах, — отдавал должное оппоненту Керенский. — Не было такого исторического, политического, психологического довода, которого бы он не упомянул в своей длинной речи. Великий князь потерял свое спокойствие — он явно нервничал, мучился, делал какие-то судорожные жесты руками. Иногда казалось, что он вскочит и скажет — «довольно!». Но П. Н. Милюков с внешней мягкостью терпеливого учителя и выдержанной почтительностью мудрого царедворца, с жестокой беспощадностью доказывал князю его долг перед Россией и династией, который он должен выполнить, несмотря ни на какой риск и ни на какие жертвы»[2398]. Сам Милюков кратко суммирует свою речь: «Я доказывал, что для укрепления нового порядка нужна сильная власть — и что она может быть такой только тогда, когда опирается на символ власти, привычный для масс. Таким символом служит монархия. Одно Временное правительство, без опоры на этот символ, просто не доживет до открытия Учредительного Собрания. Оно окажется утлой ладьей, которая потонет в океане народных волнений. Стране грозит при этом потеря всякого сознания государственности и полная анархия»[2399].

Во время выступления Милюкова в комнату вошли Гучков и Шульгин. «Бледные, взволнованные, странно молчаливые»[2400], — подметил Керенский. Внимание Шульгина привлекли говоривший Милюков и слушавший Михаил Александрович. «Головой — белый как лунь, с сизым лицом (от бессонницы), совершенно сиплый от речей в казармах и на митингах, он не говорил, а каркал хрипло… Великий князь слушал его, чуть наклонив голову… Тонкий, с длинным, почти еще юношеским лицом, он весь был олицетворением хрупкости… Этому человеку говорил Милюков свои вещие слова. Ему он предлагал совершить подвиг силы беспримерной».

Терещенко знаками пригласил Шульгина выскользнуть в соседнюю комнату.

«— Что такое?

— Василий Витальевич! Я больше не могу… Я застрелюсь… Что делать, что делать?..

— Бросьте… Успеете… Скажите, есть ли какие-нибудь части… на которые можно положиться?..

— Нет… ни одной…

— А вот внизу я видел часовых…

— Это несколько человек… Керенский дрожит… Он боится… каждую минуту могут сюда ворваться… Он боится, чтобы не убили великого князя… Какие-то банды бродят… Боже мой!»[2401].

Вернулись в гостиную. Милюков закончил выступать. Однако, к его возмущению и вразрез с предварительной договоренностью, вновь полились выступления. «Вопреки нашему соглашению, за этими речами полился целый поток речей — и все за отказ от престола, — свидетельствовал Милюков. — …Я был поражен тем, что мои противники, вместо принципиальных соображений, перешли к запугиванию великого князя. Я видел, что Родзянко продолжает праздновать труса. Напуганы были и другие происходящим. Все это было так мелко в связи с важностью момента…»[2402]. Шульгин приводит слова повторного выступления Керенского: «Разрешите вам сказать… как русский… русскому… Павел Николаевич Милюков ошибается. Приняв престол, вы не спасете России… Наоборот… Я знаю настроение массы… рабочих и солдат… Сейчас резкое недовольство направлено именно против монархии… Именно этот вопрос будет причиной кровавого развала… Во всяком случае… я не ручаюсь за жизнь Вашего Высочества»[2403].

За принятие престола высказался Гучков. Суть его выступления зафиксировал на следующий день в своем дневнике французский посол Палеолог со слов одного из участников встречи, скорее всего, Милюкова. «Гучков сделал тогда последнее усилие. Обращаясь лично к великому князю, взывая к его патриотизму и мужеству, он стал ему доказывать необходимость немедленно явить русскому народу живой образ народного вождя:

— Если вы боитесь, Ваше Высочество, немедленно возложить на себя бремя императорской короны, примите, по крайней мере, верховную власть в качестве «Регента империи на время, пока не занят трон», или, что было бы еще более прекрасным, титулом в качестве «Прожектора народа», как назывался Кромвель. В то же время вы могли бы дать народу торжественное обязательство сдать власть Учредительному Собранию, как только кончится война.

Эта прекрасная мысль, которая могла еще все спасти, вызвала у Керенского припадок бешенства, град ругательств и угроз, которые привели в ужас всех присутствовавших»[2404].

Поддержки идеи воцарения Михаила можно было ожидать от монархиста Шульгина, но тот предпочел уйти в кусты. Он лишь произнес: «Обращаю внимание Вашего Высочества на то, что те, кто должны были быть Вашей опорой в случае принятия престола, то есть почти все члены нового правительства, этой опоры Вам не оказали… Можно ли опереться на других? Если нет, то у меня не хватит мужества, при этих условиях, советовать Вашему Высочеству принять престол»[2405].

Говорил еще и Милюков, получивший слово вопреки яростным протестам Керенского. Он шел ва-банк, отчаянно предлагая все новые аргументы за принятие престола: «Я признавал, что говорившие, может быть, правы. Может быть, участникам и самому великому князю грозит опасность. Но мы ведем большую игру — за всю Россию — и мы должны нести риск, как бы велик он ни был… Я был под впечатлением вестей из Москвы, сообщенных мне только что приехавшим оттуда полковником Грузиновым: в Москве все спокойно и гарнизон сохраняет дисциплину (Милюков явно не был в курсе последних московских событий — В. Н.). Я предлагал немедленно взять автомобили и ехать в Москву, где найдется организованная сила, необходимая для поддержки положительного решения великого князя. Я был уверен, что выход этот сравнительно безопасен. Но если он и опасен — и если положение в Петрограде действительно такое, то все-таки на риск надо идти: это единственный выход… Я, конечно, импровизировал. Может быть, при согласии, мое предложение можно было видоизменить, обдумать. Может быть, тот же Рузский отнесся бы иначе к защите нового императора, при нем же поставленного, чем к защите старого… Но согласия не было; не было охоты обсуждать дальше. Это и повергло меня в состояние полного отчаяния»[2406].

Михаил Александрович поднялся с кресла, на котором молча провел больше трех часов, и выразил желание посоветоваться и подумать. Заволновался Керенский. По информации Мориса Палеолога, в этот момент «Керенский одним прыжком бросился к нему, как бы для того, чтобы перерезать ему дорогу:

— Обещайте мне, Ваше Высочество, не советоваться с Вашей супругой.

Он тотчас подумал о честолюбивой графине Брасовой, имеющей безграничное влияние на мужа. Великий князь ответил, улыбаясь:

— Успокойтесь, Александр Федорович, моей супруги сейчас нет здесь; она осталась в Гатчине»[2407].

Матвеев, все время встречи слушавший за дверью, записал в дневник едва ли не противоположную версию. Михаил Александрович, «выслушав речи съехавшихся к нему лиц, объявил, что удаляется в соседнюю комнату для размышления. Член Думы Керенский заявил, что он верит, что такой вопрос, предложенный на решение вел. кн., М.А. решит со своей совестью, без участия посторонних лиц, разве лишь по совещании с супругой. Вел. кн. объявил, что супруги его в Петрограде нет и что он желает вынести ответственное решение по обсуждении вопроса с М. В. Родзянко и кн. Львовым»[2408].

У Керенского еще одна версия: «Великий князь сказал, что он предпочел бы побеседовать в частном порядке с двумя из присутствующих. Председатель Думы, в растерянности бросив взгляд в мою сторону, ответил, что это невозможно, поскольку мы решили участвовать во встрече как единое целое. Мне подумалось, что коль скоро брат царя готов принять столь важное решение, мы не можем отказать ему в его просьбе. Что я и сказал… Снова воцарилась тишина. От того, кого выберет для разговора великий князь, зависело, каким будет его решение. Он попросил пройти с ним в соседнюю комнату Львова и Родзянко»[2409]. У Керенского отлегло на душе.

О чем говорил великий князь с руководителями новой власти? Родзянко утверждал: «Великий князь Михаил Александрович поставил мне ребром вопрос, могу ли я ему гарантировать жизнь, если он примет престол, и я должен был ему ответить отрицательно, ибо, повторяю, твердой вооруженной силы не имел за собой. Даже увезти его тайно из Петрограда не представлялось возможным: ни один автомобиль не был бы выпущен из города, как не выпустили бы ни одного поезда из него»[2410]. Имеется еще свидетельство секретаря великого князя Джонсона, который вечером того же дня поделился с графиней Воронцовой-Дашковой: «Михаил Александрович, все еще колебавшийся, спросил с глазу на глаз председателя Государственной думы М. В. Родзянко: может ли он надеяться на петербургский гарнизон, поддержит ли он вступающего на престол императора? Родзянко ответил отрицательно и добавил, что если великий князь не отречется от престола, то, по его мнению, начнется немедленная резня офицеров петербургского гарнизона и всех членов императорской фамилии»[2411].

Михаил попросил оставить его одного…

О чем в тот момент думал последний российский император? Почему он решит отречься?

По-моему, нет особых оснований верить Родзянко, который фактически утверждал, что Михаил просто испугался за свою жизнь. В отличие от всех остальных собравшихся на квартире Путятиной, великий князь был боевым генералом и не раз смотрел в лицо смерти. Командир Дикой дивизией и второго Кавказского корпуса, он во время войны награждался за личное мужество. Как замечал его боевой товарищ капитан Борис Никитин (тот, что возглавит военную контрразведку при Временном правительстве), «для тех, кто провел с ним войну, нет места объяснениям, что его остановили шальные пули Петрограда. Великий князь привык совсем не к такому огню. Он никогда не останавливался перед опасностью»[2412]. Остальные участники заседания испытывали, похоже, в тот момент куда больший страх, чем Михаил.

Со слов Караулова известно: «Волнение всех было большое. Один из членов совещания все пил холодную воду, другой нервно обтирал пот со лба… Во время совещания все время посматривали в окно, не идет ли толпа, ибо боялись, что их могут всех прикончить, хотя поездка к Мише держалась в тайне»[2413].

Вовсе не трусость, а другие качества Михаила, если на минуты абстрагироваться от конкретных обстоятельств, сыграли роль в его решении. У него, очевидно, отсутствовал инстинкт властвования. Он не понимал и никогда не хотел понимать, как править, а тем более, как удерживать власть в сложной ситуации. «Я знал хорошо скромную, непритязательную, совершенно нечестолюбивую натуру великого князя, при котором долго был адъютантом и с которым меня связывали когда-то самые искренние, дружеские чувства, — свидетельствовал полковник Мордвинов. — Меньше всего он желал вступления на престол и, еще будучи наследником, тяготился своим «особенным положением» и не скрывал своей радости, когда с рождением у Государя сына он становился «менее заметным». Вспоминаю один из разговоров моих с ним тогда на эту тему:

— Ах, Анатолий Александрович, — с волнующей искренностью говорил он, — если бы вы знали, как я рад, что больше не наследник. Я сознаю, что к этому совершенно не гожусь и был совершенно не подготовлен. Я этого никогда не любил и никогда не желал»[2414]… Есть свидетельство о душевных переживаниях Михаила, якобы разворачивавшихся в тот день на глазах известного нам Николая Иванова: «Он говорил, что никогда не хотел престола, и не готовился, не готов к нему…

— Боже мой, какая тяжесть — трон! Бедный брат»[2415].

Итак, Михаил Александрович вовсе не был тем человеком, который стремился к власти и готов был удерживать ее любой ценой — зубами, железом и кровью. Не был Михаил и теоретиком, кого могли всерьез убедить глубоко научные доводы Милюкова об органичной природе монархии в России. Все было неожиданно, идея принятия короны до утра того дня могла даже не приходить ему в голову. Советоваться было не с кем. Жены, чья властная натура могла бы изменить его мнение, не было.

Груз ответственности оказался для Михаила непомерным. Полагаю, он был крайне удивлен и раздосадован поступком Николая, поступком, который противоречил Закону. Представители новой власти сделали все, чтобы максимально изолировать великого князя. Связи со старшим братом не было.

Нельзя не отметить и такую черту Михаила, как известное нам сочувствие к прогрессивной общественности, которое проявилось и в тот момент. Как утверждал Иванов, великий князь повторял: «У них пойдет, пожалуй, лучше без меня… Как вам нравится князь Львов? Умница, не правда ли? А Керенский — у него характер… Он, пожалуй, скрутит массу»[2416]. Очевидно, что в глазах Михаила члены Временного правительства вовсе не были врагами, хотя не думаю, что в тот момент эти люди могли произвести столь приятное впечатление, как описывает Иванов. Перепуганные, растерянные, перессорившиеся члены расколотого и беспомощного правительства не воспринимались как надежная опора в критической ситуации. Тем более что большинство из них прямо отказывали в поддержке.

Михаил не хотел опираться на штыки, тем более что их и не наблюдалось. «Он ходил взад-вперед, словно лев в клетке, — описывала раздумья мужа графиня Брасова. — Наконец, он подошел к окну, из которого была видна Английская набережная. Если бы он увидел там хоть одну дисциплинированную роту, он бы еще подумал, что делать. Но за окном кишели лишь бесконечные толпы с красными повязками»[2417]. Графиня Воронцова-Дашкова утверждает, что в ответ на ее мольбу принять престол для спасения страны Михаил Александрович ответил: «Нет, я думаю, графиня, если я так поступлю, польется кровь, и я ничего не удержу. Все говорят, если я не откажусь от трона, начнется резня и тогда все погибнет в анархии»[2418].

Полагаю, неплохо мотивы решения Михаила суммировал хорошо его знавший Никитин: «Смущенный незаконно доставшимся престолом, считая, что правительство, против него настроенное, не даст ему возможности работать, великий князь, никогда ничего не искавший для себя лично, отказался от короны, веря министрам, что в этом благо России. Великий князь был совершенно один; министры добивались немедленного решения»[2419]…

Воронцова-Дашкова назвала еще одну причину недостатка волевых качеств Михаила в тот день — он был нездоров. «Вид его был чрезвычайно болезнен, я уже знала, что великий князь давно страдает приступом болей язвы желудка. В тот момент у него был такой вид, словно он еле терпел на ногах». Он часто морщился, «превозмогая боли в желудке»[2420].

Сколько длились раздумья Михаила Александровича? Палеолог (со слов одного из участников) отводит на них 5 минут, Воронцова-Дашкова со слов Джонсона — пятнадцать, Андрей Владимирович со слов Караулова — полчаса.

Михаил вернулся в гостиную. Часы, по версии Шульгина, показывали полдень. Матвеев, который более точен, поскольку писал дневник, а не мемуары, называет час дня. Спокойным голосом последний российский император произнес несколько фраз. Каких точно, не запомнил никто. Со слов князя Львова Владимир Набоков запишет их смысл. Михаил заявил, что «при настоящих условиях он далеко не уверен в том, что принятие им престола будет на благо Родине, что оно может послужить не к объединению, а к разъединению, что он не может быть невольной причиной возможного кровопролития и потому не считает возможным принять престол и предоставляет решение (окончательное) вопроса Учредительному собранию»[2421].

Шульгин единственный, кто пишет, будто после этих слов великий князь заплакал. Вряд ли. Остальные очевидцы, напротив, отметили его выдержку. И зафиксировали немедленно последовавшее торжествующее восклицание Керенского:

— Ваше Высочество, вы — благороднейший патриот!

Шульгин вложил в уста Керенского более развернутую фразу:

«— Ваше Императорское Высочество… Я принадлежу к партии, которая запрещает мне соприкосновение с лицами императорской крови… Но я берусь… и буду это утверждать перед всеми… да, перед всеми, что я глубоко уважаю… великого князя Михаила Александровича»[2422].

Среди остальных присутствовавших, как записал Палеолог, «напротив, наступило мрачное молчание; даже те, которые наиболее энергично настаивали на отречении, как князь Львов и Родзянко, казались удрученными только что совершившимся, непоправимым. Гучков облегчил свою совесть последним протестом:

— Господа, вы ведете Россию к гибели, я не последую за вами на этом гибельном пути»[2423]. Гучков вновь подал в отставку, краткосрочную. Как и Милюков.

Михаил Александрович удалился. Формально он все еще оставался императором, поскольку никаких актов о его отречении еще не существовало, если не считать помятого проекта, лежавшего в кармане у Некрасова.

Княгиня Путятина как гостеприимная хозяйка позвала завтракать. Некоторые из уставших и голодных участников этого исторического действа с удовольствием откликнулись на приглашение. Кто именно, история вновь достоверно не знает. Точно были сама графиня, Михаил, Львов, Шульгин, Матвеев, Джонсон. Путятина сажает за стол также Керенского и, явно ошибочно, Набокова — тот появится позже. Шульгин добавляет подробностей и персонажей (Матвеева и Джонсона он не зафиксировал — не исторические фигуры): «Узкую часть стола занимала сама хозяйка. По правую ее руку — великий князь. По левую посадили меня. Рядом с великим князем был, кажется, князь Львов. Рядом со мной, кажется, Некрасов или Терещенко. Напротив княгини — Керенский. Остальных не помню.

За завтраком великий князь спросил меня:

— Как держал себя мой брат?

Я ответил:

— Его Величество был совершенно спокоен… Удивительно спокоен…

Затем я рассказал все, как было»[2424].

Как только обед закончился и хозяйка покинула столовую, все стали ждать, когда Михаил заговорит об акте отречения. Напряжение разрядил до того молчавший свояк великого князя Матвеев, попросивший показать подготовленный думцами проект. Некрасов извлек листок. Матвеев, опытный юрист, быстро пробежал его и протянул обратно. Текст никуда не годился. О том, чтобы просто подмахнуть его у Михаила, не могло быть и речи. Сам Матвеев скромно отметит: «После завтрака М.А. предложил кн. Львову и Шульгину приступить при моем участии к оформлению происшедшего. Я указал, что при составлении акта необходимо иметь перед собою подлинное отречение Государя и Основные законы»[2425]. Никаких сборников законов на квартире Путятиной не было. И никто из присутствовавших не знал, что подлинник отречения все еще лежал под кипой газет в министерстве путей сообщения, хотя Шульгин поведал, кому его отдал.

Коль скоро при Михаиле Александровиче оказался юрист, министры тоже решили позвать правоведа. Их выбор остановился на Владимире Набокове, которому вечером того же дня предстояло стать управляющим делами Временного правительства. Михаил не возражал, тем более что сестра Набокова была дружна с Натальей Брасовой. Князь Львов сел за телефон. Он искал Набокова в Генштабе, дома, но безуспешно. Наконец жена разыскала его в доме его начальника генерала Манякина и передала просьбу Львова прибыть на Миллионную.

Владимир Набоков — сын министра юстиции при Александре II и отец будущего великого писателя — вырос в придворной среде, был образцом человека света и считался красивым удачником и баловнем судьбы. «По Таврическому дворцу он скользил танцующей походкой, как прежде по бальным залам, где не раз искусно дирижировал котильоном, — вспоминала Тыркова-Вильямс. — Но все эти мелькающие подробности своей блестящей жизни он рано перерос… Он стал выдающимся правоведом, профессором, одним из виднейших деятелей освободительного движения… Говорил он свободно и уверенно, как и выглядел. Человек очень умный, он умел смягчать свое умственное превосходство улыбкой, то приветливой, а то и насмешливой»[2426]. Этому человеку — видному кадету — предстояло написать документ, поставивший точку в истории российской монархии.

После звонка супруги Набоков поспешил по указанному адресу, «разумеется, пешком, так как ни извозчиков, ни трамвая не было. Невский представлял необычайную картину: ни одного экипажа, ни одного автомобиля, отсутствие полиции и толпы народа, занимающие всю ширину улицы… Я пришел на Миллионную, должно быть, уже в третьем часу». Караул проводил Набокова в квартиру, где Львов рассказал ему об отречении Михаила Александровича и тут же стал просить уговорить соратника по партии Милюкова не выходить из состава правительства. Набоков не сразу сообразил, для чего его позвали. Когда Львов объяснил, тот понял, что даже его правовых познаний может оказаться недостаточно и что без Основных законов действительно не обойтись. Набоков «тотчас же остановился на мысли попросить содействия такого тонкого и осторожного специалиста по государственному праву, как барон Б. Э. Нольде. С согласия кн. Львова я позвонил к нему, он оказался поблизости, в министерстве иностранных дел, и пришел через четверть часа»[2427]. С собой барон захватил первый том Основных законов.

К Набокову и Нольде присоединился Шульгин, и они уединились в соседней комнате. «Это была детская, — вспоминал Шульгин. — Стояли кроватки, игрушки и маленькие парты… На этих школьных партах и писалось…»[2428]. Текст отречения, по словам Набокова, «и был составлен нами втроем, с сильным видоизменением некрасовского текста»[2429]. Шульгин добавлял, что в комнату то приходили, то уходили Некрасов и Керенский, торопя с завершением работы.

Юридический казус, который предстояло разрешить выдающимся юристам, исчерпывающе описал Набоков. В прошлой главе мы уже приводили его аргументы в пользу незаконности отречения Николая II, которое, по убеждению Набокова, никакого юридического титула для Михаила Александровича не создавало, поскольку Николай не мог отрекаться ни за себя, ни за наследника. Случай с отречением Михаила был не менее сложный: «Для того, чтобы найти правильную форму для акта об отречении, надо предварительно решить ряд преюдициальных вопросов. Из них первым являлся вопрос, связанный с внешней формой акта. Надо ли было считать, что в момент его подписания Михаил Александрович был уже императором и что акт является таким же актом отречения, как и документ, подписанный Николаем II. Но, во-первых, в случае решения вопроса в положительном смысле отречение Михаила могло вызвать такие же сомнения относительно прав других членов императорской фамилии, какие, в сущности, вытекали и из отречения Николая II. С другой стороны, это санкционировало бы неверное предположение Николая II, будто он вправе сделать Михаила императором. Таким образом, мы пришли к выводу, что создавшееся положение должно быть трактуемо так: Михаил отказывается от принятия верховной власти. К этому собственно должно было свестись юридически ценное содержание акта»[2430].

Договорившись об этом, трое авторов обратились к проекту Некрасова. «Набросок был чрезвычайно несовершенен и явным образом не годился, — зафиксировал Нольде. — Мы тотчас же начали его писать заново. Первый составленный нами проект — мы втроем взвешивали каждое слово — так же, как и некрасовский набросок, — был изложен как манифест и начинался словами: «Мы Божьей милостью Михаил I (похоже, крупные юристы плохо учили историю в гимназии, Михаил уже был — первый из взошедших на престол Романовых — В. Н.) император и самодержец Всероссийский…» В проекте Некрасова было сказано только, что великий князь отказывается принять престол и передает решение о форме правления Учредительному собранию. Что будет происходить до того, как Учредительное собрание будет созвано, кто напишет закон о выборах и т. д., обо всем этом он не подумал. Набокову было совершенно ясно, что при таких условиях единственная имевшаяся налицо власть — Временное правительство — повиснет в воздухе. По общему соглашению мы внесли в наш проект слова о полноте власти Временного правительства»[2431].

О разногласиях политического характера поведал Шульгин: «Особенно долго спорили о том, кто поставил Временное правительство: Государственная ли дума или «воля народа»? Керенский потребовал от имени Совета рабочих и солдатских депутатов, чтобы была включена воля народа. Ему указывали, что это неверно, потому что правительство образовывалось по почину Комитета Государственной думы. Я при этом удобном случае заявил, что князь Львов назначен Государем императором Николаем II приказом Правительствующему Сенату, помеченным двумя часами раньше отречения. Мне объяснили, что они это знают, но это надо тщательнейшим образом скрывать, чтобы не подорвать положение князя Львова, которого левые и так еле-еле выносят»[2432].

Набоков, сидя за крошечной партой, своим каллиграфическим почерком переписал текст проекта и через Матвеева передал его Михаилу Александровичу. «Через некоторый промежуток времени великий князь пришел к нам, чтобы сделать свои замечания и возражения, — писал Нольде. — Он не хотел, чтобы акт говорил о нем как о вступившем на престол монархе, и просил, чтобы мы вставили фразу о том, что он призывает благословение Божие и просит — в нашем проекте было написано «повелеваем» — русских граждан повиноваться власти Временного правительства. Поправки были внесены, акт еще раз переписан Набоковым и одобрен — кажется, с новыми мелкими поправками — великим князем»[2433]. Новые поправки заключались в том, что все местоимения «мы» он из демократических соображений заменил на «я».

Было около шести вечера. На Миллионную подъехал Родзянко. Великий князь сел за маленькую парту в детской и подписал манифест. Поднявшись, Михаил Александрович, по Нольде, «обнял князя Львова, пожелав ему всякого счастья. Великий князь держал себя с безукоризненным тактом и благородством, и все были овеяны сознанием огромной важности происходившего. Керенский встал и сказал, обращаясь к великому князю: «Верьте, Ваше Императорское Высочество, что мы донесем драгоценный сосуд Вашей власти до Учредительного собрания, не расплескав из него ни одной капли»[2434]. Набокову тоже запомнилось величие момента, но, в его памяти, Михаил обнимался с другим: «Он держался несколько смущенно — как-то сконфуженно. Я не сомневаюсь, что ему было очень тяжело, но самообладание он сохранял полное, и я, признаться, не думал, чтоб он вполне отдавал себе отчет в важности и значении совершаемого акта. Перед тем, как разойтись, он и М. В. Родзянко обнялись и поцеловались, причем Родзянко назвал его благороднейшим человеком»[2435].

Проводив министров, Михаил Александрович набросал несколько строк своей супруге: «Дорогая Наташа, только два слова. Благодарю за письмо. Надеюсь выехать сегодня ночью или завтра утром. Страшно занят и крайне утомлен. Много интересного расскажу. Нежно тебя целую. Весь твой Миша.

Ольга П, Алеша и Дж. (Путятина, Матвеев и Джонсон — В. Н.) шлют тебе сердечный привет и очень много о тебе думают. Немного задержи мужа М. (Марии — великого князя Георгия Михайловича — В. Н.) до моего возвращения, — шлю ему привет. Обнимаю тебя и крещу много раз»[2436]. На следующее — субботнее — утро, как утверждал Матвеев, Михаил Александрович преспокойно уехал к жене в Гатчину в сопровождении Джонсона и встретившегося в пути генерала Юзефовича. То, чем его пугали во время утренних переговоров — невозможность невредимым покинуть столицу — оказалось очередным блефом.

Улица Миллионная много десятилетий будет носить имя Степана Халтурина, убийцы Царя-Освободителя Александра II.

Оригинал акта об отказе Михаила от престола князь Львов лично доставил в Таврический дворец. Документ гласил: «Тяжелое бремя возложено на меня волею брата моего, передавшего мне Императорский Всероссийский Престол в годину беспримерной войны и волнений народных.

Одушевленный единою со всем народом мыслию, что выше всего благо Родины нашей, принял я твердое решение в том лишь случае воспринять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, через представителей своих в Учредительном собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского.

Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан Державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему и облеченному всею полнотою власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок, на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа»[2437].

Удивительный документ! Привожу его и обстоятельства его возникновения столь подробно не в последнюю очередь потому, что этот манифест являлся единственным правовым основанием власти Временного правительства, что подтверждали и его авторы. «Акт 3 марта, в сущности говоря, был единственной конституцией периода существования Временного правительства»[2438], — уверял Нольде. Набоков отмечал, что «акт об отказе от престола, подписанный Михаилом, был единственным актом, определившим объем власти Временного правительства и, вместе с тем, разрешившим вопрос о формах его функционирования»[2439].

Вместе с тем, акт не был правовым документом. Он вообще не имел ничего общего с правом. Как справедливо подметили английские биографы Михаила Александровича, «Нольде с Набоковым создали документ, который — если бы когда-нибудь до этого дошло дело — выдержал бы рассмотрение конституционным судом ровно столько времени, сколько судьям потребовалось бы, чтобы с ним ознакомиться…»[2440]. Во-первых, Михаил не брал власть, а значит — не мог ею распорядиться, а уж тем более наделить кого-то всей полнотой власти. Во-вторых, отказываться от власти он мог за себя, но никак не за других Романовых, среди которых первым по праву наследования стоял великий князь Кирилл Владимирович. То есть именно неправовой акт Михаила, не вступившего на царствование, отменил в России монархию. Впрочем, в-третьих, он не столько ее отменял, сколько подвешивал корону, оставляя ее как бы временно вакантной до созыва Учредительного собрания. Не правовой характер документа был очевиден его творцам. Набоков прямо признавал, что «мы в данном случае не видели центра тяжести в юридической силе формулы, а только в ее нравственно-политическом значении»[2441].

Ссылки на акт Михаила Александровича как на источник легитимности правительства еще встречались в первые дни революции. Так, Милюков убеждал Мориса Палеолога, что власть он и его коллеги «получили, наследовали от великого князя Михаила, который передал ее нам своим актом об отречении»[2442]. Но позднее и Милюков признавал, что таким источником акт не являлся: «Уходившая в историю власть пробовала дать этому правительству санкцию преемственности, но в глазах революции этот титул был настолько спорен и так слабо сформулирован самим Михаилом Александровичем, что на него никогда впоследствии не ссылались»[2443]. У Временного правительства не было никакой легитимности, кроме революционной.

Но как документ политический акт Михаила был замечателен. Каждый мог прочесть в нем то, что хотел. Это многих примирило с действительностью и позволило избежать немедленного правительственного кризиса.

Набоков последовал за министрами в Таврический дворец, чтобы убедить Милюкова вернуться в правительство: «Не говоря уже о впечатлении разлада с первых же шагов, о последствиях для партии, которая была бы сразу сбита с толку, о тяжелом положении остающихся министров-кадетов, с уходом Милюкова Временное правительство теряло свою крупнейшую умственную силу и единственного человека, который мог вести внешнюю политику и которого знала Европа… Придя в Таврический дворец, я тотчас нашел Милюкова. С ним в этот день на ту же тему уже говорил Винавер, также убеждавший его изменить свое решение. Я прочитал ему текст отказа Михаила. Его этот текст удовлетворил и, кажется, послужил окончательным толчком, побудившим его остаться в составе Временного правительства»[2444]. Воспрянувший духом Милюков тут же предложил Набокову занять пост финляндского генерал-губернатора, но тот не захотел уезжать из столицы и тем же вечером стал Управляющим делами Временного правительства.

Милюков излагал цепь событий по-другому: с Миллионной он поехал домой, где уснул, сломленный бессонными ночами и крахом надежд. «Через пять часов, вечером, меня разбудили. Передо мной была делегация от центрального комитета партии: Винавер, Набоков, Шингарев. Все они убеждали меня, что в такую минуту я просто не имею права уходить… Я уже и сам чувствовал, что отказ невозможен — и поехал на вечернее заседание министров»[2445].

Милюков, в свою очередь, уговорил остаться Гучкова, чье место уже готов был занять полковник Энгельгард. «Милюков мало надеялся на благоприятный исход событий, но он все же был большим оптимистом, — объяснял Гучков много лет спустя. — Объясняется это разницей впечатлений, которые мы получали от наших ведомств. Ему в министерстве иностранных дел приходилось иметь дело с полными радужных надежд дипломатами, а мне — с бунтующими солдатами»[2446]. Как бы то ни было, вечером Гучков вновь был в правительстве, причем с портфелем не только военного, но и морского министра.

Вечером 3 марта Временное правительство смогло собраться на свое первое формальное заседание в полном составе. Продолжалось оно около шести часов и было посвящено одному вопросу: в каком виде публиковать акты об отречении. Рассказывает призванный на заседание в качестве хранителя оригинала акта Николая II замминистра транспорта Ломоносов:

«— Как назвать эти документы?

— По существу — это суть Манифесты двух императоров, — заявил Милюков.

— Но Николай, — возразил Набоков, — придал своему отречению иную форму — форму телеграммы на имя начальника штаба. Мы не можем менять эту форму…

— Пожалуй. Но решающее значение имеет отречение Михаила Александровича. Оно написано вашей рукой, Владимир Дмитриевич, и мы можем вставить его в любую рамку Пишите: «Мы, милостью Божьей, Михаил II…»

— Позвольте, позвольте… да ведь он не царствовал.

Начался горячий спор.

— С момента отречения Николая Михаил являлся действительно законным императором… — доктринально поучал Набоков. — Он почти сутки был императором… Он только отказался восприять верховную власть.

— Раз не было власти, не было царствования.

— Жестоко ошибаетесь. А малолетние и слабоумные монархи?»[2447]

И так далее. Милюков и Набоков изо всех сил доказывали, что отречение Михаила имело юридический смысл, только если признать, что он был императором. Похоже, лишь их волновал вопрос о придании законности власти Временного правительства. «Спор ушел в дебри государственного права, — поведал о том заседании Бубликов. — Наконец, около 2 часов ночи соглашение было достигнуто. Набоков написал на двух кусочках бумаги название актов: 1) Акт об отречении Государя-императора Николая II от престола Государства Российского в пользу великого князя Михаила Александровича; 2) Акт об отказе великого князя Михаила Александровича от воспринятия верховной власти и признании им всей полноты власти за Временным правительством, возникшим по почину Государственной думы. Над этими строками можно поставить заглавие: «Результат первых шести часов работы первого Временного правительства»[2448]. Лишь в четвертом часу утра 4 марта акты были переданы в типографию.

А пока министры предавались юридическим спорам, пространство их власти неуклонно сжималось. Причем не только политически, но и физически.

3 марта Петроградский совет рабочих депутатов, численность которого достигла 1300 человек, решил, что 13-й комнаты в левом крыле Таврического дворца ему мало, и перебрался в Белый зал, где на протяжении предыдущих 13 лет работала Дума. Благо та свои заседания прекратила. Над председательским креслом весела позолоченная пустая рама. Чхеидзе под бурные аплодисменты открыл собрание в переполненном зале: «Это место, где заседала последняя третьеиюньская Государственная дума, пусть же она посмотрит теперь, пусть заглянет сюда и увидит, кто сейчас здесь заседает… Да здравствуют все наши товарищи, которые когда-то сидели здесь, а до сегодняшнего дня томились на каторге»[2449].

Совет стал обрастать собственными комиссиями, которые брали на себя функции, параллельные правительственным. В тот день возникли комиссии продовольственная, агитационная, железнодорожная, почтово-телеграфная, финансовая, литературная, автомобильная, информационная, по заведыванию издательско-типографским делом. Через день — иногородняя и законодательных предположений. Многие из этих комиссий создавались как общероссийские органы и в дальнейшем явятся инструментами советского контроля над министерствами.

В экстренном прибавлении к № 4 «Известий Петроградского совета», датированном тем же 3 марта, огромными буквами напечатано: «Отречение от престола. Депутат Караулов явился в Думу и сообщил, что государь Николай II отрекся от престола в пользу Михаила Александровича. Михаил Александрович, в свою очередь, отрекся от престола в пользу народа. В Думе происходят грандиозные митинги и овации. Восторг не поддается описанию». Строго говоря, в Думу Караулов явиться уже не мог, овации устроил заседавший на ее месте Совет и собравшиеся, которые не могли не испытать восторга от того, что вдруг сами стали властью и опасность репрессий за бунт миновала. Однако известие об отречении породило в Совете и другую реакцию.

Керенский вспоминал, как его выдернул с известного нам заседания Временного правительства член исполкома Совета Владимир Зензинов: «Не скрывая чувства тревоги, он спешил предупредить меня, что среди членов Совета царит глубокое возмущение нежеланием правительства воспрепятствовать поездке в Ставку бывшего царя. Он сообщил, что подстрекаемый одним из членов-большевиков (я полагаю, Молотовым), Совет принял резолюцию, требующую ареста бывшего царя и его семьи и предлагающую правительству осуществить такой арест совместно с Советом!»[2450].

Действительно вопрос об императорской фамилии обсуждался на Исполнительном комитете Совета, который постановил: «Арестовать династию Романовых и предложить Временному правительству произвести арест совместно с Советом рабочих и солдатских депутатов. В случае же отказа запросить, как отнесется Временное правительство, если Исполнительный комитет сам произведет этот арест. По отношению к Михаилу произвести фактический арест, но формально объявить его лишь подвергнутым фактическому надзору революционной армии. По отношению к Николаю Николаевичу, ввиду опасности, арестовать его на Кавказе, предварительно вызвать его в Петроград и установить в пути строгое над ним наблюдение. Арест женщин из дома Романовых производить постепенно в зависимости от роли каждой в деятельности старой власти»[2451]. Чхеидзе и Скобелев довели это решение до Временного правительства, которое все никак не могло решить, в каком виде публиковать акты об отречении.

А Николай II, не подозревая о том, что происходит в Петрограде, весь день продвигался к Могилеву, где его ожидало ничуть не более информированное военное руководство страны.

После утреннего разговора с Родзянко и Львовым генерал Алексеев вплоть до самого вечера не мог выйти на связь ни с кем из правительственных сфер и все больше нервничал. Наконец около 18.00 его телеграфный аппарат ожил, на другом конце провода был Гучков. Их диалог продолжался до 18.35. Алексеев выплеснул все, что у него накопилось за день:

«— Не имея возможности говорить с Председателем Государственной думы, я очень прошу Вас взять на себя передачу ему серьезнейшего для армии вопроса. Сегодня в 6 часов утра М. В. Родзянко просил меня задержать обнародование манифеста 2 марта. Хотя манифест этот дошел только до высших начальствующих лиц, но этим вопрос об отношении армии совершенно не решен. Скрыть акт столь великой важности в жизни России немыслимо, он должен быть немедленно обнародован в установленном порядке. Слух о нем просочился уже в войсковую среду и население губерний фронта. Главнокомандующие в течение всего дня настоятельно указывают, что дальнейшее промедление объявления войскам содержания этого акта может теперь же повлечь сначала недоумение, а потом последствия весьма грозные… Выход должен быть найден путем соглашения с лицом, долженствующим вступить на престол — совершенно не исключена возможность выработки по успокоению страны всех подробностей того или иного государственного устройства…

— Отвечаю Вам по пунктам. Первое. Манифест 2 марта был передан мне Государем вчера вечером во Пскове. Обнародование его в Петрограде встретило препятствие в том, что великий князь Михаил Александрович, посоветовавшись с составом Совета министров, вопреки моему мнению и мнению Милюкова, решил отказаться от престола. Предполагается одновременное обнародование как манифеста 2 марта, так и манифеста 3 марта… У власти остается Временное правительство с князем Львовым во главе и в составе Вам известном до созыва Учредительного собрания, которому надлежит разрешить окончательно вопрос о государственном устройстве… Имеете ли что-либо мне сказать?

— Имею, Александр Иванович. Неужели нельзя было убедить великого князя принять временно до своего избрания власть? Это сразу внесло бы определенность в положение России вообще, в серьезные для данной минуты отношения к союзникам, а главное, явилось бы отличным способом влиять на настроение армии. Хорошим примером служит Ревель, где при получении первых сведений о Манифесте наступило успокоение среди флотских частей и соприкасающихся с ними сухопутных… Теперешнюю действующую армию нужно беречь и беречь от всяких страстей в вопросах внутренних, ведь теперешний Петроградский гарнизон, разложившийся, нравственно, бесполезен для армии, вреден для государства, опасен для Петрограда. От этого нам нужно сохранить все части действующей армии, ибо жестокая борьба еще далеко не закончена, и каждый боец необходим Отечеству…

— Вполне разделяю Ваши опасения, а также мнение, что в интересах быстрого успокоения страны, возвращения ее к нормальной жизни, а также в интересах армии являлось бы крайне важным, чтобы престол был безотлагательно замещен кем-либо, хотя бы временно, до санкции Учредительного собрания. Однако мои доводы никого не убедили, и решение великого князя было принято свободно и бесповоротно. Приходится подчиниться совершившемуся факту столь громадной исторической важности попытаться честно и добросовестно упрочить новый строй и не допустить серьезного ущерба для армии»[2452]. Однако смертельный ущерб армии уже был нанесен, она никогда не оправится от революционного шока, за которым последует разложение. А способности «упрочить строй» новая власть, состоявшая исключительно из разрушителей, не продемонстрирует.

После беседы с Гучковым Алексеев и штабные генералы, многие из которых были не против отстранения царя, но вовсе не ликвидации монархии, пришли в полное уныние. Все пошло не так, как задумывалось, и ситуация вышла из-под контроля. Армию предстояло привести к присяге Временному правительству, которому военной верхушке не было никаких оснований доверять. А для солдат в окопах оно представляло простую абстракцию.

Алексеев вернулся в свой кабинет. «Если б я тогда знал тех людей, с которыми вел дело, я бы никогда не послал бы своей последней телеграммы командующим армиям»[2453], — скажет он позднее. Как видим, он хорошо сознавал свою решающую роль в свержении Николая II.

До прибытия поезда бывшего императора оставалось более полутора часов.

«Спал долго и крепко, — записал Николай 3 марта в своем дневнике. — Проснулся далеко за Двинском. День стоял солнечный и морозный. Говорил со своими о вчерашнем дне. Читал много о Юлии Цезаре»[2454]. Поезд спокойно следовал по расписанию, никаких осложнений не наблюдалось. «На станциях почти не было публики, только в Витебске, который миновали днем, скопление пассажиров значительно, но никаких волнений, симпатии или антипатии к царскому поезду мы не заметили. Точно это был один из очередных поездов, точно никто не знал, кто находится в этих больших, чудных синих вагонах с орлами… В настроении Его Величества заметна перемена. Он, по-прежнему, хотя ровен, спокоен, но задумчив и сосредоточен. Видимо, он уходит в себя, молчит»[2455], — записал генерал Дубенский.

Только днем Николай спохватился, и со станции Сиротино в 14 часов 56 минут ушла телеграмма: «Его Императорскому Величеству. Петроград. События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если им огорчил тебя, и что не успел предупредить. Останусь навсегда верным и преданным тебе братом. Возвращаюсь в Ставку, откуда через несколько дней надеюсь приехать в Царское Село. Горячо молю Бога помочь тебе и нашей Родине. Твой Ники». Безусловно, предупредить Михаила Александровича о неожиданно свалившейся на него короне и напутствовать на царствование было необходимо. Только сделать это следовало из Пскова. К моменту отправки этой телеграммы великий князь уже тоже отрекся. Впрочем, неизвестно, каким образом дошло бы это послание до Михаила, если бы было отправлено раньше. Во всяком случае, нет никаких свидетельств, что ему в тот день вообще доставляли корреспонденцию. Изоляция от внешнего мира для Михаила Александровича — вплоть до отречения — должна была быть полной…

Около полпятого вечера, как вспоминал Мордвинов, поезд остановился на одной из станции, и скороход предупредил его, что Николай собирается на прогулку. Мордвинов спустился на пути с противоположной стороны от платформы и пошел рядом с бывшим императором, одетым в черкеску и башлык кубанского пластунского полка:

«Ничего, Ваше Величество, — сказал я. — Не волнуйтесь очень, ведь Вы не напрашивались на престол, а, наоборот, вашего предка в такое же подлое время приходилось долго упрашивать… Нынешняя воля народа, говорят, думает иначе… что ж, пускай управляются сами, если хотят…

Государь приостановился.

— Уж и хороша эта воля народа! — вдруг с болью и непередаваемой горечью вырвалось у него. Чтобы скрыть свое волнение, он отвернулся и быстро пошел вперед. Мы молча сделали еще круг.

— Ваше Величество, — начал опять я, — что же теперь будет, что Вы намерены делать?

— Я сам еще хорошо не знаю, — с печальным недоумением ответил Государь, — все так быстро повернулось… На фронт, даже защищать мою Родину, мне вряд ли дадут теперь возможность поехать, о чем я раньше думал. Вероятно, буду жить совершенно частным человеком. Вот увижу свою матушку, переговорю с семьей. Думаю, что уедем в Ливадию. Для здоровья Алексея и больных дочерей это даже необходимо, или, может, в другое место, в Костромскую губернию, в нашу прежнюю вотчину»[2456]. Частными людьми Николаю и его семье побывать не удастся ни дня, как и посетить Крым или Кострому.

Когда стало темнеть, подъехали к Орше. Шумная толпа на грязной узловой станции, но на платформе у императорского поезда спокойно. В свитский вагон поднялся Базили, посланный из Могилева с проектом извещения союзников об отставке царя. Воейков заподозрил, что на самом деле он должен был разведать настроения в поезде, и сам не преминул порасспросить представителя Ставки. «Его разговоры во время довольно длительного пребывания в моем купе обнаружили, что ввиду совершенно неожиданного поворота дела на Ставке царила полная растерянность среди носителей присяги в их собственном толковании: вместо чудившихся их воображению лавров, венчавших, по преданиям истории, устроителей уличных переворотов, они очутились у разбитого корыта, поддерживаемые исключительно главнокомандующими армий и флотов»[2457].

В Могилеве готовились встречать Николая. Алексеев долго не мог определиться с форматом. Наконец решил, что встречать будут более широким составом, нежели при рутинных приездах императора в Ставку — вероятно, зашевелилась совесть. «На встречу Государя были приглашены все генералы, штаб-офицеры и чиновники соответствующих рангов, т. е. около половины числа членов Ставки, — всего человек около полутораста, — отметил генерал Тихменев. — В предвечерние сумерки серого холодного и мрачного мартовского дня собрались мы все в обширном павильоне, выстроенном на военной платформе могилевской станции, специально для приема царских и других парадных поездов… Алексеев больше грустно молчал; был молчалив и великий князь Борис Владимирович, зато великий князь Сергей Михайлович с присущей ему злой иронией и остротой языка называл вещи настоящими именами…

Медленно подошел поезд и остановился у платформы. Из поезда, как всегда, выскочили два конвойных казака, подложили трапик к выходу из царского вагона и встали по обе стороны трапа… Мы ждали выхода Государя. На платформе была мертвая и какая-то напряженная тишина. Однако вместо Государя в двери вагона показался кто-то из дворцовой прислуги, быстро направился к генералу Алексееву и пригласил его в вагон. Алексеев вошел в вагон, пробыл там не более двух минут, вышел и стал на свое место.

Через несколько мгновений в двери вагона показался Государь и сошел на платформу… Весь вид Государя был очень нервный. Однако через несколько мгновений он, видимо, овладел собой, улыбнулся своей всегдашней приветливой улыбкой и всем нам отдал честь, слегка поклонившись… Государь подошел к правому флангу нашей, жутко молчавшей, шеренги и начал обход, никому не подавая руки, но или говоря кое-кому по несколько приветливых слов, или большей частью, по своему обыкновению, молча задерживаясь перед каждым на несколько мгновений»[2458].

У вокзала Николай сел на автомобиль, и вместе с бароном Фредериксом они поехали в свою прежнюю резиденцию. Вскоре туда явился генерал Алексеев с последними новостями. Похоже, только тогда Николай II узнал об отречении Михаила Александровича. В дневнике он так описал тот вечер: «В 8.20 прибыл в Могилев. Все чины штаба были на платформе. Принял Алексеева в вагоне. В 9 1/2 перебрался в дом. Алексеев пришел с последними известиями от Родзянко. Оказывается, Миша отрекся. Через 6 месяцев выборы в Учредительное собрание. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость! В Петрограде беспорядки прекратились — лишь бы так продолжалось дальше»[2459]. Увы, беспорядки в Петрограде по-настоящему еще не начинались.

Есть основания полагать, что разговор Николая с Алексеевым не ограничился лишь обсуждением событий в столице и неразумного поведения Михаила Александровича. Очевидно, узнав об отречении Михаила, Николай II предпринял последнюю попытку повернуть колесо истории вспять. Только к этому моменту может относиться подтвержденная как минимум двумя источниками информация о том, что Николай объявил Алексееву о своем намерении изменить текст манифеста об отречении и передать корону сыну, а не брату. Первый источник, чья точность редко вызывает сомнения, — генерал Антон Деникин. Вот что он писал: «Никто, никогда не узнает, какие чувства боролись в душе Николая II — отца, монарха и просто человека, когда в Могилеве при свидании с Алексеевым он, глядя на него усталыми, ласковыми глазами, нерешительно сказал:

— Я передумал. Прошу Вас послать эту телеграмму в Петроград.

На листке бумаги отчетливым почерком Государь писал собственноручно о своем согласии на вступление на престол сына своего Алексея…

Алексеев унес телеграмму и… не послал. Было слишком поздно: стране и армии объявили уже два манифеста. Телеграмму эту Алексеев, «чтобы не смущать умы», никому не показывал, держал в своем бумажнике и передал мне в конце мая, оставляя верховное командование. Этот интересный для будущих биографов Николая II документ хранился затем в секретном пакете в генерал-квартирмейстерской части Ставки»[2460].

Второй источник — полковник Пронин, которому было известно: «По приезде Государя в Ставку после отречения генералу Алексееву была передана заготовленная и подписанная Государем 2 марта телеграмма на имя председателя Государственной думы об отречении от престола в пользу сына. Телеграмма эта по неизвестным причинам не была послана»[2461]. В достоверности этой информации не сомневался такой видный документалист и историк Первой мировой войны, как Евгений Мартынов, который еще в 1927 году указывал, что «при существовавшей обстановке вопрос о порядке престолонаследия не имел никакого практического значения, но все-таки характерно, что Алексеев позволил себе скрыть от Временного правительства такой документ, которому оно придавало особую важность. Объяснение, что телеграмма уже запоздала, не выдерживает критики: Государь передал ее Алексееву вечером 3 марта, а оба манифеста об отречении (Николая и Михаила) были опубликованы только на следующий день, утром 4 марта»[2462]. Не оспаривают этот малоизвестный факт и современные историки.

Что это было со стороны Николая — безумный шаг отчаяния или продуманная стратегия? Невозможно восстановить его мысли и чувства. Но рискну предложить пару версий.

Одна заключается в том, что, подписывая накануне заведомо неправовой документ, Николай II с самого начала был намерен от него отказаться. На правомерность этой версии обращал внимание еще Милюков: «Несколько дней спустя я присутствовал на завтраке, данном нам военным ведомством, и возле меня сидел великий князь Сергей Михайлович. Он сказал мне в разговоре, что, конечно, все великие князья сразу поняли незаконность акта императора. Если так, то, надо думать, закон о престолонаследии был хорошо известен и венценосцу. Неизбежный вывод отсюда — что, заменяя сына братом, царь понимал, что делал. Он ссылался на свои отеческие чувства — и этим даже растрогал депутатов. Но эти же отеческие чувства руководили царской четой в их намерении сохранить престол для сына в неизменном виде. И в письмах императрицы имеется место, в котором императрица одобряет решение царя как способ — не изменить обету, данному при коронации. Сопоставляя все это, нельзя не прийти к выводу, что Николай II здесь хитрил, как он хитрил, давая октябрьский манифест. Пройдут тяжелые дни, потом все успокоится, и тогда можно будет взять данное обещание обратно»[2463]. Если версия верна, следует признать, что Николай либо перехитрил самого себя, потому что Алексею престол удержать было бы легче, чем Михаилу. Либо он по-прежнему очень сильно доверял генералу Алексееву и надеялся вернуть трон если не себе, то сыну с помощью армии.

Вторая версия не опровергает, а скорее дополняет первую. В Николае могло проснуться желание вновь вступить в политическую борьбу после получения в поезде, следовавшем из Пскова в Могилев, телеграмм от ряда решительных военачальников, предлагавших ему свою шпагу. Командир III конного корпуса граф Келлер, выражая «чувство ужаса и отчаяния по случаю отречения царя и чувство негодования по случаю измены войск», взывал к Николаю: «Не покидайте нас, Ваше Величество, но отнимайте у нас законного наследника престола русского». Генерал-адъютант хан Нахичеванский Гуссейн, командовавший гвардейским кавалерийским корпусом, просил повергнуть к стопам государя «безграничную преданность гвардейской кавалерии и готовность умереть за своего обожаемого монарха»[2464]. Николай II понял, что он не так одинок в стране и армии, как его пытались убедить Алексеев с Рузским.

Надо сказать, что идея предложить Временному правительству Алексея даже после отречения Михаила была не такой уж безумной и нереализуемой, как может показаться на первый взгляд. Временное правительство могло даже теоретически и идеологически с этим согласиться, если бы не одно большое и непреодолимое «но» — наседавший Совет. Одно очевидно: Алексей Николаевич был бы более понятной и законной властью в глазах генералитета, офицеров, сидевших в окопах солдат и крестьянской страны, чем Временное правительство.

Однако о возможности воцарения Алексея страна даже не узнала. Алексеев не позволил этому случиться, задержав телеграмму. Его мотивы более понятны. Страх, что новый монарх может припомнить его измену присяге. Надежда на русский «авось», друзей и приятелей в новом правительстве. И, да, нежелание «смущать умы» и без того уже вывернутые набекрень, провоцируя новые линии напряжения с появлением новой кандидатуры на престол, от которого только что отрекся Михаил.

Неотправленная Алексеевым телеграмма стала последней точкой в борьбе за сохранение монархии в России. И лишила какой-либо надежды семью монарха.

Когда семья узнала об отречении Николая II и какова была ее реакция? Очевидно, матери это стало известно раньше, чем супруге и детям. Вдовствующая императрица Мария Федоровна в Киеве записала в тот день в дневнике: «Спала плохо. Находилась в сильном душевном волнении. Поднялась в начале 8-го утра. В 9 1/4 пришел Сандро с внушающими ужас известиями — будто бы Ники отрекся в пользу Миши. Я в полном отчаянии! Подумать только, стоило ли жить, чтобы когда-нибудь пережить такой кошмар!» Несчастной женщине еще предстоит пережить трагедию гибели детей и внуков. Великий князь Александр Михайлович (Сандро) предложил Марии Федоровне отправиться в Могилев, что она и сделала вечером того же дня. «Поехала даже не на своем собственном поезде, который в настоящий момент находится в Петербурге»[2465]. Она обнимет Николая в сильный буран на могилевском вокзале в полдень следующего дня.

Когда и от кого узнала об отречении Александра Федоровна, точно установить невозможно. Княгиня Ольга Палей и Юлия Ден называют в качестве источника информации великого князя Павла Александровича, однако первая утверждает, что он был у царицы в 11 утра, а вторая — в семь вечера. Пьер Жильяр пишет, что известие об отречении царя дошло до дворца «к концу дня», от кого оно пришло, воспитатель Алексея не уточнял. Камердинер императрицы Алексей Волков давал отличную от других версию: «Об отречении Государя стало известно во дворце из рассказов фельдъегеря, с которым генерал Алексеев — еще до отречения Государя — послал в Царское бумаги на его имя… Государыня распорядилась сохранять бумаги в своем кабинете. На другой же день привезший бумаги фельдъегерь на словах передал об отречении Государя… Спустя некоторое время во дворец приехал командир фельдъегерского корпуса и попросил возвратить ему лично все привезенные из Ставки пакеты. Я доложил обо всем Императрице. Государыня со слезами на глазах подтвердила известие об отречении и приказала возвратить бумаги полковнику. Больным детям об отречении Государя не сказали ничего»[2466].

Не много проясняет дневник Александры Федоровны. Запись за 3 марта открывается упоминанием о письме Николаю за № 652. Само это письмо начинается с переживаний императрицы в связи со слухами об отречении, в нем упоминаются бумаги от Алексеева, о которых поведал Волков, а в конце письма об отречении Николая говорится как о факте свершившемся. Дневник упоминает о встрече с Павлом Александровичем. Однако между записью о письме № 652 и свидании с великим князем — еще несколько строк, из которых можно узнать о температуре детей и Анны Вырубовой утром; о встречах с Бенкендорфом, Апраксиным, Танеевым, Изой Буксгевден, Хвощинским («видела людей в течение всего дня»). Затем следует температура заболевших на 3 часа дня, только потом — имя Павла Александровича, и за ним — температура в 18.00. В завершении читаем: «Слышала, что Ники отрекся от престола, а также за Бэби. Разговаривала по телефону с Н. в Ставке, куда он только что прибыл». И температура детей в 2 часа и в 2.30 ночи. У Алексея дела шли на поправку — 36,6, у Ольги — 37,2, у Татьяны — 38,2. Больше всего опасения внушала Анастасия, ей температуру мать измеряла дважды — 38,6[2467].

Попробуем изо всей этой мозаики информации выстроить непротиворечивую картину. Александра Федоровна почти не спала, утром плохо себя чувствовала. «3 марта, когда мы с великой княжной Марией Николаевной пили кофе с молоком, к нам подсела Ее Величество, — вспоминала Ден. — День был ужасный. Здоровье Их Высочеств ухудшилось: началось воспаление среднего уха, казалось, им не поправиться. Государыня пыталась заснуть, устроившись на кушетке. Она испытывала мучительную боль в ногах, а состояние ее сердца вызывало тревогу»[2468].

К тому времени, как Александра села писать письмо, какие-то слухи о происшедшем во Пскове до нее уже дошли, не исключено, что и от того фельдъегеря, который доставил бумаги Волкову. «Ничего не знаю о тебе, только раздирающие сердце слухи, — писала императрица. — …Мы все держимся по-прежнему, каждый скрывает свою тревогу. Сердце разрывается от боли за тебя из-за твоего полного одиночества. Я боюсь писать много, так как не знаю, дойдет ли мое письмо, не будут ли обыскивать ее (жену офицера, которая должна была передать письмо — В. Н.) на дороге — до такой степени все сошли с ума. Вечером с Марией делаю свой обход по подвалам, чтобы повидать всех наших людей, — это очень ободряет»[2469].

Многочисленные встречи, посещения больных детей не позволили завершить письмо до прихода Павла Александровича. Это подтверждает и Ден: «Государыня была занята тем, что писала письма, чтобы передать их через офицеров Государю Императору, но великого князя приняла не мешкая»[2470].

Когда это произошло? Если считать за наиболее точный документ дневник, а не воспоминания (это всегда так), то между тремя и шестью вечера. И это при том, что Павел Александрович — командующий гвардии, — как и другие высшие военачальники, был ознакомлен с текстом манифеста об отречении еще до рассвета 3 марта. Его супруга называет даже точное время, когда их разбудили с этим известием — 4 часа 15 минут утра. То есть, зная об отречении, великий князь, находясь поблизости от Александры, не счел нужным извещать ее об этом в течение полусуток! Понятно, почему скрывать от нее правду были заинтересованы Алексеев и Рузский, сильно опасавшиеся вмешательства императрицы в события. Но Павел Александрович?! Полагаю, ни о какой его лояльности Николаю II речи быть не могло, как бы ни утверждала обратное в своих мемуарах его жена княгиня Палей.

В ее изложении сцена встречи императрицы и великого князя была преисполнена тихой скорби. «Павел тихонько подошел к Государыне и приник к руке долгим поцелуем, не в силах говорить. Сердце стучало молотком. Государыня выглядела скромно и просто, как сиделка. Безмятежность ее взгляда потрясала.

— Дорогая Аликс, — сказал наконец великий князь, — я пришел побыть с тобой в эту трудную минуту.

Государыня посмотрела ему в глаза.

— Ники жив? — спросила она.

— Жив, — поспешно сказал великий князь, — но мужайся. Ведь ты храбрая. Сегодня, третьего марта, в час ночи он отрекся в пользу Михаила.

Государыня вздрогнула и опустила голову, как бы в молитве. Потом выпрямилась.

— Если отрекся, — сказала она, — значит, так надо. Я верю в милость Божью. Господь нас не оставит»[2471].

Ден запомнилась другая тональность встречи: «Мы с Марией Николаевной находились в соседнем кабинете, и время от времени до нас доносился громкий голос великого князя и возбужденные ответы Ее Величества. Мария Николаевна начала волноваться.

— Почему он кричит на Мама? — спросила она». Полагаю, Александра Федоровна выслушала немало неприятных упреков от родственника.

«Появилась Государыня, — продолжала Ден. — Лицо искажено страданием, в глазах слезы. Она не шла, а скорее спотыкалась. Я бросилась к ней, чтобы поддержать Государыню и проводить к письменному столу, расположенному в простенке между окнами. Она навалилась на стол и, взяв меня за руки, с мукой в голосе сказала:

— Отрекся!

Я не могла поверить своим ушам и стала ждать, что скажет Государыня еще. Она говорила так, что трудно было разобрать ее слова. Наконец, она произнесла — и тоже по-французски:

— Бедный… совсем там один… Боже! А сколько он там пережил!..

Я обняла Ее Величество за плечи, и мы стали медленно прохаживаться взад и вперед подлинной комнате. Наконец, опасаясь за рассудок Государыни, я воскликнула:

— Ваше Величество — во имя Господа — но ведь он жив!

— Да, Лили, — ответила она, словно окрыленная надеждой. — Да, Государь жив…

— Послушайте меня, Ваше Величество, напишите ему. Представьте себе, как он обрадуется Вашему письму.

Я подвела Государыню к письменному столу, и она опустилась в кресло»[2472].

Именно тогда Александра дописала концовку письма: «Только что был Павел — рассказал мне все. Я вполне понимаю твой поступок, о, мой герой! Я знаю, что ты не мог подписать противного тому, в чем ты клялся на своей коронации. Мы в совершенстве знаем друг друга, нам не нужно слов, и клянусь жизнью, мы увидим тебя снова на твоем престоле, вознесенным обратно твоим народом и войсками во славу твоего царства. Ты спас царство своего сына и страну, и свою святую чистоту, и (Иуда Рузский) ты будешь коронован самим Богом на этой земле, в своей стране. Обнимаю тебя крепко и никогда не дам им коснуться твоей сияющей души»[2473]. Понятно стремление Александры Федоровны морально поддержать мужа в столь трагическую минуту, но все же, что она имела в виду, когда писала о верности Николая монаршей присяге и спасении царства для сына? Полагаю, она тоже сообразила о незаконности манифеста, что открывало теоретическую возможность его дезавуировать.

Императрица направилась к детям. «В тот же вечер я увидел ее в комнате Алексея Николаевича, — подтверждает Жильяр. — На ее лицо было страшно взглянуть, но сверхъестественным усилием воли она заставила себя, как обычно, пройти в детскую, чтобы дети, которые ничего не знали о том, что произошло с момента отъезда царя в Ставку, ничего не заподозрили. Поздно ночью мы узнали, что великий князь Михаил отрекся от престола и что судьба России будет решена на заседании Учредительного собрания»[2474].

Знала обо всем в тот день пока не заболевшая Мария. Она сидела, скорчившись, в углу кабинета и громко всхлипывала, когда к ней подошла Ден. «Я опустилась рядом с ней на колени, и она склонила голову мне на плечо. Я поцеловала ее заплаканное лицо.

— Душка моя, — проговорила я. — Не надо плакать. Своим горем вы убьете Мама. Подумайте о ней…

Великая княжна вспомнила о своем долге перед Родителями. Все и всегда должно отвечать их интересам.

— Ах, я совсем забыла, Лили. Конечно же я должна подумать о Мама, — ответила Мария Николаевна.

Мало-помалу рыдания утихли, к Ее Высочеству вернулось самообладание, и она вместе со мной отправилась к Родительнице»[2475].

Узнала о происшедшем Анна Вырубова: «Никогда я не видела и, вероятно, никогда не увижу подобной нравственной выдержки, как у Ее Величества и ее детей. «Ты знаешь, Аня, с отречением Государя все кончено для России, — сказала Государыня, — но мы не должны винить ни русский народ, ни солдат: они не виноваты»[2476].

Организаторы заговора напрасно опасались вмешательства императрицы в события того дня. Она была изолирована от внешнего мира, и ей не на кого было опереться. Александровский дворец еще охранялся по периметру забора, но уже пошли аресты руководителей службы безопасности, первыми были задержаны генерал фон Гротен и полковник Герарди. Ответственным за охрану объявил себя Царскосельский совет. Казакам конвоя удалось договориться с ним о создании вокруг дворца нейтральной зоны. При этом, по требованию Совета, от каждой части, несшей охрану дворца, с согласия Александры Федоровны были направлены депутаты в его состав.

Александру Федоровну арестует лично новый командующий Петроградским округом Лавр Корнилов 8 марта. Николай вернется в Царское Село днем позже в статусе арестованного. Об этом по поручению группы депутатов во главе с Бубликовым ему объявит Алексеев перед отправлением поезда из Могилева.

Медленно, но верно революция начинала свое триумфальное шествие, которое остановится очень нескоро. Во главе движения неизменно выступали руководители и органы Земгора, формировавшие новую власть в лице различных комитетов, близких им общественных организаций. На пятки им, сотрудничая и соперничая, наступали Советы, создававшиеся нередко на базе рабочих групп ВПК, но на глазах радикализировавшиеся за счет выходивших из тюрем.

Москва была во власти толпы. Совет рабочих депутатов постановил: «Предложить Военному совету и Исполнительному комитету общественных организаций немедленно произвести арест всех высших агентов прежней правительственной власти, не делая различия, как при аресте, так и при заключении между низшими и высшими чинами, какие бы должности они ни занимали»[2477]. Был арестован губернатор Татищев, чиновники из его администрации, народ тащил в Думу представителей правоохранительных органов а с ними и всех подозрительных для переправки их в тюрьму. Челнокову пришлось распорядиться, чтобы арестованных начали отпускать, поскольку девать их было некуда.

Начался пожар в здании охранного отделения в Гнездниковском переулке. Толпа, напутствуемая активными революционерами, не подпустила к нему пожарных, пока не были сожжены все архивы и здание не выгорело дотла. «Около 9 часов утра, — удивленно сообщала либеральная пресса, — к зданию Бутырской тюрьмы на Долгоруковской ул. явилась толпа молодежи и солдат и потребовала освобождения уголовных каторжан. Им было отказано. Тогда толпа разбила двери тюрьмы, уничтожила дела, разбила денежный ящик и освободила каторжан… Всего было около 2000 уголовных каторжан, в большинстве осужденных за разбой»[2478].

В Финляндии по приказу ВКГД командующий Балтийским флотом адмирал Непенин арестовал генерал-губернатора Зейна и вице-президента Хозяйственного департамента Боровитинова. Проникшие на флот слухи об отречении Николая при отсутствии в течение суток какой-либо официальной информации привели моряков к подозрениям, что командование их дурачит, готовя к походу на Петроград. На линкоре «Андрей Первозванный», где находился штаб второй бригады линейных кораблей, начался бунт. Начальник бригады контр-адмирал Небольсин был убит. Восстание перебросилось и на другие линкоры — «Император Павел I», «Слава», «Севастополь», «Полтава», «Петропавловск». Везде офицеры были арестованы и во множестве расстреляны. К ночи 4 марта восстание охватило все корабли и весь гарнизон Гельсингфорса. Непенин телеграфировал Родзянко: «Балтийский флот как боевая сила сейчас не существует. Бунт почти на всех судах»[2479].

Большое насилие в Твери. «Не дымят трубы, молчат фабрики и заводы. Народ весь на улице. Все движется в одном направлении — к своему рабочему центру — Морозовской фабрике, а оттуда к Желтиковским казармам, к солдатам. А те уже с раннего утра вышли из бараков, избили несколько офицеров и одного генерала и теперь шли навстречу к рабочим неорганизованные, стреляя в воздух из винтовок»[2480]. То, что советский историк с восторгом назвал «избиением офицеров», означало вот что: были убиты губернатор фон Брюнинг, начальник бригады генерал Человский, командир сибирской казачьей сотни, несчитанное количество других офицеров. И вновь — поголовные аресты чиновников и представителей силовых структур, освобождение уголовников, которые моментально повели толпу громить лавки.

В Нижнем Новгороде организовался Исполнительный комитет, по решению которого были арестованы губернатор, вице-губернатор, все сотрудники администрации и правоохранители. Под радостные крики толпы с губернаторского дома был сбит царский герб и на его место водружен красный флаг.

Из Астрахани городской голова Лихов, ставший председателем Исполнительного комитета, 4 марта информировал Временное правительство: «Комитет при содействии войск в интересах общественной безопасности сместил губернатора, вице-губернатора, полицмейстера, закрыл жандармское управление, подвергнув всех личному задержанию, также председателя астраханской народно-монархической партии Тихоновича-Савицкого и других лиц. Полиция заменена милицией и войсковыми частями, поступившими в распоряжение Исполнительного комитета»[2481]. Тот же сценарий в Екатеринбурге — толпа овладевает городом, разоружает полицейских и с пением революционных песен идет освобождать заключенных из тюрьмы. В Иркутске Комитет общественных организаций изначально возглавил вышедший из тюрьмы меньшевик Ираклий Церетели, который взял на себя отстранение генерал-губернатора Пильца и других представителей администрации, роспуск полиции.

В Киеве, где 3 марта было относительно тихо, создавался Совет объединенных общественных организаций во главе с кадетом Старо-домским, началось формирование Совета на базе местной рабочей группы ВПК. Прошли первые демонстрации, где красные флаги сразу соседствовали с желто-голубыми, а лозунги демократии с лозунгами украинской автономии, которые вскоре трансформируются в призывы к отделению. Уже 4 марта возникнет Украинская Центральная Рада во главе с лидерами Товарищества украинских прогрессистов (поступовцев) и Революционной украинской партии, провозгласившими, что час пробуждения Украины настал. Харьков бурлил: забастовка 3 марта переросла в мощную демонстрацию, которая двинулась к зданию гор-думы на Николаевской площади, а оттуда, как и везде — к тюрьме[2482].

В Закавказье его наместник Николай Николаевич оказался одним из первых, кто признал власть Временного правительства, от имени которого сразу начал выступать тифлисский городской голова Хатисов. Великий князь, 3 марта подписавший приказ о своем вступлении в должность Верховного главнокомандующего, уверил Хатисова, что «всегда стоял за необходимость перемен». Встретившись с руководством городской Думы, дворянского собрания, редакторами газет и лидерами партий, среди которых были и меньшевики, он заверил их в поддержке нового строя и призвал к сохранению порядка[2483]. Из Тифлиса Николай Николаевич направится в Могилев, но так никогда и не приступит к работе в должности Верховного. Через неделю князь Львов и Гучков заставят его отказаться от этого поста — им не нужны были представители династии Романовых на высших постах. Тогда же все свои должности потеряют все великие князья. Равно как и лишатся всех своих владений.

Еще до отъезда Николая Николаевича его заместитель по гражданской части генерал Орлов направил губернаторам распоряжение, в котором говорилось, что ВКГД сосредоточил «власть в своих руках до того момента, пока не будет восстановлено правительство, основывающее свои полномочия на законе. При создавшихся условиях главнейшей задачей всех должностных лиц и учреждений является стремление всемерно поддержать на местах спокойствие и порядок в ожидании дня, когда будет восстановлено нормальное течение государственной жизни»[2484]. Такого дня уже не наступит. 3 марта началась всеобщая забастовка в Баку, закрылись заводы, нефтепромыслы, учебные заведения и магазины. Толпа заняла здание городской Думы. Ее голова Быч возглавил процесс образования временного Исполнительного комитета общественных организаций из представителей гордумы, Военно-промышленного комитета, биржевого комитета, формируемого Совета.

В Туркестанском крае никаких волнений пока не наблюдалось. 3 марта Генерал Куропаткин, к которому явилась делегация жителей Ташкента, ответил ей, что ни о какой революции не знает и будет выполнять распоряжения новой власти, когда получит соответствующее указание от императора. Опубликованных актов об отречении оказалось достаточно. На следующий день соответствующим приказом Куропаткин объявил, что «Государственная дума в лице Исполнительного комитета взяла управление страной в свои руки с целью восстановления государственного и общественного порядка и напряжения всех усилий России к обеспечению победы над нашим внешним врагом». Признав Временное правительство «вполне законным», он предписал «всем подчиненным мне лицам и учреждениям в точности исполнять все распоряжения, исходящие от соответствующих органов нового правительства»[2485]. Вновь явившейся к нему городской депутации Куропаткин разъяснил: «Была на Руси смута. Теперь образовалось новое твердое правительство, которому вы должны повиноваться. Вам при новом порядке будет жить легче, но это надо заслужить»[2486].

Безусловно, возникает вопрос: почему режим пал столь стремительно, почему не действовали его многочисленные сторонники?

Следует заметить, что революцию в тот момент приветствовали даже некоторые убежденные монархисты. Иллюстрацией их логики и настроений может служить запись из дневника идеолога монархической государственности Тихомирова: «Судя по известиям, можно надеяться, что Временное правительство поддержит порядок и защиту страны. Если это будет так, то нужно будет признать, что переворот произведен замечательно ловко и стройно. Впрочем, ясно, что бесконечно громадное большинство народа — за переворот. Видно, всем уже надоело быть в страхе за судьбу России. Несчастный Царь, может быть — последний. Я думаю, однако, что было бы практичнее ввести монархию ограниченную. Династия, видимо, сгнила до корня… Я думаю, что основная причина гибели царя — его ужасная жена. Но, конечно, не погибать стране из-за нее»[2487]. То есть среди монархистов были такие, кто разделял возмущение прогрессивной общественности «темными силами», надеясь при этом на переход к ограниченной монархии.

Весьма сомнительно также, чтобы переворот поддержало громадное большинство населения. Конечно, опросов на этот счет никто не проводил. Были описанные восторги, особенно — в Таврическом дворце, в революционной среде, в тюрьмах. Без сомнений, революцию на первых порах поддержало — и участвовало в ней — подавляющее большинство интеллигенции. Однако и ее настроение было весьма тревожным и быстро менялось. «Лик русского народа то улыбается восхитительной улыбкой, то корчит такую пьяную и подлую рожу, что только и хочется в нее плюнуть и навеки забыть о таком ужасе!»[2488] — написал уже 3 марта в дневнике Александр Бенуа. Но что могла сделать интеллигенция? Либо страдательно наблюдать, как делало большинство. Либо присоединиться и возглавить, что и сделает радикальное меньшинство.

Абсолютная масса населения — крестьянство. История не зафиксировала случаев бурного празднования отречения в деревнях. Генерал Дубенский описал такой эпизод на одной из станций по пути в Могилев: «В самом вокзале, в зале первого класса, совершенно пустом, ко мне подошел какой-то человек, лет 40, по виду, одежде и разговору торговый человек или состоятельный крестьянин. Он поклонился, затем очень тихо спросил меня:

— Простите, позвольте узнать, неужели это Государя провезли?

Я ответил, что да, это проследовал Его Величество в Могилев в Ставку.

— Да ведь у нас здесь читали, что его отрешила Дума и теперь сама хочет управлять.

Я дал ему разъяснение, но он остался неудовлетворенным и с грустью сказал:

— Как же это так. Не спросясь народа, сразу царя русского, Помазанника Божия, и отменить и заменить новым.

И человек отошел от меня»[2489]. Люди внизу просто испытали шок и недоумение, сильный психологический надлом. Превращать свои эмоции в политические действия народ в массе своей не умел. Да и как это можно было сделать? Александр Солженицын справедливо подмечал, что «в массах Россия еще не пережила Февраля, не осуществляла его сама, но повсюду узнала о нем с опозданием, а где и с большим, — узнала как о постороннем свершившемся факте»[2490]. Народ, как, впрочем, это обычно бывает во время революций, никто не спросил. Да и что мог народ? Представьте, Вы, читатель, узнаете о добровольной отставке — даже горячо любимого вами — руководителя страны и о передаче им власти кому-то другому Ваши действия? Уверен, Вы не пойдете с оружием в руках требовать, чтобы прежний руководитель взял назад свое заявление об уходе.

Конечно, решающую роль в исходе революции сыграла позиция армии. Почему она не защитила режим? Она была настроена оппозиционно? Нет, никакие исследования не подтверждают наличия сильных оппозиционных настроений в военной массе до февраля 1917 года, если не считать ряд запасных полков. Может, военачальники не понимали, чем грозит крушение власти в период войны? Нет, многие хорошо понимали.

Все оставленные на этот счет воспоминания высших офицеров одинаково описывают реакцию на новость об отречении фронтовых частей — ошеломление, недоумение, подавленность, надлом. «Войска были ошеломлены — трудно определить другим словом первое впечатление, которое произвело опубликование манифестов. Ни радости, ни горя. Тихое, сосредоточенное молчание… И только местами в строю непроизвольно колыхались ружья, взятые на караул, и по щекам старых солдат катились слезы»[2491], — свидетельствовал Деникин. Командир 15-й Сибирской стрелковой дивизии генерал Джунковский подтверждал, что новость «повергла всех в недоумение… Эта депеша, как громом, поразила нас всех, никто не решался произнести не слова, сначала думали, не провокация ли это, чтобы внести смуту в войска»[2492]. Вторит Врангель: «Неожиданность ошеломила всех. Офицеры, как и солдаты, были озадачены и подавлены. Первые дни даже разговоров было сравнительно мало; люди притихли, как будто ожидая чего-то, старались понять и разобраться в самих себе. Лишь в некоторых группах солдатской и чиновничьей интеллигенции (технических команд, писарей, некоторых санитарных учреждений) ликовали»[2493].

Почему же войска не выступили в поддержку Николая или Михаила? Прямой ответ на этот вопрос дает Деникин, утверждающий, что сдерживающим началом для всех верных частей «являлись два обстоятельства: первое — видимая легальность обоих актов отречения, причем второй из них, призывая подчиниться Временному правительству, «облеченному всей полнотой власти», выбивал из рук монархистов всякое оружие; и второе — боязнь междоусобной войной открыть фронт. Армия тогда была послушна своим вождям. А они — генерал Алексеев, все главнокомандующие — признали новую власть. Вновь назначенный Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич в первом своем приказе говорил: «Установлена власть в лице нового правительства»[2494]. Командир Лейб-гвардии Измайловского полка, стоявшего на Волыни, генерал-лейтенант Шиллинг утверждал: «У всех нас, строевых офицеров, находившихся на фронте, руки были связаны присутствием перед нами врага, не будь этого, конечно, все строевое офицерство исполнило бы свой долг так же, как оно это сделало в 1905 году, когда вся Россия благодаря агитации революционных элементов волновалась, а не один только Петроград, как это было в 1917 году. Вся наша душа стремилась на помощь царю и престолу, но удерживало сознание, что перед нами еще сильный и несломленный враг; поверни мы наши штыки в тыл, был бы открыт фронт, что доставило бы двойное торжество нашему врагу. Многие, может быть, скажут, что из этого вряд ли что-нибудь могло выйти, но я, и не только я, но и большая часть строевых начальников скажут, что если бы была возможность взять приблизительно хоть бы дивизию верных людей с фронта — с беспорядками в Петрограде было бы кончено»[2495].

Итак, главных причин отсутствия сопротивления перевороту со стороны армии было три. Первая — справедливое опасение открыть фронт немцам (они уже сами активно информировали ошеломленные русские войска об отречениях). Вторая — прямая поддержка переворота высшим военным руководством и прямой запрет на подавление бунта силой, проявившийся в остановке продвижения войск генерала Иванова. Когда ряд военачальников стал возражать по поводу разумности принесения присяги Временному правительству, Алексеев их осадил: «Законное Временное правительство при наличии манифеста великого князя Михаила Александровича должно быть признано и войсками действующей армии. Только тогда мы избежим гражданской войны, останемся сильными на фронте и мы будем способны продолжать войну с неприятелем. Можно рассчитывать, что в действующей армии вступление нового правительства будет принято спокойно»[2496]. Такую же позицию занял и недолгий Верховный главнокомандующий Николай Николаевич. Военная верхушка не только осуществила переворот, но и обеспечила его прикрытие.

Третья — военные подчинились монаршей воле. Генерал Лукомский убеждал генерала Юрия Данилова: «Соглашаясь на манифест великого князя Михаила Александровича и ему покоряясь, мы слушаем голос, исходящий с высоты престола»[2497]. Генерал Гурко призывал принять «безропотно священную для нас волю монарха и Помазанника Божия»[2498]. Отречения объяснялись повсеместно как исполнение царской воли, сопровождались молебнами за здравие императорской фамилии и нередко сопровождались исполнением «Боже, царя храни!».

Акты об отречении действительно парализовали прорежимные силы. Руководитель Петроградского охранного отделения Васильев, ознакомившись с ними, «пришел к выводу, что отречение царя означает, что все государственные служащие свободны от своей присяги и должны подчиниться новому правительству. Это, показалось мне, следует из формулировки акта об отречении… В соответствии с этим я написал письмо Родзянко, сообщив о готовности предоставить свои услуги новому правительству, если оно в них нуждается»[2499]. Естественно, не нуждалось. Но как только силы старого режима или силы порядка склоняли головы, они подвергались репрессиям.

По той же причине никак не заявили о себе черносотенные организации, также подвергшиеся первоочередным преследованиям со стороны новых властей. «Если бы мы и имели надежду увлечь за собой горсть людей, было бы противно нашей совести начать идейное междоусобие в дни, когда в полном единодушии всех виделась сила России в великой борьбе с нашим врагом»[2500], — подчеркивал видный черносотенец Муретов. Звучал и такой аргумент для бездействия: «Свергал царя не народ, а генералы, имевшие под началом войска»[2501]. Не выступив вначале, правые уже больше не имели никаких шансов, поскольку их организации были попросту запрещены. Марков 2-й, давая показания Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, лишь посыпал голову пеплом: «Мы все уничтожены, мы фактически разгромлены, отделы наши сожжены, а руководители, которые не арестованы… — мы скрываемся»[2502].

Удержаться новой власти помогло и ее стремительное признание со стороны союзников. Британский посол Бьюкенен, дуайен дипломатического корпуса, писал, что еще в тот период, когда существовала надежда на регентство или воцарение Михаила Александровича, он «просил и получил разрешение признать то правительство, которое образуется de facto, что могло бы быть наилучшим способом к укреплению его авторитета». Милюков торопил послов с признанием от их правительств. Ему отвечали, что это будет сделано, как только появятся основания верить, что Временное правительство будет в состоянии продолжать войну. Уверения были даны, и первыми они убедили Вудро Вильсона. Соединенные Штаты официально признают революционную власть 9 марта. Через два дня члены правительства во главе с князем Львовым соберутся в МИДе, чтобы принять заявления о дипломатическом признании от послов Великобритании, Франции и Италии. Выступив вперед, Бьюкенен от их имени произнес: «В этот торжественный час, когда перед Россией открывается новая эра прогресса и славы, более чем когда-либо необходимо не упускать из виду Германию, ибо победа Германии будет иметь последствием разрушение того прекрасного памятника свободе, который только что воздвиг русский народ. Великобритания протягивает руку Временному правительству, убежденная, что это последнее, верное обязательствам, принятым его предшественниками, сделает все возможное для доведения войны до победного конца, употребляя особые старания к поддержанию порядка и национального единства, к возобновлению нормальной работы на фабриках и заводах и к обучению и поддержанию дисциплины в армии»[2503].

Французский посол был менее убежден в потенциале Временного правительства, нежели его английский коллега, которого до конца дней будут преследовать обвинения в подталкивании революции, отчего от него отвернутся многие из его прежних российских друзей.

4 марта Морис Палеолог напишет в своем дневнике: «Ни один из людей, стоящих в настоящее время у власти, не обладает ни политическим кругозором, ни решительностью, ни бесстрашием и смелостью, которых требует столь ужасное положение… Именно в Совете надо искать людей инициативы, энергичых и смелых. Разнообразные фракции социалистов-революционеров и партии социал-демократии: народники, трудовики, террористы, большевики, меньшевики, пораженцы и пр. не испытывают недостатка в людях, доказавших свою решительность и смелость в заговорах, в ссылке, в изгнании…

Вот настоящие герои начинающейся драмы!»[2504]