— Не смотри! — шикнула Ларочка и ринулась вперед, резко выпрямив спину. Маленькая, тонкая, стремительная — она хотела выглядеть уверенной и гордой, но несмотря на строгую косынку и недавно где-то раздобытый новый плащ больше всего походила на деловитого воробья. Ведро воды, которое она тащила, вцепившись обеими ладонями в деревяшку ручки, казалось на фоне Ларочки громадным. Женька — даром что младший брат — нес два точно таких же, но в его руках они смотрелись нормально.

Брат с сестрой как раз начинали нелегкий путь домой от колодца на Журавлевке. Женька ускорился следом за Ларочкой, но, разумеется, не выдержал и обернулся туда, куда было сказано не смотреть. У обожженного клена, картинно облокотившись спиной на безжизненный ствол, стояла укутанная тысячью разноцветных тряпок странная женщина. Одной рукой она сжимала закрывающий лицо веер, другой — поправляла резинку на чулке, как бы невзначай обнажив ослепительно белое бедро.

— Кто это? — стараясь скрыть волнение, прошептал Женька.

— Повія! — Несмотря на все пережитое, Ларочка так и не научилась употреблять грубые слова. Зато презрения в ее интонации было более чем достаточно. — Немцев за деньги по публичным домам развлекать больше не требуется, так они на улицах к красноармейцам цепляться вздумали! В центре истребительные батальоны их гоняют, а тут — сам видишь.

Женька таких тонкостей городской жизни еще не знал, потому что вернулся в Харьков всего два дня назад. До войны подобные гражданки в городе не водились (Женьке в 41-м уже целых четырнадцать лет было, если б водились, запомнил бы обязательно!), во время эвакуации в детдоме ни о чем таком никто слыхом не слыхивал, а потом, когда в марте Женька с сестрой перебрался в освобожденный Харьков и попал прямиком под фашистов, пришлось спешно ретироваться в село к родичам. Там, конечно, бывало всякое. Но в яркие тряпки якшающиеся с немчурой селянки не рядились и веерами отродясь не обмахивались. Когда односельчане плюют тебе вслед, а окрестная пацанва закидывает камнями, голые ноги особо не подемонстрируешь. Даже когда немецкий офицер застрелил тетю Клаву за то, что назвала «немецкой подстилкой» приехавшую с ним харьковчанку, селяне продолжили, как это называлось, «учить бойкотом бесстыжих немецких овчарок». А горожане, видать, давали слабину, раз тут подобные личности чувствовали себя вольготно. И ведь надо же — такая черная душа и такие белые ноги… Женька невольно потер локтем карман, в котором хранил личные сбережения.

— Даже не думай! — рассекретила брата Ларочка. — Если мать не убьет, то от какой-нибудь стыдной болезни помрешь сразу! Совсем, смотрю, распустился ты там у бабушки Зои…

— Понял. Не думаю, не смотрю, — покладисто отрапортовал Женька и тут же решил передохнуть, опустив оба ведра с водой на землю. Бросив взгляд из-под локтя, он увидел, как странная гражданка убрала веер. Под бантом попугайской шляпы оказалось красное, воспаленное лицо безумной старухи.

— Пойдем уже, горюшко луковое, — тихо позвала его сестра.

Вообще-то Женька старался Ларочке не перечить. Не от послушания, а чтобы не огорчать. Сестра, хоть и была старше всего на четыре года и в детстве братом почти не интересовалась, в самое сложное время сумела заменить в семье и мать, и отца. Когда Женька с Ларочкой остались одни в голодном, сотрясающемся от вражеских авианалетов Харькове, сестра проявила чудеса стойкости. Бабушка к тому времени уже несколько месяцев как умерла. Женькин папа Яков уже был на фронте. А тут и маму — знали ведь, что она врач, и притом хороший — тоже отправили на войну. Сестра не растерялась: ходила с Женькой по окрестным деревням на менку, чтобы хоть как-то прокормиться; устроилась санитаркой в госпиталь, чтобы иметь право на эвакуацию. А когда дело дошло до отъезда, узнала, какие надо пороги обивать, чтобы добиться разрешения увезти брата с собой. В Нижнем Тагиле, правда, жить Женьке пришлось в детдоме, но Ларочка брата не забывала — навещала, подкармливала, подбадривала-расспрашивала… Один раз ей даже довелось спать на улице: вырвалась к Женьке после тяжелой смены в госпитале слишком поздно и вернулась в свое переполненное людьми и холодом общежитие уже после десяти. А после десяти — не пускали. Женька, кстати, на Ларочкиных визитах совсем не настаивал, ведь взрослый уже. На вопросы отмалчивался или отвечал, что живет хорошо — зачем зря сестре нервы портить. Но она и сама все понимала: всякую свободную минуту тратила на поход в детский дом, а с каждого куска хлеба откладывала немножко для брата.

— Так-с, — Ларочка вслед за Женькой поставила ведро на землю и остановилась, разминая кисти рук. — Мое самое нелюбимое место. Тут нужно решить — то ли в обход на гору идем, то ли по короткому пути, по лестнице. Но там ступенек двести, не меньше. Что выбираешь?

— Какой уж тут выбор? — скривился Женька. — Мое мнение ты знаешь — я сюда вообще не спускался бы. На площадь Дзержинского к общему крану и ближе, и интереснее. Не зря же про него в газетах пишут. Раз починили-запустили — надо пользоваться. К тому же запас у нас еще есть. Можно было вообще никуда не ходить — со дня на день дома воду дадут, и выйдет, что мы зря ходили.

Женька знал, что водопровод в Харькове восстановили меньше месяца назад и всего в нескольких местах. «Из 104-х довоенных скважин работоспособны только 5. К счастью, на заводе «Красный Октябрь» нашлись и необходимые для запуска системы 5 электромоторов» — писали в сентябрьской газете о начале восстановительных работ по подаче воды населению.

— На Дзержинского не хочу, — уже не в первый раз озвучила сестра. Зато, наконец, соизволила внятно объяснить свою позицию: — Не факт, что как раз как подойдет твоя очередь, воду не перекроют. Сам понимаешь, период ремонта — значит, перебои постоянные. Колодец надежнее. К тому же у колодца за водой на очередь минут сорок уходит, а на площади люди и по два с лишним часа стоят.

— Да ладно, — хитро подмигнул Женька. — В очереди постоишь — себя покажешь, на других посмотришь. Верный способ с кем-то познакомиться!

Ларочка усмехнулась, отмахиваясь. Женька цитировал наставления мамы, которая в последнее время была озабочена устройством личной жизни «неоправданно одинокой для таких внешних данных и двадцати лет» дочери и частенько говорила глупости, над которыми Женька с Ларочкой украдкой посмеивались.

— А домой нам воду точно еще не скоро дадут, — продолжила серьезную тему сестра. — Указ есть специальный — приведите, мол, здания в порядок, тогда и воду получите. Подключать к водопроводу будут только тех, у кого внутри дома трубы исправны. А у нас в подвале сам знаешь, что делается: что ни труба, то сплошная ржавчина. И ремонтировать некому. Не дадут нам ничего — кому охота драгоценную воду на течь в трещинах растрачивать?

— А я ж говорил, отпустите меня учиться на что-то полезное, — не упустил возможность поворчать Женька. — Стану слесарем — половина проблем решится. А вы все — «школа, школа»… Да кто сейчас в девятый класс-то идет? Только белоручки и бездари!

Ларочка гневно сверкнула глазищами и помрачнела, как обычно, при упоминании Женькиного нежелания учиться. Буркнула зло:

— Не для того наши кровь проливали и Харьков освобождали, чтобы ты сейчас носом крутил. Не забывай — немцы считали, что больше четырех классов образования порабощенному населению ни к чему. Хотя бы назло им…

— Не начинай, — перебил Женька. — Сама знаешь — в газетах пишут одно, а на деле совсем другое было. В нашей школе все классы, вплоть до седьмого, функционировали, да еще и музыкалку некоторые ребята посещали.

— Согласна, — сестра решила зайти с другой стороны, — тут газетчики слегка преувеличили. Но ты пойми: одно дело — семилетка, другое — старшие классы. И потом, сам знаешь, уж кому-кому, а нам, по их немецкому разумению, не то что учиться, даже жить положено не было.

Вообще-то Ларочка была права — хотя бы назло мерзкой антисемитской политике следовало стать кем-то великим, а для этого, возможно, нужно было застрять на немного в звании школьника. Женька, собственно, и застрял, но пока никакой реальной пользы от занятий не ощущал, втайне мечтал о мореходке, а вслух — о нужной для семьи рабочей профессии.

— Отдыхаете? — Рядом остановилась незнакомая женщина в белом платке. В отличие от Женьки, она не побрезговала коромыслом и потому выглядела сейчас куда менее утомленной. — Я тоже здесь в тенечке всегда перед подъемом стою. Решаю, как лучше пойти. Хорошо, сейчас только о своих силах думать надо, а раньше ведь пойди еще угадай, где немцы со своей засадой притаились.

— Это точно, — доброжелательно кивнула Ларочка и отодвинулась, чтобы женщине было куда поставить ведра. А потом пояснила для Женьки: — Бывало, из последних сил дотянешь свою воду до верха, а там уже немецкая машина стоит. И отбирают ведра у всех, гады. У них был транспорт, позволяющий съездить набрать себе пару бочек воды, но они предпочитали пользоваться работой горожан.

— Я бы им воду не отдал, — Женька гневно сжал кулаки, представив подобную ситуацию. — Или отдал бы, но предварительно обязательно бы в ведро плюнул!

— И не такое бывало, — встрял в разговор какой-то мужчина, тоже решивший отдохнуть между ступенькам. — Я как-то шел, а фриц остановил и жестами объясняет, хочу, мол, сапоги помыть, хорошо, что у тебя вода имеется. Я предложил полить ему на ноги из ведра, но он сунул мне в чистую воду свои сапожищи. Гад!

— Да-да, сволочи они все, — подтверждающе заохала женщина. — Первые немцы, может, еще ничего были, но эти эсэсовцы, что во вторую оккупацию пришли, — звери и нелюди. Дочку мою к себе в рабство угнали, — рассказчица неожиданно всхлипнула. — А я доказывай нашим теперь, что моя девочка добровольно никуда бы не поехала, а то, что заявление от нее, подписанное 42-м годом, где-то в архиве нашлось, так это подделка. Всех ведь на бирже труда заставляли подписывать какие-то бумаги…

Мужчина вдруг сник, развернулся, сошел со ступенек и пошел в обход, по дальней дороге. Остальные тоже снова взяли ведра.

— Глянь, как мужик помчался, — шепнула Ларочка брату. — Видать, не хочет рядом с матерью угнанной девушки идти. Боится, как бы свою драгоценную честь не запятнать. Столько их сейчас развелось — боящихся запачкаться. Смотреть противно…

Тут Женька был полностью согласен с сестрой. Хотя бы исходя из того, что видел в селе. После освобождения новоприбывшие на старожилов смотрели с подозрением и на контакт с ними не шли, явно опасаясь быть замеченным в связях с тем, кто жил под оккупацией. То есть не тех сторонились, про кого всплыло что-нибудь поганое, а тех, про кого теоретически могло бы всплыть. Особо противно от этого делалось еще и потому, что заступиться за честных селян было некому — все мужики, как только наши село освободили, сразу ушли добровольцами в Красную армию. Женька тоже, наверное, ушел бы, но в дни освобождения они с бабушкой Зоей по случайности в селе отсутствовали — ходили на станцию продавать редиску, ночевали у знакомого сторожа, а когда домой вернулись — там уже были наши и почти никого из знакомых мужиков. Даже дядя Гриша, который жену больную лежачую по логике вещей никак одну дома оставить не мог, и тот воевать пошел. Узнав про то, бабушка Зоя ужасно взволновалась, собрала все имеющиеся в доме сбережения, отдала Женьке и сказала:

— Что хочешь делай, кого хочешь подкупай, но доберись в город к матери. Тебя тут с минуты на минуту тоже на войну заберут, а зачем мне такая ответственность?

Женька и рад был пойти — давно уже в город порывался сбежать. Проследил только, чтобы все подозрения про бабушку Зою отмели: формально она немного работала у немцев переводчицей, но вообще-то всегда только нашим и помогала — двух партизан лично спасла, на допросе представив их ответы немцам так, что подкопаться было не к чему, трех односельчан, на которых от своих же жалобы поступили, уберегла, неверно переведя донос. Хорошо, что этим добрым делам быстро нашлись свидетельницы, и бабушку Зою в связях с немцами обвинять перестали.

— Хочешь, еще отдохнем? — прервала воспоминания Женьки заботливая сестра. — Я ведь знаю — плечо у тебя так и не зажило окончательно.

Про плечо Ларочка помнила правильно — после давнего перелома (Женька тогда подрался с детдомовскими уголовниками, а сестре сказал, что упал) оно срослось неправильно и периодически сильно болело. Но отдыхать все равно не хотелось — чем быстрее эти мучения кончатся, тем лучше.

— Я нормально иду, — отрезал он. — Ничего не болит, не устал и уставать не собираюсь. До Победы так точно. — Тут он придумал, как переключить сестринское внимание, и быстро спросил: — А ты-то как? Не представляю, как ты эти ведра сама полгода таскала.

Женька снова подумал о том, как много сделала для него Ларочка и насколько мало он сам мог быть ей полезен. Сестра и плечо ему лечила тогда, и потребовала, чтобы Женьку в другой класс перевели, и главное, когда в феврале пришло письмо с известием, что после тяжелого ранения мама была комиссована в только что освобожденный Харьков, Ларочка сразу славно все придумала. Выяснила, что санитарная бригада из соседнего города выезжает на помощь харьковским медикам, и напросилась с ними. Да еще и думать не думала уезжать сама, не оставила Женьку помирать от голода и придирок детдомовской братии, а предложила поехать вместе. Доказывала в кабинете директора, что это вовсе не авантюра и безумие, что мама их в Харькове ждет, что Женька максимум через месяц — ну сколько еще можно до Харькова добираться-то? — снова приступит к школьным занятиям, поскольку — «вы что, газет, что ли, не читаете?» — в Харькове несколько школ уже открылись и принимают старшеклассников. Доказала, отстояла брата, не бросила. Погрузились в теплушку и отбыли по направлению к родному городу. Маму в Харькове нашли и зажили бы хорошо, как люди, если б в середине марта проклятые немцы снова город не захватили.

— Во-первых, не полгода, — ответила Ларочка на вопрос, — а всего пять с половиной месяцев. В конце марта, как это ни удивительно, еще снег стоял, мы его топили и проблем с водой не было. Во-вторых — не сама. Мне часто помогали. Те же «татаркины дети». Повезло нам, как ты знаешь, с такими друзьями.

На этот раз в голосе сестры не было ни капли сарказма. «Татаркиными детьми» еще до войны в школе шутя называли одного Женькиного одноклассника и трех его братьев-погодков. Жили ребята аж на Плехановской, но в школу ходили в центр, по месту работы отца. Мама «татаркиных» — черноглазая, улыбчивая тетя Женя — была родом из Дагестана. В Харьков она переехала к мужу давным-давно, но по-русски говорила мало. Зато так ласково, что Женька «татаркиным» всегда завидовал: обычные мамы никогда в школу ни ногой, вечно на работах пропадают, а эта приходила почти каждый день, раздавала детям и их друзьям сладости, радовалась, совершенно не таясь, что ее угощения детям по душе, и не прикидывалась серьезной, как другие взрослые. Тетя Женя — на самом деле у нее было сложное имя Джавгарат, но она разрешала сокращать — тогда еще не понимала некоторые русские слова, поэтому отец «татаркиных» был единственным мужчиной, который приходил на школьные родительские собрания. И помогал по хозяйству в классе, если такое требовалось. Этому Женька тоже немного завидовал — его собственный папа был большим начальником у себя в отделении и мастером на все руки в своей медицинской области, но на какие-то простые, всем заметные вещи, которыми можно было бы гордиться — гвозди там в пол Женькиного класса получше поприбивать или забор покрасить, — его не хватало.

Отец «татаркиных» погиб в самом начале войны. Отвел семью в убежище во время воздушной тревоги, вышел во двор покурить — и все. Бомба… Собирали его, говорят, по частям со всего двора. Хоронить — хотя уже такое время было, что похоронами особо не занимались — пришли всем классом. Захоронили просто в ближайшем парке под грушей, зато с искренним от всех пришедших уважением. Тогда-то Женькина мама с мамой «татаркиных» и подружилась. И дружила до сих пор, хотя более разных по характеру и жизненным принципам мам найти было невозможно…

— Что еще за новости?! — внезапно воскликнула шедшая впереди женщина — та самая, что жаловалась на немецкие засады. Остановилась, оглянулась, растерянно поправляя свой белый платок.

На пятачке возле конца лестницы стоял грузовик с красноармейцами. Выдергивая из поднимающихся по ступенькам граждан по одному, они подзывали их к машине и приказывали сливать воду в стоящие у кузова бочки.

«И ведь уже на Лермонтовской, уже почти дома!» — с досадой подумал Женька. Нехорошо сощурившись, он смачно шмыгнул носом и, вспомнив разом все лихие детдомовские привычки, приготовил слюну для плевка.

— Тут важно помнить, кто первый начал, — Лариса спешно подбирала слова. — Всякое сейчас, во время войны, может показаться. Но надо понимать, за кем правда. Кто, гад, пришел на чужую территорию, оккупировал чужие земли и глумился, а кто — освободитель, по праву на помощь горожан рассчитывающий. — Слова эти звучали, может, несколько наигранно, но прокомментировать происходящее для Женьки следовало обязательно. — В данном случае мне воды совсем не жалко!

Окончив речь, Лариса подмигнула брату и, не дожидаясь приглашения от красноармейцев, поскорее юркнула к бочке. Существовала слабая надежда, что воды грабителям надо не так уже и много, и, если Ларочка и женщина в платке отдадут свою, то Женька с двумя ведрами спокойно пойдет домой. С женщиной потом можно будет одним ведром поделиться…

— Малец, ты куда? — тут же окликнул пытающегося просочиться к дому Женьку белобрысый солдатик. По возрасту окликающий был едва старше окликаемого, потому глупое «малец» звучало довольно унизительно.

«Ой, мамочки! Только б не сорвался, только бы…» — пронеслось в Ларисиных мыслях.

Этот панический страх за Женьку — леденящий, окунающий душу в пропасть и вызывающий то рези в животе, то дрожь в коленях — преследовал Ларису с того самого дня, как маму забрали на фронт. Умом Лара понимала, что страхами делу не поможешь, но все равно каждую минуту с ужасом думала, что не справится с навалившейся ответственностью, сделает что-то не так, испортит младшему брату жизнь. И ведь не зря в себя не верила! Взять хотя бы то глупое авантюрное зимнее решение ехать в только что освобожденный Харьков к матери. Женька молодец. Не подвел, не отправил сестру одну в дальнее странствие. Она только предложила, а он сразу: «Здорово! Едем!» И смотрит так преданно, будто и не боится из тыла в прифронтовую зону ехать. А бояться, конечно, было чего. Едва они с Женькой до Харькова добрались, так сразу самое пекло началось, а через три дня в город уже вошли эсэсовцы.

И самое глупое — Ларисины страхи за Женьку, несмотря на появление рядом матери, ничуть не уменьшились. Да и сейчас, с приходом в Харьков Красной армии, тоже еще не прошли. В свои шестнадцать брат был слишком рослым и не в меру горячим. Лара опасалась, что по ошибке его возьмут на фронт. Вон Боренька «татаркин» ушел же недавно добровольцем. Соврал, будто ему не пятнадцать, а семнадцать лет, и поминай как звали. Он в семье хоть и приемный сын — мама «татаркиных» его приютила, когда родных Борькиных родителей фашисты вместе с остальными евреями в гетто увели, — но все равно тетя Джавгарат, когда на фронт его провожала, так плакала, так плакала… Она, когда узнала, что Боренькиных родителей в гетто расстреляли, клятву себе дала, что парнишку сбережет. Где четверо сыновей, там и пятеро, никто и не заметит, что их больше стало. А что обрезанный (и такие проверки бывали, говорят), так «татарин» же — в первый раз в жизни пригодилось, что все вокруг дагестанских мальчишек «татаркиными детьми» зовут. Никто не придерется! И не придрались ведь! Только оказалось, что в то же самое время Боренька дал клятву за родителей отомстить, потому с приходом наших в Харьков удержать его от фронта не было никакой возможности.

При мыслях о тете Джавгарат Лариса, как всегда, прикрыла глаза и мысленно прошептала тройное заветное «спасибо-спасибо-спасибо». Женька увидел, ухмыльнулся, поставил ведра к ногам раскомандовавшегося красноармейца и, повернувшись к сестре, многозначительно покрутил пальцем у виска.

— Сколько можно? — прошептал одними губами, не в первый раз уже сообщая свое мнение. Он считал, что историю с тетей Женей помнить, конечно, надо, но сходить с ума и ударяться в глупые ритуалы каждый раз вспоминая, пора уже прекратить.

— Всегда! — назидательно ответила Лариса. — И можно, и нужно.

Мнения брата по этому вопросу ее не интересовало. Ей казалось, что и сам он должен был как-то поуважительнее вспоминать происшедшее.

Если бы не героическое вмешательство тети Джавгарат тем холодным мартом, Женьки сейчас, скорее всего, и в живых не было бы. На третий день второй немецкой оккупации еда в доме почти совсем закончилась. Зато в наличии было мыло, купленное мамой еще в относительно благополучном феврале. Соседка его варила, и мама по доброте душевной истратила часть первого и на тот момент последнего госпитального жалования на покупку про запас. Теперь это мыло надо было продать. Женька вызвался пойти на базар. «Вы же сами говорили, мол, «татаркины» там что-то продают иногда. Чем я хуже? Я тоже смогу!» И пошел. Первый же подошедший к нему «покупатель» оказался эсэсовцем.

— Юде? — Он ткнул пальцем Женьке в грудь, злобно щурясь. Наученный Женька глупо улыбнулся, залепетал, мол, «с ума сошли? Татарин я, испокон веков тут стою». Немец ни за что не поверил бы, если бы не вовремя оказавшаяся рядом тетя Джавгарат. Она громко закричала, доказывая, что это ее сын и что вон еще четверо такие же чернявые и вертлявые, и, если не верите, можете у добрых людей спросить, которые всех тут на базаре знают и с которыми у немцев давно сложились определенные товарно-денежные отношения. Люди были не столько добрыми, сколько пуганными — завидев назревающий конфликт, шарахнулись. Спросить немцу было некого, и он отвязался. После этого тетя Джавгарат привела Женьку домой и долго отчитывала маму за то, что выпустила сына на улицу. И Ларисе тоже досталось.

— Ты на себя смотри! — говорила она Ларочке. — Черты тонкие, глаза светлые, на голове платок. А теперь на него — один нос чего стоит и чуб этот с барашинами! Ум есть? Кто из вас троих на базар ходить должен?

Тем же вечером было решено отправить Женьку в дальнее село к бабушке Зое — родной тетке папы Якова. А тетя Джавгарат с сыновьями на Конный базар с тех пор не ходила, боялась, что местные торговцы опомнятся, разберутся и припомнят ей эту историю. И ведь никогда не упрекала Ларису с мамой, говорила даже, мол, на Журавлевском базаре ее пирожки лучше идут, хотя на самом деле все знали, что и добираться ей туда сложней, и торговля там хуже некуда. Лариса слышала, что с тех пор, как в ноябре 41-го партизаны устроили на Журавлевском базаре пожар, а немцы в отместку схватили 15 случайных мужчин и повесили, покупателей там существенно поубавилось.

Женька тем временем — уже не в Ларисиных воспоминаниях, а прямо сейчас — выделывал очередной финт. Пялился на красноармейца так, будто клоуна в цирке рассматривал. Да еще и выдал вдруг свое авторитетное мнение:

— Ты как буржуин прям!

— Чего это? — насупился отниматель воды.

— Ну… С погонами, — усмехнулся Женька. Толпа вокруг согласно загомонила, кто-то даже хихикнул:

— Точно-точно! Как беляки…

Лариса охнула. Она, конечно, знала, что на брата большое впечатление произвело введение в Красной армии погон: раньше с ними только врагов-белогвардейцев на картинках встретить можно было, а тут — нá тебе: наша форма, и вдруг с погонами. Но знала Лариса также, что ввели эту форму еще зимой, и Женька на нее достаточно насмотрелся, чтобы теперь не удивляться. Брат, конечно, нарочно сейчас все это говорил, чтобы над красноармейцем поподтрунивать.

«Хорошо хоть, эти солдаты невооружены, — ощутив знакомое подрагивание коленей, подумала Ларочка. — Хотя нет. У того вон, что стоит поодаль, винтовка наперевес. Но не станет же он стрелять!»

В этот момент сквозь людской гомон прорвался громкий, похожий на выстрел хлопок. Лариса схватилась за бок. Подумала растерянно: «Опять рези? Не зря мама говорит, нельзя столько нервничать!» Опустила глаза, повернула ладонь вверх. Новый плащ и рука оказались покрыты кровью. «Как это пятно теперь отстирать-то?» — перепугалась Лариса, не в силах вздохнуть. И в тот же миг поняла, что случилось. Сорвала косынку с головы, прижала к ране. Оседая на землю, захрипела что есть силы:

— Бегите, люди! Стреляют! Ложись! В городе немцы!

Стремительно соскочивший с грузовика красноармеец успел подставить под Ларисину голову руку и смягчить удар затылка о колесо. Окончательно погружаясь во тьму, Ларочка Морская отыскала глазами брата и громко вскрикнула, увидев, что Женька как всегда в своем репертуаре, все делает наперекор: вместо того, чтоб залечь в укрытие, бросив ведра и кепку, бежит со всех ног прочь…

В воскресенье, 3 октября 1943 года, военный корреспондент Владимир Морской впервые за два года и тринадцать дней ступил на родную харьковскую землю. И сразу погряз по щиколотку: поезд немного не дотянул до платформы, а окрестности Балашовского вокзала всегда отличались залитыми грязью колдобинами.

— Два года, двенадцать дней и одиннадцать часов, — весело скорректировала озвученную мужем мысль Галочка, предусмотрительно оставаясь на подножке вагона. И тут же все организовала — выудила из недр тамбура длинную доску, перекинула через грязь и легко сбежала вниз, лихо балансируя. Собранные в корзинку на затылке косы при этом слегка подрагивали, а на левой щеке, как всегда в минуты радости, появилась очаровательная маленькая ямочка.

— Ишь! Балерины бывшими не бывают! — шутя, заворчали попутчики из тамбура. Им одной хрупкой дощечки, конечно, не хватило бы, поэтому, скооперировавшись, она начали подкладывать к импровизированному мостику новые деревяшки.

Морской смотрел на происходящее одобрительно. Из Москвы доехали, как ни крути, с большим комфортом. Уж точно не сравнить с тем, как отправлялись в эвакуацию — вагон тогда был переполнен, люди спали прямо на полу, подложив под себя мешки и вещи, а поиски пищи, воды и способов опорожнить желудок составляли грандиозные трудности. Да и с тем, как совсем недавно по срочному вызову добирались до Москвы, нынешняя дорога тоже была несопоставима: из Андижана пришлось ехать в теплушке, где слева-справа в два яруса располагались заполненные людьми нары, а посредине топилась печка-времянка. Нет, что ни говори, в этот раз дорога была организована на отлично! В вагоне, кроме Морского с супругой, ехали всего шесть семей. И то далеко не в полном составе. Две женщины с детьми, вызванные уже обосновавшимися в Харькове мужьями, и четверо командированных, как и Морской с Галочкой, спешно призванных из тыла для работы над восстановлением родного города. На каждой станции, правда, поезд пытались штурмовать новые пассажиры, но в Харьков нынче пускали только по специальным разрешениям, потому бедолаги оставались ни с чем. По секрету охранники поезда говорили, что если проникнуть в город, то обратно не вышлют (проведут строгое внушение, но и карточки на питание выдадут, и трудоустроят в какой-нибудь строительной бригаде), однако от поезда отгоняли, так как самостоятельно принимать решение о доступе в вагоны никто права не имел.

— Пойду раздобуду транспорт и грузчиков, — сориентировался Морской, стараясь не отставать от жены по части общей организованности.

— А я уже договорилась, — ослепительно улыбнулась Галочка, кивая на сдружившуюся с ней за поездку Анну Степановну. Бойкая учительница в модных очках была вызвана в Харьков решать вопросы народного просвещения. Вызов пришел непосредственно из горкома, потому Анна Степановна точно знала, что за ней пришлют какой-нибудь вместительный автомобиль. Знать-то знала, но…

— Точнее, я думала, что договорилась, — растерянно продолжила фразу Галочка, наблюдая, как Анна Степановна, вжавшись лицом в грандиозный букет цветов, завороженно бредет к автомобилю грузного седого мужчины, небрежно кивающего паре молодых солдатиков на вагон — вещи, мол, там, в третьем купе, тащите, пока я даму в авто усажу.

Остальные друзья-попутчики из вагона тоже как-то вдруг отстранились, причем один даже увел у Морского из-под носа единственного на вокзал носильщика.

— Глупо как! — ахнула Галочка. — Ведь почти неделю дружили, а тут как чужие совсем…

— Пешком мы со всем нашим добром отсюда точно не выберемся, — не растерялся Морской. — Пойду поищу кого-нибудь на привокзальной площади.

Личных вещей, кстати, у них с Галиной почти и не было. В эвакуацию брали не много, да и то все было распродано в дороге или выменяно уже в УзССР на продукты питания. Но Галочка была бы не Галочка, если б по пути домой не обросла всевозможными «нужными» штуками. Например досками! Едва Харьков освободили, Галочка списалась с любимым дедушкой, чудом пережившим ужасы оккупации, и подробнейшим образом расспросила о нуждах освобожденных харьковчан. Оказалось, в преддверии зимы необходимо запасаться топливом. В результате по пути из Москвы весь поезд с подачи Галочки при каждом удобном случае кидался на разрушенные войной полустанки, собирал дрова и тащил в вагоны разнообразные пригодные для растопки уцелевшие части конструкций. Потом кто-то «добрый» сообразил, что не только о растопке думать надо, а у Галочки проснулся азарт и неожиданная страсть к коммерции. Доски с полустанков оказались ходовым товаром для обмена на нормальных станциях, и к концу пути Морской стал «счастливым» обладателем мешка, набитого непонятной всячиной. Множество собственных деревяшек для растопки это, кстати, не отменило, но Морской обыграл одного из попутчиков в карты и обязал его за это порубить Галочкины доски на небольшие компактные куски. Жаль только, подобранную вдоль путей большую форточку с уцелевшим стеклом Галочка ломать отказалась и поклялась нести лично, уверенная, что дедушке, у которого в подъезде стекла давно повылетали и окна были забиты фанерой, этот подарок обязательно пригодится.

— Куда ехать? — наметанным взглядом определив потенциального пассажира, к Морскому подошел извозчик. Автомобилей у вокзала почти не было, а те, что были, увозили конкретных пассажиров, которых встречающие вели от самого перрона с большим почтением. Краем глаза Морской заметил группу известных в довоенное время харьковских архитекторов, чинно переговаривающихся в кузове пыльного грузовика. Идти здороваться казалось равносильным навязчивой просьбе о помощи, да и ожидающий ответа извозчик был вроде ничего.

— Давненько я по Харькову на подводах не ездил, — признался Морской, улыбнувшись.

— Скажи спасибо, что с лошадью, — ответил извозчик. — Бывает, и пешей тягой телегу запрягаем, чтобы груз везти. Так далеко тебе? И какой скарб?

Уже отъезжая, Морской обернулся и хмыкнул, незаметно кивая жене в сторону оставшегося на вокзале поезда. С крыши то тут, то там свисали пристально наблюдающие за передвижениями охраны романтики, периодически скидывающие в грязь узелки с вещами и явно выжидающие момента, чтобы дать стрекача.

— Неужели с самой Москвы с нами ехали? — тихонько ахнула Галочка.

— Кто знает? — пожал плечами Морской. — Все хотят в Харьков. Сейчас тут почти как до 34 года — собрались все: и украинское правительство полным составом, и вообще могучие умы республики. И перья: Толстой, Рыльский, Панч, Смолич — все тут. Скучать точно не придется! Я кабы направление на работу не имел, может, тоже на крышу вагона полез бы. Тебя бы тогда, правда, взять с собой не рискнул…

— Встретились бы уже в Харькове, — обиженно надув губы, заявила Галина. — Столкнулись бы лбами на перроне, когда вот так, как они сейчас, тайком с крыши прыгали.

Морской расхохотался. На самом деле у Галочки личных поводов стремиться в Харьков было ничуть не меньше, чем у мужа: и дедушка, и друзья, и желание пригодиться родному городу. Так что «не взять ее с собой» Морской, конечно, не мог. Потому и добился, чтобы вызов на срочную работу в Харьков московские товарищи адресовали и ему, и его верной помощнице. Да по совместительству супруге — Галочка ушла из театра еще в самом начале войны и, переквалифицировавшись из балерины в редакционного сотрудника, успела доказать свою профпригодность. Так что и при получении талона на эвакуацию, и при трудоустройстве в андижанское «Сталинское знамя», и сейчас, при направлении в Харьков, Морской считал себя в праве отстаивать необходимость совместных перемещений. Обычно, конечно, мужчина-специалист приезжал на новое место назначения один и уж потом, обустроившись, забирал семью, даже если супруга работала в той же, что и супруг, отрасли. Но Галочке было всего 24 года, она совсем не знала жизни, была моложе мужа на двадцать лет, на двадцать лет наивнее и неопытнее, а времена стояли трудные и непредсказуемые, поэтому оставлять ее одну Морскому было очень страшно. Впрочем, у жены на этот счет было другое мнение. Когда андижанские знакомые, услышав, куда она едет, в один голос принялись уговаривать остаться, сетуя на сложности жизни в прифронтовых городах, Галочка печально вздыхала, томно закатывала глаза и говорила, мол, «все понимаю, но деваться некуда, вы же знаете Морского — он ни в чем, кроме своей работы, не разбирается, он без меня пропадет». Так и уехала героиней, вынужденной рисковать жизнью ради заботы о муже.

— Этого… Этого просто не может быть, — между тем шептала Галочка, оглядываясь по сторонам и вздрагивая при виде каждого нового разрушения.

Морской тоже оглядывался с ужасом. Покровительственно обняв жену за плечи, он поискал нужные слова, но сказать ничего утешительного так и не смог. Еще несколько часов назад в поезде за чаем он с улыбкой втолковывал попутчикам, что все наверняка не так страшно. Что Алексей Толстой на то и великий литератор, чтобы производить своими словами неизгладимое впечатление, и его нашумевшее «Я видел Харьков. Таким был, наверное, Рим, когда в пятом веке через него прокатились орды германских варваров», разумеется, написано больше для красного словца. Говорил Морской также, что называть город «огромным кладбищем» со стороны Толстого неэтично, потому что именно сейчас в Харькове собрались лучшие люди, и там наверняка наблюдается настоящий подъем.

Теперь же, увидев масштаб катастрофы собственными глазами, Морской растерял не только все свое воодушевление, но и умение прикидываться оптимистом. Он пришибленно молчал, потому что горевать по любимому Городу вслух было неконструктивно, а не испытывать боль — невозможно.

— Тут долго простоим, — сообщил извозчик у ближайшего моста. — Да и рисковать неохота. Там точно все рухнет в самый неподходящий момент. Лучше попетляем, но через нормальный мост переправимся.

Морской привстал, желая посмотреть, отчего образовался такой затор на дороге. Харьковский мост был разломан прямо посредине. Концы капитальной конструкции упирались в дно реки, образуя крутые горки, соединенные балками и деревянным настилом. Проезжать по этому настилу приходилось медленно и по одному, отчего пропускная способность дороги, конечно, страдала.

— Медвежья услуга городу от особо расторопных горожан, — недовольно прокомментировал извозчик. — Нагородили халабуд, которые чудом держатся, а начальство там, наверху, и радо. Раз держится, значит, с ремонтом можно обождать. Вот теперь мучаемся.

Решив ехать до следующего моста, сделали крюк, плутая по переулкам в глубине района. Одноэтажные домишки, покосившиеся больше от времени, чем от войны, оказались единственным надежным звеном — все ключевые здания, возвышавшиеся над землей хотя бы метров на пять, пугали пустыми глазницами выбитых окон и безжизненными внутренностями в местах прямого попадания снарядов.

— Эту часть города хорошо потрепало, — вздохнул извозчик, понимая, о чем думают пассажиры. — Центр-то 23 августа освободили, отчитались-отметились, а тут еще продолжались бои, будь они неладны! Зато Рыбный мост, — он уверенно ткнул рукой вперед, хотя никакого моста пока еще видно не было, — починили. Тут ничего не скажу. Я человек строгий, но справедливый. За Рыбный мост, конечно, начальничкам нашим пламенные благодарности. Многое могут, когда захотят. Хотят, правда, мало.

Галочка красноречиво вскинула брови, но Морской уже и сам отметил, что говорливый новый знакомый разительно отличается от ожидаемого образа благодарного освобожденного харьковчанина.

— Проедем по Кооперативной, там не так рыхло, лошадь у меня, чай, не железная, — постановил извозчик тем временем.

— По улице Лаврентия Берии, вы хотите сказать? — нарочито холодно поинтересовалась Галочка.

— Черт ее знает, как она теперь называется, — раздалось в ответ. — Вроде и улицей Гитлера недавно назвать пытались. Я вообще ее как Рыбную помню. А дед мой иначе как Сенной и не звал. Мы тут испокон веков на Подоле живем, а как что звать, уже не понимаем. Ишь, придумали — то Берии, то Гитлера! Они постреляли друг друга, названия поменяли, а нам запоминай. Тьфу!

Морской смотрел на собеседника с интересом, разрываясь между пониманием, что в подобные разговоры — по крайней мере в первые минуты пребывания в городе — лучше не вступать и желанием порасспрашивать. О старом Подоле, например, — вдруг дед извозчика рассказывал о чем-то таком, чего интересующийся историей города Морской еще не раскопал. Или вообще о судьбе семьи. Кроме того, можно было провести вразумляющую беседу — извозчик казался совсем не глупым и не потерянным для общества, а обиды на «начальничков» могли быть вызваны каким-то недоразумением.

Морской уже набрал воздуха, чтобы начать говорить, но вместо слов издал возмущенный стон, потому что Галочка предостерегающе впилась мужу в руку. И откуда только когти такие взяла? Вроде ж следит за собой, маникюр регулярно делает, обрезает все по современной моде, аккуратно, нелепых белых полосок не оставляет…

Неодобрительно покачав головой, Морской смирился. Вообще-то жена была права, в провокационные разговоры лезть не стоило. Хотя методы Галочкиного влияния, конечно, стоит подкорректировать. Но это можно отложить на потом.

Чтобы прервать затянувшееся глупое молчание, Морской решил немного поязвить:

— Дорогая, тебе не кажется, что мы приехали в Тулу со своим самоваром? — спросил он, кивая на разрушенные деревянные дома, стоящие прямо вдоль дороги. — Мы так старательно всю дорогу собирали дрова, а тут, как ты видишь, и без нас хватает этого… — Морской осекся, потому что сказать «этого добра» про царящие кругом разрушения не смог.

— Ой, не скажи! — бесцеремонно вмешался извозчик, демонстрируя, что не только много говорит, но еще и подслушивает. — При немцах, если где лишнюю деревяшку ухватишь, могли пристрелить. Официальный указ даже был — запрет на разнос обгорелых зданий. Люди все равно, конечно, таскали, но всякий раз с риском для жизни. А что было делать? На улице мороз под 40, топить нечем… Сейчас не знаю, как будет. Про указы еще не слыхал, но истребительные батальоны по всему городу не зря выставлены. За порядком следить, говорят. А кто их знает, какой у них сейчас новый порядок-то? Старуха моя с ними уже сталкивалась. Ни семечек продать на базаре не дали, ни оконную раму у развалюхи на углу снять.

— И правильно, — перебила Галочка. — От таких налетчиков, мечтающих рамы поснимать, дом рухнуть может. Вы спасибо нашим батальонам должны сказать, что вашу супругу на такое травмоопасное дело не пустили. Привалило бы ее под тем домом, что бы вы делали?

— Супругу? — Извозчик явно обиделся и глупо, по-детски шмыгнул носом. — Старуха — мать моя. Ишь, придумали! Я вроде не так уж дряхло выгляжу. Вон, даже не седой еще совсем! — Он снял с головы картуз, обнажая совершенно лысую голову, и неожиданно сменил тему. — Кстати, приехали уже, расплатиться можно и меною. Где-то треть ваших дровишек заберу…

— Нет уж! — отрезала практичная Галочка и тут же, как обычно, весьма логично, но на первый взгляд обескураживающе, пояснила: — Мы цену деньгам знаем, а дровам — еще нет.

Пока извозчик пытался вникнуть в суть сказанного, а Галочка уворачивалась от дополнительных вопросов и торговалась, Морской спрыгнул на землю и, отойдя чуть подальше, окинул взглядом свой будущий дом.

Месяц назад, в Андижане, увидев адрес на первой почтовой карточке от Галочкиного деда, он удивился. Здание это он помнил еще как молитвенный дом харьковских караимов. Несмотря на повсеместную борьбу с религией, караимы продержались довольно долго и были изгнаны из помещения году примерно в 29-м. Тогда в их кенассе разместился клуб-музей «Воинствующий безбожник», куда периодически свозились реквизированные церковные ценности. О кипучей деятельности директора этой организации, умудрившегося пропить львиную долю экспонатов, ходили легенды, но одно доброе дело этот человек все же сделал: обеспечил сотрудников жилплощадью. Правда, весьма экстравагантным способом — выделил под квартиры часть старинной залы, разбив ее на комнатушки фанерными перегородками. Морской до сих пор помнил нашумевший в тогдашней прессе фельетон о получившихся скворечниках, драных рейтузах на Мадонне и оклеенных обоями мраморных колоннах. Директора через какое-то время призвали к порядку, музей закрыли, но выгонять сотрудников с обжитых мест не стали. Разумеется, узнав новый адрес тестя, Морской решил при встрече расспросить, что заставило Александра Степановича Воскресенского — бывшего частного адвоката, а потом сотрудника отдела юридического просвещения, человека почтенных лет и тонкого ума — покинуть свои уютные, в общем-то, капитальные комнаты в центре.

«Соціалістична Харківщина», октябрь 1943 года

— Дедушку вызвали куда-то по делам. Да, прямо в воскресный день. Говорят, тут тоже понятия выходного давно не существует. А если появился вдруг свободный день, все порядочные люди идут на воскресник, помогать Харьков восстанавливать. Но нам не привыкать, да? Так вот, дедушка уехал, но предупредил обитателей дома о нашем приезде, — прервала рассуждения мужа Галочка, как всегда, успевшая сделать сотню дел за минуту. — Соседи помогут разгрузить багаж и даже чаем напоить обещали.

После разгрузки Морской остался во дворе, решив не мешать Галочке знакомиться с новыми соседями и заодно заняться делом: привести бумаги из своего портфеля хоть в какое-то подобие порядка. Но Галочка тут же пришла сама, да еще и с ворохом новостей: прояснились обстоятельства переезда Александра Степановича. Галочка расспросила самую доброжелательную соседку и, удивленно хлопая ресницами, пересказывала теперь Морскому всю историю:

— Дедушкин дом понадобился немцам, и всех жильцов выгнали на улицу. Дедушка взял санки, погрузил на них все свои книги и пошел куда глаза глядят. К счастью, глядели они правильно — к Валентине Ивановне, коллеге из института, с которой у них с самого начала, как она выразилась, сложились отношения теплой взаимопомощи. Она живет тут уже лет десять, ее внук когда-то ордер получил, а сам перевелся работать в Киев. Но важно не это, а то, что дедушка теперь, выходит, женат. В его-то годы!

— Вот молодец! — не к месту хмыкнул Морской и пояснил, успокаивая супругу: — Я всегда знал, что адвокат Воскресенский нас еще удивит! Но я тебя понимаю. Конечно, неловко узнавать такую новость не от него, а в качестве свадебного подарка вручать оконную форточку…

Неподалеку вдруг послышался рев мотора, а через миг оглушенный скрежетом тормозов Морской едва успел заслонить разложенные по бревну бумаги от комьев грязи, летящих из-под колес. Возле бывшей кенассы лихо затормозил знакомый автомобиль.

— Я вас все-таки нашла! — выскакивая из салона, низким голосом закричала та самая учительница Анна Степановна, с которой Галочка сдружилась в пути. — Вы не представляете! Я знала, конечно, что меня будут встречать. Но что Дюшенька приедет лично, да еще с цветами! Я совершенно потеряла голову, а когда опомнилась, мы уже были в пути. — Волосы учительницы растрепались, а щеки покрылись румянцем. — Но я не растерялась! — продолжала она. — Только вещи в комнатку, которую мне выделили, забросила и тут же сказала Дюшеньке адрес, который вы мне называли. Поехали, говорю, знакомиться, а если друзья мои до места назначения еще не добрались, будем искать. Понимаю, что это глупо, но, во-первых, Галочка, мне хочется извиниться за свое нелепое исчезновение. Во-вторых, быть может, мы еще чем-то сможем вам помочь?

— Вообще-то сможете, — сориентировалась Галочка. — Нам с мужем велено по приезде как можно скорее явиться на улицу Дзержинского[1], 62. Чтобы дождаться там лично Алексея Николаевича Толстого и перейти в его распоряжение. Мы замешкались, и теперь нужно действовать побыстрее. Если вам по пути и если ваш супруг не возражает…

— Супруг? — удивленно переспросила Анна Степановна.

Галочка густо покраснела, вспомнив аналогичный вопрос от извозчика. Поняв, что у нее на уме, за миг до того, как Галочка выпалила уже срывающееся с губ: «Так это ваш отец?», Морской успел спасти ситуацию:

— Конечно супруг! — уверенно ввернул он. — Мы же видели, каким влюбленным взглядом он на вас смотрит.

— Вообще-то мы не расписаны, — скромно опустив глаза, улыбнулась Анна Степановна. Было видно, что последние слова Морского ей очень приятны. — Мы оба овдовели в начале войны. Познакомились год назад в Москве по работе. Потом переписывались, пока Дюшенька в Купянске с товарищами ждал освобождения Харькова… И вот теперь…

Морскому стало ясно, что Анну Степановну вызвали в Харьков вовсе не из-за ее высокой квалификации. Вот оно — использование служебного положения в чистом виде. С другой стороны — и человек вроде хороший, и история красивая.

— Всегда знал, что нельзя верить латинским афоризмам, — прошептал Морской супруге. — «Когда говорят пушки, музы молчат»? Фигушки! Полюбуйся! И твой дедушка, и Анна Степановна — все влюблены. По крайней мере Эрато — муза любовных песен — молчать точно не намерена.

— «В бомбоубежище в подвале, / нагие лампочки горят…/Быть может, нас сейчас завалит, /Кругом о бомбах говорят…/ Я никогда с такою силой, / как в эту осень, не жила. / Я никогда такой красивой, / такой влюбленной не была», — поддакнула Галочка, вспомнив строки Ольги Берггольц, которые после прорыва блокады Ленинграда кто-то передал в Москву на радио.

* * *

Вспоминая эти строчки Ольги Берггольц, Галочка всегда еле сдерживала слезы. По радио сказали также, что муж поэтессы — тот самый, для которого Ольга была «такой красивой» и в которого была «такой влюбленной» посреди осажденного Ленинграда 1941 года, — умер от голода на вторую зиму блокады. И даже сейчас, когда блокада прорвана, бои за город все еще идут, и каждый день гибнут-гибнут-гибнут любимые, влюбленные и самые важные для кого-то люди. Впрочем, как и везде сейчас.

Галочка даже представить не могла, что случилось бы с ней, потеряй она мужа. Наверное, сразу умерла бы от горя или сошла с ума. Раньше такие страшные мысли она отгоняла прочь: Владимир был рядом, делал большое и важное дело, и, помогая мужу во всем, Галочка искренне верила, что пока они способны приносить миру пользу, судьба будет оберегать их. Но теперь, когда московское начальство в графу «место работы» вписало Морскому «военный корреспондент», отрицать очевидное было все сложнее: мир сошел с ума, никто не застрахован, через миг каждый может оказаться в горячем аду передовой или сразу на небесах.

Подозревать неладное Галочка стала с того момента, как пришел вызов в Москву. Злополучная правительственная телеграмма, служившая нынче документом и для получения пропуска, и для железнодорожного проезда, кроме адреса и подписи секретаря вмещала только два слова: «Приехать немедленно». И хотя Морской говорил, мол, о цели вызова гадать пока не стоит, что телеграммы в военное время допускаются лишь на 20 слов, а значит, никаких объяснений в них быть не может, и вообще, что сейчас куда больше нужно волноваться о том, как доказать, что вызов касается их двоих, а не его одного, Галочке все равно было очень тревожно. На безопасное дело так не вызывают.

И, главное, бороться со всем окружающим ужасом можно было лишь одним способом — не щадя себя, идти, куда пошлют, чтобы сражаться с фашистской ордой и, если придется, отдать свою жизнь ради свободы будущих поколений. Только замужем-то Галочка была не за теми будущими, а за вот этим вот настоящим. Не в меру сегодня ворчливым, уставшим, но по-прежнему элегантным, обходительным и родным. Тем самым «настоящим», которое недавно в ответ на прямой вопрос: «А если пошлют на передовую?» ответил: «Разочаруются, конечно. В тылу от меня пользы существенно больше. Но, разумеется, сделаю все возможное, чтобы оправдать доверие».

Все это было очень страшно, но что поделаешь: жизнь продолжалась даже в военное время, и жить ее добросовестно — любить, стремиться, надеяться на лучшее — надо было даже в эти суровые часы.

«Мудрость заключается не в том, чтоб биться головой о стену, а в том, чтобы уметь быть счастливым внутри стен, которые не можешь сокрушить», — вспомнилась Галочке чья-то мысль, хоть и озвученная еще до 22 июня 1941 года, но в целом имеющая право служить сейчас источником силы духа.

— Какие хорошие у вас отношения! Настоящие! — говорила между тем Анна Степановна, восседая рядом с Галочкой на заднем сиденье авто. Только что Владимир, поблагодарив за приглашение, отказался от вечернего визита в гости к ее Дюшеньке, объяснив, что Галочка наверняка захочет провести свободное время вместе с дедушкой, а сам Морской тоже занят — должен навестить первую жену. Анну Степановну этот факт до крайности умилил. — Так здорово, когда люди друг другу доверяют! Я вот не уверена, что спокойно отпустила бы мужа в гости к бывшей жене… А вы — молодец!

— Ну что вы, — улыбнулась Галочка. — Во-первых, отпускать гораздо легче, чем запрещать. А во-вторых — мне бояться нечего! Раньше Владимир, конечно, был человеком увлекающимся. Любил жениться, так сказать. Я его четвертая по счету жена, представляете? — Тут Галочка, как положено, выдержала театральную паузу после ответного ошарашенного «ах» и лишь потом продолжила. — Но сейчас, прожив со мной уже три года, он, я знаю, свои взгляды на брак изменил. Раньше ему с женами везло: ни одна не отбила охоту жениться снова. Я — другое дело. Со мной любой поймет, что супружеская жизнь — дело хлопотное. Поймет и, значит, в новый брак не полезет.

Вот за что Галочке с самого начала понравилась Анна Степановна — так это за правильное чувство юмора. Вжавшись в мягкую спинку сиденья, учительница беззвучно хохотала, явно оценив Галочкину импровизацию по достоинству.

— Ну, тогда в другой вечер приходите, — сказала она, вдоволь отсмеявшись. — У душеньки Дюшеньки комната просторная, и он любит многолюдные сборища. Расстраивается, что сейчас, когда к его начальнику и соседу по квартире в одном лице реэвакуировалась жена, гости стали обходить его комнату и спешить к Рыбаловым. Люди соскучились по семейному уюту и вкусному чаю, а жена начальника, представьте, по дороге в Харьков организовала сборы похлеще, чем мы, и привезла четыре ведра прекрасной отстоянной воды без привкуса. Этой водой Рыбаловы всех Дюшиных гостей к себе переманили. Правильно же я рассказываю, дорогой?

Восседающий за рулем Дюшенька, которого на самом деле звали Андрей Иванович, несколько раз горячо кивнул. Галочка спохватилась, сообразив, что, несмотря на шум мотора их с Анной Степановной болтовня прекрасно долетала вперед, а значит, все пассажи про брак и бывших жен Морской тоже слышал. Впрочем, Галочка все равно потом сама бы ему все пересказала.

— Ну ничего! — продолжала воодушевленная поддержкой Анна Степановна. — Вскоре Дюшенька возвратит себе статус самого радушного хозяина. Мне комнату в том же доме и даже в том же подъезде дали, поэтому я помогу. Только баян надо будет найти. Какой званый вечер без музыки-то, да?

— Баян против вкусного чая? — засмеялась Галочка. — Даже не знаю, что победит!

— Мы победим! — откашлявшись, вмешался Дюшенька. — Потому что Владимир Алексеевич Рыбалов — начальник мой — во всем на высоте, а в бытовых вопросах недальновиден как пень. Вода их питьевая скоро кончится! Я вот как раз товарищу Морскому про непредусмотрительность нашего Владимира Алексеевича рассказ завернуть хотел, а вы своим щебетанием перебили.

Все притихли, слушая обещанную историю.

— Пришло нам месяц назад в военный отдел письмо от фронтовика, — начал Дюшенька. — И не кому-то там, а лично заведующему военного отдела горкома, то есть моему Владимиру Алексеевичу Рыбалову, адресованное. «Дорогой браток заведующий! — писал некий сражающийся в окопах лейтенант. — Мы с товарищем перед выездом на фронт решили, чтобы жизнь прошла не зря, взять да жениться на ком-нибудь стоящем. Пара дней у нас в запасе до отъезда из Харькова еще была. Познакомились с хорошими девушками, сходили в ЗАГС. Они обещали быть нам верными и ждать. Не знаю, как мой товарищ, а я переживаю. Прошу тебя: проверь и сообщи мне, жива ли моя жена и как держала себя при фашистах. На мои письма она не отвечает».

— Экий нахал! — не удержалась Анна Степановна.

— Вот и я так подумал, но мой Владимир Алексеевич Рыбалов — чудак-человек — просьбой проникся. Парень же, говорит, с фронта пишет, надо помочь! Что тут будешь делать? — Дюшенька притормозил, объезжая яму, и на миг замолчал, а Владимир расценил это как приглашение к ответу.

— Ну, — растерянно протянул он, — тут вам, наверное, к газетчикам надо было обратиться. Разыскали бы жену лейтенанта, взяли бы интервью. Если все в порядке, то и статья хорошая вышла бы, и объяснять, отчего с такими деликатными вопросами в душу девушке лезете, было бы легко. Репортаж о том, как жены ждут победы и возвращения мужей — святое дело. Если же все плохо, то лейтенанту этому лучше вообще не отвечать.

— О! — обрадовался Дюшенька, — сразу видно, товарищ Морской, ты в своем деле толк знаешь! Но мы тоже не лыком шиты. Вот прям как ты говоришь — так и сделали. Девушка, как оказалось, в своей квартире уже не жила, потому на письма и не отвечала. Разыскали репортеры ее новое место жительства, накатали статейку. Все чин чинарем — и любит она мужа, и ждет, и, по показаниям соседей, вела себя во время оккупации вполне достойно. Отправили мы тому лейтенанту газету на фронт. И что вы думаете? Приходит второе письмо, да еще понаглее первого. Вот, полюбуйтесь!

Рассказчик достал из кармана пиджака письмо-треугольник и протянул пассажиру.

— «Здорово, заведующий! — вслух зачитал Морской. — Прошу Лиду взять под твой контроль и обо всех предосудительных ее действиях сообщать мне. Знаешь ведь, время военное, а все девчата на подарки, на комплименты и на ласку падкие, а на передок слабы. Так что смотри и сообщай мне обо всем».

Галочка почувствовала, что густо краснеет. Ничего себе выраженьица!

— Редкостный хам и грубиян! — озвучила общее мнение Анна Степановна.

— Вот именно! — хмыкнул Дюшенька. — Теперь и мой Владимир Алексеевич Рыбалов это понимает. Говорит мне, разберись, мол, призови этого нахала к порядку. А раньше-то куда смотрел? Не ответил бы на первое письмо, не пришлось бы мне сейчас никому жалобы строчить. А так — что поделаешь — с целью воспитания у лейтенанта чувства меры в общении с людьми и уважения к женщинам придется снять с его писем копии да направить со своей припиской на имя начальника политотдела его части. Пусть разбираются! Хотя, конечно, очень мне это противно. Терпеть не могу такие ситуации. Но, как говорится, что ты больше всего не любишь, на том тебя судьба и тренирует. Эх…

— Тебе тяжело просто потому, что сам ты очень тактичный и порядочный, — заворковала Анна Степановна, и на этот раз густо покраснел уже Дюшенька.

Он как раз заехал во двор невысокого серого особняка и, остановив автомобиль, воевал с дверцей, которая никак не хотела открываться. В зеркале заднего вида отражалось его круглое, добродушное и явно смущенное лицо.

— Спасибо, — сказал он Анне Степановне, а потом добавил для всех: — Собственно, мы уже прибыли. — Дюшенька принялся двумя руками крутить ручку, опуская стекло окна. — Все время забываю, что нужно держать окно открытым, чтобы иметь доступ к ручке двери извне. Конструкция немного повреждена, но снаружи открывается хорошо.

Он вышел из машины последним и принялся зазывать всех в здание. Анна Степановна испросила разрешения подождать на воздухе.

— Как скажете, товарищ Петрова, — продемонстрировал одновременно покладистость и необходимость соблюдать субординацию на людях Дюшенька и тут же переключился на Морского: — Вот здесь Толстой и принимает. Да тут все сейчас заседают. Еще и гости часто захаживают. Ваша пишущая братия тоже бывает — у нас нынче каждое перо на счету. Да вы не тушуйтесь, — заметив, что Галочка не спешит идти вперед, Дюшенька широким жестом распахнул украшенную вензелями дверь и приглашающе кивнул: — Тут даже для меня уже все свои, хотя я газетчиков не люблю и от культуры этой вашей далек как от Луны. Заходите! Я, собственно, вас сейчас всем и представлю. Давайте свои документы, я заброшу секретарю Алексея Николаевича.

Морской решительно направился внутрь, и Галочка поняла, что ни очистить от грязи запачкавшуюся еще на вокзале штанину брюк мужа, ни попросить его зачесать набок волосы, чтобы прикрыть образовавшуюся в последние годы лысину, ни даже просто поговорить с Морским наедине перед визитом к Толстому не получится.

Сквозь распахнутую дверь Морской видел прохаживающегося по кабинету пожилого довольно крупного, но очень энергичного мужчину с дымящейся трубкой в зубах — Алексей Толстой был явно не в духе.

— Товарищ партийный граф! — монотонно докладывал ему секретарь. — Людей не хватает, машин нет… Вы одновременно и на ХТЗ, и в Померки не успеете. Одну из встреч все же придется отменить.

Поступать в личное распоряжение классика Морскому было одновременно и лестно, и странно. Именитые писатели частенько сотрудничали с газетами, но о привлечении репортеров к литературным делам раньше слышать не доводилось.

— Должен успеть! — рявкал подчиненному в ответ Толстой. — Дозвонитесь до кого можете, скажите, чтоб передали кому надо, что я все равно буду. Пусть ждут допоздна. Это вы, дорогой наш старпер, чуть ночь, так на боковую, а я еще и в редакцию «Украины» потом заскочить успею, узнаю, что они там насобирали.

— Так я же не про себя, я про людей, — гнул свое секретарь. — Сами подумайте: они одну смену отработали, дополнительную смену взяли, а тут еще вы со своими расспросами. И им всем, между прочим, завтра снова на работу…

Морской начал догадываться, что грядущая работа будет посвящена вовсе не литературе. То есть он и раньше знал, что Алексей Толстой представляет в городе отделение Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию зверств немецко-фашистских захватчиков, но лишь теперь понял, что это, похоже, основное дело классика в Харькове.

— И столовые, между прочим, к вечеру закроются. А у нас там договорено. И бог с ним, с ужином, но ведь помещение! Где же встречу тогда проводить, товарищ партийный граф? — продолжал секретарь.

— Как закроются, так и откроются, товарищ старпер!

Любезный Дюшенька-Андрей Иванович кивнул Галочке с Морским на стулья в коридоре и хитро подмигнул, комментируя услышанный диалог:

— Вообще-то они ровесники. По 60 лет где-то обоим, а подтрунивают друг над другом похлеще любой молодежи. Обращение-то какое дикое: «старпер». Боюсь озвучить даже, от каких слов тут взято сокращение. Только писатель такое мог придумать, да…

Морской тоже в широком обиходе это понятие раньше не слышал, но в публицистике где-то встречал, потому за авторство Толстого не поручился бы.

— А секретарь его в ответ партийным графом зовет не просто так, — вполголоса продолжал Андрей Иванович. — Там целая история была! Нам сам Толстой и рассказал. Алексей Николаевич ведь и правда граф по крови. Но по убеждениям человек порядочный, свое служение победе коммунизма неоднократно доказавший. И вот, уже в 30-х, когда Толстой переехал в СССР, жил у него дома бывший лакей. Член семьи по сути. Полвека человек Алексею Николаевичу во всем помогал, не выгонять же на улицу. И всем этот старик был хорош, кроме того, что на телефонные звонки отвечал кошмарно. «Господина графа нет дома!» — говорил. Или, там: «Господин граф работают, просили не беспокоить!» или «Его сиятельство отбыли на партсобрание!» Как-то один из звонящих не выдержал — он парторгом был, не мог такие промахи на обычную старую закалку списывать — строго попросил старика слов этих всех обидных не употреблять. «Нет у нас в СССР никаких графьев, сиятельств и прочей шушеры! — прокричал. — Все у нас нынче — товарищи. Ваш Алексей Николаевич человек уважаемый и партийный, что это вы его так позорите?» Бывший лакей очень старался соответствовать, но годы брали свое, и в ответ на телефонные звонки он стал отвечать: «Товарищ партийный граф сейчас работают». Так с тех пор все друзья над Толстым и шутят.

— Дюш… О, в смысле Андрей Иванович, — в этот момент в двери учреждения показалась кутающаяся в шаль Анна Степановна. — Там ребята-солдатики какие-то, и просят тебя позвать. Говорят, их вызвали, чтобы на минеров готовить, а кто и где будет готовить, не сказали.

— Да-да, — заторопился Андрей Иванович, — забыл совсем. Генерал Труфанов со своей командой вот-вот на фронт уходит, а минеры все наши из его ребят были. Им предстоит в срочном порядке новых людей обучить. Без специалистов по разминированию в Харькове сейчас никак нельзя. Что ж, — кивнул он Морскому с Галочкой, — располагайтесь, ожидайте. Вас позовут. Как разберетесь с планами, идите в столовую, она за углом. Талоны вам, по идее, вон в том кабинете выпишут. А может, я до тех пор сам сюда вернусь, и вместе пообедаем.

— Ой, ну что вы, — Галочке явно было неловко. — Вы и так столько для нас сделали. Не надо ради нас специально возвращаться.

— Э… — замялся Андрей Иванович, кивая на дверь, за которой вышагивал Толстой. — Вы сейчас вообще-то в горкоме находитесь. Это мой кабинет. То есть Владимира Алексеевича Рыбалова моего. Он добрейший человек, потому вечно всем свой кабинет отдает в пользование. А уж когда представителям Чрезвычайной комиссии нужно с бумагами поработать, так тем более. Сами мы тоже, конечно, дела не бросаем. Так все друг у друга на головах и сидим. Но вы не думайте, это временно. Помещения для переезда каждого отдела горкома уже почти готовы. Там разминировать, тут застеклить — и все, порядок будет не только в сердцах и умах, но и в условиях для работы каждого…

— Товарищ Морской, заходите! — строгим голосом позвали из кабинета, и Морской, не дослушав очередной словесный кульбит Андрея Ивановича, ушел беседовать с новым начальством.

В просторной комнате на три окна оказалось еще множество народа. Две девушки монотонно стучали по клавишам машинок в дальнем углу. Отгородившись от них этажеркой, тихо беседовал с каким-то красноармейцем сидящий за большим дубовым столом мужчина в очках и со сбившимся набок галстуком. «В. А. Рыбалов» гласила стоящая на столе табличка, и хотя длинную подпись с названием должности закрывала стопка бумаг, Морской понял, что перед ним тот самый, восхваляемый Андреем Ивановичем заведующий военным отделом горкома партии. Обстановка, судя по всему, была рабочая и никакой субординации не предполагающая, но Морской все равно не удержался, кивнул настоящему начальнику кабинета с большим почтением.

— Вы товарища Рыбалова не отвлекайте, — заметил маневр посетителя секретарь Толстого. — С этой задачей мы и без вас справляемся. Присаживайтесь!

Морской покорно опустился на табуретку возле письменного стола, подпирающего боком закрытую створку двери. Секретарь опустился на стул напротив, а Толстой уже восседал за столом.

— Значится, военный корреспондент без единого выезда на фронт, — насмешливо произнес Алексей Николаевич, переводя взгляд с лежащей перед ним папки на лицо посетителя и обратно. Морской сообразил, что воцарившееся недавно молчание у двери было вызвано тем, что Толстой с секретарем изучали его документы.

— Сам удивляюсь, — признался журналист. — Вообще-то я больше редактор. В Узбекской ССР выпускающим в газете «Сталинское знамя» был, а тут, в Харькове, «Красное знамя» выпускал. Свою колонку тоже вел, конечно, но это не основное. До войны, кстати, и спецкором довелось работать. Но все больше по вопросам культуры.

Толстой снова глянул на него исподлобья и иронично поднял одну бровь. Длинные черные волосы, разделенные на прямой пробор, резко подчеркивали бледность лица. Морской понял, что говорит лишнее.

— Впрочем, вы сами это все в моем деле уже прочли, — тем не менее продолжил он. — Должность «военный корреспондент» мне вписали, вызвав три недели назад в Москву при направлении в ваше распоряжение. — Взгляд Морской при этом не отводил. А чего стыдиться? Как есть, так все и рассказал.

— Это они нарочно, — хмыкнул секретарь. — Чтобы можно было пропуск в город выписать. Спецкоров от всевозможных газет тут уже перебор, да и что спецкору из Андижана тут делать? Это ж не всесоюзные «Известия», как у Смолича, и не «Советская Украина», как у Галана. Да вы не переживайте, — он заметил волнение Морского и кинулся успокаивать: — Мы к формулировкам сильно придираться не намерены. Алексей Николаевич — а уж кто, как не он, образец военного корреспондента-то? — тоже в свое время в дремучем тылу сидел. Месяца три в санатории отсиживался, пока ему подходящего дела не нашли.

Секретарь замолчал, и воцарилась нелепая пауза. Толстой все еще сверлил посетителя испытующим взглядом.

— Чем могу быть полезен? — не выдержал Морской, первым начав разговор.

— А вот это — хороший вопрос! — оживился классик в ответ. — Правильный! Много чем можете быть полезны, товарищ Морской! У нас за каждым окном тут — трагедия. На каждой улице следы фашистских извергов и их прихвостней из местного населения. Большой процесс готовим, все это обличающий. Планируем провести первый в мире официальный суд над нацистской гадиной. Грандиозная задача, не правда ли? Как раз по мне…

Тут мимо графского стола осторожно просочилась одна из машинисток, попытавшись, прикрыв за собой дверь, тихонько выскочить в коридор.

— Да не перекрывайте ж кислород, я вас прошу! — гаркнул бывший граф, нервно выпустив табачный дым из трубки. — И так дышать нечем, легкие болят вместе с сердцем, или что у меня там… — Он снова переключился на Морского. — Проблема в том, что вызов ваш на самом деле не совсем ко мне. У нас тут, понимаете ли, то то, то се, практикуется плотная взаимопомощь и обмен услугами. Поэтому, когда меня попросили оформить вам вызов на работу, я не стал отказывать. Короче, вас срочно затребовала к себе редакция газеты «Социалістична Харьківщина». Знаете такую? То-то.

Морской, разумеется, знал. Его родное «Красное знамя» и «Соціалістична Харківщина» в довоенное время вечно соревновались — кто кого переплюнет.

— Просто так им специалистов никто не пришлет, — продолжал классик. — Разрешение на работу в Харькове сейчас получить нелегко, а людей не хватает. Поэтому редакции иногда просят меня о помощи. То есть я вас не для себя вызывал. Понимаете? За вас товарищ мой Петро Панч просил, а его в свою очередь на вас натравил ответственный редактор «Социалистической Харьковщины» товарищ Хижняк. Но я вот сейчас смотрю и думаю: отчего это я должен хорошего писаку какой-то газете отдавать? У нас с газетами задачи, прямо скажем, резко противоположные.

— Позвольте — я объясню, — снова вмешался секретарь. — Задачи разные, но цель одна — восстановить город, очистить от предателей, обеспечить безопасность и комфортные условия жизни честным людям, искоренить чрезмерное недоверие и заняться перевоспитанием мирных граждан, сбившихся с пути за время оккупации.

— О! — театрально хлопнул в ладоши Толстой. — Видал, как гладко говорит? Самые разные вещи смешал в одну кучу и рад. В общем, товарищ Морской, сами решайте — с ними вы или с нами. Газета эта ваша взялась атмосферу в городе подлатать. Искореним, говорят, враждебность вновь приехавших к остававшемуся в оккупации населению Харькова. Указание им такое из Москвы поступило, понимаешь ли! А у меня — дело правое: наглядно показать всю подлую суть фашистского режима. Опросить свидетелей, поднять документацию — немцы, драпая, все архивы пожгли, конечно, но кое-какие документальные свидетельства сохранились в копиях. С Харьковом закончим, дальше пойдем. И на передовой для будущей книги памяти и будущих судов тоже материалы брать будем. Выбирайте, какой фронт задач на себя возьмете. Отдавать вас газете или нет?

Краем глаза Морской заметил, как в коридоре возле кабинета напряженно вытянулась в струнку Галочка, краем сознания подумал, что дело по обличению фашистских преступлений — важное, большое и, конечно, весьма достойное. А еще подумал про Андрея Хижняка. Они никогда не были приятелями, хотя виделись в довоенные времена неоднократно. И надо же — такое доверие. Из всех газетчиков именно для него — культурного обозревателя и адепта «Красного знамени» — сделали исключение и таким сложным путем вызвали в Харьков для восстановления порядка и покоя в родном городе.

— Поступайте как знаете, — ответил Морской, понимая, что раздумья слишком затянулись. — Могу сказать только, что к любой работе подойду ответственно. Я уже один раз оставил этот город в очень сложный для него момент, не хочу бросать снова. Но ведь и все, что будет сделано для страны в целом, пойдет Харькову во благо…

— Ой-ой, — замахал руками Толстой, — только не надо этой патетики. Я уже все понял. Людей знаю и видел, как у вас загорелись глаза, когда речь зашла о газете. Видел также и как морда скисла, когда мы о работе для суда заговорили. Ишь: «Поступайте как знаете…» Ну и поступлю! Решено! Отдаю вас Хижняку, но не целиком. Если будут какие материалы и свидетельства для суда — сразу ко мне. Статейки в газету — дело важное, но и что-то стоящее, для нашего процесса годящееся, тоже надо найти. И сразу мне на стол. Ну, то есть про стол — это я образно сказал. У меня пока где присяду, там и стол, а кроватью первую неделю по приезде вообще стулья вот эти кабинетные служили. Но найти меня через это учреждение, — классик обвел глазами кабинет, — можно всегда. То есть хотя вы с завтрашнего дня переходите под знамена «Социалистической Харьковщины», связь со мной тоже терять не стоит. Ясно?

Морской кивнул.

— Так может, мы такого перспективного специалиста вместо вас на встречу с жителями ХТЗ сегодня отправим? — осторожно вмешался секретарь.

— Что? — нахмурился Толстой. — Э, нет. Я себе эти встречи запланировал, значит, лично и проведу. Люди придут Алексею Толстому на фашистские зверства жаловаться, а к ним вместо меня — обозреватель культурного отдела приедет? Что я, изверг, что ли? Со мной договорились, пусть меня и ждут. Все, товарищ Морской, — Толстой резко встал, возвратил собеседнику документы и сгреб в портфель оставшиеся на столе бумаги. — Идите пока, обживайтесь-обустраивайтесь, а завтра — в бой.

Несостоявшийся военкор вышел в коридор и задумчиво посмотрел в окно. Будущее представлялось туманным, как и впечатление, произведенное на классика. Не то чтобы Морской считал себя новогодней елкой и хотел всем нравиться, но все же неприятно было понимать, что общался с Толстым и показал себя нюней… Впрочем, жизнь — не кинопленка, назад не отмотаешь: показал как показал.

— Куда теперь? — вслух задумался он.

— Девушка из соседнего кабинета сказала, что надо на учет встать, карточки получить и где-то еще зарегистрироваться… — За спиной незаметно выросла Галочка, как всегда успевшая опередить мужа по части решения оргвопросов. — Ой! — вдруг воскликнула она. — Это же Двойра!

Морской глянул вниз. Из соседнего с горкомом отделения милиции стремительно и уверенно выходила (точнее сказать выкатывалась — и без того крупная ее фигура стала сейчас еще внушительнее) первая жена Морского. Ни скромного вида затасканный плащик, ни косынка, наброшенная на пышный пучок волос, не могли скрыть величавой осанки и полыхающих гневом глазищ. Двойра явно злилась. В руках она держала крепкую трость, но размахивала ею так, что не сразу можно было понять — опирается она на нее при ходьбе или использует в качестве оружия, чтобы грозить окружающим.

— Беги за ней! Я сама решу все с документами! — первой сориентировалась Галочка. — Беги, уйдет ведь! Ты посмотри, как несется. Что-то случилось, беги помогать!

Морской благодарно кивнул, чмокнул жену в лоб и, бросив растерянное «увидимся вечером у Воскресенского», помчался догонять экс-супругу. Одновременно он радовался предстоящей встрече (после развода Морской с Двойрой умудрились остаться друзьями и даже общими усилиями вырастили красавицу-дочь), но и, памятуя о нелегком Двойрином характере, на ходу готовился сопротивляться, выслушивая обычные для бывшей жены упреки и недовольства по поводу неожиданного вторжения в ее жизнь.

Он несколько раз окликнул Двойру по имени и, не дождавшись ответа, перешел на бег. Обогнав, развернул ее к себе за руку и оторопел.

— Морской? — Глаза Двойры были наполнены слезами. — О боже, ты? Как вовремя. Как кстати! — Она внезапно растеряла всю свою решительность и, запричитав что-то бессвязное и всхлипывая, бросилась ему на грудь.

— Тише-тише, — нелепо утешал ничего не понимающий Морской, прижимая Двойру к себе. — Что случилось? Успокойся, дружок. Мы все решим. Не плачь!

— Никакая я теперь не Двойра, — глотая слезы, заявила бывшая жена. — Два года уже как Вера Андреевна. Долгая история, потом расскажу… — Она явно пыталась успокоиться, но никак не могла справиться с рыданиями.

И тут Морской заметил в ее опирающейся на палку руке похоронку. Ошибки быть не могло: согнутый вдвое хлипкий желтоватый бланк со зловещим словом «Извещение» в заголовке.

— Яков? — внутренне похолодев, заставил себя спросить Морской. Яков Киров вот уже много лет был Двойриным мужем, отцом ее сына Женьки и отличным отчимом дочери Морского — Ларочки. Кроме этого, он с незапамятных времен был настоящим верным другом Морского. Неужели его не стало?

Незадолго до войны Якова — практикующего врача, заведующего кафедрой судебно-психиатрической медицины — арестовали по каким-то надуманным обвинениям в заговоре против советской власти, но в конце июня 1941 года оправдали и отпустили. Вернее, отправили сразу на фронт, где были нужны медики. Если бы не эта нелепая история с арестом, Яков, как ценный доктор, попал бы в хороший военный госпиталь, но партийная репутация пострадала, и его, не щадя, отправили в самое пекло.

— При чем тут Яков? — переспросила Двойра удивленно, а потом снова начала рыдать: — Лариса, Морской! Ла-ри-са! Бедная наша доченька!

Морской почувствовал, как замерло сердце, а земля уходит из-под ног. Он еще крепче прижал Двойру к себе — чтобы самому не упасть, а не чтобы поддержать ее…

Ларочка Морская опомнилась, открыла глаза и поняла, что умерла. Такая ослепительно светлая комната, такая тишина и такие белоснежные занавески, подсвеченные с обратной стороны росписью теплых солнечных лучей, посреди военного времени могли быть лишь на том свете. И этот мальчик — да-да, вот этот, сидящий у окна, стриженный ежиком и глядящий восхищенно светло-карими, почти янтарными глазами, — на самом деле так приветлив быть не мог. Ларочка не очень помнила, откуда с ним знакома, но точно знала, что в реальной жизни ему положено быть хмурым и суровым. Стоп! Это же тот самый красноармеец, что отбирал у людей воду! Усилием воли Ларочка подавила желание улыбнуться в ответ. Жалко, конечно, что парня тоже подстрелили, но это не повод прощать издевательства над мирными жителями.

— Очнулась? — шепотом спросил мальчишка.

Ларочка даже попыталась ответить, но горло пересохло так, что ничего сказать не получилось. Ну и ладно. Об этикете загробного мира Лара знала мало, но надеялась, что отвечать на вопросы внезапных галлюцинаций или даже реальных попутчиков он не обязывает. Вместо новых попыток заговорить Ларочка попыталась привстать, чтобы оглядеться, но движения выходили вялыми, как во сне. Даже ощупать место ранения не получилось. Рука поднималась до уровня глаз — как раз так, что сквозь растопыренные пальцы выставленной вперед ладони можно было смотреть на мальчишку, — а потом бессильно падала на одеяло.

Но откуда на том свете бомбежки? И если их тут нет, то почему незашторенная часть окна заклеена крест-накрест? И звуки! Царившая еще мгновение назад тишина сменилась доносящимся откуда-то издалека гулкими разговорами и хлопаньем дверей.

— Где я? — Ларочка наконец смогла заговорить. Голос звучал слабо, хрипло, и был каким-то чужим, а язык едва ворочался во рту, то и дело словно засыпая.

— Ясное дело, в больнице, — охотно ответил мальчишка. — И это здорово, что ты так быстро очнулась после операции. Добрый знак! Твоя мама так и сказала: если в ближайшее время в себя придет, значит организм справляется, и все будет хорошо.

— Мама? — Ларочка завертела головой в поисках родных, но в палате — теперь ясно было видно, что вокруг удивительно чистая и пустая больничная палата — ни мамы, ни Женьки не оказалось.

— Расскажу тебе, как все было. — Мальчишка подошел поближе и присел на стул возле изголовья Ларочкиной кровати. — Стояло обычное осеннее утро, мы дежурили, как всегда…

— Отбирали воду у несчастных людей, с таким трудом затащивших ее в гору от колодца… — безжалостно поправила окончательно пришедшая в себя Ларочка, от возмущения снова научившись нормально говорить.

— Чего? — опешил мальчишка, но тут же все понял. — А, ты об этом… Ну смотри… — Он не оправдывался, а доброжелательно объяснял. Так, словно Ларочка была маленьким ребенком, спросившим, почему на ромашке гадать можно, а на мушке с большим количеством крылышек — нет. — …значится, что у нас имеется? Приказ срочно доставить в госпиталь три бочки питьевой воды. Воды, конечно, нужно больше, но срочно — именно три бочки. От скорости зависят чьи-то жизни… И вот, одно дело — я трачу время на дорогу, потом распихиваю очередь у колодца — и ведь тогда тоже сказали бы, что издеваюсь, да? Ну и таскаю ведра… И совсем другое — обращаюсь почти под самым госпиталем к коренному населению за помощью…

— Так не обращаются! — фыркнула Ларочка. — Вы стояли с оружием и приказывали! Немцы тоже так всегда делали!

— Немцы? Ну нашла с кем сравнивать! — Мальчишка явно рассердился. На обтянутых смуглой кожей скулах заходили желваки.

Он уже был готов что-то ответить, но тут в коридоре совсем рядом с дверью послышались шаркающие шаги.

— Не выдавай меня! — резко буркнул незваный гость и мгновенно вполз под кровать, при этом с силой дернув на себя Ларочкино одеяло.

В палату вошла пожилая санитарка с висящей через плечо торбой. В руках ее была швабра, в глазах безграничное удивление.

— Да ты крепкая девочка, как я погляжу! — хмыкнула она. — Доктор раньше завтрашнего утреннего обхода к тебе и не планировала, а я смотрю, уже пора. Пить, небось, хочешь?

Санитарка достала алюминиевую кружку и, зачерпнув воды откуда-то прямо из торбы, поднесла ее к губам Ларочки. Она жадно начала пить, тут же ощущая, как с каждым глотком в тело возвращается жизнь, чувствительность и… боль.

— Пей, пей, — подбадривала санитарка. — Не скули. Это наркоз отходит, так положено. Раз в себя пришла, и жара нет, то теперь на поправку пойдешь. Через пару месяцев, глядишь, уже и бегать будешь, как все. Молодой организм возьмет свое. А тем, у кого полостные ранения, каково, представляешь? Им ни есть, ни пить нельзя первое время. А твое дело — пустячное. Как доктор говорит: свежий воздух, нормальное питание… и дело с концом. Ой! — Тут санитарка недовольно глянула на окно. — А где же он, наш воздух-то? Ей-богу, я окно открывала! Сквозняком, небось, захлопнуло…

Когда она начала орудовать шваброй, Ларочка поняла, что искать укрытия под кроватью было плохой идеей. Санитарка попалась хорошая — трудолюбивая и старательная.

— Голова болит, — тихонько пожаловалась Ларочка, невесть зачем пытаясь спасти странного красноармейца, — Можете шваброй не шорхать? И так тошно…

— Ишь! — Санитарка, кажется, обиделась. — Нашлась пава! Понимаю еще, если б на рану жаловалась, а то — голова. Я-то могу не шорхать, но тогда грязища разведется, рана твоя загноится, кто отвечать будет перед твоей строгой матерью? — заворчала она, но, для порядка взмахнув еще пару раз шваброй, недовольно удалилась.

Ларочке вдруг стало очень себя жалко. И потому, что обидела ни в чем неповинную добрую женщину, и потому, что бок болел все сильнее, и каждый вздох теперь отдавал по всему телу жгучей резью, и потому, что настоящая жизнь — та, которую Ларочка загадывала себе на послевоенное время — могла никогда и не состояться. А ведь и в прошлом этой волнующей, еще в детстве намечтанной большой взрослой жизни тоже, считай, не было.

Год окончания школы Ларочка помнила отлично. Экзамены, милые вечеринки с патефоном у одноклассницы Валюши, грандиозные планы. Ларочка мечтала пойти в журналистику и усердно готовилась к поступлению на филологический, Валюша собиралась замуж, еще одна Валюша, тоже одноклассница, переезжала с родителями в Москву, где собиралась штурмовать МГУ. После комсомольского собрания, посвященного выпускному вечеру (разбирали неблаговидное поведение Борьки, который притащил джазовые пластинки и попытался устроить танцульки вместо праздника!), сразу два одноклассника признались Ларочке в любви и готовности ждать ответа сколько придется. Обоим (хотя Борька, конечно, нравился Ларочке куда больше) было отвечено, мол, не выдумывайте глупости, нам всем сейчас об учебе думать надо. Но оба были «взяты на крючок», и после вступительных экзаменов с обоими Ларочка собиралась сходить в кино. Валюша уже и платье пообещала дать… И тут — война… Первым делом поменялись профессиональные интересы. Стало ясно, что настоящую пользу миру можно приносить, только спасая жизни людей, поэтому Ларочка устроилась санитаркой, но участвовать в жизни госпиталя старалась как настоящая медсестра: пыталась узнать как можно больше, сначала думала про медучилище, но теперь решила метить на вершину и готовилась поступать в медицинский, как только его реэвакуируют в Харьков. Вопросы личной жизни, естественно, перенеслись на неопределенное «после победы». Ничьих ухаживаний, даже если они и были, Ларочка два последних года не замечала, целиком отдаваясь работе, бытовым хлопотам, заботам о Женьке и желанию помочь настрадавшейся за время недолгого фронтового опыта матери. Ни в кино, ни в театры не ходила — хотя сверстники и сейчас, и во время фашистской оккупации не брезговали подобным способом отвести душу. Она даже не читала ничего художественного, считая, что теперь не время, и с обеими Валюшами, растившими детей каждая в своем тылу, переписку почти не вела — пару раз отправляла открытки к праздникам в ответ на пространные письма, но душу не открывала. Потому что не было сейчас у Ларочки никакой души, заморозилась на время войны — закрылась в ожидании.

И вот теперь оказалось, что волшебное «после победы» может и не наступить никогда. Не выдержи Ларочка сейчас операции — кстати, интересно, что за ранение? кто оперировал? что именно делали? — так и умерла бы, вообще не пожив.

— Эй, ты спишь? — У изголовья снова появилась веснушчатая физиономия странного красноармейца. — Я так и не рассказал. Ты послушай же. Мы собирали воду, никого не трогали, и вдруг — выстрел. Один. Громкий! И ты тут со своим криком: «Ложись! Спасайся! Немцы!»… Я только и успел, что схватить тебя на руки да в кузов переложить.

— Ты не мог! — возмутилась такому нахальному искажению реальности Ларочка и тут же добавила, оправдывая свое право на компетенцию: — Я же медик!

— А что, медики у нас нынче железом набитые? — удивился мальчишка. — Натурально — вот так вот, — он изобразил жест, как будто укачивал младенца, — поднял и переложил в машину. Не тяжело совсем.

— Нельзя раненого хватать без осмотра! — перебила Ларочка. — Бывают такие травмы, что лишнее движение убить может. Мы же не на поле боя, где все средства хороши. Ты должен был соблюдать правила!

— Должен, — улыбнулся красноармеец. — Но, знаешь, у меня судьба такая, как какое правило ни напишут — так мне его неизменно нарушать приходится. И ни разу еще вреда от этого не было. Тем более, правила ваши медицинские я знать не обязан. Инженер я. Сейчас — сержант 124-го отдельного мостостроительного батальона капитана Федорова. Жалко, конечно, что с фронта отозвали. Но это не за провинность какую, ты не подумай. Просто раз мы Харьков освобождать помогали, то нам теперь тут все и восстанавливать. Без толковых строителей сейчас тут никак не обойтись. Шутка ли, к зиме 142 организации союзных наркоматов и республиканских органов власти разместить надо! А где, спрашивается? Ждем четкого плана по фронтам работ, а пока вот — кто где помощь просит, туда нас и направляют. Рабочие руки везде нужны, не говоря уже об инженерной смекалке.

Все это Лариса и без таких пространных объяснений прекрасно знала.

— Я газеты читаю, — усмехнулась сурово. — Объясни толком, что ты тут, — она обвела глазами палату, — тут, у меня делаешь.

— Митя я, — сказал мальчишка со значением, будто это что-то объясняло. — Митя Санин, — представившись, он по привычке протянул руку, но тут же смущенно одернул, сообразив, что у раненой нет сил отвечать на рукопожатие. — В общем, когда ты крик подняла, все попадали и головы руками позакрывали. Только твой брат не растерялся, помчался за матерью. И вовремя. Пока мы грузовик на дорогу вывели, твоя мама уже нам наперерез выскочила. «Я врач, — кричит, — знаю всех кого надо! Гоните в госпиталь!» Ну а мы туда и гнали. На месте она уже сама всех на уши поставила, добилась для тебя срочной операции. С того света тебя, считай, вытащили. Говорят, еще чуть-чуть, и не спасли бы уже…

— Ну, спасибо тебе, Митя Санин, — выдавила из себя Лариса. А что, собственно, можно было еще сказать?

— Да не за что! — легко отмахнулся мальчишка. — Мне все равно по пути было. Мы ж к этому госпиталю в помощь сейчас и приставлены. Воды, правда, не добрали. Но за общей суматохой этого пока никто не заметил. Но потом заметят, конечно, будет мне внушение с выговором. А, не впервой!

Ларочке от всех этих сведений стало еще тоскливее. Бедная мама! С ее слабыми нервами только такого стресса еще не хватало. И как, интересно, обстоят дела у тех, чьи братья не кинулись за помощью и чьи матери не водили знакомства с лучшими хирургами города?

— Много людей еще от стрельбы пострадало? — спросила Лариса.

— Да в том-то и дело, что никто больше, — посерьезнел Митя. — Я, собственно, не только проведать тебя пришел, но и передать кое-что. Кто знает, может, когда тебя в общую палату переведут и навещать разрешат, меня уже в другое место помогать направят. А через третьих людей такие вещи передавать как-то неблагородно. Вот!

Он достал из-за пазухи аккуратно сложенную Ларочкину косынку с кровавым пятном посередине.

— Ты так за этот платок хваталась и так его к себе прижимала, что я сразу понял — это бросать нельзя. Сунул в карман, забыл, а вот теперь вспомнил.

Ларочка, кривясь от боли, протянула руку, взяла платок, сунула под подушку. Вещь, конечно, нужная, но не настолько, чтобы ради ее передачи кому-либо тайно в больницу пробираться.

Загадочный Митя меж тем продолжал:

— Я инициалы на нем вышитые — Д. Д. — случайно увидел. Сообразил, что, видимо, тут замешаны дела сердечные, и решил, что лучше тебе этот платочек лично в руки отдать. Верно? Сначала подумал: да отдам родне, сами разберутся. А потом смекнул: брат у тебя Евгений, мама — Вера, никакими «Д. Д.» и не пахнет. Вдруг у тебя тайна какая с этой вышивкой связана, а я ее на всеобщее обозрение отдам? Нехорошо.

Ларочка едва сдержала смех. Мальчишка — тоже мне детектив! — напридумал себе всякого. Романтический возраст, что тут скажешь.

— Лет-то тебе сколько? — не удержалась она от вопроса.

— Двадцать два, а что? — ошарашил парень. Выглядел он ровесником Женьки, и общалась с ним Ларочка соответственно.

— Врешь небось? — строго спросила она.

— Вру, — ничуть не смутился Митя. — Двадцать один с половиной на самом деле. Но это-то тут при чем?

Ларочка не нашлась, что ответить. Тут гул голосов в коридоре усилился.

— Кто-то идет! — подскочил Митя. — Слушай, я что сказать хотел. Ты подумай про эти свои тайные дела попридирчевей. Никому не говорю, чтобы случайно твою тайну всем не раскрыть, да и к тебе не хочу лезть с советами, но если стреляли в тебя из-за этого Д. Д., то, может, стоит об этом кому-то сказать? Попросить защиту там или еще чего?

Митя уже запрыгнул на подоконник и вещал из-за шторы:

— Подумай сама! Кто стрелял-то? Случайные хулиганы? Все может быть, но совпадение, конечно, очень странное. Я бы на твоем месте подумал, кто может желать тебе смерти и как сделать так, чтобы он снова до тебя не добрался!

Ларочка нашла силы поднять руку и многозначительно постучать кулаком себе по лбу. Надо же такую ахинею придумать!

— Зря ты так! — прокомментировал Митя уже с ветки склоненного возле окна дерева. — Спасаешь тут тебя, выговор получить рискуешь, а ты никакие предупреждения всерьез принимать не хочешь! Как знаешь, конечно. Дело твое. Но, как по мне, так никакой «Д. Д.» твоей жизни стоить не может. Зря ты его покрываешь. Подумай сама: стреляли средь бела дня, прицельно, именно в тебя. Какие уж тут тайны?

Митя окончательно исчез, а в ушах притихшей Ларочки все еще крутилось предупреждающее: «Стреляли… прицельно… в тебя…»… Цимес был еще и в том, что знакомый с инициалами Д. Д. у Ларочки действительно имелся. И хотя к принесенной Митей косынке этот человек никакого отношения не имел, но единственные «тайные дела», существовавшие в жизни Ларочки, и впрямь были плотно связаны с этим Д. Д. Но не мог же он из-за этого пойти на убийство? Ларочка ведь не признавалась, что знает его тайну, да и сама себе пообещала никому ничего не рассказывать. С чего бы ему было стрелять?..

— Верой я стала благодаря сестре моей, Сонечке, — неспешно вещала Двойра и даже шуточки свои фирменные уже выдавала не скупясь. — Хотелось бы сразу Верой и Правдой, но, ты ж понимаешь, на второе у нас газетная монополия, так что меня не поймут.

С тех пор, как выяснилось, что с Ларочкой все не так плохо, что она жива, а все необходимые для ее выздоровления меры уже предприняты, Морскому стало существенно легче. Ехать в госпиталь сейчас было бессмысленно — Ларочку держали там не вполне законно, на операцию согласились исключительно из-за срочности и перевели сейчас в удаленную, закрытую от всех палату, откуда, как только будет возможно, обещали сразу «сплавить» в обычную гражданскую больницу, где уже можно будет и навещать, и общаться, и проверять качество перевязок. В милиции сегодня тоже делать было нечего — Двойра написала все необходимые заявления и получила разрешение прийти завтра, узнать, кому поручено дело. Вернее, поручено ли кому-либо, потому что, как ей сказали: «В городе сейчас столько работы, что метаться по поводу каждого одиночного выстрела не представляется возможным, но вы все равно приходите, если что — заявление придется забрать». Рыдала Двойра, как выяснилось, просто «потому что накопилось». И узнав о том, что в Ларочку стреляли, и требуя от знакомого хирурга немедленной помощи, и ожидая под дверью результат операции, и даже потом в милиции — Двойра не проронила ни слезинки, а вот при встрече с Морским, осознав, что все самое страшное уже позади, внезапно расклеилась. Но довольно быстро пришла в себя и, любезно разрешив проводить ее до дома, рассказывала теперь Морскому про свое житие-бытие.

— Ты же знаешь мою сестру, — продолжала бывшая жена. — Она с тех пор, как ее благоверный погиб на финской, стала чокнутая. В первых рядах добровольцев на фронт ушла, ни себя, ни нервов семьи не жалея.

Морской сочувствующе закивал, прекрасно помня, как они половиной города пытались убедить одержимую желанием отомстить за смерть мужа Сонечку для начала хотя бы просто на курсы медсестер пойти. Но нет. Она ринулась на передовую, откуда, кстати, писала бодрые письма, свидетельствующие, что нет лучшего учителя, чем опыт, и лучшего ангела хранителя, чем полное безразличие к собственной жизни и осознание совершеннейшей своей правоты. Была она простой санитаркой, но, судя по наградам и местам, завуалированно упоминавшимся в письмах (точные названия военная цензура вымарывала густыми черными чернилами), в первые же месяцы войны умудрилась увидеть столько, сколько и сейчас не каждому солдату довелось.

— Однажды, — продолжала Двойра, — Сонечка спасла одного весьма уважаемого человека. Фамилию не называла, но, если я правильно догадалась, о ком речь, то он, увы, давно и плотно женат. Но зато влиятелен и, как оказалось, добро помнить умеет.

— Ты неисправима, — хмыкнул Морской.

О Двойрином навязчивом желании утешить потерявшую супруга сестру новым замужеством уже ходили легенды.

— А что такого? — ничуть не смутилась Двойра. — Она сама мне говорила, что мужчина в общем-то ничего, симпатичный. Правда, когда она его лично видела, то разглядеть не удосужилась, потому впечатление составляла потом по газетным портретам. — Поняв, что заинтриговала Морского окончательно, Двойра с наслаждением продолжила рассказ. — Спасла она его так: во время какого-то боя, подбирая раненых и перетаскивая к своим, наткнулась на явный труп, с которым ни один нормальный медик связываться бы не стал. Вообрази — лежит себе мужик с разможженным черепом, его мозги — рядом… Но Соня моя — девушка хозяйственная — мозги обратно в черепушку положила, мужика на себя взвалила и поползла. Наградили ее потом за храбрость, в том числе и недельным отпуском, на что в первые месяцы войны, как ты понимаешь, не всякий настоящий герой рассчитывать мог. А я считаю, что ей за такое слабоумие надо было направление выписать прямиком в дурдом на лечение!.. Там у нее теперь и без Якова крепкие родственные связи имеются!..

Морской понимал, что половина Двойриного рассказа — художественное преувеличение, но не знал, с какой стороны подступиться, чтобы начать уточнять.

— Так вот, — продолжала Двойра. — Как раз во время того самого отпуска Сонечка мне всю эту историю и рассказала. Пишет, говорит, спасенный слова благодарности из госпиталя и спрашивает, не нужно ли ей чего. Она, ты же знаешь это глупое создание, отвечает, мол, «мне бы только чтобы вы поправились поскорей и помогли нашей армии разгромить врага». И тут, значится, приходит весть о моей мобилизации. Тут Сонечка и сорвалась, впала в истерику, написала своему спасенному, мол, сестра моя точно в плен попадет, это ж с ее еврейским счастьем единственный возможный исход ее службы в армии. Просить бронь для меня не стала — да и не приняла бы я такого подарка, что ж это — все коллеги мои на войне, а я в тылу нежусь? — а попросила подсобить с документами. Ну, если я в плен попаду, то про национальность чтоб никто не догадался. Это мы тут наивные были, а Соня моя к тому времени уже хорошо знала, как нацисты с еврейским народом обходятся. Менять имя и национальность в документах дело вообще-то у нас разрешенное, но долгое. Сонечка просила посодействовать, чтобы до моего отъезда на фронт все решилось. Так вот и стала я Дубецкой Верой Андреевной. На фронте ни разу смысла этого перевоплощения не ощутила, а вот когда тут, в Харькове, оказалась в оккупации, новые документы пригодились. Внешне ж ни по мне, ни по Ларисе, как моя медсестра еще до войны говорить любила, «ничего такого не скажешь». А документы — вот они.

— Как Хаим отнесся? — не удержался от вопроса Морской. Дед Хаим — Ларисин дедушка и отец Двойры и Сони — был категорическим противником русификации имен. Когда весь мединститут ради облегчения дальнейшего продвижения по карьерной лестнице массово из Соломонов превращался в Санек, а из Элек в Ольг, Хаим своим дочерям даже думать о таком шаге запретил.

— Кто ж его поймет, — ответила Двойра-Вера. — По крайней мере ни разу не упрекнул и в письмах с той поры ни разу не назвал ни меня, ни себя по имени. Ему, я думаю, Соня все объяснила. Предчувствие у нее было, что мне в войну Двойрою оставаться никак нельзя.

— Хорошо, что никто из старых знакомых тут, в Харькове, тебя при немцах не выдал, — Морской обрадовался, что нашел повод похвалить сплоченность и взаимовыручку остававшихся в оккупации граждан.

— Да, — усмехнулась горько Двойра. — С соседями и коллегами повезло — одни выехали, другие вымерли. Никого из прежних знакомых не встречала. А кого встретила, когда сообразила, что надо все же идти трудоустраиваться, тот меня не узнал. Кривая, — она покрутила палкой в воздухе и тут же снова ловко на нее оперлась, — опухшая от голода… Мало что от прежней Двойры осталось, да, Морской?

Он непроизвольно вздрогнул. Конечно опухшая… Видя голодные отеки и их последствия на лицах чужих людей, Морской с легкостью мысленно ставил диагноз, но в первые минуты общения с Двойрой подумал какое-то нелепое «устала, постарела, выплакала все глаза»… Мозг попросту отказывался осознавать тот факт, что пока Морской в далеком тылу получал хоть какой-то, но все же паек, небольшие продуктовые презенты от госпиталей, куда возил с воодушевляющими выступлениями коллег по перу и обменивал, что мог, на восточные витаминные фрукты, его дочь и ее мать были на грани голодной смерти.

— А про какие новые связи Сонечки в дурдоме ты так красочно рассказывала? — решил сменить сложную тему Морской. Они уже были в начале Лермонтовской, и, чтобы занять недолгий оставшийся отрезок пути, достаточно было какой-нибудь легкой темы о новых знакомых Сони.

— Так Лариса же с первых дней, как в Харьков приехала, сразу на Сабурову дачу работать пошла! — оживилась Двойра. — Поначалу там на территории эвакогоспиталь № 2 был. Потом фашисты пришли, из дружественных нам инстанций осталась только психбольница. Туда Ларочку и взяли санитаркой — Света Горленко похлопотала. Она с зимы 41-го там и работает, и живет. Официально — была уборщицей в немецком лазарете и техперсоналом в психушке, сейчас тоже на подобных должностях числится, но сама — ты же ее знаешь — считает себя книгохранительницей.

Конечно же Морской Свету прекрасно знал. Большая умница, ответственная, труженица, хороший товарищ. И, кстати, отличная мать забавного малыша Володечки и верная жена Николая Горленко — которого, несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте — Коля был младше, — Морской имел удовольствие причислять к кругу своих самых близких друзей.

— Жена красноармейца-добровольца, который на гражданке был не кем-нибудь, а следователем угрозыска, и который бесстрашно разрывал на мелкие куски любую бандитскую морду, — и вдруг уборщица при немцах?! — изумился Морской. — Как такое может быть?! Впрочем, — тут он осознал, что его родная дочь тоже там работала, — я не вправе делать выводы, пока не узнаю точно, в чем там дело. Точнее, — под тяжелым взглядом Двойры Морской быстро опустил глаза, — точнее, я… в принципе… ну… не вправе делать выводы… Я понимаю…

Распахивая перед бывшей женой дверь подъезда, он замялся, не зная, идти дальше или нет. Второе предполагало, что надо сговориться, как лучше встретиться завтра, чтобы и к Ларисе сходить, и в милицию по ее делу вдвоем наведаться.

— И давно это тебе нужно приглашение? — Двойра заметила сомнения Морского. — Пойдем, там Женька дома, он будет тебе рад. Заварки, правда, нет, но кипяток с сахаром вприкуску тоже бодрит. Я думаю, ты знаешь.

С тяжелым сердцем Морской начал подниматься по ступенькам. Несметное количество раз он бывал в этом доме. И всегда — на правах близкого друга хозяина, ценителя шумных и щедрых застолий. Без Якова дом казался осиротевшим.

— Что, удивляешься, куда попал? — остановившись передохнуть, спросила Двойра. — Без стекол и с обгорелыми стенами подъезд, как видишь, выглядит не очень. И это ты еще не видел разломанный чердак. Увидишь — поразишься.

— Сильно больно ходить? — Морской заметил, что при подъеме по ступенькам Двойра опирается на палку уже всерьез и останавливается отдохнуть на каждом пролете. — Это последствия того ранения, после которого тебя демобилизовали?

— Та и то, и это, — отмахнулась бывшая жена. — Бедро — последствие ранения, нога — неосторожного обращения с водой. — И тут же пояснила: — Весной, пока лед еще не сошел, мы в прорубях воду брали. Я, как ты знаешь, грацией и ловкостью никогда не отличалась, подскользнулась, чуть не свалилась с моста… В итоге ногу крепко повредила.

— Счастливица! — По зимнему Андижану Морской тоже знал, что такое набирать воду в проруби с моста. — Могла бы и под лед уйти.

— Вот именно! — охотно согласилась Двойра. — С тех пор считаю, что родилась в рубашке, и пропагандирую отстоянный талый снег как крайне полезный для здоровья способ что-нибудь выпить.

Двойра полезла за ключами, и Морской снова обратил внимание на «похоронку» в ее руке. Взял, поднес к глазам, прочитал.

Возле проруби на Лопани, зима времен оккупации

— Соседку берегу, — смутилась Двойра. — Помнишь, когда в самом начале войны в Харьков волна беженцев нахлынула, я все боялась, что нас уплотнят? Держалась тогда, как дура, за отдельную жилплощадь. А в феврале 43-го, когда домой вернулась и узнала, что на комнату Якова какой-то женщине ордер дали, даже обрадовалась… Было с кем потолковать длинными одинокими вечерами. Соседка у нас человек небывалого духа и мужества. Знал бы ты, какие мы тут с ней чудеса жизнелюбия проявляли в самые сложные месяцы. Сейчас она, кстати, как наши пришли, так сразу по специальности на завод работать вышла. Даром что пенсионерка. Трудится, трудится, еще и на ночных сменах постоянно. Думаешь, из-за пайка или жалования? Нет! Ради сына. Завод оборонный, и ей кажется, что чем больше они вместе с этим заводом сделают, тем легче ее сыну на фронте придется, тем быстрее он домой воротится. А он, — Двойра потрясла в воздухе «похоронкой», — вот он где. Я почтальоншу нашу утром встретила. Узнала, что несет… Нельзя вот так обухом по голове матери давать… В общем, ищу слова, думаю, как подготовить почву… У соседки моей еще дочка есть — затерялась где-то в эвакуации. Думаю, может, переключу ее мысли на поиски, а потом уже и извещение покажу. Не знаю…

Едва они вошли в квартиру, из дальней комнаты вышел Женька. Высоченный, еще по-подростковому сутулый и нескладный, но глядящий совсем по-взрослому.

— Дядя Морской, вы?! — не скрывая радости, ахнул он. — Вот здорово! Ну теперь у Ларисы точно все будет в порядке. Да и у меня! Да и у всех нас!

Морской крепко обнял Женьку, моргая с удвоенной скоростью, чтобы не показать никому навернувшиеся вдруг на глаза слезы. Этого ребенка он знал с рождения, ну а с этим взрослым парнем надлежало еще познакомиться. В два голоса Морской и Женька несли какую-то нелепую стандартную ахинею, но слова сейчас были не главное.

— Как живешь-то? Учишься? Отцу пишешь? Матери помогаешь?

— Она сама кому хочешь поможет, что, вы ее не знаете, что ли!.. Вы лучше про Ларису расскажите. Что говорят врачи? Когда мы к ней пойдем?

— Пойдем завтра, но эти два вопроса совершенно один с другим не связаны!..

Двойра сложила руки на груди, не скрывая умиления. Потом пошла ставить чайник, пробормотав, что давно Женьку таким довольным не видела, и по такому случаю, наверное, в доме найдется не только сахар, но и варенье. Велела Женьке подготовить его самодельную керосинку на случай, если им придется засидеться затемно. Он кинулся выполнять поручение, утаскивая Морского за собой, и не без гордости сообщил, что вот этот кружок под бутылкой делается из консервной банки, а фитиль можно и из любой рванины смастерить. А в нижнюю банку можно керосина совсем чуть-чуть лить — буквально на донышке.

И тут в комнату вошел кот. Большой, мраморно-серый, по всему видно, что старый. Он посмотрел на происходящее с едва сдерживаемой иронией.

— Что это? — обалдел Морской, помня, что Двойра отродясь не держала домашних животных. — Э-э, Двойра, ты вообще в курсе, что у тебя тут э…

— Во-первых, я Вера! — тут же воскликнула Двойра. — А во-вторых, это удивительная история, — хитро сощурилась она. — Знакомься, Хутряк, — торжественно сообщила, обращаясь к коту, — это — Ларин отец. — Повернулась — Знакомься, Морской, — это Хутряк. — Нельзя было не заметить, что к коту она обратилась с куда большим почтением. — Хутряк — и кот, и вместе с тем наглядное свидетельство моей добропорядочности, — продолжала Двойра. — Однажды он сам к нам пришел и стал тут жить. Как в квартиру просочился — не знаю. Как дожил до 43 года — не знаю. Чем питался — понятия не имею. Мы его, по крайней мере, ничем не подкармливали. И даже наоборот. Ты знаешь, Морской, что всех собак-кошек-крыс и неохраняемых лошадей в нашем городе давно пустили на мясо? Мой завкафедрой, как одно из самых жутких воспоминаний зимы 42-го, рассказывал, что они с коллегой — оба большие любители животных и родители малолетних детей — специально тогда котами обменялись, потому что своего убивать куда сложней… И вот, в какой-то момент мы с соседкой доголодались до того, что решили — чем мы хуже всех. Выбрали время, когда детей не было дома. Соседка в свою комнату спряталась, я взяла скальпель и… в общем, не смогла. Целую вечность мы тогда с котом друг другу в глаза смотрели и так сдружились, что, когда соседка с криком «Ой, нет, не надо, я передумала!» к нам на кухню влетела, я уже и забыла, зачем скальпель в руках держу. Хутряком, кстати, кот как раз после того случая стал. До этого — облезлый был, тощий, страшно смотреть… А как сдружились — так вдруг расцвел, и такой мохнатый оказался, что соседка все собиралась хутро с него повычесывать да носки связать…

Слушая Двойру, Морской слегка отвлекся, к тому же внимание его привлекли разложенные по подоконнику газетные вырезки.

— А это что, Двера? — Морской с чувством неподдельной брезгливости прочел одну из статей. С виду вроде обычная газета, выполненная на манер той же самой «Соціалистичной Харківщини», но если вчитаться…

— Во-первых, я Вера, а не Двера! — На этот раз, похоже, Двойре не очень-то хотелось рассказывать, но деваться было некуда. — Во-вторых, что, сам, что ли, не видишь? Газета. «Нова Україна», при немцах тут выпускавшаяся. Я — человек читающий. С мартовской подпиской на «Соціалістичну Харківщину» обманули: деньги вперед вообще не слишком хорошая практика для наших времен. Так пришлось на «Нову Україну» переключиться. Я много номеров проштудировала. С самого 41 года почти все выпуски нашла. Сделала, вот, подборочку…

Морской не хотел это видеть, но был не в силах отвести глаза. За три года войны он ни разу до этого не сталкивался с таким наглядным свидетельством гнилости фашистского нутра.

«Виселення жидів як захід порятунку» называлась статья в одной из многочисленных оскорбительных вырезок. «Московсько-жидівська влада залишила чимало своїх агентів на Україні» гласила другая, призывающая писать доносы на возможно еще оставшихся в Харькове евреев. Вот и более ранняя заметка, еще за декабрь 1941 года. В ней сообщается, что издан указ, согласно которому все евреи Харькова под угрозой расстрела должны в двухдневный срок переселиться в гетто.

— Но зачем, Вера? — не мог взять в толк Морской. — Зачем ты хранишь эту мерзость?

— А чтобы помнить, — Двойра гневно сверкнула глазами. — Вот представь, попадется тебе какой-нибудь… ну, неплохой немец — а среди них ведь тоже всякие люди встречались, — скажет, мол, жаль, что война, у меня дома дети, не хочу воевать… И ты чувствуешь, что сейчас таять начнешь, и думаешь, мол, ладно, с этими тоже можно как-то ужиться… И тут ты — бабах! — вспоминаешь газетенку эту и много еще чего. Мозги моментально прочищаются, и нет в тебе больше никаких добрых чувств к врагу и терпимости. — Говоря все это, Двойра сделалась похожей на одержимую. — Или вот, — продолжала она, — двадцатые числа августа, недавно совсем… Город в огне. Артиллерия днем шпарит не переставая. Люди все сидят по подвалам, на улицу выходят только самоубийцы. День сидим, два сидим… Ни еды, ни воды, ни понимания, что будет завтра. И тут — нá тебе! — полевая немецкая кухня. Развозит горячую пищу и питье. Я тогда поймала себя на мысли, что вместе с соседями по подвалу готова немцев благодарить как спасителей.

— Мама! — вмешался возмущенно Женька. — Сколько раз я тебе объяснял: они специально вас тогда кормили, чтобы вы не обезумели и не кинулись массово из города бежать. Потому как если бы жители побежали, то все дороги были бы загромождены. А немцам, чтобы драпать, пространство нужно! Они вас кормили, чтобы на месте удержать, нам в школе рассказывали!

— До того, как это в школе начнут рассказывать, еще дожить надо было, — отмахнулась Двойра. — А тут — вот оно, все под рукой. Вспомнил подборку из «Нової України» — и никакой больше к этим гадам благодарности. Если сомневаться начал — в тайник полез, достал эти вырезки, пересмотрел еще раз, и сразу все в голове на место встало!..

— Тайник? — Морской вспомнил, как в ранней юности они с Двойрой надумали копить деньги. — В матрасе ты, что ли, хранила свои газетные сокровища?

— Смеешься? — фыркнула Двойра. — Матрас в любой момент забрать могли для любых своих немецких надобностей. Заходили в дома, брали что видели, не спросясь. Я под полом хранила, между досками. А сейчас вот решила, что можно уже достать.

«…Их жидовский вождь ведет!» — прочел Морской окончание стихотворения, подписанного хорошо знакомой ему фамилией. Да! Он знал автора лично. Кроме того, прекрасно помнил его бравые коммунистические стихи и в жизни не заподозрил бы этого поэта в антисемитизме. Что за безумие? Быть может, строка нарочно добавлена редактором? Морской и раньше слышал про сотрудничество оставшихся в Харькове литераторов с разрешенной нацистами газетой, но никогда не думал, что советский человек может дойти до такого. Хотя… Представив на секундочку, будто не уехал в эвакуацию и, не имея никаких средств к существованию, получает предложение от новой газеты поработать в качестве культурного обозревателя, Морской понял, что не знает, нашел ли бы в себе силы отказаться. Особенно, если бы на его ответственности была умирающая с голоду Галочка или Лариса… Нет, сам бы он никаких гадостей, естественно, не писал бы. Делал бы свое дело — просвещал людей, рассказывал про культуру… А то, что редактор вмешался и вставил пару идеологических строк или поставил соседним материалом какую-то восхваляющую фашизм ересь — ну так разве автор тут виноват? В конце концов Морской ведь тоже был согласен далеко не со всем, что писалось в том же «Сталинском знамени».

— Знаю, о чем ты подумал, — снова заговорила Двойра. — Но нет. Ты бы, надеюсь, не стал. И себе я тоже запретила бы. Сколь красивые слова про науку и искусство ты бы ни писал, если ты притягиваешь ими внимание к отвратительной газетенке, призывающей ненавидеть и убивать людей, значит ты преступник! — Она поднесла поближе к свету страницу, на которой рядом с новеллой еще одного известного до войны автора красовался приказ «всем жидам явиться к восьми утра с вещами»… Морской тяжело вздохнул, отворачиваясь.

— Слабак ты! — не отставала Двойра. — Чуть знакомую фамилию видишь, так сразу белое с черным готов перепутать. А о настоящих друзьях — тех, что от приказов, опубликованных в этой газетке, погибли, — забываешь. Плохо забывать о друзьях!

— Эй! — вмешался Женька. — Что вы все о грустном и тяжелом. Ведь праздник же — дядя Морской приехал. Давайте лучше о чем-то другом поболтаем. Ну, дядя Морской, рассказывай, как там в твоем далеком Андижане.

В этот момент стены дома затряслись от ужасного, безудержного крика — вернувшаяся со второй смены соседка нашла забытую Двойрой в коридоре похоронку.

— Чтоб тебя! — подскочила Двойра и гаркнула почему-то на Морского: — Развел тут встречи-речи, я и позабыла обо всем! За мной! Спирта у нас нет, значит, понадобится время и твое, Морской, хваленое умение сочинять искренние и утешающие громкие слова.

Все четверо — метнувшийся под ноги кот Хутряк, судя по всему, тоже был обеспокоен и хотел помочь — кинулись успокаивать бедную женщину.

В холле дедушкиного общежития — иначе именовать это странное жилище не получалось — было так холодно, что, если бы сейчас перед Галочкой предстал вдруг волшебник, способный исправить лишь один аспект сошедшего с ума окружающего бытия, она попросила бы «починить» погоду. Не прекратить войну, не вернуть растраченные за время странствий вещи, не исправить неработающую по всему городу уже два года канализацию, а просто сделать так, чтобы начало октября из нынешнего промозглого серого ужаса превратилось в так любимую Галочкой раньше знаменитую солнечную золотую харьковскую осень. Можно было, конечно, не стоять сейчас на сквозняке у частично забитого фанерой окна, а вернуться в отапливаемую буржуйкой комнату, но, во-первых, Галочка так продрогла, что почти не могла пошевелиться, во-вторых — дедушка с Валентиной Ивановной уже укладывались, и беспокоить их своими ворочаньями в углу было бы некрасиво, а в-третьих, что бы там все ни говорили, Галочка знала, что Морской не останется ночевать у Двойры, и собиралась его дождаться.

— Может, все же останется? — спросила она с надеждой саму себя, хотя ответ знала наверняка. Любой человек, узнав, что в городе особый режим и без специального разрешения выходить ночью на улицу не стоит, или поспешил бы уйти из гостей до темноты, или уже остался бы там до утра, чтобы не попасть в неприятности. Но Морской, конечно, сделает все наоборот. Сначала, увлекшись, не обратит внимание на сумерки, потом вспомнит, что обещал вернуться в дом Воскресенского, и любой ценой постарается выполнить обещанное. И это все при условии, что он вообще возьмет на себя труд поинтересоваться такой «мелочью», как правила поведения в прифронтовом городе…

В предбаннике хлопнула дверь, и Галочка — с радостью, но и с недоумением — как же муж сумел просочиться незамеченным мимо окна? — кинулась встречать.

— Пришел! — воскликнула она, прячась в объятиях Морского от окружающей стужи.

— Не мог не прийти! — прошептал он и тут же принялся описывать свои приключения. — История, конечно, вышла знатная. Оказалось, Двойра с Женькой были уверены, что у меня есть специальный пропуск для перемещения по городу по ночам. Я не стал их расстраивать, умно покивал, мол, разумеется, бумаги есть, а сам бегом на улицу, пока не кинулись проверять. — Морской, похоже, тоже изрядно замерз, хотя распознать, была его дрожь вызвана холодом или нервным напряжением, Галочка не могла. — Два раза рисковал попасть в лапы патрульным, а один раз чуть не нарвался на бандитов. К счастью, издалека заметив нежелательное движение, все время успевал ретироваться в подворотни. Слушай, это ни с чем не сравнимое удовольствие! Петлять родными дворами, вспоминать тайные харьковские тропки! Ощущать, что, кто бы тут ни хозяйничал нынче, город узнает своих и покрывает! Помнишь нашу дырку в заборе между Колиным управлением и проспектом Сталина? Нет там теперь никакой дырки! И забора тоже нет — сплошная яма. Еле обошел.

Галочка принюхалась и удивленно отшатнулась. От мужа исходил давно забытый запах хорошего ароматного алкоголя.

— А… Это? — Морской рассмеялся. — Тоже заметка на первую полосу. Соседке Двойриной похоронка пришла. Надо было успокоить человека. Двойра возьми да придумай немыслимое. «Марусечка, — говорит, — у вас же авитаминоз, да? Медики ваши заводские прописали глюкозу, правда? Она на спирту. Вам расслабиться надо. Давайте глюкозу с вареньем и водой намешаем, помянем Савушку». Сама Двойра при этом, главное, пить отказалась, а мне пришлось.

— Успокоили Марусечку? — спросила Галочка глухо. Слыша о чьих-то смертях, она все еще каждый раз ощущала ужас.

— Да разве ж от такого успокоишь, — вздохнул Морской.

— Эй, молодежь! — послышался у двери, ведущей в жилые помещения, голос Галочкиного дедушки. — Что вы там шепчетесь? Проходите-ка в кухню! У нас там и чай, и свет и вообще цивилизация.

Морской кинулся к Воскресенскому здороваться. «Возмужал!» — «Не меняетесь!» — «Волос все меньше, так, небось, мозгов еще поприбавилось!»… По всему было видно, что мужчины друг другу очень рады.

— Неловко это, — вынужденно вмешалась Галочка. — Мне Валентина Ивановна сказала, что вы стараетесь ложиться, как стемнеет, и вставать пораньше, чтобы использовать светлое время суток с толком. А мы вам всех перебудим.

— Ерунда! — молодецки отмахнулся дедушка. — Ложимся пораньше, потому что спать любим. А световой день ловить незачем — я ж не зря еще в начале войны с брошенного грузовика аккумулятор снял. И лампочки у меня на пять ватт есть. Освещение что надо! Только окна занавешивайте потщательнее. Одну нашу с ВалентинИвановной знакомую за несоблюдение правил светомаскировки в 41-м судили и расстреляли. Я с тех пор не столько бомбежек боюсь, сколько бдительности органов правопорядка!

— Расстреляли за незадернутые шторы? — ахнула Галочка. — Какие же все же эти фашисты звери…

— Это еще до оккупации случилось, — осторожно перебил Воскресенский. — Наши расстреляли. Она католичкой была, в собор на Мало-Сумской — ну, то есть на нынешней улице Гоголя — с детства ходила, и даже когда его уже закрыли совсем, все равно наведывалась. В общем, всегда внушала властям подозрения, а тут еще нарушение режима светомаскировки…

Говорил он быстро, легко, будто бы шутя, но Галочка хорошо знала, что именно так он сообщает о самых значительных, врезавшихся в память навсегда, событиях.

На кухню по заставленному коридору пробирались очень осторожно. Одновременно нужно было не разбудить храпящих со всех сторон за фанерными перегородками людей, не зацепиться за выпирающие из углов деревяшки (зря, что ли, тащили их с самого вокзала!) и не отпустить дедушкину руку — кругом царила полная темнота, а как добраться до нужной двери наощупь, знал только хозяин помещения.

— Ты тут не выживешь, — шепнула Галочка мужу уже в кухне, когда тот, желая умыться, пустил струйку воды из импровизированного рукомойника. Воду надлежало экономить, да и громкие всплески, раздающиеся из стоящего под конструкцией ведра, вряд ли могли порадовать спящих соседей. Впрочем, к подобным перипетиям Морской привык за время эвакуации, потому Галочка говорила совсем о другом: как и большинство, Морской жил последние два года сводками с фронта, а в Харькове, помимо всего прочего, наблюдалась еще и недостача информации. — Нигде поблизости нет радиоточки, — пояснила свою мысль она. — Да и за газетами идти далеко! — Морской нахмурился, а Галочка продолжала: — Но не переживай. Я, когда оформляла документы, заодно осведомилась о жилплощади. Нашу квартиру точно не отдадут — там немцы какой-то клуб сделали, она нежилая теперь, говорят, уже и под советское учреждение отдают. Но зато сказали, что в положение войдут и с местом проживания что-нибудь придумают.

— По закону должны вселить вас туда, откуда эвакуировали! — вмешался Воскресенский, который — юрист, как-никак — конечно, уже успел изучить все новые законы и правила. — Сейчас указ вышел, что у всех, проживавших в Харькове до войны, первоочередное право при получении ордера на вселение по прежнему месту жительства. Ордер, правда, нужно получить в течение полугода после публикации указа, а большинство людей пока в Харьков не пускают. Так что казус, конечно, имеется. Но вы-то уже в Харькове. Значит, вас это недоразумение не касается. — Тут дедушка понял, как выглядит его речь со стороны и кинулся оправдываться: — Это я не в том смысле, что вы нам тут мешать будете. Комната, как я и писал, просторная, на две семьи точно хватит. Это я просто так говорю, для справедливости. А вообще, конечно, я рад, что в вашей квартире теперь учреждение. Мне тут теперь будет с кем чаи погонять, язык поразминать…. Мы вам очень рады, вы не подумайте.

— Как раз хотел спросить, — Морской решил поддержать светскую беседу. — Нам извозчик сказал, что улицу Лаврентия Берии в Гитлера переименовывали. Понимаю, что это мелочи на фоне общих злодейств, но…

— Господь с вами! — отмахнулся Воскресенский. — Люди наши чуть что услышат, так сразу за чистую монету принимают. Не было такого переименования. Только площадь Дзержинского — это да, в последний свой приход немцы успели в честь своей танковой дивизии назвать, которая как раз имя Адольфа Гитлера носила. Но с этими последними немцами вообще совладать было трудно. Что в голову стукнет, то и делают. А первые, в принципе, старались к нашей Управе прислушиваться. Какие только улицы ни предлагали в «Гитлера» переименовать, но Управа отбивалась. Закон был — мол, в рамках борьбы с коммунизмом всем улицам с коммунистическими названиями надлежит вернуть дореволюционные имена. Первые немцы так в основном и поступали. При этом слухи о каждом новом предложении, конечно, расползались по городу, и люди думали бог знает что…

Галочка особо не слушала, хмурилась, понимая, что не рассказала мужу главное. Надо было с чего-то начинать… Самое удивительное, что Морской, кажется, думал о том же.

— У нас неприятности! — глядя друг другу в глаза, одновременно прошептали Морской и Галочка, перебивая Воскресенского.

— Ты уже в курсе? — переспросили недоуменно и тоже вместе.

Очень не хотелось осознавать, что речь идет о разных событиях, то есть неприятностей вдвое больше, но деваться было некуда.

— Давай сначала ты, — попросил Морской, не сводя глаз с жены.

— Пусть лучше дедушка сам расскажет, — смутилась Галочка. — Это его история.

— Ой, ну не очень-то и история, и не очень-то и неприятности, — быстро забормотал Воскресенский. — Не такое переживали, и это переживем.

Он вошел в круг света, источаемого тусклой лампочкой, придвинул табуретку к углу стола и умоляюще посмотрел на Морского, как бы прося избавить от необходимости что-то рассказывать. Только сейчас Галочка заметила, как дедушка постарел за последние годы. Обтянутое морщинами родное лицо из-за опущенных вниз уголков губ и растерянности в некогда живых и горящих глазах стало напоминать скорбную маску. Палец, сломанный еще в 38-м во время допроса при аресте, судя по всему, уже вообще не двигался, поэтому чашку дедушка сжимал ладонью. До появления Морского дедушка был самым близким и самым лучшим человеком в Галочкиной жизни. Он взял ее на воспитание совсем маленькой, когда родители уехали на заработки, он всегда поддерживал все ее начинания и помогал не падать духом, если что-то не получалось. Сейчас, судя по всему, пришло Галочкино время помогать и поддерживать.

— Давай я начну, — мягко шепнула она. — А ты поправишь, если скажу что-то не так, — ввести Морского в курс происходящего все же следовало. — Дедушку сегодня вызывали, — пояснять «куда» не требовалось, да и произносить страшную аббревиатуру вслух было неприятно. — Пытались обвинить в работе на немцев.

— Что не вполне обоснованно, — вмешался Воскресенский. — Я действительно служил в городской Управе на Сумской. Но при чем тут немцы? Это было наше местное правление, наша попытка хоть немного защитить горожан от смуты и паники, — он разгорячился и выглядел теперь очень убедительно. — Вы только вообразите — на момент прихода немцев в Харькове осталось 600 тысяч мирных жителей. И все разом стали безработными. Врачи и пациенты — без больниц, ученые и ассистенты — без институтов, рабочие и инженеры — без предприятий, продавцы и покупатели — без магазинов… Не ходит никакой транспорт, некуда жаловаться на преступников и вымогателей, одновременно остановили работу и почта, и телеграф… Немцам не было дела до всех этих проблем — им бы только проводить устрашающие повешения да обеспечить более или менее сносное существование лично себе. Кто-то должен был заботиться о восстановлении хоть какой-нибудь системы жизнедеятельности для харьковчан.

— И вы заботились? — без тени иронии спросил Морской.

— Меня позвали в помощь бургомистру Семененко, тогда еще даже просто помощнику бургомистра. Я был знаком с ним раньше по адвокатской службе, потом, уже в оккупации, случайно встретил на улице и… Специалистов в Управе категорически не хватало. Люди сплошь были деятельные, но ничего общего с полезными навыками не имеющие. Кто-то пришел просто подкормиться, кто-то — разбогатеть, некоторые сотрудники первое время, пока немцы еще не приструнили особо мечтающих, лелеяли идею о возрождении украинской государственности и все силы бросали на культурный аспект… Все это имело очень мало общего с помощью населению. Я, чем мог, старался быть полезным городу и в интригах не участвовал…

— Вы так и сказали сейчас на допросе…. в смысле на беседе в органах?

— Да, так и сказал. Мне стыдиться нечего. Должность была хозяйственная. И, поверьте, если спросить харьковчан, найдется немало тех, кто может оценить работу нашего отдела по заслугам. По факту мы были единственными, кто давил на немецкие власти с требованием выделить дрова для отопления детских домов или там продукты для производственных столовых. Было бы что скрывать, я бы отправился с остальными сотрудниками Управы следом за немцами, но я же не сбежал — ждал прихода своих, и вот, дождался…

— А они вам что сказали? — напряженно перебил Морской.

— Свои-то? — хмыкнул Воскресенский. — Ну поначалу шумели. Явно по головке гладить не собирались. Но тогда я им такое завернул, что рты у них позакрывались.

— Дедушка выдумал, будто был тайным агентом НКВД, — чуть не плача, пояснила Галочка. Такое вранье, конечно, было опаснее всего. Ведь когда правда всплывет наружу, сотрудники органов уже полноправно будут обвинять адвоката Воскресенского в искажении фактов перед следствием.

— Ну, не то чтобы выдумал, — осторожно продолжил дедушка. — Сказал, что после допроса 41 года — допрос действительно был, вы же знаете — мне предложили сотрудничество. Сказал, что встречался после этого несколько раз со своими кураторами в городском саду, передавал отчеты, был на хорошем счету. Сказал, что в какой-то момент мне было дано распоряжение не уезжать в эвакуацию, а остаться в городе, чтобы быть в центре событий и иметь компетенцию доложить потом обо всем происходившем. Думаю, мой рассказ звучал правдоподобно, я даже фамилию одного из своих «кураторов» назвал — Галицкий. Его убило во время бомбежки перед самой эвакуацией, так что называть можно было не боясь. И разговор я описал, считай, дословно и весьма красочно. Вот ожидаю встречи с газетой на лавочке, вот подходят двое. Оба в штатском, оба вежливые и выдержанные. Говорят без нажима, но если что, и прикрикнуть могут, не стыдясь ни прохожих, ни наблюдающего за всем этим безобразием свысока Кобзаря. — Тут Воскресенский обернулся к Галочке: — Вы же, девушка, надеюсь, помните еще, что за памятник стоит у нас в центральном саду? Вот, кстати, если кто спросит, что я сделал для города, то хотя бы о спасении памятника Шевченко могу рассказать.

— И расскажите, пожалуйста! — обрадовался Морской. — Это важно и может быть полезно, чтобы отвязаться от следователей.

— А, — отмахнулся Воскресенский, — я эту братию уже раскусил. Парой слов перекинулись, и я понял, что Шевченко их совершенно не интересует. Тут другой подход нужен. И я его нашел.

— Погодите, не отвлекайтесь, — вмешался Морской. — Расскажите про памятник.

— В 42 году, когда немцы уже вовсю здесь хозяйничали, их начал раздражать памятник Шевченко. «Против вашего национального героя, — говорят, — так и быть, ничего не имеем. Но вы только посмотрите, что за люди у него там в ногах ошиваются! Герои из его литературных трудов — ладно. Но коммунисты! Фигуры большевистской нечисти — настоящее оскорбление нашему генералу, в этом парке под этим памятником похороненному».

Морской явно очень удивился.

— Да, — подтвердил Воскресенский. — С 41 года буквально по сентябрь 43-го на центральной аллее нашего городского сада красовались захоронения высших немецких чинов. Со временем всю аллею планировалось превратить в «пантеон германской военной славы», а добрая четверть парка уже была превращена в немецкое кладбище. Сейчас уже и не верится, что такое кощунство могло твориться. Наши — молодцы — в первые же дни, как Харьков освободили, прошлись бульдозером — и нет больше никакой немецкой славы. — Он сделал глоток чая, успокаиваясь, и продолжил: — В общем, наш памятник Шевченко вызывал у немцев массу вопросов. Особенно мерещившиеся им там фигуры «большевистской нечисти». «Вы про того бунтовщика-гайдамака?» — пытались прикинуться наши. «Нет! Мы про советскую колхозницу, про рабочего с флагом и про красноармейца!» — невозмутимо настаивали на своем немцы. — «Ну так с чего же вы взяли, что они партийные?» — продолжали юлить наши. Но было уже ясно, что отвертеться не получится и надо что-то делать. Мы получили удивительное распоряжение — памятник можно сохранить, но от неподходящих персонажей у подножия Шевченко надо избавиться. — Воскресенский самодовольно хмыкнул, вспоминая. — Я взялся за дело с большим энтузиазмом. Раз собрал комиссию архитекторов, два, три… Дело-то не пустяшное. Прежде чем ломать или перестраивать, сто раз все надо обсудить и прикинуть. И проголосовать, разумеется, за каждое принятое решение… За каждую запятую в этом решении лучше голосовать отдельно, чтобы уж точно всех устроила. Если бы наши немцев не прогнали, мы бы до сих пор раз в две недели собирались заседать с комиссией. Главное, все понимаем, что основная задача наших сборищ — завалить это дело, изображая активное его продвижение. Но напрямую сказать ничего не можем — вдруг подслушивает кто, или, мало ли, надумает кто-то из присутствующих потом жалобу накатать. Льем воду, обсуждаем активно всевозможные ненужные детали, по десять раз перепроверяем одни и те же данные, говорим одно, делаем другое, думаем третье… Прям как на нормальном советском партсобрании…

— Дедушка! — вспыхнула Галочка. — Нашел про что шутить!

— Какие уж тут шутки? Не было бы у всех собравшихся такого колоссального опыта работы во всевозможных советских учреждениях — не сумели бы мы так лихо затянуть дело с памятником и дождаться освобождения.

— В любом случае история прекрасная, — осторожно вмешался Морской. — Я уже вижу, как будет выглядеть газетная заметка о бравых юристах и архитекторах, с риском для жизни саботирующих порчу советского памятника. И материал для Толстого тоже уже себе представляю: «Вандалы-фашисты хотели изувечить нашего Шевченко». — Морской оживился, но потом строго глянул на дедушку. — Но, если можно, товарищ Воскресенский, вы действительно вот эти вот шуточки про партсобрания из своего рассказа отбросьте, а то мне не дадут сделать вас героем заметки…

— И так не дадут, — перебила Галочка, рассердившись и не страшась уже никаких аббревиатур. — Он ведь наврал НКВД, или НКГБ, я уже запуталась, как они теперь называются… Наврал им, будто он и есть НКВД. Это же надо было додуматься!

— А что тут сложного? — невозмутимо парировал Воскресенский. — Я знаю, что со многими в 41-м такие беседы велись. Конкретно этот разговор велся товарищем Галицким с моим коллегой по Управе, который еще в первое, февральское бегство немцев, забрал семью и уехал во Львов. Единственное неудобство во всей моей мистификации, что, вероятно, действительно придется писать отчет, кто работал в Управе, что говорил, какие выражал настроения. Но, во-первых, по странному совпадению, все люди, о которых мне есть что сказать, или уже умерли, или давно обличены в газетах, а во-вторых, я надеюсь, про меня теперь особо и не вспомнят. Им нужны козлы отпущения, а я со своим героическим агентским прошлым на такое вроде не гожусь. Как бы и показаний никаких полезных не дал, и от себя капкан отвел — что же тут плохого, друзья?

— А если они проверят! — в сотый раз возразила Галочка. — Поднимут бумаги, почитают фамилии. Кто был в агентах у Галицкого? Или, там, «что у нас есть вообще на этого Воскресенского?»

— Не проверят, — подмигнул дедушка. — Наши, отступая, столько бумаг сожгли, что никакого дела Воскресенского уже не существует. Это я даже проверил в бытность наличия возможности. С рабочими отчетами Галицкого, я надеюсь, произошло то же самое. Если нет — всегда можно сказать, что сохранились не все отчеты. Поверьте, моя история звучит весьма вероятно и избавляет меня от множества лишних подозрений.

— Я, конечно, тоже не сторонник лжи, — аккуратно начал Морской, — но, по крайней мере, вы спокойно можете объяснить, почему пошли работать в Управу: чтобы быть в центре событий и наблюдать за происходящим, как и было поручено.

Адвокат Воскресенский с достоинством кивнул, благодаря Морского за понимание. Тут Галочка вздрогнула, заметив в дверях чей-то силуэт. Валентина Ивановна — а это, к счастью, была она — приветливо помахала рукой, но ближе не подошла.

— Что же вы? — растерялась Галочка. — Идите к нам! И чая на всех хватит, и места. Мало того, что мы вам свалились как снег на голову, так почему-то еще и чаевничаем без вас!

Морской тоже пробормотал что-то приглашающее, но сам настороженно смотрел на жену.

— Все в порядке, — одними губами ответила Галочка. — У дедушки с Валентиной Ивановной полное доверие. Историю о выдуманном агенте они рассказывали мне вместе на вечерней прогулке. — И снова принялась зазывать: — Подходите, присаживайтесь!

— Да я уж лучше здесь, — скромно ответила хозяйка, а потом пояснила: — Постою, послушаю, не проснулся ли кто!

— Охраняет, — улыбнулся Воскресенский. — Она у нас самая, между прочим, предусмотрительная. — И тут же, видимо, желая отвлечь внимание от своей персоны, переключился на Морского: — Ну а ваша история? Разговор начинался, кажется, с того, что у вас тоже что-то стряслось.

— Стряслось, — заметно помрачнел Морской. И сообщил такое, от чего Галочка пришла в ужас. — И ты молчал? — не могла поверить она. — Обсуждал тут с нами всякие памятники, когда у самого на сердце такое? Ох!

В Ларису стреляли! Пуля неизвестного подлеца чуть не лишила жизни милую, безобидную, умненькую девочку… Еще в бытность балериной и балетным педагогом Галочка давала Ларисе уроки танцев и успела полюбить дочь Морского.

— Этот мир окончательно сошел с ума! Жестокость становится нормой, массовые смерти не только несут горе, но и обесценивают жизни тех, кто спасся… — причитала Галочка, тщетно силясь успокоиться.

Уж взобравшись с ногами на выделенный им с Морским в качестве кровати громадный сундук, уже закутавшись в пальто мужа как в одеяло, она все продолжала говорить.

— В это все просто невозможно поверить! — никак не могла успокоиться. — Хочется выключить этот мир как дурную радиопьесу и переключиться на другую волну. Да только вместо приемника у нас у всех непереключаемая радиоточка…

Морской тихонько гладил жену, пытаясь успокоить.

— Все будет хорошо, — вместо пожелания спокойной ночи сказал он наконец.

И хотя эти слова он говорил неоднократно в том числе и в канун самых ужасных событий, Галочке все равно сделалось легче.

Уткнувшись носом в любимое плечо, она приоткрыла один глаз и увидела, что муж не спит. Напряженно смотрит в потолок, явно нервничая и раздумывая о чем-то тревожном. Причину его волнений Галина чувствовала и без расспросов. Не поговорив с Двойрой о важном, Морской, как ни печально и ни глупо это было, снова начал мучиться угрызениями совести. Сильнее всего на свете он боялся сейчас встречи с родной дочерью.

— Хватит себя накручивать! — тихонько прошептала Галина. — Спи! Утром наверняка станет легче, и ты со всем справишься…

Но никакого облегчения утро не принесло.

И записывая за Воскресенским некоторые подробности истории с памятником, и отправляя жену в редакцию с известием о том, что Морской пока занят исполнением поручений от Толстого, но для газеты тоже кое-что пишет, и пытаясь привести в порядок повидавший за последние годы много бед единственный выходной костюм, Владимир все равно с ужасом прокручивал в голове, чтó будет отвечать на претензии Ларочки и как постарается сгладить острые углы предстоящей встречи.

Уже выйдя из дома Воскресенского, он решил вернуться, потому что внезапно проснувшаяся предусмотрительность запретила ему оставлять портфель с бумагами в ненадежном месте. Взяв курс на нужную улицу, осознал, что некрасиво бросать жену под обстрел редакционной бюрократии, и неплохо было бы все же явиться к новому начальству лично, хотя бы чтоб поздороваться. Затем, твердо решив действовать по заранее установленному плану, вдруг понял, что без свежих сводок с фронтов никуда идти не может, и принялся топтаться вместе с настороженными людьми вокруг молчащего уличного репродуктора, который, как выяснилось, обещали включить еще вчера, но почему-то так и не включили…

А дело было в том, что, эвакуируясь в сентябре 41-го, Морской предал дочь. Именно предал. Никакие смягчающие обстоятельства этот факт оспаривать не могли. Когда пришло распоряжение о срочном отъезде в тыл, его перед выпиской талона на эвакуацию попросили назвать состав семьи. Он по привычке — ведь Ларочка с ним никогда не жила! — сообщил о наличии жены. И все. А Галочка, между прочим, была уже сотрудницей редакции и, разумеется, без протекции мужа тоже получила бы право на выезд. Осознал все это Морской уже дома. Кинулся к соседям, у которых к тому времени уже был персональный телефон, начал звонить, спрашивать, требовать. Ничего не добился. Сосед смотрел исподлобья. Не только потому, что время было уже позднее, но и оттого, что, сам будучи членом комиссии, эвакуирующей одно городское предприятие, прекрасно знал, что поезда не резиновые, мест для поселения в тылу мало, потому пытаться использовать все возможные связи, чтобы забрать с собой совершеннолетнюю уже дочь и уж тем более никому не известного «сына бывшей жены от нового брака» — просто кощунство.

Морской тогда сдался. Попытался разыскать дочь, чтобы хотя бы проститься по-человечески, но за срочными хлопотами переезда так ничего и не успел. Оставил у соседей Ларочки записку с извинением и объяснением ситуации, попросил прийти. Но дочь, кажется, все поняла и решила не тратить время на прощание с таким беспутным отцом. Даже в поезде Морской, всеми правдами и неправдами пробившись к окну, торчал у опущенного стекла до самого мига отправления, ожидая, что Ларочка прибежит на вокзал. Но она не пришла.

По пути, несмотря на общее напряжение и отсутствие склонности к душевным разговорам, Морской нашел еще двух людей, попавших в такую же беду. Старушка, эвакуирующаяся с семьей взрослой дочери и вынужденная оставить в Харькове командированного на сооружение окопов сына-студента, причитала: «Он вернется домой, а там пусто. Только письмо мое прощальное лежит. Представляете? Я обед ему приготовила на всякий случай. Но кто знает, когда их с окопов отпустят-то? Обещали на три дня, а две недели уже ни слуху, ни духу. Придет, крикнет с порога свое привычное: «Мам, я дома!» А мамы-то уже и нет. Как же так? И обед, конечно, уже испортится. Или соседи съедят. Но лучше бы соседи, чем испортится, да?» А юный скульптор, сначала призванный в армию, а потом буквально уже по пути на фронт остановленный и по приказу о студентах художественных вузов направленный доучиваться в далекий Самарканд, ничего не говорил. Только не спал, не ел, лежал лицом к стенке за вещами на третьей полке и лишь однажды, не выдержав уж слишком громких сетований старушки, свесился вниз и попросил:

— Хватит уже, ладно! Ваш сын — взрослый. Ваша дочь, — он посмотрел на Морского воспаленными от недосыпа глазами, — как я понял, тоже уже школу окончила. А мне пришлось оставить жену и двухлетнюю дочку… Когда думал, что на фронт уезжаю — это ладно. Но ведь я в тыл еду! А они в Харькове остаются. И с собой мне их взять никто не разрешил. Нецелесообразно, говорят. Да и путь нелегкий. Вам, говорят, знаете сколько составов сменить придется, чтобы до места назначения добраться? И правда ведь — нецелесообразно… — Он мрачно хмыкнул и отвернулся к стенке. Потом не выдержал и снова заговорил: — У нас из родных в Харькове — никого. Оставаться там одной с маленькой дочкой, конечно, куда как целесообразнее.

И хотя тут же весь вагон наперебой кинулся утешать, мол, что ж поделаешь, такие времена, с началом войны никому уже собственная жизнь не принадлежит, и куда Родина пошлет, туда и надо ехать, кого бы ни пришлось оставить, легче, разумеется, ни скульптору, ни старушке, ни Морскому не становилось.

Позже, уже в Андижане, он разыскал через адресное бюро — какое счастье, что учреждение существовало и действовало как положено! — место эвакуации госпиталя, в котором в последние месяцы работала Ларочка. В Нижний Тагил тут же полетело письмо, и вскоре пришло заветное: «Да, эвакуированы вместе с госпиталем». Морской писал, получал ответы, но душевного общения не выходило. Дочь слала холодные, короткие письма, больше похожие на телеграммы, причем от чужого человека. «Привет, с праздником, все хорошо, я на работе, Женька в детдоме, до свидания». Морской чувствовал обиду Ларочки за тысячи километров. Нервничал, расспрашивал знакомую заведующую эвакуированного из Украины детского дома: «А как это — детдом? А если парень подросток уже, то приживется?» и ужасно переживал в ответ на сочувственное: «Всякое бывает. Одно дело, как у нас — мы дружной командой приехали, столько вместе уже пережили, что самоутверждаться ребятам уже ни к чему. Другое — если нового парня в давно сложившийся коллектив заселяют. И к тому же сейчас везде объединяют колонии с детскими домами. Нас тоже районо обязало на днях принять под крыло человек 15 уголовников. Я надеюсь, что справимся. Хоть и преступники, но все равно дети же. Постараюсь найти подход, уберечь своих… Надеюсь, педагоги того детдома, про который вы спрашиваете, тоже стараются и оберегают»…

По всему выходило, что и Ларочке, и Женьке живется несладко. А потом — новый удар. Лариса написала, что планирует вместе с братом перебраться в освобожденный Харьков к Двойре, и аккурат, когда, по подсчетам Морского, они должны были прибыть на место, город снова заняли фашисты… Он чуть с ума не сошел и, как шутила Галочка — подбадривая, она всегда, к месту и не к месту, старалась шутить, — обязательно поседел бы, если бы не был уже настолько лыс.

Списавшись с Двойрой сразу после освобождения Харькова, Морской почувствовал себя лучше. Все были живы, все были вместе, что давало серьезный шанс на возобновление теплых отношений с дочерью. Он собирался поговорить об этом всем с Двойрой. Уходя на фронт, она ведь пережила что-то похожее — оставила детей, не имела ни малейшей возможности позаботиться о них. Она непременно отругала бы Морского, но в конце концов, разумеется, поговорила бы с Ларочкой и поспособствовала восстановлению репутации отца в глазах дочери. Но Двойра про историю с эвакуацией не сказала ни слова. Значит, Ларочка про предательство отца не рассказывала даже матери. Держала в себе, что однозначно свидетельствовало о глубине обиды и об отсутствии дороги назад. «Что она скажет мне при встрече? — гадал Морской. — Ты бросил меня тогда, так зачем пришел сейчас? Или будет держаться холодно и отстраненно, делая вид, что ничего не произошло?»

В результате всех этих раздумий он явился к госпиталю существенно позже обещанного. Была даже мысль незаметно сбежать, а вечером прийти с извинениями, но родительский инстинкт взял свое: Двойра возбужденно беседовала под дверью госпиталя с каким-то парнишкой-красноармейцем, и происходило, кажется, что-то важное, значит, Морской обязан был быть рядом.

— Явился, не запылился, — фыркнула Двойра вместо приветствия.

— Неправда! — парировал Морской, отряхивая уже успевшие загрязниться по колено брюки. — Как наши дела?

— Ты бы не спрашивать должен, а знать. Ты же вроде с самого утра обещался прийти все разведать? — Она еще немного поругалась, но быстро сжалилась: — Ларочке лучше. Видишь, уже и из госпиталя сплавляют. Самостоятельно Ларочка пока передвигается с трудом, но ее переводят в обычную больницу. Женька уже ждет там, на месте. И с заведующей отделением я договорилась. Обещают режим повышенной заботы. А это, кстати, Дмитрий Санин, — Двойра кивнула на красноармейца. — Пока я ломала голову над тем, как перевозить нашу девочку, он уже все устроил. Говорит, привык доводить все дела до конца, а Ларочку спас именно он — я тебе рассказывала, помнишь? — поэтому не собирается отстраняться, пока ее не выпишут. Феноменальный молодой человек, правда?

— Не выдумывайте, — легко отмахнулся парень. — Никакого феномена. На моем месте любой поступил бы так же. В графике сегодняшних разъездов все равно стоит больница, так почему бы нам не сместить эту поездку на первый план?

Морской представился, горячо пожал парню руку и попытался найти нужные слова:

— Даже не знаю, как за такое отблагодарить! — сказал он и осекся, вовремя вспомнив, что все имеющиеся в свободном распоряжении средства отдал вчера Двойре. — В наше сложное время, когда жестокость становится нормой, а массовые смерти обесценивают жизни тех, кто спасся, ваш поступок особенно ценен… — Морской и сам не знал, откуда у него в голове такие сложные пафосные конструкции, и смутился, опасаясь быть заподозренным в неискренности. Впрочем, парень особо не слушал: вежливо склонил голову, как гимназист во время нудной речи учителя, изображал внимательность, а сам при этом глядел куда-то вдаль. Отследив его взгляд, Морской вздрогнул — в кабине грузовика, разговаривая о чем-то с водителем, полулежала-полусидела Лариса. Дочь совершенно не изменилась за последние годы, разве что еще больше похудела. И губы — губы были пересохшие и, кажется, потрескавшиеся, как в детстве, когда Морской после долгих зимних прогулок возвращал Двойре ребенка с обветренным лицом.

— Папа Морской! — Ларочка почувствовала на себе его взгляд и, обернувшись, свесилась через опущенное стекло окна. — Мама говорила, что будет сюрприз, но я не знала, что прямо такой. Ох! — Но первая радость тут же затмилась тенью. Ларочка схватилась за бок и, сморщившись, вжалась в спинку сидения.

Начался переполох.

— Тебе нельзя делать резких движений! — бросилась к дочери Двойра. — Все в порядке? Покажи, я посмотрю! До перевязки вообще не двигайся! Тебя Женька сам перенесет, слышишь? Господи, как же вы доедете до больницы!..

— Видимо, надо спешить, — сам себе сообщил парень и лихо запрыгнул в кузов грузовика. Постучал по кабине, крикнул заправское: — Трогай! — и добавил, скорее для Двойры, чем для водителя: — Только потихоньку! Чтобы без ям.

Морской понял, что Ларочку сейчас увезут.

— Подождите! Подождите секунду! — он подскочил к кабине и, мягко отстранив Двойру, посмотрел дочери в глаза. Кидаться с объятиями он, разумеется, не решался.

— Ну и что ты стоишь? — хмуро спросила Ларочка. — Может, поцелуешь меня, будто рад встрече и вовсе на меня не обижен?

— Может, — пробормотал Морской, не двигаясь. — А за что я обижен?

— Да ладно, хоть сейчас не юли! — попросила Лариса слабым голосом. — Как будто я не понимаю… Ты обиделся, что я не пришла перед вашим отъездом из Харькова… — ошарашила Морского дочь и принялась оправдываться: — Но я ведь знаю тебя насквозь, папа Морской! Ты же не просто так попросил зайти, ты стал бы уговаривать поехать с вами. Что ты там в записке писал? — к полнейшему удивлению Морского, Ларочка процитировала: «Нас эвакуируют. Иначе не получится. Приходи как можно скорее». Я сразу поняла, к чему ты клонишь. Но пойми — без Женьки я никуда бы не поехала, а чтобы взять его с собой, тебе пришлось бы столько хлопотать, что… — Ларочка на миг сбилась, но взяла себя в руки и снова заговорила: — И потом, я глупая была. Думала, зряшная вокруг паника, ничего с Харьковом не случится. Не хотела я никуда уезжать. Тем более, папа Яков, когда с фронта написал друзьям, чтобы меня работать в госпиталь взяли, попросил также, чтобы позаботились об эвакуации, если понадобится. Я знала, что, если уж совсем опасно будет, нас с Женькой вывезут. В итоге, кстати, пришлось изрядно побегать, чтобы так и вышло. — В глазищах Ларочки одновременно умудрялись отражаться и радость встречи, и мольба о прощении. — Ну правда! Хватит обижаться! Я понимаю, что могла бы прийти и сказать тебе все это в глаза. Но я боялась, что ты станешь заставлять меня уехать.

Сердце Морского колотилось так сильно, что ему было неудобно перед окружающими. «Любить — значит видеть в человеке самое лучшее», — не к месту вспомнил он какую-то цитату и еще более не к месту произнес:

— Я тоже тебя люблю, дочь! Давай забудем все обиды…

Он наконец обнял ее, стараясь перетянуть ладонями всю боль из ее хрупкого тела на себя.

— И, главное, письма такие строгие писал, — всхлипнула Ларочка, прижимаясь к отцу. — «Привет, с праздником, все хорошо, пока»… И ни словечка от души, ни шуточки, ни жалоб. Я понимала, что ты обижаешься заслуженно, но все равно так грустила, так грустила…

— Все-все, не провоцируй меня, дочь, я же сейчас расплачусь перед всеми… — прошептал Морской, еще сильнее обнимая девочку, и мысленно дал себе слово, что никогда ни за что Ларису больше от себя не отпустит.

Обещание, конечно, тут же пришлось забыть.

— Морской, так ты идешь со мной в милицию, в конце концов? — напомнила о себе Двойра. — Если да, то надо поторопиться. Если нет — то я тебя убью… Мы должны заставить этих бездельников расследовать покушение на нашу дочь! Кто, если не мы?

— Я! — Сержант Горленко подскочил, вытянувшись по струнке, и тут же сообразил, что вокруг никого нет. Он просто задремал и во сне снова оказался в подготовительном лагере под Чугуевом. — Тьфу ты!

В происшедшем было погано все. И то, что задремал Коля хоть и на собственной кухне, но посреди полуразрушенного и разграбленного дома, и то, что вместо желаемых мирных картин с женой, сыном и мамой, сновидения опять рисовали картины военной жизни. Недавно в госпитале философски настроенный сын священника (хорошо, что в армию теперь берут всех, даже классово ненадежных) сказал, что это нормально — подсознание стремится в прошлое, но боится расслабиться, окунаясь в воспоминания о счастливой жизни. Однако Коле такое объяснение совсем не нравилось. Он не желал быть рабом какого-то там эфемерного подсознания.

Горленко встряхнулся, поприседал, чтобы вернуть организму хоть какое-то подобие бодрости, прошелся по дому с повторным осмотром. Выводы были те же самые: жильцы выехали давно и добровольно, спокойно забрав все, что можно унести в руках или вывезти на чем-то не очень грузоподъемном — маминой любимой тележки, кстати, тоже нигде не было, — а разграблен дом был уже потом, случайными налетчиками, возможно, и не думающими даже, что сюда еще кто-то вернется, и выковыренные с мясом доски пола, и снятые с петель двери могут кого-то сильно рассердить.

— Ну где же ты, где? — Коля был уверен, что, уезжая, Света должна была оставить какой-то знак, сообщающий о ее новом месте жительства. Поехала к родственникам в пригород? Он слышал, что многие жители оккупированных городов стремились в села, где было попроще с едой и полегче с произволом сволочей-захватчиков.

— Интересно, как теперь добираются в Высокий? — спросил Горленко сам себя, вспомнив, что центральный вокзал, с которого Света раньше выезжала в родной поселок, сейчас превратился в гору обломков.

Но если бы уезжала, написала бы письмо, оставила бы, скажем, в шкафу на Колиной полке. Хотя полок у шкафа уже не было. Сам шкаф не уволокли только потому, что он был слишком большой и крепкий…

— Надо опросить соседей! — сообразил наконец он. Соседи по квартире — кроме семьи Горленко, тут раньше жили еще два семейства — тоже явно съехали, но ведь в доме был еще один подъезд, и там, судя по целым стеклам на кухне, кто-то еще проживал… И дом напротив тоже производил впечатление жилого.

Коля нелепо топтался в коридоре, не в силах уйти и снова бросить дом на разграбление. По-хорошему, конечно, нужно было починить дверной замок, вставить стекло, поподнимать с пола вещи. Разумеется, как только найдет семью, он вернет всех на прежнее место жительства, и хорошо было бы, чтобы мама, Светланка и Вовка не увидели, во что превратился дом за время их отсутствия. Впрочем, и Харьков, и Высокий освободили уже месяц назад, а значит, Света наверняка уже пыталась вернуться домой, но, увидев разруху, решила повременить…

Тревога Коли все нарастала. Впрочем — тревога или обида? Он чувствовал себя осиротевшим и брошенным, готовым расплакаться, словно ребенок. Света была здесь и не оставила никакого послания? Как же так? Она ведь знала, что рано или поздно Коля вернется домой. Не могла не знать… И вандалы, грабившие потом квартиру — что ж они, нелюди, что ли, — по логике вещей, не должны были трогать этот знак, должны были понимать, как сложно сейчас людям найти друг друга и как важно не обрезать ниточки, способные в этом помочь.

— Только бы живы! Только бы они были живы! — бормотал Коля, снова и снова перебирая завалы на полу. Знак от жены — письмо, засечка на подоконнике, да что угодно — казался ему уже не столько маяком в поисках, сколько свидетельством того, что семья у него еще есть.

— Спокойно! — Горленко попытался сосредоточиться, разогнать застилающий глаза туман и не дать себе сойти с ума. Как говорил его боевой товарищ Володя Тумаркин: «Главное не впадать в отчаяние, и все придет!» Правда, у Володи были совсем другие исходные данные. Он два года не знал, где находится его семья. Запросы в соответствующие инстанции ничего не давали. И вот однажды в «Красном знамени» он прочел указ о награждении завода за выпуск танка Т-34 на новом месте. По фамилиям награждаемых Володя понял, что это его завод — тот самый, на котором работал до того, как уйти добровольцем. Через газету узнал адрес, через коллег разыскал семью. Два года не терял надежды, и все сбылось: жена слала письма, сопровождаемые забавными каракулями малыша и самым важным на свете «папа» от старшего сынишки. Тумаркину повезло, но Колина ситуация была иной. О том, что семья осталась в оккупированном Харькове, он знал изначально. «Харьков нас не отпускает. Вовка болеет, мама без сил. Ни о какой дальней дороге сейчас не может быть и речи, — написала Света в ответ на первую же открытку с фронтовым приветом от Коли. — На собрании коллектива решили, что меня и еще кое-кого из сотрудников, которые не могут ехать, оставляют для обороны города. Дали удостоверение. Красивое. Так что сам понимаешь — Харьков в надежных руках. Будем надеяться, немцы все же не дойдут — вести с фронта самые благоприятные». Больше от жены вестей не было, и все, что оставалось Коле, — отдать все силы, на то, чтобы выбить захватчика со своей земли. Он и отдавал. Бросал, бросался, прогонял… Был награжден, был в окружении, был ранен, прорываясь к своим… Полтора года на передовой, потом три месяца беспамятства в госпитале. Когда пришел в себя и узнал, что Харьков освобожден, решил немедля ехать. Тем более, что госпиталь, как оказалось, был неподалеку от родных мест. И вот, пришел… А дома никого…

В этот момент во дворе скрипнула калитка. Распахивая дверь, Коля не мог сдержать глупого смеха — нашлась, почувствовала, пришла!

Но это оказалась просто почтальонша…

«Жив, люблю, еду» — Коля нелепо вертел в руках телеграмму, которую послал еще вчера, и никак не мог придумать, с чего начать расспросы.

— Постой-ка, — почтальонша, кажется, была совершенно ошарашена. — Да ведь это никак ты? — Она смотрела настороженно и вместе с тем тепло. — А что седой? Да, впрочем, все мы сейчас такие. Отвоевался? — Коля закивал, а почтальонша, не спросившись, решительно зашла в дом. — Да как же ты теперь тут будешь жить? — Она прошла на кухню и огляделась. — А я как чувствовала! Знаю ведь, что дом не жилой, и ничего носить сюда не надо, но думаю, раз есть оказия в здешние места, — она постучала по увесистой сумке на плече, — то, ладно уж, зайду. Смотрю — следы. Решила даже, ироды вернулись, ну, думаю, устрою им сейчас. А это ты. Вот праздник-то! Вернулся!

Коля наконец-то ее узнал: учительница, что жила неподалеку от трамвайного депо. Химичка или что-то там такое. Все никак на пенсию не хотела уходить, за что сотрудники ее ругали, а родители учеников — наоборот. Она дружила с мамой Николая и, может быть, могла чем-то помочь.

— Какие ироды? — Коля никак не мог заставить себя спросить о главном. — Воры, что ли? Спасибо, что хотели их прогнать….

— Ох, батюшки! — подскочила учительница-почтальонша. — И правда ведь могла попасться в лапы к грабителям! Совсем из ума выжила… Чего сюда полезла?

Она попятилась к двери, и Коля испугался, что уйдет.

— Подождите! Грабителей тут нет, тут только я. Пожалуйста, присядьте, — он показал на единственную сохранившуюся в кухне табуретку. — Я только из госпиталя. Ранен был, контужен… Расскажите, что случилось!

— Да, точно, — успокоила сама себя собеседница, деловито усаживаясь. — Раз тут есть ты, то быть воров не может. Какие б были, ты б их всех уже прибил, да? — она внезапно рассмеялась. — Ах, да… Ты хочешь знать, что тут случилось. Ну, друг мой, как тебе сказать. У нас тут были немцы…

— Я знаю-знаю, — перебил Коля. — Я же не об этом. Скажите, где моя семья?

— О! — Почтальонша тяжело вздохнула, закатив глаза к потолку. — Кто ж их знает! — Он приготовился к худшему и удивился, заметив, как побелели костяшки на его непроизвольно сомкнувшемся кулаке. — Уехали давно, — услышал он сквозь нарастающий гул в ушах. — Еще перед первой немецкой зимой. Жена твоя на новое место работы перешла, там ей жилье полагалось, туда и съехали вместе с маленьким и матушкой твоей. Да ты не бойся! — Она заметила, что Коля не в себе, и принялась успокаивать: — Они не пропадут. Маменька твоя так шьет хорошо — при любой власти на хлеб заработает. Да и жена у тебя бойкая девица. Хотя, конечно, лезет на рожон всегда, когда не просят. Но, видишь, даже новую работу нашла, когда из библиотеки выгнали. Живут сейчас где-то, ждут тебя, а ты — тут…

— Вы точно про мою Светлану говорите? — не поверил ушам Коля. Света всегда была ангелом и самым добрым существом на свете. «Бойкая девица», «лезет на рожон», «выгнали из библиотеки» — эти слова настолько не вязались с ней, что Коля усомнился в здравой памяти собеседницы. — Я — Коля. Николай Горленко… Помощник оперуполномоченного Харьковского угрозыска… Сын Валентины Семеновны…

— А я что, идиотка? — обиделась почтальонша. — Конечно, помню, кто ты, и знаю, кто твоя жена. Хорошая она девица, только любит дурить. Когда немцы только в город вошли, она с такой стороны предстала — ужас прямо! Помнишь, соседи у вас были тут в квартире — немцы Найманы?

Разумеется, Коля помнил. Сосед был инженером, партийным и хорошим человеком, приехал много лет назад работать по контракту на Харьковский завод, да и застрял — на родине его как раз нарисовался Гитлер, и коммунисту возвращаться было некуда. Женился на немецкой студентке, жил тихо, скромно, рассчитывал когда-то, что Германия освободится от фашизма и можно будет возвращаться…

— Так вот, когда в первые месяцы войны наши всех немцев выселяли в лагеря, твоя Светланка их у своих родичей в Высоком укрывала! Да! Представляешь?

Коля представлял. Он сам вообще-то этот план придумал. Считал, что всех под одну гребенку грести нельзя. Думал, Найманы поживут немного в области, а потом, когда облавы на немцев закончатся, вернутся в город и принесут немало пользы СССР — оба собирались пойти воевать добровольцами. А вот что было дальше, Коля не знал, потому слушал с большим интересом.

— Как только наши отступили, а немцы еще не пришли, Светланка твоя Найманов обратно вызвала. Ну и позже те стали ей помогать. То объявление немецкими буквами на доме повесят «Тут тиф, сюда не заходить», то еще что хитрое выдумают. Сначала ведь немцы ходили по всем домам и брали все, что захотят. Возьмут часы, допустим, спрашивают: «Продашь за 5 марок?», ты отвечаешь: «Нет!», они в ответ хохочут: «Значит, подарил». Так вот в вашу квартиру из-за этого наймановского объявления долго никто не совался. Хотя поди пойми, может, у маленького твоего и правда тиф был. Тут уж я не знаю. Но он болел, мне Валя, когда юбку подшить заходила, жаловалась…

— Они переезжали с больным ребенком? — заволновался Коля.

— Нет, — успокоила почтальонша. — Переезжали позже, уже со здоровым. Хотя кто в те времена здоровый-то был? Ты послушай! Так вот, — тут она посмотрела на Колю с явным осуждением. — Ты ж, голубчик, не скрывал ни от кого, что на фронт уходишь. Ясное дело, кто-то немцам и донес. Пришли разбираться. У сына моего дорогу спрашивали к нужному дому, я испугалась, с ним пошла, так что все сама слышала. Пришли немцы, а Найманы тут как тут. Гавчут что-то на своем немецком, аж противно. Наговорили что-то в том смысле, что да, муж нашей соседки — красноармеец. Но он давно с ней не живет. Она ребенка нагуляла не от него, а он, как узнал, так из дома и ушел.

— Что? — у Коли аж глаза на лоб полезли.

— Ну ты ведь знаешь, Найманша — большая фантазерка. Придумала такую вот историю. Сымпровизировала, так сказать. Еще и сына моего вплела — вот, говорит, с ним у моей соседки давний роман. Он у вас вроде в помощниках полицая работает? Вот, сейчас наша соседка с ним распишется, и никаких бюрократических проблем уже не будет.

Коля прислонился к стене, чтобы не упасть. Услышанное казалось отвратительной комедией и мерзкой мелодрамой одновременно.

— Я сначала тоже хотела возмутиться, — продолжала почтальонша. — Потом подумала, а что — чем не вариант? Сын мой человек видный, но одинокий, забота ему женская не помешает… Опять же, какая-никакая, а комната у нее. Если маменьку твою с маленьким в мою каморку подвальную переселить, то, считай, будет у сына моего отдельное место жительства. Как люди заживут! — Тут она спохватилась и начала говорить совсем другое. — Если уж иначе жизнь Светланке не спасти, то отчего бы нам доброе дело не сделать, а? В общем, все бы было хорошо, если бы вечером, вернувшись с работы, твоя Света всю эту историю не услышала. Я как раз детали дела утрясать пришла, а тут — форменный скандал. Столько гадостей я про своего сына от нее услышала! Но простила. Потому что понимаю, — сгоряча девица говорила. Да и с маменькой твоей ссориться не хотела — она так шьет хорошо и любые продукты взамен берет, не жадничает, не злобствует. Не то что Светланка. Ишь! Сын мой ей не угодил!

Коле пришлось несколько раз напомнить себе, что перед ним — немощная, почти выжившая из ума старуха, чтобы не дать волю возмущению.

— В общем, безопасно легализовать свое положение жена твоя не захотела, потому два варианта у нее было — или оставаться жить здесь и ждать, пока немцы снова за ней придут, да еще и Найманов прихватят за вранье — облавы на родственников красноармейцев просто для устрашения устраивались регулярно, а с теми, кто их покрывает, тоже не цацкались. Или второй вариант — катиться, куда глаза глядят. Ее тогда как раз из библиотеки выгнали — небось тоже кто-то хотел как лучше, помочь хотел, а она бузить начала. Но, говорю же, — учительница с тоской посмотрела за окно, — она новую работу где-то нашла, увезла туда и мать твою, и маленького, чтобы на новом месте все начинать. А Найманы долго еще тут жили-поживали. Одни на всю квартиру, короли прямо. Добавку получали, как этнические немцы. От этого, как его… — она наморщила и без того морщинистый лоб, на миг превратив свое лицо в настоящую гармошку. — О! Вспомнила, от Вольдемара Фельдорфа, будь он неладен. Руководил он тут у нас «фольксдойчем» — службой специальной, которая всем гражданам немецкой национальности деньги раздавала. Гады! Если не немец, значит, помирай с голоду. У меня знакомая одна была, Варвара Шевелева, немка немкой — по девичьей фамилии Медер, по мужу тоже там что-то немецкое, — смело могла свои дореволюционные документы восстановить и на надбавку претендовать, но не хотела никаких подачек от оккупантов принимать. Я ее уговаривала не крутить носом, все получить и с нами поделиться — но куда там… Говорю же, никакой пользы от этого «фольскдойча» нормальным людям не было…

— Погодите, — Коля запутался в обилии неизвестных слов и зацепился за единственную знакомую фамилию. — Не тот ли это Вольдемар Фельдорф, что был архитектором дома треста «Донуголь» на Пушкинской? Я про него в газетах читал еще в середине 20-х, когда здание открывали.

— Ишь, что упомнил, — хмыкнула собеседница. — Может, и он. Да кто ж теперь разберет? Подумаешь, архитектор. Никто про него слова доброго теперь не скажет, а дом его — вот увидишь — снесут, чтобы город не позорить причастностью к таким фамилиям. Не зря Вольдемар этот сбежал. В феврале, когда немцы первый раз драпали, он с ними в бега и подался вместе со всем своим подкармливаемым сообществом. Найманы тоже тогда вещички собрали и испарились. Ну а дальше тут, — она обвела глазами кухню, — сам понимаешь, что было. Дом ничейный, охочих что стащить — много…

— А что это вы, Ольга Вениаминовна, — от волнения Коля даже вспомнил, как ее зовут, — так спокойно мне рассказываете, что хотели на надбавку немецкую позариться и, главное, что сын ваш в помощниках у полицаев ходил? Я же — как вы сами вспомнили — представитель органов все-таки. А они за такие дела никого по головке не погладят…

— Ой, да какой ты представитель, — почтальонша махнула рукой. — Все фронтовики, что по ранению в Харьков направлены, ничем, кроме стройки, тут сейчас не занимаются. Кто ж тебя, комиссованного, в органы-то снова возьмет? Толку с тебя? Им бравых заградотрядовцев подавай, а не эту вашу старую породу… И потом, — она посмотрела Коле прямо в глаза, и он шарахнулся, не выдержав исходящей от ее взгляда тоски, — погиб ведь мой Сереженька героически. Помощник помощником, а как какого-то старикашку русского патруль за нарушение комендантского часа наказать собрался, так не выдержал, вступился. Так и погиб. Расстреляли на месте вместе со старикашкой, будь он неладен.

Воцарилась долгая, напряженная тишина.

— Ладно, некогда мне бездельничать. Еще вон сколько почты по людям разнести надо, — почтальонша встала и решительно направилась к двери. — Если своих найдешь, передай им мой поклон. Хорошо твоя маменька шьет, лучше всех, кого я знаю… И что Сереженька погиб, тоже скажи. Пусть Светланке твоей стыдно станет, что последними словами человека ни за что поливала.

— Хорошо, спасибо, передам, — решив не обращать внимание на последнюю фразу, прошептал вслед Коля. Он лихорадочно пытался вспомнить, общался ли когда-то с вышеупомянутым Сережей, но ничего конкретного в голову не шло, и на душе от этого почему-то было очень гадко.

— Дверь-то закрой! — крикнула почтальонша-учительница уже со двора. — А то мало ли, воры сейчас отважные, а ты контуженный.

Коля послушно пошел в коридор и закрыл дверь. С обратной стороны. Издевки гостьи кое в чем пошли на пользу: Горленко вспомнил, что каким бы раненым и контуженным он ни был, службу все равно никто не отменял. Когда ему как уважаемому фронтовику пошли навстречу и дали направление в Харьков, он обещал сразу по прибытии в город явиться в военный отдел, в распоряжение которого командировался.

В районном отделении милиции на улице Дзержинского, куда ни глянь, творились абсурд и полнейшая ахинея.

— А теперь еще раз для непонятливых! — доносился раздраженный бас из кабинета рядом с Морским. — Как только немцы заняли Ворошиловград, вы посадили двухлетнюю дочь на повозку и повезли ее к ним. Шли пешком две недели. Так?

— Так, — отвечал усталый женский голос. — Только не в Ворошиловград, а в область. И не к немцам, а к маме. К моей маме… В Харькове тоже тогда немцы были, что я в них не видела? Вторую зиму мы в одиночку с дочкой тут не выжили бы, поэтому и пошли к родственникам. Приятного мало — вдоль дороги трупы валяются, а ты знай себе топаешь вперед и надеешься, что дойдешь, к ним не присоединившись… У кого хотите спросите, все тогда так ходили, стремились поближе к родным…

— Не перекручивайте! — не успокаивался бас. — Меня ваши родственные отношения не интересуют. Речь исключительно о геополитической обстановке. Итак, пошли к немцам — раз. А потом — второй раз! Хотя утверждаете, что приятного мало… — Женщина попыталась возразить, но собеседнику явно хотелось закончить пассаж. — Я, между прочим, ваши собственные показания читаю, нечего встревать! Как только немцы заняли Харьков второй раз, весной 43-го, вы тут же выдвинулись из Ворошиловграда сюда. Что вы тут говорили? Ах, за подружкой! Соседка в селе стала плакать и стыдить вас, мол, как же так, уезжали учиться в Харьков вместе, а домой вернулись вы без нее, оставив ее пропадать в чужом городе, и вот, вы не выдержали, пошли искать подругу. Я правильно все читаю? Вам самой не кажется все это подозрительным?

— Не кажется. В Харьков я вернулась действительно этой весной. Уходила из села, когда там наши уже стояли, а пришла в Харьков в тот же день, как вторые немцы его снова отвоевали. Но откуда я могла знать, что так случится? Я действительно за Даринкой пришла, за подругой детства. Вы бы плач тети Марийки тоже не вынесли и тоже пошли бы как миленький. Впрочем, может, вы бы и не пошли…

— Подругу нашли? — не обратив внимания на последнее замечание, проникновенно поинтересовался собеседник и явно обрадовался утвердительному ответу. — Вот! И никуда не повели почему-то, а остались обе тут, под немцами в Харькове.

— Мы остались, потому что между нами и Ворошиловградом уже была линия фронта. К тому же вторые немцы запретили выход из города. Порядки поменялись, уйти невозможно было. Послушайте, товарищ следователь! — По голосу было понятно, что женщина на грани истерики. — Я не знаю, зачем вы меня второй раз уже вызываете! Я вашему коллеге все как есть неделю назад рассказала. Ну, подумайте сами, у меня дочь тогда под Ворошиловградом осталась. Ну неужто, если бы могла, я бы к ней не пошла?

— Так и запишем, мечтала снова пойти в Ворошиловград, к немцам! — с победными нотками в голосе провозгласил следователь.

В этот момент в конце коридора с грохотом отворилась дверь. Громко всхлипывавшая женщина с плачущим ребенком на руках помчалась к выходу.

— Марш отсюда, я сказал! — заорал, выскочив вслед за ней утопающий в облаке табачного дыма мужчина.

— Что у тебя, Сень? — осторожно спросил тот самый следователь с басом, выглядывая из своего кабинета.

— Ерунда! — отмахнулся Сеня, тщательно вытирая руки платком. — Стояла на немецкой бирже труда, уехала с ребенком к фашистам на заработки, вернулась, когда немцы второй раз в Харьков вошли, вместе с немецким лейтенантом. А теперь ни в чем виновной себя не признает. Меня, говорит, обманули, условия труда и жизни для наших в Германии были ужасные, в Харькове жить лучше, и вообще, меня насильно угнали, а подпись на бирже угрозами вынудили поставить. Цирк!

— Насильно угнали вместе с ребенком? — скептически сморщился первый следователь. Потом брезгливо глянул на платок собеседника. — А кровь откуда? Ушибся, что ли?

— Вы не думайте, товарищ начальник… Я просто припугнуть ее хотел! Сколько можно юлить? Прикрикнул, стукнул кулаком по столу, а она с перепугу подскочила да об лампу стукнулась. Сама. Я осерчал, прогнал. Но вы не думайте, подпись она в следующий раз поставит как миленькая. Вы же видите, почти раскололась уже, вражина!

— Как же вы мне все осточертели! — в сердцах буркнул «начальник» и скрылся в своем кабинете, закрыв дверь.

Сеня с несчастным видом огляделся, развел руками, показывая Морскому, мол, хотел как лучше, а тут вот как вышло. Морской пожал плечами и со вздохом меланхолично постучал носком ботинка по охраняемому ведру.

Да, да, вместо планируемой борьбы за безопасность дочери Морской занимался полной ерундой: сидел в коридоре Дзержинского отделения милиции и следил за сохранностью возвращенного семье имущества. За четверть часа до этого, точно к назначенному времени, Морской с Двойрой явились в отделение. Пожилой, но на удивление подвижный для своих лет и полноватой комплекции следователь, представившийся по-граждански Опанасом Владимировичем, ждал их прямо в коридоре. Держался на удивление доброжелательно, хотя и несколько суетливо. Доверительно посетовал на загруженность и отсутствие кадров, но тут же заверил, что, разумеется, с учетом фронтовых заслуг Двойры, дело ее дочери начальство передало в лучшие руки и велело рассмотреть в первую очередь.

— Проведена серьезная оперативная работа, сделано все возможное, — вещал Опанас Владимирович с явной гордостью. — Результат — налицо: у злоумышленников, укравших с места преступления три ведра — одно принадлежало жертве покушения, а два других ее брату, — незаконно нажитое добро изъято и вот — «получите-распишитесь» — возвращено владельцам. Большего в условиях окружающего безумия требовать не рекомендуется!

Услышав, что Двойра не собирается спускать дело на тормозах и уверена, что надо установить личность стрелявшего, радушный следователь заметно помрачнел и слушал доводы визитеров с явным недовольством.

— То есть вы считаете, что стрелок может вернуться, дабы завершить неудавшееся с первого раза убийство? — с насмешкой перебил он в какой-то момент. — Вариант, что выстрел был простым хулиганством, не допускаете? То-то! Я тоже допускаю. Что значит «все равно надо найти, чтобы такое хулиганство не повторилось на других людях»? Послушайте! Даже с вашими фронтовыми заслугами подобная наглость, мягко говоря, неуместна… — сопротивлялся он, но Двойра оставалась непреклонна.

— Что ж, — осознав, что легкой победы не одержать, Опанас Владимирович суетливо огляделся и, пробормотав себе под нос: — Там занято, тут занято… где бы поговорить? — внезапно поднял указательный палец вверх: — О! Глеб Викторович-то обычной оперативной работой сейчас занимается, значит, в его кабинете и поговорим, — потом глянул на Морского сочувственно и извиняющимся тоном добавил: — Наедине, если можно. Пройдемте, гражданка Дубецкая, за мной!

Что было делать? Морской остался сидеть в обнимку со злополучными ведрами. Не сдавать же их обратно в каморку к техничке? Визиту Опанаса Владимировича, потребовавшего оставленные утром вещдоки из хозяйственного пользования немедленно изъять и выдать законным владельцам, сия гражданка категорически не обрадовалась и наверняка отказалась бы разговаривать о ведрах снова.

— Товарищ Морской! — вдруг раздалось от кабинета, в котором скрылась Двойра. — Что же вы сразу не представились? — Опанас Владимирович вытянул навстречу Морскому обе руки с таким видом, будто встреча только начиналась. — Если бы сразу сообщили, что вы из газеты, да еще и личный помощник нашего дорогого Алексея Николаевича Толстого, то мне бы, разумеется, и в голову не пришло держать вас в коридоре! — Морскому все это порядком надоело, потому ответной радости на его лице следователь не прочел. И тут же сменил риторику: — Я не знал, что вы — отец пострадавшей. Раз так, то, конечно, не имею никакого права отстранять вас от разговора. Проходите!

Морской остановился на пороге, заранее понимая, что добиться чего-либо толкового не удастся. Прикидывая в голове всевозможные варианты — от пойти с претензией прямиком к начальнику угрозыска до плюнуть, списать происшедшее на несчастный случай и убедить Двойру, что никакая опасность Ларочке больше не грозит, — он нелепо топтался на пороге.

— Морской, ты только послушай, что говорит этот человек! — Двойра, похоже, была настроена воинственно. — Что значит нет смысла возбуждать дело? А если завтра в вашу дочь начнут стрелять средь бела дня, вы тоже скажете, что это обычное хулиганство?

— Если это будет хулиганством, то так и скажу! — стоял на своем Опанас Владимирович. — Я уверен, вы можете меня понять! — обратился он к Морскому. — Вот посмотрите сами, — он достал из портфеля бумаги. — Протокол осмотра места, показания очевидцев, результаты экспертизы с анализом гильзы. — Морской подошел к столу, и следователь инстинктивно прикрыл бумаги, словно не ожидал, что его предложение посмотреть их будет воспринято так буквально. — Вы там все равно ничего не поймете! — мягко объяснил он. — Поверьте, установить личность нападавшего в данном случае совершенно невозможно. Нет улик, способных навести на личность. Да, стреляли. Но никаких угроз при этом произнесено не было. Стрелок затаился в кустах сразу за последней ступенькой лестницы. По следам видно, что он пробирался наверх по бурелому довольно долго. Может, какой-то сумасшедший, который спал в посадке, проснулся, ломанулся наверх, увидел людей, испугался и открыл пальбу…

— Пальбу из одного выстрела? — наметанным взглядом Морской все же успел выхватить информацию с одной из бумаг. — И, судя по пуле и гильзе, стрелял кто-то из наших…

— Да! — разгорячился следователь. — Но находившиеся на месте происшествия красноармейцы вне подозрений — они были на виду и сразу кинулись оказывать помощь пострадавшей. Я что, по-вашему, должен расследовать все случаи пропажи оружия в Харькове?

— Я полагал, что их и так расследуют, — искренне изумился Морской.

— Расследуют, разумеется, — поспешил исправиться следователь. — Но ничего полезного для нашего дела эти расследования не выявляли. Не вынимайте из меня душу! — почти взмолился он, краснея под прицелом двух пар требовательных глаз. — Ваше право настаивать на справедливости, но лучше просто заберите заявление и забудьте все это как дурной сон.

Боковым зрением Морской отметил, что в дверном проеме выросла чья-то фигура, но оборачиваться не стал, стараясь рассмотреть как можно больше в разложенных по столу бумагах, старательно прикрываемых ладонями и локтями Опанаса Владимировича.

— Поймите, Родина переживает нелегкие часы, и у нас попросту некому сейчас поручить такое несущественное расследование, — гнул свое следователь. — У нас разгул бандитизма, удручающая картина со спекулянтами на базарах, еще и проверку населения на нас сейчас возложили. Не знаю ни одного следователя, кто согласился бы взяться за ваше дело!

— Я возьмусь, чего там! — внезапно раздалось от двери.

Знакомый уверенный голос и залихватская, по-молодецки насмешливая интонация заставили Морского обернуться и застыть в радостном изумлении.

— Коля! Николай?! Горленко, ты ли? Когда прибыл? Как же здорово, что ты здесь! — Вошедшего, как оказалось, хорошо знали все присутствующие и все были ему по-своему рады.

— Я! — одновременно с объятиями и рукопожатиями отвечал Николай. — Только приехал, прибыл в распоряжение военного отдела, а они меня сразу к вам направили. Иди, говорят, в соседнее здание, люди твоей компетенции в милиции всегда нужны. Мне бы, конечно, лучше в родной угрозыск, но если вот прям у вас тут такое дело, — Коля подмигнул Опанасу Владимировичу, кивая на Морского, — то я возьмусь.

— Да дело-то дрянь, — ничуть не смущаясь присутствия родителей потерпевшей, честно поделился следователь. — Ты ж меня знаешь, Горленко. В следователи, может, не гожусь, но оперативник я хороший. Из всего, что видел, уже ясно — не найдем мы того, кто стрелял. Никаких следов нет. Да и ситуация вся тебе не по статусу. Бытовая мелочишка. Обычная уличная стрельба…

— Ну, не найдем виновных, так хотя бы поищем хорошенько, — парировал Николай и тут же перешел на сердечные объяснения: — Владимирович, это мои друзья! Если им от нашего ведомства чего надо, я в лепешку расшибусь, но сделаю… Тем более, если мелочь какую.

— Не совсем мелочь, — Морской сразу перешел к сути, хотя, конечно, прежде всего хотелось расспросить друга обо всем, что с ним приключалось. — Мы с Галочкой только вчера в город приехали, ничего не знали. А Вера… — Морской многозначительно глянул Коле в глаза, кивая на Двойру. В юности Горленко бывал ужасно неотесанным и намеков не замечал, но в последние довоенные годы возмужал и отличался крайней понятливостью. Любопытно, поймет ли сейчас про новое имя Двойры? — …Вера с дочерью тут уже давно, — продолжил Морской. — Ни в какие конкретные конфликты ни с кем не вступали, но вот, нежданно-негаданно, напоролись на выстрел. Вернее, только дочь напоролось. В Ларису стреляли.

— В нашу Ларису? — обалдело переспросил Николай, бледнея. Похоже, с догадливостью у него по-прежнему было не очень. — Дво… Ой, то есть Вера, он точно ничего не путает? Наша Ларочка ранена? И как она?

— Уже лучше, — ответила Двойра. — Но кто его знает, не решит ли этот негодяй завершить начатое и выстрелить снова…

— Понятно, — тяжело вздохнул Опанас Владимирович, перебивая. — Судя по твоей, Горленко, реакции, замять дело уже точно не получится. Значит, так и запишем. Товарищ Горленко прибыл с фронта и включился в работу. Я, конечно, чем смогу, помогу. Но честно предупреждаю: многого от меня не жди, меня Глеб с собой на облавы постоянно гоняет, некогда мне.

— Кто? — удивился Николай.

— Это начальник наш. Он из новых, ты его знать не можешь. Хороший парень, но молодой. Злится, что на фронт не берут, и на ниве борьбы с преступностью свою злость вымещает. Тебе, кстати, с ним еще надо будет все эти назначения обсудить. Думаю, проблем не возникнет. У нас, правда, с обеспечением не очень сейчас, и селят куда попало. Точнее, сейчас, если селить надо, то к нам не берут — не выделили общежитий пока. Но ты, насколько я понимаю, жильем обеспеченный…

Николай неопределенно пожал плечами.

— Обеспеченный, разумеется! — быстро вмешалась Двойра. — Его жена в госпитале на территории неврологического института библиотекой заведует. И живет там же, в служебном флигеле. Вместе с матерью и сыном.

— В городской психушке, что ли? — удивился Опанас Владимирович. — В бывшей Сабуровой даче? Прямо там и живет?

— Во-первых, это вам не психушка, а психоневрологический институт всесоюзного значения! — Слишком многое в жизни Двойры было связано с этим местом — и работа мужа, и нынешняя работы дочери, и их коллеги, ставшие в доме Дубецких друзьями семьи, — чтобы она могла позволить кому-то отзываться о Сабурке пренебрежительно. — Во-вторых, кроме психических больных, там сейчас еще и наших фронтовиков лечат. Вы, как я посмотрю, только про ближайший к вам центральный эвакогоспиталь слышали, да? А их по городу несколько больше! И в-третьих, один корпус там теперь выделили для стационара гражданского населения, никакого отношения к психическим болезням не имеющего.

— Да ладно, ладно, — примирительно замахал руками следователь. — Я просто так спросил, ничего я против вашей психушки не имею…

— В общем, не нужно нашему Николаю от вас никакое жилье! Ему есть где жить! — гордо резюмировала Двойра.

Морской слушал вполуха, с интересом наблюдая за Колей. По ставшим вдруг совершенно безумными, наполнившимся слезами радости глазам друга было понятно, что о семье тот до этого ничего не знал.

— Все хорошо! — быстро заверила Двойра, догадавшись, наконец, о том же. — Все живы-здоровы, все тебя ждут. Пошли, что ли, покажем тебе короткую дорогу к Сабурке! Заодно и поговорим!

Выходя из участка под дружный смех Коли и хитрого Опанаса, раздавшийся после грозного Двойриного: «А к вам, товарищ Опанас Владимирович, мы еще вернемся!», Морской не мог не заметить, что злополучные ведра кто-то уже уволок. Искать их сейчас, разумеется, было совершенно неинтересно и незачем.

Светлана Горленко сидела на ступеньках больничного флигеля, который давно привыкла называть домом, и рыдала. Шепотом — чтобы не беспокоить домашних, но изо всех сил, словно надеясь вместе со слезами вытолкнуть из души гадкое чувство страха и обиды на мир. За дверью мама, как всегда, что-то шила, а Вовка послушно занимался уроками: в следующем году малышу предстояло пойти в первый класс, и Света старалась привить ему должные навыки. Все это обычно радовало и успокаивало, отвлекало от страшных мыслей и напряженного ожидания, но сейчас, после случившегося, окатившего волной паники и ощущением полнейшей собственной незащищенности, не осталось никаких сил на привычные поиски хорошего. Как говорил Вовка: «Ни одной даже самой маленькой силенки».

— Что с вами? — удивленно спросил какой-то старик, подходя к флигелю. — Эй, у вас что-то случилось?

Он осторожно потряс Свету за плечо, и она отшатнулась.

— Вы все! Вы все у меня случились, вот что! — злобно выкрикнула она, но тут же спохватилась. Старик молча пошел обратно в свое отделение, Света кинулась догонять. Там лежали фронтовики, в том числе тяжелораненые. Наверняка никакой серьезной просьбы у них к Свете не было — может, санитарка хочет отлучиться и просит подменить, или пролили что и просят прибрать в палате, — но оставаться безучастной, разумеется, было нельзя. В конце концов Света ведь действительно жила на территории больницы и могла прийти на помощь в том числе и уже после своей смены. Все об этом знали, все ее любили и звали, не видя подвоха в том, что не оставляют ей ни минуты покоя.

— Извините, подождите, я случайно сорвалась! — она остановила старика и попыталась улыбнуться. Оказалось, бойцы из третьей палаты выпросили, наконец, у врача разрешение на вечерние чтения и послали за Светой гонца. Это было хорошо. Света, сама себя назначившая исполняющей обязанности заведующей больничной библиотекой, давно хотела приносить пользу лежачим больным, которым запрещено напрягать зрение. Дело было лишь за их инициативой — и вот, они ее проявили. Правда, из 20 книг, оставшихся в библиотеке после эвакуации основного фонда и варварского поведения оккупантов, 16 были сейчас на руках у читателей, но и оставшиеся четыре могли прийтись бойцам по нраву. Света кинулась в ординаторскую за книжками, на ходу жалея, что до сих пор не додавила администрацию, и та так и не договорилась о поставке в больничную библиотеку журнальных новинок: в Харькове уже издавались два новых журнала, и, конечно, в первую очередь их должны были бы раздавать по госпиталям.

— Светик, как хорошо, что вы пришли! Сразу светлее стало! — поприветствовал Павел с ближайшей койки, как только она вошла в палату. Света затаила дыхание и постаралась не выдать отчаяния. С Павлом ее связывали узы давней дружбы. Сейчас, когда он стремительно терял зрение и находился в двух шагах от вечной темноты, ей было так больно за него, что каждый раз она боялась произнести при нем лишнее слово: липовую бодрость он бы раскусил, а жалость могла его ранить.

— Как поступим? — спросила Света у всех. — Можно читать в столовой, но туда не все смогут добраться. Можно в разных палатах по очереди, как по утрам газеты.

— Тут! Там! Дайте поспать! Говорите громче, у меня контузия! — заголосили все одновременно.

Эту странную сверхурочную нагрузку — проводить культурные мероприятия с пациентами — Света с момента освобождения города от врагов придумала себе сама. Вообще-то она числилась в больнице санитаркой, добросовестно отрабатывала все смены и оплату получала только за основную часть работы, но, в конце концов, довоенная специальность и опыт работы библиотекарем, конечно, требовали применения. Света планировала вот-вот пополнить библиотечный фонд (она даже знала как, но это пока было большим секретом), вот-вот собиралась начать организацию концертов самодеятельности силами бойцов, вот-вот расширить работу библиотеки и практику утреннего чтения газет вслух также и на стационар психоневрологического отделения. А потом планировала пойти дальше: поругаться с театральными коллективами и агитбригадами. Что за несправедливость? Почему в госпиталях в центре Харькова они выступают, а сюда, в Сабурку, не приезжали ни разу?

В общем, планов было громадье, и к моменту реэвакуации основных сил Института неврологии Света собиралась передать настоящему штатному библиотекарю отлаженную, разветвленную сеть, имеющую опыт культурных мероприятий и вообще обладающую всеми признаками современной советской библиотеки. Света даже уже списалась с библиотекарем эвакуированного института — своей тезкой Светланой Жорницкой, принятой на работу уже в Тюмени. Та оказалась прекрасным человеком. Писала, что приняла библиотеку всего с 50-ю книгами, но уже расширила фонд в два раза за счет пожертвований из личных библиотек эвакуированных ученых. Научных трудов и у Светы в фонде хватало — шутка ли, библиотека при Сабурке существует с 1869 года! В специализированной медицинской литературе Света совершенно не разбиралась, хоть и спасала книги во время оккупации, как могла. Но научные труды научными трудами, а читать-то больным что? Света, разумеется, не собиралась оставлять этот вопрос без ответа.

— Спасибо! Спасибо! Спасибо вам! — Для пробных чтений она выбрала томик фронтовой поэзии. Что-то читала сама, что-то поручала прочесть имеющим возможность читать больным. Выяснилось, что половину стихотворений тут знают наизусть, и, собственно, сама книжка не очень-то и требовалась.

Первый читальный час, хоть и был организован совершенно спонтанно, все же прошел очень хорошо. Даже дежурный врач, хоть и бурчал, мол, волновать больных не положено, но все же отнесся с пониманием и даже сам прочел по памяти несколько стихотворений.

Возвращаясь в свой флигель, Света должна была бы радоваться, но проведенное мероприятие, помимо прочего, прибавило также и усталости. К тому же воспоминания о недавнем происшествии никак не покидали. Вот если бы Коля был рядом, Света, конечно, ничего бы вообще не боялась. Был бы рядом или хотя бы просто написал…

Она громко шмыгнула носом и ощутила, как едкие колючие слезы снова жгут щеки. Почему он не пишет? Ведь Света специально ездила в центральное адресное бюро проверить данные о новом месте проживания. И даже на свою бывшую районную почту ходила оставить новый адрес. Конечно, следовало подойти непосредственно к почтальонше, но с ней у Светы сложились не слишком хорошие отношения еще в начале войны, потому лучше было ограничиться визитом к заведующей…

Вдруг сердце ее бешено заколотилось. Она еще не до конца поняла, что именно видит, но уже ощутила, как земля уходит из-под ног. Возле флигеля, едва освещенные падающим из окна слабым светом, стояли трое. Три хорошо знакомых Свете человека. Они прощались. Грузная величавая женщина, опирающаяся на палку, и высокий не в меру худой и суетливый джентльмен (именовать Морского иначе у Светы никогда не получалось) уже уходили. Из троих возле флигеля оставался один. Как и прежде, огромный, как и прежде, лохматый, растерявший вдруг все свое прославленное нахальство и неуверенно топчущийся сейчас у двери.

— Ты… Ты? Ты! — закричала Света и кинулась к мужу. — Пойдем скорее в дом… Мама с Вовкой… Люблю…

— Еле нашел, спасибо Морским… Мама с Вовкой?.. Исхудала-то как!.. Любимая…

Целую вечность они стояли обнявшись, бормотали какие-то бессвязные слова и, кажется, оба боялись пошевелиться. В какой-то миг Свете даже показалось, что все это снова сон. Но нет: во сне Колина щетина не была такой колючей, пальцы не были такими горячими и, кстати, седых волос и этого страшного шрама на лбу у мужа в Светиных снах тоже не было.

— Пустяк! — отмахнулся Коля, увидев испуг же-ны. — Немного повредил голову, и все. Чревато провалами в памяти и не слишком хорошей работой мозга. Но ты же знаешь, я и раньше особым умом не отличался, — он, как и прежде, все время пытался шутить.

— Все неправильно, — промурчала Света, улыбаясь. — Я столько раз представляла, как ты приедешь. Я строго спрошу, почему ты так долго не писал, а потом не выдержу, обниму и расплачусь. А тут все наоборот. И спросить забыла, и на шею кинулась сразу, и плакать начала заблаговременно.

— Я тоже — хорош, — поддакивал Коля. — Принес вам подарочки, да все забыл на Плетневском в нашем старом доме. Я ведь там вас искал… Нет-нет, не утащат. Я дверь укрепил, окно забил. Там все не так плохо, мы обязательно дом восстановим и переедем.

— Было бы здорово! Хотя тут тоже ничего. Это бывшие сени при столовой и комната приема товара при них. Но сейчас этим входом никто не пользуется — разве что мы сами, чтобы в столовую поскорее попасть. Нам тут в этом флигеле печку поставили, мебель нашли. Жить можно. Главное — вместе, а уж где — это мне нынче почти без разницы…

— А я чуть с ума не сошел, когда понял, что не знаю, где тебя искать. Хорошо, Морского с Двойрой встретил — им как раз в милиции пытались отказать в расследовании дела, а тут — я. Все один к одному. Им нужен был следователь, мне — дело, чтобы в работу приняли. И еще они знали, где тебя искать…

Света расхохоталась.

— Опять! Ты сам хоть понял, как это смешно? Ты едва приехал в город, и уже опять мы с Морским влезаем в какие-то дурацкие криминальные истории. Это, кажется, уже традиция.

— Да, — посерьезнел Коля. — Причем, не сказал бы, что традиция добрая. В Ларису стреляли. Она серьезно ранена. Прооперировали, спасли, уже перевели в общую палату. Морской с Двойрой — она теперь Вера, ну, ты знаешь, — как раз пошли навещать…

— Стреляли? Мне вчера сказали, Ларочка на больничном, но чтоб так… Бежим скорее за Морским, может, нужно чем помочь! Но мама с Вовкой… Подожди, — тут Света поняла, что дело куда серьезнее, чем ей казалось изначально. Впрочем, быть может, все не так ужасно? — Какое глупое совпадение… — Не поделиться с Колей, она, конечно, не могла. — Я ведь почему плакала заранее? Думаешь, просто так?

— Да-да, прости, забыл спросить. Это не потому, что я не обратил внимания на твои слова, это просто… В общем… — оправдывался он, как всегда, нелепо и неумело. — Так отчего это ты плакала? — Коля смущенно попытался загладить вину, но Света вовсе не сердилась. Сейчас ей было не до упреков.

— Понимаешь, — сказала она осторожно, — в меня ведь тоже стреляли. Часа три назад. Но промахнулись… А в Ларочку, выходит, что попали…

На следующее утро Коля — гладко выбритый, бодрый, одетый во все выстиранное, пахнущее домашним уютом и утюгом, — докладывал о происшедшем в кабинете начальника Дзержинского отделения милиции. Одной рукой он крепко сжимал ладонь жены, другой — нервно тарабанил по столу. Примостившийся в углу Опанас Владимирович постоянно перебивал, пытаясь доказать несуразность Колиных предположений.

— Может, все же, это… Свидетельницу попросим удалиться? — На этот раз коллега решил придраться к наличию в кабинете Светы.

— Во-первых не свидетельницу, а пострадавшую, — гнул свое Коля. — Во-вторых, — тут он не смог сдержать улыбки и заговорил с по-детски просительными интонациями, — Владимирович, ты пойми, мы два года не виделись… Мне без нее пока никак. Пусть с нами посидит. Пожалуйста!

— Фронтовикам везде у нас дорога, фронтовикам везде у нас почет? — зычным басом и с явным сарказмом процитировал искаженную версию чего-то знаменитого хозяин кабинета. Все это время он стоял спиной к посетителям, глядя в окно, а теперь резко развернулся и с вызовом уставился прямо Коле в глаза.

— Я же говорила! — шепнула Света незаметно.

Еще когда Опанас Владимирович в коридоре в двух словах описал характер шефа — молодой, горячий, переведенный недавно из Курска, мечтающий навести порядок на фронте, но не имеющий возможности пройти медкомиссию из-за врожденной травмы, вызванной ошибкой врачей во время родов, — Света сразу почуяла надвигающиеся сложности. «Не повезло! — сказала она тогда. — Судьба расследования зависит от человека, завидующего фронтовикам и ненавидящего медработников. Прямо как специально для нас выбирали». И, хотя Владимирович кинулся заверять, мол, начальник на самом деле человек, хоть и специфический, но справедливый и толковый, сейчас Коля видел, что Света была права.

«Еще и не женат, похоже, — подметил он, увидев, что его просьба про Свету вызвала в душе начальника волну негодования. — Бедолага!»

Взгляд Коля при этом не отвел. Жалость жалостью, но пусть этот Глеб Викторович с самого начала понимает, с кем имеет дело. Коля от своих принципов отступать не намерен.

— Что вы в гляделки играете, как дети малые? — не удержался Опанас Владимирович. — Давайте уже что-то решать! Кто дело возьмет? Я считаю, что оно к нам совсем не относится….

— Ладно, — Глеб Викторович пересел за стол и вздохнул так тяжело, будто только что самолично разгрузил вагон дров. — Обе ваши версии, товарищи следователи, я уже слышал. Давайте теперь, раз уж по счастливой случайности гражданка Горленко все равно здесь и выдворить ее не получается, выслушаем и ее. Вы же не возражаете еще раз рассказать, что с вами произошло? Только под запись и без каких-либо консультаций с мужем.

Света покладисто кивнула и в третий раз за сегодня принялась подробно пересказывать случившееся.

— Вчера вечером я, как обычно, после смены шла домой. Из дальнего корпуса к столовскому. И дорогу выбрала такую же, как всегда. То есть сначала по темной боковой аллее, потом наперерез через кусты, а уж потом по освещенной дороге.

— Не стоит так подробно, — отмахнулся Глеб Викторович. — Понимаю, что вы из кожи вон лезете, дабы подтвердить теорию своего мужа. Допускаю, что нападавший хорошо знал ваши привычки и напал неспроста, но эти мелочи мы утрясем позже. Хорошо?

— Если кратко, то я шла домой, меня окликнули по имени и напали, — умница-Света не позволила сбить себя с толку. — Прокричали из кустов нарочно измененным голосом: «Стой, Светланка, стрелять буду!»

— Голос вы не узнали, так? — насмешливо пробасил Глеб Викторович, перебивая. — С чего же тогда решили, что он был изменен? Может, у нападавшего такая манера говорить от природы…

— Не бывает таких голосов, — парировала Света. — Слышно же, когда кто-то нарочно хрипит. Вот я могу просто сказать: «Глеб Викторович!», а могу и так, — Света набрала полную грудь воздуха и начала демонстративно хрипеть, но ее снова перебили:

— Ладно-ладно, все ясно. Продолжайте!

— Я сначала думала убежать. Но куда бежать-то? Злоумышленник хрипел ровно с того места, в которое мне надо было. Обходить там знаете, как далеко? А мне ботинок давит, выдали обувь разных размеров, представляете? Ну я и принялась ругаться. Совсем, говорю, подурели! И хватает же вам совести своим угрожать! Ну-ка быстро идите отсюда! — Вспомнив подробности, Света снова разгорячилась и вошла в раж. — Других дел у вас, что ли, нет, кроме как порядочным людям нервы трепать?

Глеб Викторович непроизвольно вздрогнул.

— Это я не вам! — успокоила Света. — Но преступник, мне кажется, тоже испугался. И выстрелил, — она поежилась. — Вот прямо тут, где-то над ухом у меня пуля просвистела. Я так перепугалась, что схватила с земли камень и запустила в преступника. Он выстрелил снова, на этот раз, кажется, в воздух, для острастки. Я разозлилась еще больше, размахнулась и ка-а-ак запустила в гада свою сумку. Звук был такой, будто я негодяю хорошенько по черепушке саданула. Я бросилась к кустам, чтобы вытащить негодника на свет, но было поздно. Нападавший схватил мою сумку и кинулся прочь. Я слышала треск кустов, успела увидеть силуэт, уносящийся в глубь аллеи, хотела было кинуться следом, но мне ботинок давит, я уже говорила.

— То есть вы стали жертвой ограбления, — подытожил рассказ Глеб Викторович.

— Выходит, что так, — сникла Света. — Но я это только потом поняла, когда этот гад уже скрылся! Представляете, как обидно! Негодяй угрожал мне, чтобы сумку отобрать, а я, вместо того, чтобы защищаться, сама ему свое имущество и бросила. Хоть бы она ему хорошенькую шишку набила, что ли… Причем, — Света уже не могла успокоиться и жаловалась так, будто слушатели готовы были разделить с ней ее горести, — в сумке ведь ничего ценного для постороннего человека не было. А для меня — было. Понимаете? Тетрадка с моими личными записями важными. Там все про мой библиотечный фонд, там фамилии тех, кто книги взял. Я картотеку пока не веду — слишком мало книг в обороте, но все равно порядок же должен быть… Еще в сумке была пара книг — не каких-нибудь раритетных, а самых обычных. Но мне их подруга принесла специально, чтобы было что больным читать. И письмо было от знакомой. Личного характера, но с ценными для моего библиотечного дела сведениями. Кому оно, кроме меня, может быть нужно? А еще бутерброды мои дневные этот негодяй спер. Я всегда, когда могу, стараюсь не есть, чтобы домой на ужин побольше еды принести маме с Вовкой. У нас в столовой порции маленькие…

— Зачем преступнику понадобились ваши бутерброды, — сурово остановил Глеб Викторович, — это отдельный вопрос. И отвечать на него, похоже, будем уже не мы, а ваше районное отделение милиции. Потому что, как правильно заметил Опанас Владимирович, никакой связи со стрельбой, жертвой которой стала Лариса Морская, в вашем деле не прослеживается. Ну и что, что вы знакомы с Ларисой? Ну и что, что вместе работали? Вас что, связывают какие-то страшные тайны? И даже если и связывают, картина преступлений совершенно разная…

— Так точно! — довольно потер руки Опанас Владимирович. — В случае с Ларисой Морской злоумышленник открыл стрельбу без каких-либо предварительных окриков, и украдено ничего не было. В вашем случае целью была сумка, в случае с Морской — вообще никаких целей не было. Баловство с оружием, и все! — Старый оперативник снова заладил свое. — Тут не знаешь, куда от одного дела деться, а вы мне второе к нему довесить пытаетесь! Да еще и обычное хулиганство в осмысленное преступление превратить. Тьфу…

— Понимаю ваше беспокойство за жену, — чуть более насмешливо, чем полагается, обратился Глеб Викторович к Коле, — понимаю также ваше желание после тяжелых фронтовых будней взяться за простое бытовое расследование, но у нас в отделении серьезных дел — навалом. Думаете, все разбирательства с лояльным к фашистскому режиму населением НКГБ на себя взяло? Дудки! Они и сами зашиваются, и нам все время работу подкидывают. А ведь еще и настоящие бандиты… Много швали, которая подняла или только поднимает голову, воспользовавшись тяжелым положением страны. Мы не можем по поводу каждого выстрела…

Тут Коля понял, что сглупил и не рассказал главное. Даже Света смотрела на него сейчас с сочувствием, мол, ну их, эти выстрелы, понятно, что ты переволновался, но, кажется, ничего серьезного не происходит.

— Погодите! — прокричал Коля. — Я же не на ровном месте все это… Я, — он растерялся и решил действовать, а не искать нужные слова. — Вот! — он выложил из кармана обернутые в старую газету улики. — Смотрите сами!

Глеб Викторович посмотрел на пару гильз. Настороженно сощурился, вопросительно глянул на Опанаса Владимировича.

— В первый раз это вижу! — развел руками тот.

— Да-да, он не знал, — кинулся защищать коллегу Коля. — У меня, понимаете ли, контузия была, я теперь все задом наперед делаю. Сам-то дело Ларисы сегодня затребовал и тщательно изучил, со старым другом из отдела экспертиз в главном управлении поговорил, а выводы Опанасу Владимировичу не сообщил. В общем, простите, забыл сразу сказать, отчего я так уверен, что эти два нападения связаны. Я вчера ночью место нападения на Светлану исследовал, и вот, нашел гильзы. Разумеется, еще надо вернуться поискать пули. И экспертизу провести по всем правилам. Но мой знакомый эксперт и просто на основании беглого изучения гильз сказал мне, что в Светлану и в Ларису стреляли из одной и той же винтовки. А он редко ошибается.

— Это меняет дело, — после напряженной паузы пробасил Глеб Викторович. — Выходит, таки это наш преступничек. Тот же самый, что и в деле Морской. И, похоже, не просто хулиган, а настоящий злоумышленник. Значит, нам с ним и разбираться. Только вот что, — он поднял глаза на Колю. — Поручить это дело вам — не могу. Фронтовик не фронтовик, но закон для всех един. Дело о покушении на своих родственников следователь вести не может. Тем более, если он сам признает, что все «задом наперед» делает, — последняя фраза явно доставила начальнику удовольствие. — Так что, Опанас Владимирович, расследование по-прежнему в твоих руках…

— Да нечего там расследовать! Что ж вы меня без ножа режете? — схватился за голову Владимирович.

— Но, — продолжил Глеб Викторович после секундного раздумья, — в знак уважения к былым заслугам товарища Горленко, верой и правдой служившего угрозыску в прошлые годы, его пожелания мы тоже учтем. Он будет вам помогать. Все согласны?

Опанас Владимирович и Коля закивали головами синхронно и уныло. Коле казалось, что помощь капризного Владимировича могла существенно затормозить дело, Опанасу Владимировичу — что чрезмерное рвение Коли все только усложняет.

— И, между прочим, — вдруг вмешалась Света, — вот вы, Глеб Викторович, спросили, а в ответ и слова сказать не дали. А у нас с Ларисой Морской действительно есть общая тайна. Да еще какая!

Сегодня Владимир Морской ощущал себя одновременно халтурщиком, предателем и похитителем. Халтурщиком — потому что, едва оказавшись на новом месте работы, вытребовал себе освобождение от редакционных дел, сославшись на крайнюю занятость, связанную с поручениями Алексея Толстого. Причем за сбор материалов для партийного графа Морской еще даже не брался. Предателем — потому что именно сегодня Галочка добилась разрешения на получение ордера, и теперь нужно было идти смотреть новое место жительства и хлопотать о переезде, а Морской сбежал, переложив все эти сложности на хрупкие плечи жены. Похитителем — потому что вместо всех вышеперечисленных дел он в атмосфере строжайшей секретности срочно перевозил Ларису из положенной ей больницы в стационар при Сабуровой даче.

— Это какая-то нелепица! — ворчала Двойра, получше укутывая дочь. Подводу трясло и швыряло на поворотах, извозчик громко ругался с лошадью, а небо, как назло, разразилось мелким противным дождем. — Она еще не отошла от вчерашнего переезда, а мы новый затеяли. Ты же слышал, что сказал доктор: девочке нужен покой…

— Но и что сказал Николай, я тоже слышал, — парировал Морской. — Стреляли не случайно, Лариса в опасности, и ее нужно перевезти в новую больницу, чтобы злоумышленник не мог до нее добраться. Про то, что пострадавшую от выстрела в ближайшую больницу перевезли, вся округа уже знает. Нам такая популярность ни к чему.

Вчера вечером, когда взволнованная чета Горленко прибежала прямо в больницу рассказать о покушении на Свету, больше всего Колю возмутило, что место лечения Ларисы легко отследить, прислушавшись к городским слухам и задав пару вопросов в регистратуре. Свету со всем семейством было решено в ближайшее время переселить в довоенную квартиру, Ларису — перевезти в новый стационар, строго-настрого запретив персоналу разглашать данные об этом переводе. О документах и лояльности персонала Двойра могла позаботиться только внутри неврологического института. Да и круглосуточное присутствие кого-то проверенного рядом с Ларисой можно было обеспечить только там.

— Надеюсь, наш Коля знает, что делает, — буркнула Двойра в ответ. — Я, конечно, помню, что интуиция его никогда не подводит, но все же…

— Глупо везти меня в Сабурку, — вяло вмешалась в разговор Лариса. Памятуя о болтливости привокзального извозчика, а других знакомых с транспортом у Морского в нынешнем Харькове еще не было, говорили шепотом, склонившись над Ларисой, поэтому дочь хорошо слышала споры родителей. — Во-первых, меня там все знают. Во-вторых, если в Свету стреляли там, причем стрелял кто-то из знакомых, значит, там как раз и есть самое опасное место.

— Вот-вот! — с отчаянием поддакнула Двойра, но тут же кинулась спорить: — Что значит «все знают»? Ты же не собираешься разгуливать по аллеям у всех на виду. О твоем лечении там будут проинформированы только хорошие знакомые. И вообще, как только можно будет, сразу заберем тебя домой.

— У меня вся Сабурка — хорошие знакомые, — улыбнулась Лариса. — Вы не подумайте, я не спорю. Просто стараюсь сохранить объективность, — тут она почему-то снова погрустнела. — Выходит, если кто-то придет проведать меня в старую больницу, ему скажут, что я выбыла в неизвестном направлении?

— Именно, — ответил Морской. — Для того все и делается. Заодно, кстати, узнаем, кто это так яро интересуется и с какой целью…

— Но ведь преступник, возможно, и не знает, что я была в госпитале или в больнице. Он, может, уверен, что меня вообще уже нет на свете… Меня и не должно было бы быть, — она поежилась от подобных мыслей, но тут же взяла себя в руки. — При этом если нападавший сам имеет отношение к Сабурке, то может случайно меня увидеть. Впрочем, не обращайте внимания, это я просто рассуждаю. Александр Алексеевич, конечно, все сделает, чтобы не дать меня в обиду…

— Ты знакома с главврачом Игнатовым? — удивилась Двойра.

— Да, мам, у нас было… э… общее дело… Я тебе не говорила, чтобы зря не нервировать. Но сейчас, кажется, придется рассказать. — Лариса глянула на отца, как бы спрашивая разрешения, можно ли уже рассказывать матери что-то волнующее. Морской утвердительно кивнул. — Понимаете, Света ведь не просто так пошла работать санитаркой в немецком лазарете, — начала Лариса. — Вы же ее знаете, если бы не особые обстоятельства, никогда на сотрудничество с оккупантами не пошла бы.

— Особые обстоятельства знаю, — вмешалась Двойра. — Светланку уволили из библиотеки Короленко, ей было нечем кормить Вовку и…

— Не совсем так, — продолжила Лариса. — Зимой 41-го Света встретила на базаре Тосю. Ну, ту сумасшедшую, помните?

Морской, конечно, помнил про Тосю. Бедная женщина. Хмурая, совершенно седая, пережившая большое горе во время голода начала 30-х. Она пришла в Харьков абсолютно безумной, потерявшей сразу и память, и всех родных. Света тогда хлопотала, чтобы бедняжку забрали на лечение к Якову в институт. И чудо свершилось. Тося вспомнила свое прошлое и смирилась с ним, социализировалась, перестала нести чепуху и грызть ногти, прекратила впадать в детство и рыдать по малейшему поводу. Женщина оказалась надежной, трудолюбивой, и осталась в психоневрологическом корпусе уже на правах технического персонала.

— Узнав, что Света лишилась работы, Тося без лишних слов — ну, вы же знаете, она у нас бабушка немногословная, — Морского покоробило дочерино «бабушка» применительно к женщине, которая была, вероятно, ровесницей ему самому, но вмешиваться он не стал, — в общем, Тося потащила Свету прямиком к Игнатову. — продолжила Лариса. — И тот рассказал о своей страшной тайне. Вы еще, наверное, не знаете о трагедии Сабуровой дачи? Все отчеты в органы Александр Алексеевич уже сдал, но газеты про это еще не писали. Когда институт эвакуировали, Игнатова оставили в Харькове, потому что должен же был кто-то руководить оставшейся тут частью больницы. Александру Алексеевичу сказали: «Ты русский, беспартийный, тебя не тронут, так что тебе и оставаться». Варианты отказаться он даже и не искал. В тот момент в Сабурке лечилось 1700 пациентов. Осталось много сотрудников из младшего и среднего медсостава и даже некоторые врачи — штук 20, не больше, — измерение врачей «штуками» Морскому тоже не понравилось, но он снова промолчал, не желая перебивать дочь. — С запасами продовольствия, топлива и всяких там медицинских препаратов тоже было все неплохо. Не вмешайся фашистская гадина, больница спокойно прожила бы на самообеспечении чуть ли не год. Тем более, большинство больных выписали по домам или передали еврейской общине. Осталось всего 470 пациентов.

— Знаешь, дочь, — Морской достал записную книжку и карандаш. — Я уже предвижу интересную заметку. Числа, конечно, придется еще сверить, но давай-ка я буду записывать.

— Это будет очень печальная история, — вздохнула Лариса. — Газета должна нести людям оптимизм, так что никто твою заметку печатать не станет. Всех пациентов фашисты однажды взяли и расстреляли. А Игнатов в ужасе понимал, что ничего не может поделать. Это было в декабре. Немцы к тому времени уже разграбили половину запасов больницы, приспособили большинство корпусов под свой лазарет, устроили конюшню в корпусах, где раньше работал отдел папы Якова, но наша больница все еще как-то функционировала. И вот однажды на территорию института пригнали 10 грузовиков и через переводчика приказали всех больных собрать за два часа и перевезти машинами в Полтаву. Прямо сейчас. «Да, прямо вот так вот в больничном белье пусть эти психи в машины и грузятся». Машины уезжали и возвращались слишком быстро. К тому же ехали они в противоположном от Полтавы направлении. Игнатов заподозрил неладное, попытался объясниться. Нес нелепицу, которая, как ему казалось, может смягчить фашистов. Говорил, что он, конечно, слышал о необходимости уничтожения «психически неполноценных лиц ради чистоты будущей нации», но ведь среди больных были и неврологические! И один сотрудник института, лежавший с пневмонией, тоже был погружен в эти злополучные грузовики! И два доктора, которым совесть не позволила оставить больных в тяжелых условиях пути, тоже сели в машины! Александр Алексеевич кричал все это, метался, но переводчик даже не стал переводить, ограничившись жестким «приказ очистить территорию». Позже выяснилось, что все вывезенные в грузовиках были немедленно расстреляны.

— Хм… — посреди общего тягостного молчания вставил Морской. — Пожалуй, эта история — отличный материал для обличительного процесса против зверств фашистской нечисти. Отдам ее Толстому.

— Да погоди ты со своей работой! — одернула Двойра. — А ты, доченька? Ты-то тут при чем?

— Дело в том, что Александр Алексеевич тогда сумел спасти трех больных, — быстро прошептала Лариса. — Когда понял уже, что происходит, и смекнул, что количество вывезенных будет несколько больше, чем количество числящихся по бумагам больных, он наказал Тосе спрятать в подсобке хоть кого-нибудь. Она успела спасти только троих. Тех, что оказались рядом и при этом могли передвигаться и были в сознании. Ночью их перепрятали в катакомбы.

— Куда? — удивился Морской.

— Ну ты же сам писал когда-то про подземный лабиринт под Сабуровой дачей. В нем еще до революции товарищ Артем скрывался от царизма. Помнишь? Так вот, этот лабиринт еще этим летом, пока его бомбежкой не уничтожило окончательно, был вполне пригоден к использованию. Правда, за территорию Сабурки через него теперь не выбраться — там сплошные завалы. Зато как раз благодаря завалам образовались то тут, то там пещеры. В нашем распоряжении были две небольшие комнатки и, если можно так сказать, предбанник. У одного из входов в катакомбы — того, что у реки. Давным-давно какие-то хозяйственные люди — Игнатов и сам не знает, кто и когда — Соорудили там что-то вроде склада. Снаружи — вроде бы обычный вход в погреб, а как спустишься — прям настоящие просторы. На момент начала войны никто этими комнатушками не пользовался, а ключ был в распоряжении больницы. Вот туда Тося с Игнатовым и переправили спасенных. И заботились о них все время до прихода наших. Вернее, — тут Лариса немного запуталась, — на самом деле Света с Тосей о них заботились. Но Александр Алексеевич тоже помогал как мог. Жаль, показать вам наше убежище уже не получится. В последние бои дальней части Сабурки досталось крепко. Там сейчас сплошные развалины. Света, когда последняя бомбежка началась, как чувствовала, чем дело кончится: плюнула на все риски и вывела наших пленников в подвал ближайшего корпуса. Там вся больница тогда пряталась. Туда к ним наши и заглянули, когда Сабурку освободили. Вот радости было!

— Выходит, Тося встретила Свету на базаре и затянула в это опасное предприятие? — по-своему переиначила смысл сказанного дочерью Двойра.

— Света не возражала, — с гордостью произнесла имя своей любимицы Лариса. Светлану дочь Морского обожала с детства и хотя раньше считала ее лишь подругой родителей, сейчас, судя по всему, относила также к числу своих личных друзей. — Вы же ее знаете! Если где-то безвыходная ситуация, она всегда рядом и ка-а-ак начнет помогать. А положение у наших троих пациентов действительно было ужасное. Во-первых, все они были больны и требовали ухода, во-вторых, для них нужно было воровать еду, в-третьих, никому нельзя было рассказывать о них, потому что времена были неспокойные, по малейшему подозрению все причастные могли быть расстреляны. А Игнатов как раз тогда был вынужден переехать. Фашисты предложили всем сотрудникам уничтоженной больницы перейти на работу в немецкий лазарет уборщиками и санитарами, но врачи, конечно, отказались. Тося постоянно рисковала жизнью, а Игнатов мог появляться на территории Сабурки только тайно. И вот тогда помогать им вызвалась Света. Со стороны все выглядело отлично — не придерешься. Лазарет обеспечил Светину семью комнатой, жалованием и пайком, а она — честно трудилась. Никто не знал, что на самом деле Света пошла работать на Сабурку, во-первых, чтобы спасать больничную библиотеку, а во-вторых, чтобы вместе с Тосей заботиться о пленниках.

— Пленниках?

— Это мы так шутили, — объяснила Лариса. — Как бы пациенты, но ведь по сути — пленники. Отпустить их на волю нельзя, позаботиться о себе сами — не смогут. Караул да и только.

— У пленников вызывало недовольство ваше с ни-ми обращение? Сами они при этом не считали ли вас и без всяких шуток надзирателями? — насторожился Морской.

— Нет, что ты! — Лариса попыталась привстать и протестующе замотать руками, но тут же опустилась обратно. Ранение по-прежнему давало о себе знать. — Мы с ними очень подружились. Даже фото на память недавно сделали. Специально на площадь Тевелева ходили. Даже Тося с нами пошла, хотя обычно не любит выходить за территорию Сабурки. Вы же слышали, Харпромторг уже открыл там первое фотоателье. Наши пленники правда очень хорошие! Сейчас, кстати, все четверо по-прежнему живут на территории Сабурки. Только уже в нормальных условиях. Впрочем, и во время заточения условия прямо такими уж совсем ужасными не были. Через месяц после прихода Светы, уже в феврале 41-го, фашисты позволили Александру Алексеевичу вернуться и открыть на территории Сабурки небольшую психиатрическую клинику для гражданского населения. Тогда всем стало легче. И с едой для пленников, и с медицинским уходом. Между прочим, даже когда наши в первый раз взяли Харьков, пленники не спешили разбегаться. А куда им идти? Хорошо, что за общим бардаком и из-за нехватки койко-мест, у него ведь эвакогоспиталь сразу открылся, Александр Алексеевич не успел перевести наших пленников в нормальные палаты — вторые немцы уж больно придирчивые были, непременно бы стали проверять, откуда взялись эти странные пациенты.

— Во-первых, — не выдержала Двойра, — объясни, почему ты сначала говорила о трех пациентах, а теперь их уже стало четверо. Они там размножались у вас, что ли? Во-вторых, ты так и не сказала, какое отношение к этому всему имеешь лично ты.

— Самое прямое, — снова улыбнулась Лариса. — Я будущий медик, имею опыт работы санитаркой, и Света мне доверяет. В эвакуацию-то я уезжала, будучи санитаркой Сабурки. Поэтому на работу устраиваться пришла именно туда.

— Так! — Двойра начинала закипать. — Не держите меня за дуру, я сама кого хочешь одурачу. Подробности твоего трудоустройства после второй оккупации города я знаю прекрасно. Пленники-то твои тут при чем?

— Ну ясно же, что Света сразу мне про них рассказала, — объяснила Лариса. — И я, конечно, тут же взялась помогать. При вторых немцах за Александром Алексеевичем так следили, что ему лишний раз к катакомбам подходить опасно было. Тут я и пригодилась.

— А почему следили? — Морской чувствовал все больший интерес к главврачу Сабурки и понимал, что с ним обязательно нужно будет встретиться.

— Вторые немцы, как говорят, были куда более жестоки и подозрительны, чем первые, — туманно ответила Лариса. — А по Александру Алексеевичу видно, что он человек отважный и ничего хорошего про фашистский режим думать не станет. Эти сволочи ведь даже раненых не щадили. Помните?

Двойра со вздохом кивнула, а Морской, извиняясь, пожал плечами.

— В первые же дни второй окупации военный госпиталь на улице Тринклера спалили. Вместе со всеми ранеными бойцами. Тех, кто выпрыгивал из окон, спасаясь от огня, расстреливали, — объяснила дочь. — Эти звери убивали раненых, ни от кого не скрываясь. В эвакогоспитале на Сабурке осталось примерно 70 красноармейцев. Всех вывели во двор и расстреляли. Ух, как же мы тогда ненавидели этих гадов! Кстати, не только мы. Все пытались спасать людей от фашистов. Я знаю, что санитар Перемышлев забрал к себе домой бойца-ампутанта и прятал его до прихода наших. А в отделении доктора Посолова укрыли восемь наших бойцов, отставших от своих. Записали как психических больных и быстренько потом выписали по домам. И про все эти случаи Игнатов знал. И всем помогал как мог. Да еще и, говорят, какие-то дела с партизанами имел. Поэтому в любой момент мог оказаться под подозрением. В целях безопасности нашего предприятия ему от катакомб лучше было держаться подальше.

— Так почему все-таки четверо? — не унималась Двойра.

— Ну… — Лариса явно боялась признаваться матери. — Ты только не переживай. Все уже позади ведь. Одного пленника я сама лично к нам в туннель привезла. После того самого пожара в госпитале мы с Боренькой «татаркиным» и его подружкой случайно оказались в районе Сумского базара. Уже темнело. Какой-то мужчина очень интеллигентной внешности, явно хоронясь от посторонних взглядов, подошел к будке парикмахера и что-то передал в окошко. Потом он отошел в тень деревьев и прикатил оттуда тачку. Мы не выдержали, заглянули в окошко. Там сидел человек. Очень грязный, очень худой, в больничной одежде и с гипсовой повязкой на ноге. Мужчина с тачкой сказал нам, чтобы уходили подобру-поздорову, но мы обо всем уже и сами догадались. Сказали мужчине что-то вроде того, что немецкие объявления о том, что гражданское население, помогающее красноармейцам, будет расстреляно на месте, все читали, обо всем предупреждены, и потому тоже имеем право помогать. И тут, как назло, нагрянул патруль эсэсовцев.

Двойра громка охнула, хватаясь за сердце, Морской взглядом попросил ее дать Ларисе продолжить.

— Мужчина не растерялся. Заговорил по-немецки, объяснил, что он врач, Лев Петрович Николаев, что его прислали из больницы за этим больным, который ранен бомбой и давно уже тут лежит, нуждаясь в операции.

— Давно это ты стала понимать немецкий? — снова вмешалась Двойра.

— Мне Лев Петрович потом все сам перевел, — ответила Лариса. — Патруль потребовал у «гражданского больного» документы и, к счастью, они у него оказались, — Ларочка подозрительно замялась, явно не желая освещать этот нюанс, но потом все же продолжила: — Позже я узнала, что документы липовые. Их нашему красноармейцу удалось достать каким-то чудом уже после того, как он, сбежав из горящего госпиталя, укрылся на базаре. Хорошо, что шинель раненый постелил на землю и она была забросана всяким мусором из будки. Немцы ее не заметили. Патруль ушел, а Боренька помог Льву Петровичу высадить дверь. Потом они отправились помочь довезти красноармейца к Николаеву домой, а я на дежурство побежала. Но мы сговорились, что возьмем ситуацию под свой контроль. В мою задачу входило следующей ночью принять раненого на лечение и обеспечить необходимый уход. Конечно, я никому не говорила, что у нас в подземном туннеле под Сабуркой тайная комната, просто пообещала принять больного. Мальчишек в этом факте ничего не смутило. А Лев Петрович, я думаю, все понял, но спрашивать ничего не стал. В обычную больницу, пусть даже и с гражданскими документами, красноармейца бы не приняли. Ранение пулевое, никаких шансов на гражданское разбирательство. Боренька с Женькой должны были обеспечить перевозку больного — Лев Петрович сам был настолько слаб, что удивительно было, как он пустую тачку-то до базара докатил. Ой, мам, — тут Лариса не на шутку испугалась, — ты только, пожалуйста, Боренькиной маме ничего не рассказывай. Хотя все и позади, но тетя Джавгарат, ты ведь понимаешь, будет ужасно нервничать…

— Знает давно твоя тетя Джавгарат про эти ваши приключения, — задумчиво протянула Двойра, словно что-то вспоминая. — Да! Теперь вижу, что это одна и та же история. Тачка ваша сломалась, едва до Пушкинской доехала. Раненого остаток пути на руках несли. И Боренька, конечно, все матери рассказал, а она — мне. Ну, то есть все, да не все. О том, что эсэсовский патруль Николаева расспрашивал, я ничего не знала. Ну и о том, кто в Сабурке пациента встречать будет, мы с Джавгарат тоже не слышали. В общем, прибежала ко мне тетя Джавгарат среди ночи, где, кричит, у вас тут поблизости тачку можно починить, Бореньке с подружкой его приспичило красноармейцев спасать. Хорошо, я человек контактный, всюду связи имею, всех мастеров окрестных знаю. Ну и деньги у меня на тот момент кое-какие имелись. Через час Джавгарат уже имела нормальную крепкую тачку и строго-настрого наказала Бореньке раненого отвезти, куда требуется, а потом забыть о нем, словно и не было никогда. Она человек разумный, понимает, что запрещать что-то вам, оболтусам, бесполезно. Поэтому решила, как всегда, мудростью взять. Я тебе, сынок, мол, помогла, так что, будь добр, выполни теперь мою просьбу.

— Мама! — обиженно воскликнула Лариса, — Но почему ты мне ничего не рассказала?

— А чтобы не нервировать зря! — самодовольно хмыкнула Двойра.

— Приехали ужо! — громко прокричал извозчик, явно недовольный, что пассажиры тихонько болтали между собой, не посвящая его в беседу. — К какой развалине ехать? Как по мне, так все они здесь одинаковые…

— Ничего подобного! — нашла в себе силы вступиться за родное учреждение Ларочка. — Да, некоторые корпуса война разрушила. Но где сейчас не так? У нас на территории по сравнению с другими институтами еще очень даже много строений сохранилось. Нечего!

Пока Лариса спорила, извозчик, шутя, оборонялся, а Морской уговаривал его помочь чуть позже с переездом от Воскресенского на новое место жительства, Двойра сходила в нужное отделение и привела знакомую санитарку — ту самую Тосю, о которой недавно рассказывала Лариса, с носилками. В целях сохранения секретности, да и из-за ужасного заезда, к самому корпусу на извозчике было решено не подъезжать.

— С ума сошли! — заартачилась Лариса. — Я сама дойду. Нечего меня, как царевну, на руках носить. Не такая уж я обессиленная, чтобы пожилых людей заставлять меня таскать.

Разумеется, идти самой ей никто не позволил. Из вредности дочь принялась демонстрировать бодрость и, хоть и лежала спокойно, чтобы никому не мешать, болтала без умолку, рассказывая Тосе, как на их Свету прямо вот тут на боковой аллее напал какой-то сумасшедший.

— Да ладно! — изумилась Тося. И тут же уточнила у Морского, к которому, видимо, испытывала большее доверие: — Не врет? Нет? Во дела! Да ведь тогда, выходит, я этого беглеца видела! Я у решетки как раз под деревьями крутилась, тут смотрю, бежит кто-то как окаянный. И выстрелы слышала, думала, из бойцов кто-то разминается, мало ли…

— Не выдумывай, Тося! — строго сказала Лариса. И пояснила для родителей: — У нашей Тоси иногда разыгрывается воображение. Ну что ты там под деревьями делала бы?

— Да вот что-то делала, — загадочно ответила Тося, но все же милостиво пояснила: — Я провода искала трамвайные. Слыхали же, кто по дворам вокруг своих жилищ для трамвайщиков побольше проводов соберет, тому значок дадут поздравительный.

Объявление, 1943 год

— Вроде правда, — неуверенно посмотрела на отца Лариса. — Про значок не знаю, но собирать изоляционный материал действительно всех просили. Тосечка, — тут же ласково обратилась она к санитарке, — а как этот окаянный выглядел-то?

— Да кто ж его поймет, — насупилась и без того хмурая Тося. — Высокий такой, но сморщенный. Потому что бежал согнувшись, чтобы не узнали. Я, по правде сказать, только сопение слышала и шинель разглядела. Подумала еще, что жарковато вроде в шинели-то нынче. Хотела посоветовать снять, но окликать не стала — пусть бежит себе, раз так торопится.

В этот момент стало ясно, что пациентка на носилках вызывает повышенное внимание у окружающих. Предусмотрительная Двойра быстро натянула одеяло на голову возмущающейся дочери. Морской одобрительно кивнул, хотя его сейчас волновало совсем другое.

— Наша шинель, солдатская? — с тревогой переспросил он Тосю. — Выходит, нападавший с большой вероятностью был красноармейцем. Не нравится мне все это, ох не нравится…

Света с Колей тем временем все еще находились в отделении милиции. Владимирович хоть и любил покапризничать, но свою работу знал. Раз уж окончательно взялся за дело, то копать будет скрупулезно и, главное, по большей части в правильных местах. Коля помнил это еще со времен давнего довоенного сотрудничества, потому в разговор не вмешивался, внимательно слушал уже рассказанные ему Светой ночью подробности и терпеливо ждал, когда Опанас Владимирович запишет все кажущиеся ему важными выводы.

— Это, конечно, хорошо, — вздыхал дотошный следователь, выспрашивая все, что можно, о деятельности Светы в библиотеке, — но мне не нравится. Вы у нас прямо героиней какой-то получаетесь. Мало того, что людей спасали, так еще и книги оберегали как могли…

— Было дело, — смущенно улыбалась Света и тут же добавляла очень искренне: — Так ведь это не я такая, это жизнь такая. Плохие времена вынуждают к подвигам. И я не про себя! Любого харьковчанина спросите, все во время оккупации жизнью рисковали, лишь бы приблизить время освобождения и дожить до него с как можно меньшим ущербом для города. Больных прятать мне Ларочка помогала. И Тося. Вернее, все мы вместе помогали товарищу Игнатову. А с книгами — любой бы на моем месте так поступил. Представьте, приходит к тебе полицай, приносит список «нежелательных авторов», работы которых надо уничтожить. А там кого только нет! И Сосюра, и Тычина, и Забила! Всех не перечислишь, там 50 фамилий было. Весь цвет нашей советской литературы фашистам поперек горла встал. Но художественной литературы у меня в библиотеке не было. Я плечами пожала, мол, не знаю, чем могу вам помочь. А полицай и говорит: «Тогда вот вам другой указ: все книги, авторы которых носят…» — тут Света сделала паузу, разрываясь между необходимостью привести точную цитату и нежеланием употреблять слово, сгубившее столько жизней. — В общем, он сказал «жидовские фамилии». Все они так говорили. А мы и повторяем сейчас… Хотя не надо бы. Короче, было мне приказано к утру все книги, авторы которых могли бы быть еврейской национальности, подготовить к утилизации. А у меня медицинская и научная литература, понимаете? Ну как тут не вмешаться? Я уверена, все библиотекари так делали.

История про то, как, получив от фашистов список подлежащих уничтожению книг, Света за ночь поменяла обложки на самых ценных советских изданиях и утром демонстративно бросила в огонь совсем другие книги, поразила Опанаса Владимировича в самое сердце, потому он спрашивал подробности снова и снова.

— Вовсе и не все так поступали, — бурчал он. — Я недавно списки потерь из отчетов харьковских библиотекарей просматривал: невероятное количество ценных книг вывезено, тысячи изданий уничтожены.

— Пройдет время, вы почитаете списки спасенных книг и удивитесь! — терпеливо, словно маленькому, разъяснила Света. — Я, например, точно знаю, что сотрудники университетской библиотеки сложили ценные издания в сундук и где-то закопали! И не только они!

— Гхм! — многозначительно кашлянул Коля, понимая, что жена сейчас увлечется и отойдет от темы.

— Впрочем, это отдельная тема, — Света поняла мужа верно и вернулась в реальность. — К чему вы про все это спрашиваете?

— И не боялись вы, гражданка Горленко, так рисковать? — покачал головой Владимирович. — Из-за книг-то? А вдруг перед сожжением какой-нибудь полицай явился бы с проверкой…

— Так он и явился, — пожала плечами Света. — Не было бы проверки, мы бы никакие книги жечь не стали. А так стоял там один, присматривал, обложки со списком сверял, падлюка.

— А если бы раскрыл какую книжицу? — не унимался следователь.

— Вы всерьез считаете, что человек, способный по отрывку из книги определить ее название, мог пойти служить полицаем? — искренне изумилась Света.

— Я, собственно, к чему клоню, — перешел, наконец, на конкретику Владимирович. — Мне нужны недоброжелатели какие-нибудь, которые вам зла желают. А вы что-то, как я понял, человек, хоть и вздорный, но хороший. Такие мизерные ссоры, как история с обиженной почтальоншей, меня не интересуют, — следователь фыркнул в сторону Коли, рассказавшего про встречу с бывшей учительницей, и снова переключился на Свету. — Мне серьезное столкновение интересов подавай или обиду чью-нибудь громадную. А вы, куда ни плюнь, сплошь всем помогаете. Нельзя же так! Как мне теперь устанавливать, кто в вас стрелял, гражданочка?

Света растерянно обернулась к мужу, не понимая, шутит следователь или всерьез сердится. Коля подмигнул в знак поддержки, хотя, если честно, и сам не слишком понимал, что у коллеги может быть на уме.

— Нашел! — вдруг радостно воскликнул следователь. — Вот где у нас не сходится. Если вы такая умница, да еще и книги так хорошо знаете-любите, то отчего же вас из библиотеки имени Короленко уволили? Чует мое сердце, наверняка там у вас был конфликт.

— Был, — ответила Света, и Коля насторожился. Про обстоятельства смена места работы он жену еще не расспрашивал. — Только вам это ничего не даст, — продолжила она. — Вот если бы в мою бывшую начальницу стреляли, то вам бы повезло, вы бы смело могли меня подозревать. А наоборот это не работает. Я в данном случае обиженная сторона. А Софья Павловна, наверное, уже и забыла, что я у нее в отделе когда-то трудилась. Там глупая вышла история. И очень неприятная.

— Обожаю неприятные истории, случавшиеся в прошлом пострадавших, — словно сытый кот, промурлыкал Опанас Владимирович. — Они вселяют в меня надежду найти мотив покушения…

— Дело было так, — послушно начала Света. — В ноябре первого года оккупации вокруг Харькова, в колхозных полях, лежало огромное количество еще не выкопанного картофеля. Война помешала копке. Каждый дурак понимал, что при первых же морозах картошка погибнет. И фашисты тоже понимали, но почему-то запрещали людям ее выкапывать и разбирать по домам. Но однажды прислали к нам в библиотеку грузовик. И, как ни странно, не для того, чтобы очередную порцию ценностей украсть, а для хозяйственных работ. Приказали выделить сотрудников помоложе, которые могут поехать копать картошку. — Света глянула на свои руки и зябко поежилась. — То еще было приключение! Инвентарь никакой не выдавался, работа сопровождалась выкриками и подтруниваниями со стороны привезших нас немцев. Зато потом каждому копавшему в награду пообещали выделить мешок картошки. Я немецкий немного понимала уже тогда, потому все переговоры велись через меня. — Тут Света вспомнила, что считает эту историю не заслуживающей особого внимания, потому решила говорить без подробностей. — В общем, если вкратце. Мой дом был по пути, поэтому меня с мешком картошки высадили сразу, а остальные сотрудники поехали вместе со своим богатством в библиотеку. И там, представьте, объявился какой-то новый немецкий начальник, который постановил всю выкопанную картошку у библиотеки изъять. Всю-всю, вместе с обещанными в качестве награды мешками.

— Совсем очумели! — Коля едва удержался, чтобы не разразиться бранью.

— Утром я пошла ругаться к возившим нас немцам. Они глаза-то, конечно, отводили, но усердно делали вид, что не понимают, о чем я говорю. Не было, мол, никакой договоренности об оплате. Ругалась я с ними так, — тут Света покраснела, — что удивительно, как меня там на месте не пристрелили. Никогда до той поры так не бранилась, а тут… В общем, вскоре начальнице моей пришло распоряжение как-то меня наказать. Дескать, я все выдумываю и очерняю сотрудничество библиотеки с новой властью. — Света тяжело вздохнула. — Вот так меня и уволили.

В этот момент в дверь деликатно постучали. Пока Опанас Владимирович с зычным криком «Занято!» пробирался к двери, в кабинет заглянул коренастый мужчина с хитрым прищуром. Он деловито промокнул лысую голову измятым картузом и с заговорническим видом сообщил:

— Дело есть. Важное! Выйдем, Опанас Владимирович?

Следователь заверил присутствующих, что это ненадолго, и вышел в коридор.

— Самое противное, что некоторые мои коллеги поверили, — продолжила свою историю уже для Коли Света. — Кто-то решил, что я свои знания языка преувеличила и всех с толку сбила. Кто-то — что я нарочно все это провернула, лишь бы себе домой картошку завезти. Уволили меня с нелепейшей формулировкой: за «дезорганизацию снабжения сотрудников продовольствием»… После стольких лет работы! После того как мы с этой самой Софьей Павловной, рискуя головами, тайком переносили самые ценные книги из взятых немцами на учет фондов в другие хранилища…

Коля даже не знал, что сказать. Он и в свой-то адрес несправедливости не терпел, а когда слышал о чем-то подобном про жену, готов был разнести весь свет.

— Ложная тревога, дорогой, — раздался громкий возглас Владимировича из-за двери. — Про все это знаем и держим на контроле. Но за бдительность — хвалю.

Через секунду следователь уже снова был в кабинете.

— Ишь! — хмыкнул он, кивая в сторону коридора. — Информатор мой уже про вашего Морского прознал. Странные, говорит, люди. Только по одному адресу разместились, а уже переезжать надумали. Он у нас извозом занимается. Ну, то есть не у нас, а сам у себя. А мы ему этот грешок прощаем, в обмен за ценные сведения о настроениях разъезжающей на извозчике публике. Толковый он мужик, умеет разговорить, расположить к себе. С Морским, конечно, у него осечка вышла, но в целом, я его понимаю. Вид у этих супругов Морских, говорит, слишком ненашинский, так что обойти вниманием не могу.

— Я сначала думала мешок этот на работу принести и поделить по-честному, а потом, как увидела такое отношение, так плюнула на всех и на всё, — закончила свой рассказ Света, нарочно игнорируя слова следователя об информаторе.

Коле тоже подобные темы не нравились. Сам он во времена работы в угрозыске о своих информаторах никому не рассказывал и, уж тем более, не хвастался их успехами.

— Можете мне списочек тех сотрудников, что с вами картошку копали, написать? — Опанас Владимирович все понял правильно и тут же переключился на текущие рабочие задачи. — И фамилию того полицая, которого вы вокруг пальца обвели с обложками книг. Вдруг прознал, что вы его обманули, и сердится. Сейчас, между прочим, поборники фашистского режима по большей части никуда не уехали, а живут себе среди нас, маскируясь под мирное население.

— Этот точно среди нас не живет, — уверенно заявила Света. — У нас с ним еще одна история связана. По его вине одного хорошего человека расстреляли в этом январе. Так «татаркины дети» вместе с Ларисой его подстерегли и камень на него с крыши главного корпуса сбросили. Чуть не прибили. Буквально в миллиметре камень этот от него упал.

— Что? — не поверил своим ушам Коля. — И ты только сейчас про это вспомнила? Вот же явный недоброжелатель.

— Затем и вспомнила, чтобы сказать, что мы с Ларисой очень боялись, что он догадается, кто в него камень кидал, а теперь знаем, что бояться нечего. Когда наши пришли, мы на митинг в честь освобождения города на площадь Дзержинского ходили. Считай, в первый же день более или менее мирной жизни. Смотрим — среди всех этих виселиц многочисленных, на которых предателей и полицаев повесили, и наш знакомый себе пристанище нашел. До сих пор иногда во сне вижу, как он там болтается. Хоть и негодяем был, но все равно как-то жутко… — Света тяжело вздохнула.

— Понятное дело, — посочувствовал Владимирович.

— Нет, ну а как они 116 человек наших осенью 41-го ни за что ни про что повесили? Никогда не забуду эту жуткую картинку. Первые дни оккупации, некоторые наивные харьковчане перешептываются, мол, может, и не будет при немцах так плохо нам, а возле кондитерской на площади Тевелева на балконе висит шесть человек с табличками «партизан»… И это только то, что я сама, своими глазами в первый же день, как на улицу вышла, увидела. И, кстати, какие они партизаны? Кто там за день мог установить, партизаны это или нет? Хватали первых попавшихся людей и вешали, чтобы остальных запугивать…

— Давайте вернемся к вашему полицаю, — сухо остановил следователь. — Может, все же, это он в вас стрелял? Вы уверены, что там на Дзержинского был именно он?

— Уверена, — твердо ответила Света. — Да и чего ему стрелять-то? Не был он на меня обижен совсем! Даже если узнал бы, что мы с ним не те книги сожгли, — ему-то что? Говорю вам, у нас полный город людей, спасавших книги тем или иным способом. Я вам не дорассказала, но, видимо, придется. Я вот как раз должна была по просьбе одной женщины разыскать закопанный ею еще до войны клад. Догадались какой? Правильно — сундук с редкими книгами. Одна моя знакомая библиотекарь по примеру университетских коллег тоже спрятала самые ценные издания в сундук… Самой ей откопать его теперь не под силу, обращаться в органы бесполезно — все заняты своим. А ей, конечно, очень хочется скорее проверить, сохранились ли книги. Если сохранились, она готова все отдать библиотеке Короленко. Я должна была помочь. Вернее, Ларочка должна была меня подстраховать и пойти за сундуком, но в нее стреляли, потому дело застопорилось. Мы с Ларочкой еще когда карту рассматривали, диву давались — надо же, такое сокровище прямо под носом у немцев столько времени пролежало! Карта, конечно, вместе с сумкой моей канула в лапы злополучного стрелка, будь он неладен, но я и так место помню. Собиралась сходить за книгами сама, но тут приехал Коля, — Света счастливо улыбнулась и немножко покраснела. — Я забегалась… Не знаю даже, когда теперь до этих сокровищ доберусь.

— Стоп-стоп-стоп! — наперебой закричали Коля с Владимировичем. — Вы с Ларочкой собирались выкапывать какой-то сундук и вам обеим помешали это сделать? Ты ведь помнишь, что преступник явно охотился на твою сумку? Оказывается, в сумке была карта?

— Ну да… — растерянно заморгала Света. — В том личном письме, о котором я всем вам давно говорила. Библиотекарь Демидова передала мне карту в конверте. Но разве может кто-то стрелять в людей из-за сундука с книгами?

— Кто знал про этот сундук? Насколько ценные книги в нем хранятся?

В редакции Морской почувствовал облегчение. Крепкие рукопожатия старых знакомых, обмен последними новостями, вести об общих друзьях, ощущение собственной нужности и принадлежности к общему важному делу окрыляли. Знакомые стены — до войны в этом самом особнячке на улице Карла Либкнехта[2], 54 размещалась редакция родного Морскому «Красного знамени» — пробудили множество воспоминаний и желание действовать.

Никакого конкретного задания он, как и все вновь прибывшие, еще не получил, но уже успел выяснить, что у газеты «планов громадье», и каждому найдется самая что ни на есть ответственная должность. Не говоря уже про то, что сотрудников редакции обеспечивали обедами в соседней столовой и даже теплым питьем: в вестибюле на тележке стоял огромный чан с безвкусным, но регулярно пополняемым и теплым варевом. Расторопная Галочка успела выхватить последний чистый стакан с подноса и протянула его мужу.

— Хорошо, когда жена такая заботливая, — хмык-нул рядом обозреватель Синивицкий. Сам он постеснялся брать последний стакан, поэтому пил «чай» прямо из половника. — Моя вот — другое дело, все дай да дай, а чем-то поделиться — да ни за что!

— Да я стакан Владимиру дала, чтобы он мне чаю налил, — засмеялась Галочка. — Не могу же я сама у вас половник отбирать…

Морской не очень понял, шутит жена или нет, но половник на всякий случай из рук коллеги изъял. Синивицкий не возражал, задумчиво оглядываясь.

— Оторопь берет, когда понимаешь, что приходится находиться в этих проклятых стенах, да? — внезапно сообщил он. И разъяснил: — Вы ведь в курсе, что именно тут немецкая комендатура базировалась. Как подумаю об этом, всякое желание работать пропадает…

Морской нахмурился, но взял себя в руки и снова переключился на жену. Галочке надо было убегать к машинисткам, поэтому времени на общение оставалось немного. Впрочем, они уже и так все обсудили. Оказалось, большая часть редакции, так же, как они, были вызвана в Харьков совсем недавно и под самыми разными предлогами. Всем обещали хорошее снабжение. Всех призывали работать не покладая рук. Кстати, под прикрытием Толстого было выписано, как минимум, трое из старых знакомых Галочки и Морского. И все они тоже пытались первым делом собрать материалы, полезные для предстоящего публичного судебного процесса над фашизмом. Увы, безрезультатно.

— В известных и доказуемых злодействах некого обвинять — виновники сбежали во время немецкого отступления. А те, кто не сбежал, — уже арестованы. Ребята говорят, тут журналистам делать нечего, работа для милиции и только.

— Журналистам всегда есть что делать! — на всякий случай начал спорить Морской, многозначительно подмигивая Синивицкому. Хотя по сути возражать было глупо. Сам Морской на поприще сбора материалов для партийного графа тоже остался ни с чем. Главврач Сабуровой дачи беседовать отказался, сказав, что времени на разговоры не имеет, тем более, что все необходимые сведения можно получить в органах НКГБ, куда он сдал подробнейший отчет. И даже Двойра тоже подвела.

— Свою подборку вырезок из «Новой Украины», как выяснилось, она уже носила куда следует, но ей сказали, что и без нее уже таких заметок нанесли с лихвой. И местное население несет, и архив газеты в сарае возле редакции обнаружился. Редакция, кстати, сразу напротив бывшего дома твоего дедушки располагалась, сразу за Клубом работников связи, — пояснял Морской жене. — Так что никаких новых сведений я предоставить Алексею Николаевичу пока не могу.

— Зачем вообще она хранит эту гадость? — с ужасом в глазах тихонько поинтересовалась Галочка, переключаясь на Двойру.

— Там целая история, — печально отмахнулся Морской, успевший расспросить Двойру по пути из больницы. — Во-первых, им здесь в оккупацию было действительно важно сохранить память о всех фашистских преступлениях, во-вторых, с антисемитами у Двойры, помимо прочего, еще и очень личные счеты. Ты же уже слышала про трагедию в Дробицком яру?

Галочка кивнула. Конечно, она слышала. Такие страшные новости пережившие оккупацию харьковчане сообщали реэвакуированным в первую очередь. Морскому что-то рассказала Двойра, что-то — Воскресенский, что-то дополнили уже сотрудники редакции. Картина выходила без преувеличения жуткая. В середине декабря 41-го всем евреям города было приказано переселиться в бараки тракторного и станкостроительного завода, в гетто на ХТЗ. Больных и стариков, тех, кто не мог передвигаться самостоятельно, фашисты заперли в синагоге на Гражданской улице. Неясно, сколько там закрыли человек, но точно, что немало. И все они погибли от голода и холода. Те, кто ушел в гетто, тоже были убиты. Многие не вынесли нечеловеческих условий жизни в бараках, оставшихся расстреляли в начале января. Все это как-то даже не укладывалось в голове, поэтому Морской не знал, как говорить об этом с женой.

— Кто? — Галочка уже поняла, что в Дробицком яру погиб кто-то из очень близких Двойре людей, и не собиралась прекращать расспросы.

— Линка. Ты ее не знаешь, — прошептал Морской в ответ, стараясь не выдать волнения. Сам он Линку прекрасно знал и очень любил. — Лучшая Двойрина подруга. Одноклассница. Почти сестра. Такая глупая история… Ее никто не принуждал уходить в гетто. Она по документам числилась украинкой. Забавно так, мне Двойра говорит, мол, «ты же Линку знаешь: светлоглаза, щекаста, на голове — три волосины», а я не могу избавиться от ощущения, будто она свое отражение в зеркале описывает. — Галочка в ответ, естественно, даже не улыбнулась, и Морской продолжил: — Ну вот, значит, Линка решила ни в какое гетто не идти. А брат ее младший — пошел. Куда деваться. И сам по документам еврей, и жена — ярко выраженная. И дети. И вот Линка, когда еврейская колонна шла на ХТЗ, вышла вместе с остальными харьковчанами посмотреть. Увидела семью брата и… не смогла остаться жить. Бросилась к племянникам и присоединилась к колонне. Это был последний раз, когда ее видели соседи. Они потом эту историю Двойре и пересказали. Ну тише, тише!

Галочка уже горько рыдала на плече у мужа, а он успокаивал, стараясь оттащить жену подальше от проходного места вестибюля.

— Ах вот вы где! — не обращая внимания на плачущую Галю, схватила за рукав Морского маленькая юркая брюнетка с очень серьезным и очень юным лицом. Их когда-то уже представляли друг другу, но в общей суматохе Владимир позабыл ее фамилию и имя. Помнил только, что девочка занимает в редакции далеко не последнее место и что ему посоветовали ей не перечить.

— Скажите, — глядя исподлобья, строго спросила она, — вы рисуете?

— Я? Нет, ну что вы, — Морской даже немного растерялся. — Зато играю на скрипке.

— Вам бы только шуточки шутить! — сердито хмыкнула девочка и, отойдя на два шага в сторону, начала громко жаловаться: — Тот не рисует, этот не рисует! А ситуация критическая, товарищи! Во всем городе из всех свободных художников остался только Ермилов, и тот, видите ли, — тут она достала бумажку и с явным презрением прочитала записанный там ответ: — «позиционирует себя как график-оформитель книг». Всех приехавших, сколько ни выписывай, сразу разбирают. И к Ноткиной теперь как назло с нашими задачами соваться нельзя — пишет портреты вождей. Штатных, проверенных сотрудников сманили республиканские издания. Черт их принес на нашу голову! Невозможно работать!

— Анечка, не волнуйтесь! — сразу раздалось со всех сторон. — Я знаю одного отличного художника… Я поговорю с ним… И я… И я… А чем вам я не угодила? Я и корреспондент, и художник, между прочим, почитайте мои бумаги…

Анечку в редакции явно любили, причем, похоже, без каких-либо усилий с ее стороны.

— Зла на вас на всех не хватает! — шикнула она в сторону заправляющейся «чаем» журналистской братии и снова обернулась к Морскому: — А ваша супруга, между прочим, требуя выделить вам жилье, говорила, что вы — многостаночник!

Морской растерянно пожал плечами, одновременно призывая Галочку высказаться.

— Я имела в виду универсальность Морского как журналиста, — осторожно начала она. — Он может быть и культурным обозревателем, и репортером другой тематики, и…

— А, это вы! — выражение лица Анечки моментально потеплело. — А я уж подумала — не успел приехать, и уже за спиной у супруги… Ну вот это самое… — Она не смогла подобрать слова, но явно обрадовалась, что на плече у Морского рыдала именно Галочка. — Тогда все в порядке! — Анечка неожиданно и совершенно нелогично закончила свои расспросы и бодрым шагом направилась в подвал к машинисткам.

«Она ведь, кажется, ненамного старше Ларисы», — подумал Морской. И тут же снова впал в уныние, вспомнив, в каком состоянии оставил дочь. Девочке явно не пошли на пользу все эти переезды. Она, конечно, крепилась, но выглядела очень слабой. К тому же разместили ее в новой больнице не слишком удачно: из-за нехватки мест положили на первом этаже в закутке коридора, под окном, из которого, как рассказала Двойра, ужасно дуло. И никакие Двойрины связи не помогли. Ее вообще выдворили из больницы, сославшись на то, что в советских медучреждениях посещения родственников возможны только в строго ограниченные часы. Ларочка лежала теперь совершенно одна, да еще и в плохих условиях…

— Я тоже пойду, — тихонько шепнула Галя. — А то мало того, что ты не рисуешь, так еще и я вместо работы рыдать вздумала. Вышлют нас обратно в Андижан, будем знать!

Морской проводил супругу до ступенек и с твердым намерением отвлечься от грустных мыслей и найти себе какое-то стоящее дело направился в курилку. Там как раз обсуждали новую редакционную политику.

— Оно и понятно! — отвечал на чей-то вопрос разгоряченный парень в измятом пиджаке. — Сплошные перегибы кругом! Вон, нашу Анечку недавно муж бросил, потому что по чьим-то свидетельствам она немцам белье стирала во времена оккупации. А одну мою знакомую мальчишки камнями закидали, потому что она похожа была на кассиршу из кинотеатра, которая на немцев работала. Или вообще вопиющее безобразие — одних моих знакомых стариков из квартиры выгнали, потому что у них фрицы на постой останавливались. А вот, еще хуже, профессорам, уважаемым людям, на заседании правления — они же сейчас все стремятся работу вузов восстановить, что и правильно, — какие-то юнцы из стройбригады прямо в лицо заявили, мол, никакого вам восстановления, сами себе вуз сделаем, сами преподавать будем, а вы — прихвостни и коллаборанты, которые и при немцах готовы работать были, — никакого доверия не заслуживаете.

Морской нехорошо сощурился. Представил, как его Ларочку, например, закидывают камнями. Мало ли что людям приходилось делать, чтобы выжить в суровое время оккупации? Или как того же адвоката Воскресенского — а он как раз был и педагог тоже — обвиняют в пособничестве фашистскому режиму. Конечно, с этим надо было бороться! Разумеется, каждый случай нужно рассматривать отдельно и ни в коем случае не стричь всех под одну гребенку.

— Ой, да видели бы вы эту профессуру, — отмахнулся вездесущий Синивицкий. — Понятно, что особо гнилые типы выехали с немцами. Но те, кто остался, тоже далеко не все ждали прихода Красной армии. Взять хотя бы театры. Наши советские труппы развлекали фашистов! Как вам такое нравится? И, знаете, по ним это видно. Они давали концерт по случаю освобождения города. Отдельные танцовщицы и артистки музкомедии напомнили мне вульгарных дореволюционных кафешантанных актрис, у которых все было построено на фривольном показе ног и того, что повыше. Я человек привыкший, много в жизни видевший, а вот ваш харьковский партактив все эти двусмысленные жесты повергли в совершеннейший ужас.

Тут Морской разозлился окончательно. Половина оставшихся в оккупации сотрудников харьковских театров были его добрыми друзьями. Он был уверен в их профессионализме и не сомневался, что «вульгарные жесты» партактиву померещились или, возможно, нарочно были встроены в нить спектакля, чтобы послужить какой-то художественной мысли.

Вспомнив тактику старика Воскресенского на допросе в органах, Морской моментально решил, что делать.

— Давайте успокоимся, — твердо сказал он. — Наше дело правое: врагов обличать, но при этом создавать общую атмосферу дружелюбия и сочувствия к тем, кто оставался в оккупации. Особенно к людям талантливым, к тем, кто может принести пользу нашему городу и стране. Я же правильно понимаю наши задачи, товарищи? Я же ничем не исказил напутственные слова ответственного редактора товарища Хижняка?

«Соціалістична Харківщина», ноябрь 1943 года, художник Д. Кондратьев

Никакого разговора с Хижняком у Морского еще не было. Но никто из присутствующих от начальства тоже еще никаких распоряжений не получил, потому все — и Синивицкий громче всех — наперебой заголосили, что да, именно так Андрей Витальевич Хижняк и сказал.

— Товарищ Морской! — невесть откуда взявшаяся Анечка снова схватила его за рукав. — Во-первых, — она поморщилась, отгоняя от лица кольца папиросного дыма, — раз вы играете на скрипке и любите шуточки, значит пойдете завтра делать репортаж о «капустнике», который представители харьковских театров подготовили для бойцов Красной армии и госпиталя. Во-вторых, в целом назначаетесь ответственным за юмор. Мобилизуйте-ка все ваши юмористические ресурсы для воплощения редакционной политики. Давно замечено, что юмор — главное наше оружие! — Она явно пересказывала чьи-то слова и не подглядывала в сжатую в руках бумажку с заметками только потому, что в царящей полутьме — помещение под курилку почему-то никогда не оборудовалось окнами, а электричество экономили — все равно ничего бы не увидела.

Морской настороженно замер. С юмором он вроде дружил, но дело это на самом деле было непростое и очень ответственное. До работ уровня «Окон ТАСС» или ленинградского «Боевого карандаша» дотянуться казалось невозможным, а уподобляться плоским и бессмысленным шуточкам фашистов не хотелось категорически. В эвакуации Морскому приходилось видеть сохраненные «на память» немецкие агитационные листовки с текстами вроде «Эй, смугляночка, не копай ты ямочку», призывающими белорусских женщин не выходить на работы по сооружению окопов. Или вызывающую еще большее омерзение листовку «Сталинград возьмем бомбежкой, а в Москву войдем с гармошкой». Тексты эти были свидетельством ограниченности и глупости фашистов, но в то же время наглядным показателем того, как попытки юморить могли иметь прямо противоположный задуманному эффект.

— Хватит витать в облаках! — вернула Морского в реальность Анечка. — Слушайте, пожалуйста, внимательно, у меня не так много времени, чтобы вам тут все это рассказывать. В-пятых, — продолжила она явно заготовленный заранее список, и Морской понял, что прослушал предыдущие пункты, — мы ждем от вас заявку на литературный портрет какого-то героя харьковской оккупации. — Она уже развернулась, чтобы хватать за рукав кого-то другого, но резко замерла. — А, чуть не забыла! Вас там какой-то товарищ спрашивает. Удостоверение не смотрела, должность не расслышала, но человек, похоже, при исполнении. И во всех смыслах положительный. С женой пришел. Сам представился и ее мне представил, как полагается.

Только этого еще не хватало! Неужели сейчас предстоят долгие расспросы про Воскресенского? Морской пулей вылетел в вестибюль. Там, с грустью глядя на пустой поднос и отсутствие половника возле «чайного» чана, переминался с ноги на ногу Коля. Скромно ожидающая у дверей Света радостно кинулась здороваться.

— Ох, напугали! — наигранно схватился за сердце Морской. — Тоже мне человек при исполнении!

— А что? — зычно хмыкнул Коля. — Мы к тебе, Володя, очень даже по делу. Где у тебя тут можно уединиться и поговорить по душам?

Морской кивнул в сторону улицы.

— Мы будем ловить преступника на живца, — гордо рапортовала Света по дороге. — Одна из версий — он охотился на книги, которые мы с Ларисой собирались выкопать по поручению одной хорошей женщины-библиотекаря. Что? Нет, в сумке их не было, там карта была. Вы напишете у себя в газете, мол, я помню карту наизусть и таки нашла все эти бесценные книги. Сейчас храню их дома. Преступник прочитает, явится к нам домой, и тут Коля его и возьмет. Здорово?

— Нельзя ли помедленнее, причем сначала, причем более подробно и, — Морской глянул как можно более умоляюще, — если можно, пусть мне Николай все объяснит.

— Да я и сам не очень понимаю, — пожал плечами Горленко. — У нас пока слишком много версий. Опанас Владимирович обещал проверить и библиотеку Короленко, и всех этих пленников Сабуровой дачи, а я хочу покрутить клубок с кладом из книг.

— Ясно, — вздохнул Морской. — Тогда пусть лучше объясняет Света. Вам от меня нужна статья? — Тут его посетила шальная идея. — Будем заманивать нашего стрелка-красноармейца в засаду? Хм… А может это быть заметка о героическом харьковчанине времен оккупации? А с юмором ее подать получится? — Морского обуял азарт и, выражаясь по-горьковски, «сумасшедший восторг делания». — Хорошо бы еще портрет какой у нашей героини был рисованный… Всё сделаем! Только объясните, пожалуйста, членораздельно, что вам от меня надо и зачем…

* * *

Ларочка Морская нежданно-негаданно очутилась в центре внимания. Оказалось, что ее кровать поставили под единственным окном коридора, к которому имели доступ больные. Открывать форточки в палатах категорически запрещалось, но в воздухе стоял невыносимый смрад, потому все кто мог то и дело выходили погулять под коридорное окно. Ларочка пыталась если не уснуть, то хотя бы просто полежать спокойно, но не тут-то было.

— Детка, будь другом, протяни ручку, распахни форточку, задыхаемся, — просили наиболее корректные больные. Бестактные же, ничуть не смущаясь, заскакивали с ногами на железную раму Ларочкиной кровати и пытались разбираться с форточкой самостоятельно. Еще и возмущались, когда Лариса открывала глаза и пыталась спихнуть чужие ноги со своей постели:

— Нельзя же так пугать! Я думала, ты спишь, не хотела будить…

Санитарки при этом, едва учуяв хоть малейшее шевеление воздуха, слетались, кажется, сразу со всех этажей больницы и, разгоняя больных по палатам, требовали, чтобы Ларочка плотно закрыла форточку. Не забывая при этом напомнить, что пациентке прописан полный покой, который она нарушает, поднимаясь, чтобы устроить проветривание. Будто, закрывая форточку, подниматься не приходилось! Смешные люди, право слово.

Перед вечерним обходом в коридоре вроде бы воцарился покой. Посещения врачей все боялись и, ожидая их, проявляли чудеса дисциплинированности. Лариса заслонила подушкой щель в раме окна, чтобы не дуло, и, соорудив холмик из кусочка одеяла, приготовилась все же поспать. И тут снаружи постучали.

— Ты? — От удивления Ларочка даже забыла рассердиться, что ей не дают отдохнуть. Убрала подушку, приоткрыла раму, чтобы удобнее было разговаривать, зашептала взволнованно: — Что ты тут делаешь?

— Я и сам не знаю. Мистика какая-то. Ты мне всюду сегодня мерещишься, я наконец решил проверить, ты это или моя фантазия, и вот, оказывается, ты, — не менее взволнованно ответил Митя с той стороны окна.

— Говори тише! Сейчас санитарки прибегут. Уходи! Стой! — Ларочка вдруг осознала, почему так не хотела переезжать из прошлой больницы: боялась, что этот смешной и забавный мальчишка возьмет и навсегда исчезнет из ее жизни. Не то чтобы он был ей зачем-то нужен, но как-то нехорошо, вот так вот, не прощаясь, расставаться с человеком, который, считай, спас тебе жизнь. — Ты это, — отчего-то Ларочка начала нести полную чепуху, — как живешь? Перестал отбирать воду у мирных жителей?

Он скорчил морду, явно собираясь ответить что-то ехидное, но тут случилось странное. Чтобы привстать, Ларочка вытянулась подальше, желая уцепиться за подоконник с обратной стороны, и случайно схватилась за теплую и сильную, чуть суховатую руку своего нежданного посетителя. Обоих будто бы ударило током.

— Что это было? — через время спросила она, восстановив дыхание и снова прильнув к окну.

— Не знаю… — отряхиваясь от колючек (каким-то чудом Митя умудрился свалиться прямо в куст чертополоха), он посмотрел немного виновато. — Слушай, я не нарочно. Как узнал в больнице, что тебя родители увезли, так ни о чем другом думать не могу. Как вижу белокурую девчонку, сразу думаю — ты. Присматриваюсь — нет, показалось. И грущу. Ну просто, — он явно спохватился, — нехорошо же оставлять товарища в беде. Вернее после беды, не проследив, что ему больше ничего не угрожает. И вот, я думаю — нехорошо как вышло. А сам дрова в госпиталь здешний везу. Гляжу — в окне ну точно ты. Не мог не проверить. Ты не думай, я не сумасшедший какой-нибудь.

— Мне ли здесь бояться сумасшедших, — засмеялась Ларочка, намекая на то, в какое заведение ее положили.

— А почему положили-то? — забеспокоился Ми-тя. — Как ты себя чувствуешь? Какое-то осложнение? Зачем тебя от меня увезли?

Это «тебя от меня» ужасно Ларочку смутило. Чтобы не наговорить в ответ глупостей, она просто пожала плечами.

— Слушай, может, тебе что-то привезти? — найдя себе полезное применение, Митя заговорил увереннее. — Я все достану, только скажи, что нужно.

— Ничего не нужно, — сказала Ларочка и испугалась, что это звучит, будто она намекает, что ему больше не стоит приходить. — Хотя… А можешь книжек принести? Когда еще я столько времени смогу лежать без дела и читать?

— Понял-принял-сделаю, — он улыбнулся. — Книжки — это чудесно. Что ты читаешь?

И вот, до того самого момента, пока разгневанные медсестры из конвоя дежурного врача не отодрали пациентку от окна, Лариса с Митей второпях жадно обменивались такими важными и давно забытыми репликами, вроде: «А как тебе Василий Теркин? Это прям про меня» или «А Эренбурга «Падение Парижа» уже читала?» и, конечно, «Ты же знаешь, что Петров погиб в прошлом году в авиакатастрофе? Вот как бывает. Оба они с Ильфом не дожили и до сорока лет…»

А уже позже, когда собравшийся над Ларочкой консилиум отчитывал ее за плохое поведение, она никак не могла убрать с губ глупую улыбку и вспоминала сияющие, словно с лампочками внутри, смеющиеся глаза этого странного Мити и его привычку по-птичьи склонять голову набок и прятать нос в переброшенную через плечо скатку из красноармейской шинели.

Несмотря на ранний подъем, Морской опаздывал, потому на правах старожила решил срезать путь через двор — там вроде была пешеходная зона и люди ходили без опаски. Вышел к уже восстановленному, в отличие от двух соседних, мосту, влился в спешащую на базар и с базара многоголосую толпу. Вздохнул с наслаждением. Что ни говори, а люди остались прежними, харьковскими. Те же перебранки, те же достойные фельетонов обрывки философских бесед, тот же вкусный украинский и колоритный русский. И идиш? Морской с интересом обернулся. А, нет. Немецкий. Безумный нищий старик тряс застеленной газетами раздолбанной корзиной и просил милостыню на немецком, видимо, еще не осознав, что времена поменялись. Морской хотел было подойти, но толпа оттеснила. И к лучшему — время действительно поджимало.

Лихо перемахнув через парапет еще до конца моста, он чудом не свалился в зловонную лужу и, немного еще поманеврировав, вышел к банному комбинату с тыльной стороны. У стены крутилась троица беспризорников. Взгромоздившись на кучу ветхого небезопасного хлама один из них пытался дотянуться до закрашенного облупившейся белой краской окна и заглянуть внутрь. Заглянул, покраснел, отскочил обиженно:

— Тьфу, гадость какая! А говорили в среду — женский день.

Двое дружков, поджидавших внизу, похабно захохотали.

— Ты бы поосторожней, — невесть зачем вмешался Морской. — Во-первых, свалиться можешь с легкостью, во-вторых, серьезно тебе говорю: в эвакуации я знал одного кривого мужика, который лишился глаза в детстве, подглядывая в раздевалку женской бани. Его раскусили, и какая-то гражданка, возмутившись, ткнула спицей ровно в ту стенную дыру, сквозь которую глядел мой знакомый.

Мальчишка недоверчиво покачал головой, спрыгнул на землю, упал, попятился. Морской хотел было протянуть руку, мол, вставай, дурачок, нечего меня бояться, но пацаненок вдруг вскочил сам и набычился:

— А что это ты, дядя, чужих детей уму-разуму учишь? Своих, что ли, нет?

Один из сидевших внизу мальчишек выпрямился во весь рост и оказался здоровым долговязым детиной почти с Морского ростом. Из-за поворота показались беспризорники постарше. Все равно совсем мальчишки, но комплекции уже весьма приличной. К тому же всех вместе их уже стало пятеро.

— В эвакуации, говоришь? — насмешливо спросил самый здоровый из подошедших и вдруг перешел на фальцет: — Христа ради прошу, поделись, чем можешь, со страдальцами голодного оккупированного Харькова. О сытый пришелец из тыла доблестной Красной армии, подай, что не жалко! — и добавил уже совершенно нормальным голосом: — Вот портфель хотя бы свой отдай, если жить хочешь.

Остальные мальчишки радостно заржали. Морской растерянно попятился, нелепо прижав портфель к груди. Дать ограбить себя какой-то пацанве в центре родного города не хотелось. С другой стороны — не ввязываться же в неприятности? В жизни Морского бывало, конечно, всякое, но драк он не любил и всячески их избегал. Да и портфель того не стоил — старый, потасканный, всего-то со сменным бельем и парой полотенец внутри. Мальчишки наступали, Морской пятился.

— Что здесь происходит? — раздался вдруг рядом голос Николая. Мальчишек словно ветром сдуло.

— Ты вовремя, — искренне обрадовался Морской.

— Знаю, что опоздал, — Коля словно и не заметил, что только что вытянул Морского из весьма щекотливой ситуации. — Спешил как мог, вон, даже дворами пошел, но все равно каждые десять шагов останавливаюсь. Не привык еще. Плохо мне. Как развалины очередные увижу, прямо столбняк нападает. Что ж эти гады сделали с нашим городом-то, а? — Он нервно чиркнул спичкой, пытаясь взять себя в руки. Но не удержался, продолжил: — Дом Проектов, Госпром, Дворянское собрание… Эх… Восстановим ли? Пассаж весь раскурочен, а посреди вывернутых наизнанку квартир и магазинов лежит наш мостик с литыми перилами. Тот самый, что над спуском висел… Иду, смотрю по сторонам и просто не верю своим глазами. Что ж это делается? И гостиницу «Красная» спалили…

— Война, — Морской отвернулся, выгадывая время, чтобы найти нужный тон.

— А гостиницу, говорят, еще наши спалить пытались в 1941-м, отступая, — не унимался Коля. — Жители тушили, а ребята дежурные их отгоняли, мол, приказ есть, пусть горит, ничего врагу не оставим. Хорошо, смена закончилась, пока наряд менялся, люди все и загасили. Но, выходит, зря…

— Т-сс! — Морской приложил палец к губам. — Не будем об этом. Отчаяние — не лучший способ набраться бодрости духа, а у нас тонны работы впереди. Не оплакивать город надо, а восстанавливать, — он хотел ввернуть что-нибудь жизнеутверждающее, но поводов для оптимизма не нашел и признался честно: — Я, знаешь, даже некрологи о знакомых не пишу, как бы ни просили. Когда слишком больно, теряется всякий профессионализм и объективность. А нам их терять сейчас никак нельзя, поэтому давай не говорить про город. Потом, когда-нибудь, когда сможем с гордостью сказать, мол, вот как стало, то и помянем светло, как было. Но не сейчас, когда кругом руины…

Поезд-баня, газета «Большевик Южной», ноябрь 1943 года

— Согласен, — неохотно бросил Коля, и было ясно, что согласие его распространяется лишь на разговоры с Морским, но никак не отменяет мыслей и бесед с другими.

Мужчины, между тем, вошли в банную раздевалку.

— Эх, как же я скучал по настоящей бане! — зычно выкрикнул Коля. — В вагоне баня тоже ничего, но нас к такому поезду подвозили только дважды.

Талоны в баню были на конкретное время, поэтому, опоздав, оба отняли сами у себя право на неспешную помывку. Действовать приходилось быстро и сосредоточенно. Впрочем, все вокруг вели себя точно так же.

— Я снова забыл о главном! — выпалил Горленко, намылившись и подойдя вплотную к Морскому, чтобы не сильно кричать. — Я знаю, кто наш стрелок!

Вышло все равно слишком громко, потому все присутствующие на миг перестали греметь тазами и обернулись. Морской чуть не выронил обмылок, но быстро пришел в себя:

— Да говори уж, ладно, — любопытство оказалось сильнее правил конспирации.

— И скажу! — хмыкнул Коля. — Мне скрывать нечего.

Сейчас, в толпе голых мужиков, данная фраза звучала довольно смешно, но Морскому было не до шуток.

— Ну?

— Павел Иванович Дородный, 1885 года рождения. Один из пленников Сабуровой дачи. Ну, ты же помнишь, так Света и Лариса шутя именуют своих подопечных, которых прятали во время оккупации. — Морской, конечно, помнил. И Ларочка рассказывала, и Коля со Светой вчера возле редакции успели все подробно изложить. — Так вот, — продолжил Горленко, — вчера мы уже ложились спать, но прибежала Тося. Она немного не в себе, от волнения впадает в состояние безумства. Но как-то умудрилась справиться с собой. Полужестами, полузвуками, объяснила — бежим за мной, там у Павла приступ.

Коля замолчал, переместившись в очередь к холодному крану.

— У пациента психиатрической больницы приступ, — констатировал Морской, нагоняя товарища. — Пока не вижу, что же тут не так.

— Ты бы видел этот приступ. Его держали санитары, но он метался и кричал. «Убью! — кричал. — Поганцы! Ненавижу!» И четко перечислял, кого именно. Конкретно — Свету, Тосю и Ларису. Еще товарища Игнатова приплел. Как выяснилось, приступ такой у пациента не впервые. Он почти ослеп. И кто-то втолковал ему, мол, это все последствия долгого нахождения без света в сыром помещении катакомб. Светлана говорит, что, может даже, она сама когда-то это ему и сказала, потому что искренне считает себя виноватой. У пациента были проблемы с психикой — периодические неконтролируемые припадки, которые можно успокоить только медикаментозно. Ну и со зрением были кое-какие неприятности. Но именно за время оккупации с глазами началась полная беда. Быть может, от плохого питания, но, скорее всего — из-за условий содержания в катакомбах.

— Если я правильно понимаю, альтернативой этому был расстрел вместе с другими пациентами Сабурки? Ведь именно спасая от расстрела, Дородного прятали в тайном убежище, — напомнил Морской.

— Ну да, — вздохнул Николай, и мощным залпом вылил на себя целый таз ледяной воды. Владимир шарахнулся от брызг и переместился в очередь к крану с горячей водой, бурча себе под нос, мол, безумие, похоже, заразно и общение с припадочным Дородным явно пошло во вред Горленко. — Но разве сумасшедшему ты это объяснишь? — Коля решил постоять с Морским за компанию. — Света расстроилась ужасно. Она знала, что припадки Павла участились, что зрение почти совсем исчезло, но не догадывалась, что в пациенте накопилось столько зла против его спасителей. В нормальном состоянии Павел Иванович со всеми дружит и никому не желает зла, но в приступах болезни, как оказалось… Пока ему вкололи нужное лекарство, он столько гадостей наговорил Светлане… Она потом полночи прорыдала.

— Мотив я вижу, — Морской постарался сохранить объективность. — В припадке ярости отомстить за испорченное здоровье. Но… Ты меня прости, а как слепой мог стрелять?

— Он не совсем слепой. Точнее, не всегда. Загадочное свойство организма — как раз во время всех этих припадков зрение возвращается к нему почти полностью… И потом — стрелял, но не попал. И, кстати, Света с Тосей ему были куда ближе, чем Лариса, присоединившаяся к уходу за больными позже. Поэтому в Ларису стрелял без жалости, а Свету пожалел. Услышал ее голос, устыдился и убежал… И, кстати, на тот вечер, когда стреляли в Свету, у Павла Ивановича никакого алиби нет. Соседи по палате рассказали, что в тот вечер он ушел гулять. Гулял один по саду, понимаешь?

— Ну хорошо. — Вообще-то версия Морскому нравилась, но разбираться нужно было до конца. — Мотив и возможность есть. А где он взял оружие? Впрочем, сейчас все его где-то да берут… И, вот еще, вы сумку-то нашли? Куда он спрятал отобранную у Светы сумку?

— Наверное, выкинул, — Коля уже вытирал голову. — Сегодня он как овощ. Под препаратами, допрашивать не выйдет. Санитарку в охрану на всякий случай приставили, так что ладно. Но как только придет в себя, то все расскажет нам как миленький. Если, конечно, все помнит. Ну а если нет, то, как ты правильно заметил, найдем винтовку, снимем отпечатки… Судя по всему, никакая опасность нашим уже не угрожает, так что особо можно не спешить. Подо-ждем показаний от подозреваемого, а там решим, что делать.

— Ну вроде верно, — Морской вздохнул с облегчением. Преступник найден. Более того, он оказался не коварным злоумышленником, а обычным психом. Его даже задерживать не надо, поскольку он и так под наблюдением. Могла ли вся эта опасная история завершиться лучше?

— Редакцию мы зря, выходит, тебе вчера переполошили, — извиняясь, улыбнулся Коля, понимая, каких трудов вчера Морскому стоило добиться разрешения на срочную публикацию заметки о Светлане. — Можно отменить заметку, если надо.

— Да что ты! — удивился Морской. — Хороший материал получился, не нужно отменять. К тому же вчера вечером все уже ушло в набор.

Материал вышел и правда добротный. И о Светлане — мужественная библиотекарь, будучи несправедливо выгнана с работы по наклепу немцев, не опускает руки, а находит новый плацдарм для деятельности, спасая книги больницы, и об удивительном подвиге библиотекаря Демидовой — последнем довоенном библиотекаре Харьковского Союза писателей. Морской успел вчера зайти в ее уютную полуподвальную комнату на Пушкинской. Опухшая от едва не убившего ее голода оккупационных лет, с трудом переставляющая ноги, Демидова держалась при всем при этом величественно, но в то же время дружелюбно. Пригласив приведенного Светой журналиста на общую кухню, она щедро позажигала свечи — «мне, может, уже и не пригодятся, а вам писать удобнее, пишите» — и подробно рассказала, как спасала библиотечный фонд Союза писателей. Тот самый, знаменитый, любовно собранный еще Максимом Лебедем — первым директором харьковского Дома писателей.

— Сначала нам сказали готовить все архивы и фонды к эвакуации, — говорила хозяйка, вспоминая начало осени 1941 года. — Мы все собрали да переключились на текущие дела. Кто зажигалки тушил на крышах собственных домов, кто бегал по инстанциям, умоляя не взрывать его учреждение при отступлении, кто о хлебе насущном думал. Ну, если вы в городе тогда были, то сами все это помните. Потом пришел приказ — в срочном порядке палить архивы, чтоб ничего фашистам не досталось. Ох, как горело, как горело! — Она вздыхала то ли зло, то ли просто нервно. — Не знаю уж, что ценного могли фашисты почерпнуть из протоколов заседания харьковских литературных секций двадцатых годов, но приказ есть приказ. Особенно в военное время. Я слушалась, и все вместе со мной. Но вдруг я поняла, что дальше будут книги. Их точно так же, не имея возможности эвакуировать, прикажут просто сжечь. Вы понимаете? — Она посмотрела так, будто говорила о величайшем преступлении века. — Тогда, не дожидаясь никаких приказов, я договорилась с одним водителем. Фамилию сейчас не назову. Мир не без добрых людей, но всех ведь не упомнишь. — По тому, как она говорила, Морской понял, что фамилию Демидова прекрасно знала, но называть не стала, чтобы не накликать неприятностей на голову знакомого. — Все, что могли, мы погрузили в его автомобиль и увезли в сарай в деревню к его родителям. Так книги все эти годы и лежали. Недавно литераторы мои знакомые за ними съездили — и почти все цело! Лишь некоторые экземпляры пострадали от плесени и грызунов.

— А сундук-то, а сундук, который вы поручили Свете разыскать? — торопил Морской.

— Сундук — отдельная статья. Ценная вещь сам по себе, между прочим. Когда бы было что другое, в чем можно было гарантированно сохранить книги, ни за что со своим сундуком не рассталась бы. Но пришлось. В него я сложила самые ценные наши библиотечные стародруки и самым банальным образом решила закопать под деверевом во дворе дома моего сына. Закапывали невестки с подружками — они, пока окопы рыли, так поднаторели, что лучше любого экскаватора вручную копать научились. А я, неумеха, просто рядом стояла. Но карту зарисовала правильно. А когда наши в город вернулись, ни от кого добиться не могла, чтобы сундук мой наружу извлекли. «Опасно, — говорят, — там мины и руины». Оно, конечно, да. Война ужасно центр Харькова потрепала, хоть не дыши вообще — везде опасно.

Морской вздрогнул, вспомнив, как в первый же день после приезда ходил посреди ночи через знакомые дворы, и решил никогда больше так не рисковать.

— Ну, а сейчас, — продолжала рассказчица, — когда минеры поработали на славу и даже многие завалы разгребли, я кинулась просить откопать сундук, но всем вокруг не до того! Хорошо, свою давнюю знакомую встретила, когда в больницу пошла. Светочка человек безотказный, и книги любит. Правда, тоже что-то затягивает с раскопками, но, надеюсь, раз обещала, то сделает. А то нехорошо как-то — как заметки о спасении книг писать, так все горазды, а как реально что-то спасти…

Морской кинулся извиняться и заверять в искренности Светиных намерений.

Так, собственно, и получилась хорошая заметка. Как раз о героических буднях простых харьковчан. Для печати, конечно, некоторые сведения не годились. Про сжигание архивов рассказывать было ни к чему, да и о том, что прятала Демидова книги не столько от фашистов, сколько от наших, пришлось умолчать. Но в общем ситуация была описана душевно. И требуемые для дела функции выполняла — в конце Морской приписал, мол, клад Светлана выкопала и хранит дома, ожидая, когда центральные библиотеки согласятся взять его на учет.

— А в печать когда пойдет? — переспросил Коля, прерывая раздумья Морского.

— Да может, уже завтра. На всякий случай обе версии проверим. И с ослепшим безумцем, и с охотником на сундук.

— Проверим, — улыбнулся Коля. — Хотя, если честно, проверять там нечего. Это я тогда так уцепился, потому что на безрыбье и сундук рыба. А если задуматься хорошенько — никто про этот сундук не знал. Карту Света принесла домой и рассказала про нее Ларисе у нас дома на кухне, без свидетелей. Лариса тот район хорошо знает, потому место запомнила прекрасно. Сказала, что сходит завтра перед работой, просто чтобы осмотреться. Сообразить, какие инструменты нужны для раскопок, и все такое. Достаточно ли будет просто помощи друзей, или нужно будет добиваться выделения бригады. Ну а потом или вдвоем со Светой, или с помощниками собиралась прийти уже целенаправленно за сундуком. Никто, выходит, кроме Светы с Ларой, про эти их планы ничего не знал. Они даже договорились ничего никому не рассказывать, пока не определятся, что именно будут предпринимать, То есть не мог наш злоумышленник про это знать, как ни крути. Так что все же зря мы тебя с этой заметкой вчера мучили. Вечно мы тебе кучу неприятностей создаем…

Выходя из подъезда банного комбината, Морской поймал себя на желании тщательно осмотреться, прежде чем идти дальше. Вокруг вроде бы было относительно безопасно.

— Не только неприятностей, — резонно возразил он другу, когда тот тоже вышел на улицу. — Приятности тоже имеются. Ты вот от ограбления меня сегодня спас. Я, если честно, даже как-то растерялся. Не драться же с этими недоумками?

— А, это? — Коля самодовольно ухмыльнулся. — Это я могу. И драться никакой необходимости не было. Поверь мне, друг, одного правильного взгляда достаточно, чтобы такую шушеру шугануть. Они трусливые в душе, все как один.

— Пятеро трусов, — аккуратно заметил Морской, — в любом случае в выигрыше перед одним храбрецом.

— Но я ведь тоже был один, — не унимался Николай, — а они разбежались.

— Нас было двое…

— Да нет! — разгорячился Горленко. — Все дело во взгляде. Смотри! — решив перейти к наглядной демонстрации, он обогнал друга и, резко развернувшись, начал наступать: — Смотришь в глаза вожаку. Очень серьезно. Ничего не говоришь, прешь вперед. — Он замолчал и вынудил Морского отступить. — Потом делаешь что-нибудь, демонстрирующее серьезность твоих намерений, — Коля резко махнул рукой у самого лица собеседника. — Вот так!

Морской тихо выругался, растерянно провожая взглядом выбитую из его губ папиросу. Поднял на Колю полный осуждения взгляд.

— Все это глупости, — сказал устало. — Не забывай, как ты одет. Увидев военного, мальчишки не пожелали связываться и сбежали. И перестань меня нервировать!

Возможно, перепалка продолжилась бы — Николай не любил признавать собственную неправоту, — но тут к мужчинами присоединилась Света. Судя по всему, встретившись после долгой разлуки, чета Горленко решила впредь не расставаться ни на миг. По крайней мере, на запланированный после бани визит в честь новоселья к Морским супруги собирались пойти вместе. Света поджидала мужа у останков Купеческого спуска.

«Удивительно, что в баню вместе с Колей не пошла!» — мысленно хмыкнул Морской, хотя на самом деле был рад Светлане.

— Я полбазара обошла, — задорно затараторила она, водружая мужу на плечо большую авоську с продуктами, обернутыми различными газетами. И тут же принялась отвечать на еще не заданный мужем вопрос: — Да-да, как я и говорила, там все разрушено. Но люди-то есть. Торговля идет. И не останавливалась никогда. К счастью! Сейчас, например, я очень выгодно обменяла твой паек и твои деньги. Что бы там наши пустомели ни говорили, а деньги — штука полезная. На базаре с их помощью такие лакомства сыскать можно — ни в одном магазине ни за какие карточки ничего такого не получишь. Хорошо, что ты ничего не тратил так долго! С рук все недешево, конечно. Но раз в жизни можно.

— Запрещено же! — удивился Коля, подразумевая запрет на частную торговлю, недавно снова провозглашенный в Харькове.

— Запрещено, — весело пожала плечами Света. — Но продают же! И до войны тоже продавали, вспомни! А знаете, кого я встретила? — она переключилась на новую тему. — Двойрину подругу, Женю-Джавгарат…

— Ничего себе фамилия! — удивился Николай.

— Она уже устроилась работать на фабрику, — не удостоив мужа объяснениями, продолжила Света. — Так радуется, что сложные времена позади и не нужно никакие пирожки печь на продажу. Она молодец! И работать успевает, и на субботники ходить. И мальчишек в школу проводить, и друзьям помочь. Ей Двойра про нашу Ларочку уже рассказала, так Джавгарат какой-то отвар целебный хочет сварить по своим хитрым рецептам. Говорит, Ларочка сразу на ноги встанет… Ой! — Тут Светлана резко остановилась и посерьезнела. — Я забыла, что вы оба не знаете главного — Васька сбежал! Один из наших пленников, — пояснила она Морскому. — Самый молодой и… ну прямо скажем… самый не приспособленный к самостоятельным перемещениям. Так что зря ты, — она уже переключилась на мужа, — с раннего утра мотался по городу, проверяя прошлое Дородного. А я не зря в виновность Павла Ивановича не верила. Не тот он человек, чтобы, даже в самых страшных приступах, на людей с винтовкой бросаться. А вот Васек, он… — Света смутилась. — Да нет, он тоже не мог. Но выходит, что и мог… Я не знаю…

Морской мысленно заметил, что ошибся по поводу «не разлучаться ни на миг». Судя по тому, что Коля кинулся в утренние дела, оставив Светлану в Сабурке, работа все же имела для обоих приоритетное значение.

— Светик, — взмолился тем временем Коля, — ты или напридумывала уже себе всякого лишнего, или толком ничего не объясняешь. Мало ли кто куда сбежал. Я тоже, будь я вашим пациентом, сбежал бы при первой возможности.

— Дело было так, — вздохнула Света. — После ночного приступа Павла Ивановича я так расстроилась, что места себе не находила. Утренняя смена несложная — там помыл, тут прибрал, и свободен уже. Я зашла в палату к нашим пленникам. Ну, в смысле к бывшим пленникам. Да и палата вовсе не их — там еще много кто лежит. Да и Павел Иванович же вообще в другом отделении лежит. Но я не об этом.

— Ты зашла в палату, где лежали Васька и Долгов, и? — немножко слишком нервно перебил Коля.

— И все, — вздохнула Света. — Не смогла остановиться, призналась, что очень грущу. Я помню, — она вскинула на мужа виноватый взгляд, потом опустила глаза и заперебирала ногами быстрее, будто стараясь убежать от упреков. — Я помню, что ты просил пока никому ничего не рассказывать. Но я просто хотела поделиться. Я без подробностей.

— Выдала все тайны текущего расследования, как я понимаю? — безжалостно догнал жену Коля.

— Вовсе нет! — возмутилась Света. — Я просто сказала, что грущу. Сказала, что мы уже знаем, кто стрелял. Сказала, что для меня это очень тяжелое открытие, потому что я не привыкла получать удар в спину от людей, которым доверяю. От людей, ради которых столько времени рисковала жизнью, воруя еду других пациентов из больничной столовой. В том-то и дело, что из моих слов Васька мог понять только, что мы точно знаем, кто в нас с Ларочкой стрелял, и уверены, что это кто-то из своих, из пленников. — Света снова тяжело вздохнула. — Долгов меня утешал как мог. Говорил, мол, все еще разъяснится в каком-то выгодном для подозреваемого свете. А, мол, если нет — так все равно ведь хорошо, что преступника рассекретили, мало ли что у него еще в голове и в дальнейших планах. А Васька все это время молчал. И вид у него был какой-то уж очень испуганный.

— Молчал, переживал, а потом сбежал? — уточнил Коля. — Нехорошо выходит.

— Вот-вот, — согласилась Света. — Через час после нашего разговора Васька исчез. И вещички все свои из тумбочки забрал. Никто не обратил внимания, как он собирался, — там суматоха обычно с самого рассвета. Кто ходячий — на прогулку идет, лежачие тоже какой-нибудь шум-гам поднимают — кому пить, кому умыться. В общем, на врачебном осмотре Васьки уже не было. Аккуратно застеленная кровать, пустая тумбочка и записка «Прастите» на подушке. Получается, он услышал мой рассказ, подумал, что я именно его подозреваю, испугался, что сейчас его арестуют, и подался в бега.

— Куда он мог пойти?

— В том-то и дело, что непонятно. В городе у него сестра жила. Он, как только после прихода наших все немного упорядочилось, сразу стал просить ее разыскать. Мы тогда даже заявление писали на имя главврача, мол, просим Ваську отпустить под присмотром медбрата такого-то сходить в город повидаться с сестрой. Он адрес назвать не мог — все «покажу» да «покажу». Сходил. Показал на оставшуюся после бомбежки груду развалин. Расстроился, конечно. Так что идти ему не к кому и некуда. — Света перевела дыхание и продолжила. — Наши милицию пока не вызывают — нужное время еще не прошло, чтобы в розыск подавать. Но нам-то все ясно. Я даже в отделение к тебе забежала, хотела Опанасу Владимировичу рассказать, да только его на месте не оказалось. Ты в бане, Владимирович где-то по городу рыщет, ну я на базар и пошла — что зря время тратить…

— Что пошла на базар — хорошо, — Коля любовно постучал по авоське с продуктами. — А что дело так оборачивается — плохо. Теперь у нас уже два подозреваемых. И обоих невозможно допросить. Теперь по обоим информацию искать придется, — он достал из кармана измятый тетрадный листок, на котором уже была записана фамилия «Дородный», и присел возле первых попавшихся развалин. Ими оказались остатки клумбы возле перестроенного когда-то из дома Губернского Ведомства здания ЦК КП(б)У. Вернее возле бывшего здания. Сколько Морской ни запрещал себе думать о разрушениях, постигших город, сердце все равно сжималось каждый раз при виде каждой не подлежащей восстановлению частички города.

— Так-то лучше! — примостив листок на более или менее ровном обломке, Коля добавил к фамилии Дородного имя, отчество и год рождения, после чего, послюнявив огрызок карандаша, вписал ниже незамысловатое «Васек». — Я ж, — улыбнулся он, — контуженный. Так что на всякий случай все себе записываю. У Владимировича свои записи, там все подробно, но и у меня пусть какие-никакие записки тоже будут.

Морскому такой подход к делу, разумеется, не понравился, но возражать и спорить сейчас не хотелось. Главное было поскорее начать поиски беглеца.

— Насколько опасен этот ваш Васька? — спросил он у Светы напрямик. — Я должен срочно ехать к дочери или можно подождать? Гостей-то Галочка с дедушкой и без меня поприветствуют, а ваши поздравления с новосельем в свой адрес готов принять устно и на бегу. Но вечером у меня задание от редакции, должен быть в одном ДК, писать о концерте для освободителей.

— Не думаю, что вам срочно нужно менять планы, — успокоила Света. Несмотря на многолетнюю дружбу, она придерживалась в общении с Морским уважительного вы, что почему-то успокаивало. — В Сабурке вести быстро распространяются, там уже знают, что Васек сбежал. Если он появится на территории, его сразу задержат, вы не думайте. Тем паче, что теперь, как мне кажется, у Ларочки появился достойный защитник.

— Что? — насторожился Морской.

— Ой, проговорилась! — Света хлопнула себя ладонью по губам и спешно прижала сверху вторую руку, словно первая пыталась вырваться. — М-м-м-м! — промычала она через миг, явно не в силах бороться с собственной разговорчивостью.

— Не время валять дурака! — взмолился Владимир. — Я никому не скажу, обещаю.

— Даже самому себе? — Света сдалась с явной охотой. — Я не хотела ничего такого думать, и уж тем более говорить, и уж тем более говорить Ларочкиному отцу, но оно как-то само к слову пришлось, да? — Она с тревогой посмотрела на мужа и продолжила, только дождавшись одобрительного кивка. — Ко мне сегодня ни свет ни заря, еще до начала смены даже, парня привели. Молоденький совсем красноармеец. Вроде и стесняется, но говорит внятно. Так, мол, и так, «мне сказали, что вы тут больничной библиотекой распоряжаетесь, а мне срочно книжки нужны». Смешной. «Я, — говорит, — человек подневольный, куда пошлют, там и работаю. Мы вам сейчас по хозяйственной части помогаем, хотя скоро уже будем переведены на нормальные дела: город разминировать надо, а саперы ушли. Нас вот-вот обучат уже и выведут на разминирование». Нет, вы слышали, так и сказал: «Нормальные дела!» А больнице помогать, значит, уже и не дело… У нас половина территории в руинах! — Морской многозначительно кашлянул, и Света поняла, что отвлеклась. — Я ему строго сказала: «Книги могу только пациентам и сотрудникам выдавать», а он стал просить. «Войдите, говорит, девушка, в мое положение», — тут Света хихикнула. — Нашел девушку, да? Сын уже почти школьник! Так вот, — она снова вернулась к теме. — «Я для пациента книжки и беру, — заверил он меня. — Но хочу, чтобы пациент, вернее пациентка, не сам их взял, а чтобы я их принес. В порядке, так сказать, дружеского ухаживания». И так он при этом покраснел, что я сразу все поняла. Влюбился парень, хочет впечатление произвести. Я, конечно, ради такого случая правила нарушать не собиралась, но тут он имя объекта своего смущения назвал. Наша Ларочка! Представляете? Я так растерялась, что пообещала ему какую-то книгу найти. Да ну это мелочи же. Что, других новостей, что ли, нет? Васька этот опять же…

— Как его звали? Как он выглядел? — как ни пытался Морской скрыть сам от себя этот факт, но появление загадочного ухажера у дочери его не радовало.

— Васька? — Света словно издевалась. — А, не Васька, а красноармеец? Ну, говорю же, молодой, симпатичный… Митя, кажется.

— Только этого еще не хватало, — расстроенно вздохнул Морской, но тут же спохватился: — Ну, то есть, хорошо, конечно, что жизнь Ларочки бьет ключом, но зачем же так не вовремя и…?

— Неожиданно? — насмешливо перебила Света. — Ларочке всего-то 20 лет. И она всего-то очаровательная умница. Если бы не война, поверьте — юноши падали бы к ее ногам, едва с ней познакомившись. Но и в войну люди остаются людьми. Так что нечего тут переживать, радоваться надо!

— И про «не вовремя» я тоже не согласен, — вмешался Коля. Чета Горленко в этот раз явно решила быть заодно. — Дополнительное внимание со стороны способного защитить надежного человека Ларочке сейчас не помешает.

Морской сделал вид, что позволил себя убедить, и ускорил шаг, желая поскорее поделиться с Галей новостями.

* * *

Галочка на лестнице ритмично стучала по газопроводу большими деревянными щипцами для кипячения белья и не могла сдержать смех. Стукнет — хихикнет, стукнет — хихикнет. Прямо песня какая-то получалась. За окном — как хорошо, что высокий этаж и такой обзор! — до горизонта простирался истерзанный город, но на душе при этом все равно было тепло. Дом! Свой собственный! Наконец-то! Когда в редакции еще только пообещали поселить чету Морских «как полагается», Галочка сразу почувствовала — будет Дом. Обрадовалась поначалу по своим, сугубо личным причинам. Прежнее харьковское жилье ведь, как ни крути, было комнатами Морского. Местом, где он долго и счастливо жил с бывшей женой. Не говоря уже о том, что в последние три месяца до отъезда, когда город принимал первых беженцев и к харьковчанам массово подселяли квартирантов, у Морских постоянно останавливались семьи лишившихся крова друзей. В эвакуации же жилья вообще, считай, не было — спали в одной комнате со сдававшей угол хозяйкой, ютились за ширмой, стараясь лишний раз не дышать. А теперь все было по-настоящему свое. Да еще и такое! Когда Галочка прочла в газете, что переулок Покровского[3], 3 — один из пяти адресов города, по которым уже закрыты работы по восстановлению водоснабжения, обрадовалась приятному совпадению. Когда шла вместе с другими недавно прибывшими сотрудниками смотреть будущее жилище и встретила во дворе Анну Степановну, сначала удивилась соседству и лишь потом поняла, что селят их не куда-нибудь, а в самый лучший дом города, нарочно наполняемый самыми ценными специалистами. Было приятно и из-за оказанного доверия, и — что греха таить — из-за открывающихся перспектив.

— И это я не только про вид из окна! — весело сказала Галочка, озвучивая свои мысли вышедшей на лестничную клетку соседке.

С соседкой вот тоже повезло. По сути она сама себе Галочку выбрала. За какие-то давние партийные заслуги Ларисе Львовне предоставили такое право — самой решить, кем из реэвакуированных ее будут уплотнять. Старушка неожиданно оказалась рада подселению. Деловито осведомилась, нет ли у Галочки детей или животных, и не сильно ли пьющий у нее муж, и постановила, что чета Морских, пожалуй, заслуживает того, чтобы стать ее соседями. До войны вся огромная квартира принадлежала семье Ларисы Львовны. Но два последних года унесли жизни сыновей, муж умер от болезни, невестка с внуками ушла к немцу, да с ним и уехала из Харькова — все это старушка рассказывала как нечто само собой разумеющееся, мол, у всех такое происходит сплошь и рядом, — и Лариса Львовна осталась одна. И была рада хорошим соседям, которые и по дому помогут, и новостями развлекут, и стакан воды подадут, когда надо будет.

— Вода-то уже есть, — говорила Лариса Львовна, кивая в сторону квартиры, — осталось стаканы раздобыть. Я за последние голодные годы все подчистую из квартиры вынесла.

Галочка обещала раздобыть и стаканы, и вообще все, что нужно. Хотя с этим «все подчистую» Лариса Львовна явно лукавила. В двух комнатах, выделяемых для жизни Морских — одна просторная, на два окна, другая крохотная и темная, как и положено приличной спальне, — даже кое-какая мебель имелась. Собственно, и стиральную доску Лариса Львовна Галочке сейчас одолжила, и даже щипцы для кипячения нашла.

— Что у нас происходит? — Морской добежал до последнего этажа как раз, когда Галочка поняла, что выбивается из сил, и начала колотить по газопроводу с отчаянием, достойным последнего рывка.

— Все в порядке, — улыбнулась она в ответ на беспокойство мужа. — У нас в квартире дедушка моется, а Валентина стирку затеяла. Представляешь, в этом доме, оказывается, иногда даже бывает газ! Только, чтобы он нормально функционировал, нужно по газопроводу стучать. Меня Лариса Львовна научила, вот я и…

— Подтверждаю, — солидно кивнула старушка.

— Нельзя же так пугать! — восстанавливая дыхание, пропыхтел Морской. — Слышу — стук сверху, понимаю, что от нас. Всю азбуку Морзе перебрал, пока сюда бежал. Хорошо хоть на «сос» твоя ударная секция не похожа, а то я Колю бы за нарядом милиции уже послал. А так-то — ясно все и все понятно.

— Что понятно? — догнавшая Морского Света приветливо покивала всем присутствующим и тут же, со свойственной ей одной очаровательной скрупулезностью, кинулась докапываться до сути. — Как связана подача газа и этот стук?

Поскольку Света смотрела в упор на Морского, а Галочка вмешаться не могла, потому что сама не совсем понимала смысл совершаемого стуком ритуала, Владимиру пришлось отвечать.

— Ну… Знаешь ли, Светланка… Вот умеешь ты задавать некорректные вопросы. Откуда я знаю, что понятно? Я это произнес просто как вежливый интеллигентный человек. И тут ты…

Все засмеялись, но тут явился Коля, замешкавшийся на пролет ниже, с целью вернуть на прежнее место сорванную кем-то с петель батарею. Он-то все и прояснил:

— Что тут неясного? Газ до верха не доходит, когда его снизу кто-то расходует. Значит, нужна система оповещения. Занято, мол, не трогайте.

— Вот это очень правильно! — то ли про газопровод, то ли про батарею заявила Лариса Львовна. А дальше точно говорила уже именно про Колину помощь. — Я на этот леденящий душу кусок чугуна вечно натыкаюсь, когда вечерами в темноте вниз за газетами хожу. Электричество нынче даже у нас в доме с перебоями, а темнеет рано. Сколько говорила себе: проверяй почту по утрам! Но все забываю.

Из квартиры в этот момент выглянула довольная Валентина.

— О! Смотрю, гости все прибывают! — заворковала она. — А у нас только выварка с бельем на плите. Вряд ли кто обрадуется, если я дедовы кальсоны к столу подам. Но я уже почти закончила, вы уж не серчайте. Сейчас хотя бы чайник поставлю!

— Ну что вы, не надо, — замахала руками Света. — Мы ж не чаевничать пришли. Мы всего лишь посмотреть. Не каждый день у друзей новоселье!

— Я вам дам — всего лишь посмотреть! — строго зыркнула Лариса Львовна. — У меня и запасы кое-какие найдутся. Гостей с такими золотыми руками, — она с достоинством указала краешком взгляда на Колю, — приличные хозяева просто так не отпускают.

Компания переместилась в квартиру, и мужчины, конечно, еще в коридоре переключились на текущие дела.

— Так что у нас теперь двое подозреваемых! — кинулся рассказывать Морской. Галочке было интересно, но и немножко обидно: мог бы сначала показать друзьям комнаты. С другой стороны, хорошо, что Владимир до сих пор считает необходимым делиться всеми последними новостями. И хорошо, что история с поисками стрелявшего в Ларочку негодяя, кажется, наконец подходит к концу.

— Каких-таких подозреваемых? — Из ванной вышел раскрасневшийся дедушка.

— А вот таких! — живо отреагировал Коля и попросил Свету достать фотокарточку, на которой были изображены все «пленники Сабуровой дачи» разом. — Вот Дородный! Вот Васек. Они и есть подозреваемые. А это найденный Ларисой красноармеец. А это, как вы видите, наши девушки — и Светик, и Ларочка, и Тося, им помогавшая. — Горленко тыкал пальцем прямо в фото, и Свете даже пришлось шикнуть, мол, нельзя ли поберечь фотографию. — А оставшийся из пленников, — Коля занес было руку, но остановился и принялся чесать затылок, — ну вы и сами видите, кто остался. Товарищ Грайворонский. Вроде большой человек был когда-то, пока головой не заболел. Попал в больницу, и…

— А ведь, выходит, трое у вас подозреваемых, а не двое, — неожиданно вмешался дедушка. Галочка кинулась было успокаивать, мол, ну что ты, дедушка, тебе что-то показалось, но Воскресенский решительно перебил: — Вот этот ваш красноармеец — никакой не красноармеец. Долгов Денис Денисович. Писака он. С редакцией «Новой Украины» с самых первых дней оккупации сотрудничал. Я жил через дорогу от этого заведения, регулярно всех посетителей рассматривал. Уже и здоровались даже. И это я вам еще не сообщил тот факт, что Долгов этот к нам в Управу несколько раз наведывался за разъяснениями для каких-то текущих газетных статей. Ошибки быть не может, я этого молодого человека совершенно точно видел и возле редакции, и у нас в Управе.

— Действительно Долгов. Денис, да. Но мы думали, что он красноармеец. Правда, документов никаких не сохранил, когда из госпиталя бежал. Ох! — Света всплеснула руками, осознавая сказанное. — А ведь он, когда патруль немецкий его проверял, какую-то бумагу предоставил, свидетельствующую, что он — самое что ни на есть гражданское население. Мне Ларочка рассказывала. Он сказал потом, что бумага липовая, но…

Наступившая тишина прервалась пыхтением и резким скрипом двери.

— Что не запираемся? — насупившись, спросил появившийся на пороге Опанас Владимирович. — Времена нынче не те, чтобы кого попало в дом пускать. Впрочем, неважно. Я рад, что всех вас тут застал. Хорошо, догадался спросить у дежурного, не оставил ли ты, Николай, адреса, по которому тебя искать, если что. Профессионализм не провоюешь! Так и знал, что ты, отлучаясь с работы, как положено, все свои планы в журнал запишешь. Нынешние сотруднички наши так уже не делают, а ты — молодец.

— Что стряслось? — понимая, что без лишней надобности явно несклонный к физической активности маленький и кругленький Опанас Владимирович по городу рыскать не будет, Коля насторожился.

— Взял я преступничка нашего, — самодовольно усмехнулся гость. — Считай, с поличным. Сделано наше дело! Радуйся!

— Как взял? — удивился Горленко. — И который же из них? — он показал карточку и полез в карманы за бумажкой с фамилиями, куда даже не успел еще вписать Долгова.

— Ясное дело какой. Вот этот! Грайворонский, — не моргнув глазом, ответил Опанас Владимирович. — Жалко, без сознания сейчас — пострадал слегка при задержании, убежать хотел, зараза, а мои хлопцы переборщили. Допросить прямо сейчас не получится, но дело верное! — Не понимая причину общего удивления, следователь продолжил: — Я, пока вы там по баням своим расхаживали, покумекал и решил, что библиотекарей ваших расспрашивать бессмысленно. Лучше засаду организовать. Если честно, я это еще вчера вечером придумал, но не знал, дадут ли людей в караул, поэтому тебе, Николай, раньше времени ничего не говорил. В общем, если у нас есть предполагаемый мотив — сундук этот ваш с ценными книгами, — и если мы знаем, где этот сундук закопан, то отчего бы злоумышленника возле этого сундука не покараулить, а? Начальство одобрило, я ночью выставил ребят. Тебе, Николай, не серчай, снова ничего не сказал, чтобы ты не смеялся над глупым расходом человеко-часов и все такое. Знаю я эти ваши штучки. Днем уже тоже отчаялся, шел ребят с дежурства снимать. И тут смотрю — знакомый мужик с фотографии тихонько так, стараясь особо никому на глаза не попасться, к нашему месту с сундуком подбирается. И с картой сверяется ежесекундно. Надо, конечно, опознание будет для проформы провести, но сомнений нет — это то самое письмо с картой, что пропало вместе с вашей, гражданка Горленко, сумкой.

— Не может быть! — ахнула Света. — Грайворонский — добрейшей души человек. Да и зачем ему книги? Он отродясь ими не увлекался, это ж не домино какое! Неужели вот прямо так и шел с украденной у меня картой?

— Больше скажу, — продолжил следователь. — Он даже копать на том самом месте начал. Достал саперную лопатку и давай. Средь бела дня! Тут уж я от такой наглости не выдержал: «Стой, говорю! Милиция!» Преступник кинулся бежать, ребята за ним. Сопротивление даже оказывал, говорят. Сундук мы ваш, кстати, выкопали. Тяжелый, зараза. В отделении стоит. А Грайворонского пришлось врачам передать. Лежит сейчас в тюремном лазарете при КГБ. А что было делать? Это ближайший лазарет нашего ведомства был, куда можно подследственного передать. На дежурство при больницах у меня людей нет.

— Не может это быть Грайворонский! — не унималась Света. — Он точно в то время, когда в Ларочку стреляли, был в манипуляционной. Ему анализы сдавать в то утро надо было. Там так быстро не отделаешься — там очередь и все под подпись…

— Выходит, мы имеем дело с бандой сообщников? — сощурился Опанас Владимирович.

— Хорошая версия! — согласился Коля, как-то даже обрадовавшись. — И, кстати, выходит у нас теперь куда больше подозреваемых. Не удивлюсь, если все вместе они и виновны. То ни одной зацепки, то сразу уйма — вот что я называю интересное расследование!

Света посмотрела на мужа с таким возмущением, что притихли на всякий случай сразу все присутствующие.

В уличной одежде Опанас Владимирович выглядел особенно комично. Несмотря на жару, он носил нелепое, какое-то дикое и допотопное пальто, то и дело погружая пухлые руки за пазуху и выуживая из внутренних карманов всякую всячину — папку с бумагами, носовой платок, кусок бутерброда… Потел, пыхтел, но пальто не снимал. Свете этот забавный пончик в упаковке нравился все больше, несмотря на то, что он старался сохранять строгий вид и ежесекундно придирался к собеседникам.

— Алиби, говорите, гражданка Горленко? — неодобрительно качал головой он. — Во время нападения на Морскую Грайворонский, как вы утверждаете, был в манипуляционной? Дойдем до участка — задокументируем. У меня тут, — он похлопал себя по груди, — ручка, конечно, тоже завалялась, но писать на ходу не приучен. Только все равно проверочку нужно будет сделать. У вас память девичья, могли напутать что-то. Опросим окружение, кто там еще в очереди стоял, кто его видел.

— Нормальная у нее память, — вступился Коля. — Ты, Владимирович, не на том внимание акцентируешь.

— Во-первых, не надо вот этих вот «Владимировичей», — скривился следователь. — Не люблю. А во-вторых — проверка алиби — один из ключевых моментов дела. Не мне тебя учить, Коль, но ты, смотрю, за военные годы отвык от практики. Возвращайся!

— Слушаюсь, Опанас Владимирович, — немного обиженно буркнул Коля.

— Если можно, просто Опанас, — попросил следователь. — Владимировичей много, а я — один. Да ты всегда меня по имени и звал. Вот даже это позабыл!

— Вернемся к делу, а? — взмолился Горленко. — Итак, у нас три подозреваемых. — Света почувствовала, что муж чуть не проговорился, сказав «четыре», но вовремя вспомнил, что, оставшись на миг наедине с Морским, он согласился компрометирующие Долгова обстоятельства пока не разглашать. Вопрос был скользкий, и Морской обещал поговорить о нем с Воскресенским и с кем-то еще из журналистской братии более подробно. Да и с Долговым — он хоть не прятался, и то хорошо — можно было для начала побеседовать самим. Мало ли какие у человека личные обстоятельства. Если они к покушениям — Света мысленно поздравила себя, что, наконец, смогла называть вещи своими именами, хотя признать, что на нее и на ее подругу было совершенно самое настоящее покушение было непросто, — никакого касательства не имеют, то и незачем про них милиции докладывать.

— Я бы сказал, что один виновный и двое подозреваемых в сообщничестве, — поправил Опанас. — И все трое недоступны для немедленного допроса. Значит, будем собирать косвенные сведенья. Тем лучше подготовимся к допросам. Пока сбежавшего Васька найдем, а Дородного с Грайворонским приведем в чувство — уже как раз всю доказательную базу на руках будем иметь.

— Про алиби ты прав, — переключился на другое Коля. — Это штука важная. У всех четверых, — Света с силой пихнула мужа в бок, и он исправился: — Да-да, на всякий случай у всех четверых ваших пленников Сабуровой дачи нужно проверить алиби на оба момента покушения. Еще не мешало бы подумать про винтовку. Откуда у пациентов психушки оружие? — Света напомнила, что нынче ведь война, оружие есть у многих, а пациенты ведь уже не пленники, свободно могут гулять по территории и даже, если напишут заявление, то могут выйти на прогулку в город. Коля принялся спорить: — Это не означает, что винтовка доступна каждому. Сначала ее надо было бы украсть. И скрыть от посторонних. А это тоже хлопотное дело.

— Согласен, — не уточняя с кем, буркнул Опанас. — И мотивы надо бы как-то систематизировать. У Дородного, если он причастен, — месть за потерянное зрение. Я верно понимаю? — Света нехотя кивнула. Для нее было очень больно осознавать, что с Павлом так все вышло. — А с этим вашим Васьком что? Подумал, что его вычислили, и сбежал, извиняясь? А если стрелял, то почему? Пока оставим версию, что по научению Грайворонского, который руководствовался жаждой наживы.

— Не может этого быть! — не выдержала Света. — Мы с Колей ведь уже говорили. Товарищ Грайворонский попросту не мог знать о том, что мы собираемся выкапывать книги. Мы говорили про это с Ларисой у меня на кухне. Наедине. А про наличие сундука я говорила с его хозяйкой на улице, возле корпуса поликлиники. Рядом никого не было.

— Очень плохо! — укоризненно погрозил похожим на сочную сосиску пальцем Опанас. — Сбиваете следствию красивую гипотезу. В следующий раз все тайны говорите громко и сразу записывайте, кто что слышит!

— Шутки шутками, — перебил Коля, — но этот момент тоже нужно учесть. Нелепое совпадение, конечно, но, может, карта оказалась у Грайворонского случайно, а истинный мотив покушений связан с чем-нибудь другим. Пока мы знаем только, что наш подозреваемый — высокий мужчина, имевший доступ к красноармейской шинели и красноармейской винтовке. Остальное — домыслы. Черт! Когда мы уже дойдем до участка? — Коля ускорил шаг, хотя Света и так едва поспевала. — Не могу так работать! Мне нужно все записать. И нужно развесить записки, чтобы все сразу было видно, и…

— И, может, наш преступник вовсе и не высокий, — вмешалась Света, игнорируя неконструктивное ворчание мужа, — Тося же низенькая, и для нее все вокруг высоченные.

— Сомневаюсь, что в участке мы найдем такие шикарные условия, — подлил масла в огонь Опанас, реагируя на последнее замечание Коли. — Будем надеяться, что хоть кабинет предоставят и другими делами нагружать не будут хоть пару часов.

В афише было написано: «Вечерний концерт-капустник в клубе госпиталя на ул. Тринклера состоится в дневное время». Морской решил не глумиться над формулировкой. Хотя светомаскировку уже отменили, но электричество все еще было роскошью, поэтому ничего удивительного в том, что администрация перестраховывалась, не наблюдалось. В редакции Морской уже слышал и о дневных концертах, проводимых вообще без электричества, и о внезапном отключении света и мужестве артистов, продолжавших танцевать без фонограммы под отбиваемые доброжелательным залом ритмы, и о вечерних представлениях, которые прерывались вырубанием электричества на пару часов, а потом возобновлялись.

Морской немного волновался: на афише он увидел Инну Герман, приму харьковского довоенного балета и свою давнюю добрую знакомую. Он уже знал, что Герман не успела эвакуироваться и работала в оперном театре все время оккупации. Как это абсолютно не приспособленное к реальной жизни воздушное существо, блиставшее когда-то и в Ленинграде, и в Москве, справилось с тяготами последних лет? И как сейчас он, вернувшийся из безопасного Андижана и не проливший ни капли крови на фронте, сможет смотреть Инне в глаза? С чего начать беседу? Как не навязываться и, вместе с тем, подчеркнуть, что всегда помнил и ценил Инну и как человека, и как мастера и друга? Не проще ли остаться незамеченным, чтоб не тревожить балерину неловкими моментами?

— Вы здесь? Я вам ужасно рада! — Инна Герман заметила его первой и подошла, разрушив все замысловатые планы. — Что? Будете писать рецензию? — Она обернулась куда-то в глубь коридора и тихо позвала: — Дарина, нам повезло! Но что же вы стоите тут, Морской? Пройдемте в гримерку. Мой выход в танцевальных номерах — только во втором отделении, а в первом будут чтецы. У нас есть время. Кстати, это моя Дарина, она тоже чтец. Знакомьтесь.

Морской послушно шагнул за дверь со стандартной надписью «Посторонним вход воспрещен», пожал протянутую громадную руку, в суматохе представлений и эпитетов не сразу сориентировавшись, имеет ли он дело с женщиной или с мужчиной в платье.

— Дарина — драматический талант. И моя хорошая подруга. Или сестра, — продолжила разъяснения Инна, распахивая дверцу душной гримерки. — Я, знаете, не понимаю, как правильно сказать. Когда люди вместе переживают все ужасы оккупации, они становятся близкими друзьями, даже если раньше едва здоровались, пересекаясь в театре. Ну а сейчас, сражаясь бок о бок с нападками реэвакуированной администрации, мы все стали одной семьей.

— Простите? — Морской решился задать несколько прямых вопросов и услышанное ему сильно не понравилось.

— Они считают, что я танцевала для немцев, — говорила Инна, чуть склонив голову набок. — А что же мне было делать? Из города нас не забрали. Власть сменилась. Вышел указ — выходить на работу. Моя работа — сцена.

— Мы столько натерпелись, так ждали освобождения, а теперь на нас вымещают все зло, — подхватила Дарина, театрально хватаясь за голову и закатывая глаза. — Осуждение витает в воздухе. Это гадко. Паек в три раза меньше, чем у реэвакуированных. Ну, правда, — тут она хихикнула и подмигнула, мигом сменив амплуа, — в буфетах при клубах, куда нас зовут выступать, есть чем поживиться. Вы закажите чай хотя бы. Тут все продается, хоть и с ограничением на выдачу на руки, но за вполне смешные деньги.

— Я знаю, это звучит странно, — продолжала мысль Инна, ни за каким чаем Морского не отпуская, — но я танцую не для русских или немцев. Я танцую для искусства.

В растерянном взгляде примы было столько беспомощности, что Морской не смог промолчать.

— Вас обижают какие-то невежды, — спокойно сказал он. — Нормальные люди прекрасно понимают, что, исполняя «Лебединое озеро» в оккупированном городе, вы совершали подвиг. Вы заставили оккупантов уважать русский балет. Донесли им, что такое настоящая русская классика.

— Отлично сказано! — обрадовалась Дарина. И еще раз протянула Морскому руку для рукопожатия. — В следующий раз, когда нашего директора вызовут на ковер к очередному реэвакуировшемуся начальству, он так и скажет. Можно?

— Как вы правы! — улыбнулась Инна. — Мы не сдаемся и не жалуемся, вы не думайте. Мы все еще не теряем надежды доказать стране свою искреннюю преданность. Просто терпеть после каждого выступления все эти репризы про наши недавние пляски для немцев очень неприятно. Но везде есть хорошие люди. Надеюсь, нас поймут и прекратят травить. Я просто не ожидала, что со своими придется сражаться так же, как с врагами. Я могу быть фурией, вы знаете. Ею и была, например, когда ходила скандалить в «Новую Украину», после того как рецензию на наш балет поставили на одной странице с каким-то мерзким материалом об успехах гитлеровской армии. Я так ругалась, что никто не рискнул донести, представляете? Больше они про нас в таком ужасном окружении ничего не писали.

— О! — Морской обрадовался благоприятному стечению обстоятельств. — Инночка, а вы можете проконсультировать меня про сотрудников редакции этой газеты? Вы там кого-то знаете?

— Наверное, — Инна посмотрела настороженно. — Они полным составом ходили на спектакли и на разбор полетов тоже оставались. Наши разрешали, хотя я была против. Только… Я не хотела бы компрометировать кого-то, поэтому обещать правдивый ответ не могу.

— Меня интересует Долгов. Денис Денисович.

— А, — Инна вздохнула с явным облегчением. — Конечно, мы с Дариной его знаем. Тот случай, когда и правду не страшно говорить, потому что ничего плохого в ней нет. Милый, добрый юноша. Хороший, нежный запутавшийся мальчик.

— Да, — подтвердила драматическая подруга. — Хороший мальчик. Все балерины его любили. Когда узнали, что погиб, то очень плакали. Не представляю даже, как его мать переживает это известие. Впрочем, может, она его и не получит. Какой ужас! — всполошилась она, будто только сейчас осознала всю ситуацию. — До конца дней так и не узнать, что случилось с твоим единственным сыном! Верить, что он найдется. А он давно погиб в огне, сгорел заживо в госпитале, в который ты сама его и положила.

— Э… — Морской попытался, ничего не объясняя, получить побольше информации. — Простите, я не уловил. Можете пояснить все с самого начала?

— Пожалуй, можно, — хмыкнула Дарина. — Юноша погиб, мать уехала в Европу еще перед отходом первых немцев. Обвинять некого. Там очень сложная и трагическая история.

Оказалось, Долгов, хоть и сотрудничал с оккупационными властями, работая в газете, жил не слишком хорошо. Вернее плохо. Даже заболел. Попал в больницу как раз тогда, когда собирался с матерью убегать прочь из города при первом наступлении Красной армии. Мать выхлопотала ему место в больнице, но сама уехала, умоляя всех, кто оставался, помочь ее несчастному запутавшемуся мальчику встать на ноги, чтобы поехать вслед за ней. Они и помогли. Дарина лично носила передачку. Уже при наших.

— Наши, между прочим, всех, кто лежал в больницах, долечивали. Не важно, при какой власти ты сюда попал. Раз не военный и действительно болен — сначала вылечись, — рассказывала она. — А фашисты… Ну, вы и сами знаете.

— Тогда Дарина отнесла от нас немного фруктов Денечке — мы всей труппой скинулись. Узнала, что он уже хорошо себя чувствует, но все еще лежит в больнице, — продолжила Инна.

— Ходила только один раз, потому что носить особо было нечего, — снова вмешалась актриса, кажется, пытаясь оправдать свое не слишком рьяное участие в судьбе парня. — Я с матерью его дружила и обещала, конечно, парня навещать, но тут, казалось, нет нужды. Он оставался в больнице просто из-за липовой болезни. Выписали справку, чтобы не забрали на фронт, — вы же понимаете, все юноши призывного возраста зачислялись в Красную армию, а Денечка был уверен, что на фронте погибнет немедленно… Ой! — тут Дарина спохватилась: — Но я не знаю, кто дал ему эту справку, и вообще больше ничего не знаю!

— Владимир не из тех людей, кто будет выдавать чужие тайны, — уверенно успокоила Инна. Морской уловил в этой фразе что-то похожее на просьбу или вопрос и поспешил заверить, старательно выбирая формулировку:

— Да-да, конечно. Я понимаю, что это история не для посторонних. Никому лишнему не расскажу.

— Такая вот странная ирония судьбы, — подвела итог рассказа Герман. — Денечка остался в госпитале, чтобы выжить, и погиб именно из-за того, что остался в госпитале. Ой! — тут она все же вспомнила о буфете. — Что же мы вас пригласили, но не угощаем! Пойдемте! Дарине в первом отделении выходить на сцену, а я вполне могу немного задержаться, а после вместе пойдем в зал. Вы же пропустите ради меня кусочек первого отделения? Я ведь даже не успела расспросить вас о Галочке.

Морской, конечно, согласился с удовольствием. Инна могла рассказать о культурной жизни города намного больше, чем любой концерт.

Увлеченные беседой, они не сразу спохватились.

— Скорее! — шепнула Инна, торопливо увлекая журналиста за собой в фойе, чтобы зайти в зрительный зал. — Выступление Дарины пропускать нельзя. Мы так его готовили!

Тихо приземлившись в последнем ряду, Морской взглянул на сцену. И сразу почувствовал неладное. Дариной в зале были недовольны.

Величественная и суровая, слишком крупная для урезанной почти в два раза сцены — срочно ремонтирующий клуб госпиталя военный отдел, конечно, в последнюю очередь думал о размерах площадки, — актриса раскачивалась на самом краю авансцены, как бы нависая над зрителями. Хуже всего было то, что она читала Гейне.

— Что она делает? — шепнул Морской Инне. Вряд ли кто-то в зале знал, что и стихотворение, и автор ненавистны фашистскому режиму. Читать немецкого поэта в только что освобожденном городе? Зачем?

— Все хорошо, — загадочно улыбнулась Герман. — Мы выбрали беспроигрышный вариант. Это речь Ванды Василевской. Она читала эти строки перед бойцами истребительного батальона. Здесь, в Харькове. Успех необычайный!

Когда Дарина перешла к прозаическому восхвалению богатства немецкой культуры и былым демократическим ценностям Германии, по залу прошел уже не скрываемый недоуменный ропот. Морской продумывал, как незаметно утащить Инну, если начнется заварушка. И тут — да, Дарина действительно была талантливой актрисой! — она обрушила всю мощь своего голоса и весь свой гнев на головы недовольных.

— Все это втоптано в грязь фашистской гадиной! Идеалы преданы! Придет время, и не только мы, но и сам немецкий народ, все народы, в едином порыве отомстят немецкому фашизму. Так не бывает, чтобы одна страна могла вероломно напасть на другие, пошатнуть мировые договоренности и азы добра и остаться безнаказанной. Наше дело правое, и значит мы победим!

Зал взорвался аплодисментами. Инна с мокрыми от слез глазами с обожанием глядела на подругу. Морской, прекрасно понимая, что недоброжелатели уже нашли себе пищу для нападок и окончание пассажа просто не заметят, смотрел с сочувствием.

В антракте Герман снова утащила Морского в буфет. Дарина присоединилась спустя миг, незаметно и скромно, будто и не срывала только что море оваций.

— Это безумие, — печально улыбалась Инна. — Но это ведь и вызов. Они заранее настроены против нас. Поэтому нам надо работать в десять раз сильнее. В прошлый раз после выступления я лично получила выговор. За — не поверите! — она нервно передернула плечами, — слишком фривольный танец. Так и сказали. Эти люди — мне!

Морской почувствовал себя так, будто ему дали пощечину. В довоенных рецензиях, не желая разбрасываться восторженными эпитетами и записывая свое: «В танце И. Герман есть завидная точность и выразительность», он знал, что значительно преуменьшает талант. Речь шла о безусловном гении. Не зря в 20-х Герман была звездой Ленинграда, не зря сам Волынский в своей «Книге ликований» посвящает искусству своей лучшей балерины множество страниц и прочит ей карьеру новой грандиозной исполнительницы Жизели. С тех пор как Инна стала примой в Харькове, можно было не опасаться за будущее харьковской балетной труппы. И вот теперь…

— Они нарочно просмотрели афиши прошлых лет и выбрали канкан, — фыркнула Дарина. — Не посмотрели даже, что Инна работает в классике и канкан был вне ее репертуара. Но все равно мы справились отлично. Не знаю уж, какая муха укусила всех этих заговорщиков, — она так аппетитно уплетала буфетные булочки, что у Морского заурчало в животе. Их отпускали по две штуки на нос, и Инна тут же переложила свои на тарелку подруги. — Они хотят сжить нас со свету, не понимая, что в этих стенах Инна и есть — свет.

Тут из-за шторы технического входа появился кто-то из администрации и поманил артисток пальцем. Инна послушно ушла, однако через миг вернулась. Взволнованная, но, кажется, не слишком огорченная.

— Нас отменили, — сказала она просто. — Кому-то что-то не понравилось или наоборот, я не поняла. Во втором отделении будет выступать ансамбль народного танца из заводской самодеятельности. Вы как хотите, а я пойду смотреть. — Она гордо вскинула голову. — И есть еще одна чудесная новость: наши просьбы услышали. Отправят гастролировать на фронт. Я правда этого хочу. Искусство — в массы. Как Лепешинская, как труппа театра Шевченко, как все в наши часы… — Прозвенел первый звонок. — Передавайте привет Галочке, — улыбнулась Инна на прощанье. — Жаль, что вы ее сманили из балета, у девочки было большое будущее. Впрочем, кто я такая, чтобы осуждать. Удачи вам, мой дорогой! До встречи!

В редакцию Морской спешил с разбитым сердцем. Никакой ансамбль самодеятельности он смотреть не хотел. К самодеятельности можно было вернуться потом, а пока надлежало срочно придумать что-то, чтобы вернуть городу способность ценить свои таланты, не разделяя мастеров на тех, кто был в эвакуации, и кто ее не удостоился. Характер Инны — о! она наверняка все эти пассажи про добрых немцев выдавала не только по старой дружбе близким людям, но и вообще всем, кто спрашивал, — изменить было нельзя, но возвращение уровня культуры в родной город Морской считал своим первоочередным долгом.

Поинтересовавшись, где можно найти архив старых номеров, он принялся искать нужные материалы. Необходимо было провести разведку — понять, что писали людям раньше, поймать, так сказать, волну и направить ее в нужное русло.

Не то чтобы Морской забыл об однозначном вероломстве юноши Долгова, но решил, что разговор с ним можно перенести на завтра. Однозначно нужно было сделать это до того, как Коля вцепится в подозреваемого: вдруг Долгов и правда невиновен, а Горленко сгоряча не разберется. Но это дело могло подождать, а вот рецензию на первый акт концерта в госпитале надлежало написать немедленно.

И тут планы Морского резко изменились — в одном из старых номеров он обнаружил заметку. Знакомую, но вовсе не о культуре. Та самая «статейка», которая описывала, как два лихих парня, отправляясь на фронт, решили в срочном порядке найти себе жен, и как один из них потом волновался и просил разыскать свою супругу в освобожденном Харькове. Все, как Дюшенька описывал. Статья была написана в романтической тональности. Супругу разыскали, она была верна мужу и очень ждала его возвращения. Смущало Морского только одно — имя друга, который вместе с героем заметки надумал жениться перед уходом на фронт. Митя Санин!

— Митя Санин! — сам себе шепнул Морской со все нарастающей тревогой. — Таких совпадений не бывает. Попался гад!

Галочка ожидала мужа совершенно расстроенная — с завтрашнего дня надлежало выходить в редакцию уже ежедневно и на полную рабочую смену, между тем, заботы дня сегодняшнего показали, что выжить в современном Харькове семье из двух работающих взрослых было совершенно невозможно. Кто-то один должен был воевать со всевозможными инстанциями, улаживая проблемы с документами, или стоять в очередях на отоваривание карточек. Причем, судя по ценам на базаре — а Галочка сходила и на ближайший Сумской, и на более дешевый Благовещенский, — чтобы семья из двух человек могла питаться, работать должен был один, а зарабатывать — двое.

Другим поводом для расстройства послужило общение с сердечным другом Анны Степановны. Дюшенька удачно проезжал мимо и вызвался подбросить Галю до дома, но стал вести такие разговоры, что лучше бы она прошлась пешком.

— Выкладывай! — вернувшийся Морской с порога ощутил настроение жены. — Прорвемся! — улыбнулся он в ответ на первую жалобу. — Как говорится, мы не будем зареветь! Другие же как-то живут? И у нас все получится. Не волнуйся и пусти хоть раз в жизни все на самотек. Вспомни, каким ужасным все казалось, когда мы только приехали в Андижан. Но жили же. И тут, конечно, тоже скоро все наладится. Мы дома, а война все отступает. Кременчуг уже почти освобожден. И на других фронтах успехи — немцев выгнали из Тамани. Сегодня слышал, Анечка всерьез обсуждала, какую публикацию дадим ко взятию Киева. Готовят заранее, чтобы оперативно катануть в номер. Анечка смешная. Еще и сокрушалась, что всех специалистов вот-вот в столицу переведут прямо у нее из-под носа. Все будет хорошо!

«Соціалистична Харківщина», ноябрь 1943 года, художник А. Щеглов

Вдохновляющие речи мужа Галочку, как всегда, успокоили. О происшествии с Дюшенькой уже даже и говорить не хотелось, но надо было. Галина все рассказала.

— Что? — Морской насторожился. — Он просил тебя повлиять на следствие? Вот это поворот! А ты, еще раз повтори, что ты ответила? — Он все прекрасно слышал, но поступок Галочки его, похоже, так развеселил, что надо было повторить.

— Я ничего не ответила, — послушно повторила Галочка. — Просто убежала, и все. Я же помню, что у него передняя дверца не сразу открывается, поэтому выскочила из автомобиля и бросилась в подъезд. Пока он с дверцей довоевал, я уже дома была. Чего ты так смеешься? Я вот, наоборот, расстроилась. Он теперь будет думать, что я ненормальная. Представь, он мне, так серьезно: «Поймите, Галочка, сейчас такое время, когда слухи совершенно ни к чему. Я знаю, что ваш супруг и его товарищ из милиции считают, будто к покушению на дочь Морского причастен красноармеец. Нам прям запрос принесли, мол, что мы можем сказать по этому поводу. А мы можем сказать только: не распространяйте слухи, если в чем-то не уверены. Я вас прошу просто по-человечески. Поговорите с Морским, объясните, что любые разговоры на подобные темы в наше время дискредитируют войска. Я могу, конечно, как сотрудник военного отдела привлечь свое влияние, но лучше просто по-соседски попрошу вас попросить…» — Сейчас Галочке и самой казалось забавным кривлять солидные и, вместе с тем, умоляющие интонации соседа: «Попрошу вас попросить супруга, чтоб он попросил товарищей никому не распространяться»… Попрошайка у нас прямо, а не сосед! Но я, признаться, растерялась. Не знала, что ответить, и решила просто убежать. Это сильно глупо?

— Ужасно глупо, — подтвердил Морской. — Но тем не менее очаровательно. А может, даже полезно. — Он посерьезнел. — Понимаешь, тут такое дело. Нам надо получить побольше информации об одном красноармейце. Он подозрительный и крутится вокруг Ларисы. Я думаю, в обмен на мое обещание, что я, — тут он тоже постарался спародировать Дюшеньку: — «Попрошу своего товарища попросить его начальство» не слать запросы про красноармейцев, Андрей Иванович сам мне все расскажет. — Морской неловко, явно с трудом подбирая слова, описал ситуацию.

— За Ларочкой ухаживает парень, который, как ты выяснил, женат? — повторила Галочка озадаченно. — И ты считаешь, что он по всем параметрам походит на вашего подозреваемого?

— Я не считаю, я не знаю, — нервно отмахнулся Морской. — Наверное, Дюшенька мог бы досье какое-то на него раздобыть, что ли… Не хочется пока докладывать о моих подозрениях Николаю, а Андрей Иванович человек посторонний, с Ларисой не знаком… Только вот как к этим расспросам подступиться? Зайти завтра и как бы невзначай сказать, мол, ты передала мне просьбу? Но завтра — это очень далеко…

— Я знаю! — Ради благополучия Ларисы и спокойствия мужа Галочка, конечно, была готова на многое. — Разыграем сцену, будто я хочу извиниться за свое поведение. Так переживаю, прямо места себе не нахожу. Пойдем сейчас?

— Ого! — Морской присвистнул. — Что ж, я готов.

По дороге Галочка решила поумничать:

— Помнишь, я говорила, что нужно уметь быть счастливой внутри стен, которые не можешь сокрушить? — спросила она мужа. — Так вот, заметь, сейчас я пытаюсь сокрушить стену. Вместо того, чтобы забыть о своем глупом поведении как о дурном сне, собираюсь акцентировать на нем всеобщее внимание.

— Ценю твою отвагу, — улыбнулся Морской, кажется, не вполне понимая, чего на самом деле стоит Галочке этот визит.

Едва войдя в нужный подъезд, она поняла, что позориться нужно будет прилюдно — из квартиры Андрея Ивановича раздавались веселые голоса.

— Празднуют, — констатировал Морской и ускорил шаг. Входная дверь была открыта. В квартире пахло вкусным чаем и духами.

— Ой, батюшки! — из кухни вышла раскрасневшаяся Анна Степановна с блюдом пирогов. — Какие люди к нам! Скорее проходите! У нас застолье. Совместное. Пируем у Рыбаловых, но выпечка моя. — Из дальней комнаты донесся звук баяна, кто-то тут же принялся подпевать. — И инструмент я им нашла. Пусть разминаются пока, — она хитро подмигнула. — Попозже, может, что сама сыграю. Пойдемте, Дюшенька будет очень рад.

— Мы, честно говоря, на две минуты, — осторожно начала Галочка. — Нам с Андреем Ивановичем надо объясниться. Я, — тут она набрала полную грудь воздуха, — так себя нелепо повела.

— Да? — Анна Степанова уже заглянула в комнату и принялась размахивать свободной рукой, зазывая Дюшеньку в коридор. — А он мне прямо противоположное сказал. Он, дескать, был невежлив и стыдится, а ты, чтобы спасти его от позора, сделала вид, что ничего не заметила. И, понимаешь, — она посмотрела на Галочку с большой нежностью. — зная тебя, я больше верю Дюше. В том смысле, что твое, Галочка, поведение, наверняка было безукоризненно…

К счастью, Анну Степановну кто-то позвал, и она убежала к гостям.

— Вот это чудо! — В коридор порывисто влетел Дюшенька. — Я думал, вы меня больше знать не хотите, а вы пришли, да еще и с товарищем Морским. Надеюсь, на дуэль меня вызывать не будете?

— Буду, — нашелся Владимир. — Но немного в другом смысле. Предлагаю информационный поединок. Если я правильно понял, вы недовольны, что милиция открыто информирует, что наш подозреваемый был в красноармейской шинели. Я объясню вам, из-за чего весь сыр-бор, и постараюсь попросить своих….

Галочка слушала и все пыталась выбрать удобный момент, чтобы вставить заготовленное: «Я хотела бы извиниться, я просто растерялась, поэтому и не знала, что ответить», но подходящей паузы так и не возникло. Дюшенька пригласил гостей на кухню.

— Да, понимаю, — продолжал беседу он там. — Но все равно буду отстаивать своих всех до последнего. У нас в городе сейчас проверенные, хорошие ребята. Никто из них не стал бы стрелять в девушку.

— Давайте я скажу прямо, — прервал Морской. — Меня интересует Санин Дмитрий. Он был на том месте, где стреляли в Ларису. Он появился позже у нее в больнице. Потом нашел ее в новом медицинском учреждении.

— О, кажется, я что-то начинаю понимать, — Дюшенька совершенно не удивился. — Я лично с ним беседовал вчера. Он был командирован в область для работы. Укомплектован, как положено для переезда. А сам возьми и явись к начальству с глупостями. Я присутствовал при разговоре. «Считайте, — говорит, — уклонистом или кем угодно, наказывайте как хотите, но я сейчас никуда отлучится не могу. Девушка в больнице. Я ей нужен. Прошу, мол, и все тут». Парень хороший. Да и послужной список у него ничего. Мы решили пока махнуть рукой, пусть остается, но, разумеется, взяли на заметку. А у него, оказывается, дела сердечные не с кем-нибудь, а с вашей дочерью… Хм… Даже не знаю, что сказать. В личное дело не заглядывал, но, насколько могу судить, человек ответственный. Но, извините, нельзя же просто из-за того, что вы хотите проверить репутацию ухажера дочери, порочить красноармейцев?

Морской внезапно скис. Выходило действительно как-то некрасиво. По отношению к Ларисе, если Митя был невиновен, и по отношению к Коле, если считать, что Санина надо включать в ряды подозреваемых. Со стороны все это выглядело, будто Морской строит интриги и против друзей, и против собственной дочери.

— Забудьте, — сдавленно сказал он, — И про красноармейцев тоже. В том деле уже есть подозреваемые, и они к вашим подчиненным никакого отношения не имеют. Запросов больше не будет, я думаю. А разговоров никаких и не было.

Для приличия пришлось еще какое-то время побыть в гостях. Атмосфера располагала. Морской, как он это умел, моментально сделался душой компании и всех очаровал. Лишь выйдя на улицу, он опять стал мрачным.

— Не знаю, как быть, — признался. — Этот негодяй, заметь, еще и в командировку нарочно не поехал. Хоть ситуация и неприятная, но придется завтра поговорить с Ларисой откровенно. И, как ни крути, Горленко тоже надо поставить в известность. Обозначенные подозреваемые вроде и подходят на роль злоумышленников, но наш тоже ничего. Вдобавок у тех есть алиби.

— Как и у нашего, — осторожно заметила Галочка. — Ты же помнишь, Санин был на виду, когда в Ларочку стреляли. Но я согласна — Ларисе нужно рассказать о той статье… И это неприятно, понимаю.

Следующий день начался для четы Горленко с добрых вестей. Оказавшийся каким-то образом на территории Сабуровой дачи ни свет ни заря, Опанас привез Свете официальное извещение о том, что книги из откопанного сундука передаются в фонд библиотеки Короленко. Кроме того, он протянул Светлане два именных благодарственных письма за содействие в возращении культурных богатств Родине. Одно письмо адресовалось библиотекарю Демидовой, другое — лично Свете. К обоим прилагались торжественные приглашения на городской сбор пионерских дружин.

— Глебу задание дали — любых героев, которые под руку попадутся, к молодежи отправлять. Будете выступать как почетные гости. Расскажете о своем подвиге.

— С ума сошли? Я-то тут при чем? — рассмеялась Света. — А вот товарищ Демидова и правда совершила подвиг. Я ей отнесу это все. Если здоровье позволит, она наверняка согласится выступить перед пионерами.

Колю Опанас при этом обрадовал удостоверением сотрудника милиции.

— Понимаю, что это капля в море, — немного даже извинялся следователь. — Какой там у тебя стаж довоенной работы, а? Но, увы, чтобы наган, форму и паек получить, еще массу разрешений запросить требуется. Удостоверение, конечно, не кормит и не стреляет, но зато с Игнатовым теперь проблем не будет.

Вчера, обсудив план и приоритетные мероприятия, следователи изучили личные дела подозреваемых и пришли к выводу, что, кроме сухих фактов, нужны и живые свидетельства. Хотелось проконсультироваться с главврачом Сабурки. Кому же это было делать, как не Коле, живущему в двух шагах от рабочего места Игнатова? Увы, Александр Алексеевич сослался на крайнюю занятость и выделять время на беседу отказался. Извинился перед Светой, сказал, мол, все равно ничего толком не знает, и убежал куда-то в глубь больницы. Николаю пришлось звонить в участок Опанасу и требовать подмоги.

— Отлично! — разглядывая новенькое удостоверение, ухмыльнулся Горленко. — Теперь этот лис Игнатов от меня не отделается.

И тут же помчался в административный корпус, оставив Опанаса под Светиной опекой.

— Отлично! — в свою очередь сказал Игнатов, возвращая удостоверение Николаю. Сказал, вообще-то, без всякой радости. Скорее с недовольством. — Эта бумага, разумеется, дает вам право тратить мое время на болтовню, — откровенно, но слегка запутанно начал он. — Более того, благодаря ей я смогу вам рассказать намного больше, чем мог бы без нее. Но, поймите — дела на фронте идут все лучше, бои все значимее, раненых все больше. А я врач — понимаете? Не только главврач своей больницы, но и доктор в госпитале. Хотите — пойдемте со мной на обход? По дороге можете задавать мне любые вопросы — отвечу честно и на все.

После посещения первой же палаты вопросов у Коли резко поубавилось. Он знал, что такое раненые, знал, что такое война, на собственной шкуре прошел многое, но все равно не мог сохранить хладнокровие. Не мог спокойно интересоваться, в какое время почти вполне здоровый пациент Грайворонский сдавал мочу, в то время как доктор Игнатов отвечал семнадцатилетнему юнцу, отрежут тому ногу или нет.

— Я вижу, вы все поняли, — хмыкнул Игнатов, выходя на перекур после обхода первых трех палат. — Как я вчера уже вам говорил, о расписании больных можно узнать из записей медсестер, а мои личные наблюдения вашему делу ничем не помогут. Я не был близок с этими пациентами.

Коля молча кивнул.

— Я не знаю, чем могу еще помочь, — продолжил доктор. — Обстоятельства спасения интересующих вас пациентов я подробно изложил в заявлении компетентным органам. Вам наверняка его передадут. Жизнь Сабурки во время оккупации тоже подробно описывал. И описываю — расспросы продолжаются и продолжаются.

— Только, — Коля все же не мог не спросить, — что вы имели в виду, когда сказали, что, увидев мое удостоверение, можете сообщить мне больше, чем без него?

— Да! — Игнатов нервно поправил очки. — Хорошо, что спросили, я уже и забыл. Про пациента Василия. Я и вчера хотел вам это рассказать, но информация конфиденциальная… Короче, пару дней назад, во вторник, нам нанес визит товарищ Корж. Вы слышали о нем?

Коля решил не врать и честно признался, что не слышал.

— Ну как же! Один из выживших харьковских подпольщиков, которые не просто тайно сражались против оккупантов, как все мы, но и имели связь с нашей армией, получали поддержку, приказы… Николай Александрович Корж такая же легенда, как Сашко Щербак. Только выжил. Газет вы, что ли, не читаете? — Игнатов бросил папиросу и заспешил, потому закончил кратко, по-военному: — Товарищ Корж был у нас с визитом. По делам. И я увидел, как наш пациент Василий радостно бросается ему на шею. — У Коли на лице, видимо, отобразилась такая гамма чувств, что Игнатов снизошел до подробностей. — Оказалось, они знакомы. Наш Васька и легендарный партизан. Кто б мог подумать! Возможно, товарищ Корж что-то знает о нынешнем месте пребывания Василия. Я не мог рассказать вам вчера — не уверен, что могу разглашать, что Николай Александрович тут был, и привлекать к нему излишнее внимание. Но раз вы интересуетесь официально — то вот. Но, знаете, я, в общем-то, не верю, что Василий может быть замешан в чем-то плохом. Такие люди — добрые по своей природе, почитайте его диагноз… Но найти его, конечно, надо. Я думал, если сам не вернется, мы завтра в официальный розыск подадим, тогда и к товарищу Коржу кто-нибудь сходит. Но раз вы сами начали искать. Хотя зачем…

Доктора встревоженно позвали с лестницы. Он порывисто сделал пару шагов на зов, потом обернулся к Коле с насмешливой улыбкой, глянул вопросительно, мол, «вы со мной?» и удовлетворенно кивнул, когда Коля торопливо отказался.

— Адрес товарища Коржа есть в книге для записей у меня в приемной, — кинул Игнатов напоследок. Но это Горленко знал и без него. Приемная главврача была оснащена телефоном, и все, кому хоть раз нужно было позвонить, были знакомы с огромной тяжелой тетрадью, истыканной закладками с буквами алфавита, в которой десятками разных почерков были записаны всевозможные адреса и номера. Что-либо разыскать там казалось невозможным.

К счастью, адрес Николая Александровича Коржа знали в участке. Опанас с радостью вызвался позвонить. Он бродил все это время со Светой по Сабурке, лично осматривая то кусты, где прятался злоумышленник, то груду обломков, оставшуюся на месте входа в катакомбы, где содержались пленники, но так и не нашел ничего ценного. Информация про обнаружившегося у Василия знакомого партизана, полученная Николаем, и то была лучше.

— А вы-то почему Николаем Александровичем интересуетесь? — ничуть не смущаясь того, что подслушивала чужой разговор, поинтересовалась восседавшая в приемной Игнатова медсестра. — Вы тоже ему выговор устроить хотите? Жалко человека!

— Это Клавдия — что-то вроде заместителя по вопросам документов. Она доброжелательный товарищ и большая сплетница! — радостно шепнула Светлана и тут же кинулась в атаку: — Клавдия Ивановна, как хорошо, что мы вас застали! Вы одна можете нам помочь. Я слышала о скандале, но понятия не имею… А мой муж — следователь. Так важно в наши дни помогать следственным органам.

И вот тут, наконец, появилась настоящая зацепка.

— Товарищ Корж был у нас как представитель бывшего подполья, — сообщила Клавдия. — Проводил ревизию партизанского схрона в катакомбах Сабуровой дачи. Да! Представляете, все это время тут, у нас под носом, был схрон оружия. Не очень-то под носом, конечно, — за дальним корпусом возле речки среди сараев и погребов. Но я довольно часто там бывала — белье развешивала сушиться. И ничего не замечала, представляете? Товарищ Игнатов — молодец. Предоставил подпольщикам ключи от входа в катакомбы и сделал вид, что знать ничего не знает. Теперь, правда, проблем не оберешься — из схрона пропало какое-то оружие. Еще во время оккупации, похоже, но, ясное дело, наши сейчас хотят установить, как так вышло. И правда, как?

Каждое слово Клавдии было на вес золота, поэтому присутствующие молчали, не отвечая.

— Я мало слышала, но из того, что разобрала, — продолжила чудо-рассказчица, — выходит, будто по бумагам не сходится то, что нашли в схроне, с тем, что описано в последнем отчете партизан. — Коля, Опанас и Света быстро переглянулись. Вот и зацепка про злополучную винтовку! Между тем Клавдия Ивановна не умолкала: — Товарищ Корж с друзьями приходили проверить, не затерялось ли что. Да разве ж там разглядишь! Подземные ходы и раньше разрушенные под Сабуркой были, а после того, как нас последний раз бомбили, там от любого пространства осталась половина, да и только. Товарища Игнатова тоже позвали осмотреть помещение. Он пришел весь в пыли, вы бы видели! Я костюм его еле отмыла. Зачем, спрашиваю, вас-то туда потащили? Оказалось, чтобы самолично все осмотрел, бумагу подписал, закрыл замок и повесил ключ к себе на щит, — она кивнула на доску, истыканную гвоздями, на которых кое-где болтались разнокалиберные ключи. — Товарищ Игнатов, если честно, страшно злился. Вечно его отвлекают всякие визиты не по делу. А эти визитеры еще и шум подняли! Друзья, что с товарищем Коржом пришли, прямо рвали и метали — ну как же, мол, так, куда могло деваться оружие?

— Можно, мы тоже осмотрим схрон? — быстро спросил Опанас, не в силах скрыть волнение.

— Конечно, — благодушно ответила Клавдия. — Берите ключ. Только дверь опечатана НКВД. Но вы же тоже вроде бы при исполнении…

— Значит, нельзя, — вздохнули хором Опанас и Коля.

— Тогда вперед к товарищу Коржу! — оживилась Света. — Вернее, вы — к нему, а я — к Демидовой. Нельзя ведь знать что-то хорошее и не делиться. Тут и один визит не знаешь, как успеть до смены, так что к товарищу подпольщику идите без меня…

— Поражаюсь вашей самоуверенности, Светлана, — усмехнулся Опанас на ходу и переключился на Колю. — Супруга твоя, я смотрю, даже не сомневается, что изъяви она желание явиться с нами к товарищу Коржу, мы не возражали бы. Поражаюсь и завидую!

— Как вышло, что ты, Светик, не знала ни про схрон, ни про исчезновение оружия? — Коля думал совсем о другом. — Ведь это, если я правильно понимаю, те же самые катакомбы, что и ваши, в которых жили пленники.

— Вот зря ты не хочешь туда залезть и посмотреть все сам! — возмутилась Света. — Своими глазами было бы понятнее. Обрушилось — не значит, что нельзя проползти и посмотреть.

— В данном случае значит, — перебил Опанас. — Я пытался. Ничего там сейчас не понятно: развалины — они развалины и есть. Я даже толком вход в катакомбы не нашел.

Света принялась объяснять:

— Там, Опанас Владимирович, и раньше этого входа в явном виде не было. Ну того, что от наших комнат к настоящему подземному коридору вел. Но ладно, раз не поняли, придется объяснять. Если представлять со стороны, то лучше вообразите большой подземный лабиринт. Посередине завал, а возле входов будто бы кармашки. Откуда мне было знать, что мы — не единственный жилой кармашек? Коридором, что ведет вглубь, мы не пользовались. Там давно уже сплошные обломки были. Нет, может, можно было и протиснуться туда сквозь щели, я не пыталась. Ого! — Тут Света осознала серьезность сведений и мигом простила мужу все обиды. — Вы считаете, кто-то из пленников пролез через завалы коридора в дальний схрон и утащил у партизан винтовку? И из нее стрелял в нас со Светой?

— Мы ничего не считаем, — ответил за двоих Опанас. — Но все должны допускать и перепроверять.

Света обиженно шмыгнула носом, отвернувшись на этот раз от обоих собеседников. Что не помешало ей, перед тем как свернуть в переулочек, где жила библиотекарь Демидова, нежно обнять мужа и с улыбкой кивнуть Опанасу.

До Люботинской[4], которую Коля, воодушевленный давними экскурсиями по городу с Морским, упорно хранил в памяти как «Скрыпницкая улица, получившая свое название из-за того, что по ней возили воду, а колеса у бочек нещадно скрипели на всю округу», оставалось идти совсем немного. Опанас явно нервничал:

— К непростому человеку идем. Единственный выживший из харьковского партизанского подполья. Герой! А мы к нему с такими вопросами. И кто тебя за язык тянул про Васька расспрашивать? Мало ли где наш малахольный ошивается… Оно нам надо?

— Надо! — строго осадил Коля. И додавил для улучшения взаимопонимания: — Васек оказался близким знакомым человека, имевшего доступ к схрону с оружием. И в схроне этом наблюдается недостача. А у нас орудие покушения до сих пор не найдено.

— Тьфу! — вместо ответа буркнул Опанас.

Приближаясь к нужному адресу, Коля хотел было рассказать, что вот там дальше, уже в переулке, где до войны была пастеровская станция, раньше находился настоящий анатомический театр. История о трупах, участвовавших в представлениях для студентов, в свое время всерьез будоражила Колино воображение. Хотел рассказать, но промолчал, не желая смущать служаку-Опанаса заумными разговорами.

— Надо же, — внезапно улыбнулся Опанас. — А пансион-то сохранился! Я думал, разбомбили, а ведь нет, стоит. Сто лет назад тут, — он ткнул надувным кулачком в сторону расположенного по другую сторону улицы двухэтажного дома с лепниной вокруг окон, — немножко даже довелось пожить Марко Вовчок. Она училась в частном пансионе…

Коля ошарашенно заморгал.

— Забудь, — тут же отмахнулся Опанас. — Не у всех же жены украинскую литературу преподавали, — он порывисто вздохнул. — И сейчас преподают. Только далеко. В Заозерске. Есть такой город почти у Баренцева моря. Я ведь после ранения не в Харьков должен был ехать, а к жене. Отпуск два месяца выбивал. Выбил. И тут радость — Харьков освободили. Я поступил как должен, но жалею. У жены-то все в порядке — эвакуировалась вместе с детдомом как педагог, работа есть, паек хоть какой-то, но полагается. А мать с сестрой в Харькове, в полнейшей неизвестности. В общем, добился я срочного назначения сюда. И повезло еще, что дали. Сейчас бы уже отказали. Слышал про негласное правило своих в освобожденные города на службу не отправлять? Объективное отношение к местному населению, то-се… — Он снова вздохнул. — Ты не стой, подгоняй меня давай. Я, как видишь, чего только ни вспомню, лишь бы к серьезному человеку с твоими глупостями не соваться…

Как выяснилось через миг, меньше всего к Николаю Коржу лепилось наименование «серьезный человек». Порывистый, улыбчивый, открытый парень, совсем еще молодой, отвечал на вопросы прямо и явно хотел помочь. Предварительно, правда, в документы вчитывался очень пристально. Было видно, что доверять с первого взгляда не привык. Оно и понятно.

— Васька я знаю, конечно. Соседи ведь. Вот перед самой оккупацией, как я сюда к родственникам переехал, и познакомились. Я знал уже тогда, что обязательно займусь подпольной работой, с тем в Харькове и оставался. Приглядывался к Ваську, конечно. Может, и он на что сгодится. А потом — все, — рассказчик зло сощурился, и стало ясно, что парень этот, несмотря на всю приветливость к своим, врагов умеет ненавидеть люто и непримиримо. — Прибежала как-то к нам сестра Васька, Анна Яковлевна, вся в слезах. Говорит, нет больше Васька. — Корж начал объяснять: — Парень ведь болен. Ну, вы знаете. Таким раз в несколько месяцев обязательно надо в больнице лежать. Анна Яковлевна с Васьком так радовались, что фашисты их Сабурку не закрыли. Думали, Васька и пролечится, и подкормится там немного. А вышло вон как: едва он туда лег, как эти сволочи всех пациентов расстреляли. Сначала слух по городу пошел, потом даже что-то там официально разъясняли. Вдумайтесь! — Николай Корж пристально глянул в глаза своему тезке. — Родственникам официально разъяснили, что расстреляли их близких, потому что те были, по мнению новой власти, неполноценными и для жизни не предназначенными. Анна Яковлевна тогда решила больше ничего не бояться. Антифашистские листовки по городу всю оккупацию расклеивала. Я отговаривал, — он развел руками, мол, а что еще оставалось делать. — Потому что слишком много глупого риска. Она тогда не знала, чем я на самом деле занимаюсь, стыдила меня, когда услышала, что отказываюсь с ней и ее знакомыми листовками заниматься. Скандалила. Недавно, когда все узнала, приходила извиняться. — Он явно немного смутился. — А надо было мне извиняться. Врал ведь я, а она честной была! Я говорил, что любой человек о собственной жизни думать сейчас должен, а не о листовках этих. Но я, знаете, потому и выжил, что скрытный был. Правда, после февральского освобождения Харькова вместе со всеми прокололся. Думал, наши вернулись навсегда. Хотя мог бы понимать. Котельную одну, которые фашисты, отступая, хотели из строя вывести, мы спасли. Я пришел к коменданту. Дай, говорю, бочку горючего, запустим котельную. Он ответил, что ему собственные танки заправлять нечем. Тут я и должен был бы все понять. Наши измученные, без оснащения, в размокших, разваливающихся валенках, впору ожидать, что фашисты вернутся и отпора не получат. Но я не понял. Ничего не скрывал уже. У меня на квартире явка была. Пароль — «добрые люди». Газетчики тогда даже статью к печати с таким названием готовили. Как сейчас помню, ходил на Сумскую — Либкнехта, 13, там тогда «Соціалістична Харківщина» обосновалась, интервью давать. Опубликовать не успели — в марте снова немцы тут были. Я вовремя сообразил, что, раз даже до статьи дошло, то оставаться в городе мне нельзя. Успел скрыться в Купянске. А остальные наши ребята, увы, своей радостью по поводу первого прихода наших подписали себе смертный приговор. Им-то казалось, ну, подумаешь, с соседом поделился, что, мол, не зря в подполье столько жизнью рисковал. Ну, подумаешь, флаг вывесил, как все. Это ж не газетчикам интервью давать, это не страшно. А на деле соседи оказались — врагу не пожелаешь: едва фашисты вернулись, так все наше подполье и расстреляли.

Немного помолчали из уважения к погибшим.

— Но я отвлекся. Вы о Ваське расспрашивали, да? Так вот, я очень обрадовался, когда пару дней назад увидел его живым. Он, оказывается, разыскивал сестру. Приходил к нам сюда еще в начале сентября в сопровождении работника больницы. Но их дом разбомбило. О том, что Анна Яковлевна в подвал к нам перебралась, он не знал. Рассудил по-своему: раз дома нет, то и сестры нет. Плакал, горевал. Ушел обратно в больницу и больше поисками Анны Яковлевны не занимался.

— А может быть, что Васек знал про схрон оружия в Сабурке?

— А вы осведомлены, — подпольщик настороженно нахмурился. — Хотя понимаю, работа такая… Не думаю, что Васька знал про оружие. Никто не знал в Сабурке, кроме товарища Игнатова. Я, кстати, тоже. Этот схрон по другой ветке подполья шел. Это сейчас меня привлекли разбираться. Там кое-что пропало, кажется. Кто его разберет, почему и при каких обстоятельствах… Спросить уже не с кого.

Снова помолчали.

— А после той встречи в Сабурке вы Василия не видели? — предварительно кашлянув, как бы извиняясь, что нарушает торжественность момента, спросил Опанас.

— Не видел. Но где живет его сестра, объяснил подробно. Загляните к ней, она, может быть, знает больше.

Сказано — сделано. Чтобы попасть в подвал, пришлось обходить дом, то и дело проваливаясь в грязь на всю высоту сапог.

— Видишь, никакой злонамеренности, — говорил Опанас по дороге. — Парень получил адрес сестры и на следующий день ушел ее искать.

— В первый раз уходил на поиски — отпрашивался в письменном виде, а сейчас — просто взял и ушел? — парировал Коля. — Да еще и записку оставил с извинениями, едва услышал про то, что виновника нападений нашли… Как-то все не сходится.

Дверь в подвал была довольно крепкой и, сколько ни колоти, кажется, совсем не передавала звуки внутрь. Пришлось дотягиваться сквозь прутья решетки до утопленного в объятиях цокольного цемента оконца. Стук получился тихий и жалобный.

— Васеш, заходи, открыто же! — раздался женский голос изнутри.

Следователям стало неловко.

— Это не Вася! — прокричал Коля в окно. — Но нам все равно надо с вами поговорить!

Анна Яковлевна оказалась совсем молоденькой и невероятно худой. Кажется, она тоже была немного не в себе. Смотрела искоса, говорила не совсем внятно. Зато даже не думала отпираться. Представившись на всякий случай сотрудниками больницы, разыскивающими сбежавшего Васька, гости, нелепо топчась у входа и отказываясь проходить, чтоб не разносить грязь с сапог по всему помещению, получили сразу все ответы.

— Да, братик приходил. Представляете! И яблок мне принес. Его соседка из дома на углу увидела, узнала и угостила — так обрадовалась, что жив! Сейчас время такое — все всему радуются. Освобождение же! — В миске на столе, стоящем почти вплотную к входной двери, лежало одно яблоко, и хозяйка, словно вспомнив, схватила его и надкусила. Потом смутилась, положила обратно, протянула миску гостям. — Угощайтесь!

— Спасибо большое, — аккуратно отказался Коля. — Мы не голодны.

— Везет! — хихикнула хозяйка. — Я знаю, что вы сейчас ругаться будете на Васька. Нельзя больным из больницы убегать. Но вы поймите, мы должны были увидеться. Он, как узнал, что я жива, всю ночь не спал. Собирался на следующий день отпроситься ко мне по всем правилам, но наслучалось всякое, ждать уже невмоготу было. Он прям с утра и побег. Он в больнице останется, вы не думайте. У меня тут, сами видите, места нет и духота. А у него здоровье слабое, надо лечить. Потом, когда нас в квартиру переселят, я его, конечно, заберу. Переселят ведь? — Коля неуверенно пожал плечами, Опанас отвел глаза, но хозяйка не обратила внимания и продолжила говорить. — Я так рада, что его спасли! Отца у нас никогда не было, а мама давным-давно в детдом нас отдала. Ее на север работать послали, нас взять нельзя было. Переписываемся иногда, и все. Но ее можно понять: для таких, как мы, в детдоме лучше содержание. Я старше Васьки на восемь лет. Как выпустилась, осталась в школе, куда наши ходят учиться, работать, чтобы за ним присматривать. Уборщица — человек уважаемый в нашей стране, не то что раньше было. Да? С тех пор я не Анюта, а Анна Яковлевна. А что? Мне нравится. Я, знаете, чуть сил наберусь, пойду к вам в Сабурку в ноги кланяться тем добрым женщинам, что Васька спасли. Он так любовно о них рассказывал. Что? Где сейчас? Гуляет, говорю же. Я знаю, что нельзя, но пусть уж, а?

— Раз знаете, что нельзя, почему не сообщили, куда следует, о том, что он нашелся? — сердито спросил Опанас.

— Так брат же, — Анна Яковлевна улыбнулась с нежностью и отвела глаза. — На братов не ябедничают. Да вы не волнуйтесь! — Она сама вдруг страшно разволновалась и вся задрожала. — И не браните его сильно! Он придет. Я точно знаю. Или ко мне, или домой в больницу. Он дорогу знает. Погуляет чуть-чуть и вернется. Он мальчик ответственный.

— А где он может гулять? — терпеливо поинтересовался Коля, мысленно сердясь на коллегу — видит же, что гражданка путанно говорит, зачем сбивает грозными вопросами.

— Гулять, конечно, может, где угодно, но думаю, он животных смотреть пошел. Он с детства животных очень любит. Я даже деньги ему на билет в зоопарк дала. Ну и что? Не каждый день же братов умерших встречаешь. Один раз можно. А после зоопарка он наверняка в Госпром пойдет, обезьянок кормить.

— Что? Каких обезьянок? — тут Горленко и сам не удержался от лишних эмоций. — Там вроде в Госпроме не работает сейчас никто.

— Да разве ж, коли бы работали, я их бы обезьянками звала? Вы думаете, я совсем дурная, да? — Анна Яковлевна обиженно отвернулась. Пришлось долго успокаивать ее, заверять в безобидности намерений, извиняться. Наконец она объяснила. Вернее, думала, что объясняет:

— Весь город знает. Немцы, когда пришли, зоопарк открыли, но смотреть там было не на что. Животным плохо было под немцами. У них ведь душа тонкая, они любую лють чуют. И вот однажды собрались Гектор, Розка и Дези — три наши самые отважные макаки, — прорвали сетку и ушли жить в Госпром. В шкафу одного из кабинетов домик себе оборудовали. С выбитыми стеклами, конечно, холодно, но у макак же шерсть густая. Так всю оккупацию в Госпроме и прятались. Сколько немцы на них облавы ни делали — все безрезультатно. Один раз полицай даже ранил Дези, но девочка ее выходила.

— Какая девочка? — вырвалось у ошарашенного Коли.

— Так Розка же! Обезьянки — они люди, причем еще побольше, чем мы все. Они своих в беде не бросают. Хотя наши люди тоже молодцы. Ходили подкармливать макак два года. Заботились.

Коля почувствовал, как у него отвисает челюсть. Вспомнились сразу все рассказы об ужасном голоде, царившем в Харькове. О домашних животных, пущенных в расход, чтобы хоть чем-то накормить детей. Желание позаботиться об обезьянках в Госпроме выглядело на этом фоне полнейшей нелепицей.

— Не обращай внимания! — вмешался Опанас, даже не скрывая от хозяйки свой скепсис. — Это глупая и зловредная байка. Ее пустили в Харькове недавно, уже после моей реэвакуации. Пустили жулики и бандиты, чтобы заманивать людей в овраг, что на пути к Госпрому, и в само заброшенное здание. Заманивать и там обирать. Кто посердобольней и кормить макак идет, у того еду отбирают. Кто просто поглазеть — рискует без штанов остаться: бандиты ничем не брезгуют. Впрочем, в последнее время все чаще и еду, и одежду и вообще все, что при человеке имеется, отбирают. Разденут, и будь здоров. Мы поначалу патруль туда засылали, а потом плюнули. Бандиты нашим ребятам на глаза не попадаются. А пострадавших все равно пруд пруди. За каждым глупцом, любым слухам верящим, не уследишь.

— Ерунда какая, — насупился Коля. — Знаем, где банды, а поймать не можем? Ну, хорошо, а публикации с опровержениями слухов делали? Или там на живца бандитов ловить пытались?

— Всех не переловишь, — вздохнул Опанас. — И с публикациями тоже не сложилось. Выдать такое в печати — значит обозначить проблему и отчитываться потом о мерах борьбы, сам понимаешь. А у нас людей не хватает. Беседы с населением проводятся, но им, видишь, — он кивнул на Анну Яковлевну, — все до лампочки. Вот вы, — на этот раз он обратился к пугливой собеседнице довольно ласково, — наверняка слышали, что историю про обезьян в Госпроме распространяют бандиты, чтобы заманивать олухов в злачные места?

— А как же! — обрадовалась она. — Слышала конечно. И Ваське, когда всю эту историю рассказывала, так и сказала: не ходи, опасно это. Но он мальчик добрый и храбрый. И очень животных любит. Тем более решил идти. Раз там бандиты, то люди, небось, идти боятся, значит, обезьянок никто не кормит. А у нас неожиданные яблоки…

Опанас демонстративно развел руками — сам, мол, видишь. Вот они — плоды работы с населением.

— Он потому винтовку товарищу Коржу и не отдал, — добавила Анна Яковлевна с гордостью. — Хотя я умоляла: иди отнеси, а потом уже все остальное. Но нет. Сам из-за винтовки ни свет ни заря примчался и сам же ее не отдал. Но товарищ Корж тоже виноват. Васька к нему ведь сначала пошел, но там дома никого не было. А потом уже я ему про свое житье-бытье и про обезьянок рассказала. Тут он и решил, что винтовку потом отдаст. Для защиты обезьянок от бандитов, как ему подумалось, оружие сейчас нужнее.

— С этого момента, пожалуйста, сосредоточьтесь и расскажите все ясно и подробно! — Тут уже оба гостя закричали почти хором.

Оказалось, таинственное «наслучалось» Анны Яковлевны означало следующее: в Сабурке Васька, как всегда с утра, пошел прогуляться по своим любимым тропкам и… нашел армейскую винтовку.

— До этого, — продолжала хозяйка, — Васька слышал разговор какого-то главнейшего врача с нашим соседом, товарищем Коржом, потому знал, что эту самую винтовку очень ищут. И из-за ее пропажи могут сильно всех отругать. И главнейшего врача, и товарища Коржа. А Васька очень их любит. Ну он и смекнул, что оружие надо срочно отдать. Врача в такое время искать бессмысленно — обходы по больным. Да и отвлекаться он не станет — будет сердиться, что не дают людей лечить. Поэтому Васька решил не ждать, а бежать сразу к товарищу Коржу. Обрадовать его и заодно меня обнять.

— И вы, как только он к вам пришел, сразу ему сказали идти кормить обезьян? — не выдержал Коля.

— Чего это сразу? — обиделась Анна Яковлевна. — Он отдохнул с дороги. Весь день болтали и всю ночь — как в детстве. Хотя, конечно, я, как яблоки увидела, так сразу и подумала про Розку с Гектором и Дези. У нас вся улица про них гудит. Я и сама бы к ним пошла, но слишком слаба еще для дальнего пути. Болею я, — она жалобно вздохнула, но тут же взяла себя в руки. — Но сейчас время такое — все болеют. И Васька тоже. Но просто он привычный. Он с детства, поэтому ему не страшно.

— Послушайте, я вас не понимаю, — забыв о всяких тактике и такте, не унимался Коля. — Вы сами говорите, что брата любите. И знаете, что он болен. Что его место — в больнице. А вместо этого отпускаете его одного в злачное место. Еще и с оружием!

— Чего это «с оружием»? — загадочно улыбнулась Анна Яковлевна и указала дрожащим пальцем под кровать: — Васек у двери свое оружие поставил, завернутое в мешок. Ну и… Сами посмотрите под кроватью. Пока Васек мой спал, я винтовку на палку и подменила. Винтовка вон лежит, полотенцем замотанная, а Васька палку в мешке унес. Надеюсь, вернет. Вещь в хозяйстве нужная. Зачем я это сделала? Во-первых, чтобы брат не поранился. Опасно это — с оружием его оставлять! Во-вторых, чтобы товарищу Коржу отдать — его ж ругать будут. Васька про то уже и забыл. Но он не со зла. Он много мыслей сразу думать и не должен. Он хороший и ответственный, просто болезнь такая.

— А как же Васек от бандитов будет обороняться? В смысле обезьянок оборонять? — вконец запутался Коля.

— Ой, не смешите! — отмахнулась хозяйка. — Васька и оружие — вещи несовместимые. Он только сам повредиться мог бы, а вред кому-нибудь нанести или даже угрожать — ну что вы! Да вы не волнуйтесь, вернется он. Не тронут его никакие бандиты. Вы же его видели. Это грех большой — такого мальчика обижать. С него и взять-то нечего. Хотя палка у него, конечно, тоже полезная… И деньги на билет в зоопарк… Но его все равно не тронут. Да?..

Опанас тем временем, хищно вцепившись в винтовку, делал Коле непонятные сигналы глазами.

— На экспертизу надо, — вслух сказал он, наконец, сообразив, что коллега его не понимает. — Срочно! По виду очень может быть, что мы нашли орудие покушения.

— В Госпром! — спустя миг скомандовал воодушевленный Коля, выскакивая из подвала.

Каким-то образом умудряясь не отставать, Опанас семенил рядом. Винтовка, зачем-то спрятанная им в закромах необъятного пальто, смешно торчала у ворота. Тряпочку, которая ее укутывала раньше, Анна Яковлевна для экспертизы передавать отказалась.

— Еще чего! — пыхтел Опанас на ходу. — Не для того меня мама и сестра дома холят и лелеют, чтобы я их известием о своей гибели в дурацкой драке с бандой голодранцев расстраивал! Ты защитить Васька от бандитов решил? Так сказала же сестра — его не тронут. Брать нечего. Не терпится допросить? А с чего ты вообще взял, что он действительно сейчас в Госпроме? Может, он в зоосаду еще ошивается. Да если и в Госпроме, как ты собираешься его там искать? Мало ли что он сестре сказал?.. Да и животных нынче где угодно смотреть можно. Вон, уток недавно, говорят, кто-то в Лопани снова видел. Верный способ взять Васька — ждать его у сестры и в Сабурке. Так и поступим, — Опанас даже не отговаривал, а решительно сообщал план. — Но тогда уж задержание нужно оформлять по всем правилам. Пойдем в участок, выпишем бумаги. Нет, я твой азарт понимаю, конечно. У самого руки чешутся. Похоже, мы нашли сообщника Грайворонского. Теперь понятно, почему у них обоих алиби. Да только алиби-то на разные покушения! Ха! Это сестре он может заливать, что нашел винтовку. А нас так просто не обманешь!

Горбенко принялся прикидывать, как бы лучше уговорить напарника действовать правильно. Впрочем, такого, кажется, не уговоришь. Еще по довоенному сотрудничеству Коля помнил, что Опанас — ужасный бюрократ и обожает делать все по правилам. Так что придется действовать в одиночку. Допрос действительно был важен, и провести его Коля собирался немедленно. Да и с проблемами в Госпроме тоже надо было разобраться.

— У тебя там в закромах пальто красок и досок случайно нет? — спросил Коля коллегу для разрядки обстановки.

— Сейчас посмотрю, — ответил следователь. Николай иногда не понимал, шутит Опанас или говорит всерьез. — А что?

— Ну, может, табличку повесить на заборе у Госпрома, мол, нет тут никаких обезьян, одни грабители. Во избежание…

— Ага! — хмыкнул Опанас. — Вот мы тут все такие дураки, а ты такой умный — взял и решил все за пять минут! Не забывай, любая надпись в общественном месте должна быть согласована. К тому же, упаси нас бог таким образом поддерживать вредные городские легенды — ведь все сочтут это доказательством того, что макаки в Госпроме и правда были.

— Согласен, глупая идея, — признал Горленко. Но только относительно идеи про табличку. Пора было сворачивать к Госпрому. — Ну, в общем, Опанас… — Коля замялся, — ты тогда действительно иди в участок, а я, ну… Руки чешутся пройтись, пойду я все же.

— Ну что ты будешь делать! — возмущенно кричал вслед Опанас. — Я руковожу этим делом, в конце концов! Горленко, я напишу докладную!

Коля согласно кивал, убегая. Голос напарника становился все тише, и Горленко оставалась всего сотня метров до того, чтобы нырнуть в сад Шевченко, по другую сторону которого он искренне надеялся отыскать сбежавшего Василия…

Под раскуроченной частью Дома Проектов кипела работа. Сигналили грузовики, переговаривались военные. Искать обезьян в близлежащих к шуму подъездах Госпрома Василий, наверное, не стал бы. Коля пошел дальше, огибая нужное здание и стараясь разглядеть хоть что-нибудь в темных, лишенных почти всюду стекол окнах. Даже скелет этого знаменитого на весь Союз небоскреба выглядел величественным. «Такие площади пропадают! Скорее бы восстановили!» — с тоской подумал Горленко.

От безжизненного, почерневшего здания веяло жутью, тем не менее к дыре в шатком заборчике, ограждающем подступы к Госпрому, вели утоптанные не одним десятком ног тропинки. Коля тоже пролез через эту дыру. В одном месте кто-то заботливо подставил бочку и натаскал камней, обустраивая вход через окно. Туда Горленко и направился, лишь внутри здания сообразив, что Опанас был прав.

— Непросто найти маленького беглеца в огромном мертвом здании, особенно, если ты не уверен, что он здесь, — пробормотал себе под нос Горленко, углубляясь в далекий от окон темный и полный какого-то хлама коридор, потом добавил громкости: — Эй, есть здесь кто? — Слова потонули в свисте ветров, носившихся по бесконечным коридорам.

Коля прислушался, но разобрать, какие звуки доносятся с улицы, а что происходит внутри Госпрома, не смог. Прошел до лестницы, поднялся на этаж выше. Чем дальше он шел, тем яснее становилось, что история про жителей, мечтающих накормить макак и попадающих в лапы бандитов, не меньший вымысел, чем сама байка про обжившихся в Госпроме обезьян. Никого тут не было, причем явно уже давно.

— Искать тут что-то или кого-то совершенно бесполезно! — резюмировал Николай, но тут же резко вжался в стену, скорее почувствовав, чем увидев, как от освещенной части коридора прямо на него несутся гигантскими прыжками три большие обезьяноподобные фигуры.

— Скорее, Розка, не отставай! — чистейшим человеческим языком проорала одна из них другой, проносясь мимо Коли к лестнице. Чуть позади с настоящим обезьяньим улюлюканьем бежал кто-то покрупнее. Видимо, самец.

Коля протер глаза, потряс головой, надеясь избавиться от возможных галлюцинаций и, крадучись, отправился следом.

— Попались, птички! — раздалось из ближайшей комнаты первого этажа. Коля пригнулся и, прячась за валявшимся на полу хламом, заглянул внутрь. Спиной к нему в дверном проеме возвышался тот самый «самец».

— Пригнал! — радостно сообщил он находящимся в комнате товарищам.

При свете из окна пробегавшие мимо Коли минуту назад особи оказались вполне себе человеческими гражданками. Только ужасно перепуганными, распатланными и явно плохо соображающими. Они застыли посреди бывшего госпромовского кабинета, понимая только, что путь к двери закрыт, а впереди, нагло хохоча, топчут груду битого стекла сапогами два грязных оскалившихся бандита.

— Сумки на землю! Все! — сипло скомандовал один из них. Коле голос показался знакомым, но высовываться, чтобы вглядеться получше, Горленко не рискнул. — И польта тоже сюда кидайте. Я тебе заверещу! — видимо, предугадав намерения одной из жертв позвать на помощь, прохрипел бандит. — Вишь, какое тут стекло острое! Ща головы поотрезаю, как курям, так и кричать неохота будет.

Гражданки синхронно всхлипнули.

— Товарищи бандиты, — заговорила одна, — это какая-то ошибка. Мы обезьянок посмотреть хотели, мы… Мы бедные. Вам с нас взять нечего.

— Раз нечего, чего ревешь? — хмыкнул сиплый. — Бросай сюда шмотье и ступай себе. Мы не мокрушники какие, не обидим. Радуйтесь еще, что нам попались. Тут и похлеще личности ошиваются.

Теперь сомнений не было. Сиплый голос принадлежал Пиле — мелкому воришке, знакомому Коле еще по довоенным временам. Докатился, значит, до открытых грабежей? А сколько раз обещал завязать, негодник…

Несчастных гражданок, конечно, нужно было защитить. Но не идти же одному с голыми руками на двух бугаев? И Пиля, кстати, хоть и был мелкой шавкой, но с куском стекла в руках и правда мог быть опасен.

— Что встали? — терял терпение Пиля. — Делайте, как сказано, а то мордели разукрашу для профилактики.

Выжидать дальше было нечего. Была не была!

— Стоять, милиция! — зычно завопил Коля из-за двери. — Вы окружены! Всем на пол, руки за голову! Через пять секунд открываем огонь на поражение!

Акустика в пустом кабинете, к счастью, была с причудами, и голос Николая звучал как бы одновременно отовсюду. Хотя… Судя по тени, спина в проеме вздрогнула и отпрыгнула подальше от двери.

— Какая еще милиция? — угрожающе переспросил Пиля, еще не решаясь пойти проверить, но и в панику не впадая.

— Такая! — Коля уверенно встал в полный рост, схватив первую попавшуюся под руку палку. Приказу, как он увидел, подчинились только бедные гражданки: упали на пол, прямо в стекло. Их было жалко. — Ты, Пиля, мне сейчас за все ответишь. Сопротивление, как ты знаешь, бесполезно. Не будь я Николай Горленко.

— И правда Горленко! — В Пиле наконец сработали старые инстинкты. — Бежим, ребзя! — И, бросив все на свете, он сиганул в окно. Но тут же заорал: — Вот черт! Засада! Там Горленко, тут эти. Вали их! Все сюда!

Как оказалось позже, инстинкты подвели, и бандиты сделали неправильный выбор, предпочтя не связываться с Колей. Под окнами бандитов ожидал вовремя подоспевший милицейский патруль. Мальчишки были молодые, но втроем и с оружием. Повязать Пилину банду теперь было делом техники. Коля ринулся на подмогу.

Когда бандиты уже лежали на земле со связанными руками, Коля вспомнил про бедных жертв нападения.

— Не бойтесь, все позади! — прокричал он в окно. — Сейчас только показания дать надо! — Однако в кабинете никого не оказалось.

— Надеюсь, они сбежали по домам, а не пошли дальше искать приключений и макак, — хмыкнул Горленко. И покричал еще несколько раз для успокоения совести: — Гражданочки, милиция! Выходите!

Никто не отвечал. Что, вообще-то, могло повлечь за собой необходимость отпустить Пилю. Вот вам и работа ради благополучия гражданского населения!

— Докладываю! — В этот момент тот из патрульных, кто не был приставлен следить за бандитами, подошел к Коле. — Опанас Владимирович прислал вам помощь в нашем лице. Сказал разыскать и помочь. Мы только подошли, а тут такое. Лихо вы их прогнали и сцапали.

Коля даже растерялся, не видя никакой своей заслуги в задержании.

— Еще кого-нибудь будем тут искать? — спросил парнишка.

Горбенко окинул взглядом неприветливый Госпром.

— Не будем! — смирился он. — Этих взяли, и ладно. Айда в участок!

А в участке в это время, как оказалось, ожидали доставки только что обнаруженного Васька.

— Дурак-то дурак, — радостно хохотал Опанас, — а умнее некоторых. Как заветных своих обезьянок в зоопарке увидел, так сам к нам и пошел — жаловаться на злые слухи, обманывающие население и заманивающие бедных людей в ловушку к бандитам. Не полез самолично палкой бандитов разгонять, а как нормальный человек поспешил в милицию!

— Ему проще, — вздохнул Коля и залпом выпил воду из стоявшего на столе возле Опанаса чайника. — Тьфу, гадость! — поморщился и тут же извинился: — Какая есть, я знаю. Так вот, — продолжил он, слегка придя в себя. — Ваську проще — есть кому жаловаться. Когда ты сам милиция, приходится и палкой разгонять, — тут он вспомнил, что хорохориться не собирался, а вовсе наоборот, хотел поблагодарить: — Спасибо, в общем, что прислал подмогу. Хотя если бы сам со мной пошел, мне было бы спокойней.

— Спокойней ему бы было! — хмыкнул Опанас. — А если бы эти гады были вооружены? Не представляешь даже, как тебе повезло, что не нарвался на перестрелку. Не для того меня сестра и мама кормят и лелеют, — он снова затянул свое, но спохватился и перешел к делу. — Если бы я с тобой пошел, то дело не раскрыл бы, — хитро подмигнул он. — Кто изучил бы досье на Грайворонского? Кто звонок от твоей Светы тут принял бы? Кто, в конце концов, сообщил бы в ближайший к Госпрому участок приметы Васька и попросил бы отослать тебе на помощь патруль? А?

— Никто, — ошарашенно ответил Коля, почувствовав себя полным ничтожеством. Опанас, похоже, за последний час действительно хорошо поработал, в то время как Горленко ошивался невесть где и невесть для чего. — Выкладывай!

— Говорю же, все понял, дело раскрыл, — наиграно будничным тоном протянул Опанас. Но сжалился: — Начнем с того, что в деле Грайворонского черным по белому напечатано — авантюрист. Был когда-то уважаемым партийным работником, да проворовался. Чтоб избежать суда, подался в психбольные. В медицинском заключении четко сказано — болезнь симулирует. Если бы не война, под суд пошел бы, да, сам знаешь, времена были такие, что не до того. Перед самой оккупацией не спрятался во время бомбежки, был контужен и остался в Сабурке уже, так сказать, как положено. Жизнь справедлива: хотел себе болезнь — получил, — чтобы не быть голословным, Опанас плюхнул на стол толстенькую папку с бумагами. — Даже не знаю, зачем Игнатов и твоя Светлана с подружками ради такого человека жизнью рисковали.

— Потому что все равно человек, — ответил Коля. — И потом, Света говорила, что Грайворонский за время жизни в катакомбах проявил себя очень хорошо. Помогал чем мог, не ныл. Подбадривал вечно всех. Исправился он там, в общем.

— Ничего подобного! — самодовольно хмыкнул Опанас. — Вот, несколько донесений. А что ты думаешь? У нас и в Сабурке вашей свои люди имеются. Уже после перевода в общие палаты Грайворонский проявлял себя как человек несерьезный — всем все время заявлял, мол, это пока все так плохо, а вот скоро все наладится и заживем. Причем, внимание! — тут Опанас стал зачитывать: — «Будущее счастье свое видел не в победе страны над фашизмом, а в личном обогащении». Вот как! Говорил, что очень хочет клад найти. В любую войну, мол, есть люди, которые свои сбережения в виде кладов закапывают. Рассказывал, что, когда мальчишкой был, слышал историю про парня, которой в гражданскую откопал банку с драгоценностями прямо во дворе у знакомой барыни. Тогда многие, боясь наступления то одних новых сил, то других, закапывали драгоценности, а потом от нервов найти ничего не могли. — Опанас со значением глянул на Колю. — Ты же понимаешь, что это значит? Он был одержим идеей найти клад, потому на сундук и позарился. Я для примера поинтересовался, сколько бы эти старинные книги на рынке стоили. Не сейчас, ясное дело, а раньше — до революции еще. Уйму денег! Кто его знает, как в мозгу Грайворонского все это перекрутилось. Он рос-то еще до революции, понимал, что старинные книги — вещь стоящая. Собирался откопать и продать… Торговать вчерную он давно уже научился.

— Но не убивать же людей ради этого?

— Я думаю, было вот как, — по всему выходило, что этот момент Опанас тоже уже в голове прокручивал. — Он не хотел никого убивать. Знал, что Лариса собирается вот-вот пойти за кладом, потому решил ее вывести из строя основательно. А Светлану нашу просто напугал, чтобы карту забрать. Ему нужно было, чтобы карта была у него на руках и чтобы никто другой на этот сундук одновременно с ним не позарился. Почти так все и вышло, а?

— Не уверен, — Коля все еще не видел ясной картины. — Откуда Грайворонский узнал о планах Светы и Ларисы? Да еще с такими, почти что почасовыми подробностями?

— Не все сразу, друг мой, — на этот вопрос у Опанаса ответа не было. — Придет в себя — расскажет. Один, кстати, уже очухался. Дородный, в смысле. Светлана мне звонила. Говорит, сегодня ему перестали препараты успокоительные вводить, и, кажется, он к вечеру будет готов разговаривать. Но это, судя по всему, не наш клиент. Просто псих и все.

— А как же алиби Грайворонского? — У Коли оставалось еще слишком много вопросов, и он был удивлен, отчего дотошный Опанас не видит их и считает дело раскрытым.

— А с алиби мне крупно повезло! — еще пуще просиял Опанас. — Тебе с супругой, а мне — с алиби Грайворонского! Внимательная Света решила проверить все записи сама, и вот, представь, обнаружила, что запись «сдал», которую Грайворонский должен был поставить, когда сдавал анализы, выполнена тем же почерком, что и записочка «Прастите» на кровати нашего Васька. Один в один. Сечешь?

— Ого! — Коля присвистнул. — Выходит, они и правда сообщники. Только стрелял оба раза Грайворонский. А Васек его просто прикрывал. Надеюсь, по незнанию.

— И так же по незнанию поспешил скорее избавиться от винтовки, подсунув ее товарищу Коржу, — скептически скривился Опанас. — Винтовка, кстати, та самая. Она в работе у экспертов, но я и сам могу сказать: это она, родимая! Сейчас мальца допросим и все поймем. О! Вот и он!

За окном пожилой патрульный вяло конвоировал в участок пританцовывающего на ходу Васька. Едва взглянув на парня, Коля понял, почему все так активно говорили, что он безобиден. Васек улыбался чистой детской улыбкой и явно был совершенно не от мира сего.

— Домой пора, — сказал он доверительно Опанасу, когда тот предложил ему присесть. — В больнице заругают. И Нюта будет волноваться. Ну, сестра моя. Она жива, вы знаете?

— Мы знаем, — Коля проглотил застрявший в горле комок. — Но отпустить тебя сейчас не можем. Нам нужно многое немножко прояснить.

Васек засмеялся:

— Если многое — то немножко прояснить не получится. Если немножко, то…

— Мы знаем, знаем, — перебил Опанас. — Скажи, Василий, где ты взял винтовку? Только предупреждаю сразу: мы все знаем. А спрашиваем просто, чтобы проверить, говоришь ли ты нам правду.

— Пойдемте покажу! — с готовностью встал парень. Потом смекнул, что вести домой в больницу его действительно не собираются, и начал сбивчиво рассказывать: — Она сама ко мне в руки пришла… Я гулял… Я каждый день гуляю. Мне надо для ума. Обязательно тысячу шагов три раза в день. Так главнейший доктор сказал, а он все знает… Он сам-то очень умный, и по сто тысяч шагов ходит, наверное… Но мне для начала нужно хотя бы так… Я вышел утром на свою тропинку. И тут — лежит… В мешке… Я ей говорю: «Я знаю, что ты». Она в ответ: «Вот и отнеси меня куда положено. Я потерялась». Я выполнил… Я добрый человек…

— Вот и поговорили! — Опанас нервно встал и засеменил взад-вперед по коридору.

— Скажи, — Коля тоже решил попытать счастья, — зачем ты вместо товарища Грайворонского в журнале анализов расписывался?

Васек быстро-быстро заморгал, насупился и громко шмыгнул носом.

— Случайно! — выдавил он из себя через силу. — Я знаю, что обманывать нехорошо. Леша — мой друг! — Коля не сразу вспомнил, что Грайворонского звали Алексеем, но удержался от сбивающих вопросов, а Васек продолжал: — Леша попросил… Всего один разочек. Он спать хотел… И он ведь не больной. Здоровым людям для анализов вставать так тяжело по утрам! Он ночью-то был занят. Играл в домино внизу… Он хорошо играет. А утром попросил меня калякнуть за него… Ну кто там будет проверять? А вы, выходит, проверяли. Я попался?

— Ох! — Коля тоже не знал, как поступить в подобной ситуации. — Послушай, Опанас, — обратился он к коллеге. — С ним лучше поработают врачи. Вернем его в Сабурку?

— Не вернем! — явно и сам недовольный таким решением, буркнул Опанас. — Где это видано, чтоб, раскрывая преступление, мы отпускали сообщников на волю? Если сам ничего не расскажет, так Грайворонский пусть за него все объяснит. А до тех пор — ни шагу. Ты это, — он посмотрел на парня с явным сочувствием, — правду говори! Нам сестра твоя, Анна Яковлевна, сказала, что ты никогда не врешь.

— Она меня любит, — просиял Васек. — Когда ей снова комнату дадут, чтоб с кухней и с уборной, она сразу заберет меня домой.

— Его в камеру нельзя, — на всякий случай уточнил Коля.

— Знаю, — отмахнулся Опанас, задумавшись. — Ты, вот что, парень… — сказал он через миг, — посидишь пока под стражей. У меня дома.

— А если он опасен? — шепнул Коля, не в силах скрыть удивление.

— Когда я был подростком-шалопаем, мои мама и сестра со мной легко справлялись, им теперь все нипочем, — отрезал Опанас и обратился к Ваську: — Пошли, отведу!

— Это за то, что я за Лешу написал в журнале слово «сдал»? — тоненьким голосом запричитал задержанный. — Я больше не буду. Я не хочу под стражу. — Впрочем, он тут же начал расспрашивать и, кажется, изменил свое мнение. — А там есть кухня-то? А Нюту мне туда можно позвать? А если Леша скажет, что я случайно, то вы меня отпустите?

Опанас не отвечал, сердясь увлекая парня за собой в коридор. Коля непременно пошел бы проводить их, но тут в кабинет вернулся хозяин.

— Горленко! — глянув снизу вверх и сильно хромая, Глеб Викторович подошел к Коле вплотную и протянул руку: — Мне уже доложили. Вот это я называю правильный подход. Услышал про банду, пошел на место, задержал. Без шума и требования ресурсов. В одиночку. Не то что мои: все хрюкнуть боятся без распоряжения и подкрепления! Молодые, неопытные… Один Опанас у меня толковый, но ты же его знаешь — перестраховывается по каждому поводу, аж противно. Короче — порадовал ты меня, Горленко. Чувствую, сработаемся!

Коля попытался объясниться, мол, задержание вышло случайно и только с помощью присланных Опанасом Владимировичем ребят, но его никто не слушал.

Николай, обещавший зайти к Морскому в редакцию, как только что-то прояснится, объявился только во второй половине дня. С одной стороны, это было хорошо — удалось выкроить время на успеть сделать массу важного. Морской сдал две заметки, согласовал план работ, написал именно то, что хотел, про храбрость остававшихся в оккупации артистов, несмотря на попытки фашистских властей изменить репертуар театра, хранивших верность русскому классическому балету… С другой же стороны, конечно, не терпелось вырваться в Сабурку, чтобы поговорить с дочерью, а сделать это без явного повода для запроса на местную командировку уже не получалось. Оправдания про старательную работу по заданию Алексея Николаевича Толстого больше не работали. Во-первых, потому что половина редакции то и дело уходила с рабочего места под этим же предлогом. Во-вторых, потому что партийный граф с утра наведался в редакцию лично, поблагодарил всех, приносивших материалы, за работу и сказал: «Горшочек, не вари!» — том же смысле, как в знаменитом выполненном когда-то другом Морского пересказе сказки братьев Гримм — мол, перебор у меня уже с материалами от вас, изверги. Не так категорично, конечно, но в целом выходило, что для будущего процесса у Толстого уже всё было, и он, разбираясь с материалами по конкретным делам, в сборе информации больше не нуждался. Предложив авторам, чтоб очерки не пропадали даром, соорудить какую-нибудь книжку о следах фашистских зверства — чем не название «Следы фашистских зверств»? — классик степенно удалился.

В общем, Морской весьма заждался Колю. А тот, явившись, словно не спешил. Первым делом — скорее, чтоб похвастаться, чем из-за реальной необходимости — принялся показывать свое новое удостоверение. Морской тактично воздержался от упреков: ну что поделаешь, Горленко любил свою работу и действительно был рад получить бумагу о том, что снова ей принадлежит. К счастью, вернувшись с небес на землю, Николай довольно скоро громогласно заявил, что забирает товарища Морского для дачи показаний по делу о покушении на его дочь. Наконец можно было уходить.

— У нас лавина новостей, — азартно заявил Коля, едва выскочив на улицу.

— Это у нас лавина новостей, — усмехнулся Морской, кивая на окна редакции, и тут же понял, что ошибся. В деле о покушении и правда наблюдались серьезные подвижки.

— Долгова можно не расспрашивать? — спросил Морской. — Хотя…

Коля, как оказалось, все равно хотел довести до ума каждую версию. Морской вспомнил оброненные Инной и Дариной характеристики и понял, что не простит себе, если не расспросит этого подозреваемого сам. Наедине. Горленко не возражал, но весь остаток пути до Сабурки читал нотацию о том, как правильно вести расспросы.

Расстались только у дверей нужного корпуса. Николай умчался к Свете.

В холле больничного корпуса нещадно дуло со всех сторон, поэтому больным разрешалось после прогулки не сдавать верхнюю одежду. Морской замешкался, настраиваясь на беседу. Не давало покоя оброненное Инной: «Он хороший, нежный, запутавшийся мальчик». С другой стороны, мальчик явно всем врал и имел основания закопать свои тайны поглубже. Возможно, даже путем преступлений…

Денис Долгов, ничем не отличаясь от собственного снимка на общем фото с пленниками Сабуровой дачи, восседал в злополучной красноармейской шинели, ничуть не таясь. Фальшивый красноармеец играл в шахматы. Немного сонный взгляд, нервная полуулыбка, впалые щеки и неподобающая для нынешних времен роскошь — густые локоны, свисающие почти до самого подбородка. Парень явно волновался, обдумывая последний ход. «Напряжен из-за игры или от осознания совершенных злодеяний?» — успел подумать Морской.

— Похоже, я выиграл! — немного даже удивленно сообщил Долгов партнеру по шахматам в этот момент. — Надо же!

— Вам положено, — хмыкнул проигравший мужчина. — Это мы все тут умственно отсталые, а вы человек здоровый и внушающий доверие.

— Ну будет вам обижаться! — Долгов взмахнул пятерней, откидывая челку, и еще раз недоверчиво посмотрел на шахматную доску. — Выиграл я по чистой случайности. Вернее по вашей рассеянности. Смените уж гнев на милость! Да, меня выписали. Но я ведь изначально по ошибке сюда попал. Я был ранен, а не болен….

— Понимаю, — буркнул собеседник. — Хотя, что может значить слово «понимаю» из уст психически нездорового человека, да? Ладно, извинтеляюсь, так сказать. Вы же, в конце концов, не виноваты, что меня, здорового человека, держат в психушке лишь потому, что я когда-то был немного не в себе, а сестра теперь не хочет меня забирать. — И тут же, сам себе противореча, он прокричал: — Нет, ну правда! Вас, значит, отпускают в никуда без всякого заявления от родственников, а меня в мой собственный угол заселять не намерены!

— Прошу прощения, — вмешался Морской, — могу я поговорить с товарищем Долговым наедине?

Показывая документы и объясняя, что газета готовит репортаж о героях-красноармейцах, спасшихся после жуткого зимнего уничтожения госпиталя фашистами, Морской не спускал глаз с Долгова. Смутится ли, испугается ли новой необходимости врать?

Результат превзошел все ожидания. Псевдокрасноармеец сделался пунцовым и подскочил.

— Владимир Савельевич, вы? Вот это радость! — выпалил он, наконец, и на этот раз в замешательство пришел уже Морской.

Оказалось, Денис знал его много лет. До войны, будучи авторитетным критиком, Морской частенько что-то одобрял, рекомендовал коллегам обратить внимание на юные дарования и голосовал в комиссии каких-то конкурсов. Оказалось, Долгов был одним из тех давних конкурсантов, получивших «путевку в жизнь лично из уст дальновидного Владимира Савельевича». Морской, правду сказать, его в упор не помнил. Хотя воспроизведенные парнем строки подбросили памяти образ толстощекого интеллигентного восторженного мальчика Денечки с на редкость чистым слогом. Но с нынешним Долговым это воспоминание как-то не вязалось. Хотя…

— Я бы хотел поговорить о вашем счастливом спасении из уничтоженного госпиталя, — Морской решил придерживаться изначально выбранной линии. Что теперь, конечно, было затруднительно.

— Да-да, конечно, — засуетился Денис. — Давайте выйдем на крыльцо, тут нам не пообщаться. Тут всем скучно, поэтому чужие разговоры служат пищей для умов и слухов. Угостите папиросой?

На улице восторг собеседника ничуть не уменьшился.

— Знали бы вы, как я рад вас видеть! В городе из наших почти никого не осталось. Я всякий раз, как вызывали в центр, старался заглянуть по старым адресам. Все пусто. Никого. Сплошная бездна.

— Искали сослуживцев-красноармейцев? Но все на фронте, — гнул свое Морской.

— Зачем вы издеваетесь? — обиженно дернулся Денис, но тут же нашел собеседнику оправдание: — Я понял! Вы ничего не знаете про недоразумение с красноармейцем, да? Послушайте. Я в госпиталь возле Сумского базара попал еще до первого освобождения Харькова. Мама выхлопотала. Я совсем без сил был. Умирал уже. Даже не помню то время. А в больнице подкармливали хоть немного. Потом наши пришли. На улицу не выгнали, продолжали лечить, хоть никакой я и не красноармеец.

— Я рад, что вы признались в этом сами. Я, скажем честно, просто проверял… — Морской вздохнул с облегчением. — И что же было дальше?

— Много чего… — Парень посерьезнел. То ли обиделся из-за проверки — а кто бы не обиделся? — то ли с трудом выдерживал переход к неприятной теме. — В госпитале меня выходили, — он тем не менее продолжил. — Я остался там как санитар в помощь раненым. А потом опять фашисты. Тут вы всё наверняка уже знаете. Поджог госпиталя, расстрел тех, кто пытался бежать из огня… А я ведь не из огня бежал, а в огонь. Там лежачие больные в палате были на первом этаже. Я думал, смогу вынести хоть нескольких, — он тяжело дышал и смотрел себе под ноги. Потом вдруг глянул прямо на Морского: — Да что я вам-то вру? Уж вы-то, думаю, поймете. Девушка там в госпитале горела. Медсестра. Мы хотели пожениться. Я ведь вышел буквально на полчаса, на почту сходить по просьбе одного из солдат. Вернулся, а все уже огорожено. Топтался как дурак в ближайшем дворе, не знал, что делать. Когда заполыхало, я не смог на месте остаться — знал, что она внутри. Казалось, если с черного хода кинуться, то фашисты не заметят. Можно будет найти ее, вывести…

— Так вы герой, — без всякого сарказма, скорее формулируя самому себе, протянул Морской.

— Нет, что вы. Я — влюбленный. Был… Но не помогло. Фашисты, гады, и черный ход под прицелом держали. Я думал, что убит. На самом деле просто потерял сознание, и много крови… Свалился в какой-то хлам во дворе, потому и выжил. Пришел в себя уже ночью. Так долго полз! Вечность. Время тянулось совсем в другом измерении. Знаете, как в часах с удлиненным маятником. — Морской не знал, но мог себе представить. — А оказалось, — парень нервно рассмеялся: — Я добрался только до базара. Считайте, и не прополз ничего. Там меня вскоре добрые люди и подобрали.

— И вы сказали им, что вы красноармеец, — вспомнил свои претензии Морской.

— Не говорил я! — горячо возразил Долгов. — Они сами так решили. Бежал из госпиталя, ранен, лежит на солдатской шинели… Они ж не знали, что шинель я у ребят на полчаса позаимствовал, чтобы не мерзнуть, — мое пальто к тому времени совсем обветшало. Да и если б хотел я что сказать своим спасителям — не смог бы. Плохо мне было совсем. Очень я девочкам благодарен, что выходили.

— С одной стороны — благодарны, с другой — не можете не ощущать исходящую от этих девочек опасность, да? — перебил Морской. — Ведь одна из них видела, как вы немецкому патрулю гражданские документы предоставили. Может, рассказать кому не надо. Проверят, установят, что никакой вы не красноармеец. Вам это ох как не на руку. Особенно сейчас, когда проверки повсюду идут относительно оставшихся в оккупации жителей и может всплыть ваше сотрудничество с газетой оккупационных властей.

Морской заготовил дыхание для главной обвинительной фразы. Должно было прозвучать жесткое: «Вы ведь поэтому хотели устранить Ларису и Свету?», но Денис, быстро заморгав и склонив голову, недоуменно прошептал:

— Что значит «всплывет»?

— То и значит, — не растерялся вошедший в раж Морской. — Есть такие вещи, которые не тонут, вы ведь знаете. Всплывают, сколько ни скрывай.

— Ах вот как! — Долгов внезапно глянул чуть ли не с презрением. — Вы, значит, осуждаете… Интересно, а что бы вы делали на моем месте? Сначала ты, как человек мыслящий, кричишь в голос, что фашисты близко, что надо быть готовым к эвакуации, тебя за это вызывают в органы, обвиняют в недоверии к властям и намеренном провокаторстве. «Ты же сам и аспирант, и сотрудник газеты, ты же видишь сводки — Харьков никто фашистской своре не отдаст, зачем сеешь смуту, предатель?» — никогда не забуду этих слов следователя. Но я еще легко отделался! Осуждение товарищей на партсобрании и увольнение со всех работ с формулировкой «Паникерам тут не место». Казалось бы, и ладно! Но как следствие я ни с одним институтом в эту самую эвакуацию отправиться не смог. И что мне оставалось? Умирать с голоду? Обрекать на голодную смерть мать, которая уж точно ни при чем и не уехала со своей фабрикой только потому, что не хотела оставлять меня одного? Как бы вы поступили? Представьте, что коллеги — уважаемые грамотные люди, по разным причинам оставшиеся в городе, — зовут вас работать. Делать то, о чем вы мечтали всю жизнь — популяризировать украинскую культуру. Попробуйте найти хоть одно слово из моих статей в «Новой Украине», посвященное чему-то другому! Не найдете! И про притеснения со стороны немецкой власти, когда таковые были, я, между прочим, открыто писал. Ходил в Управу за официальными разъяснениями и публиковал то, что смогу знать! — Сейчас перед Морским стоял уже не наивный юноша, а уверенный в своей позиции взрослый человек. — За что и поплатился. Впрочем, не только за это. Ирония судьбы — наши отовсюду уволили, — за то, что призывал быть готовыми к нападению немцев, немцы — за то же самое. Нашелся кто-то «добрый», кто донос о моем поведении при советской власти написал. Я ведь действительно кричал в начале войны, что фашисты — зло, и что эвакуировать Харьков надо немедленно.

— Для меня не столь важно, о чем были ваши статьи, сколько то, в какой газете они были напечатаны, — перебил Морской. Как ни хотелось перейти к главному, он понимал, что не простит себе молчания на эту тему. — Газета — отвратительная. Власть, поддерживавшая издание этой газеты, — античеловеческая. Остальное не важно. — Тут он сбился. — Но я не знаю, как сам повел бы себя на вашем месте, тут вы правы. И я вообще-то говорю сейчас о другом… — Из-за мешанины с темами вместо эффектной атаки получалось банальное раскрытие карт, но Морской верил в эффект неожиданности и в значение некоторых козырей. — Есть вещи, раскрыв которые, Лариса со Светой могли бы вам навредить. При этом на обеих кто-то напал. И я, разумеется, не могу оставить без внимания тот факт, что вам могло бы быть выгодно это нападение. И я здесь исключительно по поводу расследования нападения на гражданку Горленко и на Ларису.

— Надеюсь, вы шутите? — Денис попятился и заморгал как-то совсем жалобно. — Светлана с Ларисой вытащили меня с того света! Они возились со мной почти полгода, рискуя жизнями. Единственное, о чем я жалею, покидая Харьков, что не смогу отдать долг моим мужественным берегиням. Да как вы вообще могли подумать, что я…

— Вы покидаете город? — удивился Морской.

— Иду на фронт, — ответил Долгов. — Получил направление. Других вариантов в моей ситуации не предвидится.

Новость вызвала у Владимира весьма смешанные чувства. Денис сбегает от ответственности, понимая, что заставить Ларису замолчать не получилось, и расплата за сотрудничество с «Новой Украиной» вот-вот настанет? Или он говорит правду и не имеет отношения к покушениям? Назвался красноармейцем, ступай на фронт — все логично.

— Что вы там про иронию судьбы говорили? — мрачно поинтересовался Морской. — Остаться в госпитале по поддельным документам, чтобы избежать мобилизации, чтобы… позже радоваться, что есть возможность уйти на фронт…

— Вы и это про меня знаете? — На этот раз Денис, похоже, действительно испугался.

— Изучил потенциального подозреваемого со всех сторон, — пожал плечами Морской. — Медсестра, продлившая вам больничный, по случайности оказалась моей дальней знакомой. Она не знала, что вы живы, поэтому откровенничала без опасений. Я очень многое про вас знаю, Долгов. Так что потрудитесь быть откровенным…

— Ох, как нехорошо… — схватился всей пятерней за волосы Денис, нелепо вытирая чубом выступившие на скулах капли пота. — Сейчас мое сотрудничество с «Новой Украиной», так сказать, компенсировалось дальнейшими поступками. Но дезертирства, а намеренного, продуманного и просчитанного мне уж точно не простят.

Из-за угла в этот момент неожиданно появился Коля.

— Отбой задачи! — деловым тоном сообщил он. — Долгов не виновен. О! — Правильно истолковав утвердительный кивок Морского, Горленко улыбнулся: — Вижу, вы уже и сами во всем разобрались. К нападению на мою жену и на вашу дочь, товарищ Морской, этот человек не имеет никакого отношения! — Он протянул Денису руку. — Вы правильно поступили, товарищ Долгов, написав подробную объяснительную в органы. И про работу в «Новой Украине», и про обстоятельства, сделавшие вас пленником Сабурки. И правильно, что написали сразу, как только наши освободили Харьков. Сразу видно, что вы не из-за страха, что кто-то вас узнает и разоблачит, а по велению сердца. Вы честный и храбрый человек. Даже жаль, что вы уже завтра отбываете на фронт — могли бы с нами посотрудничать. У нас в угрозыске храбрые люди на вес золота. — Тут Коля переключился на Морского: — Волшебная медсестра Клавдия выдала мне всю информацию и показала бумаги. Подозревать Долгова не в чем. Мотива нет — он сам во всем признался. А наши вошли в положение и простили.

— Нашлись свидетели, которые видели, как я бежал спасать горящих в госпитале бойцов, — пояснил Долгов. — С учетом этого мне предложили выбор — вместо суда на фронт.

— Кроме того, — продолжил Коля, обращаясь к Морскому, — подозрения снимаются еще и потому, что в момент обоих наших нападений товарищ Долгов находился в палате. Под капельницей.

— Было дело, — кивнул Денис. — Я еще ругался, что не болен. Пока разобрались, что капельницы выписаны по ошибке, пока успокоили меня, что они ничего не лечат, но и не калечат, а просто для проформы пациентам даются, уже почти весь курс прокапали мне. — Он улыбнулся и сказал с нажимом, глядя в упор на Морского: — Я рад, что все прояснилось.

Коля ушел так же стремительно, как появился. Перекинулся с присутствующими буквально парой слов, пожелал Денису удачи, договорился с Морским о завтрашней встрече и ретировался, сославшись на необходимость готовить сына к школе.

— Вы меня не выдали! — осторожно прошептал Долгов через время. — Спасибо! Узнай этот тип, что я намеренно не пошел в феврале воевать, просто фронтом я сейчас не отделался бы.

— Фронт — это не просто, — покачал головой Морской. — Но будьте спокойны, про историю с поддельным диагнозом я уже забыл. Не обучен усугублять. И вы, похоже, правда молодец. Простите, что наговорил дурного! — Извиняться, когда ты неправ лишь наполовину, было глуповато, но портить настроение будущему фронтовику не хотелось. — Забудьте о прошлом. И впредь не оступайтесь. И, знаете, пишите даже на передовой стихи и заметки, не бросайте. Я помню, что у вас хороший слог.

Денис просиял:

— Это самое ценное и самое приятное, что вы могли сказать мне на прощание. А знаете, — заговорил вдруг горячо, — все это — удивительные совпадения! Сначала вы, сами того, кажется, не помня, ввели меня в профессию и наставили на путь всей моей жизни. Не только поддержав мое творчество, но и личным примером. Я зачитывался вашими статьями, еще когда и подумать не мог, что сам тоже стану писать. Потом ваша дочь — согласитесь, это просто знамение какое-то, что Лариса оказалась вашей дочкой, я очень удивлен! — спасает меня от верной гибели. Теперь, имея и возможность, и даже обязательство меня погубить, вы обещаете не делать этого. Кто в наше время, зная стыдные подробности биографии подозрительного субъекта, решится промолчать, а? Я ценю, вы не подумайте!

Только благодарностей Морскому еще не хватало в этой неоднозначной ситуации! Денис собирался попрощаться и уйти, но не тут-то было.

— Вот! — Долгов вытащил из нагрудного кармана сложенный вчетверо тетрадный листок. — Возьмите. Это адреса! Не воспользуетесь, так хоть Ларисе передайте. Ей может пригодиться.

— Какие адреса? — предчувствуя плохое, Морской все же взял листок и спрятал. Автоматически — просто чтобы случайный наблюдатель не насторожился от глупой ситуации — один дает бумажку, другой отказывается брать.

— Адреса очень важные, — пояснил Долгов. — Это адреса действительно наших людей. Понимаете, еще во времена оккупации, даже до первого отступления немцев, украинская интеллигенция пыталась объединяться. По этим адресам живут, ну или жили, люди, которые могут помочь выбраться в Европу. Особенно все это стало действенно и актуально, когда фашисты отступали в первый раз. Они ведь, эвакуируясь, думать не думали о тех, кого бросают в Харькове. Огромное количество людей, столкнувшись с советами, были однозначно обречены на смерть из-за сотрудничества с оккупационными властями. Таким людям надо было бежать самостоятельно. И хорошо, что то тут, то там нашлись те, кто готов был помочь. Так уехало много достойных специалистов. Так уехала моя мама. Так уехал бы я, если бы не свалился и не был вынужден остаться в госпитале.

— Уехали бы вслед за фашистами? — сощурившись, переспросил Морской.

— Уехал бы от верной гибели, — поправил собеседник. — Истории с госпиталем тогда еще не было. В глазах советов я был ничтожным коллаборационистом. И я действительно хотел бежать. От лагерей и несправедливых приговоров. От войны. И не к фашистам, как вы говорите, а в просвещенную Европу. Уже сейчас там всюду островки наших эмигрантов. Кому-то, может быть, удастся перебраться в Америку. Подумайте сами, когда бежать, как не сейчас? К свободе слова, к спасению от вечной угрозы репрессий… Бороться против фашизма можно и по ту сторону советов. Хотя путь, конечно, нелегкий. Опасный и… — он опустил глаза, — знаете, мне позавчера рассказали, что одна наша очень уважаемая харьковчанка погибла при переходе Венгерской границы. Нечестные проводники, грабители, предатели — такое в подобных делах встречается на каждом шагу. Ее дочь с внуком уезжали месяцем раньше, тем же маршрутом, и все было в порядке. А мать и всю их группу обокрали и расстреляли. Если я назову вам имена, вы будете скорбеть так же, как и я, потому что это ни в чем не повинные, очень много сделавшие для Харькова люди…

— Я не хочу этого слышать, — твердо произнес Морской.

— Ну и не слушайте, конечно, — покорно согласился Денис. — Просто подумайте. И, если будет надо, обращайтесь. Только не затягивайте. Не думаю, что эти адреса будут действительны долго. Харьковский адрес уже пуст. Но в этом списке, — Долгов кивнул на карман, куда Морской спрятал листок, — есть места, куда можно обратиться, добравшись ближе к Западу. Я попытаюсь. Мне этот список дал надежный человек, друг моей матери. Он же и рассказал о гибели знакомой. Я удивился, почему он в Харькове. Но, знаете, у всех свои обстоятельства. Во второе свое отступление фашисты совсем лютовали, гражданских к дорогам не подпускали, спешили свое добро скорее вывезти. Простым людям только что и оставалось — объединяться и помогать друг другу. И сейчас тоже другого выхода нет.

— Так вы, выходит, не на фронт, а просто «ближе к Западу» рветесь? — не удержался Морской, но тут же сам себя остановил: — Послушайте! Это все пустые и непривлекательные разговоры. Надеюсь, вас просто обманули, или вы сейчас разыгрываете меня. Давайте я сделаю вид, что ничего этого не знаю, только из уважения к вашему боевому будущему.

— Да, — кивнул Долгов, — так и надо. Сделаем вид, что этого разговора не было, а там решайте сами. Вы можете стать военным журналистом, окажетесь поближе к первому контакту и… Решать вам. Зато моя совесть чиста — сам попытался спастись и людям, делавшим мне добро, шанс дал. Подумайте. Но только, разумеется, учтите, что предприятие это опасное и…

— До свидания! Желаю вам удачи во всех ваших… — тут Морской намеренно сделал ударение: — Во всех ваших добрых и благородных начинаниях, не имеющих ничего общего с предательством и трусостью! — Он резко развернулся и, не оставив собеседнику шанса протянуть руку для прощального рукопожатия, поскорее пошел прочь.

Приближаясь к корпусу, где лежала Лариса, Морской негодовал. Зачем вообще он в это впутался? Горленко выяснил бы все сам, и совесть бы марать не пришлось. Ни обвинениями этого никчемного безумца, ни извинениями, ни выслушиванием всех этих неуместных рассуждений! Морской корил себя за то, что взял листок, за то, что не ушел сразу, как понял, к чему клонит собеседник, за то, что, как ни крути, всерьез прикидывал, смог бы или нет решиться на такое рискованное предприятие и кого хотел бы увидеть там, на Западе… Но больше всего он терзался тем, что не спросил фамилию женщины, погибшей на Венгерской границе… Гадай теперь, у кого из знакомых, остававшихся в оккупации, были взрослая дочь и внук. Понимай теперь, что вот, был человек, вполне, может, кто-то из твоего ближайшего окружения, ты даже дружил с ним, готов был ради него на многое, а узнав о гибели, даже не удосужился уточнить, кто именно погиб… Все вышло глупо и отвратительно. Морской злился, причем сам на себя.

Однако возле самого Ларочкиного корпуса он увидел такое, что злость моментально переключилась на более достойный объект.

— А ну стоять! — прохрипел Морской, ускоряя шаг и раздражаясь еще больше от того, что голос так не вовремя сел.

У окна боковой стены корпуса, как ни в чем не бывало, издевательски долго держа в своей лапище высунувшуюся из форточки белую девичью руку, возвышался мужской силуэт. Прежде чем Морской успел приблизиться, парень спрыгнул с чудом удерживавшего его выступа стены, отошел на два шага, глупо помахал окну в знак прощания обеими руками и головой, после чего скрылся за углом. Уже стемнело, но на территории госпиталя в эти дни перебоев с электричеством не наблюдалось и свет больничных окон успел показать Морскому довольную физиономию Мити Санина — красноармейца, погрязшего во вранье и явно преследующего доверчивую Ларису. Времени на разъяснительную беседу с обманутой дочерью не было, потому Морской оббежал освещенную площадку стороной и кинулся во тьму за преступником.

— Не уйдешь! — крикнул он, нагоняя. Вытянул руку, схватился за какой-то ремень, потянул на себя… Из сорванной с плеча беглеца сумки прямо в грязь вывалилась книга. Владимир полетел следом, сраженный мощным ударом в грудь.

— Ах, ты так! — Морской вскочил, набычился, пошел вперед уверенно, пытаясь разглядеть в окружающей тьме глаза противника. В качестве обозначающего серьезность намерений жеста выбрал хук в челюсть. Резкая боль пронзила руку. Завязалась драка. Морской бил не целясь, управляемый скорее раздирающим душу гневом, чем хоть каким-то подобием желания победить. Через миг он обнаружил, что враг схватил его за шиворот и волочет по земле. Извернувшись, Владимир уцепился в сапог негодяя и прорычал:

— Сейчас пойдешь со мной в участок!

Услышав вдруг, что противник голосит то же самое, Морской насторожился. Зачем преступнику упоминать милицию? И да — тут Владимир совсем скис, резко вспомнив, что-преступник-то у Коли уже имелся. Противник тем временем выволок Морского в свет соседнего окна, узнал и отшатнулся.

— Вы? — пробормотал Санин перепуганно. — Что же вы не сказали, что это вы? Я думал — ограбление! Владимир Савельевич, ну как же так?

— Больно ты кому-то нужен, грабить тебя еще! — фыркнул Морской, стараясь отдышаться и, поднимаясь, игнорируя протянутую руку. Потом вспомнил, что повод думать про ограбление дал сам, нечаянно сорвав с противника сумку. Пригляделся, вытащил из тьмы пострадавшую книгу, достал платок и начал оттирать обложку. — Еще не хватало, чтобы Светины ценности страдали из-за твоего поведения!

— Из-за чьего поведения?! — возмущенно переспросил Санин. Потом рассерженно вырвал книгу, тоже достал платок, принялся тереть по тому же самому месту. — Это вы на меня набросились!

— Ты б лучше по физиономии своей платком прошелся, — не удержался Морской. — Крепко я тебя…

— На себя посмотрите! — не остался в долгу нахал, резким движением размазывая рукавом по лицу грязь и кровь с расшибленной губы.

— Крепко, но мало! — продолжил Морской. И перешел в наступление. На этот раз уже по существу: — Ты зачем, негодник, мою дочь преследуешь? Законной жены, Синичкиной Станиславы, тебе мало, да?

— Ах вот вы про что, — Санин потупил взгляд. — Да, глупо вышло. И нечестно…

— Я говорил с твоим начальством, — продолжил Морской, решив, что про наличие Грайворонского Санину знать не обязательно. — Ты должен был уехать, но выпросил разрешение остаться в Харькове как раз после того, как с Ларисой случилось несчастье. И ты — красноармеец. Как наш подозреваемый, между прочим. Стрелять обучен, росту подходящего, и крутишься возле обеих жертв нападения. Что за игру ты ведешь? Кто твой сообщник? Что тебе надо от Ларисы и Светланы?

— Вы, может быть, пьяны? — осторожно поинтересовался Санин и сам себе ответил со вздохом: — Хотя, конечно, нет. Ну ладно, отвечаю, раз вам так неймется. К покушениям не имею ни малейшего отношения. От Светланы мне была нужна всего лишь книжка. А от Ларисы… От Ларисы… А вы, наверное, никогда никого не… любили, да?

— Что? — Морского такой ответ взбесил. Он снова бросился на обидчика. Отмытая было книжка опять полетела в грязь. — Двоеженец! — прохрипел Морской, хватая негодяя за грудки.

— Можно расценивать эту реплику как ваше заблаговременное согласие на случай, если я попрошу руки вашей дочери? — Вместо того, чтоб защищаться, Санин издевательски заржал.

— Послушай, ты! — Морской взял себя в руки, брезгливо отряхнул ладони и твердо произнес: — Я не хочу, чтоб рядом с моей дочерью ошивался лжец. Все твои «нужна всего лишь книжка» пахнут дурно. Компетентные органы, конечно, сами разберутся, но даже если ты не виноват в покушениях, то, уверяю, еще одна подобная попытка встретиться — и Ларочка сама спустит тебя с лестницы.

— Там первый этаж, — хмыкнул Санин и внезапно погрустнел. — Но в целом ваши опасения понятны. Вы правы, я — бесчестный человек. Обещаю: подобных свиданий больше не будет. Хотя, поверьте, мне очень нелегко это обещать.

— Значит, договорились, — Морской уцепился за шаткий шанс выйти из сложившейся ситуации победителем. — Рад, что мы друг друга поняли. До свидания.

Он резко развернулся и поспешил к выходу с территории Сабурки, пытаясь вслушиваться в собственные шаг и запрещать себе думать. Все вышло даже гаже, чем с Долговым. Болела скула, пальто оказалось подрано, и с Ларой он, как собирался, не поговорил. Да и тот факт, что Санин все же не преступник — Морской поверил в это окончательно, еще когда тот сообщил, что собирается тащить напавшего в участок, скорее был явным поводом для огорчения, что не получится упечь нахального ухажера за решетку.

— Владимир Савельевич! — кричал через три минуты чертов Санин из кабины грузовика, нагнавшего Морского по дороге. — Садитесь, мы вас подвезем! Нам по пути!

— Видишь, не зря я выпросила разрешение работать на полставки и очередь на отоваривание карточек выстояла, — ласково шептала Галочка чуть позже, при свете каганца промывая ссадины мужа. — Вместо картофеля и морковки нам зачем-то выдали петрушку и пастернак, но хоть с мылом не подвели. Ты же знаешь, хозяйственное мыло — лучшее средство для дезинфекции.

— Да уж, — кривился Морской, — был бы в доме спирт, мне было бы «как минимум», куда больнее, как максимум — легче на душе. Но разве ж я заслуживаю сейчас облегчения?

— Да что такого случилось-то? — продолжала успокаивать жена. — Ну посмотри на все это со стороны. Пациент сумасшедшего дома, выпросивший себе выписку только благодаря желанию попасть на фронт, наговорил тебе глупостей и сунул какую-то бумажку. Разумеется, ты не придал этому значения. С таким же успехом Долгов мог тебе адрес Наполеона написать. Ясное дело, ты сунул этот листик в карман для приличия, а потом выбросил! — Перехватив полный отчаяния и сомнений взгляд мужа, она на миг в страхе отшатнулась. — Не выбросил? Думаешь? — Через миг Галочка уже взяла себя в руки. — Тебе виднее, как поступать, конечно. Ну не выбросил. С кем не бывает. Забыл про него начисто, потому из кармана и не вытащил, да?

Морской закивал, соглашаясь. Легче на душе, разумеется, не становилось.

— И Санин этот еще. Взялся на мою голову!

— С этим хуже, — неожиданно приняла сторону негодяя Галочка. — Когда Лариса узнает, что ты вмешался, нам мало не покажется. Зря ты, конечно, так напрямик…

— Откуда она вдруг узнает? — Ничуть не чувствуя себя виноватым, повысил голос Морской. — Горе-ухажер пообещал, что больше к моей дочери не приблизится.

Галочка осуждающе вздохнула. Но тут же снова принялась искать в происшедшем положительные стороны:

— Хорошо, что этот твой Митя склонен нарушать обещания. Ларочке не понравится, если он и правда исчезнет.

Морской вспылил, отстранил заботливые руки жены, отошел к окну и собрался даже обидеться, но Галочка встала рядом и обняла так нежно, что сердиться не осталось никакого желания. Как всегда, сначала встретились полные взаимопонимания взгляды, потом губы… Кошмарный вечер остался позади, уступая место полной тепла волнительной ночи.

— Рад, что мои уроки не прошли даром. — Следующим утром Колю никак не оставляла в покое изложенная другом история. — Подрался! Вот так да!

— Забудьте это, — сквозь зубы шипел Морской, — Отцепитесь!

— У парня на момент покушения на Ларису — железное алиби. И мотива нет. Так что дрался наш герой вовсе не в интересах дела, — не унимался Горленко. — Но за бдительность и отвагу — уважаю!

Свету поведение мужа начало злить. Морской пришел к ним в гости рано утром и попросил занести Ларе передачку с продуктами. Сегодня была его очередь нести дочери завтрак, а в таком виде — лицо опухшее, глаз заплыл — он показываться Ларе не хотел. Вот и пришел к друзьям. А Коля раздувает!

— Не бойтесь, — вмешалась Света — мы Ларочке об этом инциденте ничего не скажем. Она, конечно, придет в ужас, если узнает о вашей чрезмерной заботе…

— Прям слишком чрезмерной, — засмеялся Коля.

— Да хватит уже! — Морской стукнул по столу кулаком и тут же скривился от боли. Рука его, похоже, во вчерашнем инциденте тоже пострадала. — Лучше скажите, что там с вашим подозреваемым. Долго его еще будут в чувства приводить?

— Не знаю, — вздохнул Горленко. — Слушай, пойдем поговорим по-человечески в столовой. Захватим чашки и посидим, как будто у нас сто лет в запасе. С маменькой вчера настоящей чайной заваркой расплатились за работу — она драные картофельные мешки овощному зашивает, — так мы теперь пируем.

Морской, явно стесняясь, что его синяки кто-то увидит, хотел отказаться, но Коля принялся настаивать:

— Слушай, мы в больнице. Кого тут удивишь травмированной мордой? И потом, — ему, конечно, было очень сложно юлить, поэтому он все сказал, как есть: — Светику надо Вовку покормить, и мама еще не завтракала, а впятером мы тут не развернемся. В столовой есть чудесный столик в закутке, и нам вроде как разрешено им пользоваться наравне с пациентами.

Коля был прав. Свете, конечно, нравилась такая предусмотрительность мужа, но и перед Морским было неудобно.

— Вообще-то мы и сами можем уйти в столовую, — начала она. К счастью, мужчины отказались. — Вовчик, кушать! — прокричала Света, как только они ушли. Мальчик с готовностью выскочил из-за своей перегородки.

Но спокойно позавтракать не получилось. В дверь осторожно постучали и… Света с удивлением обнаружила на пороге Софью Павловну. Она почти не изменилась. Такая же, похожая на парашют, высокая прозрачная прическа, такие же огромные очки и вечно чуть подрагивающие губы.

— Доброе утро, — Света внезапно поняла, что при всех разногласиях последних месяцев совместной работы она скучала по своей библиотеке. И по Софье Павловне, как ни странно, тоже.

— Позволите пройти? — спросила бывшая начальница, явно волнуясь.

— Конечно! — Света мигом организовала чаепитие. — Ну, говорите уж! Я ведь вас знаю. Раз сами вдруг пришли, выходит, что-то стряслось.

— Нет-нет, напротив, — витиевато начала Софья Павловна. — Все идет как нельзя хорошо. Мы наконец начинаем приводить библиотеку в порядок. Вот-вот откроются вузы, студентам нужны будут пособия и консультации. Ну и, — она скривилась, явно с трудом выговаривая эти слова: — Светочка, как же мы без вас? Вы нынче такой видный человек — газеты про вас пишут, вышестоящие инстанции присылают ценные издания с припиской «Спасено Демидовой и Горленко», новые сотрудники смотрят на меня волком, подозревая, что это я уволила во время оккупации библиотекаря Горленко, про которую написана заметка…

— Правильно смотрят! Заслужила! — внезапно голосом Коли рявкнула стена.

— Да что вы понимаете! — В отличие от Светы, Софья Павловна не растерялась. — У вас бы был выбор — или твою лучшую сотрудницу арестуют, а все к тому шло, или вы спрячете ее подальше от фашистских глаз, уволив. Так что бы вы сделали?

— Но вы прекрасно знали, что уволить в то время — значит практически уморить голодом, — не унимался Коля. — Вы бессердечная!

— А вы — поверхностный чурбан… ну или чурбанка! — ответила Софья Павловна. И тут же объяснила Свете: — Мы ведь не знаем, кто там за стеной. Может, это женщина с мужским голосом. Я предпочитаю не делать поспешных выводов, в отличие от нашего застенного собеседника, — она повысила голос, явно входя в азарт. — Где ему или ей знать, что я потом несколько раз приходила интересовалась, куда же делась Горленко, желая то продукты передать, то просто объясниться! Но в первый раз вас, — это было уже обращение к Свете, — вас, Светочка, не оказалось дома. А во второй, — она вдруг решительно встала, — и во второй раз тоже не оказалось. Вы уже куда-то съехали.

— Сюда и съехали! — раздалось из-за стены.

— Да замолчи ты! — не выдержала Света.

— Так вы знакомы! — догадалась Софья Павловна и, кажется, расстроилась. — Что ж, видимо, стена озвучивает и ваше мнение тоже. Мне жаль… — Она засобиралась на выход. — Раз ваши стены мне не рады, я пойду. Нет-нет, я не обижена. Мне просто, честно говоря, пора. Я заскочила на секунду. Но вы подумайте над нашим предложением. Это не я прошу — это библиотека просит.

— Постойте, — Света расстроилась, — эти стены, это… Ну, слышимость везде довольно странная, да? И потом, Софья Павловна, чего же вы хотите? Тут сумасшедший дом, там, — Света указала на стенку, — пациентская столовая. Мало ли что они там говорят!

— Пускай уходит, нечего перед ней распинаться! — сказал сквозь стенку Коля, и Света, наскоро простившись с обиженной гостьей, ринулась в столовую ругаться с мужем.

— Вы что творите? — набросилась Света на Морского с Колей.

— Распутываем дело! — ответил муж, как ни в чем не бывало. — Ты поняла, что все это значит?

— Что мы вели себя ужасно и оскорбили человека, который пришел извиниться?

— Нет! Это значит, что, когда вы с Ларисой говорили наедине у нас на кухне, вас было отлично слышно тому, кто находился вот за этим столиком в столовой!

Света обалдело захлопала глазами. А ведь и правда! Про прекрасную слышимость между столовой и всем своим флигелем она знала, но привыкла к этому настолько, что даже не подумала, что разговор наедине, выходит, был публичным выступлением.

— Что конкретно ты тогда говорила Ларисе и что она говорила тебе? — не отставал Коля. — Ты можешь вспомнить?

— Я могу! — из-за стены ответила Валентина Семеновна. Колина мама просто так вмешиваться в разговор не стала бы, поэтому все поскорее кинулись во флигель расспрашивать.

— Дословно не скажу, — сообщила она, немного разочаровав остальных, — но точно знаю, что в Светином разговоре с Ларисой не было ни одного слова про книги. Ты, детка, говорила, что у тебя теперь есть письмо от… имени не помню, но ты его называла. И что это с ее стороны очень благородный поступок, и что ты ужасно рада, что можно немедленно откопать сокровище. Ну а потом вы договорились, что Лара утром сходит на Журавлевку за водой, а потом, освободившись от семейных обязанностей, сразу же пробежится к твоему кладу.

— Хм… — задумчиво протянул Морской. — Услышав такое, я тоже бы решил, что речь идет о кладе с деньгами или с драгоценностями…

— Именно! — воскликнула Валентина Семеновна. — И Вовка, кстати, тоже так подумал. Он перед сном потом меня спросил, сможем ли мы, когда мама с Ларисой откопают клад, купить военный самолет и подарить его на фронт.

Все засмеялись, а в двери снова кто-то постучал. Оказывается, слухи об ароматном чае уже облетели Сабурку, и Тося с Клавдией, воспользовавшись паузой в работе, примчались в гости. Вот и хорошо. В тесноте да не в обиде, как говорится!

— Нам бы договорить, — многозначительно начал Коля.

— Да ты уже наговорился, — фыркнула Света, решив, что прогнать еще одних гостей она мужу не позволит. Потом смягчилась: — Не переживай. Никакой срочности в наших секретных разговорах уже нет. Преступник — как тяжело мне так называть наших добрых друзей! — обезврежен, сообщник задержан. И, главное, нам все-таки вернули клад. Я так переживала, что милиция оставит его себе. Но все же есть на этом свете справедливость!

— Знаете что, — перебил Морской, с тоской покосившись на авоську с передачкой для Ларисы, — пожалуй, я покину вас и все же навещу дочь. Мне проще честно объяснить ей, что… — Он немного запнулся, но тут же все придумал: — Да! Проще честно объяснить, что я вчера упал, добираясь домой впотьмах, чем придумывать оправдания, почему вся Сабурка меня сегодня утром видела, а собственная дочь — нет.

— Тогда и я с тобой! — подключился Коля. — Нас тут, как видишь, слушать не хотят.

Поцеловал жену он, уходя, уж слишком наспех. Без нежности и, кажется, случайно.

А вот Ларочка Морская слушала Колю с большим вниманием.

— Конечно нет, — она даже удивилась, когда Горленко спросил, не скучно ли ей битый час выслушивать всю эту болтовню. — Это ведь меня лично касается. В меня ведь стреляли!

— Будто в Свету не стреляли, — проворчал Коля и снова начал излагать. Ему всегда так было проще думать — озвучивая версии и наблюдая за реакцией собеседников. — Выходит, дело было так: ваш Грайворонский заседал в столовой и услышал, что у Светы есть карта, по которой можно найти клад. Узнал он также, что за этим кладом первой, Лариса, пойдешь ты. И начал действовать. Попросил Васька прикрыть его на утреннее время, подежурил у колодца на Журавлевке, выследил тебя и ранил, чтобы вывести из игры.

— А где он взял винтовку? — спросил Морской. Так как опасность миновала, Ларисе было разрешено выходить на прогулку под окна корпуса, и Морской внезапно превратился в заботливого отца, вызвавшись провести с дочерью побольше времени. Для этого, по доброму совету Ларисы, сначала пришлось сводить его к врачу, чтоб дал на день больничный. Довольный, что синякам нашлось такое доброе применение, Морской пришел в отличное расположение духа, потому следствию помогал от души: например, задавал правильные вопросы.

— Не знаю, — ответил Коля. — Раскопаем это позже, ну а пока так и запишем: есть вопрос, — он нарисовал на пачке папирос вопросительный знак, фиксируя этот момент, и перешел к другому: — С винтовкой ясно только, что после выстрелов Грайворонский поручил избавиться от нее Ваську. Парня, скорее всего, использовал вслепую. Не думаю, что наш Василий врет.

— Он очень честный, — согласилась Лара. — И добрый. Он ни за что не стал бы участвовать в нападениях сознательно.

— Ты и про Грайворонского нам говорила, что он добрый, — напомнил Морской. — Ты слишком хорошо думаешь про людей.

— Я знаю, — улыбнулась Ларочка. — Стараюсь, конечно, это не показывать и быть строгой, но на самом деле мне и правда все нравятся. Вот вы рассказываете это всё, а я не верю. Ну как товарищ Грайворонский мог так поступить? Хотите сказать, он и в Свету бы выстрелил, если бы она сама ему сумку не отдала? Ну как же так….

Коля нервно передернул плечами, в очередной раз представив, как все могло бы быть. Думать о том, что Грайворонский мог ранить или даже убить Свету, было физически больно. Даже просто абстрактно представляя, как, найдя семью в Сабурке, он узнал бы, что Светика тут нет, Коля ощущал отчаяние.

— Коля! Сыночек! Николай! — издалека позвала в этот момент Колина мама. Она была взволнована, бежала что есть сил и очень запыхалась. — Где Света? Не знаю, как так вышло, но послушай, ее нигде нет…

Коля почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

— Как нет? Ушла куда-то? Валентина Семеновна, не пугайте нас, — насторожился Морской. — Вы так говорите, будто…

Коля не дослушал и кинулся к флигелю. Он знал, что мама такими вещами шутить не стала бы. Он чувствовал, что случилось нечто ужасное.

— Меня не было всего полтора часа, — пояснила мама, догнав Колю у двери. Вместо того, чтобы доставать ключи, она смотрела на Колю, как бы прикидывая, способен ли он мыслить конструктивно.

— Я в норме, — ответил он на ее немой вопрос.

— Тогда послушай сначала, что случилось! — строго произнесла она. — Я не уверена, что стоит заходить. Мы можем уничтожить следы злоумышленника! — Она была права, и Коля заставил себя сосредоточиться и попросить все объяснить подробно. — У Клавдии было время, и она предложила позаниматься с Вовкой музыкой. Они ходят иногда к роялю в актовом зале. Я пошла с ними. Вернулась — в доме все вверх дном. Как будто обыск или ограбление. А Светы нет. Одежда есть, а Светы нет. И Тосин плащик тоже как висел при входе, так и висит. — С каждым словом матери Коле делалось все страшнее. — Я поискала по территории. Никто их не видел. Узнала, где живет Тося — к своему стыду, за два года знакомства я ни разу не удосужилась поинтересоваться ее жилищными условиями.

— Она живет в каморке в третьем корпусе. В бывшей сестринской, я давно уже узнал, — машинально вставил Коля.

— Да-да, — вздохнула мама, все еще глядя на сына так, будто прикидывала, не стоит ли вызвать ему «скорую помощь». — В каморку к Тосе я и заглянула. Клавдия вошла в положение, нашла запасные ключи. Внутри картина та же, что у нас. Орудовал явно один и тот же человек. Тогда я поняла, что дело плохо. Все перевернуто вверх дном, все вещи ровным слоем валяются по полу и кровати… Ящики тумбы выдвинуты, дверцы шкафа распахнуты… Клавдия с Вовкой побежали к участковому, а я — к тебе.

Коля замер на пороге флигеля, стараясь сохранить профессионализм. От двери было видно кухонный стол в тупике коридора-предбанника и большую часть комнаты. Все было раскурочено и перевернуто вверх дном, как после обыска. На полу валялись даже скатерть и чашки со стола…

— Что можно так искать? Быть может, клад? — озвучила догадку Коли мама.

— С чего мы взяли, что у Грайворонского один сообщник? — хлопнул себя по лбу Николай. — Оставшийся на свободе все еще одержим кладом и продолжает искать… Ты посмотрела вещи? Что-нибудь пропало?

— Как будто ничего… Хотя есть одна странность. Мешок пропал. Он на моей рабочей тумбе лежал. Такой же, как вот эти, — мама показала на брошенные комом посередине комнаты мешки из-под картошки. — Понятно, что выносить награбленное в мешке очень удобно. Но забирать мешок без содержимого… Зачем?

— В нем можно было вынести двух пленниц? — хрипло спросил Коля.

В редакции Морской сидел как на иголках. Хоть Двойра закатила вчера одну из своих коронных эффектных и эффективных истерик и добилась разрешения ночевать с дочерью, а утром в больницу должен был прийти дежурить Женька, беспокойство за Ларочку не проходило. По всему выходило, что она будет следующей… Причем откуда ждать угрозы, было непонятно: про бедных Свету и Тосю все еще не было никаких вестей. Перед работой Морской заскочил в участок к Коле, но ничего утешительного не узнал. Горленко был безумен и безутешен.

— Последствия контузии, не иначе! — прокомментировала поведение Коли уборщица, с деловым видом снующая по коридорам участка. Она, похоже, выбилась из сил и уже даже не пыталась протестовать, наблюдая, как Горленко, перевернув стол набок, крепит к нему все новые и новые записки. Лишь ворчала себе под нос что-то осуждающее и жаловалась посетителям.

— Уважайте методы работы профессионалов, — строго посоветовал Морской.

— Не заступайся за меня, она права, — бессильно опустившись на пол, прошептал Горленко. — Я дурак! Всех на уши поставил, всю ночь работали… Все результаты экспертиз выписал. На перепроверку что мог отправил. Всё здесь! — Он показал на свою импровизированную доску. — А толку никакого. Смотрю, сопоставляю, а идеи — нет. И голова гудит нещадно…

— Тебе необходимо хоть чуть-чуть поспать. — Морской не без тревоги отметил надписи на обрывках листочков. — Это обычные каляки, которые, скорее, надлежит изучать психиатру, а не следователю.

Всю вторую половину вчерашнего дня Коля провел в хаотичных и бессмысленных гонках. Узнал, что от поврежденного второго корпуса как раз в то время, как Света с Тосей пропали, увезли грузовиком мешки со строительным мусором, — помчался на свалку. Узнал, что на чашках Светы и Тоси обнаружены остатки того же сильнодействующего препарата, которым «вырубали» недавно Дородного, — принялся допрашивать ни в чем не повинного больного. Всю ночь возился еще с чем-то, о чем Морской уже даже и не знал.

— Иди домой, приляг! — снова обратился он к другу.

— Прилягу, это верно! — Напугав теперь еще и покладистостью, согласился Коля. — Глеб вроде говорил, если что нужно — обращаться. Так обращусь! У него стульев в кабинете слишком много. На них и покемарю…

Морской ушел, так и не рассказав, какие выводы они с Двойрой, Ларочкой и Женькой сделали вчера, допоздна обсуждая происходящее. Впрочем, ничего конструктивного ведь и не надумали. Обговорили старое, припомнили все мелочи, разложили по полочкам все новости, что принес этот грустный день. Увы, как и у Коли после следственных мероприятий, никакой ясной картины из этого не сложилось. Известно, что Тосю и Свету опоили сильнодействующим снотворным, но куда вывезли и, главное, зачем, никто не представлял. Преступника или преступников никто не видел. Отпечатков пальцев или еще каких-нибудь важных улик они не оставили. Обыск во флигеле у Светы и в каморке Тоси проводили явно наспех, но, тем не менее, скорее всего в перчатках.

Теперь Морской, конечно, был в напряжении. Всё ждал, что на пороге редакции появится посыльный и сообщит нечто ужасное. Или что Ларочка пропала, или что Свету с Тосей нашли бездыханными и надо как-то сообщить об этом Коле…

Но вместо этого пришли другие вести.

— Смотрите, кого я вам привела! — В проеме двери возникла улыбающаяся Анечка. Народу в комнате было немало, но она смотрела прямо на Морского и обращалась явно к нему: — Вот!

В редакции на миг стало светлее и уютней. Вошла Галина Поволоцкая. Исхудавшая, с посеревшим лицом, но все с теми же смеющимися глазами и немного ироничной улыбкой. Та самая Поволоцкая — друг семьи Морских, устроительница довоенных литературных посиделок, любительница говорить начистоту, жена чудесного поэта — Саши Поволоцкого.

«Ну надо же!» — Морскому стало стыдно. За эти дни ни разу ему не пришло в голову заглянуть к Поволоцким. Конечно, можно было сослаться на уверенность, что они эвакуировались. В последний раз Морской видел Галину с Сашей, когда передавал им через окно оставшийся багаж: увидев, что увозящий литераторов в эвакуацию состав заполнен до отказа и осознав, что с двумя маленькими детьми перенести дорогу будет невозможно, они сходили с поезда. Решили ехать следующим составом, ведь Саше, в отличие от Морского, был предоставлен выбор: уезжать сейчас или еще работать и отбыть с последним поездом. Неужто не успели?

— Вот я вас всех прошу-прошу подыскать нам толкового специалиста, а вы не можете, — затараторила Анюта. — Пришлось самой. Хорошо, я Галину Борисовну знаю. Как только услышала, что она остается без работы, сразу к нам зазвала.

— Выперли с прошлого места службы — и двух недель не прошло, — иронично прокомментировала Поволоцкая. — И вы, Анечка, тоже выпрете. Как только по какому-нибудь поводу кто-нибудь спросит мое мнение, я отвечу честно, и тогда…

— Мы ничего не будем спрашивать, не волнуйтесь, — перебила Анечка. — Нам специалист нужен, а не справочное бюро. — И снова принялась жаловаться: — Так вот! Я сказала всем, чтоб поискали нам сотрудника, но в результате все равно пришлось искать самой.

Морской поискал в мозгу подобные просьбы от Анюты, нашел и очень удивился. Но своих, разумеется, надо было защищать.

— Я уверен, такой сотрудник, как товарищ Поволоцкая, справится с любыми задачами, — витиевато начал он. — Имея безупречный художественный вкус, сложно самому не быть художником.

— Художником? — скривилась Анечка. — Почему художником? Вы отстали от жизни, товарищ Морской. У нас с художниками теперь все в порядке, нам корректор нужен. Помните, на прошлой неделе что было? Вместо «Москва — столиця пригноблених» — «Москва — столиця пригноблення» написали. Хорошо, у товарища Хижняка случайно уже перед печатью на эту статью глаз упал, — последние слова Анечка произнесла после того, как заглянула в свою легендарную шпаргалку. — И ведь что оказалось! Мало того, что ошибка, так ведь и статья не новая! Ишь, придумали! Перепечатали давнюю, еще довоенных лет статейку. За нее и тогда головы полетели, и сейчас. Оно бы и ладно, но у нас — три дыры в штате. Я так рада, что у коллег в редакции была как раз, когда редактор Галину Борисовну отчитывал. Вот и договорились о переводе, чтобы всем хорошо. Нам — опытный сотрудник. Им… — Тут Анечка не нашлась, что сказать, но Поволоцкая ей помогла:

— Вы оказали им огромную услугу! Для них большая честь и радость не видеть меня больше. — Она снова переключилась на Морского: — Можно, я не буду тебя обнимать? Виделась со Смоличем. Не сдержалась, кинулась на шею, разрыдалась. Не хочу опять этих глупостей…

— Глупостей не надо, правильно! — снова вмешалась Анечка. — Я когда Галину Борисовну к нам только завела, она в вестибюле еще огляделась, говорит: «В этих стенах долгое время работал мой друг, Владимир Морской!» А я ей сходу: «Он и сейчас тут работает! Пойдемте». О чем же тут плакать? Встреча старых друзей — это всегда радостно.

Морской с Поволоцкой уже не обращали на нее внимания, глядя друг другу в глаза.

— Мы не зашли по приезде, потому что даже вздохнуть было некогда, — оправдывался Морской вздыхая.

— Даже если бы зашли, нас не застали бы, — нашла галантное оправдание друзьям Галина. — Нам лишь недавно удалось вернуться. Немцам понадобился наш дом, и последний год мы жили в бывшей конюшне неподалеку. Чтобы вселиться в собственные комнаты теперь, потребовалась масса разрешений.

Правила приличия не допускали расспросов при посторонних. Да и вообще, расспросы в последнее время были не в чести: что-то важное люди друг другу рассказывали сами. Морской старательно прикидывал, как осторожно начать разговор, когда Анечка наконец, уйдет. К счастью, это случилось очень скоро.

— Как дети, как Саша, как мама, как все? — неожиданно для самого себя выпалил Морской, утаскивая Галину в коридор подальше от редакторской суматохи.

— Как Галочка, как Лариса, что с остальными? — одновременно с ним шептала Поволоцкая.

И началось ставшее уже привычным, но все еще пугающее:

— Дети в порядке, мама тоже. Голодали кошмарно, но в целом — как все. Сейчас Бореньке в школе ежедневно дают булочку и ложку сахара в придачу — хорошее подспорье. Очень жалко город! Бекетов умер в первую же осень оккупации. Болел. А Ольга Дмитриевна Багалей — слышал? — в 42-м попала под машину. Насмерть. А Анечку я как раз с 42-го и знаю. Ее дед придумал спичками торговать, мы помогали. И еще вместе еду носили в детский дом. Когда было что носить… — шептала Поволоцкая, отводя глаза. Морской прекрасно знал эту манеру. Так говорили — обо всех наперебой, — когда боялись сказать важное о близких.

— Что с Сашей? — напрямик спросил он.

«Нова Україна», сентябрь 1942 года

— Не знаю точно, — прошептала Поволоцкая. — Но, наверное, все плохо. Я даже не могу понять, куда писать. Послала тысячу запросов, но ответы не приходят. Всем не до нас.

— Так бывает, — осторожно протянул Морской, стараясь рассуждать оптимистично, хотя у самого сжималось сердце.

Саша Поволоцкий был не просто другом. Он был из тех людей, чья гибель стала бы потерей всесоюзного масштаба. Как жутко, что войне плевать на степени таланта. Тем не менее, Владимир продолжил: — Я знаю много случаев, когда бойцов не находили по два года, ну а потом налаживалась связь.

— Мой муж был арестован в 41-м, — твердо произнесла Галина. — Советской властью. По подозрению в нежелании эвакуироваться. Считается, что он ждал немцев и хотел с ними сотрудничать.

— Какая чушь! — Обвинение было настолько неправдоподобным, что Морскому стало легче. — Это нелепость. Просто глупая ошибка. Сначала загребли на всякий случай. А потом, видимо, было уже не до того, чтобы пересматривать дела. Уверен, — выпустят, как только дойдут руки разобраться.

— Всех заключенных перед оккупацией уводили из города. Саша написал записку. Добрые люди, совершенно нас не зная, не побоялись передать, — отрешенно продолжила Галина. — Я знаю, куда его должны были доставить в эвакуацию. Оттуда отвечают: не числится. Нигде не числится. Я не хочу сдаваться и думать о плохом, но…

— Тсс! — Решительно перебил Морской. — Мы обязательно его найдем! Через газеты, через Союз писателей. Могли напутать что-то с документами, могли в пути все прояснить и отпустить… Забрать на фронт могли…

— Через газеты и через союз друзья уже пытались — бесполезно, — вздохнула Галина. — За розыск обвиняемого в антисоветской агитации, как ты понимаешь, официальным инстанциям браться не положено. Считается, что Саша и сам нарочно не уехал, и других призывал оставаться.

— Но он не призывал! — Уж в этом-то Морской не сомневался. Саша мог рассказывать, что ходят слухи о сложностях по пути в эвакуацию. Мог вместе со всеми утверждать, что наши Харьков не оставят, поэтому и уезжать не придется. Но призывать кого-то оставаться? Поволоцкий слишком ответственно относился к словам для таких заявлений. И уж тем более не мог сам желать встречи с фашистами. — Он же под своей фамилией печатал антифашистские стихи, — напомнил Морской Гале. — Попасться в лапы к немцам для него было бы верной смертью. Он понимал это прекрасно. Я помню, мы еще в сентябре 41-го обсуждали, прочтя, как кто-то из ленинградского «Боевого Карандаша» сказал, мол, самую мощную похвалу получил от гитлеровцев: те издали указ повесить авторов карикатур и шаржей при первой же возможности. «Значит, в точку! Значит, не зря работаем!» — говорил кто-то из «карандашистов» репортеру, и Саша в ответ на мой вопрос, есть ли и по его душу такой же указ, сказал, мол: «Я надеюсь! По крайней мере сделаю все возможное, чтобы был».

— Все так, — кивнула Поволоцкая. — Он остался только потому, что я не выжила бы в том ужасном переполненном вагоне. Нам обещали, что будут еще поезда. Говорили, что работа Поволоцкому всегда найдется и чем дольше он задержится, тем лучше. Но хватит обо мне, — она хотела перевести разговор на другое, но Морской не дал, продолжая возмущаться нелепыми обвинениями. — Наше с вами мнение ничего, увы, не изменит, — говорила в ответ Галина. — Арестовали, опросили окружение, признали виновным, увели из города — пропал. Вот всё, что я могу сейчас ответить на вопрос: «Как Саша?»

— Какое окружение? — не унимался Морской.

— О! Раз вы спрашиваете, значит, еще не сталкивались. Когда вы думаете о своем окружении, то наверняка представляете друзей и врагов. Людей, имеющих к вам хоть какое-то отношение. Но нет. На допросе обязательно найдется безумец, что тихонько живет рядом, и вы так к нему привыкли, что не думаете даже, что у него может быть какое-то особое мнение о вас и, уж тем более, какая-то злая воля и влияние на вашу судьбу. Но нет! В самый ответственный момент окажется, что он и есть — вершитель ваших судеб. Он когда-то проходил мимо вашего окна и услышал какой-то разговор, который показался ему очень провокационным. Ясное дело, когда спросили в НКВД, он тут же припомнил тот разговор. Да что тебя вообще понесло бродить в полнейшей темноте под чужими окнами? Кто подозрительнее — мы, о чем-то мирно беседующие на кухне, или ты — что-то ищущий во тьме среди ночи? — Она прервалась, постаравшись успокоиться, но вспомнила новые подробности. — Или дальний знакомый дальних знакомых — отличный кандидат в самые компетентные свидетели. Он не знает, что личного имущества у вас — всего-то чемодан и пара сумок. Поэтому, завидев вас с этим грузом, уверенно скажет: «Нет, так не собираются уезжать. Это симуляция отъезда. Слишком мало сумок». А еще прекраснее: когда кто-то малознакомый уверенно заявляет, что вас, конечно, можно и нужно подозревать в симпатиях к фашистам, ведь вы — внимание! — всегда были пассивны в общественной жизни Союза писателей…

Повисла долгая пауза. Слова Галины эхом отдавались в голове Морского. Вот, значит, как. Не зря он всегда говорил Поволоцкому, что нельзя быть таким «вселюбцем». Саша так любил людей, что даже с городскими сумасшедшими легко находил общий язык и вел содержательные философские беседы. Вот и Света так же. Защищала своих пленников, любила их, хотя кто-то из них…

— Стоп! — и тут Морского осенило: — Прости! Я понимаю, это выглядит ужасно, но мне надо бежать. Света Горленко в опасности! И, кажется, я знаю, кто ее похитил! — Морской бросился к двери, но, устыдившись, обернулся: — Чтобы хоть как-то оправдаться, хочу сказать, что ты только что своим рассказом навела меня на мысль, и эта мысль раскрыла преступление. И мне пора бежать… Поверь, я…

— Верю, — грустно улыбнулась Галина. — Я ведь не первый день тебя знаю. Беги уже!

— Наш Саша обязательно найдется, — бормотал Морской пятясь. — А ты пока, пожалуйста, загляни к Галочке. Она у машинисток. Она убьет меня, что я тебя увидел и не отвел к ней! — Он уже был возле своего стола, схватил одежду и помчался к вестибюлю. По дороге прошептав не успевшей еще и с места двинуться Поволоцкой важное: — И, умоляю, помоги Гале придумать, какая производственная необходимость так спешно забрала меня с рабочего места!..

* * *

Подремать Коле Горленко, разумеется, не удалось. В дальнем закутке коридора, где он устроил себе подобие рабочего места, вовсю орудовала одержимая чистотой уборщица, а на пороге кабинета Глеба топтались нквдэшники.

— Внимание! — завидев Колю, просиял Глеб: — Тот самый Горленко. В одиночку задержал…

— Да ты рассказывал уже, — хмуро перебил старший из визитеров. Потом окинул Колю мрачным взглядом и многозначительно ухмыльнулся: — Ну, раз он так хорош, то пусть и поспособствует…

— Поговорю, — перебивать, как видно, Глеб тоже умел неплохо, — но, я ведь докладывал, для полноценного привлечения товарища Горленко нужно его вооружить и поставить на снабжение…

Они пошли на выход, а Коля предпочел не вслушиваться в их ерунду. Тихонько просочившись в кабинет, он стал прикидывать, где бы улечься поудобнее. Увы, через секунду Глеб вернулся.

— Вот! — нервно развел руками он. — Хлопочу за тебя как могу. А они в ответ как всегда что-то требуют. Впрочем, — он покосился за окно, проверяя, уехал ли автомобиль опасных посетителей, — такие и просто так, без всякого «в ответа», к ногтю кого угодно приберут. Все сейчас им подчинено. Потому и занимаемся всякой ерундой. — Он спохватился: — Вернее не ерундой, но делом находящимся явно вне наших обязанностей. — Короче! — Глеб, куда больше обычного волоча ногу, пробрался к своему столу и кивнул Коле, чтобы присаживался. — Что ты хотел? — Коля честно ответил. Глеб удивился: — Вздремнуть? Ну, в общем. Тоже важно. Хотя я от тебя не ожидал. Послушай для начала, — он уперся локтями в стол и взглянул на Колю в упор: — Тут такое дело. По городу ходят омерзительные слухи. Якобы наши, в 41-м, покидая Харьков, сжигали заключенных. Тьфу! — Глеб презрительно скривился. — Придет же такое в голову! Не зря нам контрразведка говорит, что фашисты своих пропагандистов обучают, мол, чем больше и страшнее ложь, тем охотнее в нее верят. Так вот! Какая-то зараза еще во времена оккупации наговорила, будто, эвакуируя заключенных, наши попали в сложное положение где-то под Харьковом. Якобы был риск оказаться в окружении вместе со всем этапом заключенных. И якобы от лишнего балласта было решено избавиться. Врагов народа — а тем этапом, как говорят, вели к поездам именно политических — заперли на ночь в брошенной хате и… подожгли. Ну полная ерунда! Где они видели хаты, из которых двадцать взрослых человек не смогут выбраться в случае пожара? Сарай там был, что ли? — Глеб нервно почесал затылок, задумавшись. Потом вернулся к теме. — Болтают, будто кто-то там погиб, а кто-то спасся, сбежал навстречу оккупантам и тут же принялся им жаловаться на жестокость наших войск. Фашисты, ясное дело, радостную новость подхватили. А сейчас снова кто-то ее вспомнил… Ты ж понимаешь, их хлебом не корми, дай запятнать честь отважного, сражающегося в одиночку с врагом народа. Надо найти и наказать эту гниду со всей ответственностью.

— Конечно надо, — согласился Коля.

— Ну вот тебя и думаем на это дело поставить. Не прям сейчас, я понимаю, сейчас тебе не до того. Но, ты вроде был знаком с гражданкой Поволоцкой? — Коля даже не успел ответить, а Глеб продолжил: — Так вот, ты б разыскал ее и расспросил. До родственников такие слухи доходят не только быстро, но и от конкретных людей. Поймем цепочку. Ее муж, к сожалению, был совсем не в этом этапе, о котором идет речь, но тоже в этот день был выведен из города к поезду. Провокаторы от фашистов наверняка что-нибудь Поволоцкой уже наговорили. Для них такие жены — отличный источник паники в нашем тылу.

— Галина Поволоцкая никогда никаких слухов распространять не стала бы, — не совсем понимая, о чем речь, Коля все равно инстинктивно почувствовал, что требуется защитить Галину. — А что значит «выведен»? — На самом деле обрывки мыслей о собственной беде глушили любые другие рассуждения, и Коля осознал, что слушает Глеба, но почти не слышит. Но надо было хоть что-нибудь говорить. — В целом да, я понял, — произнес Коля решительно. — Согласен, надо разыскать ту сволочь, что могла так поступить с советскими людьми. Кем бы ты ни был, какая бы ни была ситуация, пускать людей в расход без суда и следствия никому не позволительно.

Воцарилась пауза. Глеб несколько секунд смотрел на Колю с явным осуждением. Потом смягчился.

— Тебе, похоже, правда нужно отдохнуть, — сказал он, наконец. — Ступай домой, в свою психушку, — факт, что Горленко живет на территории Сабуровой дачи отчего-то страшно забавлял Глеба. — Нет, правда. На сегодня отбой. Езжай домой.

— Да не могу я! — разозлился Коля. Домой ему, конечно, было надо, хотя бы потому, что на месте преступления было больше шансов найти еще какие-то зацепки. — Жду результатов повторной экспертизы.

— По правде говоря, — словно не услышав Николая, продолжил Глеб, — ты ведь расследованием вчерашнего похищения заниматься не можешь. Фамилия тебе, так сказать, не позволяет. Сам знаешь, родственники по правилам…

— Я к пропавшей гражданке санитарке никакого отношения не имею, — парировал Коля многозначительно. — Я с этой Тосей был едва знаком.

— Так что там у вас, целых две пропажи? — удивился Глеб. И тут же смутился: — Прости, я понимаю, как это звучит, но за всем этим, — он кивнул за окно, явно намекая на уехавших нквдэшников, — не успеваю вникать в подробности всех дел. Ты правда — пошел бы отдохнуть. Опанас сделает все что надо. Он-то ночью спал.

— Хотя… — запоздало отреагировал Коля и явственно ощутил, как в мозгу запульсировало. Вот она, догадка! А ведь правда!

Он молча выскочил из кабинета.

— Молодец, что послушался, — пробормотал Глеб вслед, но Коля его уже не слышал.

Горленко кинулся к доске с записями. Еще раз перечитал все, касающееся скользкого момента. Чтоб сэкономить место, кое-что пришлось зарисовать и зашифровать, и Коля теперь проклинал себя теперь за то, что не вписал подробности скрупулезно. Ситуация прояснялась, но для полной уверенности оставалось уточнить еще пару вещей. Зловредная уборщица, решив, похоже, продраить пол до дыр — и именно возле Колиной доски — еще и принялась что-то напевать себе под нос. Чтоб хоть на миг остаться наедине, Горбенко рванул на себя дверь ее каморки. Но там укрыться было невозможно: все было набросано в ужасном беспорядке, к тому же воняло тухлыми тряпками.

О! Это тоже мысль!

Факт, что пристанище главной поборницы чистоты находится в таком ужасающем загрязнении, обрадовал Колю до невозможности. Неистово захохотав, он понял, что все сходится, и даже осознал, что имеет шанс проверить еще кое-что. По коридору как раз шла молоденькая робкая девочка из центрального управления. По старому знакомству и за прошлые заслуги Коле она согласились посодействовать в оперативном получении результатов повторной экспертизы, а ее поставили ответственной.

— Товарищ Горленко, — жалобно протянула она, извлекая бумаги из портфеля. — Вот, перепроверили. — Девочке явно рассказали о том, что случилось, поэтому сообщать результаты Коле ей было очень тяжело. — Все совпадает, — почти что прошептала она. — Никаких новых следов!

— Отлично! — Коля почувствовал, что поймал свою счастливую звезду. Все складывалось один к одному. — Просто чудо, что вы пришли так вовремя!

В двух словах описав, что от нее требуется, Коля выволок девочку из участка и потащил в кусты.

* * *

Морской добежал до Колиного участка с такой скоростью, что всем врачам, заявлявшим на медкомиссиях о его слабой физической форме, смело можно было объявить выговор. Еще на улице он встретил Колиного временного начальника.

— Горленко в участке? — спросил Морской на бегу.

— Надеюсь, нет, — ответил Глеб Викторович озабоченно. — По крайней мере я послал его в психушку.

— Да, переутомление, — с пониманием вздохнул Морской.

— Дурацкий юмор, — фыркнул начальник и, не прощаясь, похромал к автомобилю.

Морской решил не разбираться, в чем проблема, и уточнить местонахождение Горленко у кого-нибудь еще. Увы, зайти в участок без приключений не получилось.

— Стой, стрелять буду! — дико заорал кто-то явно измененным голосом из кустов, едва Морской приблизился к подъезду. Пришлось остановиться.

— Это вы мне? — поинтересовался он у просвечивающейся сквозь голые ветки акации фигуры. Фигура вытянулась в полный рост и оказалась Колей Горленко.

— Дурацкий юмор! — не нашел подходящих слов Морской. — Я все понял про преступника, а ты тут дурью маешься и орешь всякие глупости.

— Вот! Что и требовалось доказать! — азартно заявил Коля, обращаясь почему-то к кустам. Только сейчас Морской заметил, что там прятался еще кто-то. Он хотел спросить, что это за дурь, но тут до Коли дошел смысл сказанного другом. — Как «все понял»? Ты тоже? И я! Не сразу очевидно, если ничего не усложнять и не додумывать, а здраво сопоставлять факты и верить им, то все прояснится, да? — Судя по последней фразе, у Коли все еще наблюдались большие проблемы с умением не усложнять. И со здравомыслием, как показало следующее предложение, все тоже было плохо. — Черного кота сложно найти в темной комнате часто потому, что его там нет! — выпучив глаза, прокричал Горленко на половину улицы.

— Да ты послушай! — Чтобы прервать весь этот балаган, Морской решил поделиться своими догадками прямо здесь. — Слишком мало сумок! — многозначительно намекнул он. — У человека, который пассивен в общественной жизни! — Коля не понимал, и Морской, разозлившись, тоже уже начал кричать: — И что вообще можно искать в полнейшей темноте?

— И экспертиза подтвердила, что я прав! Никаких следов! — завелся в ответ Коля. — И мой эксперимент все подтвердил. Ты, как меня увидел, сразу и решил, что я ору глупости.

— Простите! — Из-за кустов, отряхиваясь, вышла смущенного вида юная девушка. — Товарищ Горленко, я уже могу идти?

— Да-да, — отмахнулся Николай, — вы очень помогли следствию, спасибо. — Он снова переключился на Морского: — А если бы ты еще видел каморку нашей уборщицы! Чистота — залог здоровья, ха-ха-ха!

Еще несколько минут друзья перебрасывались такими странными намеками, пока не поняли, наконец, что говорят об одном и том же.

— Вот что я называю настоящие спецы! Я рад, что мы оба в норме и еще что-то можем! Даже удивительно, что только мы двое догадались. Ведь очевидно же! — Коля даже кинулся обниматься. Потом вспомнил, что дело еще не закончено, и, отпрыгнув, зло сощурился: — Пташка почти попалась! Осталось захлопнуть клетку.

— Точнее, разузнать, где эта клетка находится, — поправил Морской. — Я думаю, нам все же стоит перебазироваться на Сабурову дачу.

— Бежим! — воскликнул Коля и беспомощно огляделся, осознав, что каждая минута на счету, а путь до больницы неблизкий.

Тут, словно по волшебству, возле соседнего дома появилась знакомая машина. Пока «душенька Дюшенька» заруливал во двор и привычно воевал с водительской дверцей, Морской уже оказался рядом.

— Вы не шутите? Вас действительно нужно подвезти? — В ответ на просьбу Андрей Иванович явно растерялся. — Нет, я, конечно, занят… — Он с тоской глянул на окна родного кабинета, потом перевел взгляд на Морского с Колей, сочувственно скривился и сказал: — Но что не сделаешь ради помощи родной милиции. Садитесь!

— Стойте, стойте! — Наперерез машине ловким колобком бросился невесть откуда выкатившийся Опанас Владимирович. — Куда это вы собрались? Я знаю, кто наш преступник! Все на так страшно, как могло бы быть, но, чтобы не стало так страшно, надо действовать. Нам срочно нужно ехать в Сабурку!

Его впустили в машину. И дальше весь путь, подпрыгивая вместе с отважным авто на каждом ухабе, пассажиры, ни на миг не замолкая, делились версиями и ближайшими планами.

— Мы с Морским сами догадались! — хвастался Коля. — А еще говорят «контуженный»!

— Я, в отличие от некоторых, предпочитаю вести себя профессионально и на догадки не полагаться. — самодовольно хмыкал Опанас. — Как Гайворонский в себя пришел и все рассказал, так я выводы и сделал. Он, похоже, даже как соучастник не пойдет, чертяка! Придется еще объяснительную писать, почему задерживали, почему в лазарете столько провалялся. Но зато Васька можем отпустить с чистой совестью. Грайворонский сам рассказал, что в тот день, когда стреляли в Ларису, он так хотел подольше поспать, что упросил бедного Василия поставить подпись в журнале за него. Сговориться они не успели бы. Выходит, история правдивая. И про винтовку, получается, Василий тоже не обманывал. Хорошо, когда можно получить честные показания без всякого давления…

— Да уж, — не сдержался Морской, вспомнив о состоянии Грайворонского, — Всего-то черепная травма. Никакого давления!

— Друг мой! — сердито покосился Опанас Владимирович. — Это не давление было, а разумная реакция на сопротивление милиции.

Морской поморщился. Хотел даже огрызнуться, мол, «какой я вам друг!», но Дюшенька уже домчался до Сабурки и попросил всех выйти из машины. Теперь предстояло действовать максимально слаженно. Прояснить ситуацию — это ведь полдела. Ее еще и исправить нужно.

— Сначала к Игнатову! — скомандовал Коля. — Он может быть полезен в поисках. Вчера, едва узнав об исчезновении Светы, он словно другим человеком стал. Полночи помогал в поисках, сказал, что готов отвечать на любые вопросы.

И хотя Александра Алексеевича на месте не оказалось — опять уехал давать показания о работе учреждения во времена оккупации, — решение зайти к нему сыграло буквально ключевую роль: едва войдя в приемную, Николай заметил, что на щите у двери возле надписи «Бункер» отсутствует ключ…

— Но если ты уже умер, / Я найду тебя и убью. / Потому что никто не вправе / Так жестоко со мной поступать! — вдохновенно вещала Ларочка.

От нечего делать и из-за всех переживаний последних дней она внезапно начала писать стихи. И читала их брату. Не потому, что надеялась на понимание, а оттого, что деваться было некуда: после того как Свету с Тосей похитили, Ларочку ни на миг не оставляли без присмотра, а говорить о чепухе не хотелось.

— Чепуха какая-то! — «оценил» старания сестры Женька. — Если человек тебе нравится, ты не должна ему угрожать. А если не нравится — зачем посвящать ему стихи?

— А я знаю, нравится или нет? — рассердилась Ларочка. — Написалось, как написалось, и нечего придираться. Может, это вообще не ему…

— Ни о ком другом ты в последние дни не говоришь, — усмехнулся Женька.

Ларочка в очередной раз пожалела, что рассказала брату о Мите и о том, что, пообещав прийти на следующее утро после последней встречи, Санин исчез. Разумеется, Ларису волновала эта ситуация. Может, с человеком что-то случилось? Может, на него напали бандиты или начальство срочно отправило его на фронт, или…

— В любом случае порядочный человек нашел бы способ предупредить, — опять не удержалась от неутешительных выводов Лариса. — Впрочем… — тут она в очередной раз совсем скисла. Достала зеркальце, которое добрый Женька приволок в больницу вместе с другими запрошенными Ларочкой личными вещами, принялась разглядывать свои заспанные глаза и потрескавшиеся губы. — …Если бы я с такой собой где-то встретилась, тоже решила бы исчезнуть. Разговоры разговорами, а пятна на морде лица все перевешивают… Вот выпишусь, — Лариса очень радовалась, что ее вот-вот обещали отпустить домой, — попрошу у мамы пудру и…

— Когда выпишешься, тебе перестанут колоть лекарства, и аллергия пройдет, — подбодрил Женька. — А вообще, — правильная мысль. Все с твоей мордой лица, — Ларочка с мамой любили подобные глупые словосочетания, и Женька тоже повторял их с удовольствием, — в порядке. Выздоравливай уже скорее, переодевайся в красавицу и айда по городу гулять! Даже если твой Митька сбежал сознательно, то, увидев тебя в нормальном, не больничном виде, точно не устоит.

— Что значит «сбежал сознательно»? — вспыхнула Лариса и тут же, устыдившись, исправилась: — Точнее, что значит «мой»? Ой, мамочки! — Тут она увидела приближающегося ко входу в корпус Санина и страшно заволновалась. Отбросила зеркало — не хватало еще выглядеть прихорашивающейся на солнышке дурой, сунула брату в руки тетрадку со стихами — если что, так это он все написал в порыве юношеского романтизма, сделала серьезное лицо. Встреча была неминуема, потому что перестраховщики-врачи все еще держали Ларочку на коротком поводке и выпускали подышать свежим воздухом только на ближайшую ко входу в корпус скамейку. Папа Морской и Женька даже починили эту скамейку вчера специально. И зря! Восседая на поваленном бревне за деревьями, Ларочка могла бы остаться незамеченной.

— Ты уже гуляешь! — Митя засиял. Женька в два прыжка переместился, усаживаясь на корточки возле сестры и уступая место гостю. — Как я рад, что тебе лучше! — продолжал Санин. — Я с пустыми руками, потому что сам не знал, что смогу заскочить, но…

«Ах вот как! — Ларочка сделалось ужасно обидно. — Будем делать вид, что никакой договоренности о встрече не было? Я, значит, переживала, волновалась, а он приходит через три дня как ни в чем не бывало?»

Она демонстративно развернулась в противоположную от гостя сторону.

— Я не желаю с ним разговаривать! — сказала твердо, глядя исключительно на брата.

— Она тебе не рада, извини, — сообщил Мите Женька так, будто сам Санин Лару не слышал или ее слова требовали перевода. — Характер! — как бы извиняясь, добавил он, слегка пожав плечами. — Но ты не думай, она у нас отходчивая…

Боковым зрением Лариса отследила, как Митя сник и опустил глаза в землю. Все же раскаивается?

— Что ж, — сказал он после затянувшегося молчания, усаживаясь на самый край скамейки. — Я достоин подобной встречи. Хотя надеялся, что ты не поверишь сплетням и все же выслушаешь меня, прежде чем обижаться.

— Он знал, что так выйдет, но думал, что… — радостно подхватил вжившийся в роль переводчика Женька.

Лариса с Митей одновременно зашикали на глупого весельчака, и тот замолк.

— Конечно, твой отец имел право прогнать меня. Кому понравится, когда женатый парень без ума от его дочери… Я знал, что ты рассердишься после его рассказа, но…

— Женатый? Что значит «твой отец»? — обалдел Женька.

— Без ума? — Лариса вмиг забыла все обиды и густо покраснела.

Воцарилась глупая пауза.

— Выходит, — Митя вопросительно приподнял одну бровь, переводя недоверчивый взгляд с Ларисы на Женьку, — Владимир Савельевич проявил удивительное благородство, ничего не рассказав, а я сейчас сам себя выдал? — рассмеялся он. — Вот так поворот…

— А что удивительного в благородстве? — вступилась за отца Ларочка и даже немного приврала: — Отец излишней разговорчивостью никогда не отличался.

— При нас — так точно, — поддержал Женька. — Ничего нам не сказал! Но уж сейчас-то, я надеюсь, мы все узнаем. Правда? — Он требовательно глянул на Митю.

— Вообще, конечно, подобные признания делаются в более спокойной обстановке или хотя бы наедине! — Санин со значением посмотрел на Женьку, тот мило улыбался, прекрасно понимая все намеки, но вовсе не желая уходить.

— От брата у меня секретов нет, — второй раз за минуту соврала Лариса, испугавшись, что Женька начнет кривляться и собьет Дмитрия с серьезного настроя.

— Что ж — нет так нет. Тогда я буду краток. — Митя явно чувствовал себя не в своей тарелке, но, в принципе, он сам был виноват в этом сам. — Я, ну… Не знаю, как сказать…

Лариса невольно закрыла глаза, приготовившись услышать романтичное признание.

— Ну, в общем, я женат, — отрезал Митя и, не обращая больше ни на кого внимания, быстро заговорил: — Дело было прямо перед моим уходом на фронт. Мы поженились случайно. Стася милая, смешливая и в общем-то совершенно не знакомая мне девушка. Так вышло, что она осталась в Харькове при немцах. А когда город освободили, ее уже здесь не было. Я, разумеется, ее искал. — Он принялся оправдываться совсем не в том, в чем хотелось бы Ларисе. — И запросы писал, и соседей расспрашивал, — он запнулся и выговорил слово явно с большим трудом: — Жена… Сами понимаете… По сбивчивым рассказам всяких знакомых удалось понять, что немцы угнали Стасю на работы. Совсем недавно. Практически прямо перед своим вторым отступлением. Ясное дело, я тревожился и переживал, но не знал, что предпринять, поэтому бездействовал. Наверное, это очень плохо. Хоть человек и не знакомый, но хороший… И тут, — Санин уже вроде и не говорил, а мямлил, но Ларочка, проявив неожиданное даже для самой себя мужество, сверлила его вопросительным взглядом. Пусть объясняет дальше! — И тут я, как назло, познакомился с тобой, — Митя совсем смешался. — Вернее, конечно, не «как назло», а на счастье, но отчего же так не вовремя, а? — Тут он, кажется, нашел элегантный выход, как всё объяснить, потому что явно воспрянул духом. — Твой отец случайно узнал, что я женат. При этом он видел, что мы с тобой… Ну… подружились, и расценил мое присутствие так, будто я тебя обманываю. У нас с твоим отцом был разговор. Мне стало совестно, и я пообещал, что ни за что тебя не обману. Хотел во что бы то ни стало найти Стасю, объясниться с ней и уж потом прийти к тебе. Я не знал, на самом деле, как все это провернуть, но тут… Тут Стася нашлась сама.

— Поздравляю, — твердо вставила Ларочка, изо всех сил стараясь не разреветься. А что? Хорошо ведь, когда угнанные к немцам люди возвращаются. Да и на правах друга поздравить Митю стоило. Он сам ведь только что сказал, что они с Ларисой «подружились».

— Я тоже очень обрадовался! — продолжил бессердечный Митя. — Там такая история фантастическая! Фашисты вывезли угнанных людей из города в товарных вагонах. Везли-везли, да замешкались. Поезд пропускал военные составы и застрял на станции под Харьковом. И вдруг одна из девушек, что томилась вместе со Стасей, увидела сквозь щель в досках своего брата. Тот носил на станцию какие-то овощи с огорода. Да! — Тут Митя посмотрел сурово и строго: — Бабка выращивала, собирала, а внук к поездам ходил. Но это был их единственный способ выжить! И риск был грандиозный. Какой-то немец или итальянец обменяет овощи на спички, которые потом продать можно, а какой-то — отберет весь товар. А может ведь и полицай за спекуляцию забрать. А могут и эсэсовцы попасться. Те и ударить могут просто ради смеха или вот вроде бы тарелку супа протянут, а потом эту тарелку тебе на голову наденут. — Митя перевел дыхание. — Я знаю, что все это звучит плохо. И лучше б этот парнишка отраву в ту редиску, что немцам продавал, подмешивал. Но, знаете, услышав все те истории, я осуждать людей уже и не могу… Вот хоть что со мной делайте, а язык не поворачивается предателями их назвать. Жить было нужно. Они и выживали…

Ларочка с братом давно уже переглядывались и многозначительно хмыкали. Митя нашел кому «открыть глаза на правду»: Женька все лето именно так и кормился — бегал на обмен к станции. И сейчас Ларисе с одной стороны было приятно, что Митя так горячо агитирует за доброе отношение к остававшимся в оккупации, с другой — сам факт, что для типичного красноармейца торговля с немцами, само собой, должна вызывать осуждение, ранил довольно больно.

В любом случае о прошлом брата Ларочка никому рассказывать не собиралась.

— А что дальше-то было? — не выдержал Женька. — Не с мальчишкой, который торговал, а с женщинами из вагона. Со Стасей этой…

— Все хорошо было дальше. — заверил Митя, возвращаясь к теме. — Девушка из вагона позвала брата. Тот открыл щеколду, и пленники разбежались кто куда. Стася в их числе. Какое-то время, конечно, пришлось прятаться. В Харьков тогда не прорваться было. Да и сейчас не просто. Но она сумела. Позавчера увиделись, поговорили. Столько всего рассказать друг другу довелось! Хорошая она девушка. Честная и правильная. Очень она мучилась все это время тем, что еще в самом начале оккупации полюбила школьного учителя из соседнего двора. Он болел очень, она его выходила. Потом он ее поддерживал во времена оккупации. Вот, собственно, к нему она в Харьков и вернулась. Так, бедная, боялась мне в этом признаться! — Митя рассмеялся. — А я, как услышал, так чуть в пляс не пустился. Прямо гора с плеч. Договорились, что разведемся. Чем скорее, тем лучше. А некоторые скептики говорят, что счастливых браков не бывает! У нас со Стасей самый что ни на есть счастливый. Был. И, главное, я теперь не выгляжу обманщиком в глазах твоего уважаемого безумного отца.

— Да, это, безусловно, самое главное, — количество обрушившихся на Ларочкину голову новостей было столь велико, что она совершенно запуталась и могла сейчас только глупо шутить. — Скажи, я верно поняла, что мой папа Морской пытался запретить тебе со мной общаться?

— Еще как верно! — тоном школьного ябеды ответил Митя, но тут же понял, как это звучит, и пошел на попятную: — Ну… То есть… Не совсем… Оказывается, он подозревал меня в причастности к покушениям на тебя и на ту девушку из библиотеки. Не удивительно, что он перепугался, увидев, как я навещаю тебя в больнице.

— Подозревал тебя? — Женька насторожился и на всякий случай грозно вытянулся во весь рост. — Так, может, неспроста?

— Еще один! — всплеснул руками Митя. — Я еле объяснил Морскому, что не виновен. Но ладно — он взволнованный отец. Но ты чего? Я нарочно этим делом поинтересовался. Виновный пойман, отлеживается в лазарете, ждет следствия. И сообщника уже задержали. Можно уже меня не бояться? Можно, я буду навещать того, кого считаю нужным, без оглядки на то, решат ли все вокруг, что я преступник?

— Нельзя, — прояснила ситуацию Ларочка. — Ту девушку из библиотеки вчера похитили. И Тосю вместе с ней. Все думают — я следующая. Теперь вокруг меня зона повышенной опасности.

— Ого! — присвистнул Митя после секундного раздумья. — Тогда, уж извините, но я теперь отсюда ни на шаг. Я не прощу себе, если с тобой что-то случится. Мне на дежурство только завтра, я пока поохраняю, а там кого-нибудь из ребят попрошу меня сменить.

— А я на что? — обиделся было Женька.

— Чтоб четко объяснить мне ситуацию! — После секундного раздумья Санин лихо нашел задание младшему товарищу. — Вот будет здорово, если мы сейчас втроем раскроем дело! Говори, друг Евгений, какие у тебя есть гипотезы и подозрения?..

В происходящем Женьке нравилось решительно все. И то, что Митя Санин назвал его другом, и то, что Ларочка не отослала, а предпочла решать все вопросы при брате. И уж тем более то, что со вчерашнего дня он был активным участником дела: помогал охранять сестру и обсуждал со всеми наравне, что же могло приключиться и что же предпринимать. То есть, конечно, исчезновению Светы и той странной чокнутой санитарки Женя не радовался, но был, чего уж скрывать, чуть-чуть благодарен похитителю — не устрой он такой ажиотаж, Женьку бы в перипетии расследования точно не посвятили бы. А обсуждать их было еще как здорово! Тем более сейчас, когда к расследованию подключился Митя, и у Женьки появилась возможность блеснуть своей осведомленностью, подробно и с самого начала рассказывая всю историю.

— Так, значит, Денис Долгов, — услышав в перечне имен пленников это имя, Митя почему-то расстроился. — Сколько ему лет?

— Ты с ним знаком? — удивился Женька.

— Нет. Пока такой чести не удостаивался, — Митя почему-то с укором смотрел на Ларису. — «Д. Д.» — его инициалы? Ты вправе, конечно, хранить сердечные секреты при себе, но я хочу спросить: почему на твоей косынке были вышиты его инициалы?

— Что? — Ларочка явно удивилась. Но сразу же опомнилась и засмеялась. — Вот фантазер! — снисходительно бросила она. — Косынка — мамина, а мама-то моя «Д. Д.» и есть — это ее инициалы.

— С каких пор имя Вера стало начинаться на букву «Д»? — Митя не унимался, хотя спрашивал уже куда менее грустно.

Узнав, что мама Двойра сменила имя, Санин смешно оправдывался:

— Ну вот и хорошо. А то я огорчился, что Лариса не откровенна и… ну… усложняет расследование. Вот!

Как ни крути, а с кавалером Ларисе повезло. Да, как сказала бы мама Двойра, «роман с отягощающими обстоятельствами». Но у кого в наше время бывает без них? Тем более человек попался ответственный и внимательный. Вон, даже тетю Женю, пришедшую навестить Ларису, в подозреваемые записал.

— Вы вот прямо уверены, что Ларисе нужно это пить? — Сурово сдвинув брови, Митя обнюхивал принесенную тетей Женей настойку.

— А ты, значит, не уверен? — отвечала тетя Женя вроде серьезно, но глаза ее при этом смеялись и лучились теплом.

— Ну… — Митя замялся… — я не знаю. Но раз я взял на себя ответственность следить за жизнью и здоровьем гражданки Морской, значит, должен все перепроверять…

Тетя Женя навещала Ларису далеко не в первый раз, причем, по стойкому убеждению мамы Двойры, именно принесенное ею лекарство помогло поставить больную на ноги. Но Митина добросовестность тете Жене, кажется, пришлась по нраву. Вместо того, чтобы игнорировать нахальные слова или даже попросить Женьку прогнать невоспитанного красноармейца, она с любопытством наблюдала, как Митя, морщась, то обнюхивает бутылку, то высоко понимает ее, пытаясь рассмотреть содержимое на просвет.

— Не выдумывай, пожалуйста, — мягко вмешалась Ларочка. — Тетя Джавгарат — друг нашей семьи. Она столько раз всех нас спасала, что навредить не может хотя бы из уважения к заслугам своих прошлых трудов.

— Могу, но не хочу, — усмехнулась тетя Женя. — Люблю вас потому что. Но мальчик правильно все говорит: доверяй, но проверяй.

— А знаете что? — решительно продолжил Митя. — Давайте я сам вашу микстуру попробую. Если ничего плохого со мной не произойдет, то и Ларисе можно…

— А что? — Тетя Женя уже откровенно смеялась. — Попробуй. Вон — бледненький какой… Сразу и узнаем, как на таких, как ты, мой отвар работает. Может и не повредит.

— Не пугайте, мне и так страшно! — запаниковал Митя. Но настойку выпил. И даже не поморщился. Хотя Лариса, когда этот отвар принимала, обычно долго кривилась и жаловалась.

Как и следовало ожидать, ничего не произошло. Хотя тетя Женя смотрела на подопытного так пристально, будто думала, что тот вот-вот взлетит или упадет замертво.

— Тетя Джавгарат! — Ларочка тоже заметила этот взгляд, но растолковала его по-своему. — Как же я сразу не подумала! Мы ведь можем применить твои колдовские способности для расследования нашего дела. У нас сейчас полный раздрай! Понятно, хоть и неприятно, что преступник — кто-то из наших пленников Сабуровой дачи. Но самый подозрительный и единственный, с кем ситуацию еще не прояснили, никаких показаний дать пока не может. И на момент похищения Светы оба задержанных были под надзором.

— Похищение? — нахмурилась тетя Женя, видимо, еще не слышавшая последние новости. — Света в беде — это плохо. Свету спасать надо…

— Надо, но не совсем ясно как. Пили они себе с Тосей вчера чай в перерыве, никого не трогали. И ведь не на общей кухне, а дома. Наверняка дверь изнутри закрывали и посторонних не впустили бы. А после этого обеих больше никто не видел. На кухне, да и во всем Светином флигеле все вверх дном перевернуто, словно что-то искали. В Тосиной каморке тоже явно был обыск — она во втором отделении живет в бывшей ординаторской. Ей давным-давно отвели эту комнатку под жилье, она и рада, потому что идти ей больше некуда. — сбивчиво принялась объяснять Лариса.

— Что ж этим бандитам неймется, — вздохнула тетя Женя. — У Светы брать нечего, что они могли там искать?

— Мы знаем что, — вмешался Женька. — Только не понимаем зачем. Светланка наша, как всегда, других уму-разуму учит, а сама безалаберная. Коля установил, что похищение это произошло буквально через час после того, как Света дома громко сказала, мол, «хорошо, что нам выкопанные товарищем Грайворонским богатства теперь вернули», — Лариса возмущенно зашикала, и Женьке пришлось объясняться еще и с ней. — Да! Я к Коле утром заходил, спросить, как дела, он мне сам рассказал. Света перед похищением по глупости эту фразочку громко сказанула. Она имела в виду: как хорошо, что нам — то есть библиотечному хозяйству — все вернули. А преступник-то понял по-своему! — Лариса попыталась защитить свою Светланку, но Женька не позволил: — Да, безалаберная! Нечего мне рот затыкать! Имею право на свое мнение. Кто ж в здравом уме, если следствие установило, что весь сыр-бор начался из-за его привычки громко болтать на кухне, снова будет на этой же самой кухне кричать о сокровищах? И, главное, опять в том же загадочном стиле — какому порядочному преступнику придет в голову, что «богатства» — это книги? Светланка наша будто нарочно бандитов провоцирует…

— Во-первых, порядочных преступников не бывает, — бросилась в наступление сестра. Но сразу пошла на попятную: — Хотя, согласна, «нам вернули» и правда звучит как «заходите, люди недобрые, ищите, забирайте». А что еще Коля говорил?

— Ничего хорошего, — отмахнулся Женька. — Отпечатков преступника нет.

— Вот поэтому, — Ларочка снова вернулась к своей идее, — я и хочу попросить тетю Джавгарат о помощи. Ты ведь видишь людей насквозь, мама рассказывала, — переключилась на тетю Женю Ларочка. — Примени свои волшебные способности, помоги нам.

— Я что вам, рентген-аппарат? — Тетя Женя неожиданно обиделась. — Ваша мать такое придумает иногда! Подумай головой, детка. Если б были у меня волшебные способности, неужто мы с вами так и тут жили бы, а? Неужто война бы была? Неужто Гитлер бы жил?

— Ты веришь в волшебство? — спросил Митя у Ларочки тем временем, и было непонятно, одобрит он положительный ответ или нет. Но Лариса выкрутилась:

— Вообще — ни капельки. А в волшебство тети Джавгарат — конечно верю. Ей одного взгляда на человека достаточно, чтобы понять, кто он такой и стоит ли с ним иметь дело. А еще она владеет искусством телепатии. Мысли на расстоянии может передавать, если очень надо.

— Жить захочешь, и не такому научишься, — тетя Джавгарат уже снова смеялась, хотя упомянутая Ларисой история смешной вовсе не была и закончилась хорошо действительно только благодаря чуду.

Женька вздрогнул, вспомнив рассказ матери. Мама Двойра и тетя Женя пошли в самом конце зимы на менку. В селе, конечно, тоже голодно было, но хоть что-то у хозяев еще оставалось. Главное было найти населенный пункт поглуше и понеобитаемей. Тете Жене было не впервой, да только одной ей идти смысла не было — все, что могла, давно уже выменяла. Зато вещи для обмена имелись у недавно прибывшей в Харьков мамы Двойры. Деньги, кстати, тоже имелись, но цены на базаре были даже еще хуже, чем сейчас, — не напокупаешься. Вот и пошли. И заблудились. Холодина, пурга, и никакого населенного пункта, куда ни глянь. Уже стемнело совсем, и ноги у горе-путешественниц от усталости почти не двигались. Поняли обе, что, видимо, суждено им замерзнуть тут в поле ночью. Страшная ситуация — двигаться сил нет, а заснешь — так точно не проснешься. Сначала они друг друга как-то понукали, вставай, мол, пойдем. Не позволяли одна другой сдаваться. А потом отчаялись: обнялись, чтобы теплее было, легли в снег и приготовились смерть встречать.

— Ты не бойся, — утешала тетя Женя маму Двойру, — я тебя сюда привела, я и выведу. Мне бы согреться хоть чуть-чуть. Мысль, она ведь знаешь, какая сильная. Позову на помощь, за нами придут. Вот смотри, начинаю думать: «На помощь! На помощь!»

— Это называется телепатия, — поправляла Двойра. — И научно доказано, что ее не существует.

Они почти уже умерли, когда двое незнакомых мужчин переложили их в сани и увезли в тепло. Это были селяне. Отец и сын. Еще засветло они увидели вдалеке две темные фигуры в конце поля и поняли, что городские на менку к ним идут. Потом надолго позабыли о происшедшем. А как стемнело, одолело их такое беспокойство, что не выдержали, пошли искать заблудившихся. И нашли! Хотя вообще-то городских не сильно жаловали и раньше ни о ком не беспокоились. А тут — нашла на них тревога, будто кто-то мысленно зовет на помощь — не отвертишься. Такая вот волшебная телепатия!

— Ну, пожалуйста, тетя Джавгарат, — Ларочка, между тем, не отставала. — Я тебе сейчас одну карточку покажу фотографическую. Мы на память вместе со всеми пленниками Сабуровой дачи снялись и всем по экземпляру фотографии напечатали. Ты внимательно посмотри на каждого. Кто из них преступник?

Лариса полезла в доставшуюся по наследству еще от бабушки сумочку, долго копалась и выудила, наконец, обернутый газетой фотоснимок. Тетя Женя долго рассматривала карточку, крутила то так, то так. Женька обалдел.

— Красавица ты у нас, Лариса! — наконец сообщила результаты своих наблюдений тетя Женя. — И в жизни красавица, и на снимках. Как актриса из кино! Но кто преступник, я не знаю.

— На месте Светланы я бы фотографа стал подозревать, — вмешался Санин. — Только злодей мог снять ее так неудачно. В жизни она куда симпатичнее!

— Ты знаком со Светланой? — насторожилась Лариса. — Так вот откуда книжка!

— Я… — проклиная себя за образовавшееся из-за его растерянности отвлечение от темы, прокричал, наконец, Женька, — …я кое-что хочу сказать! Выходит, за нами следили в то утро! — От разом обрушившихся на Женьку догадок он не мог объяснять что-то внятно. — Ты ведь сразу после похода за водой собиралась за картой к Свете идти, да? — спросил он сестру. — Выходит, эта гадина специально тебя выслеживала, чтобы выстрелить и не подпустить к карте. Выходит, все время пути к колодцу и обратно ты была в ужасной опасности! — Тут Женька взял себя в руки и постарался растолковать все внятно: — Вспоминай, Лариса, вспоминай внимательно! Мы шли от колодца. А перед лестницей встретили жуткую ряженую повію. Ты помнишь?

— На Журавлевке возле лестницы утром? — мигом включился Митя. — Отчего вы мне не говорили? Я бы сразу сказал: факт подозрительный. Место не подходящее. Не могло там быть никаких…хм… повій.

— Ты разбираешься в том, какие места подходят для таких женщин? — возмущенно перебила Лариса, но тут же нашла Мите оправдание: — По долгу службы, я надеюсь.

— Конечно, — хмыкнул Санин. — Нас в рейды часто посылают за порядком следить…

— Да погодите вы! — не выдержал Женька. — Я знаю, кто преступник! Вот эта санитарка, — он указал пальцем на лицо с фотокарточки. — Это… Тося!

С фотографической карточки прямо на него смотрело то самое, навсегда врезавшееся в память, лицо повії с Журавлевки.

Света Горленко не до конца еще пришла в себя, но уже почувствовала, что дело плохо. Руки ее были зафиксированы смирительной рубашкой, тело плотно примотано к чему-то твердому. Кажется, к спинке стула. Ни встать вместе со стулом, ни вскарабкаться с ногами на сиденье, чтобы освободиться через верх спинки, не получалось. Завязывал рубашку явно кто-то опытный, умеющий фиксировать больных даже в положении сидя.

Вспомнить, что случилось, не получалось. Пила с Тосей дома чай. Внезапно все вокруг поплыло. Все. Дальше темнота.

«Ох, как же Коля перепугается! — подумала Света, — И надо же, — мы ведь почти поссорились как раз перед всем этим. Он будет так себя корить! Ох, бедный Коля!»

Света покрутила головой. Кривое, словно проломленное в кирпичной кладке, но при этом застекленное и зарешеченное окно, виднеющееся далеко вверху, пропускало в помещение немного света. Плотная паутина по углам, столетиями не метенный пол, но, тем не менее, большой добротный стол с кирпичными ногами и массивной столешницей из бревен, знакомый запах сырости и пролом в углу стены довольно точно намекали Светлане на ее местонахождение. Но наличие окна и стола сбивали.

Рядом раздался всхлип. Света вскрикнула, разглядев почти у своих ног замотанную в мешок Тосю. Та тихо плакала. Похоже, ее так и притащили сюда, как какой-то хлам, в мешке. Света напряженно задумалась, пытаясь прогнать головную боль и сосредоточиться. Что произошло? Кто бросил их с Тосей здесь? Зачем? Тося всхлипнула уже погромче.

— Тосечка, держись, — попыталась утешить Света. — Тебе больно? Почему ты плачешь?

Тут Тося вдруг подскочила, радостно всплеснула руками, засуетилась, забегала вокруг.

— Очнулась! Наконец-то. Бог есть, Бог есть… Я думала, что ты совсем уже того!..

— Нет-нет, — заверила Света. — Я почти в норме. Опоили каким-то снотворным, кажется. А ты не связана, оказывается! Ты укрывалась мешком от холода, да? Мне показалось, что… Не важно… Вот здорово! Развяжи меня скорее, надо выбираться.

— Выберешься, — Тося вдруг сделала резкий выпад и наставила на Свету что-то похожее на винтовку, — если будешь хорошо себя вести…

— Откуда у тебя оружие? — удивилась Света.

— Отсюда, — Тося захихикала. — Смешно вышло, да? Откуда? Отсюда! Вот умора! — Она перехватила винтовку получше и начала объяснять: — Мы в схроне, где хранился арсенал. Здесь теплее, чем у нас в убежище, правда? Александр Алексеевич мог бы и получше о пленниках позаботиться. Отдал бы нам эту комнату с удобствами, а в том пусть был бы склад… — Тося отошла к столу и, запрыгнув на него, принялась болтать ногами. — Хотя тут тесно. Но зато окно имеется! — тут она глянула на свои руки и словно вспомнила, что держит и почему. — Я умничка, — продолжила она. — Давно еще приметила этот схрон. Что, думаю, толкутся какие-то хмыри у дальнего сарая? Оказалось, что от наших пленников сюда, если ползком, всегда можно пробраться. Ну, было можно, — она кивнула в сторону завала у дыры в стене. — Понимаешь? Я раз из любопытства проползла, а дальше поняла — нам это тоже надо. Запаслась. Что ты так смотришь? — Света, кажется, не меняла выражение лица, но Тося напридумывала по-другому. — Вижу, что ты возмущена. А чем? Я ведь и не украла вовсе. Просто перепрятала. На всякий случай, — она отложила винтовку. — Я знаю, ты ни за что ни стала б воровать у партизанов, потому и не говорила тебе ничего. А я считаю, нам оружие нужней было. Вдруг немцы нас нашли бы, а? Я была глупой. Радовалась, что смогу всех защитить. — Тут она снова стала всхлипывать, но позы не меняла. — Я ведь не знала тогда, что ты — предатель.

— Какой же я предатель, ты о чем? — Света уже почти все понимала, но не хотела верить сама себе. — Тося, убери винтовку, ты можешь пораниться. Ну правда. Ты же не станешь в меня стрелять?

— Я не хочу, — всхлипнула Тося. — Но надо. Ты сама во всем виновата! Я ни при чем. Я ведь даже тогда из кустов стрелять в тебя не стала, пожалела. В Лариску — бог с ним, ее не жалко. Она всегда мне не нравилась. Такая задавака! Но ты-то, ты! Не стыдно?

Света почувствовала, как сердце в груди на миг остановилось… и тут же заколотилось в бешеной панике. Так значит, это Тося… Как же так? Зачем?

— Скажи, где спрятала мою шкатулку, и я уйду. Заберу свое, и больше вы меня не увидите. Обещаю! Только не ври. Я слышала сама, что мои сокровища тебе вернули. Ты украла мой клад. Верни — и будешь жить!

— Тося, опомнись! — Света постаралась говорить как можно спокойнее. — Ты сошла с ума! — и сразу, осознав, что это простая констатация факта ничего не изменит, решила сменить тактику. Нужно было потянуть время. Безумная Тося наверняка не могла тщательно замести следы. Коля явится с минуты на минуту. Нужно просто продолжать разговор.

— Ты говоришь о том сундуке, что мы с Ларисой собирались откопать? Но почему же он стал шкатулкой? И почему он твой?

— Ты знаешь, знаешь! — завизжала Тося, отбросив винтовку и схватившись за голову. — Сколько можно врать! Ты думала — Тося дурочка! Ты думала — Тося ничего не узнает! Но я все слышала. Тебе и в голову не приходило, что у меня есть уши и душа, да? Хватит считать меня больной и сумасшедшей! Я человек. Имею право на имущество и счастье.

— Погоди-погоди! — Будь у Светы развязаны руки, она, пожалуй, кинулась бы обнимать несчастную Тосю и успокаивать. Ее действительно было очень жалко. — Знаю я или не знаю, ты расскажи мне все сначала. Пожалуйста! Чтобы сказать, где спрятана шкатулка, я должна быть точно уверена, что она твоя.

— Моя! — закричала Тося, вытаращив безумные глаза. — Моя, конечно! Тебе письмо давали для кого? Вот-вот! А ты себе присвоила, бесстыдница! Думаешь, раз Тося болела, значит ей уж и письма не положены! А он мне написал! — Безумица вдруг, явно вспомнив что-то хорошее, улыбнулась и снова стала той милой и кроткой Тосей, которую Света знала все эти годы. — Я ведь не всегда полы в больнице мыла. Я в приличном доме на кухне работала. Уважали все. Моя матушка служила в одной очень хорошей семье. И я, как подросла, тоже стала работать в том же доме. Хозяйка во мне души не чаяла. Мальчишек своих — Петеньку и Сашеньку — часто со мной оставляла. Им 10, мне 17 — такое было взаимопонимание. Не чувствовалось совсем, что они — дети хозяев, а мы с мамой прислуга. Нет! К нам относились как к членам семьи…

Света подняла глаза к окну. Вряд ли оно отличалось особой звукоизоляцией. Наверное, можно было закричать. Но возле Тосиного мешка лежало скомканное рыжее полотенце, которое Света прекрасно знала. В особых случаях его использовали как кляп. Позвать на помощь, судя по всему, Света могла бы только один раз. Пожалуй, лучше припасти эту возможность на потом — вдруг кто-нибудь будет рядом проходить, и Света его услышит.

— Однажды семья моих хозяев спешно стала собираться во Францию. 1917 год, — что ты хочешь. Они решили переждать время смуты под Парижем. А я ни за что не хотела ехать! У меня тогда была любовь, — тут Тося заморгала очень кокетливо. — Он должен был вот-вот вернуться с фронта и жениться на мне. Но кругом творилась такая неразбериха. Я знала только, что если уеду из Харькова, он меня никогда уже не найдет. А я ведь дала слово ждать. Я честная, и решила остаться. Маменька моя к тому времени скончалась, поэтому отчет держать было не перед кем. Хозяева просили ехать с ними, но я была упряма. И осталась такой, — Тося грозно сверкнула глазами, как бы в подтверждение твердости своего характера. — Все уехали. Город сошел с ума. Смута не кончалась, и было ясно, что никто к нам из Парижа не вернется. Деньги, что мне выплатили хозяева, быстро кончились. Любовь моя погибла, — Тося смотрела прямо на Свету. Так, будто собеседница лично была в этом виновата. — Получив похоронку, мать моего жениха так плакала, так плакала… Хотя ей при деникинцах за гибель сына что-то заплатили. А я что? Я ведь даже не жена. Работы не было, надежды на перемены тоже. И я ушла в деревню к родственникам. И прижилась. И чуть там не пропала. Ты заешь, что в деревне было в 33-м? — Тося снова сделалась совсем безумной. — Все умерли с голоду! Все! Вы тут пайки получали, а там…

Момент был очень опасным. Вспоминая голод 1933 года, Тося и в куда более спокойных условиях всегда теряла контроль над собой. Собственно, в том и была ее болезнь. Совсем безумную, потерявшую память, нуждающуюся в медицинской помощи, Тосю Света привела в 1934-м в Сабурку…

— Я помню, Тося, — успокаивающим голосом начала Света. — Но ты с этим уже справилась, вспомни. Тебя тут выходили. Тут твой дом, тут тебя любят.

— Я Петеньку, сына моих хозяев, встретила недавно… — Без перехода новым холодным голосом продолжила Тося. — В форме СС. Такой красавчик вырос. Шел по базару с очень модной дамой. Вот только ведь его десятилетнего гоняла с кухни, чтобы сладкое грязными руками не хватал, а тут — такой мужчина… Я говорю: «Да что ты! Быть не может! Ты с детства ненавидел немцев, вспомни!» Он меня тоже узнал. Обрадовался, захохотал: «То, Тося, — говорит, — другие немцы были. А эти — льют кровь, за то, чтобы нам с тобой вернуть наши города и дома. Все, что большевиками отнято, — вернут!»

Тут Света пожалела, что окно в схроне может легко передавать звук. Услышь кто-нибудь сейчас, о чем тут говорят, могли бы выйти большие проблемы. Ответственное Светино: «Что ты такое говоришь! Не повторяй такую гадость», — потонуло в Тосином продолжении истории:

— Я ему тогда прямо в глаза и сказала: «И мне всё вернут? И молодость, и любовь мою убитую, и здоровье? Ты, Петенька, вообще знаешь хоть немного, что такое голод?» Он очень обеспокоился. Стал деньги мне совать. Я, помнишь, нам с пленниками еще тогда купила курицу? Лариска — дрянь такая! — спрашивала еще, не украла ли я ее и не будет ли неприятностей? — Тося зло сощурилась. — Так вот, Петенька мне — деньги, а дама ему: «Ох, какой вы щедрый! Ох, какой благородный!» Тут он и говорит, мол, «Мне есть в кого!» И рассказал про тайну. Хозяйка моя, Анна Игнатишна, уезжая, закопала где-то в парке шкатулку с драгоценностями. На черный день. А недавно, когда умирала, вспомнила про меня. Наказала детям, если когда-нибудь представится возможность, поехать на ее утерянную родину, которую она так любит, чтоб обязательно помогли оставшейся там бедной Тосе. Да-да! Хозяйка завещала сыновьям, если со мной свидятся, передать мне ее шкатулку с драгоценностями. В память о верной работе моей мамы на их семью. Петенька сразу признался, что особо меня не искал — времени нет. Но раз я сама нашлась, то это, видно, знак. Бог есть, Бог есть…

Света слушала затаив дыхание.

— Сам Петенька спешил, ему не до шкатулок было — назавтра предстоял отъезд. Я согласилась выкопать свой клад сама. Ты знаешь — я смелая. Но Петенька не знал, что меня встретит, поэтому карту, на которой нарисовано, как отыскать шкатулку, с собой не взял. Он предложил, что передаст мне карту с кем-то из проверенных людей. В письме, — тут Тося презрительно усмехнулась, — Ну, дальше ты все знаешь.

— Что знаю, Тося? — Света все еще надеялась внять к ее разуму. — Твой Петенька тебя обманул, чтоб еще больше распустить павлиний хвост при своей даме. Если и была какая шкатулка, он лучше бы себе ее забрал. Или «проверенные люди» не погнушались бы, узнав про драгоценности!

— Неправда! — закричала Тося. — Он даже ключ мне от шкатулки дал! Без ключа шкатулку не откроешь! — Она достала из нагрудного кармана нелепый хрупкий ключик и любовно прижала его к себе. — А людям все знать не обязательно. Передадут письмо, и все. Это ведь ты — коварная — его вскрыла и прочла! Тебе-то его принесли целехоньким, запечатанным!

Тут Света нашла, как ей казалось, верный аргумент для оправдания:

— Ну ты же, Тося, видела письмо! Там ничего нет про завещание и шкатулку! Там даже адреса нет! Все потому, что его автор мне лично в руки передала. Это не твое письмо!

— «Считаю важным и необходимым поддержать нашу страдалицу чем могу в столь сложное для нее время. Любящая Родину и вечно ваша Анна Игнатовна», — по памяти процитировала Тося.

— Какой кошмар! — Осознав нелепость совпадения, Света растерялась. — Тосенька, опомнись! Ты видишь то, что хочешь видеть сама! Страдалица в этом письме — вовсе не ты, а наша страна. Мы с товарищем Демидовой говорили как раз о том, как нашей бедной Родине досталось в последние годы, перед тем как эта мужественная женщина мне письмо с картой передала. А то, что имя и отчество библиотекаря Демидовой совпадают с именем и отчеством твоей бывшей хозяйки и матери этого прохвоста Петеньки, — случайность!

— Он не прохвост! — совсем обозлилась Тося. — Такие, как Петенька, не врут! Ты бы видела, как мальчишек в семье гоняли за любой обман! Честь и умение держать слово — превыше всего!

— Оно и видно, — не удержалась Света. — Русский человек, а немецким прихвостнем заделался… — и тут же полетела вместе со стулом на пол, сраженная резкой пощечиной озверевшей Тоси.

— Не верите? А ведь разгадка очевидна! Мы просто были сбиты с толку, настроившись на поиски мужчины. Николай, подтверди! — объяснял Морской Игнатову у административного корпуса. Александр Алексеевич как раз вернулся на работу и наткнулся у входа на явно нервничающего Колю.

Опанас остался сражаться с телефонным аппаратом, вызывая опергруппу, а в задачу Морского входило удержать Колю от глупостей. Вот и пришлось распинаться перед Игнатовым, вроде бы доказывая виновность Тоси (хотя какая разница, верит ли главврач?), на самом деле просто отвлекая Горленко разговорами.

— Да, хитрая лиса нас изначально провела, — нехотя отвечал Николай. — Нарочно сбила с толку, сказав, что видела в кустах красноармейца. И повода не доверять вроде не было.

— Был повод! Был! — не отставал Морской. — Я понял это, только когда один близкий человек сказал, описывая совсем другую ситуацию, мол, «кто вообще что-то ищет в темноте». И у меня в голове будто что-то стрельнуло. И правда: как мы могли поверить, что санитарка Тося искала проволоку для трамвайного депо? Тогда уже стемнело.

— Тося, — осторожно начал Игнатов. — больной человек! Она десять лет назад пережила травму, которая просто так не проходит. Ничего удивительного в ее странностях нет. Вы сначала изучите ее диагноз, а потом уже делайте выводы, — могла она в темноте что-то искать или нет. Я с ней давно работаю. Не то чтобы близко знаком, но в работе никогда — вы слышите — никогда! — даже в самые сложные моменты она не подводила. И всегда активно участвовала в самых сложных предприятиях по заботе о больных.

— Вот именно! — Морской ткнул Колю в бок, стараясь подключить к разговору. — Мы тоже это слышали. Активно помогала пациентам. И что сейчас? В расследовании покушения на близких ей Светлану и Ларису она была более чем пассивна. И эта пассивность тоже должна была послужить нам поводом для подозрений. Тося ни разу не спросила, как идут дела с расследованием! Мы обязаны были ее заподозрить! Не говоря уже о ситуации с мешком. Мало сумок, понимаете? — Морской сообразил, что, просто цитируя Поволоцкую, ничего не объяснит, и принялся разжевывать: — Мешков под столом у Валентины Семеновны было много, а пропал только один. С чего же мы решили, что обеих похищенных запихнули в один мешок? Ведь куда логичнее было подумать, что похищенная у нас одна. А вторая исчезнувшая — похититель. Тем более, и доступ к медицинским препаратам и возможность незаметно перемещаться по территории Сабурки у Тоси имелась. Николай, подтверди!

— Имелась, — глядя исподлобья вдаль, сквозь зубы процедил Горленко. Больше всего на свете (Морской ощущал это так явственно, что едва удерживал себя от желания крепко схватить друга за шиворот) Николай хотел немедленно ринуться на поиски. Но никуда бежать было нельзя, потому что законопослушный Опанас настоял на необходимости задержания по всем правилам. Если есть заложник, нужна опергруппа для переговоров или захвата, а родственники вмешиваться не должны. Коля смирился только потому, что Морской с Опанасом в два голоса принялись убеждать его, что нападение без подготовки может угрожать жизни Светы.

— Это я во всем виноват, — внезапно выдал Горленко. — Одно слово — контуженный. Фактам надо доверять. И если экспертиза говорит, что посторонних в комнате не было — значит, не было. А я искал мужика-невидимку и потерял лишние сутки. Включился, только когда Глеб обронил что-то вроде: «А что, у вас две похищенных было? Не знал». Подумал: «Правда, с чего мы взяли, что Тося тоже похищена?» И все совпало. Даже перерытая вверх дном комната Тоси внезапно объяснилась — у нас уборщица в отделении еще больший бардак у себя в каморке развела. Мы думали, что у санитарки был обыск, а она на самом деле просто так жила.

— Еще раз повторяю, — Игнатов все еще не верил в очевидное: — Любые странности нашей санитарки объясняются ее диагнозом. Да и вообще, нельзя подозревать человека только на основе того, что у него в комнате беспорядок. Вы не подумайте, я никого не защищаю, — начал смиряться он. — Но просто это странно. Тося любила Свету. Зачем ей вредить единственному человеку, с которым у нее теплые отношения? Ради чего?

— Это долгая история, — вздохнул Коля. — Сейчас не до нее. Хотя, подозреваю, она нарочно тогда из кустов, стреляя в Светика, не била на поражение, а рисковала, меняя голос, крича и угрожая. Не хотела вредить. Собиралась просто отобрать сумку с картой. Мне поначалу показалось невозможным, что можно не отличить женский голос от мужского. Даже измененный. Но эксперимент все расставил по местам. Кричала из кустов помощница, а Морской был уверен, что это я развлекаюсь.

Игнатов, кажется, уже совсем ничего не понимал. Тут на крыльцо деловито вышел Опанас Владимирович.

— Друг мой, — жеманно обратился он к Морскому. — Можно вас на минуточку…

— Нельзя! — отрезал Коля, все прекрасно понимая. — Заговоры о сохранении моего психического здоровья потом будете строить. Выкладывай, что у тебя?

— С телефонизацией у нас пока все плохо, — сдался Опанас. — В центре еще ничего, но тут… Дозвониться я смог только лично товарищу Рыбалову. Тот не побрезговал, вошел в положение, послал за Глебом. В общем, Глеб сейчас кого-то найдет, поищет машину, приедут. Подождать бы…

— Да вы с ума сошли! — гаркнул Коля. — Ты мне сказал, что позвонишь в ближайший участок, и через десять минут выступаем… — Тут он взял себя в руки и глянул на Опанаса в упор: — Какие у тебя вообще есть аргументы, что кроме Тоси кто-то еще может быть замешан? На кой черт нам опергруппа? С безумной санитаркой, что ли, не справимся?

— Да, — суетливо начал Опанас — аргументов никаких. На наличие сообщников ничто не намекает. Но мы не знаем, что у вашей Тоси на уме. И сколько оружия она успела утащить из схрона, тоже не известно. — Тут Опанас переключился на удивленно кашлянувшего Игнатова: — Да, скорее всего пропажа арсенала из схрона — дело рук Тоси. Она, похоже, подбросила винтовку Василию, чтобы навести на него подозрения.

— Что сказал Грайворонский, когда пришел в себя? Ответь мне четко, без этой гадостной заботы в глазах! — напирал Горленко.

— Сказал, что Тося, услышав про его мечты найти сокровища, подошла вечером после отбоя и дала карту. Сказала, что закопана шкатулка с драгоценностями и что согласна половиной поделиться. Сама, мол, боится идти на раскопки — слышала, что там вокруг все заминировано, а он, Грайворонский, мол, мужчина опытный, справится. Он ей вроде бы и не поверил. Но не удержался, пошел проверить. Доказывал мне еще, что собирался, если клад найдет, все государству сдать. Но я уже не слушал, естественно.

— Вот! — выпалил Коля. — А если б был сообщник, она его бы посылала, а не Грайворонского. Надо идти. Переговоры пусть ведет Морской — он в этом спец. В бумажках что хочешь, то потом и пиши. Хоть десять опергрупп как будто бы там было. Но действовать будем сейчас!

И Николай уверенно ринулся к дальнему корпусу среди хозяйственных пристроек возле которого и прятался вход в схрон.

— Я знал, что этим кончится, — вздохнул Опанас, вынимая из-за пазухи артиллерийский керосиновый фонарь. — Что было в кабинете, то и взял! Простите, временно реквизируем для оперативной работы, — оправдываясь одновременно перед Игнатовым и Морским, заявил он, бросаясь догонять Горленко.

— Пойду-ка я, пожалуй, пройдусь до ближайшего отделения милиции, — пробормотал Игнатов растерянно. — Тут ходу — 15 минут.

Морской одобрительно кивнул на бегу, а сам тоже рванул за Николаем — умение вести переговоры действительно могло сыграть решающую роль.

— Заперто изнутри! И печати НКВД порезаны. Аккуратно, будто скальпелем, да? — констатировал Коля, добравшись до входа в схрон. Он пару раз стукнул ботинком. Прокричал: — Открывайте, милиция! — попытался вышибить дверь плечом.

Морской аккуратно отставил в сторону портфель и, взобравшись на валявшееся рядом бревно, попытался заглянуть в окно. В полосках света, падающих сквозь решетку, витала пыль. Внутри, кажется, метались какие-то тени.

— Дверь крепкая, зараза! — рявкнул Коля. — Стены тоньше. Сейчас я их снесу.

Он начал разгоняться, но Опанас остановил.

— Отойдите, — с осуждающим вздохом попросил он и выудил из пальто какие-то инструменты. В своей суетливо-бормочащей манере он принялся заговаривать замок: — Разумней было б подождать патруль, но ладно. Я тоже кое-что умею. Оперативная работа даром не проходит, — пояснил он присутствующим. Замок послушался, и дверь со скрипом отворилась.

Как только наверху раздался шум, Тося схватила рыжее полотенце и, ловко скомкав, заткнула Свете рот. Хотя до этого уже шла на контакт: и стул вместе со Светой подняла, и извинилась за удар, и даже выслушала историю про сундук с книгами. Поверила или нет — было неясно, но слушала внимательно и почти спокойно.

Но тут за дверью, примостившейся на последней ступеньке крутой лестницы, ведущей в схрон, раздались голоса. Тосю мгновенно словно подменили. Лишив Свету возможности предупредить пришедших об опасности, она нырнула за пролом в углу стены.

«Пытается сбежать? Но говорили же, что там завал все перекрыл, — лихорадочно соображала Света. — Впрочем, эти же люди говорили, что в схроне больше нет оружия. Доверия им нет. Могли бы поискать тайник, а не поверхностно смотреть».

Увы, сбегать через пролом Тося не собиралась. За провалом, похоже, и правда был тупик. А вот укрыться можно было запросто. Тося затаилась, невидимая для ворвавшихся через миг в схрон Коли, Морского и Опанаса Владимировича.

Света мычала изо всех сил и мотала головой в сторону Тоси, но Коля все равно первым делом бросился обниматься.

— Жива! Жива! — бормотал он. — Родная! Больше никогда и ни на миг… Прости меня, прости…

Опанас Владимирович настороженно изучил обстановку, оглядываясь, но Тосю не заметил и, опустив наган, тоже подошел к Свете.

— Порядок? — спросил он Колю и переключился на все еще стоящего на верхней ступеньке Морского: — Друг мой, или туда, или сюда! Отойдите от двери, вы закрываете свет, я не могу осмотреть заложницу!

— Я осмотрю! — живо отреагировал Морской, так не вовремя вспомнив, что учился когда-то в медицинском институте. Все трое таким образом оказались в опасной зоне, прямо напротив убежища Тоси. Морской хотя бы догадался вынуть кляп.

— В углу, оружие, опасность! — завопила Света.

Но было поздно. Тося уже сориентировалась.

— Кто двинется, стреляю! — на удивление твердо произнесла она из своего укрытия. — Вот так! Теперь давайте, положите оружие, — приказала она Опанасу. — И все держите руки на виду. Потом не говорите, что я не предупреждала.

— Не будем нервничать! — выполняя указания в точности, но говоря при этом довольно насмешливо, начал Опанас.

— Тося, опомнитесь! — подключился Морской. Он нес первое, что пришло в голову. — Это неразумно! Уберите оружие! Уверен, вы воспитанный человек, и пользоваться им не обучены.

— Это я не обучена? — возмутилась Тося и даже вылезла из своего укрытия. — Да я в 1915 году тайно от матери и хозяев доброволкой на фронт уйти хотела! На курсы бегала, мальчишкой одеваясь. Как Мария Бочкарева! Слыхала про такую? — Она спросила так требовательно, что Света на всякий случай утвердительно закивала.

— Тем более! — не отставал Морской. — Вы, значит, патриотка. Стрелять в безоружных соотечественников не будете. Ведь так? — Он продолжил, не дождавшись ответа: — Тут вспоминается история про одну даму, которая остригла волосы, переоделась в мужскую одежду и в качестве шофера собственного мужа отправилась на фронт во время Первой мировой. Но в первый же день в казарме увидела мышь, упала в обморок и до смерти расшиблась. Писали в «Южном крае» 15-го года. Вы читали?

Морской, бедняжка, пытался отвлечь Тосю как мог, а Опанас и Коля почему-то ничего не предпринимали. Хотя могли бы. Света дернула мужа за рукав.

— Все под контролем, — тихонько шепнул Коля. — Пусть.

— Тихо! — крикнула Тося, переключив внимание на него. — Хватит уже этих ваших заговоров! — Не сводя прицела с присутствующих, она вышла из своего укрытия и, пятясь, подошла к лестнице. Ей никто не мешал. Спиной вперед поднимаясь по лестнице, Тося осторожно делала шаг за шагом. Руки ее дрожали, зубы стучали, взгляд сделался совершенно безумным. Зрелище было действительно страшным. В какой-то миг она немного оступилась, и всё разом пришло в движение. Коля, схватив стул со Светой и, мигом оказавшись возле той самой дыры в стене, укрыл жену там и пригнулся рядом. Опанас каким-то чудом за секунду запихнул Морского под стол, а сам залег за кирпичной тумбой…

— Умора! — звонко засмеялась Тося, хотя из глаз ее катились слезы. — Вы попрятались, как зайцы! Боитесь? Бойтесь! Будет вам урок, как Тосю обижать! Тося вам не дурочка какая-то!

Воспользовавшись тем, что его не видно, Коля стал подавать Морскому какие-то знаки. Тот отвечал, мол, да, согласен, так и будет.

— Что это значит? — еле слышно уточнила ничего не понимающая Света.

— Мы тянем время. Скоро явится патруль, — ответил муж.

— О! В том, что мы имеем дело с мудрым противником, мы убедились, едва поняли, что все это время шли по ложному следу, разыскивая красноармейца, — голосил тем временем Морской. — Вы лихо обхитрили нас тогда.

— Было дело! — сквозь слезы улыбнулась Тося. — Я и дальше была ничего. Дородный наш, думаете, сам впал в кризис? Я всего лишь подкрутила напор капельницы и нашептала про то, как Света виновата в его слепоте. И винтовку Ваську я удачно подбросила. Думала, вы его с ней поймаете и отпустите мне Грайворонского. Единственный, кого было жалко. Он мне был послан как знак, понимаете? Сама я за шкатулкой идти не могла: думала, вы следите за мной, подозреваете, — она громко шмыгнула носом. — Не знала, что вы настолько дурочкой меня считаете, что даже и не допускаете, что я все знаю. И тут товарищ Грайворонский как заговорит: жить не могу, как клад хочу найти! Ну не судьба ли? Бог есть, Бог есть… — тут Тося вспомнила, чем все это закончилось, и помрачнела: — Но вы вечно все портите! Сюда вас кто позвал? Это было наше со Светой личное дело! Она бы отдала шкатулку, я ушла бы… Вы все испортили! Теперь ей, — Тося перешла на жалобный писк, — придется погибнуть вместе с вами. Я не хотела! Я ни при чем, вы сами виноваты-ы-ы!..

— Ну отчего же сразу погибнуть? — снова вступил Морской. — Надеюсь, мы договоримся полюбовно. Скажите мне… — и осекся, потому что говорить что-то дальше было бессмысленно. Тося резко изогнулась и с нечеловеческим визгом швырнула в центр комнаты что-то, похожее на крупную картошку.

— Граната! — закричал Горленко, заталкивая стул с женой еще глубже в дыру.

Словно в замедленном кино, Света увидела через плечо Коли, как неуклюжий Опанас вскакивает на ноги, с явным сожалением кидает на «картошку» свое любимое пальто, потом беспомощно озирается, оценивая обстановку, и, за миг до гулкого взрыва и грохота обсыпающихся всюду кирпичей, бросается всем телом на гранату…

Спустя три дня пациенты, готовые к выписке, собрались у главного корпуса. Отпускали из больницы одновременно и Ларочку, и папу Морского, валявшегося в больнице, как сам он говорил, «для очистки совести врачей», и Колю со Светой, которые от взрыва пострадали меньше всех, но все равно находились под наблюдением докторов и только сейчас получили официальное право покидать территорию Сабурки. Тот факт, что никого из них не отпустили вчера на похороны Опанаса Владимировича, все еще вызывал бурю возмущения.

— Ясное дело почему, — зло объяснял Коля Морскому, — Чтобы по-тихому, без разглашения нарушения правил задержания. Я Глебу говорю: «Я нарушил, я готов ответить», а он свое: «Ты, Горленко, лучше не вмешивайся. Я и так без Опанаса как без рук. Хочешь, чтобы и тебя еще в участке не было? Ушлют в наказание куда подальше, я совсем без спецов останусь. Посидите эти дни тихо, очень прошу! Да вот хотя бы в память об Опанасе. Сам знаешь, он нашему делу всей душой желал сил и процветания».

— Тебе хоть объясняли что-то, — вздохнул Морской. — А я вообще о похоронах только вчера вечером узнал, когда Двойра навестить зашла. Она везде успела. Пришла чернее тучи. Говорит, мать и сестра Опанаса так рыдали, что она сама чуть с ума не сошла. «Кормилец наш! Не уходи!» — кричали. А он ведь, помнишь, — Морской сдавленно хмыкнул, — вечно говорил, будто это они его и кормят…

— И лелеют, — подхватил Коля. И явно, чтобы не показать виду, что раскис, обернулся к Ларисе: — Когда машина приедет-то? Вы на сколько договаривались?

Лариса неопределенно пожала плечами. Утро — понятие растяжимое. Делать нечего, приходится просто ждать. Впрочем, это Ларисе делать нечего, а Света, которая как раз сейчас начинала свой глобальный переезд, наверняка нашла бы чем заняться. Коля задумал срочно привести в порядок довоенное жилье и переселить туда семью, потому у Светы образовалась масса хлопот. Но уезжать, конечно, было надо. Во-первых, чтобы отдалиться от трагических воспоминаний, во-вторых, Света восстановилась в должности в библиотеке Короленко, и занимать больничный флигель больше права не имела.

Про флигель Ларочка узнала только что, буквально по крупицам вытягивая информацию из грустной Светы.

— Это здорово, что вы переезжаете! — горячо говорила она. Ей очень хотелось растормошить печальную подругу. — Вам и троим-то во флигеле было тесно, а с Колей и подавно. К тому же, я помню, как Коля работает! Всюду бумажки с записями, доска со списком подозреваемых у кровати… Раз его окончательно возвращают в милицию, потребуется куча личного пространства…

Вывод о Колином трудоустройстве Лариса сделала сама. Она слышала, как хромой начальник, сразу после недавнего счастливого освобождения пострадавших из-под обломков бункера, похвалил Колю и твердо заявил, что теперь-то уже точно добьется для Горленко всех полагающихся сотруднику регалий. «Хорошая работа! — сказал тогда он. — Преступник нейтрализован, заложница почти в порядке». А Коля в ответ тихо прошептал: «Что ж тут хорошего? Сам спасся, а товарища не уберег. Нет больше Опанаса, Глеб Викторович. Он ради нас накрыл собой…»

Чтобы не присоединяться к общему трагическому настрою, Лариса приказала себе переключиться. Например, вернуться к утешению подруги.

— Света! Ну, Светочка, — начала она, — не грусти! Все это, конечно, было ужасно. И Опанаса Владимировича вашего жалко до слез. Но жизнь продолжается! Все будет хорошо!

— Я знаю, — Света вымученно улыбнулась и даже обняла Ларису. — Как минимум, я рада, что ты наконец сняла свою косынку.

Лариса почувствовала, что краснеет, но скрывать что-то не хотелось.

— Сняла, — ответила она, прекрасно понимая, что говорила Света вовсе не о косынке. Да, Ларочке надоело строить из себя неприступную крепость. Да, захотелось выглядеть эффектно, и довоенный материн берет «вернулся в дело». — Я даже написала кое-что — Лариса не удержалась и кинулась декламировать: — Это как летать во сне / Как встречаться при луне / Это как кричать весне «На меня!»…

— Чудесно, Ларочка! — оживилась Света и быстро-быстро заморгала, явно, чтобы скрыть подступающие к глазам слезы.

— Откуда это, дочь? — бдительно среагировал папа Морской. Он вроде все это время общался с Колей и не слушал Ларочку, но вот…

— Из моей тетрадки, — покорно ответила Лариса. — Я начала писать стихи. А что?

— Только не это! — С наигранным страданием папа Морской закатил глаза, а потом ехидно поинтересовался: — А едешь ты сейчас хотя бы к матери или прямиком в светлое будущее на просторах солдатского семейного общежития?

— Фу, папа! — скривилась Ларочка и тут же догадалась, какую пакость можно залепить в ответ: — Домой конечно. Но только потому, что к Мите ехать пока некуда. Они расквартированы сейчас на Шатиловке в разгромленном общежитии ХАИ. Не настолько разгромленном, как Гигант, конечно, но все же. Улица Инженерная[5], 5, если ты знаешь, о чем я. — Адрес из Митиных писем запал в душу, и Ларочка произносила его сейчас с большим удовольствием: — Там сейчас «Без окон без дверей полна горница людей» в буквальном смысле. Еще и пол наполовину разобран — все деревянные конструкции окрестные жители были вынуждены растащить на растопку. Я с удовольствием, — Лариса повторила как можно беззаботней, — поехала бы к Мите, но это пока просто невозможно. Быть может, сам он переедет к нам…

Зарисовка с натуры, руины студенческого общежития «Гигант»

Папа Морской, демонстративно охнув, отвернулся.

На самом деле с наличием Мити в жизни дочери он вполне уже смирился. Еще тогда, после взрыва. В тот самый миг, как понял, что не кто-нибудь, а именно Митя Санин всех спас, организовав оперативные спасательные работы.

Когда отец — живой, но весь в крови, — шатаясь и недовольно отряхиваясь от пыли, вынырнул из-под обломков, Ларочка так обрадовалась, что кинулась Мите на шею с глупым криком: «Ты молодец! Ты правда молодец!» Санин смущенно отнекивался, бормотал, мол, это все влияние волшебного отвара тети Джавгарат (ее он по-смешному звал тетя Джавгараж), и гладил расплакавшуюся от счастья Ларису по голове. Завидев эту сцену, папа Морской решительно направился к Мите, но тот опередил его, начав разговор первым:

— Ваши претензии к сведению принял, исправил ситуацию на корню, — отрапортовал он немножечко насмешливо. — Лариса в курсе. Спрашивайте, если что.

Несколько секунд мужчины пристально смотрели друг на друга. Лариса волновалась, но рук, обвивающих шею Мити, не разжимала. Папа Морской все понял правильно.

— Спасибо за спасение! — сказал он Санину. — А с остальным… Раз моя дочь все знает, то сама пусть и разберется.

С того момента Лара поняла, что все в порядке. Папа Морской, конечно, делал вид, что ситуацию не одобряет, но, в общем, это было не всерьез.

Куда тревожней Лариса воспринимала тот факт, что ситуации-то никакой на самом деле не было. В последний раз они с Митей виделись как раз в день взрыва. Вернувшись в общежитие после спасательных работ, Санин вместо благодарности получил выговор за нарушение дисциплины (припомнили и давний уклонизм от командировки, и действия вопреки приказу во время спасательной операции) и был переведен на какие-то работы, не терпящие ни отлучек, ни выходных.

Зато теперь он каждый день писал Ларочке записки, которые его друзья и сослуживцы, под опекой которых все еще оставались харьковские больницы, с большим почтением передавали «лично в руки». При этом они неизменно добавляли, что Митя попросил дождаться ответного послания, и Ларочка тут же сочиняла текст. Записки были, в общем, деловые. «Наказан по всей строгости, отрабатываю, потому не навещу, не обижайся», или, там, «Скажи, когда выписываетесь, договорюсь о машине»… Лариса отвечала в том же духе, хотя неизменная подпись «Навеки твой, Митя» располагала к более теплому тону. Впрочем, не в подписи дело. Сам факт спасения пострадавших и то, с какой самоотверженностью кинулся в дело Санин, произвели на Ларочку то самое воздействие, после которого не стыдно признаваться: «Да, этот человек мне нравится, и я готова это признать».

Вспомнив о последствиях взрыва, Ларочка невольно обернулась вдаль, к обломкам бункера.

— Тоже все время это держишь в голове? — На этот раз молчание первой прервала Света.

Лариса кивнула, нервно вздрогнув. Прокручивая в голове все происшедшее и вновь осознавая, что отец был на волоске от смерти, она все еще приходила в ужас.

Да, все могло закончиться куда страшнее.

Женька, тетя Джавгарат, Митя и Лариса тогда как раз шерстили территорию Сабурки. Уже догадавшись, кто преступник — как же нелепо, что за все время пребывания сестры в больнице Женька ни разу не встречал Тосю! — они мчались к кабинету главврача, чтобы телефонировать в участок Коле, но Игнатова на месте не оказалось. Кабинет был закрыт, зато выяснилось, что Коля и Морской находятся где-то на территории больницы.

Страшный грохот, словно от бомбежки, донесся от дальнего корпуса Сабурки в тот момент, когда Лариса, уже отчаявшись найти отца, собралась отправлять Женьку в ближайший милицейский участок. Добежав до места, Лариса ничего не поняла. Вход в бывший схрон превратился в груду обломков. Вокруг витала пыль. Рядом топтались растерянные милиционеры. У места, где когда-то была дверь, издевательски невредимый стоял портфель Морского.

— Стой! Это может быть опасно! — гаркнул Митя, оттаскивая Женьку за шиворот от завала. А сам рванул вперед и чудом уцелел, потому что первая же балка, которую он попытался приподнять, что-то задела другим своим концом и вызвала новые обрушения.

— Спокойно! — прокричал Санин остальным, отскакивая. — Там все еще могут быть живые люди! Завалило только вход! В момент обрушения они могли находиться глубже опасной зоны.

Только тут Ларочка все поняла. Прежде всего то, что «могут быть живые люди» означает, что могут быть и мертвые. Следующие несколько часов Ларису трясло. Тот факт, что сумасшедшая Тося оказалась преступницей, а Ларочка, которой, как выяснилось, нужно было лишь вовремя показать брату фотографию, не догадалась об этом раньше, и теперь из-за этого могли погибнуть самые чудесные люди на свете, практически лишил ее возможности соображать.

Сквозь пелену паники она наблюдала, как к завалу прибыли какие-то люди, как сообщили, что без специальной техники разгрести обрушения не получится, а техника работает в других районах города, и когда прибудет — неизвестно, но надо ждать. Всем приказали не приближаться к завалу, но прибыл хромой следователь — судя по разговорам, начальник Коли — и заявил, что там, внутри, возможно, его люди, поэтому он с места не сойдет, пока все тут — хоть вручную, хоть как — не начнут работы. Ему ответили, что нынче холодает, и порекомендовали попросить в ближайших корпусах теплое одеяло, раз собирается ночевать тут на обломках. Вот тут-то Митю и осенило:

— Лариса, ты говорила, что в эти катакомбы есть несколько входов. Тот участок подземелья, где вы прятали пленников Сабуровой дачи, далеко? Вот и хорошо, что рядом. Что? Тоже завален? Давай посмотрим насколько. Инженер я, в конце концов, или как?

И оказалось, что завал помещения пленников куда менее опасный, чем обрушения у входа в схрон. Разбирать бывшую «пленницкую» пришлось вручную, потому работы хватило всем. Ларочка тоже что-то оттаскивала трясущимися руками, пытаясь не рыдать и не думать о том, что, может, больше никогда не увидит ни отца, ни Свету с Колей.

— Смотрите-ка! — В одной из женщин, присоединившихся к поискам, Лариса узнала своего лечащего врача. — Ты и правда уже на ногах! Хвалю за быстрое выздоровление…

Ответить Лариса не успела, потому что как раз в этот момент, после того, как с громким уханьем мужчины надавили на какой-то сооруженный Митей рычаг и немного сдвинули большой камень, в образовавшуюся дыру высунулась рука. Это был Коля. Оглохший, покрытый грязью и ссадинами, но живой и, в целом, невредимый. Как выяснилось позже, они со Светой тоже рассудили, что выбираться лучше через другой вход в катакомбы, и разгребали все это время завалы изнутри.

— А где Морской? — хотела закричать Лариса, а вместо этого издала тихий стон. Однако Коля и сам уже давал нужные пояснения.

— Я точно видел, что в момент взрыва он был под столом. Нас разделило рухнувшей балкой. Один я ничего сделать не смог, но вместе — сможем. Давайте пробираться!

Последней от завала уносили Тосю. На носилках. Как выяснилось, выскочив из схрона, она заметила патруль и в панике бросилась обратно за дверь, лишившись в результате не только разума, но и сознания: со взрывной волной шутки плохи.

— Что же теперь будет с Тосей все-таки? — словно читая мысли, спросила Света. Уже не в Ларисиных воспоминаниях, а в реальной жизни.

— Сначала вылечат от сотрясения, потом будут судить, — явно не в первый раз терпеливо ответил жене Коля. — Я думаю, признают невменяемой и будут лечить снова. Кто знает, может, выйдет из сумасшедшего дома вполне трудоспособной.

— История нашей психиатрии знает множество примеров, когда больные возвращались к полноценной жизни, — заметил Морской. — Тот же Владимир Сосюра, например. Хотя вылечили окончательно его не в Харькове, а в Москве, но все же…

— Ну и сравнение! — вступился за любимого поэта Коля. — Сосюра никого не убивал, между прочим, а Тося опасна для окружающих. Тут куда тщательнее лечить надо…

— Тогда возьмем пример Андрея Головко. Убил жену и дочь, прошел курс психиатрической реабилитации, вернулся в норму, пишет, печатается, живет…

— Только не это! — настал Ларочкин черед закатывать глаза. — Тут о реальных людях думать надо, а ты, папа Морской, опять все сводишь к этим своим далеким харьковским знаменитостям.

— Они уже киевские, — не слишком ловко парировал папа Морской и, несмотря на возражения дочери, настойчиво читал, вплоть до прибытия грузовика, лекцию о знаменитых пациентах Сабуровой дачи. — От Гаршина и Врубеля до Артема и Хлебникова, включая всяких, совсем уж Ларе неизвестных персонажей.

* * *

Наскоро переодевшись после больницы, Морской помчался в редакцию. Во-первых, потому, что Галочка была там. Хотела встретить домашним обедом, но сегодня была ее рабочая смена, а в город постепенно возвращался порядок, и в газете тоже уже восстановились дисциплинарные взыскания за уход с рабочего места без причины. Во-вторых, потому что считал своим долгом опубликовать заметку о происшедшем как можно скорее. Пусть, в дополнение к скупому официальному некрологу про Опанаса Владимировича, люди прочитают, что не просто «погиб при исполнении служебных обязанностей», а героически спас четыре жизни ценой своей. Пусть знают, что погибший никогда не причислял себя к храбрецам, но в критический момент, возможно, неожиданно для самого себя, им оказался. А также пусть прочтут, что мать и сестра героя остались без поддержки. Быть может, это чем-то поможет семье погибшего.

— С возвращением! — Первой Морскому повстречалась Галина Поволоцкая. — Ты пропустил Галана! Он только что чаевничал у нас в редакции — впечатляющая личность. Но, впрочем, позже пообсуждаем. Пойду обрадую твою Галочку. Она как знала, что ты не усидишь дома, дежурила тут у входа все утро. А только отошла — так ты и появился.

— Мне очень важно вставить в номер одну заметку, — сказал вместо приветствия Морской. С Галиной, к счастью, всегда можно было говорить напрямую. И даже нужно было — она дружна с Анечкой, а значит, может помочь с протекцией заметки.

— Я посмотрю, что можно будет сделать. — Поволоцкая взяла у Морского черновик, пробежалась глазами по первым двум абзацам. Нахмурилась сочувственно. — Какое нелепое стечение обстоятельств! Читала бы об этом в книге, решила бы, что автор выбрал слишком фантастический сюжет. Как будто специально, чтобы спровоцировать сумасшедшую, зацикленную на поисках клада, ее будущие жертвы именуют книги исключительно богатством и сокровищами. Еще и громко, еще и регулярно. Зная Светлану, я, конечно, понимаю, что для нее такое поведение естественно, но… О, как мило! — она дочитала до того момента, как Морской описывал, что с той поры прослышавшие об этой истории граждане, осуждающие Тосю за то, что поверила фашисту, регулярно как бы невзначай перекапывают землю во всех парках города — ищут загадочную шкатулку. — Вы точно знаете, что шкатулки не было? Я б, может, тоже поискала…

— Понятия не имею. — перебил Морской. — Это ерунда. Писано просто, чтобы соответствовать задаче. Нам же нужен юмор в каждом слове — вот, это он. А это, — Морской показал на последний абзац, — суть публикации.

— Жаль твоего друга, — дочитав, прошептала Галина.

Морской уверенно кивнул. Конечно друга.

— А с юмором, — многозначительно развела руками Галина, — у нас сейчас объявлена борьба.

— Да-да! — Невесть откуда появившаяся Анюта услышала последнюю фразу Поволоцкой и присоединилась к разговору. — Отныне у нас все очень серьезно, — она заглянула в свою неизменную шпаргалку и поправила очки. — Давать строгие, но вдохновляющие тезисы. Никаких эпо-эпа-эпитетов! Только сухие факты!

— Отличная мысль, — включился Морской, хватая Анечку под локоть, чтоб не убежала. — С юмором, знаете ли, иногда случаются ужасные казусы и перегибы. И это отвратительно, правда? Не будем уподобляться. — Анечка молчала, не найдя в своем листочке ничего, что могло бы подсказать верный ответ. Морской продолжил: — И у меня, кстати, как раз имеется одна очень серьезная заметка. Трагическая. О гибели героя. Изложенная именно, как вы мудро предложили, сухим, но емким языком фактов…

Анечка наконец поняла, к чему клонит Морской, многозначительно кивнула и, пообещав в ближайшее же время отдать заметку на рассмотрение, ринулась прочь.

— Не стоит так стараться, — мудро заметила Поволоцкая. — Политика редакции меняется два раза в день. К вечеру юмор снова вернут, а завтра утром опять отменят.

— Нет времени ждать до вечера, — констатировал Морской и, чтоб не отвлекаться на разговоры с коллегами, принялся тут же, на широком подоконнике, переписывать заметку в нужных тонах. Через миг к нему подошла Галочка, оповещенная Поволоцкой о прибытии Морского. Жена, как всегда, вела себя максимально правильно. Поцеловала, поняла, что лучше не мешать, и молча встала рядом.

— Ты же не пишешь некрологи о знакомых? — Когда Морской закончил, Галочка все же не удержалась от вопроса.

— Уже пишу, — вздохнул он. — Бывают, знаешь ли, такие истории, где молчать — равносильно лгать. И возраст… Приходит такой возраст, когда — если не ты, то кто? — берешь ответственность за все, даже за некрологи о друзьях.

Вышло так пафосно, что Морскому и самому стало противно. Зато заметка была вроде ничего.

«Добиться публикации. Узнать, разрешили ли выступления Инны Герман. Еще раз поругаться с Колей» — составил себе мысленный план на день Морской, прикинул, что вроде все успевает, и наконец с чистой совестью обнял жену.

* * *

Через несколько дней Морской мерз на далекой станции Сортировка и старательно делал вид, что ничего плохого не происходит.

К поезду долго не подпускали. Большой товарный состав с теплушками, отличающимися от остальных вагонов двумя маленькими оконцами по бокам двери, дремал на рельсах. Провожающим было приказано ждать, когда к ним выйдут. Да, собственно, провожающих-то почти не было. Не многим удалось узнать, когда поезд, уносящий на фронт новобранцев и примкнувших к ним попутчиков, будет стоять у Харькова.

Коле удалось, ведь именно к этому составу он выбил себе право присоединиться. О поезде он знал еще вчера, сам с рассветом отбыл куда-то на сборы, а друзьям поручил предупредить всех, кого можно. И утром Морской послушно обошел нескольких знакомых с тревожным: «Никто из ваших на фронт сейчас не едет? Из подготовительных лагерей, там, или из госпиталя? Скорее всего, сегодня днем отбывают…»

В итоге у руин вокзала образовалось несколько небольших групп. Одинокие фигуры примыкали к ним или стояли в стороне, кто-то молча глядел вдаль, кто-то перешептывался со знакомыми, кто-то расспрашивал сердитого станционного смотрителя. Самой большой оказалась компания, пришедшая по Колину душу.

— Вы же как говорили? — оправдывался старик Воскресенский. — Никто ли из ваших не отбывает? Так разве нам с Валентиной Коля чужой?

— Никто сейчас никому не чужой, — ответила ему стоящая рядом укутанная в платок женщина. Обеими руками она обнимала холщовую сумку, источающую такие ароматы, что у Морского тоскливо заурчало в животе. — Мой сын давно уже там за нас воюет, в посылках свеженького-горяченького не пошлешь, так хоть этим ребятам помогу. Глядишь, и моему кто оладушков напечет…

Наконец возле поезда началось оживление. Выскакивая из вагонов, солдаты передавали по цепочке приказ, после чего распахивались новые двери и раздавалась новые голоса. Коля оказался почти в самом последнем вагоне. Увидел своих, замахал ручищами, побежал, но замешкался, отвечая на вопрос какой-то чудом проникшей к поезду бабушки.

— Вот так и тогда, в 41-м, — наигранно бодрым голоском защебетала Светлана, — что удивительно, на этом самом месте. Мы тогда узнали, что наши из лагерей под Чугуевом выезжают на фронт и есть возможность увидеться на Сортировке. Кинулись сюда. Коля в тот раз тоже вот так к нам бежал. Саперная лопатка на поясе, шинель скаткой через плечо, улыбка эта его вечная неуместная… Точь в точь как сейчас! — в обращенном на мужа взгляде Светы было столько любви, что Морской невольно отвернулся, почувствовав себя так, будто подглядывает за чем-то очень интимным. — Только тогда я переживала, что ему жарко из-за этой шинели — лето ведь было, вы же помните, товарищ Морской? — Свете отчуждение друга не понравилось, и она нарочно призвала его в свидетели. — Тогда боялась, что запарится, а сейчас отругаю, что не надел. — Она зябко поежилась и заботливо поправила на голове Вовки шапочку, а потом выпалила на одном дыхании: — Раз тогда вернулся, значит и сейчас живым придет! Правда ведь?

Все разом — и Морской в том числе — согласно загомонили, провозглашая что-то ободряющее. Лишь Галочка уткнулась носом в плечо мужа и тихо заплакала. Утешать, как Морской знал по предыдущему опыту, было бесполезно. Как бесполезно было и отговаривать Колю возвращаться на фронт. Он, видите ли, получил письмо от боевого товарища Володи Тумаркина, где тот писал, что фашистская берлога все ближе, и что дело теперь за малым. Коля, понимаете ли, почитал и сразу окончательно понял, где его место.

— На фронте мне все понятно, — объяснял он Морскому еще во время выписки, аргументируя свое решение отказаться от предложения Глеба Викторовича. — Есть наши, и есть враги. А тут? Сам знаешь… И там я нужен. Там я пользу приношу. А тут… Сам видишь… Не гожусь я нынче для оперативной работы — вон как с Опанасом вышло. Я вас, считай, собственными руками в ловушку заманил. Не хотел ничего слышать о подмоге, потянул вас к хорошо вооруженному врагу. Я виноват.

Спорить Морской пытался еще пару раз, но ничего не помогало. В конце концов смирившись, он решил, что после войны при встрече обязательно выскажет легендарному Тумаркину — а был ли вообще такой друг или Коля его просто придумал, чтобы уйти на фронт? — все, что думает про его отвагу и умение воодушевлять сослуживцев.

— Все здесь! — радостно выдохнул добравшийся наконец до своих Коля. — Спасибо! Я ценю.

Обнял Свету и мать, потрепал по голове сына. Глянул на Морского и Ларочку умоляюще, мол, проследите за ними, прошу. Морской твердо кивнул. Конечно проследит. Если не он — то кто? И за ними, и вообще за всем своим городом.

— Нам здесь жить, — сказал он со значением, вжившись в роль надежного смотрителя. И тут же просиял, осознав, что придумал красивое название для статьи.

— Анечка говорила, теперь никаких красивостей, — как всегда, поняла мужа с полмысли Галина. — Забыл? Только сухие факты.

— Уже вспомнил, — заверил Морской, но не расстроился, понимая, что такую мощную фразу какие-нибудь талантливые литераторы наверняка найдут и без него, причем одарят ею Харьков куда как красивее.

Стараясь не привлекать внимания, Морской нащупал во внутреннем кармане сложенный вчетверо листок с адресом от Долгова. Разорвал на мелкие кусочки, встретился глазами с женой и еще раз уверился, что поступает правильно. Галочка обрубание этой нити явно одобрила.

— Ты там за меня замолви словечко! Если позовут, ты же знаешь, я все смогу! А не позовут — и ладно. У нас тут тоже, как ты заметил, прохлаждаться не приходится. Отдохнешь там на своих фронтах, и дуй обратно, банды гонять, — напутствовал Колю запыхавшийся, опоздавший и только сейчас дохромавший до провожаемого Глеб Викторович.

— Если ткани какие особые или еще что для шитья в заграницах увидишь — вези матери, ей все пригодится! — прикрываясь хозяйственностью, подбадривала Двойра.

Морской улыбнулся. Каждому — свое. Кому-то защищать страну на самой кромке, кому-то — укреплять изнутри. И в Харькове сейчас подобралась очень эффективная команда. Команда тех, кто не предаст и не отступит, кто для блага города готов забыть личные амбиции. Сейчас Морской почувствовал особенно остро, что с такими людьми и у Города, и у него самого все непременно сложится хорошо и правильно.

Он ошибался…

Харьковский судебный процесс над немецкими военными преступниками. Подсудимые (справа налево): капитан В. Лангхельд, старший ефрейтор Р. Рецлав, лейтенант Г. Риц, шофер гестапо М. Н. Буланов. 1943 год. Фото А. Б. Капустянского

Оставляет вопросы также встреча главного героя книги с корректором Галиной. Вместе с ней и Морским читатель гадает, что же на самом деле произошло с ее мужем. Сейчас мы уже знаем, что арестованный Александр Введенский (в романе Поволоцкий) был перед приходом немцев отправлен вместе с группой заключенных в Казань, но до места назначения не доехал. Погиб. По официальным данным, скончался в пути от плеврита, хотя некоторые исследователи предполагают, что Введенский вместе с остальными арестантами (в их числе поэт Владимир Свидзинский) был заживо сожжен конвоем, опасавшимся немецкого окружения. Верить в это не хочется. Подробности последних лет Введенского, а также жизнь семьи, оставшейся в оккупации, блестяще описывает сын Галины, Борис Викторов. Повесть называется «Александр Введенский и мир, или “Плечо надо связывать с четыре”».

Александр Введенский, тюремные фотографии, Харьков, 1941 год.

Несколько раз я возвращаю читателя к теме самоотверженных библиотекарей, рисковавших жизнью ради спасения книг. Обложки ценных и запрещенных изданий действительно подменяли, старинные фолианты прятали, а в некоторых хранилищах нарочно создавали видимость аварийной обстановки, чтобы оккупанты боялись туда соваться. Подробнее об этом можно узнать из работы А. Мазурицкого «Как спасали книги в годы Великой Отечественной войны». О библиотекаре Демидовой, упомянутой в романе, можно прочесть у Ю. Смолича в «Рассказе о непокое», а спасению ценнейших изданий из фонда библиотеки Харьковского государственного университета посвящена статья в газете «Комсомольская правда» от 26 декабря 1943 года: благодаря заведующей отделом А. Борщ были сохранены древние альбомы итальянского архитектора Пиранези, образцы которых имеются только в Лувре, конспект Аристотеля «О небе», трактат «Начало» Эвклида, первые издания Коперника, Галилея, Ломоносова, Лобачевского, письмо Наполеона и др. В библиотеке университета до сих пор хранится сундук, откопав который после оккупации под лестницей в книгохранилище, сотрудники вернули бесценные раритеты в библиотеку. А ведь сколько еще подобных случаев история не сохранила!

Сундук, в котором были закопаны раритетные издания. Фото 2020 года, хранилище библиотеки ХНУ им. Каразина.

В романе упоминается также балерина Инна Герман. Человек невероятного таланта и печальной судьбы. В Харькове она была одной из самых перспективных учениц студии Дудинской-Тальори, позже в Ленинграде стала звездой школы Акима Волынского. Адепты академизма прочили ей безграничный успех, но времена даже от классической балерины требовали должной «советскости». Поработав и в Ленинграде, и в Москве, Герман вернулась в Харьков, где, наконец, обрела должное признание. Но тут — война. После оккупации балерина продолжала работать в нашем оперном театре, удостаивалась внимания местной прессы (в том числе добрых отзывов в рецензиях Морского), но писать о ней в центральных изданиях или выдвигать ее на какие-то премии запрещалось. Работу в театре в период оккупации ей не простили. После смерти мужа Инна Леонидовна пришла в психиатрическую лечебницу со словами: «Я одинока и не знаю, как прожить на эту пенсию». Балерина, имевшая все шансы покорить мир, прима, известная когда-то всему городу, провела остаток жизни в забвении, будучи пациенткой Сабуровой дачи. Здесь она тихо умерла в возрасте 82 лет.

Балерина Инна Герман, партия Марии в балете Б. Асафьева «Бахчисарайский фонтан»

Если остались еще какие-то вопросы, с удовольствием все расскажу на презентациях книг и встречах с читателями. Кроме того, хочу открыть один секрет: отсылки к источникам зашифрованы в названиях глав. Только — тссс! — никому не говорите, пожалуйста.

С уважением, Ирина Потанина