«В 1919 году летом, — напоминал Дутов, — ко мне прибыл генерал Зайцев, который передал ваш поклон мне. Я, пользуясь тем, что из Омска от адмирала Колчака едет миссия в Хиву и Бухару, послал с ней вам письмо, халат с есаульскими эполетами, погоны и серебряное оружие и мою фотографию, но эта миссия, по слухам, до вас не доехала…»

Петерс на мгновение оторвал глаза от бумаг. «Значит, наши данные были верны. Атаман Дутов действительно принял Иргаша в оренбургские казаки, дал чин есаула и теперь одаривал басмача погонами и оружием».

Полпред ВЧКа усмехнулся: «Знатный будет казак» — и продолжил чтение.

«В третий раз пытаюсь связаться с вами, — досадовал Дутов, — ныне я нахожусь на границе Китая и Джаркента в г. Суйдун. Со мной отряд всего до 6000 человек. Теперь я только жду случая ударить на Джаркент. Для этого нужна связь с вами и общность действий. Буду ждать вашего любезного ответа».

Яков Петерс захлопнул папку с документами.

Да, атаман Дутов становился по-настоящему опасным. Били его Блюхер с Ермаковым под Оренбургом зимой восемнадцатого года, да не добили. Бежал в Верхнеуральск. Собрал силы и опять двинул на Оренбург.

Блюхер вновь разгромил его белоказаков, загнал в Тургайские степи. Опять не угомонился атаман. Летом вместе с белочехами захватил Оренбург. Пришлось еще раз всыпать генералу Дутову, теперь уже под Актюбинском.

Нет, ни разгромы, ни «Голодный поход» остатков его Белой армии Александру Ильичу не впрок. Теперь в Китае объединяет под общим крылом все белогвардейские отряды, налаживает контакты с командующим Добровольческой армией Врангелем, с английской разведкой, а ныне, как ясно из письма, и с азиатским басмачеством. И ждет случая ударить по Джаркенту.

«А мы чего ждем? — задал сам себе вопрос Петерс. — Пока атаман Дутов действительно ударит?»

Через четверть часа он пригласил секретаря.

— Вызовите ко мне начальника Верненского отделения Разведу-пра Пятницкого и начальника Джаркентского пункта Давыдова.

Так военные разведчики, и конкретно Василий Давыдов, получили приказ: разработать спецоперацию, в ходе которой следовало похитить атамана Дутова, доставить его на территорию, подконтрольную большевикам, и предать суду военного трибунала.

Однако дело это оказалось крайне сложным. Под командой генерала Дутова было несколько тысяч штыков. Немалая сила. И, разумеется, его охраняли должным образом. Да и располагались они в Китае, на чужой территории. Сам Александр Ильич, опытный вояка, участник Первой мировой войны, руководил дивизионом, позже назначен командиром казачьего полка. Был ранен, дважды контужен, временно лишился слуха и зрения.

Потомственный военный, родился в семье генерал-майора, закончил Оренбургский Николаевский кадетский корпус, кавалерийское училище, Академию Генерального штаба. Так что Дутов прекрасно осознавал, какая опасность ему грозит. Тем более, что к 1920 году он крепко насолил большевикам. Еще в ноябре 1917 года, когда многие были в растерянности, атаман знал, что делать, — он поднял антисоветский мятеж в Оренбурге, арестовал нескольких видных большевиков во главе с председателем Совета рабочих и солдатских депутатов Коростелевым.

А потом три года жестоко воевал с красными. Бивали его, однако бивал и он. И даже выброшенный за пределы России, не смирился с поражением. Антибольшевистские выступления в гарнизоне города Верного (Алма-Ата), бунт в 5-м пограничном полку и захват власти в Нарыне — его рук дело. Большевики не могли этого не знать. А значит, можно просчитать их реакцию. Генерал Александр Дутов, конечно, просчитывал ее и укреплял охрану. Более того, работал на опережение. У него уже были свои агенты в штабе Туркестанского военного округа.

Не повезло атаману только в одном. Ему попался очень сильный соперник — Василий Давыдов. Он не учился в кадетском корпусе, в военном училище, в академии. У него не было такой возможности, да и по возрасту Давыдов очень молод. В 1920–1921 годах, когда они противостояли друг другу, генералу Дутову исполнился 41 год, Давыдову — всего 22. В сущности, мальчишка. Но очень талантливый мальчишка.

Это потом, через полтора десятка лет, Давыдов станет бригадным комиссаром, правой рукой великого «старика» Яна Берзина. Но пока он начальник Джаркентского разведпункта и ему поставлена очень сложная задача — выкрасть генерала Дутова.

Давыдову всего 22 года, но за спиной серьезный военный опыт. Четыре года назад он уходит на фронт бойцом, становится помощником командира отряда. Воюет на ферганском направлении, против банд курбашей и басмачей, потом против войск Колчака под Оренбургом.

Осенью 1919 года его из-под Оренбурга перебрасывют под Семиреченск, где Василий сражается с белогвардейцами Анненкова и Дутова. Из экспедиционного отряда, в котором воевал Давыдов, разворачивают батальон, из батальона — 26-й Туркестанский полк. Здесь Василий занимает должности адъютанта полка, помощника командира батальона, помощника командира полка. Весной 1920 года он уже исполняет обязанности командира полка.

С этой должности Давыдов и попадает в разведку Туркестанского фронта, назначается начальником Джеркентского разведывательного пункта и одновременно председателем РВС г. Джаркента. Как раз того самого Джаркента, по которому ждал случая ударить генерал Дутов.

Однако не успел. Поскольку опередил его Давыдов.

Надо отдать должное, Яков Петерс, понимая всю трудность предстоящей спецоперации, объединил усилия военных разведчиков и местных чекистов. Позже к подготовке и проведению операции подключился начальник Джаркентской уездной ЧК.

Разведпункт Давыдова располагался на расстоянии одного перехода до китайской территории, где укрылся Дутов. Эту близость использовал начальник пункта. Он провел тщательную работу по добыванию сведений о количестве бойцов в полках Дутова, их вооружении, моральном духе, а также планах его штаба.

К тому времени Василию Давыдову удалось внедрить своего агента в контрразведку Дутова, который регулярно сообщал о жизни атамана, его пристрастиях, порядках, бытующих в ближайшем окружении. Начальник разведпункта ценил и берег агента и потому на встречи с ним ходил лично. Были такие встречи и в Кульдже и в Суйдуне.

Пробиться к генералу Дутову сумел и сотрудник Джаркентской милиции Касымхан Чанышев, подготовленный Давыдовым и начальником уездного ЧК Суворовым. До 1917 года Чанышев носил княжеский титул, руководил местной жандармерией. После революции перешел на сторону большевиков.

Военные разведчики и чекисты разработали для Чанышева легенду — он, недовольный советской властью, приезжает к атаману Дутову и предлагает свои услуги по подрывной деятельности на территории, подконтрольной большевикам.

Вскоре Чанышев убывает в Китай, в Кульджу, где у него немало родственников. Эта поездка не вызывает подозрений у контрразведки Дутова. Касымхан находит в Кульдже своего друга детства офицера Аблайханова, который служит в штабе генерала Дутова и является его личным переводчиком.

Чанышев просит старого друга устроить ему прием у Дутова. Тот помогает Касымхану, и атаман действительно вскоре принимает у себя Чанышева.

Надо отдать должное опыту бывшего жандармского офицера. Несмотря на всю осторожность и подозрительность Дутова, Чанышеву удалось убедить генерала в своем желании бороться с большевиками. Возможно, помогло и то, что Дутов очень нуждался в своих людях на той стороне, особенно в Джаркенте, который был выбран им главной целью для нанесения удара.

Словом, Чанышев получил задание возвратиться в Джаркент, подбирать и готовить людей для восстания, постоянно посылая Дутову развединформацию о положении дел в городе.

Связным у Чанышева стал Мукай Ходжамиаров. Он часто бывал в штабе генерала Дутова. Его сопровождали чекисты Ашурбакиев, Баймысаков, Кадыров. Таким образом, Ходжамиарова теперь хорошо знала охрана Дутова, его адъютант, да и сам атаман. Он доставлял «ценные» сведения с той стороны.

В начале января 1921 года, когда вооруженное выступление частей генерала Дутова было уже подготовлено и могло вскоре начаться, в Суйдун прибыла первая диверсионная группа красных. Однако ей не повезло. Как раз в эти дни разгорелся бунт одного из маньчжурских полков, и китайские генералы ввели в городе осадное положение. Было запрещено передвижение по улицам даже днем. Группа возвратилась, не выполнив задания.

Вскоре снарядили вторую экспедицию. Руководство операцией возлагается на Василия Давыдова, непосредственно диверсионную группу возглавлял Касымхан Чанышев. Однако в день отъезда военно-следственная комиссия Туркестанского фронта под надуманным предлогом неожиданно арестовала самого начальника разведпункта Давыдова и руководителя группы Чанышева. Диверсанты убыли на задание без своего командира. Осуществлять общее руководство спецоперацией также было некому. Давыдов сидел в камере.

Как выяснилось позже, приказ на арест Давыдова и Чанышева отдал председатель военно-следственной комиссии Туркестанского фронта, бывший белогвардеец Рождественский. Он оказался агентом атамана Дутова. Узнав о готовящейся операции по ликвидации генерала, Рождественский сделал все возможное, чтобы сорвать экспедицию. И это ему первоначально удалось.

Разумеется, через своих людей Рождественский известил Дудова о готовящемся акте возмездия. Тот, в свою очередь, усилил охрану, прекратил приемы, даже приближенных офицеров отказывался впускать в дом.

Разведчики-диверсанты, оставшись без руководителя, так же попали в сложную ситуацию. Они прибыли в Суйдун, но не знали, как подступиться к дому атамана, превращенному в крепость. Связи с руководством в Джаркенте не было. Давыдов и Чанышев по-прежнему находились под арестом. Выполнение задачи затягивалось. А ведь белогвардейская контразведка тоже не дремала.

1 февраля 1921 года по настоянию Давыдова и под его личную ответственность из-под стражи был освобожден командир диверсионной группы Касымхан Чанышев. Он сразу же выехал в Китай. Время — на вес золота, и потому срок для проведения спецоперации по ликвидации атамана Дутова обозначили жесткими рамками — 7 дней.

Давыдов по-прежнему оставался под арестом в качестве заложника. Сорвись операция или окажись Чанышев предателем — начальник разведпункта был бы немедленно предан суду. К счастью, не случилось ни того ни другого.

Операцию назначили на 6 февраля. Роли распределили так: Ходжамиаров с письмом от Чанышева проходит к генералу Дутову. В ходе передачи пакета Ходжамиаров должен оглушить атамана. В свою очередь Баймысаков убирает часового у дверей Дутова. Вдвоем они запихивают атамана в мешок и несут к воротам крепости, где их вместе с лошадьми ожидают Ашурбакиев и Кадыров. Если кто-то из окружения Дутова поинтересуется, что в мешке, ответить: он набит листовками с воззванием атамана к восстанию.

Сам Чанышев должен был прикрывать своих товарищей, укрывшись рядом с караульным помещением.

6 февраля рано утром члены диверсионной группы, одетые в форму белогвардейских войск, заняли свои места. Мукай Ходжамиаров вошел в дом к Дутову и передал ему письмо Чанышева.

Генерал раскрыл конверт. «Господин атаман, — писал Касымхан, — хватит нам ждать, пора начинать. Все сделал. Готовы. Ждем только первого выстрела, тогда и мы спать не будем. Ваш Чанышев».

В этот момент крепкий удар обрушился на голову Дутова. Атаман упал, Ходжамиаров негромко окликнул Баймысакова. Тот уже успел убрать часового. Вместе они стали запихивать в мешок потерявшего сознание Дутова. Однако осуществлению их планов помешал неожиданно вошедший в кабинет адъютант генерала. Но он не успел выхватить оружие и был убит одним из диверсантов.

Ходжамиаров, понимая, что теперь вынести Дутова невозможно, двумя выстрелами в упор убил атамана. Он и Баймысаков выпрыгнули в окно и бросились туда, где вместе с лошадьми их ждали товарищи.

На выстрелы из караульного помещения выскочили казаки, но Чанышев открыл по ним огонь и на время задержал караульных.

Диверсантам благополучно удалось уйти из Суйдуна. А вскоре все участники спецоперации по ликвидации генерала Дутова были награждены — начальник разведпункта Василий Васильевич Давыдов — орденом Красного Знамени, остальные — именными золотыми часами.

В мае того же года части Красной армии перешли границу Китая и ударили по бывшему лагерю Дутова. Белогвардейская группировка была разгромлена, и только небольшой их части удалось бежать.

В том же месяце Давыдов освобожден от должности начальника Джаркентекого разведпункта и откомандирован в распоряжение Раз-ведуправления РККА. Начался новый этап в его жизни.

…Итак, 1921 год. Москва. Разведуправление РККА. Не прошло еще и четырех лет с революционного октября 1917 года. По сути, все эти годы идет реорганизация разведорганов Красной армии.

В марте 1918-го в штат Высшего военного совета (ВВС) входит генерал-квартирмейстер с помощниками по оперативной части и разведке. В мае того же года появляется еще один центральный разведорган — оперативный отдел Народного комиссариата по военным делам. Параллельно с этими разведками продолжает работать и отдел 2-го генерал-квартирмейстера. Он занимается стратегической агентурной разведкой.

Естественно, три независимых центра военной разведки существовать не могли. Однако прошло еще несколько месяцев, прежде чем был утвержден штат Полевого штаба РВСР, в составе которого находилось и регистрационное управление. Первым его начальником стал комиссар Полевого штаба С. Аралов.

Потом оргмероприятия Региступра произошли летом 1919 года, следующие — 1 января 1920 года, когда были утверждены новые документы — «Положение» и «Штат» управления. Сменился начальник. Им стал Г. Пятаков. Через месяц его на его место пришел В. Ауссем. В августе руководителем Региступра назначили Я. Ленцмана.

Однако преобразования и на этом не закончились. В феврале 1921 года вместо Региступра и разведывательной части оперативного управления штаба РККА, было создано Разведуправление штаба РККА. В конце 1921 года из управления забрали отдел радиоразведки, а в начале 1922 года — отдел войсковой разведки.

В ноябре этого же года Разведуправление сократили до отдела и влили в штат Управления первого помощника начальника Штаба РККА. Число сотрудников сократили с 275 человек до 91 человека.

Вот в это время в Разведупр и пришел молодой, но уже заслуженный работник, орденоносец Василий Давыдов.

Впереди было семнадцать лет упорного труда в центральном аппарате военной разведки в Москве. Он попал в отдел агентурной разведки, которым руководил Ян Берзин. Когда в 1924 году Ян Карлович станет начальником Разведупра, Давыдов будет работать под руководством таких известных разведчиков, как Константин Звонарев, Рубен Таиров, Борис Мельников.

Все эти годы Василий Васильевич будет заниматься агентурной разведкой. На несколько лет станет у Берзина помощником для особых поручений, а потом вновь вернется в свой любимый агентурный отдел.

Его арестовали в 1938 году. Многие его соратники и сослуживцы из Разведупра уже сидели на Лубянке.

Вот как о том времени пишет в своей известной книге «Ян Берзин — командарм ГРУ» писатель Овидий Горчаков: «…Берзина все чаще вызывали из камеры на допросы. Его обвиняли в “военнофашистском заговоре” и в причастности к деятельности так называемого центра латышской фашистско-шпионской организации.

С каждой новой очной ставкой все больше падал духом Берзин. Следователь вызывал всех руководителей Разведупра: Урицкого, Давыдова, Никонова, Стиггу. Мужественные разведчики держались стойко, хотя все они избиты, окровавлены, глаза впали в черных глазницах. Все руководство Разведупра переселил Ежов на Лубянку, всех обвинил в измене Родине, в шпионаже в пользу тех разведок, против которых они столько лет вели непримиримую войну».

…Бригадного комиссара Василия Васильевича Давыдова расстреляли 16 октября 1941 года, когда враг уже стремительно рвался к Москве.

Человек, назвавшийся Соколовым, не сразу шагнул через порог вслед за хозяйкой. Медленно опустил воротник пальто, снял кепку, начал расстегивать пуговицы и, только когда старушка оглянулась, сделал шаг в прихожую. Он понимал: разговор будет тяжелым, но его надо начать. Его надо было начинать много лет назад.

Генерал-майор Всеволод Соколов служил в Главном разведывательном управлении. Месяц назад он поднял архивные дела, связанные с так называемым проектом МСКП. Что он знал тогда о проекте? По существу — ничего. Слышал как-то от ветеранов, что в 30—40-е годы в США и в Европе работала «мобилизационная сеть коммерческих предприятий Разведуправления Красной армии», сокращенно МСКП. Руководил ею корпусной комиссар Стефан Мрочковский, репрессированный то ли перед войной, то ли в войну. Ну а про репрессированных даже после смерти Сталина в 50-е годы в ГРУ как-то было не принято расспрашивать, проявлять любопытство. Но Соколов все-таки запомнил, как однажды разговорились они с одним из «старичков-ветеранов» ГРУ о деле Мрочковского. Тот хитро сощурился и сказал тогда Соколову: «Знаешь, Всеволод, пожалуй, это был один из самых гениальных проектов военной разведки за всю ее историю».

— Ну, ты хватил, Петрович! Неужто гениальный? — недоверчиво сказал Соколов. — А Рихард Зорге, а «Красная капелла», а Шандор Радо…

— Стоп! — остановил его ветеран. — Ты прав, сынок. Все было: и Радо, и Зорге, и «музыканты». Но это же совсем другое. Развед-сеть, которую создал Мрочковский, уникальна, ее сравнить не с чем. Она охватывала не только Европу — Германию, Польшу, Англию, но и Дальний Восток, Америку. Весь мир, почитай. А сколько они зарабатывали? — Петрович перешел на шепот.

— Зарабатывали? — удивился Соколов.

— А что ж ты думал! Как расшифровывается аббревиатура МСКП?

— Мобилизационная сеть коммерческих предприятий.

— Совершенно верно. Словосочетание «Сеть коммерческих предприятий» тебе что-нибудь говорит? Не говорит?..

Ветеран махнул рукой с досады.

— Молодежь! Вы только и знаете, что у Центра деньги клянчить. А Мрочковский сам зарабатывал на оперативную работу, да еще и в Москву передавал. Он же миллионером был.

Соколов тогда слушал и не знал, то ли верить «старичку», то ли принять его рассказ за обычные «разведбайки», кои в большом количестве передавались из уст в уста сотрудниками Главного раз-ведуправления. Миллионер в Советском Союзе, более того — в военной разведке… Ну чем не сказка?

Через много лет, став уже генералом, начальником управления, Всеволод Соколов вернулся к тому давнему разговору, поднял архивные документы, и… удивлению его не было конца. Прав был ветеран. Чем больше он листал пожелтевшие страницы, влезал в годовые коммерческие отчеты фирм, в акты финпроверок, в разные векселя, денежные переводы, тем сильнее преследовало его чувство чего-то фантастического. Сорок лет назад, в середине 20-х, когда еще Разве-дупр только-только становился на ноги, за рубежом стала создаваться сеть коммерческих предприятий. В 1928 году сеть возглавил Стефан Мрочковский. Как показало время, выбор был верный. Этому предприятию очень повезло на своего руководителя.

Почти полтора десятка лет умело и заботливо создавал, растил, пестовал он торговые фирмы, формально не связанные между собой, но имеющие единую финансовую структуру и талантливо руководимые одним директором. Сеть охватывала многие страны Западной Европы, Ближнего и Дальнего Востока — Германию, Францию, Англию, Польшу, Румынию, Ирак, Иран, Китай, даже Соединенные Штаты Америки и Канаду.

Военная разведка Советского Союза через своих сотрудников, тайных агентов, подставных лиц, которые находились на ключевых должностях в этих фирмах, осуществляла руководство МСКП и решала важнейшую задачу — обеспечение мобилизационной готовности ГРУ на период военного времени.

В мирное же время фирмы МСКП вели обычную коммерческую деятельность и являлись прикрытием и базой для агентурной работы.

Из архивных документов становилось понятным, что развитие и управление таким слежным предприятием требовало непосредственного участия Мрочковского в работе этих фирм.

В 1930 году Стефан Иосифович выезжает в длительную зарубежную командировку. К тому времени ему исполнилось 45 лет. Эти четыре с половиной десятка лет вобрали в себя многое: учебу в реальном училище в родном Елисаветграде (ныне г. Кировоград), что в Одесской области на Украине, студенческие годы на юридическом факультете Харьковского университета, участие в революционном движении.

В 1917 году Стефан Мрочковский — председатель ревкома в Елисаветграде. В 1919-м схвачен деникинцами, посажен в тюрьму, но бежал. В 1920 году — он член харьковского губисполкома.

В ту пору выпускник юридического факультета университета был, что называется, на вес золота. А Мрочковский к тому же владел несколькими иностранными языками. И поэтому уже с 1921 года ему доверяют работу в Международной комиссии по Рижскому договору. Должность у него высокая и ответственная — заместитель председателя делегации СССР. Одновременно Стефан Иосифович возглавляет комитет Всесоюзного совета народного хозяйства (ВСНХ) по реэвакуации иностранных предприятий. С 1925 года Мрочковский — председатель правления советских акционерных обществ «Берсоль» и «Метахим», через которые осуществляются некоторые из закрытых программ советско-германского военного сотрудничества. Этот год совпадает с зачислением Стефана Мрочковского в штат Народного комиссариата обороны (НКО) СССР.

Теперь он периодически выезжает в зарубежные командировки по делам акционерных обществ, которыми руководит. Однако случаются и поездки иного рода, нелегальные, по линии Разведуправ-ления РККА.

Справедливости ради надо сказать, что Мрочковский уже с 1921 года выполняет отдельные поручения военной разведки.

…Итак, год 1930-й, длительная нелегальная командировка в Германию, в Берлин, где находится правление основной фирмы МСКП — немецкого акционерного общества «Востваг». Однако Мрочковский не засиживается в Берлине, он выезжает в разные страны, где располагаются филиалы, отделения, агентства МСКП. Ему надо решить сложнейшую задачу советской военной стратегической разведки — поставить на ноги и широко развернуть сеть коммерческих предприятий. Что, собственно, он и делает. Судя по отчетам, которые прочитал генерал Соколов, уже в 1932-м годовые обороты фирм исчислялись миллионами долларов (!). Стало быть, не врал ветеран, Мрочковский действительно был миллионером.

Это было столь необычно — далекие 30-е годы, разведывательная сеть, разбросанная по всему миру, под крышей коммерческих предприятий, умопомрачительные доходы — и все это сделано руками талантливого разведчика, фамилию которого он только слышал, и то произносимую полушепотом, с оглядкой.

Теперь генерал Соколов уже не мог оторваться от документов по МСКП. Он хотел знать по этому делу, ну если не все, то как можно больше. А большее — поражало. Оказывается, Стефану Мрочков-скому по специальным указаниям Центра удавалось умело, без вреда для бизнеса, изымать из оборота ежегодно до 1 миллиона долларов и направлять их в резерв разведуправления, а также передавать на нужды Советского государства. За деньги, заработанные фирмами МСКП, осуществлялись закупки новейших образцов военной техники и вооружения в разных странах мира.

Потом в докладе на имя начальника ГРУ генерал Соколов напишет: «Следует считать, что Мрочковский не только с лихвой возвратил государству около 400 тысяч золотых рублей, первоначально вложенных в дело организации МСКП, но и добился создания запаса валюты для обеспечения финансирования агентуры».

А поскольку деньги были, и деньги немалые, — открылись широкие возможности дальнейшего развития МСКП, создания новых предприятий в тех странах, которые интересовали военную разведку И Мрочковский не замедлил этим воспользоваться — создавались дополнительные линии агентурной связи, расширялась база для передвижения и легализации агентов разведуправления. шло маневрирование финансовыми средствами.

В ходе этой работы накапливались необходимые коммерческие связи, как для нормальной деловой активности фирм, так и с перспективой работы в военный период, разумеется, с учетом приобретения новой военной техники и добывания ценной развединформации.

Что же касается самого Мрочковского, то вскоре он стал фактическим держателем основных капиталов фирм и предприятий, ему принадлежала большая часть акций.

«П.И. Берзина, — напишет позже Наталья Звонарева, секретарь начальника Разведывательного управления, — окружали талантливые помощники и сотрудники. К каждому из них он относился по-отцовски внимательно и строго. Особенно бережно он относился к С.И. Мрочковскому — выдающемуся разведчику-нелегалу. Когда поступало сообщение о его приезде в Москву (примерно раз в год), Берзин вызывал меня и предупреждал: “Проследи, чтобы лишние люди не встречались с ним. В комнату, где он будет работать, пропускать только сотрудников, с которыми он связан по службе…”

Стефан Иосифович, приезжая рано угром, неизменно говорил мне: “Наташа, милая, здравствуйте” — и проходил в комнату секретариата, в которой стояло два сейфа с его документами. Высокий, худощавый, с откинутыми назад прямыми волосами, в прекрасно сидящем на нем костюме, он выглядел истинным западным коммерсантом.

Поздно вечером он обычно заходил в кабинет Павла Ивановича, где они еще долго обсуждали служебные проблемы или просто беседовали. Мрочковский добывал ценнейшую информацию и снабжал управление крупными суммами валюты.

Как-то, проводив его, Павел Иванович сказал: “Ты не представляешь, Наташа, какую помощь оказывает нам Стефан Иосифович. Не знаю, как бы мы обходились без него…”»

В подтверждение слов Звонаревой — документ, аттестация на Стефана Мрочковского, датированная 1934–1935 годами. Ее собственноручно написал начальник Разведупра Красной армии Ян Берзин. Он лично руководил работой Мрочковского за рубежом.

«Мрочковский Стефан Иосифович, — пишет Берзин, — весьма способный, преданный делу работник-коммунист. Обладал солидной общей подготовкой (юрист-экономист) и большим опытом практической работы, он свои знания и опыт умеег прекрасно применять на деле. В течение ряда лет руководил крупным участком разведки, показал незаурядные способности организатора и администратора и добился крупных успехов.

Характер твердый, решительный, волевые качества хорошо развиты, хорошо разбирается в людях, умеет ими управлять и подчинять их своей воле. У подчиненных пользуется большим авторитетом и уважением. Быстро ориентируется в сложной обстановке и находит правильное решение. В трудных условиях проявляет большую выдержку, в то же время весьма осторожен, гибок и изворотлив.

Политическое развитие и подготовка прекрасные (старый партиец-подпольщик). От генеральной линии партии не отходил.

В личной жизни очень скромен, в общественной — хороший товарищ.

Общий вывод:

Занимаемой должности вполне соответствует. По своей подготовке, знаниям и способностям может руководить и более крупным участком работы. Может также быть использован на крупной работе по военно-хозяйственной линии».

Вот такая достаточно красноречивая аттестация. За этими, пусть и самыми высокими, характеристиками не увидать, не почувствовать всех сложностей и проблем нелегальной работы той поры. Зарабатывая миллионы долларов, как писал Берзин, «в личной жизни очень скромен». Однако далеко не все, с кем приходилось работать Мрочковскому, были честными, скромными, порядочными. Некоторые просто не выдерживали испытания долларом.

В документах, с которыми работал генерал Соколов, сохранилось письмо некоей Цецилии Сойбельман. Она писала о своем муже комдиве Самуиле Нисоновиче Сойбельмане. Возможно, Соколов и не обратил бы внимания на это письмо, но Сойбельман работал в подчинении у Мрочковского.

Весьма примечательный случай приводит вдова комдива. Начинает она словами: «Расскажу еще почти анекдот. Возвращаясь из Монголии, Сойбельман в поезде вышел из купе покурить. С ним заговорила молодая особа. Узнав, что он немец, она стала спрашивать его перевод некоторых слов.

Сойбельман отвечал на известные ему слова. Но вот она спросила: “А как по-немецки спички?” Он, не задумываясь, ответил: “Спичкас”.

Она продолжала спрашивать. Снова несколько знакомых слов, а потом вопрос: “Как коньки?” “Коникес”, — ответил он в том же духе. Она была удовлетворена.

По приезде в Москву Сойбельман рассказал этот эпизод в управлении, что вызвало дружный хохот».

Вот такой интеллектуал-разведчик. Тут уж не хохотать впору, а плакать. Однако пассажи Сойбельмана с молодой особой в поезде и вправду оказались лишь забавным эпизодом, в сравнении с тем, что сей «немец», не знающий простейших слов из «родного языка», совершил позже. Неспроста Цецилия Сойбельман в первой же строке своего письма сообщает: «В 1929 году мы выехали в Берлин с тяжелым чувством: стычка с Мрочковским не предвещала ничего хорошего».

Теперь мы уже вряд ли узнаем, что это была за стычка и почему Мрочковский оказался недоволен своим подчиненным. Однако, судя по всему, Стефан Иосифович действительно хорошо разбирался в людях и был весьма прозорлив.

В справке на Сойбельмана, подготовленной одним из сотрудников ГРУ на основе архивных документов, говорилось:

«Сойбельман С.Н., 1895 г. рождения, уроженец г. Бельцы Молдавской ССР. В Красной армии с августа 1918 года на должностях: комиссар снабжения 2-й армии Восточного фронта, начальник снабжения частей 1-й Конной армии.

В системе Главного разведуправления с 1925 года. В период с 1925 по 1928 год находился в зарубежной командировке.

В конце 1929 года Сойбельман был направлен в командировку в Европу. При этом ему было выделено 52 тысячи американских долларов. Однако, вместо того чтобы приступить к решению поставленных задач, Сойбельман порвал связь с нашим представителем за рубежом и скрылся.

Впоследствии выяснилось, что Сойбельман вместе с женой выехал в одну из стран Латинской Америки».

Через четыре года, в 1934-м, Сойбельман вернется в Москву, но уже без денег. Он будет арестован ОГПУ. Вскоре с Лубянки в Разведуправление придет протокол допроса Сойбельмана, из которого станет ясно: он признал самовольный разрыв с руководителями, которым был подчинен за границей, и отъезд в одну из стран Латинской Америки, прекращение выполнения заданий Центра, присвоение 52 тысяч американских долларов. Далее говорилось: Сойбельман рассматривает свой поступок как измену и предательство.

Самуил Сойбельман был осужден и приговорен к 10 годам исправительно-трудовых лагерей. Уже в лагере в 1938 году его вновь осудили и расстреляли.

Вот такая трагическая история. Так что, судя по всему, стычка с Мрочковским была неспроста. А документ — лишь подтверждение, что и с такими людьми приходилось работать Стефану Иосифовичу.

Однако, несмотря ни на что, Мрочковский руководил глобальной сетью МСКП умело, твердо, высокопрофессионально.

С приходом Гитлера к власти в 1933 году супругам Мрочковским пришлось уехать из Германии во Францию. Поселились они в Париже, где и работали до 1940 года. По данным архивных материалов ясно, что, решив поменять место жительства, Стефан Иосифович заранее перевел капиталы из Германии во Францию. Там же, во Франции, в 1939 году Мрочковского арестуют и посадят в концлагерь, но через некоторое время выпустят. Этот факт потом поставят ему в вину. Но это будет потом.

А в 1940 году, поскольку Европа уже фактически находилась под гитлеровской оккупацией, Мрочковские уезжают в США, где около двух лет живут в Нью-Йорке, а с августа 1942 года — в Вашингтоне.

Это тяжелые годы в жизни разведчика. На Родине ему уже не доверяют. Почему? Увы, генерал Соколов, работая с материалами спецархивов ГРУ. так и не нашел ответа на этот вопрос.

В своем докладе он будет теряться в догадках. «Из материалов спецархива ГРУ неясно, что конкретно послужило основанием в 1939–1941 годах для недоверия со стороны руководства РУ и органов НКВД к Мрочковскому. Может быть, в этом решающую роль сыграл донос на Мрочковского, сделанный в 1937–1938 годах сотрудником, бывшим бригадным комиссаром Король И.Д., который, в частности, утверждал, что Мрочковский пытался склонить его к невозвращению под предлогом того, что в СССР его немедленно схватят и расстреляют.

Во всяком случае, к концу 1939 года Мрочковскому было приказано ликвидировать фирмы МСКП, что он и сделал, передав Советскому Союзу (командованию ГРУ) чистой прибыли более 500 тысяч американских долларов».

Генерал Всеволод Соколов задает закономерный вопрос: «Мрочковским была проведена огромная работа, которая привела к ощутимым деловым результатам. Непонятно, почему была прикрыта глобальная коммерческая сеть, если Разведуправление 18 лет создавало ее в расчете на работу в военное время?»

Тогда вопрос оказался риторическим. Через 40 лет на него ответил военный юрист Вячеслав Звягинцев в своей книге «Война на весах Фемиды». Он изучал судебное дело Стефана Мрочковского.

«Показания, — напишет Звягинцев, — о его (Мрочковского. — Авт.) шпионской деятельности в пользу немецкой и французской разведок были выбиты еще до войны у осужденных к расстрелу руководителей Разведупра Красной армии Берзина, Никонова, бывшего заместителя начальника 3-го отдела ГУГБ НКВД СССР Валика, бывшего руководителя отделения фирмы “Востваг” в Монголии Дайнлундера и других.

Суть обвинений сводилась к тому, что Мрочковский расшифровал сеть наших коммерческих предприятий за границей перед иностранными разведками, а возглавляемая им фирма “Востваг” оказалась “засорена шпионами”. Обвинение было основано на предположениях и общих фразах.

В обвинительном заключении, например, отмечалось, что бывшие руководители разведывательного управления активно использовали руководимую Мрочковским сеть коммерческих предприятий в своих вражеских целях, что Мрочковского, арестованного в 1939 году в Париже, выпустили из концлагеря при обстоятельствах, вызывающих подозрение».

Абсурдность этих обвинений, разумеется, понимал начальник Разведуправления генерал-лейтенант Филипп Голиков. Он приезжал в США в 1941 году во главе Советской военной миссии и трижды встречался с Мрочковским на квартире у исполняющего обязанности военного атташе полковника И. Сароева.

Стефан Иосифович в тот период находился на нелегальном положении. Однако Голиков не решился или не нашел нужным отстаивать перед НКВД Мрочковского. Там, в США, он принял решение о закрытии сети фирм МСКП. В частности, это подтверждается шифрограммой начальника военной разведки генерала Голикова в Центр от 31 августа 1941 года, в которой он сообщал: «Я велел Томсону (псевдоним Мрочковского. — Авт.) дело кончать». Никаких других документов, показывающих, на основании чего принято это решение, в архиве не было найдено.

Так рухнул 18-летний труд сотен людей, упорной работой и талантом создававших МСКП — глобальную сеть советских раз-ведорганизаций.

По свидетельству Фанни Мрочковской, которую муж привлекал к работе в качестве связника, через нее только в последние годы работы в Париже и в Нью-Йорке Стефан Иосифович передал в Разведуправле-ние 2 миллиона долларов наличными. Но теперь это было не в счет.

Оставалось только одно — решить проблему возвращения Мрочковского на Родину. Сделать это было крайне трудно. Шла Вторая мировая война, в США действовал режим военного времени, а Мрочковский находился на нелегальном положении, да еще с фиктивными австрийскими документами. И, разумеется, не имел визы на въезд в США.

Пришлось организовать задним числом его трудоустройство в советскую закупочную комиссию и также задним числом получать въездную визу.

Большую помощь в этом деле оказал посол Советского Союза в США М. Литвинов, имевший крепкие связи в Госдепартаменте.

В ноябре 1942 года Мрочковскому удалось одному выехать на Родину через Ближний Восток. В апреле 1943 года в Советский Союз убыла его семья. Однако, когда они приехали в Москву, Стефан Мрочковский уже сидел в подвалах Лубянки.

Он не признал ни одно обвинение. И о нем словно забыли. В ожидании суда советский разведчик и американский миллионер провел в тюрьме 9 (!) долгих лет.

Как писал тот же Вячеслав Звягинцев: «…Несколько недель интенсивных допросов, а затем, когда даже для следователей становилось очевидной беспочвенность обвинений, об арестованных напрочь забывали. Для них начиналась пытка ожиданием предстоящего суда, растягивавшаяся на годы.

Арестованные находились в полной изоляции, не зная, когда состоится и состоится ли вообще суд. Они не знали, что происходит на войне, живы ли их близкие. О судьбе арестованных родственникам тоже ничего не сообщалось. Для них такая неизвестность тоже была пыткой ожиданием».

Все это в точности перенес Стефан Мрочковский. 26 августа 1952 года наконец состоялся суд по его делу. Кроме обвинений в шпионской деятельности Стефану Иосифовичу вменили в вину антисоветскую пропаганду и агитацию, которую он якобы вел как за границей, так и после ареста среди сокамерников.

К тому же арестованный И. Гвоздь, который находился вместе с ним в одной камере, показал, что Мрочковский был недоволен своим арестом, говорил о хорошей жизни в США.

Суд признал Мрочковского виновным и приговорил к 15 годам лишения свободы с конфискацией имущества.

Трудно представить, что чувствовал в этот момент наш великий разведчик-нелегал. Отсидев 9 лет без суда, теперь он должен провести в тюрьме еще полтора десятка лет. К счастью, меньше чем через год приговор в отношении Мрочковского был отменен и дело прекращено. Он вышел на свободу.

Однако вскоре после освобождения его стали преследовать неудачи: Стефан Иосифович упал, сломал бедро, перенес четыре операции, остался калекой. У него стал развиваться атеросклероз, воспаление легких. С этих пор он уже не вставал с постели. Были парализованы органы речи. Но он слышал, понимал, что ему говорят, мог читать.

Жили они в квартире рядом с Драгомиловским химзаводом, где даже и здоровому человеку трудно дышать.

… Генерал Всеволод Соколов снял пальто, отряхнул с воротника дождинки и аккуратно повесил его на вешалку. Он собирался с духом. Что скажет он этому поистине великому разведчику, который без движения, без речи, забытый всеми, лежал в комнате, куда звала Фанни Марковна.

Соколов сделал несколько шагов по прихожей и открыл дверь в спальню…

«Мрочковские были очень взволнованы встречей со мной, — напишет он через несколько дней в докладе на имя начальника ГРУ. — Сам Стефан Иосифович понимал, откуда я, его глаза наполнились слезами. Он брал меня за руку. Она восклицала: “Что же вы так поздно пришли, ведь сейчас он вам уже ничем не может помочь”.

По ее словам, за 11 лет после освобождения Мрочковского никто из нашей службы не пришел и не поинтересовался их делами, здоровьем.

Мне было стыдно…»

Своего командира узнал сразу — в гимнастерке, с синими кавалерийскими петлицами, Ворошилов точь-в-точь как на предвоенном портрете, который висит у них в красном уголке рядом с портретом Кагановича.

— Товарищ маршал! Климент Ефремович! — увещевал разбушевавшегося Ворошилова железнодорожник. — Как же я вас пропущу? На следующем перегоне немецкие танки. Мне же никто этого не простит. Ехайте обратно в Оршу.

Ворошилов кипел, но поделать ничего не мог. Железнодорожник прав — немецкие танки перерезали железную дорогу на Минск. И он несолоно хлебавши возвратился в Оршу, а потом в Могилев.

Ворошилов сидел за большим столом, установленном посреди вагона, перебирал телеграммы, которые выучил почти наизусть и слушал Шапошникова.

Борис Михайлович, бледный, больной, лежал здесь же на диване.

22 июня, после немецких ударов, связь со штабом Белорусского особого военного округа была потеряна. Никто толком не мог сказать, что произошло, где находится командующий округом Павлов со своими генералами, что с ними.

Беспокоила Ворошилова и судьба заместителей наркома двух маршалов Бориса Шапошникова и Григория Кулика. Они находились в войсках — первый занимался вопросами строительства укрепрайонов на новой линии обороны, второй — инспектировал войска.

К счастью, вчера к западу от Могилева полковник Хаджи Мамсуров, откомандированный в его распоряжение, отыскал маршала Шапошникова. Вместе с ним был и командарм 1-го ранга Павлов со своим штабом.

Ворошилов поехал сам, забрал Шапошникова и вот теперь слушал горький рассказ Бориса Михайловича. В маршальском вагоне находились также полковники Хаджи Мамсуров и Гай Туманян. Они помогали Ворошилову наводить порядок в войсках, а главное — разворачивали партизанское, диверсионное движение.

Климент Ворошилов опять перебрал телеграммы из Москвы. Ни одной доброй новости. Отступление, бегство, прорыв немцев, окружение… И это по всему советско-германскому фронту. Маршал протянул пачку телеграмм Мамсурову. Тот молча читал, передавал листки Туманяну. Лица полковников темнели.

Маршал вспомнил командующего Дмитрия Павлова, когда тот при их встрече отдавал рапорт. Осунувшийся, постаревший за два дня войны, он тянул ладонь к козырьку. Но ладонь не слушалась хозяина, рука дрожала, пальцы дергались… Что он мог сказать теперь в свое оправдание?

Подбежал испуганный комиссар Фоминых. Фуражка набок, вздернута вверх. Ворошилов заскрипел зубами.

Твою мать… Член военного совета, бездельник… Спишь?

Фоминых лишь промычал что-то невнятное и отчаянно замотал головой.

Тем временем Шапошников закончил свой рассказ, замолчал и повернулся к Ворошилову.

— Н-да… — протянул Климент Ефремович, — наверное, как в старой русской пословице, допустим до Можая, а от Можая — гнать будем.

В вагоне стало тихо. Мамсуров глядел на Туманяна. Как позже будет вспоминать сам Хаджи Джиорович, после этих слов у меня мороз пробежал по коже. Неужто действительно немец до Можая дойдет?

В эту’ минуту в дверь вагона постучали: на пороге стоял командующий округом Дмитрий Григорьевич Павлов. Он приехал доложить обстановку.

Ворошилов кивком головы пригласил его к карте, которая была разложена тут же на столе. Поднялся и Шапошников. Они оба внимательно слушали доклад командующего.

Чем больше говорил Павлов, тем угрюмее становились лица Ворошилова и Шапошникова. Они и без него знали обстановку, но в устах командующего события последних дней прозвучали еще более трагически.

Едва дослушав доклад Павлова, Ворошилов взорвался.

— Помнишь, как ты жалобу на меня написал товарищу Сталину? — вопрошал Ворошилов. — Мол, зажимаю твой рост, не даю двигаться молодым. Да тебе не округ, дивизию доверить нельзя.

Павлов, без кровинки в лице, слушал Климента Ефремовича.

— Простите меня, товарищ маршал, — бормотал он, захлебываясь то ли от слез, то ли от волнения. — Простите дурака… Виноват я перед вами.

Никто не вымолвил ни звука. Только Ворошилов крепко выругался и отошел в другой конец вагона.

Настроение, и без того паршивое, было испорчено вконец.

Павлов уехал. Мамсуров вдруг почувствовал, как душно в вагоне. Он вышел на улицу. Вокруг было темно, и только на западе, по самому горизонту, сколько видел глаз, полыхало зарево пожаров.

Хаджи присел прямо на насыпь рядом с вагоном и смотрел на зарево. Страшно ли ему было в тот момент? Пожалуй, нет. Он ведь понимал, что главное его дело — воевать. Беспокоило другое. Он, как и тысячи советских людей, задавал себе тяжкий вопрос: как это могло случиться? И не находил ответа. Больнее всего, что на этот вопрос, судя по всему, не мог ответить не только он, полковник Мамсуров, но даже прославленный маршал Ворошилов, который еще год назад был наркомом обороны, и маршал Шапошников — вчерашний начальник Генштаба. Уж они-то знали ответы на все вопросы, как казалось вчера. Ан нет.

Все звенели в ушах ворошиловские слова: «Допустим до Можая…» Что это: просто минутная слабость или действительно маршал допускает такое развитие событий?

«Нет, мы скоро его остановим, — отгонял дурные мысли Мамсуров, — ударим так, чтоб неповадно было…» Только чем ударим, Хаджи?

И вправду, ведь у них сегодня самые свежие данные. Он уже неделю мотается с Ворошиловым по фронтовым дорогам и видит, как отступают, бегут наши лучшие дивизии. Сам собирал командиров на этих фронтовых дорогах, ставил им задачи от имени маршала Ворошилова не допустить прорыва танков. В его полевой сумке хранится блокнот с расписками командиров частей о полученной боевой задаче по обороне рубежей западнее Орши, Могилева, Рогачева.

И что же? Немцы прут и прут.

Это была уже четвертая война полковника Хаджи Мамсурова. В свои неполные тридцать восемь лет он успел повоевать на Гражданской, в Испании, на советско-финском фронте, и вот теперь — новая война. Это потом, позже, ее назовут Великой Отечественной, напишут песни о том, как «двадцать второго июня ровно в четыре часа…».

А 22 июня он лежал дома с высокой температурой, глотал таблетки, грел шею, которую невозможно было повернуть от боли. Оказалось, война — лучшее лекарство. Видимо, первое потрясение от страшного известия было столь велико, что болезнь отступила.

Утром 24-го начальник разведуправления генерал Филипп Голиков вызвал Мамсурова к себе. Хаджи-Умар руководил 5-м разведывательно-диверсионным отделом. Признаться, он так и рассчитывал, что разговор пойдет о развертывании партизанской, диверсионной работы в тылу врага.

К разговору Мамсуров был готов, захватив документы, явился по вызову. Однако начальник военной разведки завел речь совсем о другом. Оказывается, он получил приказ откомандировать Мамсурова в расположение маршала Ворошилова.

Голиков сказал, что это решение считает неверным, и обратился в Центральный комитет партии.

Откровенно говоря, Мамсуров удивился такому заявлению начальника. Филипп Голиков никогда не отличался смелостью и мнение свое отстаивать не умел, а может быть, и не желал. А тут по поводу него, всего лишь полковника, такой сыр-бор.

Что мог сказать Мамсуров? ЦК — оно и есть ЦК, как скажет, так и будет. Он ответил: «Я — солдат и выполню любой приказ партии».

В Центральном комитете подтвердили откомандирование, и Голиков сообщил Мамсурову, что Ворошилов ждет его на Белорусском вокзале. Поезд маршала уже стоял под парами.

До отхода состава оставалось меньше часа. Мамсуров успел забежать домой, захватил с собой пару белья и уже на лестнице столкнулся с женой Линой. Она возвратилась из-под Гродно, где в составе курса Академии имени М.В. Фрунзе была на стажировке. Переговорив несколько минут, они распрощались, и Хаджи поспешил на вокзал.

Когда он вошел в вагон Ворошилова и доложил о прибытии, маршал спросил, почему не явился утром. Мамсуров ответил, что ему разрешили уехать из управления всего час назад.

Ворошилов был явно не в настроении. Выругавшись, он сказал, что зря защищал Голикова, когда тот оказался в списке подлежащих уничтожению. Тогда Мамсуров даже не понял, о чем идет речь — какие списки, какое уничтожение?

Ворошилов сказал, что едут они в Минск, так как с 22 июня потеряна связь со штабом Белорусского военного округа. Все попытки Генштаба выйти на Павлова до сего часа, 24 июня, ни к чему не привели.

Пока ехали до Орши, откуда поезд Ворошилова повернули обратно, Климент Ефремович не уставал сокрушаться: мол, старую систему укрепрайонов вдоль границы с Прибалтийскими странами, Польшей и Румынией разрушили, а новую построить не успели.

Действительно, после того, как наши войска выдвинулись западнее старой границы на 100–300 км, поступила команда разрушить прежние укрепрайоны.

Строительством новых укрепрайонов заниматься было некогда — разгорелись бои на Халхин-Голе, потом на советско-финском фронте… Опомнились уже накануне войны, но поздно.

Мамсурову трудно было судить, в какой мере во всем этом виноват Ворошилов. Ведь до апреля 1940 года он оставался наркомом обороны. Однако Климент Ефремович упирал на то, что дров нало-мал сменивший его Семен Тимошенко и новый начальник Генштаба Георгий Жуков.

Правда, жизнь иногда преподносила поучительные уроки. Вот как об одном случае, произошедшем в дороге, вспоминал сам Хаджи Мамсуров: «Вместе с Ворошиловым мы ездили на машине в западном, северо-западном, юго-западном направлениях от Могилева в поисках штаба Белорусского округа.

Во время такой поездки проезжали мимо каких-то авиаремонтных мастерских. Ворошилов остановил машину, вышел. Ему доложили, что час назад мастерские бомбила фашистская авиация. Маршал оглядел развалины и с возмущением спросил: “Какой же дурак разрешил строить здесь мастерские?”

Совершенно не желая его обидеть, я сказал: “Наверное, без вашего ведома их тут бы не построили”.

Ворошилов пристально посмотрел на меня и произнес: “Выходит, что я дурак? Старый дурак”.

Я смутился. Мне стало его жаль, и в душе я корил себя за бестактность».

Но было ли это бестактностью? Будь вокруг Ворошилова побольше таких Мамсуровых, может, и не гнал бы нас враг «до Можая».

… Хлопнула дверь вагона, и на ступеньках появился Ворошилов. Мамсуров поднялся с насыпи.

Климент Ефремович долго молча смотрел на запад, на зарево, потом тихо, устало сказал: «Да, война разгорается не на жизнь, а на смерть».

Потом он велел разбудить шофера. Вместе они двинулись в штаб фронта. Ворошилов остался в штабе, а полковник Мамсуров убыл в район, где готовились люди для будущих партизанских отрядов.

Первые дни войны опрокинули доктрину «воевать малой кровью, на чужой территории». Всем стало ясно — кровь будет большая и территория своя. Тут и воевать. Теперь уже никто не спорил, что нужны диверсанты, партизаны, нужны действенные меры по борьбе с фашистами в тылу врага.

Но ни профессиональных партизан, ни диверсантов после 1937 года в стране не сыскать днем с огнем. И, по существу, 5-й разведывательно-диверсионный отдел ГРУ полковника Хаджи Мамсурова оказался единственным, кто мог хоть чему-то научить будущих партизан. На большее просто не было времени.

С началом войны в Белорусский особый военный округ выехал не только Хаджи Мамсуров, но и весь его отдел.

Помогая Ворошилову уточнять обстановку, искать маршалов Шапошникова и Кулика, полковник Мамсуров не забывал о своем главном деле — развертывании партизанского движения. Кроме них, этого сделать было некому.

Разумеется, руководство Белоруссии — Пономаренко, Эйдинов, Киселев, Мазуров — нашли, организовали людей, но их надо было ознакомить с тактикой партизанской войны, установить явки, связи, конспиративные квартиры, тайники, подготовить агентов для деятельности в подполье.

На эту огромную работу было всего двое суток. Практически весь отдел Масурова работал в Белоруссии: Гай Туманян, Николай Патрахальцев, Иван Демский, Василий Троян, Сергей Фомин, Валерий Знаменский, Николай Щелоков, Григорий Харитоненков, Петр Герасимов.

Это были опытные разведчики-диверсанты.

Гай Лазаревич Туманян еще в 20-е годы участвовал в ликвидации бандитских формирований в Чечне, после окончания Военной академии имени М.В. Фрунзе направлен в Отдельную Дальневосточную армию. Позже несколько лет работал в Китае.

С 1935 года служил в разведывательно-диверсионном отделении ГРУ, участвовал в гражданской войне в Испании.

Василий Абрамович Троян также находился в Испании, потом был направлен на советско-финский фронт.

Под стать им и остальные офицеры отдела.

«Вся наша особая группа, — вспоминал Мамсуров, — в те дни работала по организации специальной сети агентуры в районе Рогачева, Могилева, Орши. Останавливали отходящие части, потерявшие связь с вышестоящим командованием. Именем Маршала Советского Союза Ворошилова направляли их в район Чаусы на сосредоточение и организационное укрепление в тылу.

Я каждый раз докладывал Ворошилову о том, что делала наша особая группа.

В первую же встречу с секретарем ЦК компартии Белоруссии Пономаренко мы обговорили вопросы организации партизанского движения и срочной подготовки специальных разведывательнодиверсионных кадров, набросали план мероприятий».

Известно, что 27 июня специальная группа Мамсурова приступила к подготовке и обучению нескольких сотен партийных и советских работников, предназначенных для деятельности в тылу.

Самому Хаджи-Умару Джиоровичу пришлось срочно выехать в Могилев. Там он провел совещание с руководством области и города. О чем говорил Мамсуров? О том, что необходимо организовать население на строительство противотанковых заграждений, а также о создании противодиверсионных отрядов и подразделений по борьбе с фашистскими десантами.

«Ночью 28 июня я уехал в район подготовки партизанских кадров, — напишет позже Мамсуров, — и до наступления утра проводил занятия по тактике диверсионных действий.

Обучение шло, по сути, днем и ночью. Эту группу утром 29 июня (а их было около 300 человек) мы направили на выполнение боевых задач в тылу противника.

По моей просьбе в район приехали Ворошилов и Пономаренко, чтобы сказать будущим партизанам напутственные слова.

Так зарождалось партизанское движение в Белоруссии».

До 5 июля 1941 года особая группа Мамсурова продолжала готовить в районе Могилева партизан-диверсантов, руководителей подпольных организаций.

За это время в жизни полковника Хаджи Мамсурова произошло много событий. По приказу Ворошилова ему пришлось арестовывать командующего Белорусским особым военным округом командарма 1-го ранга Дмитрия Павлова.

До сих пор по этому поводу много суждений. В одном из фильмов, например, показано, как Павлова берут под арест сотрудники НКВД.

Во многих публикациях, вышедших в последние годы, высказано огромное количество гипотез — кто же сыграл роковую роль в судьбе Павлова? Были намеки в том числе и на Ворошилова. Мол, маршал докладывал Сталину о состоянии дел на Западном фронте, он и виновен в табели Дмитрия Григорьевича. Все это не более, чем досужие вымыслы.

Мамсуров точно знал, что Ворошилов здесь ни при чем. Он стал свидетелем разговора между Шапошниковым и Ворошиловым о судьбе командующего Павлова.

Как же все обстояло на самом деле?

27 июня в разговоре с Шапошниковым Ворошилов сказал, что имеет указание отстранить Павлова от командования округом и отправить под охраной в Москву.

Шапошников согласился: Дмитрий Григорьевич — командующий никудышный. Однако высказал мысль о том, что арест Павлова был бы ошибкой, которая ничего, кроме вреда, не принесет.

«Не то теперь время, — повторял он. — Это вызовет тревогу и суматоху в рядах командиров».

Ворошилов надолго задумался, потом взял блокнот и стал писать шифрованную телеграмму на имя Сталина. Написав, прочитал ее Шапошникову. В ней он докладывал обстановку на сегодняшний день на Западном фронте и делал свои выводы и предложения.

Ворошилов просил Сталина не арестовывать Павлова, а просто отстранить от командования округом и назначить командующим танковой группой, сформированной из отходящих частей в районе Гомель — Рогачев.

По данным штаба округа, там находилось около двух танковых дивизий.

Однако Сталин принял другое решение.

29 июня Ворошилов отдал приказ Мамсурову арестовать генералов Павлова, Климовских, Клича. Уже были готовы машины с охраной.

Мамсуров так будет вспоминать об аресте генералов. «Первым подошел сам Павлов. Снял ремень с пистолетом и, подав их мне, крепко пожал руку, сказал: “Не поминай лихом, Ксанти. наверное, когда-нибудь в Могилеве встретимся”. В отличие от вчерашней ночи он был почти спокоен и мужественен в эту минуту. Павлов первым сел в легковую машину.

Вторым сдал оружие начальник штаба Климовских. Мы с ним раньше никогда не встречались. Он был также спокоен, ничего не сказал и сел в ту же машину.

Третьим подошел ко мне замечательный товарищ, великолепный артиллерист — командующий артиллерией округа Клич. Мы прекрасно знали друг друга по Испании и всегда общались как хорошие товарищи. Клич был жизнерадостным человеком.

Он протянул свое оружие, с улыбкой обнял меня и тихо сказал: “Вот как дело обернулось из-за этого фанфарона и самовлюбленного павлина”. Он имел в виду, конечно, Павлова.

Через несколько минут небольшая колонна двинулась в путь на Москву».

Мамсуров смотрел вслед удаляющимся машинам и думал о словах генерала Клича.

«А ведь действительно фанфарон». Вспомнилась их первая встреча в Испании в декабре 1936 года. Тогда весь день Хаджи вместе с переводчицей Линой, шофером Муньосом и мотоциклистом Луисом мотались по фронтовым частям. Несколько раз попадали под бомбежку «юнкерсов» и «капрони», под минометный налет, и к вечеру, едва живые, прибыли в штаб обороны Мадрида.

Мамсуров зашел к главному советнику комбригу Владимиру Гореву, чтобы доложить обстановку. В кабинете он увидел генерала испанской королевской армии. На фоне скромно, по-фронтовому одетых наших командиров — Ратнера, Лукача, Львовича, Помощникова этот испанец гляделся странно — словно он только что прикатил с парада или высокого приема. Но Хаджи прекрасно знал — какие сейчас парады? Уже два месяца идут непрерывные тяжелые бои. Напряжение страшное. И вдруг в этом рабочем, фронтовом кабинете разодетый в парадную форму с золотыми нашивками и аксельбантами генерал. «Просто павлин какой-то», — подумал тогда Хаджи.

Комбриг Владимир Горев представил Мамсурова. И вдруг «павлин» на чистейшем русском языке отрекомендовался: «Генерал Пабло».

Мамсуров с недоумением глядел то на «генерала Пабло», то на Горева. Владимир Ефимович лишь хитро улыбался. Оказалось, этот разодетый генерал вовсе не испанец, а наш Дмитрий Павлов, танкист. Фамилию его Хаджи слышал, но прежде они никогда не встречались. Теперь вот повезло лично пожать руку.

Павлов оказался сильно навеселе, петушился, рисовался, однако Мамсурову было не до него. Хаджи вынул из-за пазухи карту и стал докладывать обстановку, сложившуюся на мадридском участке.

Потом он прилег на несколько часов, а проснувшись еще затемно, уехал в район университетского городка и, откровенно говоря, забыл о Павлове.

Ему были больше по душе другие танкисты — героический капитан Арман (П. Арман) или полковник Мелле (С. Кривошеин), не вылезавшие из танков сутками.

Однако не знал Хаджи Мамсуров, что теперь судьба будет постоянно сводить его с Павловым до того самого мига, когда на его долю выпадет горькая обязанность — арестовать Дмитрия Григорьевича и его штаб.

Вторая их «встреча» произошла там же, в Испании. Хотя и заочно. Мамсуров попал под огонь танковых орудий, которыми командовал… Павлов.

Он находился в 14-й интербригаде. Ею руководил Вальтер (К. Свер-чевский). В операции под Лас-Росас кроме этой бригады участвовало еще несколько частей и соединений.

Интербригадовцы наступали, и для развития успеха командование ввело в бой бригаду Сверчевского. И вдруг по боевым порядкам, штабу был открыт беглый огонь из танков. Погибло более 60 командиров и бойцов.

Наступление сорвалось, несмотря на исступленные попытки Вальтера поднять батальоны в атаку.

Старший советник комбрига, а фактически начальник штаба бригады Александер (полковник Помощников) пытался добиться связи с вышестоящим штабом, чтобы прекратить огонь по своим. Однако ничего не получалось. Телефон не работал.

В штабе 14-й интербригады всегда были офицеры связи, представлявшие артиллеристов, которые поддерживали своим огнем ввод в бой подразделений. Поэтому всякого рода ошибки исправлялись достаточно быстро. Павлов этого не делал и офицеров связи не присылал. Вот и результат.

А дальше события развивались так. «Когда попытки поднять бригаду в атаку ни к чему не привели, — вспоминал Хаджи Мамсуров, — я поехал в полевой штаб Центрального фронта и застал там командующего — дряхлого испанского генерала Пасаса, а так же наших советников — Мерецкова, Кулика, Воронова, пребывающих в благодушном настроении, видимо, в результате успешно начатого наступления.

Но самое удивительное, что в штабе я увидел Павлова. Он был в изрядном подпитии, все в той же петушиной форме испанского генерала, оживленно беседовал с Пасасом.

Я подошел к ним с намерением сообщить Павлову о результатах огневых налетов его танковой бригады и срыве наступления. Но заговорить удалось не сразу. Дмитрий Григорьевич по-русски упорно объяснял ничего не понимающему Пасасу, что он — генерал Павлов, повторяя это в разных вариациях.

Увидев меня, Пасас спросил, что он говорит. Я ответил, что командир танковой бригады представляется ему, как командующему Центральным фронтом.

Пасас наконец понял — разодетый в золото генерал носит имя Пабло. Он улыбнулся и сказал, что его любимый святой — Павел и поэтому ему приятно познакомиться с замечательным генералом Пабло. При этом он не забыл упомянуть, что святой Павел тоже любил вино, явно намекая на подвыпившего Павлова.

Моя попытка обратиться к Дмитрию Григорьевичу не удалась, и я рассказал, что произошло с вводом в бой 14-й интербригады, стоявшему здесь же Кулику. Тот только развел руками.

Наконец Павлов отпустил измученного старика, и я поведал эту историю Дмитрию Григорьевичу. Он возмутился и стал все отрицать. Более того, заявил, что сейчас два его танковых батальона ведут бой в населенном пункте Махадаонда. Говорил так убедительно и напористо, что не поверить было нельзя.

Однако каково же было мое удивление после возвращения в бригаду. Передовые подразделения оказались там же, где я их оставил, — залегшими под огнем врага у Махадаонда. Танки Павлова стояли где-то в тылу передовых подразделений и вели редкий огонь по селению, в котором к тому времени уже сосредоточились пять батальонов испанских фашистов с итальянскими танками “Ансальдо".

Словом, начавшееся первое контрнаступление республиканцев в районе северо-западнее Мадрида было сорвано Павловым, который, видимо, даже и не понимал всей глупости и преступности действий».

Так завершилась их вторая встреча. Потом будет третья, четвертая… Опять в Испании, в Москве в Академии имени М.В. Фрунзе, в Ленинграде во время Советско-финской войны. И всюду Павлов оставался самим собой.

Встретив однажды Мамсурова в штабе округа, он с этакой бравадой спросил: не хочет ли Хаджи войти в Хельсинки на его танке? На что Мамсуров, в ту пору командир особого лыжного отряда, ответил вопросом: «А не хочет ли Павлов прокатиться с ним на лыжах?» На том и расстались.

… Маршал Шапошников оказался прав. После ареста командующего Павлова и генералов обстановка в штабе ухудшилась. Возросли нервозность, неуверенность, страх.

3 июля штаб Западного фронта переехал под Смоленск. Ворошилов возвратился в Москву.

Но по его приказу особая группа Мамсурова еще оставалась в районе Могилева, готовила партизан-диверсантов и отправляла их в тыл, на территорию, захваченную противником.

Закончив работу, разведчикам предстояло убыть в штаб Западного фронта. Ворошилов лично отдал приказ наркому внутренних дел Белоруссии Цанаве выделить охрану и машины для переезда особой группы.

Однако после возвращения с задания в установленном месте не оказалось ни охраны, ни машин. Разведчики ждали всю ночь, не веря, что нарком Цанава наплевал на приказ маршала Ворошилова и их попросту бросили.

Спас положение предусмотрительный Туманян. Он оставил свою машину в другом месте, и шофер Лаппо, который оказался дисциплинированнее и порядочнее наркома, вывез разведчиков из-под удара наступавших фашистских войск.

5 июля 1941 года особая группа разведуправления прибыла в штаб фронта. Обстановка была угрожающей. Мамсуров так и не смог понять, кто теперь командует фронтом. Командовали все, кто находился здесь, — Тимошенко, Мехлис, Буденный, Еременко. Это создавало путаницу, неразбериху. Начальники рангом пониже, приехавшие вместе с маршалами, тоже руководили, в основном угрожая направо и налево расстрелами. Однако такие методы только усугубляли ситуацию.

Смоленск сильно бомбила немецкая авиация. Центр города был разрушен, горел. На улицах трупы женщин, детей.

Вечером, когда стих очередной налет фашистов, Мамсуров, Туманян и Троян встретились с Михаилом Милыптейном, который был назначен заместителем начальника разведки Западного фронта. Особая группа «передавала дела» фронтовым разведчикам.

Они говорили, что Смоленск — это последний рубеж отступления. Здесь фашистам уготована смерть.

Вдруг во время разговора неожиданно началась отчаянная стрельба зениток. Оказалось, прилетели два наших самолета. Это было странно, поскольку во время немецкого налета зенитная артиллерия молчала. В штабе фронта поднялась тревога. Из окна штабного барака выпрыгнул известный военачальник, которого хорошо знали разведчики. Он вывихнул ногу и его под руки увели в санчасть.

На следующий день Мамсуров увидел его с костылями. На груди военачальника появились две ленточки — золотая и красная, обозначавшие тяжелое и легкое ранение. Эти отличия были введены накануне.

С удивлением смотрел Хаджи-Умар на костыли, отглаженную щеголеватую гимнастерку, знаки ранения, полученные при прыжке из окна штаба. Этот военачальник чем-то напоминал ему командарма 1-го ранга Павлова. Только, пожалуй, Павлов был честнее и умнее.

Через два дня в штаб фронта из Москвы пришла шифрограмма: Мамсурову, Туманяну, Трояну следовало немедленно убыть в столицу, а оттуда — в Ленинград для организации партизанского движения на Северо-Западе.

Жаль было покидать Западный фронт, где за первые две недели войны столько пережито и где, казалось, решалась судьба Родины.

Впереди был Ленинград. Война разгоралась… Четвертая война Мамсурова.

А все начиналось в 1918 году… с пропавшего буйвола, когда пятнадцатилетний Хаджи пас кулацкий скот.

… Хаджи выбежал в сад. Обида душила его. Внутри все клокотало. Отец, родной отец, накричал на него, да еще дал пощечину. В их семье воспитание было строгое, горское, к сыновьям относились особенно сурово. Сколько помнил себя Хаджи-Умар, никогда отец не говорил ему что-либо с улыбкой. Он всегда оставался серьезен и требователен. К этому привык Хаджи, но чтоб ударить?..

Он плакал от обиды, от несправедливого отношения к нему.

А всему виной кулаки… С самой весны, когда трава в Осетии буйно идет в рост, Хаджи пас кулацких буйволов. В тот июньский день ему стало плохо, сильно болел живот. Это потом, с годами, он поймет, что у него случился приступ аппендицита.

Он не мог идти, падал на землю. Потом вновь поднимался. От жары, назойливых мух буйволы разбрелись в разные стороны, а когда пришла пора их собирать, Хаджи недосчитался одного буйвола.

Разгорелся скандал. Кулаки приехали в их дом требовать выплату за утерянного буйвола. Соседи рассказали, что животное в тот день возвратилось домой раньше стада, кулаки его спрятали, потом продали, но требовали компенсацию. Кулацкая семья была богатой, мужчин много, и сила оказалась на их стороне.

На следующее утро кулаки подстерегли Хаджи на окраине аула и избили его нагайками.

Окровавленный, он с трудом дошел до дома. Мать уложила сына в постель, как могла, успокоила.

В этот день к отцу приехала его сестра. У нее был болен муж, полгода уже не вставал с постели. А семья немалая, жили бедно, и она обратилась к брату Джиору за помощью. Тот и рад был помочь, только теперь он и сам не знал, как расплатиться с кулаками.

В общем, как говорят, пришла беда, открывай ворота. Хаджи не выдержал упреков, стал возражать отцу. А это не принято в их семьях. Вот и сорвался отец.

А тут еще тетя, обиженная, что отец ей не в силах помочь, подлила масла в огонь, посоветовала Хаджи уйти из дома. И он ушел.

Мать жалела его, но не удерживала. Она боялась, что Джиор решится отомстить кулакам за сына. Разгорится кровавая вражда.

Хаджи приехал во Владикавказ, поступил рабочим в железнодорожное депо. Он был рослым, сильным парнем, владел оружием. В Осетии юноша в 15 лет считается мужчиной. Может носить оружие — значит, мужчина.

А через несколько дней вместе с другими рабочими он вступил в отряд красногвардейцев Владикавказского Совдепа, который размещался в бывших казармах Апшеронского полка. Хаджи зачислили в так называемую горскую сотню.

Жизнь пятнадцатилетнего паренька резко изменилась. Где-то там, в прошлом, осталась тихая красивая долина в окружении гор. Внизу цвели сады, высоко вдали белела сахарная голова Эльбруса… Детство растаяло как сон.

Он попал в настоящий фронтовой город. Центральная часть Владикавказа была захвачена белыми, а по окраинам разбросаны красногвардейские отряды рабочих. Каждый день происходили вооруженные стычки, перестрелки.

В начале августа на Владикавказ совершили налет белоказачьи сотни. Они несколько дней удерживали город, шли уличные бои.

Хаджи сражался в составе горской сотни с частями генералов Шкуро, Назарова, участвовал в боях за города Кисловодск, Пятигорск, Георгиевск, Невинномысск.

В конце 1918 года на Северном Кавказе свирепствовал сыпной тиф. Заболел и Хаджи. Он лежал вместе с другими больными на станции Прохладная. К счастью, его подобрал местный житель, кабардинец, и увез к себе в аул, выходил, поднял на ноги.

До весны Хаджи под видом батрака скрывался в доме гостеприимного кабардинца, а потом стал пробираться домой, в родную станицу Ольгинская.

Станица находилась километрах в шестидесяти. Днем он прятался в лесу, а ночью шел. Однако, выйдя к своим, узнал, что в Оль-гинской стоят белые части.

Пробрался к родственникам матери. Бабушка встретила его со слезами на глазах, рассказала, что белые выгнали семью из дома, разместили там солдат.

А еще призналась, что в селе тайно скрывается дядя Хаджи — Саханджери Мамсуров, член бюро горской фракции Кавказского краевого комитета партии, соратник Сергея Кирова и Серго Орджоникидзе.

«Как же так? — удивился Хаджи. — Ведь в селе белые». Бабушка объяснила, что Саханджери тоже был очень болен, лежал в доме его отца, но когда пришли белоказаки, он переоделся в одежду одного из родственников, взял два пистолета и прошел мимо беляков, которые сидели во дворе. Теперь он скрывается в доме Дадо Дзгоева.

Родственники Саханджери — Майрам, Тусултан, Сабазгирей, его отец — Джиор были готовы открыть огонь по белоказакам, если бы те остановили дядю. Но все прошло благополучно.

Однако Хаджи показалось, что укрытие в доме Дзгоева тоже не очень надежное. Многие знали об этом. И тогда, посоветовавшись с отцом, незаметно для семьи Дзгоевых они вывели Саханджери и укрыли его в заброшенном амбаре. Об этом укрытии, кроме Джиора и Хаджи, никто не знал.

А среди родственников и близких распространили слух, что Саханджери выздоровел и ушел в горную Ингушетию, где его ждал Серго Орджоникидзе.

Действительно, так оно и случилось, только позже, когда Саханджери окреп. Он установил связь с подпольщиками в г. Ардоне, перебрался туда, а потом через перевалы Главного Кавказского хребта перешел в Грузию.

Хаджи тоже начал осторожно наводить справки, где находятся партизаны. Как выяснилось, в районе Владикавказ — Грозный действовало несколько партизанских отрядов. Самый ближайший партизанский отряд находился в 25–30 километрах от станицы Ольгинской. Туда и подался Хаджи. Вскоре он уже вновь участвовал в боевых действиях.

Однако несмотря на то, что Хаджи бывал в боях, он по-прежнему оставался пятнадцатилетним мальчишкой.

Как-то их вызвал командир партизанского отряда и поставил задачу — взорвать бронепоезд белых, который назывался «Смерть или победа». Была сформирована группа молодых ребят, как их называли в отряде, «орлов», и они вышли на задание.

В 30 километрах от железнодорожной станции им поручили заложить мину и поджечь фитиль.

Пока добирались до места диверсии, говорили о бронепоезде. Один партизан стал таинственно рассказывать, что на бронепоезде установлены новые секретные орудия, которые не стреляют снарядами, а направляют на противника особые лучи. Эти лучи все на своем пути сжигают.

Надо сказать, многие молодые партизаны были вовсе неграмотными, так что убедить их в страшном оружии было несложно.

Хаджи, как самого младшего, назначили коноводом. Когда все ушли к железной дороге, он остался с лошадями.

Стояла лунная ночь, вдали шумел Терек. Из головы никак не шел рассказ партизана об огненных лучах. Становилось жутко. Ведь, по древнему обычаю, умершего человека должны похоронить родственники, а если мы все сгорим? — спрашивал себя Хаджи. И от этих безответных вопросов становилось еще страшнее.

Вдруг он услышал шум приближающегося бронепоезда. Из его бронированных вагонов сверкнул яркий луч, протянулся далеко вперед и на мгновение осветил коней, самого Хаджу.

Ужас охватил его. Он закричал, стал звать товарищей. А бронепоезд с грохотом мчался вперед. Хаджи подумал, что «орлы» погибли, и бросился бежать что было сил. Он мчался в партизанский отряд, по дороге потеряв шапку.

«Орлы» остались живы, но операцию провалили. Мина взорвалась далеко впереди бронепоезда, не причинив ему вреда.

В отряде все смеялись над Хаджи, и только командир был суров. Этот старый солдат объяснил назначение прожектора и сказал, что на войне трус погибает первым. Эти слова командира Хаджи Мамсуров запомнил на всю жизнь.

Шли месяцы, Хаджи взрослел, набирался боевого опыта. Вскоре он прослыл в отряде смелым разведчиком.

Однажды его включили в состав большой группы в несколько десятков человек для налета на Пластовскую бригаду. Задание было дерзкое и опасное. Ведь солдаты и офицеры бригады — опытные, обстрелянные воины.

Партизаны готовились долго и тщательно. Разведку поручили провести Хаджи. Он обошел, облазил все дороги, тропинки, установил, где находятся посты и патрули, место, время их смены.

Штаб бригады находился в самом центре села, в большом доме. Хаджи знал расположение всех комнат, вход, окна.

И вот глубокой ночью диверсанты двинулись в путь. Сначала шли, потом ползли. Мамсуров возглавлял штурмовую группу в два десятка человек. Остальные были расставлены на путях отхода.

В штабе горела лампа, офицеры пили вино и резались в карты.

Хаджи подполз к стене, подтянулся, закинул ногу и уже сверху увидел во дворе часового. Тот стоял, опершись на винтовку. Мамсуров прикинул — в один прыжок часового не достать. Значит, надо ждать. Затаился, залег прямо на стене.

Часовой прошелся взад-вперед и наконец двинулся вдоль забора. Улучив момент, Хаджи в прыжке, кинжалом, снял часового. Путь свободен.

Дом был большой, кулацкий, несколько комнат, но вход один, с улицы. У входа еще один часовой. Этого удалось бесшумно скрутить, предупредив: будешь кричать — убьем.

Когда диверсанты ворвались в дом, один из офицеров успел выхватить револьвер, но выстрелить ему не дали. Он упал, сраженный ножом.

В другой комнате находился начальник штаба. При виде вошедшего партизана он испугался, поднял руки вверх, заплакал. А ведь это он сжигал дома, избивал стариков и женщин, уничтожал целые семьи. О его жестокости ходили легенды.

Он попросил одеться. Подойдя к стулу, на котором лежала гимнастерка, начштаба схватил револьвер. Но партизан опередил его. Пуля свалила начштаба.

Однако диверсанты выдали себя. Во дворе поднялся шум, зазвучали выстрелы. Хаджи приказал группе отходить. На всю операцию ушло не более получаса.

У белых был сильный переполох. В ауле стреляли до утра. А партизаны к тому времени ушли. Группа в полном составе возвратилась в отряд. Командир поблагодарил диверсантов с успешно проведенной операцией.

Так начиналась военная юность Хаджи-Умар Мамсурова.

В 1921 году он уехал учиться в Москву, в Коммунистический университет трудящихся Востока, и, казалось, теперь его жизнь далека от армии. Но судьба распорядилась по-иному.

Через полтора года его вызвали в Главное политическое управление РККА и направили в распоряжение Революционного военного совета Северо-Кавказского военного округа, предварительно предоставив отпуск.

Приехав во Владикавказ, Хаджи погостил несколько дней у дяди Саханджери, который уже был председателем Совета народных комиссаров Горской АССР, и отправился в родную станицу Ольгинскую к отцу-матери, братьям, сестрам.

В Москве он очень скучал по родным местам. А когда из окна поезда увидел снежные горы, стремительно несущийся Терек, не сдержал слез.

Хаджи Мамсуров отдыхал в родной станице, когда стало известно, что в середине мая на праздник объединения народов Горской АССР приедет сам всесоюзный староста Михаил Иванович Калинин.

Празднование должно было проходить в красивом месте, у реки, между осетинским селением Ольгинское и ингушским аулом Ба-зоркино. Собирались приехать представители разных народов — дагестанцы, осетинцы, ингуши, чеченцы, кабардинцы, ногайцы, балкарцы, карачаевцы, черкесы.

Однако праздник этот был не всем по душе. На Северном Кавказе неспокойно, в горах и в дальних аулах еще скрывались остатки белогвардейских формирований. Они делали набеги в долины, убивали руководителей партийных и советских органов, солдат и командиров Красной армии. Шла отчаянная борьба.

Ранним утром в день приезда Калинина в Ольгинскую пришла тревожная весть. Крупная банда белоказаков спустилась с гор и готовится к нападению на всесоюзного старосту и его окружение.

Времени на раздумье не было. Хаджи Мамсуров, собрав десяток местных комсомольцев, вооружившись, на лошадях выехал к предполагаемому месту засады.

Он хорошо знал местность в окрестностях родного села и не ошибся. Именно здесь, на повороте горной дороги, в камышах, белые строили засаду.

Как только группа Мамсурова углубилась в заросли, по ним открыли ружейный огонь. Ольгинцы ответили залпом и, рассредоточившись, двинулись вперед.

Вскоре белоказаки не выдержали напора группы Мамсурова, стали отходить. Ольгинцы бросились в погоню.

На поле боя бандиты оставили два трупа и несколько убитых лошадей.

Из группы Мамсурова, к счастью, никто не пострадал. Не повезло только самому Хаджи. Он был ранен в ногу. Рана долго не заживала, его отправили в больницу.

Навестить Хаджи приехали руководители Горской республики во главе с дядей Саханджери Мамсуровым. Его благодарили за героизм и мужество и в подарок привезли «красные революционные шаровары», взамен изорванных во время преследования банды.

На вопрос Хаджи, знает ли Михаил Иванович, что он был ранен из-за него, председатель Совнаркома республики Саханджери Мамсуров долго заразительно смеялся: «Ну что ты, Хаджи, не могли же мы ему рассказать о банде и испортить праздник». И. подмигнув своим соратникам, сказал: «Ведь ты чуть не испортил праздник».

А Хаджи и вправду чувствовал себя немного виноватым. На праздник не попал, Калинина не увидел, да еще выбыл из строя на три месяца. Хорошо, что в штаб Военного округа сообщили, а то вообще признали бы дезертиром.

Кстати говоря, Хаджи Мамсурову еще придется близко столкнуться с Михаилом Ивановичем Калининым.

В 1928 году его, военного комиссара Отдельного Дагестанского кавалерийского дивизиона, вызовут к себе командующий войсками округа И. Белов и член Реввоенсовета С. Кожевников. Будет поставлена задача: из лучших воинов отобрать эскадрон, совершить марш в район крепости Гуниб и организовать охрану этого района.

В селение Гуниб должен прибыть на отдых председатель ЦИК СССР М.И. Калинин. Мамсуров получил приказ всюду лично сопровождать Михаила Ивановича и охранять, что, собственно, и сделал.

Он сопровождал его каждый день на прогулках на вершину горы Гуниб, по аулу, в беседах с кавалеристами, которые любил вести Калинин. Для молодого командира встречи с председателем ЦИК были школой посерьезнее любой академии.

Они часто оставались наедине, и Калинин вдруг неожиданно спрашивал: «Как строить новую жизнь в селе, Хаджи?» Трудные задавал вопросы Михаил Иванович и очень интересно на них отвечал.

Позже Мамсуров скажет, что «за время пребывания с Калининым я окончил настоящий университет».

После выздоровления Мамсуров прибыл в штаб округа в Ростов-на-Дону. Его направили начальником курса в окружную Военнополитическую школу.

Однако он чувствовал нехватку военных знаний и напросился подучиться. Просьбу удовлетворили. В мае 1924 года Хаджи окончил обучение и сдал экзамены за полный курс Военно-политической школы.

И вновь в отпуске в родном селении он столкнулся с гражданской войной. Вот как о том времени вспоминал сам Хаджи-Умар Мамсуров: «У меня на курсе было два приятеля, молодые ребята, прошедшие гражданскую командирами взводов — Леня Карнач и Арон Зак.

По окончании всем нам выдали новое обмундирование, дали месячный отпуск. И я уговорил их отправиться ко мне в Ольгинское. Приехали в село. Леня и Арошка сразу окунулись в работу Ольгин-ской комсомольской организации, были в восторге от наших ребят.

Секретарем комсомольской организации был мой двоюродный брат Каспулат (Чопа) Мамсуров. У Карнача, Зака и Чопа завязалась искренняя дружба. Чопа обладал даром природного вожака молодежи и был общим любимцем.

Однажды вечером, когда мы сидели на камнях на краю улицы, подъехал верхом на лошади Чопа и сказал, чтобы шли домой. Там собралось много гостей отметить рождение моего сына. Посидите, мол, погуляйте, потанцуйте.

Сам сказал, что напоит коня и присоединится к нам.

Мы с братом Бимбулатом пошли в магазин, чтобы купить сигарет для гостей. Но не успели дойти, как услышали несколько выстрелов со стороны реки.

Выстрелы в ту пору были не редкость, но мы сразу почувствовали неладное и бросились к реке, к водопою. Прибежали и нашли на берегу раненого Чопу. Наклонившись, я стал спрашивать его, кто в него стрелял. Он что-то хотел сказать, поднял руку, прикусил палец и лишь помотал головой.

Так Чопа умер у меня на руках. На его груди я обнаружил три пулевых ранения.

На другой день мои приятели Леня и Арошка пришли к моей матери, попросили у нее прошения, сказали, что они очень ей благодарны, но в такой дикой обстановке оставаться не могут и уезжают. Она стояла и молча плакала.

Я отвез их обоих на арбе во Владикавказ, посадил на поезд. С тех пор мы больше никогда не виделись.

А когда возвращался обратно из Владикавказа, по дороге из зарослей меня обстреляли бандиты. Возможно, это были те же головорезы, что убили Чопу.

Я был вооружен, да и стрелял неплохо. Выхватил револьвер, ответил бандитам. Видимо, моя ответная меткая стрельба заставила банду отойти».

Такие были времена на Северном Кавказе. Даже в отпусках в родном селе Хаджи Мамсурову приходилось воевать.

О великом разведчике и диверсанте Мамсурове наша пресса вспоминает, как правило, в дни юбилеев. Такова судьба не только Хаджи Джиоровича. Горько осознавать, что мы все больше похожи на Иванов, не помнящих родства.

С одной стороны, злую шутку сыграла пресловутая секретность. Достаточно сказать, что с большинства «испанских материалов» у нас в стране до сих пор не снят гриф секретности. Хотя прошло почти семьдесят лет.

С другой стороны, надо с горечью признать: к событиям далеких 30-х годов прошлого века у российской молодежи нет особого интереса. Да и откуда ему быть? Ведь публикации на эту тему в наших СМИ практически отсутствуют. Вот и получается замкнутый круг.

Те же редкие журналисты, которые пытаются что-то сказать о Хаджи Мамсурове, сразу «западают» на самый яркий, на их взгляд, эпизод из жизни разведчика. Еще бы, оказывается, Хаджи Мамсуров стал прототипом главного героя известного романа Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол».

Все, кто написал хотя бы заметку к 90-летнему юбилею Мамсурова, только это и утверждали. Одна из центральных газет в сентябре 1993 года утверждала: «Именно Хаджи Мамсуров послужил прототипом героя-подрывника Роберта Джордана в знаменитом романе…»

Но автору показалось и этого мало. Он идет дальше. «Еще точнее будет сказать, что действия полковника Ксанти, как звался он в Испании, и побудили у романиста замысел описать события национально-революционной войны испанского народа 1936–1939 гг. в такой и нтерпретации».

Вот так. Ни больше, ни меньше.

Однако при всех издержках этих публикаций надо признать, что Хаджи Мамсуров знал Хемингуэя, встречался с ним, рассказывал писателю о действиях партизан-диверсантов в Испании.

Илья Эренбург в своих воспоминаниях пишет так: «В Гейлорде Хемингуэй встречался с нашими военными. Ему нравился Хаджи, человек отчаянной смелости, который ходил во вражеский тыл (он был родом с Кавказа и мог легко сойти за испанца).

Многое из того, что Хемингуэй рассказывал в романе “По ком звонит колокол’’ — о действиях партизан, он взял со слов Хаджи».

Известный фронтовой кинооператор, тоже участник войны в Испании Роман Кармен высказывается еще более конкретно: «Хаджи никогда ничего не рассказывал. А на вопрос только качнет черной, как смола, шевелюрой и улыбается застенчивой улыбкой, сверкнув из-под резко очерченных губ белоснежными зубами. Лишь одному человеку, после долгих уговоров товарищей, он дал вытянуть из себя подобный рассказ: два вечера Эрнест Хемингуэй просидел с ним в отеле “Флорида” и впоследствии сделал смелого Хаджи прообразом одного из героев романа “По ком звонит колокол”».

Егор Яковлев, журналист, редактор, один из немногих, кто встречался с Хаджи Мамсуровым в 60-е годы, когда тот уже занимал высокий пост заместителя начальника Главного разведывательного управления, считает, «что коммунист Хаджи не мог быть героем Хемингуэя. Человек ясных целей, бесконечно преданный победе нового строя, он герой иного романа. А те, о ком писал Хемингуэй, кого любил, отравлены горечью, живут в разладе с обществом. Да, они готовы воевать (и если воевать, то до конца), но лишь с несправедливостью, а не за переустройство всей жизни».

Кстати, Егор Яковлев задал тогда свой сакраментальный вопрос Мамсурову:

— Скажите, товарищ Хаджи, а себя вы узнали в романе?

— И да, и нет, — ответил генерал.

И, думается, ответом подвел черту в споре о прототипе главного героя книги «По ком звонит колокол».

Хемингуэй сделал своего героя американцем. Иначе и быть не могло. Тем более что американские добровольцы тоже воевали в Испании.

В 1966 году в журнале «Иностранная литература» были опубликованы воспоминания Мирко Марковича, командира батальона одной из интербригад в Испании, под названием «Я знал Хемингуэя».

«Это случилось весной 1937 года, — рассказывает Маркович, — Хемингуэй находился в Испании в качестве корреспондента каких-то американских газет, а батальон американских добровольцев в составе XV интернациональной бригады занимал позиции возле Хармы, обороняя Мадрид.

Весенний день близился к концу, когда мне принесли записку командира бригады Владимира Чопича о том, что в батальон приедет Эрнест Хемингуэй…

В нормальной обстановке я, вероятно, был бы взволнован возможностью скорой встречи с писателем, которого знал по книгам, прочитанным до отъезда в Испанию: “Прощай, оружие!”, “Снега Килиманджаро”, “Иметь и не иметь”. Но на Харме я не испытал такого волнения.

Вместо этого меня беспокоила мысль: как бы с ним что-нибудь не случилось, по крайней мере, тогда, когда он будет у меня. Об этом предупреждал и Чопич, да я и сам (правильно или неправильно) понимал, что несу ответственность “за все живое и мертвое” в секторе батальона.

Несколько успокаивало то, что у нас на позициях наступило вечернее затишье…

Однако Хемингуэй появился возле нашей землянки прежде, чем я рассчитывал: он застал меня с запиской Чопича в руках…

После того, как мы обменялись рукопожатиями, последовал его лаконичный вопрос:

— Русский?

И мой очень лаконичный ответ:

— Черногорец!

На лице Хемингуэя появилась тень разочарования, которую он даже не пытался скрыть:

— А я, черт возьми, слышал в Мадриде, будто нашими ребятами командует какой-то русский.

Я возразил, стараясь говорить помягче…

— Вовсе не хочу вас обидеть, в самом деле было приятно услышать это в Мадриде… Русские — хорошие солдаты, а я по опыту знаю, что значит иметь командиром хорошего солдата… Конечно, я — интернационалист, но все-таки эти американские парни, эти молодые дьяволы из Нью-Йорка, Пенсильвании, Иллинойса и других мест как-то мне ближе».

Думаю, Хемингуэй не кривил душой, говоря о «молодых дьяволах из Нью-Йорка и Пенсильвании», только тянуло его больше к русским. Отсюда и нескрываемое разочарование при встрече с Марковичем.

Просто русские славились в Испании своей смелостью и умением воевать. А о храбром Ксанти ходили легенды. Вот оттого и «не слезал» Хемингуэй со своего коллеги и товарища из России Михаила Кольцова, уговаривая познакомить с Мамсуровым.

А Хаджи, откровенно говоря, этого очень не хотелось. Он руководил диверсионными группами и соблюдал строжайшую секретность, конспирацию, и делиться с кем-то этими сведениями не собирался. Но Кольцов уговаривал, просил, доказывал, что это необходимо. Мол, Хемингуэй напишет о героизме интербойцов. С трудом Хаджи согласился.

Их первая встреча произошла в 1937 году, после диверсии интер-бригадовцев на аэродроме под Талаверой. Прошел слух, что в ходе этого налета убит подполковник республиканской армии Ксанти. Но Мамсуров, к счастью, был только ранен.

Хаджи Мамсурову Хемингуэй с первой встречи не понравился. Воспитанный в строгих горских традициях Хаджи не пил и не любил пьющих. Хемингуэй же был нетрезв, более того — в разговоре все время потягивал вино.

Ксанти стерпел, но после разговора сказал Кольцову: «Хемингуэй — человек несерьезный. Много пьет и болтает».

И все-таки во время других встреч писателю удалось разговорить Ксанти. Они встречались три дня подряд. Беседовать начинали часов в пять-шесть вечера и заканчивали далеко за полночь.

Мамсуров рассказывал о делах и людях его диверсионных групп, не называя, разумеется, имен, а порой и мест, где происходили события.

Если внимательно почитать роман Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол», можно заметить, что автор хорошо знает и тонко чувствует работу диверсантов-подрывников. Но откуда? Писатель никогда не ходил в рейды, не подрывал мины. Однако все это делал много раз Хаджи Мамсуров. Он и поведал об этом Хемингуэю.

Обратимся к роману. Вот генерал Гольц провожает на задание подрывника Роберта Джордана и, напутствуя его, говорит: «Взорвать мост в точно указанный час, сообразуясь со временем, назначенным для наступления, — вот что нужно. Вы понимаете?»

Это правило знает всякий диверсант. Оно звучит так: «У каждой диверсии свой час».

Еще одна заповедь диверсанта, отправляющегося в тыл, — знать только то, что положено тебе, и не более.

«Смотрите, я сейчас покажу вам весь план, — обращается Гольц к Джордану. — Видите? Мы начнем не у входа в ущелье. Это уже решено. Мы начнем гораздо дальше. Вот — смотрите сюда.

— Я не хочу знать, — сказал Роберт Джордан.

— Правильно, — сказал Гольц. — Когда идешь за линию фронта, лучше брать с собой поменьше багажа, да?»

Эти, пусть и немудреные, профессиональные секреты украшают роман, доказывают, что Хемингуэй смог «подсмотреть» и «подслушать» у Ксанти важные детали.

«Впрочем, все это штрихи, — говорил в беседе с Егором Яковлевым генерал Мамсуров. — Еще радостнее — узнавать людей, которые действуют в романе. Я узнал почти всех…

В романе упоминается соратник Джордана по подрывной работе, его русский друг Кашкин. Он все время страшится попасть живым в руки фашистов. Джордану пришлось исполнять последнюю просьбу друга — он застрелил тяжело раненного Кашкина…

Он случайно оказался недалеко от истины. Кашка — вид цветка. В Кашкине я узнал старшего лейтенанта Цветкова. Он был опытный подрывник, но со временем стали сказываться усталость, перенапряжение. Цветков нервничал, храбрость его порой граничила с безрассудством. Так было и в последнем бою. Он взорвал эшелон с войсками. Надо было отходить. Но Цветков нарушил запрет и ввязался в бой. Его тяжело ранило. Цветкова вынесли товарищи. Он умер у них на руках. Похоронили его в глухом уголке Эстремадуры».

Дальше генерал Хаджи Мамсуров рассказывал о старике-испанце, его звали Баутиста. Он был против убийства людей, считал это грехом. Ксанти поведал Хемингуэю о старике.

И вот в романе старик Ансельмо говорит: «По-моему, людей убивать — это грех. Даже если это фашисты, которых мы должны убивать». И тем не менее в критический момент он убивает часового и гибнет сам.

В жизни, к сожалению, было все трагичнее. После нападения отряда диверсантов на аэродром в Севилье, где они уничтожили семнадцать самолетов, старик Баутиста попал в руки фашистов. Его ждала страшная смерть. Фашисты соорудили крест, распяли на нем партизана и подожгли.

Узнал Хаджи Джиорович в романе и Марию, дочь мэра одной из деревень, который помогал партизанам. Фашисты надругались над ней. А ведь в жизни, в отличие от романа, она была совсем ребенком, двенадцатилетней девочкой.

Командир партизанского отряда, мексиканец Мигель Хулио Хусто, в книге предстает в образе Эль Сардо, а испанская Шура (так прозвал ее поляк Макс Тадек) похожа на одну из персонажей романа — Пилар.

Можно перечитывать роман еще и еще раз и находить в его героях все новые черты испанских интербригадовцев. Откровенно говоря, искал и я в литературных образах штрихи легендарного Ксанти. И находил: и в подрывнике Роберте Джордане, и в генерале Гольце, и, возможно, еще в ком-то. Хемингуэй наделил чертами Хаджи Мамсурова многих героев своего романа.

Судьба Ксанти оказалась ярче и счастливее, чем судьба литературного персонажа, даже такого писателя, как Хемингуэй. И это настоящее счастье, что Хаджи Мамсуров не погиб в Испании. Хемингуэй написал в своем романе поистине великие слова, которые, как мне кажется, так органично вписаны в жизнь Мамсурова, словно были рождены вместе с ним: «Пусть не говорят о революции те, кто пишет это слово, но сам никогда не стрелял и не был под пулями… кто никогда не видел, как пуля попадает женщине в голову или в грудь, или в спину; кто никогда не видел старика, у которого выстрелом снесло половину головы, кто не вздрагивал от окрика “Руки вверх!”; кто никогда не стрелял в лошадь и не видел, как копыта пробивают голову человека… кто никогда (пожалуй, хватит, ведь продолжать можно до бесконечности!) не стоял на крыше, пытаясь отмыть собственной мочой черное пятно между большим и указательным пальцем — след автомата, когда сам он закинут в колодец, а по лестнице поднимаются солдаты…»

Разведчик-диверсант Ксанти все это видел, все это было с ним.

Однако роман, пусть и великий, — это далеко не одно и то же, что реальная война, жизнь на войне. Теперь, думается, пришло время отложить в сторону книгу Хемингуэя и рассказать об испанских фронтовых буднях Хаджи Мамсурова. Тем более, что реальность намного превзошла самые буйные художественные фантазии Хемингуэя.

В тот день несколько разведывательно-диверсионных групп вернулись с пустыми руками. Они были заброшены в тыл франкистов с одной-единственной задачей — захватить языка. Желательно штабного писаря, а лучше всего офицера.

По оперативным данным, фашисты готовились к большому наступлению на Мадрид — подвозили боеприпасы, подтягивали резервы… Теперь оставалось узнать главное, когда будет это наступление.

Впервые за месяц боев майор Ксанти послал свои разведгруппы в тыл противника не с диверсионными целями. Приказал строго-настрого — ничего не взрывать, не шуметь. Тихо пробраться в расположение врага, похитить «языка» — и домой.

Три группы разведчиков уже возвратились. «Языка» не добыли. Более того, одна группа была блокирована франкистами, но ей удалось вырваться. К счастью, без потерь.

Ксанти ждал четвертую группу. Данные нужны как воздух: когда же двинут франкисты? Они не должны застать врасплох защитников Мадрида. Интербригадовцы уже подготовили диверсионную операцию. Спланированно нанести удар по тылам противника, дезорганизовать его работу, сорвать наступление.

Но такая операция даст эффект, только если она будет проведена накануне наступления. Потому так важно знать точный день, когда Франко бросит свои отборные части в атаку.

Наконец возвратилась четвертая группа разведчиков. Они захватили офицера. Правда, при захвате его ранили, и в дороге пленный умер. Разведчикам пришлось оставить его, но в нагрудном кармане офицера был найден приказ самого Франко. Приказ гласил: наступление начать 25 ноября.

Значит, упреждающий, диверсионный удар следовало нанести днем раньше — 24 ноября. И он был нанесен: взорвана железная и шоссейная дороги, группы партизан напали на аэродром, подорвали несколько самолетов.

Диверсанты спутали карты противника и добились своего — Франко отсрочил наступление на Мадрид.

В ходе диверсионной вылазки на аэродром, при отходе, был контужен Мамсуров. Рядом с ним разорвался снаряд, его оглушило, Хаджи потерял сознание. В горячке боя никто не заметил его потерю. Никто, кроме переводчицы Мамсурова — Лины. «Курчавая, блестящая грива, большие губы на креольском лице», — так писал о ней Михаил Кольцов. Эта аргентинка, Паулина, или, как ее звали партизаны-интернационалисты, Лина, приехала на машине и разыскала лежавшего без сознания Мамсурова. Оказывается, она приезжала уже во второй раз, в первый — не нашла Хаджи, возвратилась, и обнаружила его у мостика на шоссе.

Так она спасла ему жизнь в первый раз. «Назавтра, — вспоминал Мамсуров, — когда стал чувствовать себя несколько лучше, я вышел из дома и не заметил, как фашистские самолеты зашли на бомбежку. Лина втолкнула меня в дверь дома, а самолеты буквально изрешетили то место, где я только что стоял. Так Лина спасла мне жизнь еще раз».

Паулина была бесстрашной девушкой. Как-то группа «юнкерсов» сбросила бомбы на площадь маленького испанского городка. Там в это время играли дети. Лина схватила санитарную сумку и под обстрелом бросилась перевязывать раненых детей.

Так началась их дружба — аргентинки Паулины и осетина Хаджи. Уезжая из Испании, майор Ксанти увез с собой в Москву свою переводчицу, они поженились.

Однако все это будет потом, а сейчас возвратимся в Мадрид, где на подступах к столице идут тяжелые, кровопролитные бои.

Хаджи Мамсуров так рассказывал о боях под Мадридом: «Зона обороны создавалась и существовала как самостоятельный фронт с прямым подчинением Министру обороны и Президенту республики. Возглавил этот фронт так называемый Совет обороны Мадрида, во главе которого формально числился командующий и председатель Совета обороны генерал Мияха. Главным советником у него был комбриг Владимир Ефимович Горев — очень толковый, грамотный, смелый командир, владеющий английским и испанским языками. До приезда в Испанию он командовал одной из лучших в Красной армии танковых бригад, потом находился на посту военного атташе.

Помощниками у Горева были Ратнер и Львович.

Я по штату являлся советником при начальнике штаба В. Рохо. Однако приходилось работать и в крупных соединениях, прибывавших для обороны Мадрида с ноября 1936 года по январь 1937 г.

Так в один период был советником командира каталонского корпуса, известного боевика-анархиста Буэнавентура Дуррути».

На этом, собственно, Хаджи Джиорович и останавливается. Всего одна строка, одно имя. А ведь за этой строкой полный трагизма эпизод гражданской войны. К счастью, в своем «Испанском дневнике» Михаил Кольцов уделил достаточно большое внимание отношениям коммуниста Мамсурова и анархиста Дуррути.

«Он попросил себе советника офицера. Ему предложили Ксанти, — пишет Михаил Кольцов. — Он расспросил о нем и взял. Ксанти — первый коммунист в частях Дуррути. Когда Ксанти пришел, Дуррути сказал ему:

— Ты — коммунист. Ладно, посмотрим. Ты будешь всегда рядом со мной. Будем обедать вместе, и спать в одной комнате. Посмотрим.

Ксанти ответил:

— У меня все-таки будут свободные часы. На войне всегда бывает много свободных часов. Я прошу разрешения отлучаться в свободные часы.

— А что ты хочешь делать?

— Я хочу использовать свободные часы для обучения твоих бойцов пулеметной стрельбе. Они очень плохо стреляют из пулемета. Я хочу обучить несколько групп и создать пулеметные взводы.

Дуррути улыбнулся:

— Я хочу тоже. Обучи меня пулемету».

Анархисты, уезжая из Каталонии, подняли большую шумиху. Мол, они идут спасать столицу Испании от фашистов. Потребовали дать бригаде самый трудный участок.

Но прошло всего два дня, и они выдвинули совсем другое требование — отвести их на отдых.

Эту историю в своих воспоминаниях продолжает кинооператор Роман Кармен.

«— А какую позицию занимает Дуррути? — спросил я.

Хаджи задумчиво разминал в руках свой берет.

— Понимаешь, — сказал он, — я полюбил его. Вот полюбил, и все. Верю в его честность. Он по-настоящему ненавидит фашистов, горячо любит Испанию. Но в каком он ужасном окружении! Меня иногда пугает его трагическая обреченность. В минуты откровенности он не в силах скрыть от меня своего отвращения ко многим авантюристам и негодяям, которые, как говорит он, позорят чистые идеи анархизма. Вот я убежден, что он против отвода бригады в тыл. Я еду к нему сейчас, хочешь, поедем вместе.

Нас привели в кабинет, где Дуррути диктовал что-то машинистке. Он порывисто встал и, кинувшись навстречу Хаджи, долго пожимал ему руку, словно боясь ее выпустить… Всего лишь несколько дней Хаджи прикомандирован к бригаде советником, а Дуррути уже не может прожить без него и часа.

Он полюбил Хаджи за отчаянную храбрость, за железную волю и жестокую прямоту — те качества, за которые все любят этого отважного молчаливого человека.

Хаджи молча взял его за руку, усадил на большой диван, обитый голубым атласом. Тот покорно сел и опустил глаза.

— Это верно, Дуррути, что ты отводишь бригаду в тыл? — спросил Хаджи. — Ты знаешь, резервов нет. Ты оголишь самый ответственный участок фронта.

— Да, я отвожу бригаду! — закричал Дуррути. — Люди устали. Устали от бомбежек и артиллерии! Люди не выдерживают! Я не могу!..

— Дуррути, но твоя бригада всего лишь два дня на передовой. И знаешь, как оценил народ, что анархисты пришли, наконец, из глубокого тыла драться в Мадрид? Понимаешь, какое впечатление произведет уход из бригады? Что тебя заставляет предпринять этот шаг?

Дуррути опустил голову и, стиснув виски, тихо сказал:

— Знаю, все знаю, но они требуют. — Слово “они” он произнес со злобой.

Снова вскочил и зашагал по ковру.

— Поеду в бригаду. Сейчас же.

— Я с тобой, — предложил Хаджи.

— Нет, нет!

Мы с Хаджи поехали в штаб обороны Мадрида. Через час, проходя по коридору штаба, я увидел Хаджи. Он стоял спиной ко мне, глядя в окно. Я окликнул его. Он не ответил. Я тронул его за плечо. Он повернулся ко мне, его глаза были полны слез.

— Что случилось?

— Они убили его. Только что убили».

Потом Хаджи Джиорович всю жизнь корил себя, что не поехал с Дуррути. Как он считал, ему бы удалось предотвратить это безумство.

Так и не успел Мамсуров научить Дуррути стрелять из пулемета. Сам он, кстати говоря, являлся отменным пулеметчиком. В Испании было немало случаев, когда мастерство пулеметчика да поразительная смелость и выдержка помогали Хаджи выдержать, не погибнуть, победить.

Он не любил рассказывать о таких случаях. И все-таки однажды признался: «Как-то с одним батальоном я участвовал в бою. Сражались мы двое суток. Бойцы устали. Наши части ушли вперед, и батальон оказался в крайне сложном положении.

И вот вдали показались шеренги марокканцев, опытных, сильных бойцов, на которых делал основную ставку Франко.

Они были одеты в белые плащи. Мерным, уверенным шагом накатывали на нас. Психическая атака. Нечасто такое увидишь. Да лучше и не видеть.

Марроканцы находились метрах в 800-х от нас. Интербригадовцы открыли огонь. Некоторые “белые плащи” падали, но остальные, не меняя темпа, продолжали идти и идти.

И вот они уже в 300 метрах от нас. Мы ведем огонь, а шеренги движутся вперед. Некоторые наши бойцы перестали стрелять. Я бросился к пулемету и нажимал на спусковой крючок так, что потом у меня долго болел палец.

Почувствовал: еще мгновение, и наши бойцы дрогнут, побегут. Напряжение было дикое. Не отрываясь от пулемета, я крикнул растерявшимся бойцам: “Гранатами! Огонь!” И метнул подряд три гранаты, когда марроканцы были уже в 50 шагах.

Однако не выдержали они. С протяжным криком: “А-лл-а…” белые шеренги повернули, показали нам спины и побежали.

Какое же было счастье видеть их спины».

В советские времена войну в Испании, нашу интернациональную помощь романтизировали, показывали только подвиги бойцов-интербригадовцев.

Однако там был не только героизм и самопожертвование. Хватало и предательства, трусости, разгильдяйства. В том числе и среди интернационалистов из Советского Союза.

Как и почему сорвалось наступление интербригадовцев в районе Французского моста и университетского городка? Эту операцию готовило мадридское командование своими силами втайне от штаба Центрального фронта. «Мадридцы» подозревали, что в штабе работают продажные офицеры, связанные с фашистами.

Кроме пехоты в наступлении участвовали две танковые роты, все бронемашины, находящиеся в боевых порядках обороняющихся частей. Командовали этими ротами Арман, Кривошеин и капитан Панов.

После упорных боев в районе университетского городка командование ставит задачу майору Ксанти атаковать противника у Французского моста. Его подразделениям придавались две танковые роты и рота бронемашин.

Кривошеина на месте не было. Арман принял командование двумя ротами, подразделением бронемашин руководил Панов.

Огонь артиллерии корректировался с башни 17-этажного здания «Телефоник».

Наступление началось успешно, и интербригадовцы захватили плацдарм западнее моста, фашисты спешно отходили.

По установленному сигналу рота бронемашин Панова должна была вступить в бой и развить успех.

Однако все сигналы поданы, и не один раз, а Панова нет. Арман в бешенстве и собирается ехать на поиски пропавшей роты, хочет, как он кричал, «набить морду трусу Панову».

Однако если бы Арман покинул поле боя, командовать танками было бы некому. Ксанти принял решение ехать самому.

Он нашел роту Панова около парка, километрах в трех от назначенного района сосредоточения.

Позже об этой поездке Мамсуров вспоминал так: «Я поехал к роте и обнаружил танки вдоль ограды парка. Они были брошены без охраны. Экипажи разбрелись. У машин я нашел только несколько человек. На мой приказ быстро найти командира и собрать экипажи реакция была весьма ленивая.

Рассвирепев, я сам стал искать Панова. И нашел его в одном из ресторанчиков с рюмкой в руке. На коленях у него сидела девушка.

От такой картины я долго не мог прийти в себя. Увидев меня, он вскочил, девушка упорхнула.

Панов стоял передо мной большой, побелевший от испуга, с росинками пота на рябом, круглом лице и что-то бормотал о своей вине.

От бешенства я не в состоянии был вымолвить ни слова.

А когда с его ротой мы прибыли к Французскому мосту, было уже поздно. Фашисты оправились от удара, подтянули дополнительные силы и начали яростно атаковать».

Что ж тут скажешь — на войне как на войне. Есть такие, как Мамсуров, и, увы, такие, как Панов.

…Осенью 1937 года Ксанти, он же Хаджи Мамсуров, возвратился в Москву.

Как-то в приемной одного из высоких начальников встретил Михаила Кольцова. После Испании они увиделись впервые. Крепко обнялись, как старые друзья, расцеловались.

Кольцов оставил свой телефон. Просил звонить. Но позвонить Мамсуров ему уже не успел. Михаила Кольцова арестовали.

«В приемной было человека три, — скажет позже генерал Мамсуров. — Так я и не знаю, кто же из них спустя несколько недель написал, что я обнимался не с тем, с кем следовало…»

Вообще, по меркам 30-х кровавых годов, зажигательный, прямой и честный кавказец Хаджи Мамсуров многое делал, что не следовало делать. Сейчас, когда анализируешь эти факты, поражаешься, как он выжил? Ну, например, после того, как сказал в лицо Сталину правду о финской войне? После того, как пригвоздил Мехлиса к позорному столбу? Как? Но это уже тема отдельного разговора. Он — впереди.

Апрель сорокового года выдался холодный. Весеннее солнце иногда прорывалось сквозь свинцовые тучи, но мороз держался. Лютая зима, на которую пришлась Советско-финская война, отступать не хотела.

12 марта 1940 года СССР и Финляндия заключили мирный договор. Советскому Союзу отошла территория Карельского перешейка с Выборгом, острова в Финском заливе, западное и северное побережье Ладожского озера с городами Кексгольмом, Сортавала, Суоярви, территория к северу от Ладоги с городом Куолаярви и часть полуостровов Рыбачий и Средний.

Полуостров Ханко переходил в аренду Советскому Союзу на 30 лет.

Красная армия победила. Но как-то тяжело было думать об этой победе. Полковник Хаджи Мамсуров видел ее изнутри, с изнанки.

В конце марта на сессии Верховного Совета СССР, со ссылкой на данные штаба Ленинградского военного округа, были обнародованы цифры наших потерь в финской войне — около 48,5 тысячи убитых, почти 159 тысяч раненых, больных, обмороженных.

Финны, по тем же данным, потеряли 70 тысяч убитыми и более 250 тысяч ранеными.

Мамсуров не мог не верить сессии Верховного Совета, но на войне он видел совсем другое. Что ж, возможно, ошибался. Трудно говорить ему, полковнику, командиру бригады, за весь фронт.

Жена Мамсурова Паулина рассказывала позже, что Хаджи «вернулся с войны каким-то замороженным: больше молчал, ходил мрачный, наверное, вспоминал своих ребят, заснеженные поля, густые леса, в которых прятались финские снайперы — “кукушки”.

Ни о чем не рассказывал, желая оградить нас от взрыва своих чувств. Единственное, что я знала, он люто ненавидел Мехлиса…»

В начале апреля сообщили: с 14 по 17-е в ЦК пройдет совещание начальствующего состава Красной армии «по сбору опыта боевых действий против Финляндии». Полковник Мамсуров — среди выступающих.

Наступил день совещания. Хаджи ехал в Кремль. Что он будет сегодня говорить на совещании? Те события еще свежи в памяти, словно были вчера. Дикий мороз в полсотню градусов, суконные шаровары и кителя бойцов его бригады, которые сшила специально для них Ленинградская швейная фабрика. Форма более удобная, чем длиннополые шинели, но на морозе в такой одежке не то что отдохнуть — остановиться порою невозможно — замерзнешь. А ведь действуя в отрыве от основных сил, в финском тылу, приходилось и спать в снегу. Лучшее, на что можно было рассчитывать, — шалаш из еловых веток.

Лишнего ничего не возьмешь. А возьмешь — проклянешь. Каждый грамм в дальнем рейде, как тонна. Диверсионные группы его особой лыжной бригады находились всегда в движении. Порой без еды и питья, в кармане пяток кусочков сахара. Проголодаешься — пососешь сахарок и вперед.

Это была третья война Хаджи Мамсурова. Вроде и не новичок, но никогда прежде не посещали его такие страшные желания: порою хотелось махнуть на все рукой, упасть на снег и уснуть. Он никому не признавался в этом, разве что самому себе. Но что было, то было. Как говорят, слов из песни не выбросишь, даже если песня больше похожа на стон.

Вспоминались погибшие ребята. Какие ребята! Володя Мягков, лыжник-рекордсмен, веселый, общительный, смелый. Как только Хаджи начинал подбирать бойцов в рейд, он тут как тут: «Товарищ полковник, разрешите мне пойти со своим взводом».

А студент-эстонец Круузе! Когда в небольшом доме их окружили финны, началась перестрелка, Круузе был ранен. Он приказал уходить бойцам группы, сам остался прикрывать отход. Попросил поджечь дом вместе с ним, чтобы не попасть живым в лапы врага. Группа отошла. Разумеется, ни у кого не поднялась рука сжечь товарища.

Круузе долго отстреливался, задерживая финнов, а когда закончились патроны, сам поджег дом.

Не хуже ребят воевали девушки. Их в бригаде было немного — связистки, финки-переводчицы, карелки. Переодеваясь в одежду местных жителей, они собирали нужную развединформацию, а когда становилось особенно тяжело, прятали под своими шубейками револьверы, гранаты — и в бой.

Вот о таких, как Володя Мягков, Круузе, Маня Богданова, и надо говорить. Но не только о них.

… Было еще рано, половина десятого, когда Хаджи сдал шинель в гардероб и вышел в фойе зала. Однако тут уже собралось немало командиров. Он увидел корпусного комиссара Хрулева, начальника снабжения Красной армии. Тот, наклонившись, что-то говорил комкору Чуйкову, командующему 9-й армией на финском фронте.

Мимо него прошел, куда-то торопясь, комдив Кирпонос, командир 70-й стрелковой дивизии. Он приветливо махнул Хаджи: мол, прости, тороплюсь.

Большинство собравшихся Мамсуров знал лично, с некоторыми служил раньше или познакомился в эту финскую войну, с иными воевал еще в Испании.

Испания… Прошло-то всего ничего — два с небольшим года, а кажется, как это было давно! Вот Григорий Иванович Кулик, обритый наголо, как колено, вышагивает важно. Понятно, он уже за-мнаркома обороны, командарм 2-го ранга.

Странно, как такое могло случиться. Купер (псевдоним Кулика в Испании), сам по себе храбрый командир, но малограмотный, неумный, с солдафонскими замашками, стал заместителем наркома, а прекрасный тактик, глубокий интеллигентный человек, талантливый военачальник Владимир Ефимович Горев по возвращению из Испании арестован и расстрелян.

Хаджи не раз задавал себе этот вопрос. Там, в Испании, он был слишком занят, если не сказать больше, увлечен борьбой, и как-то не задумывался о таких низменных, на его взгляд, вещах, как зависть, злоба, интриги. А ведь Владимиру Ефимовичу завидовали. Да еще как! Героическая оборона Мадрида прославила Горева и его помощников.

Наверное, сыграл свою роль и острый горевский язычок. Он не раз поддевал Мерецкова, смеялся над неотесанностью Кулика, а Павлова попросту называл «генерал Бодега», как, кстати, прозвали его многие испанцы, намекая на приверженность Дмитрия Григорьевича к вину. Так что врагов у Горева было немало.

А вон и «генерал Бодега», легок на помине. Павлов, теперь уже начальник автобронетанковых войск Красной армии, прохаживался вместе с Мерецковым, командующим Ленинградским военным округом и 7-й армией.

Все собрались в зале, где должно было начаться совещание. Мамсуров тоже прошел в зал, на ходу приветствуя знакомых командиров.

На совещании присутствовал Сталин, все руководство Красной армии. Выступающих было много. Сталин слушал, задавал вопросы, спорил, не соглашался.

Во время выступления комкора Василия Чуйкова, командующего 9-й армии, он неодобрительно отнесся к мнению о бережном, экономном отношении к боеприпасам.

«Если мало боеприпасов расходовали, то много людей расходовали. Тут надо выбирать одно: либо людей надо пожалеть, но тогда не жалеть снарядов, патронов, либо жалеть патроны и снаряды, тогда людей будете расходовать. Что лучше?»

Чуйков, пытаясь выкрутиться, сказал, что «лучше стрелять метко и попадать в цель». Сталин взорвался:

— Неверно. Старо. Если бы наша артиллерия стреляла только по целям, до сих пор бы воевали. Артиллерия выиграла, что она в один день 230 тысяч снарядов положила. Ругаем их за это, а я ругал, в свою очередь, почему не 400 тысяч, а 230?

И вот тут во время дискуссии произошел важный эпизод, связанный непосредственно с Мамсуровым. В своей книге «В походах и боях» генерал Павел Батов его описывает так: «…Вспомнил совещание руководящих военных работников, созванное ЦК партии в сороковом году после окончания военных действий на Карельском перешейке.

Докладывал В.И. Чуйков. И.В. Сталин, прохаживаясь, курил трубку, остановился, спросил, прервав докладчика: “Скажите, вам никто не мешал командовать?” В зале стало тихо. Вопрос был повторен».

Этот вопрос Сталин задал неспроста. До него дошли слухи, что начальник Политуправления Красной армии армейский комиссар 1-го ранга Лев Мехлис совал свой нос повсюду. Его вмешательство в руководство войсками приносило губительные, а порой и катастрофические последе гвия. Но Мехлиса боялись. За ним прочно закрепилась репутация «серого кардинала». Этот жестокий, вспыльчивый комиссар был одним из организаторов репрессий среди командного состава Красной армии.

Во время Советско-финской войны Лев Мехлис являлся членом Военного совета 9-й армии, но, по сути, командовал войсками армии.

Он лично посылает Сталину доклад «О причинах поражения и потерях в 44-й стрелковой дивизии». «…Дивизия по предварительным данным оставила противнику: 76-мм пушек — 20, гаубиц 122-мм — 16, 76-мм пушек — 17, 45-мм пушек — 25.

Материальная часть танкбата оставлена противнику. Т-26 оставлено — 15; Т-38 — 22, всего пулеметов — 37. Оставлено станковых пулеметов — 130, ручных пулеметов — 150, 82-мм пулеметов — 6, автомашин до 150…

Прибывший личный состав на 40 процентов не имеет винтовок…»

Цифры действительно впечатляют. Но что же случилось с 44-й дивизией?

Дивизия была в срочном порядке переброшена из Тернополя, как скажет позже Мерецков, «из украинских степей, без предварительного обучения бойцов в условиях лесисто-болотисто-холмистой местности и глубоких снегов. Она оказалась в совершенно непривычной для себя обстановке и понесла тяжелые потери, а комдив погиб». Кирилл Афанасьевич лукавил, комдив Виноградов вместе с начштаба дивизии Волковым и начальником политотдела Пахо-менко были расстреляны.

Как сообщал начальнику Генштаба Лев Мехлис, «суд… состоялся под открытым небом в присутствии личного состава дивизии. Суд тянулся пятьдесят минут. Приговор к расстрелу был приведен в исполнение немедленно, публично взводом красноармейцев».

Скор был на расправу начальник Политуправления Лев Мехлис, и командарм Чуйков не смел ему возражать. Только вот где они были, и Мехлис, и Чуйков, когда дивизия отправилась с Украины на Север в осеннем обмундировании — в шинелях и брезентовых сапогах. Телогрейки (о полушубках, разумеется, и речи не было) и валенки обещали доставить в вагоны в пути следования, но бойцы их так и не дождались. Только на конечной станции Кемь дивизия начала получать зимнее обмундирование, да так в спешке полностью и не была обеспечена ни валенками, ни телогрейками.

Не лучше обстояло дело в войсках 44-й дивизии с обеспечением продовольствием и фуражом. В своих докладах полковой комиссар Мизин это положение назвал «угрожающим». Оказывается, в частях запас продовольствия и фуража составлял одну (?!) сутодачу. То есть запаса как такового не существовало вовсе.

Продовольственная рота простояла три дня на армейском продпункте, но так ничего и не получила. Мизин также докладывал, что «до сих пор не прибыл полевой автохлебозавод дивизии».

Между прочим, доклад военкома датирован 27 декабря 1939 года. А уже 1 января 1940 года противник перешел в атаку на позиции 146-го стрелкового полка 44-й дивизии. Атака с большим трудом была отбита. В бою оказались все резервы. На следующий день финны вновь ударили по полку и окружили его.

Контратаки ни к чему не привели. Финские части перерезали единственную дорогу, по которой перемещались дивизионные колонны. Так начиналась трагедия 44-й дивизии.

Безусловно, вина комдива Виноградова и его штаба велика. Но заслужили ли они такую страшную кару? Только ли на них лежала ответственность за разгром дивизии?

Масла в огонь подлил Мехлис. Кстати говоря, после расстрела Виноградова главный военный прокурор Красной армии издал директиву, в которой запрещал проводить суды (или самосуды? — Авт.), подобные тому, что совершил Мехлис. И что вы думаете. Лев Мехлис направил телеграмму прокурору. Он с гордостью заявляет, что они провели еще один подобный суд «над Чайковским и комиссаром погранполка Черевко, который дал замечательный результат. Сейчас проводим несколько процессов над рядовыми…».

И далее он требует у главного военного прокурора «отменить вашу директиву».

Вот так — не больше не меньше. Мехлис жаждал крови.

Все, кто воевал на советско-финском фронте, безусловно, знали о судилищах Мехлиса. Не оттого ли, как пишет Батов, в зале стало так тихо, когда Сталин задал свой вопрос. Думается, все понимали, о чем и о ком идет речь. Но промолчали. И командармы высоких рангов, и бесстрашные комиссары, и героические комбриги, комдивы.

Однако нашелся в этом зале один человек. Звание его, на фоне собравшихся, было весьма невелико — полковник.

Предоставим слово вновь генералу Павлу Батову, чтобы завершить цитату из его книги. Напомним вопрос Сталина. «Скажите, вам никто не мешает командовать? В зале стало тихо. Вопрос был повторен. И только Мамсуров сказал в своем выступлении: “Я вам, товарищ Сталин, скажу, что нам действительно иногда мешали командовать”.

Он резко критиковал армейского комиссара Л.З. Мехлиса за то, что насаждал в армии порядки, связывающие творческие возможности командного состава».

Итак, обратимся к выступлению полковника Хаджи Мамсурова на совещании, ибо в нем он рассказывает главное — о своей боевой диверсионной работе.

«Я имел 10 лейтенантов из тамбовского училища. Должен сказать, что эти люди не были командирами. Они даже бойцами не могли быть. Первые действия показали, что командиром взвода, группы мог стать не лейтенант, а красноармеец, боец, который уже имеет двухнедельный опыт. Хотя командиры из Тамбова оказались очень вымуштрованы, добровольцам — ленинградским физкультурникам далеко до них, но в боевой обстановке они даже не знали хорошо компаса, карты.

В бою они боялись, а в тылу были хорошими командирами.

К этому делу (созданию диверсионных отрядов для действий в финском тылу. — Авт.) некоторые командующие отнеслись хорошо — тов. Мерецков, Штерн. Мы к концу января создали несколько отрядов, которые сделали большие дела.

Я выехал с таким отрядом в 9-ю армию, взял ленинградцев-добровольцев и студентов института физкультуры, получил задачу выйти на помощь 54-й дивизии. Выехали ночью на машинах, а потом прошли на лыжах за сутки 68 км и дошли до места действия в тылу противника. Погода была очень холодная.

Я решил, что если идти прямо на противника всем отрядом — с нами может случиться неприятная история. Сейчас надо было выяснить, кто нам противостоит, какие силы, оружие у противника, тем более, что в этом районе о финнах нам ничего не было известно. И вот начали прочесывать местность, начиная от линии границы или фронта. Группы отряда работали на удалении вначале до 40 км, затем до 80 км и даже до 120 км. Группы разведывали полосу, примерно, шириной в 150 км, если брать веерообразно.

Сталин, внимательно слушавший Мамсурова, спросил: “Сколько было вас всего?”

— Около 300 человек, — ответил Хаджи. — Очень много времени отняла полоса, начиная от левого фланга 44-й дивизии и непосредственно до Кухмониеми и Соткамо. В этой полосе на удалении 100 км ни противника, ни населения абсолютно не было. Но сама территория потребовала много времени, чтобы ее разведать. В штабе армии было сказано, что в полосе от Пуоланка идет основная линия связи с Кухмониемской группой противника, и мне ставилась задача разведать этот район. Работали там около трех недель, так как выход одной группы на удаление до 100–200 км занимал 5–6 дней.

Должен сказать, что, несмотря на очень сильные морозы, отряд почти все время жил в лесу на снегу, у нас было только три случая обмораживания 1-й и 2-й степени. Затем, когда группа наткнулась на противника в районе Кухмониеми, тут произошел интересный случай. Группы действовали непосредственно в тылу 25-го пехотного полка противника, 65-го, 27-го пехотных полков, 9-го артиллерийского полка. Одна группа была на расстоянии 2–3 км от Кухомониеми, налетела на деревню, уничтожила пункт радиосвязи, несколько солдат и офицеров, а также две подводы с ручными взрывателями от мин. Ушла без потерь. Другая группа работала в 12 км восточнее. Засела на дороге, захватила машину, вторую, третью, перебила около 20 человек. В основном средний и младший комсостав, захватила их оружие, документы, подожгла машину, уничтожила линию связи и ушла. То же самое делали и другие группы.

Товарищ Запорожец говорил, что у них всего 13 финнов действовали в тылу. И то, как неприятно иметь у себя в тылу подобные группы. На фронте 9-й армии появилось несколько белофиннов. Они перешли нашу границу и, углубившись на 2–3 км, срезали один телефонный столб, который связывал пограничные заставы. В наших частях была паника, мол, здесь шныряет банда финнов, и говорили о них бог знает что. Представьте себе, что делалось тогда у финнов после нашей работы в тылу.

У нас был радиоприемник, который дали в политуправлении армии, мы слышали финские передачи о действиях нашего отряда. Они говорили, что целые батальоны парашютных десантов сбрасываются русскими, видимо, думали, что на такое удаление наши люди пройти не могут. Кричали о новых видах военных действий и т. п. Наверное, мы им порядком насолили.

18 февраля прилетел начальник разведывательного отдела армии и отдал приказание: к 23-й годовщине Красной армии надо преподнести большой подарок. Я говорю, может быть, лучше подарок сделать после празднования. У финнов поубавится бдительности. Он со мной не согласился. Говорит, приказываю.

Послали группу в 50 человек восточнее Кухмониеми на помощь 54-й дивизии. Эта группа погибла, причем должен сказать, что она состояла из красноармейцев. Остальная часть нашего отряда была укомплектована ленинградскими добровольцами. Пленные, которые были потом захвачены, рассказывали, что участвовали в уничтожении этих людей. Наши красноармейцы три дня вели бой, будучи в окружении. Ни один из наших не сдался в плен, три человека, оставшихся в живых, в последний момент взорвали себя гранатами.

Одновременно другая часть отряда пошла западнее Кухмониеми, разделившись на отдельные группы. Они должны были перерезать шоссейную дорогу Каяани — Кухмониеми. Одна из групп напала на штаб 9-й пехотной дивизии противника. Должен сказать, мы докладывали и раньше, что в этом районе расквартирован штаб. Но командование 9-й армии не обратило внимание на эти данные, считая, что штаб пехотной дивизии противника находится в другом месте. Так вот, группа в количестве 24 человек очутилась в расположении войск противника, куда она вошла ночью. Бойцы обнаружили это только на рассвете, увидев замаскированные бараки, полные солдат противника. Тут же недалеко был и крупный штаб. Они зарылись в снег и решили ждать ночи, чтобы напасть на штаб. Однако группа была случайно обнаружена в 16.00 из-за нечаянного выстрела. Один из товарищей очищал автомат от снега.

Тут начался бой малой по численности разведгруппы против полка пехоты, командного состава штаба и авиации. Группа вела бой с 16.00 до 2 часов ночи. Наших было убито 14 человек, ушло 8. Они отошли с боем и соединились с другими группами, действовавшими правее.

К сожалению, в этом бою был убит секретарь комсомольской организации и другие бойцы. Люди, которые участвовали в бою, вели огонь из маузеров и автоматов и были одеты в финскую форму. Каждый из них уничтожил не менее 8—10 белофиннов, главным образом офицеров. Около 100 трупов противника осталось там.

Когда оставшаяся часть подразделения вышла на лед озера к островам, группа финских летчиков преградила им дорогу. Есть основания думать, что нашими был убит крупный финский начальник, поскольку у него была хорошая одежда, красивая сумка, золотые часы. Почти вся группа противника была перебита. Финны в тот момент были охвачены паникой. Начали вести беспорядочный артиллерийский огонь.

Есть и другие примеры героизма. К сожалению, этот товарищ убит. Он представлен к званию Героя Советского Союза. Речь идет о ленинградском лыжнике, замечательном гражданине нашей страны Мягкове. С группой лыжников в 13 человек для того, чтобы выяснить наличие войск в районе Кухмониеми, в течение 23 часов он совершил 90-километровый марш. Это на лыжах, когда человек утопает выше колена в снегу. Правда, у него была отменная лыжная подготовка, да и людей в его группу мы подобрали хороших.

Западнее Кухмониеми он влетел в расположение финской зенитной батареи, убил офицера и еще несколько финнов, поднял панику, узнал, что там есть зенитная батарея, несколько пехотных рот, через них проскочил и вернулся. Его с бойцами окружил в одной деревушке противник силой до роты с пулеметами, но они стойко дрались, нанесли большие потери противнику, и вышли из окружения — пробились гранатами. Правда, Мягков потерял одного из лучших бойцов отряда. Товарищ Мягков провел ряд замечательных операций, жаль, что к концу событий погиб.

Нам учить надо людей. Мы работали всего месяц с лишним. Я считаю, что если бы у меня были подготовленные еще в мирное время бойцы, то удалось бы довольно много вреда нанести финнам.

Должен сказать, что отряду, который был у меня сформирован из ленинградских добровольцев-лыжников, очень тяжело приходилось. Тяжелее, чем частям, которые находились на фронте. Однако, можно с гордостью сказать, что это замечательные люди нашей родины.

Я считаю, что необходимо решить вопрос о создании специальных частей в ряде округов. Надо начинать их готовить. В составе армий эти части принесут большую пользу, выполняя помимо специальной работы задачи дальней разведки.

В конце своего выступления Мамсуров резко критиковал Мехли-са. Начальник политуправления не ожидал такого. Мехлис побледнел и бросился в атаку.

— Это все клевета, я вас видел один-два раза.

Мамсуров спокойно ответил:

— Мне клеветать нечего, я говорю то, что есть.

Мехлис вновь подскочил:

— Это сплетня.

На сей раз не выдержал Сталин.

— Мамсуров сказал правду, — глухо отозвался он. — Нам нужно уважать то, что говорит товарищ, работающий на фронте. Мне говорил об этом еще один товарищ.

— Хорошо бы назвать? — петушился Мехлис.

— Не буду называть, — ответил Сталин, — он сказал мне, Молотову и Ворошилову.

— Говорить надо в открытую, — не унимался Лев Захарович.

— Рычагов… — сказал Сталин. Он помолчал и добавил: — О клевете не может быть и речи. Товарищ Мамсуров говорит, у товарища Рычагова такое же мнение.

Бесполезно дискутировать с товарищем Сталиным сегодня, да и было бесполезно вчера. Человек красен своими делами. План обновления Красной армии был, по словам Хаджи, прекрасен. Он вселял оптимизм…

Надо было истреблять кадры РККА, которые решали все, и вылепить новый командный состав. Удивительная наша слепота и коварство власти».

В зале вновь наступила гнетущая тишина. Собравшиеся словно оцепенели. Поразительно было слышать такие слова из уст великого Сталина.

…В перерыве Хаджи Мамсуров вышел в холл. К нему подходили командиры, одобрительно жали руки, поддерживали. И тут он увидел своего старого знакомого, «генерала Бодегу» — Павлова. Он подошел, поздоровался и, понизив голос, насмешливо сказал: «Ксанти, не пропал ты, фашисты тебя не убили, теперь свои убьют. Гляжу я на тебя и пойму, дурной ты, чи шо?»

Так и сказал: «Дурной ты, чи шо?» Мамсуров тогда и не понял, что означало это «чи шо». Позже значение украинского оборота объяснил ему Кузьма Деревянко, начальник штаба в его особой лыжной бригаде, и они долго смеялись.

Хотя в тот апрельский день 1940 года полковнику Хаджи Мамсурову, откровенно говоря, было не до смеха. Он обрел могущественного и коварного врага в лице Льва Мехлиса. Однако враги никогда не пугали Хаджи.

Комдив генерал Хаджи Мамсуров верхом на лошади скакал в полк Автодиева. Его 2-я гвардейская кавалерийская дивизия, прорвав оборону немцев у города Кросно, вела бои в предгорьях Карпат. Впереди была Чехословакия, но фашисты не собирались пускать кавалеристов в Карпаты. Завязались тяжелые, ожесточенные бои. На острие атаки его соединения был полк Автодиева.

Братьев Автодиевых хорошо знали и любили в дивизии. Младший Ваган погиб в рукопашном бою под Гродно. Генерал помнил его еще курсантом. Старший недавно возглавил полк, после того, как Мамсуров отстранил от командования полковника Мизерского.

Когда комдив вспоминал о Мизерском, внутри все клокотало. Этот холеный бездельник не раз подводил в критическую минуту. А то, что случилось во время тяжелых боев под Кросно, стало последней каплей.

Ставропольский добровольческий полк, действуя на левом фланге дивизии, продвинулся вперед на 15 километров. Пехотинцы Москаленко тоже хорошо поддержали кавалеристов. Однако полк Мизерского топтался на месте.

Мамсуров пытался связаться со штабом Мизерского по телефону, но ему сказали, что комполка на месте нет, он в тылу, километрах в десяти от переднего края.

Комдив приехал в полк, нашел Мизерского. Тот… мирно спал. Генерал поднял его с постели и дал два часа на сборы. «И чтоб духу твоего не было в дивизии», — пригрозил Мамсуров.

Вместо Мизерского назначили храброго, толкового офицера Абдулу Автодиева.

Родные братья Автодиевы были очень разными. Младший Ваган — стройный красавец, отменный кавалерист, а старший — огромный, кряжистый, с некрасивым, каким-то зверским лицом. Недавно его ранило, и товарищи подтрунивали над ним, мол, Автодиев получил ранение века. А вышло так, что в бою ему в лицо попала щепка. Абдула долго сокрушался: ранение должно быть металлом, а не деревянной щепкой. Это позор, считал офицер.

Мамсуров вспоминал страшное лицо с кровоподтеком от щепки и улыбался: у Автодиева душа была чистая и добрая, как у ребенка.

Комдив знал бесстрашие и горячий характер Автодиева и просил замполита Колотовского беречь командира.

…Генерал Мамсуров сразу проехал к штабу полка, спрыгнул с лошади. С первого взгляда стало ясно — что-то случилось. Опущенные головы кавалеристов, у повозки стоял ординарец Автодиева и плакал.

На повозке лежал командир полка. Бледный, без кровинки в лице, глаза закрыты. Комдив склонился над Авгодиевым. Комполка с трудом разлепил тяжелые веки:

— Да, Хаджи, вот и погибли два брата. Обними меня…

Потрясенный Мамсуров обнял Автодиева:

— Ухожу, вслед за братом, — еле слышно прошептал Абдула.

Комдив вскинул голову. Слезы душили его. Сентябрьское солнце садилось за вершины гор, охваченные осенним пламенем багрянца. Было тихо, словно остановилась война. Эта тишина рвала сердце. Хотелось выть волком.

Автодиев умирал на его руках.

…Вечером комдив Мамсуров возвратился в штаб дивизии. Он долго сидел за столом над раскрытой картой. Со стороны казалось, генерал думал о завтрашнем бое. Но мысли его путались, бежали, опережая друг друга, и были далеко от этих мест.

Стоя у повозки с телом погибшего фронтового товарища, Хаджи Мамсуров, может, впервые за столько лет войны остро почувствовал, как страшно он устал. Шел уже четвертый год войны. Как далек был сегодня тот сорок первый — Белоруссия. Смоленщина, потом Ленинград.

Уже в августе, когда фашисты прорвали наш фронт у Чудово, его, полковника Мамсурова, назначили командиром 311-й стрелковой дивизии. Сказали одно: ни шагу назад. И он держался зубами за тот клочок земли, который отвели его дивизии. Отступать было некуда, дальше — Ленинград.

В конце месяца на переднем крае его ранило в обе ноги и в руку. После госпиталя принял другую дивизию — 114-ю кавалерийскую, потом был 7-й кавкорпус, куда его перевели заместителем командира. Но в августе 1942 года — новое назначение — начальником Южного штаба партизанского движения, через четыре месяца — он уже начальник оперативного отдела — помощник начальника Центрального штаба партизанского движения. В марте Хаджи возвращается в Главное разведуправление.

Но он рвался на фронт. И наконец в апреле 1943 года его настойчивым просьбам уступили. Полковник Мамсуров назначен командиром 2-й гвардейской Крымской кавалерийской дивизии Юго-Западного фронта.

Дивизия была знатная, когда-то ею командовал Григорий Котовский. Бойцы немолодые, средний возраст около 50 лет, опытные, обстрелянные, прекрасные кавалеристы. Большинство казаки, но были еще и те, кого под знаменами Первой конной армии водил в бой сам Семен Буденный.

Хаджи сжился, прикипел сердцем к этой ставшей родной для него дивизии. Ему будут предлагать корпус. В ноябре 1943-го вызовет к себе генерал Иван Черняховский и скажет: «Ну что, Мамсуров, принимай стрелковый корпус».

Но Хаджи откажется, посчитает, что на дивизии он принесет больше пользы.

В декабре 1943 и в январе 1944-го такие же предложения поступят уже от генерала Ватутина. Мамсуров поблагодарит за доверие, но останется верен 2-й кавалерийской.

Сколько пройдено с ней, с этими удивительными людьми?

Вспоминался горячий бой под Киевом и тот испуганный молоденький сержант, который бежал вместе с красноармейцами с передовой, да наткнулся на комдива.

— Стой! — крикнул Мамсуров. — Куда бежишь?

Сержант остановился как вкопанный, увидев перед собой полковника. Комдив знал — перед ним артиллерист.

— Где твое орудие? А пилотка? Где пилотка?

Сержант замялся:

— Товарищ полковник, там немецкие танки. Много танков… Комдив был вне себя.

— Так ты немцам отдал орудие, паршивец? А ну, как отдал, так и назад отбей. И пилотку свою найди. Какой же ты мужик и солдат, коли орудие отдал, пилотку потерял.

Сержант испуганно вытянулся и выдохнул:

— Отобью, товарищ полковник.

Он действительно отбил. Собрал красноармейцев, попросил десяток гранат и пошел в контратаку, вернул орудие. И пилотку нашел. Дальше воевал героически.

…На столе комдива потрескивал фитиль коптилки. Неровное, рваное пламя отбрасывало блики на усталое лицо комдива, на карту.

Киев… Давно уже нет на его карте ни Днепра, ни матери городов русских. А ведь тогда все у него получилось. Его дивизия в составе кавкорпуса форсировала Днепр, прорвала немецкую оборону и захватила плацдарм, обеспечив переправу частям 60-й армии Черняховского. А когда немцы, собрав силы в кулак, пытались прорваться к переправам 60-й армии, на их пути встали кавалеристы Мамсурова.

5, 6, 7 ноября 1943 года дивизия освобождала Киев. А дальше?.. Дальше прорвали оборону немцев на реке Ирпень, севернее Киева, и стремительным ударом оседлали Киево-Житомирское шоссе, отрезав пути отхода фашистам.

11 ноября дивизия овладела городом Коростышевом, а 12-го — Житомиром, продолжая наступать на юго-запад.

Однако на войне случается всякое. Порою так складывается обстановка, что передовые части наступающих войск далеко отрываются от главных сил, их коммуникации растягиваются, фланги становятся уязвимыми для контрударов противника. Так случилось на левом фланге 1-го Украинского фронта в середине ноября 1943 года.

Соединение Мамсурова и другие части оказались в тяжелом положении. Против них немцы бросили танковые и моторизованные войска.

По приказу командующего фронтом полковник Мамсуров возглавил всю группировку наших войск, расположенных у Житомира. Девять дней дивизия обороняла город. Численность противника на некоторых участках была в 10 раз больше наших войск.

В сводках Совинформбюро за 15 и 17 ноября говорилось: «Войска 1-го Украинского фронта вели тяжелые оборонительные бои с противником, перешедшим в контрнаступление из района западнее Фастова на Брусилов, и из района южнее Житомира на Радомышль».

«В районе Житомира и Коростышева советские войска вели бои с крупными силами пехоты и танков противника и под его давлением оставили несколько населенных пунктов».

В этих скупых строках сообщений кровь и пот, жизни и смерти бойцов полковника Мамсурова.

Кавалеристы сражались в пешем строю, выкатывали пушки на прямую наводку и били вражеские танки. За неделю тяжелых оборонительных боев немцы потеряли 150 танков и больше тысячи солдат и офицеров. Но численное превосходство было за врагом. 19 ноября по приказу командования Житомир был оставлен. Конники Мамсурова отступили.

За умелое руководство дивизией, отвагу и героизм комдив Хаджи Мамсуров был награжден орденом Суворова 2-й степени и стал генерал-майором.

В декабре дивизия оборонялась на участке города Малин, а в январе — новое наступление в направлении Сарны, Ковель. Условия были тяжелейшие. Местность лесисто-болотистая, да как раз ударила оттепель. Войска двигались по раскисшим лесным дорогам, в ледяной воде, тащили на себе боеприпасы, минометы, оружие.

Здесь действовал крупный отряд бандеровцев «Черный ворон». Пришлось выделить полк для борьбы с бандитами. «Черный ворон» перестал существовать.

Форсировав с боями реку Стырь в районе Руфалувка и северо-западнее, кавалеристы вышли на фланги и в тыл крупным Новоград-Волынской и Ровенской группировкам фашистских войск. Соединение Мамсурова имело задачу развивать удар в направлении Маневичи, Ковель и с ходу овладеть городом Ковель.

Но 28 января штаб фронта изменил задачу 2-й кавдивизии и повернул ее на юг, с целью взятия города Луцка. Уже на следующий день кавалеристы вели бои в районе населенного пункта Колки.

Фашистское командование не сразу осознало, что в тыл его группировке выходит крупное кавалерийское соединение. Разобравшись в ситуации, немцы бросили против 2-й кавдивизии авиацию. Правда, к тому времени у дивизии было хорошее авиационное прикрытие.

В район Колки фашисты выдвинули кавалерийскую дивизию, переброшенную из Дании. В ходе упорных боев 29 и 30 января немецкие кавалеристы понесли тяжелые потери под ударами наших войск.

А уже на следующий день дивизия Мамсурова захватила город Рожище и вела бои в районе населенного пункта Киверце.

В оперативной сводке штаба фронта говорилось: «В результате удара частей 2-й гвардейской кавалерийской дивизии 1 февраля 1944 года практически вся группировка фашистских войск в Киверце была уничтожена, в том числе и только что переброшенный из района Ровно батальон пехоты. Особенно большие потери понесли немецко-фашистские части в ходе кавалерийской атаки 2-й дивизии с флангов южнее Киверце».

Теперь перед Мамсуровым встал вопрос — брать Луцк с ходу или дать отдохнуть безмерно уставшему от непрерывных боев личному составу. Он понимал, что оттяжка в наступлении неизбежно повлечет сосредоточение резервов противника и укрепление обороны. И комдив принимает непростое решение — овладеть Луцком с ходу.

1 февраля передовые части дивизии вышли к северной, восточной и юго-восточной окраинам Луцка, и к четырем часам утра полностью овладели городом.

Удар был стремителен, и когда конники входили в город, его улицы заполнились фашистскими солдатами и офицерами, которые нередко в одном белье в панике метались по улицам, пытаясь уйти на запад.

Таким образом, линия фронта установилась западнее Луцка.

За этот подвиг 2-я кавдивизия удостоилась ордена Богдана Хмельницкого.

Однако времени для передышки не было. В марте 1944 года в своем донесении в штаб армии комдив Мамсуров сообщал: «15 марта 1944 года прорвал оборону немцев на реке Иква в районе м. Тар-говица и ударом в тыл Дубненской группировки немцев обеспечил наступление наших войск с фронта.

19 марта овладел г. Красноармейск, а 20 марта г. Броды и вел бои юго-западнее до подхода 13-й армии».

Умолчал генерал в своем донесении, что 19 марта он получил ранение в лицо, но остался в строю. Надо сказать, и его подчиненные были под стать своему храброму комдиву.

Позже, после войны, генерал Мамсуров часто вспоминал о героических бойцах своей дивизии. Вот лишь один эпизод, рассказанный Хаджи Джиоровичем:

«В Бродах трое суток шли бои. Город мы захватили, но станция была в руках немцев, на южной окраине. До нее примерно полкилометра.

Однако станцию мы никак не могли взять. Фашисты подтянули туда свежие силы 361-й пехотной дивизии, танки. По данным разведки у противника было 120 танков, а у меня осталось всего 15 машин.

Надеяться нам не на кого. Наши части были еще далеко позади. И тогда, взвесив все “за” и “против”, я отдал приказ отходить на восток.

Передвигаясь по городу, увидел командира противотанкового орудия Афанасьева. Его пушка стояла во дворе дома, но обзор впереди лежащей городской площади был хороший.

— Почему не отходите? — спросил я.

— Товарищ генерал, — обратился ко мне Афанасьев, — разрешите мне с артиллеристами и прислугой остаться. На комсомольском собрании слово дал, что подобью 15 немецких танков. Мы уже подожгли три танка.

— Хорошо, — согласился я, — бей побольше.

Мне самому стало интересно. Понимал, что наступают немцы, надо отходить, однако решил остаться.

И вот на площади появился немецкий танк. Афанасьев подпустил фашиста метров на двести и ударил в борт. Танк загорелся.

Вскоре послышался характерный лязг подходящей новой боевой машины. С ним повторилось то же.

— Вот и пятый горит, — сказал Афанасьев.

Потом он приказал поменять позицию. Артиллеристы быстро перекатили орудие на следующий угол дома и подбили еще один танк. Опять поменяли позицию и открыли огонь. Так Кирилл Афанасьев довел свой счет до девяти боевых машин.

Отважный был боец. Позже я отправил его учиться в артиллерийское училище».

К рассказу генерала Мамсурова остается только добавить, что кавалеристы 2-й гвардейской дивизии во взаимодействии с танкистами 3-й гвардейской танковой армии окружили в районе города Броды шесть немецко-фашистских дивизий. В этом котле было уничтожено до 30 тысяч солдат и офицеров противника, пленено 17 тысяч, захвачено более 11 тысяч орудий и минометов, 1500 машин, много другой техники и снаряжения.

За эту операцию комдив Хаджи Мамсуров был удостоен ордена Красного Знамени.

… Генерал встал из-за стола, задул коптилку, подошел к окну. Светало. Солнце, которое садилось вчера за горы, когда он стоял у тела погибшего комполка Автодиева, сегодня как ни в чем не бывало поднималось над вершинами. Начинался новый день. Каким он будет для него, комдива Мамсурова, для его кавалеристов — счастливым, победным или, как вчера, горьким и тяжким? Кто знает?

Через час ему вручат приказ. Его дивизия в составе 1-го гвардейского кавкорпуса вводилась в узкую брешь, пробитую в обороне фашистов.

Свидетель и участник тех событий начальник инженерных войск армии полковник А. Немчинский в своей книге «Осторожно, мины!» напишет: «Корпус вошел в прорыв налегке. Имеющуюся в войсках тяжелую технику, которую нельзя было протащить по горным тропам, оставили на Большой земле…

Боевые действия перешли в узкие, горные проходы, на лесные тропы. Война здесь шла особая. Атаки следовали одна за другой. Все находилось в динамике. Характер боевых действий, навязанных противнику, имел свою специфику, днем мы вели упорные оборонительные бои, а с наступлением темноты стремительными ударами прорывали кольцо окружения и выходили в новый район. Так повторялось несколько раз».

Вспоминает А. Немчинский и о своей встрече с генералом Мамсуровым: «В овраге, заросшем леском, нам встретились два человека. Один был в бурке до пят, другой — в шинели, держал под уздцы двух лошадей…

Кавалерист в бурке оказался генерал-майором Мамсуровым. Выслушав рапорт, генерал улыбнулся в тонкие черные усы, весело поглядел на нас, спросил:

— А почему вы именно в эту сторону идете?..

— По следу подков шли, товарищ генерал, — доложил капитан саперов Дубровский.

— Молодцы, саперы. Обычно это только кавалеристы примечают… Поторапливайтесь, времени мало!

Генерал легко вскочил в седло. Его фигура слилась с лошадью, а смуглое мужественное лицо светилось спокойствием и уверенностью. Таким он и запомнился мне…»

Они пробьются через Карпатские горы, порой поднимаясь почти по отвесным скалам, и ударят по врагу там, где он не ждал… А на пороге уже стоял победный 1945 год.

В январе дивизия, действуя с Сандомирского плацдарма, будет участвовать в Силезской операции 1-го Украинского фронта. К 23 января кавалеристы Мамсурова выйдут в тыл Краковской группировки немецких войск, а уже через неделю форсируют реку Одер, захватят плацдарм и, несмотря на превосходство противника в живой силе и технике, будут удерживать его до 7 февраля, до подхода основных частей 60-й армии.

Потом будет марш на Бреслау. Далее конногвардейцы форсируют реку Нейсе и громят фашистов в их логове — Дрездене, Берлине, Торгау, переправятся через Эльбу и соединятся с американскими войсками. Победа!

Командование 1-го Украинского фронта, характеризуя действия 2-й гвардейской кавалерийской дивизии и ее командира, отмечало:

«Дивизия в период боев с 15 апреля 1945 г. с честью выполнила поставленные боевые задачи, умело уничтожает противника в его собственной берлоге. Умелыми маневрами по тылам противника дивизия только за 20–24 апреля уничтожила 1230 солдат и офицеров, 3 тяжелых танка, 11 бронетранспортеров и много другого вооружения. Взято в плен 574 солдата и офицера, захвачено 8 паровозов, 250 вагонов, 117 складов с вооружением, боеприпасами и военным имуществом, 40 тракторов и тягачей, 480 автомашин, 1700 лошадей, 350 повозок. Освобождено два лагеря с военнопленными и заключенными количеством 15 650 человек.

Лично Мамсуров в боях по неотступному преследованию противника проявил себя храбрым генералом, неустанно руководя боем частей в сложных условиях обстановки. За прорыв современной оборонительной полосы противника, успешную организацию преследования… за личную храбрость и мужество Х.Д. Мамсуров достоин высшей правительственной награды…»

Весной 1945 года грудь генерала Мамсурова украсила «Золотая Звезда» Героя, рядом с которой были три ордена Ленина, четыре ордена Красного Знамени, ордена Суворова, Кутузова, Отечественной войны, медали.

После войны генерал Хаджи Мамсуров командовал отдельной гвардейской стрелковой бригадой. В 1948 году окончил Военную академию Генштаба и был назначен командующим механизированной дивизии, потом командиром стрелкового корпуса и командующим армией. В 1957 году его переводят в Москву заместителем начальника Главного разведывательного управления Генштаба Вооруженных Сил СССР. И вот тут разгорится скандал, который долгие годы будет сопровождать имя Хаджи Мамсурова. Сегодня этот случай стал уже легендой, и даже ветераны ГРУ не могут толком объяснить, как и почему такое произошло. Известно только одно — маршала Георгия Жукова обвинили в подготовке государственного переворота и сняли с поста министра обороны.

На пленуме Центрального комитета партии Никита Хрущев заявил, что Мамсуров оказался настоящим коммунистом, он пришел в ЦК и рассказал о диверсионной школе, которую открыл Жуков без ведома руководства страны.

Откровенно говоря, странно все это. Мамсуров сам от корней волос разведчик-диверсант, осознававший роль и задачи сил специального назначения, и вдруг выступил против через голову руководства Минобороны, прибежал жаловаться в ЦК. Что-то не очень верится…

Сдается, что эту историю наиболее правдоподобно изложил друг Хаджи Мамсурова, тоже военный разведчик генерал Михаил Мильштейн в своей книге «Сквозь годы войн и нищеты».

«Мы были близки с ним, — пишет Мильштейн, — до последнего дня его жизни, и я горжусь этой дружбой.

После войны Мамсуров окончил Академию Генерального штаба, и через некоторое время его приняли на работу заместителем начальника ГРУ. В то время, когда министром обороны был Маршал Советского Союза Г.К. Жуков, начальником Главного разведывательного управления работал генерал армии Сергей Матвеевич Штеменко.

Вот что мне в свое время поведал Мамсуров (об этом я еще никому не рассказывал). Незадолго до поездки в Югославию Г.К. Жуков вызвал его к себе и поделился с ним своим решением о формировании бригад специального назначения, исходя из возможного характера будущих военных действий в том регионе. Эти бригады должны были быть сравнительно небольшими (до двух тысяч человек), вооруженные самым современным и мощным легким оружием.

Предполагалось собрать в единый кулак отборный, физически сильный личный состав, обученный приемам ведения ближнего боя, карате, десантированию с воздуха и пользованию современными взрывчатыми веществами.

Формирование этих бригад Георгий Константинович возложил на Мамсурова.

У Хаджи-Умар Джиоровича Мамсурова был друг, которого он знал много лет, — генерал Туманян. В то время он занимал должность заместителя начальника Бронетанковой академии по политической части. Туманян приходился дальним родственником Анастасу Ивановичу Микояну. Будучи женатыми на сестрах, они часто встречались и относились друг к другу по-дружески.

Мамсуров рассказал о встрече с Жуковым и его указаниях Туманяну, тот, в свою очередь, решил доложить об услышанном А.И. Микояну.

Микоян, в то время первый заместитель председателя Совета Министров СССР, воспринял рассказ Туманяна очень серьезно. Первый вопрос, который он ему задал, звучал примерно так: “А могут ли эти бригады быть выброшены с воздуха на Кремль?” Туманян ответил утвердительно.

Услышав это, Анастас Иванович поспешил на доклад к Никите Сергеевичу Хрущеву. В воспаленном воображении Микояна, воспитанного на “теориях заговоров”, по-видимому, сразу родилась мысль о намерении Жукова подготовить военный переворот с помощью бригад специального назначения. Именно в таком или примерно ключе он, судя по всему, доложил о разговоре Хрущеву. Тот, конечно, согласился с Микояном, испугался»…

Судя по всему, Никита Хрущев «испугался» давно, а тут и случай подвернулся. В октябре 1957 года был созван Пленум ЦК КПСС с повесткой дня: «Об улучшении партийно-политической работы в Советской армии и Военно-Морском Флоте».

Откровенно говоря, вопрос о создании бригад специального назначения сыграл свою, далеко не лучшую, роль.

Вот что по этому вопросу сказал на пленуме секретарь ЦК КПСС М. Суслов:

«Недавно Президиум ЦК узнал, что тов. Жуков без ведома ЦК принял решение организовать школу диверсантов в две с лишним тысячи слушателей. В эту школу предполагалось брать людей со средним образованием, окончивших военную службу. Срок обучения в ней 6–7 лет, тогда как в военных академиях учат 3–4 года. Школа ставилась в особые условия: кроме полного государственного содержания, слушателям школы рядовым солдатам должны были платить стипендии в размере 700 рублей, а сержантам — 1000 рублей ежемесячно.

Тов. Жуков даже не счел нужным информировать ЦК об этой школе. О ее организации должны были знать только три человека: Жуков, Штеменко и генерал Мамсуров, который был назначен начальником этой школы. Но генерал Мамсуров, как коммунист, счел своим долгом информировать ЦК об этом незаконном действии министра».

Что, собственно, было незаконного в этом решении министра обороны, Михаил Андреевич Суслов не пояснил. Зато доступно растолковал Никита Сергеевич Хрущев:

«Относительно школы диверсантов. На последнем заседании Президиума ЦК мы спрашивали тов. Жукова об этой школе. Тов. Малиновский и другие объяснили, что в военных округах разведывательные роты и сейчас существуют, а Центральную разведывательную школу начали организовывать дополнительно, и главное без ведома ЦК партии. Надо сказать, что об организации этой школы знали только Жуков и Штеменко. Думаю, не случайно Жуков опять возвратил Штеменко в разведывательное управление. Очевидно, Штеменко ему нужен был для темных дел. Ведь известно, что Штеменко был информатором у Берия. Об этом многие знают, и за это его сняли с работы начальника управления. Возникает вопрос: если у Жукова родилась идея организовать школу, то почему в ЦК не скажешь? Мы бы обсудили и помогли это лучше сделать. Но он решил: нет. Мы сами это сделаем: я — Жуков, Штеменко и Мамсуров.

А Мамсуров оказался не Жуковым и не Штеменко, а настоящим членом партии, он пришел в ЦК и сказал: не понимаю, в чем дело, получаю такое важное назначение и без утверждения ЦК. Непонятно, говорит он, почему об этом назначении должен знать только Министр обороны? Вы знаете что-нибудь об этой школе? Мы ему говорим: мы тоже первый раз от вас слышим. Можете себе представить, какое это впечатление производит на человека».

Действительно, можно только догадываться, какое впечатление произвела «подстава» первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущева на Хаджи Мамсурова.

До 1968 года, до дня своей смерти, генерал-полковник, Герой Советского Союза Хаджи-Умар Джиорович Мамсуров служил военной разведке. Еще при жизни он стал легендой этой разведки.

Сейчас, десятилетия спустя, кровь стынет в жилах, когда представляешь, что в роли Хиросимы мог оказаться Петербург, а в роли Нагасаки — Нижний Новгород или Самара и еще десятки городов и промышленных центров, выбранных американцами в качестве целей для нанесения ядерных ударов.

Однако все это было, было… Это не выдумка, не фантазия. Такие планы разрабатывались и принимались. Сначала уничтожить 20 советских городов, потом 70, в начале 50-х годов — уже 300. Дальше — больше.

Теперь вспоминая о том времени, американцы лишь разводят руками: мол, холодная война. Для нас, для советских людей, она могла стать горячей. Очень горячей. Если бы… не ядерное оружие СССР.

Все дикие планы США под названием «Троян», «Дропшот», СИОП остановила в конечном итоге советская атомная бомба, взорванная на Семипалатинском полигоне 29 августа 1949 года.

Что и говорить, это был большой сюрприз для американцев. Они никак не ждали подобного. Еще бы, по всем их расчетам, обескровленные войной Советы могли овладеть ядерным оружием не раньше 1952 года.

В сообщении ТАСС 25 сентября 1949 года в связи с заявлением президента США Трумэна о проведении в СССР атомного взрыва говорилось: «… ТАСС считает необходимым напомнить о том, что еще 6 ноября 1947 года министр иностранный дел СССР В.М. Молотов сделал заявление относительно секрета атомной бомбы, сказав, что “этого секрета давно уже не существует”.

Это заявление означало, что Советский Союз уже открыл секрет атомного оружия, и он имеет в своем распоряжении это оружие. Научные круги Соединенных Штатов Америки приняли это заявление В.М. Молотова как блеф… Однако они ошиблись…»

Да, собственное ядерное оружие в те годы стало единственным спасением советского народа, единственным гарантом свободы, независимости и выживания нашей страны.

Кто обеспечил свободу, независимость и отстоял право на жизнь?

Разумеется, это руководство страны, несмотря на трудности войны, вовремя запустившее ядерную программу, ученые, инженеры, изобретатели, не покладая рук работавшие над созданием атомной бомбы. Но была еще третья сила, активно участвующая в советском атомном проекте, — разведка Страны Советов. Под разведкой я имею в виду как сотрудников НКГБ, так и ГРУ. Они внесли свой поистине неоценимый вклад в эту программу.

Однако сегодня речь пойдет о работе военных разведчиков. Они добились впечатляющих успехов в добывании атомных секретов. Но известно о них значительно меньше, чем о сотрудниках внешней разведки НКГБ, занимающихся этой же проблемой.

А ведь еще в 1944 году академик И. Курчатов в записке народному комиссару химической промышленности СССР М. Первухину давал такое заключение сведениям, добытым военной разведкой:

«Материал представляет собой результат работы большого коллектива специалистов исключительно высокой квалификации…

Материал для нас исключительно ценен… Материал принесет громадную пользу работам наших научно-исследовательских институтов, занимающихся аналоговой проблемой…

В материале содержится ряд весьма полезных сведений по технологии…»

В другой раз И. Курчатов, оценивая новые документы, поступавшие из Разведуправления, напишет: «Значительная часть материалов является секретным справочником по уран-графитовым котлам. Этот справочник для нас очень ценен, так как в нем суммирована грандиозная по объему работа…»

Академик А. Иоффе, говоря о развединформации по ядерной проблеме, подчеркивает: «Наличие такого совершенного источника информации на много месяцев сокращает объем наших работ и облегчает выбор направлений, освобождает от длительных поисков».

Такова оценка наших ведущих ученых-атомщиков деятельности военной разведки по программе создания ядерного оружия.

Теперь возникает естественный вопрос: кто эти люди, добывшие, образно выражаясь, «ключи от ада»? Их совсем немного, как сотрудников ГРУ, так и источников.

Первым хотелось бы назвать полковника Семена Кремера, помощника военного атташе Советского Союза в Великобритании.

Кремер больше известен в стране как отважный комбриг-танкист. На фронтах Великой Отечественной он умело командовал механизированной бригадой, брал с боями Шяуляй и Елгаву. В августе 1944 года удостоен высокого звания Героя Советского Союза.

После войны полковник Кремер продолжил службу в вооруженных силах, стал генералом. Однако период его деятельности в военной разведке долгое время находился над грифом «секретно». И если о работе в качестве сотрудника ВАТ в Великобритании еще было кое-что известно, то об участии Семена Кремера в ядерной проблеме до последнего времени не знал никто.

А ведь именно он привлек к сотрудничеству известного ученого — Клауса Фукса, которым гордятся ныне как внешняя, так и военная разведка.

Конечно, все это случилось не в одночасье, и талантливый физик-ядерщик из Германии прошел сложный путь, прежде чем встретился с советским военным разведчиком и принял решение работать на Москву. Не последнюю роль в принятии этого решения сыграли и политические взгляды Клауса Фукса. Еще будучи студентом Лейпцигского университета, стал социалистом, а позднее вступил в коммунистическую партию Германии.

Когда к власти в его родной стране пришел Гитлер, Фукс уехал во Францию, потом перебрался в Великобританию. Здесь он на кафедре у профессора Нэвилла Мотта написал докторскую диссертацию и защитил ее.

Однако у Мотта не оказалось свободного места доцента на кафедре, и Клаус Фукс уехал в Шотландию, к профессору Максу Борну.

Здесь он с головой ушел в науку. Молодому физику и математику предсказывали будущее нобелевского лауреата. Возможно, так бы и случилось, но началась Вторая мировая война, и иностранцы, представлявшие угрозу королевству, были интернированы. Черчилль убрал их подальше, в лагерь на острове Мэн в Ирландском море.

Через несколько месяцев, летом 1940 года, их отправили еще дальше от Британии, в Канаду, в лагерь Шербрук, расположенный недалеко от Квебека.

Прозябание в лагере интернированных оставило горький след в душе Клауса Фукса. В «крысином логове», как звали обитатели свой лагерь, жилось тяжело.

Профессора Борн и Мотт пытались отстоять своего ученика. Но безуспешно.

Только в середине декабря Фукс отправился в обратный путь. Накануне нового 1941 года он оказался в Англии.

Однако вновь возникли прежние проблемы — не было работы, денег, жилья. На этот раз ему помог Юрген Кучински, в прошлом профессор Берлинского университета. Теперь Юрген тоже жил в Британии. Они сошлись во взглядах, подружились. Тогда Кучински и посоветовал Клаусу познакомиться с его друзьями из Советского Союза. На встречу пришел полковник Семен Кремер (оперативный псевдоним «Барч»).

За спиной у Фукса была борьба с фашистами, бегство во Францию, потом переезд в Англию, бесправное положение, роль неблагонадежного, «крысиное логово» в Шербруке, возвращение и вновь состояние человека талантливого, но никому не нужного. И Клаус согласился подготовить для «Барча» справку по проблемам использования атомной энергии.

Трудно сказать, как бы сложились их дальнейшие отношения, если бы весной 1941 года Фукс не получил письмо из Бирмингема. Из местного университета ему писал профессор Рудольф Пайерлс. Он тоже был выходцем из Берлина, в свое время учился у Макса Борна, став крупнейшим специалистом в области ядерной физики. Теперь профессор предложил вместе поработать.

Клаус Фукс с радостью согласился и вскоре стал сотрудником лаборатории Пайерлса. А лаборатория занималась проблемами создания атомной бомбы.

Следующая встреча Клауса Фукса с Семеном Кремером состоялась уже после нападения Германии на Советский Союз. И в руках резидентуры военной разведки оказался первый весьма ценный документ.

В Центре радиограмму из Лондона прочли 11 августа 1941 года. И хотя время было крайне напряженное, ответ в Британию ушел на следующий день. Резиденту разведуправления генерал-майору Ивану Склярову предписывалось «принять все необходимые меры для получения материалов по урановой бомбе».

И такие меры, разумеется, были приняты. К осени 1941 года в служебном сейфе уполномоченного ГКО С. Кафтанова накопилось достаточно материала, переданного военной разведкой. Он счел возможным пригласить академика И. Курчатова в Москву, вручить ему папку с документами, и попросил сделать по ним заключение.

Изученные материалы заставили И. Курчатова посмотреть на проблему иными глазами. Академик понял главное: английские физики, собрав в единый кулак лучшие силы как британцев, так и зарубежных ученых, сделали прорыв в создании атомного оружия.

В докладной записке председателю Совета народных комиссаров СССР академик Курчатов так и написал: «В исследованиях проблемы урана советская наука значительно отстала от науки Англии и Америки…» И тут же предложил ряд мер, которые помогли бы сократить этот разрыв.

В сущности, эту докладную записку можно считать новым, решающим этапом в создании советского атомного оружия. А толчком к умозаключению Курчатова послужили именно документы Клауса Фукса, добытые полковником Семеном Кремером. И в том его огромная заслуга.

В дальнейшем судьба Кремера сложилась таким образом, что он покинул разведку. В июле 1941 года полковник написал рапорт начальнику разведуправления, в котором просил отправить его на фронт.

Что стало причиной столь неожиданного решения? Трудно сказать. В ту пору тысячи офицеров писали подобные рапорта. Есть и иное мнение: якобы у Кремера не сложились отношения с неким энкагэбэшником из лондонской резидентуры. Вполне возможно. Нередко между разведчиками ГРУ и НКГБ возникали разногласия и трения. Помня 1937 год, не ожидая трагической развязки, Семен Давыдович подал рапорт.

Разведка, несомненно, потеряла талантливого сотрудника, но действующая армия обрела смелого, грамотного, боевого командира. Хотя по возвращении из Англии ему пришлось немало побороться, чтобы попасть на фронт. По существующей тогда практике, вернувшихся из зарубежной командировки на фронт не отправляли.

Семен Кремер послужил некоторое время начальником факультета Военного института иностранных языков и в 1943 году все-таки вырвался в действующую армию. Воевал на разных фронтах — Центральном, Брянском, 3-м Белорусском, 1-м Прибалтийском. Командовал бригадой, был заместителем командира корпуса.

О его героизме, командирском таланте говорят награды — два ордена Ленина, ордена Отечественной войны 1-й и 2-й степени и, разумеется, высшее отличие — «Золотая Звезда» Героя Советского Союза.

После отъезда из Лондона Семена Кремера и некоторого перерыва на связь с Клаусом Фуксом вышла Урсула Кучински, сестра профессора Юргена Кучински.

В начале 1941 года она приехала в Англию из Швейцарии. Урсула Кучински (оперативный псевдоним «Соня») к тому времени была опытной разведчицей. Она работала еще с Рихардом Зорге. Теперь установила свой канал связи с Москвой и, таким образом, передавала развединформацию.

Осенью 1942 года «Соня» встретилась с Клаусом Фуксом. Работа продолжилась.

Целый год до отъезда Фукса в США Урсула Кучински встречалась со своим информатором. Она делала это с присущей ей щепетильностью и точностью, просчитывая все ходы загодя. Соня знала распорядок дня ученого, и потому встречи организовывались в самое удобное для него время, как правило, по выходным дням, за чертой Бирмингема.

Она приезжала в один из близлежащих городков, куда прибывал и Фукс.

Вот как рассказывает об их встречах Виктор Бочкарев, ветеран военной разведки, написавший вместе с Александром Колпакиди книгу под названием «Суперфрау из ГРУ».

«Встречались они в Бэнбери, городке на полпути между Бирмингемом и Оксфордом. Чтобы передать материалы, не надо было много времени…

Часто они встречались в лесу, куда оба проезжали на велосипедах. Фукс обладал фотографической памятью, что очень помогало ему в работе — и не только в физике.

Однажды Урсула решила из любопытства бросить взгляд на передаваемые документы. Мелко написанный текст показался ей похожим на иероглифы, которые она изучала в Китае».

Осознав ценность информации Клауса Фукса, Центр придавал особое значение работе с ним. Резиденту ГРУ в Великобритании генералу Склярову ставится задача организовать работу ученого только с «Соней». В свою очередь Москва отдает приказ Урсуле Кучински заниматься только Фуксом. Что. собственно, она и делала.

За время сотрудничества Клауса Фукса с военной разведкой, то есть в период с 1941 по 1943 год, ученый передал много ценных материалов — 116 фотокопий документов, более тысячи листов информации, а также 5 образцов.

Наверное, так бы продолжалось и дальше, однако в августе 1943 года президент США Рузвельт и премьер-министр Великобритании Черчилль подписали секретное соглашение, по которому усилия ученых двух стран объединялись для скорейшего создания атомной бомбы.

Это решение напрямую повлияло на судьбу Клауса Фукса. Ему предложили участвовать в «Манхэттенском проекте», и вскоре он уехал в США. На последнем свидании «Соня» передала все рекомендации Центра для установления связи с ним на американском континенте.

Однако теперь Клаус Фукс, завербованный военной разведкой, стал информатором НКВД. В США его разыскал уже сотрудник внешней разведки ведомства Берии.

Остается добавить, что в доставке материала в резидентуру важную роль сыграл связник Урсулы Кучински, шофер военного атташе, капитан Николай Аптекарь (оперативный псевдоним «Сергей»).

Не все материалы, полученные от Фукса, удавалось передать по радиосвязи, а «Соне» невозможно было явиться в атташат. И тогда они встречались, как правило, глубокой ночью, на улице, где в условиях войны не было освещения, в домах опущены шторы.

Аптекарь исполнял свои обязанности добросовестно: на встречи не опаздывал, правила конспирации выполнял точно. Собственно это от него и требовалось.

Так завершился очередной и очень важный этап деятельности военной разведки и известного ученого-атомщика Клауса Фукса.

Ровно через два месяца после испытания первой советской атомной бомбы большая группа ученых, инженеров, техников и, конечно, руководящих работников, была удостоена высоких наград Родины. Сразу 33 человека стали Героями Социалистического Труда, несколько сотен — кавалерами орденов Ленина, Трудового Красного Знамени, «Знак Почета».

Заслуженные ордена получали и некоторые разведчики, сотрудники НКВД — В. Барковский, Л. Квасников, А. Феклисов, Н. Сазыкин, А. Яцков.

А что же военные разведчики? Для них в этом указе места не нашлось. Только через полвека после завершения своей работы по атомной проблеме, уже в возрасте 86 лет, за несколько дней до смерти, в больничной палате, получит «Золотую Звезду» Героя легендарный военный разведчик Ян Черняк.

Поздно пришла к нему награда, но все-таки при жизни. А вот другой сотрудник ГРУ, полковник Артур Адамс, станет Героем России уже посмертно.

Эти два человека внесли неоценимый вклад в добывание секретов атомной бомбы. Однако обо всем по порядку. Сначала о Яне Черняке.

К работе в военной разведке его привлекли в далеком 1933 году. Яну было 24 года. Он родился на Буковине, которая входила в состав Румынии. Отец — чешский еврей, мать — венгерка из Будапешта.

Первая мировая война забрала у него родителей, и Ян воспитывался в детском доме. Окончив школу, Черняк поступает в Высшее техническое училище в Праге. Получив диплом, устраивается на завод, но вскоре остается без работы. Перебивается частными уроками, работает в библиотеке.

Вот тогда на его пути и встречается сотрудник советской военной разведки. Ян соглашается работать на Москву. Только что он может?

Вскоре его призывают на службу в румынскую армию. Вот тут он и проводит свою первую оперативную «спецоперацию» — уговором и подкупом (за пять долларов и коробку конфет) устраивается в школу сержантов, после окончания которой попадает писарем в штаб полка.

Это открывает ему доступ к документам, в том числе и секретным. Разумеется, эти документы вскоре оказываются в руках Раз-ведуправления Красной армии.

После службы в армии он уезжает из Румынии в Германию. Работу на советскую военную разведку не прекращает. К 1934 году уже руководит самостоятельной разведорганизацией.

Ян Черняк всегда осторожен, собран, никогда не нарушает законы конспирации. Он много работает над расширением своих инженерных знаний.

Он не стремится к высоким должностям, громким званиям. Главное его дело — разведка. И поэтому Черняк работает то коммерческим агентом, то лектором. Так легче было легендировать свой нерегулярный рабочий график.

Однако на связи у этого скромного «коммивояжера» всегда были люди, занимавшие солидные посты в министерских кабинетах — штабної! офицер, секретарь министра, руководитель отдела авиационной фирмы.

В 1935-м нежданно-негаданно в руки контрразведки попадает человек, которого в свое время к работе привлек Черняк. Центр, не ожидая развязки, срочно отзывает Яна в Москву. Здесь он проходит разведподготовку под руководством известного чекиста, участника операций «Трест» и «Синдикат» Артура Артузова. В эти годы Ар-тузов был направлен в Разведуправление Красной армии, занимал должность заместителя начальника.

Черняк совершенствуется в фотографии, изучает шифры, радио-дело.

И вот — новая командировка. С ним беседует начальник Разведуправления Ян Берзин. Теперь для него самое важное — организовать добывание информации о Германии, но с территории другой страны.

Прибыв на место, он начинает работу над созданием новой резидентуры. В Центр идут материалы о германской военной технике, оружии, боеприпасах.

С расширением круга ценных агентов углубляется и информация — в Москву поступают материалы, в которых анализируется состояние оборонных отраслей промышленности, объемы производства, запасы стратегического сырья.

Как оценивались эти материалы в Москве? Судите сами. Сегодня некоторые оценки работ Черняка открыты для печати.

«Присланные вами за последние десять месяцев материалы, — пишет в Разведуправление заместитель председателя Совета по радиолокации при Государственном Комитете Обороны инженер-вице-адмирал Аксель Берг, — представляют очень большую ценность для создания радиолокационного вооружения Красной армии и Военно-Морского флота. Особая их ценность заключается в том, что они подобраны со знанием дела и дают возможность не только ознакомиться с аппаратурой, но и в ряде случаев изготовить аналогичную, не затрачивая длительного времени и значительных средств на разработку…

Все эти сведения и материалы позволяют нам уверенно выбирать пути технического развития новой и малоизвестной нам техники радиолокации, обеспечивая нам необходимую для этого перспективу и осведомленность».

Эти строки были написаны в мае 1944 года, а через полгода в Разведуправлении получат еще одно письмо из Совета по радиолокации при ГКО.

«Получил от Вас 475 иностранных письменных материалов и 102 образца аппаратуры. Подбор материалов сделан настолько умело, что не оставляет желать ничего лучшего на будущие.

… Полученные от Вас сведения имеют большое государственное значение. Работу ГРУ за истекший год в данной области следует признать выполненной блестяще».

К этим восторженным словам нечего добавить. Ну разве что сказать — такие оценки приходили в адрес ГРУ (читайте Черняка) не только из Совета по радиолокации. И все-таки сдается мне, главное дело разведчика Яна Черняка — атомное дело. А началось оно в 1942 году.

Центр дал команду Черняку прибыть в Великобританию и взять в разработку сотрудника Кавендишской лаборатории Кембриджского университета ученого-физика Аллана Мея.

Кто такой Мей? Ко времени знакомства Черняка с ним Мей был уже доктором физики, секретарем Национального исполнительного комитета Ассоциации научных работников Великобритании.

Родился он в Британии, окончил Кембриджский университет, занимался научно-исследовательской работой. В 1942 году профессор Холбан предложил Мею совместную работу по программе атомного проекта «Тьюб Эллойз».

Военной разведке было крайне важно завести своего человека среди ученых лаборатории. Мей, как просчитали аналитики ГРУ, мог стать таким человеком. В юности он придерживался левых взглядов, ненавидел фашизм. В 1936 году с группой британских ученых Аллан побывал в Советском Союзе, посетил Ленинград, Харьков, физико-технические вузы, которые расположены в этих городах.

В Ленинграде Мей познакомился и подружился с одним из наших ученых-физиков. Они и в дальнейшем поддерживали связь, обменивались письмами, в том числе и по сугубо научным проблемам.

Наши разведчики попросили советского друга Мея написать письмо в Британию. Послание переправили Черняку.

Так Ян Черняк познакомился с Алланом Меем и убедил его оказать помощь советским физикам в создании атомной бомбы. Их совместная работа продолжалась сравнительно недолго. Судьба распорядилась так, что в январе профессор Холбан со своей группой ученых, в состав которой входил и Мей, убыли в Канаду, в Монреальскую лабораторию. Однако и за этот срок Аллан успел передать Черняку документы по основным направлениям научных работ по ядерной проблеме в Кембридже, чертежи «уранового котла», характеристики установки по разделению изотопов урана и другие ценные материалы.

После отъезда Аллана Мея в Канаду связь с ним прервалась. Только зимой 1945 года Центр дал указание своему резиденту полковнику Заботину (оперативный псевдоним «Грант») возобновить связь с ученым-физиком. Это сделать поручили сотруднику резидентуры Павлу Ангелову.

Он разыскал ученого и побывал у него дома. Мей, откровенно говоря, был не в восторге от гостя. В Канаде все обстояло иначе, чем в Великобритании. Контрразведка действовала жестко и эффективно. Ученые секретной Монреальской лаборатории постоянно чувствовали на себе пристальное внимание спецслужб. К канадским контрразведчикам добавлялись агенты из Федерального бюро расследований США. Канада была для них, по сути, вторым домом. Так что ученые-ядерщики находились под двойным прессом спецслужб.

И тем не менее молодому разведчику Ангелову удалось убедить Аллана Мея продолжить работу.

Ученый передавал не только ценную документацию. Когда возникла необходимость и резидентура получила задание добыть образец урана-235, который использовался при создании атомной бомбы, Мей выполнил и эту трудную задачу. А когда Москве стало известно об урановом заводе, который строился в Чок-Ривере, Аллан добился посещения этого предприятия, и вскоре описание его лежало на столе начальника Разведуправления Красной армии.

Важно было и другое. Мей не только помогал научными, исследовательскими документами, доставал образцы ядерных материалов, он первым сообщил своему куратору из военной разведки об очень важном политическом решении: английское правительство приняло совершенно секретное решение — самостоятельно, без партнерства с американцами, приступить к созданию собственного ядерного оружия. Естественно, это решение держалось в страшнейшем секрете от американцев.

Вскоре в канадскую резидентуру военной разведки пришла радиограмма. Начальник Разведуправления сообщал, что материалы Аллана Мея представляют большую ценность.

Ни Ян Черняк в Великобритании, ни Павел Ангелов в Канаде в своей агентурной работе с ученым-физиком Меем не сделали ни одной ошибки. Однако случилось так, что в сентябре 1945 года из аппарата военного атташе пропал лейтенант Игорь Гузенко. Самое страшное во всей этой ситуации было то, что Гузенко служил шифровальщиком. Вместе с ним пропали его беременная жена и сын.

А вскоре он объявился у канадцев под присмотром спецслужб. Гузенко знал многое, кроме того перед побегом выкрал и вывез около 30 шифротелеграммм, личные дела нескольких агентов.

Премьер-министр Канады Маккензи Кинг, ознакомившись с этими материалами, срочно вылетел в Лондон, где встретился с руководителем британского кабинета. Из Лондона он направился в Вашингтон, где сообщил суть дела президенту США Гарри Трумэну.

В Оттаве были арестованы 16 советских военных агентов.

Английские контрразведчики, агенты ФБР бросили все силы на то, чтобы узнать, кто такой «Алек» (оперативный псевдоним Мея). В одной из телеграмм, выкраденной Гузенко, говорилось, что он связан с атомным проектом.

В марте 1946 года Аллана Мея арестовали. Через два месяца в Лондоне состоялся суд. Он получил 10 лет тюремного заключения. Ученый не выдал никого и не признал себя виновным.

Через 6 лет он вышел на свободу, но в Англии ему не разрешили заниматься исследованиями. Аллан Мей уехал в Гану, где стал профессором физики столичного университета.

Теперь пришло время рассказать о еще одном Герое России, полковнике ГРУ Артуре Адамсе. Правда, столь высокого звания он был удостоен только через 30 лет после смерти.

Жизнь Артура Адамса — удивительна. Он родился в Швеции, но после смерти отца семья переехала в Россию, на родину матери. Однако вскоре и мать умерла, а маленький Артур попал в приемную семью. Его взял на воспитание друг отца, инженер Винтер.

Приемный отец устроил Артура в школу при минных классах, которые располагались в Кронштадте.

Здесь он приобщился к революционной деятельности.

По окончании школы минного регулировщика Адамса направили на работу в Николаев. Но вскоре за участие в забастовке его сослали в Олонецкую губернию.

Адамс бежал из ссылки и вернулся Петербург. Однако жить, постоянно скрываясь, было невозможно, и Артур уехал в Германию, по рекомендации одного из друзей устроился на фирму «Интернешнл дженерал электрик». Оттуда его послали в Италию, потом в Аргентину. Там он принял участие в забастовке, был задержан полицией и посажен в плавучую тюрьму. Вскоре пароход с арестантами двинулся в путь. Аргентинские власти выслали забастовщиков в Европу. Однако после долгого и утомительного плавания в Амстердаме плавучую тюрьму не приняли, арестантов на берег не выпустили и отправили обратно через океан.

Но и аргентинским властям не нужны были бунтовщики. Их пересадили в трюм судна береговой охраны. Предстояло новое плавание через океан в Европу.

Ждать пришлось два месяца. Наконец полиция перегрузила арестантов на итальянское судно, которое отплывало в Германию.

Так началось третье путешествие Адамса через океан. Однако ему не суждено было завершиться в Европе. В одном из уругвайских портов Артуру удалось бежать.

Когда обстановка в Аргентине успокоилась, Адамс вернулся в Буэнос-Айрес. Теперь он устроился на работу во флотскую команду, отправляющуюся в США.

Летом 1908 года Артур уже трудился на судостроительной верфи в г. Куинси. Однако вскоре он перебрался в Канаду, где поступил в Торонтский университет, на механический факультет. После окончания учебного заведения Адамс стал дипломированным инженером-механиком.

За время учебы в университете он получил канадское гражданство, как гражданин, родившийся в Швеции.

Теперь Адамс, инженер, обладающий канадским паспортом, переезжает в США, где устраивается на работу на автомобильный завод Форда.

Поскольку Артур живет в Соединенных Штатах, он призывается на службу в армию, оканчивает офицерские курсы резервистов и становится сначала капитаном, а потом получает майорское звание.

В 1921 году он возвращается в Россию. Его образование, инженерные знания и опыт пришлись очень кстати. Артур Адамс становится директором Московского автомобильного завода АМО.

Позже вся его жизнь будет связана с высокими руководящими должностями в ВСНХ СССР, в Авиатресте, в Главном управлении военной промышленности, на заводе «Большевик».

Перед тем как прийти в разведку, Артур Александрович Адамс занимал пост члена коллегии Главного управления авиационной промышленности, помощника начальника этого же управления. То есть, по нынешним меркам, пост заместителя министра.

Однако в 1935-м, в возрасте 50 лет, Адамс резко меняет свою жизнь — он становится сотрудником военной разведки.

Его работа в Разведуправлении Красной армии складывается непросто. В 1937 году Управление госбезопасности НКВД выдвигает обвинение в связях с неким Блюгерманом, а также в том, что во время работы в Управлении авиационной промышленности он закупал оборудование за границей по завышенным ценам.

Руководству Разведуправления в этот раз насилу удалось защитить своего сотрудника. Однако в следующем, 1938 году его все-таки отзывают из-за границы и увольняют из военной разведки. Но через год вновь возвращают в Разведуправление и направляют в Нью-Йорк. Теперь он президент «Технологической лаборатории», авторитетный специалист с хорошими связями.

Зимой 1944 года «Ахилл» (оперативный псевдоним Адамса) узнает, что один из друзей его агента «Эскулапа» работает в секретной лаборатории, которая занимается разработкой атомной бомбы.

Будь на месте Адамса другой человек, возможно, он и не обратил бы внимание на эту информацию. Ведь в США об этих исследованиях практически никто не знал, да и из Центра недавно пришел приказ: «Не отвлекаться по прочим, хотя и соблазнительным возможностям…»

И все-таки Адамс отвлекся. Будучи опытным, высококвалифицированным инженером, он сразу понял важность этого сообщения.

Срочно встретился с резидентом военной разведки в Нью-Йорке Павлом Меклишевым и доложил информацию.

На следующий день Центр получил радиограмму от Ахилла: США ведут активные работы по созданию атомной бомбы. Далее Адамс предлагает привлечь к сотрудничеству старого знакомого «Эскулапа», ученого-физика Мартина Кэмпа. Тем более, что американец уже согласился на первую встречу.

Эта встреча состоялась. А вот чтобы встретиться еще раз, надо было получить разрешение в НКВД. А оттуда, по сути, пришел отказ. Начальник Первого управления ответил, что «Мартин Кэмп является объектом нашей разработки».

В этих условиях Центру ничего не оставалось другого, как запретить встречу и контакты с Кэмпом прекратить.

Однако было поздно. Не дождавшись ответа, Адамс выехал на встречу. Кэмп вручил ему увесистый портфель, попросил утром вернуть. В портфеле оказалось около тысячи листов документов. Все их надо было перефотографировать за одну ночь.

С этой невероятно трудной задачей «Ахилл», тем не менее справился. Утром портфель был возвращен ученому.

«Мой источник, — писал Артур Адамс начальнику Разведу-правления, — специалист высокой квалификации. Сначала нужно в срочном порядке, а не в порядке очередности, ознакомиться с посылаемым мною материалом.

Это огромная работа. Это только начало. Я буду несколько раз получать от него материал. В первой оказии 1000 страниц. Материал совершенно секретный».

Документы передали в Комиссариат химической промышленности СССР. Ответ был таков: «По отзыву Народного Комиссариата химической промышленности СССР, все вышеуказанные материалы представляют исключительную ценность».

Следующая встреча «Ахилла» с Кэмпом была не менее продуктивной. Источник вручил военному разведчику более двух тысяч страниц секретных документов по ядерному проекту. Вместе с материалами были переданы и образцы урана, бериллия и флакон тяжелой воды.

Были еще и последующие встречи — в мае, июне, августе. Кэмп передал еще почти полторы тысячи листов документов. Однако встреча, запланированная на сентябрь, не состоялась. Ученый не вышел в указанное место.

Только через несколько месяцев Артуру Адамсу удалось узнать, что Мартин Кэмп тяжело болен. Его свалил какой-то неизвестный медицине недуг. Судя по всему, это была лучевая болезнь.

…В ноябре 1944 года «Ахилл» попал в поле зрения контрразведки. После встречи на конспиративной квартире с Павлом Ме-клишевым Адамс заметил за собой слежку. За его автомобилем неотступно следовала какая-то машина. «Ахилл» понял: за ним ведется наблюдение.

Так повторилось на следующий день, и через день, два, неделю, месяц. Адамс прервал все контакты со своими агентами. Однако жить приходилось в постоянном страхе — арестовать могли в любой момент. Но, видимо, у фэбээровцев было недостаточно доказательств.

По выводу Ахилла из США Центр совместно с резидентурой разработали целую спецоперацию. Адамсу удалось ускользнуть из-под бдительного ока фэбээровцев.

В 1946 году Артур Александрович Адамс после длительной командировки вернулся в Москву.

Все проснулись. Отец встал, открыл дверь. В комнату вошли пятеро: двое в кожаных куртках, третий — в шинели с винтовкой на плече. За их спинами переминались с ноги на ногу управдом и дворник.

— Мажоров Николай Андреевич? — спросил, обращаясь к отцу, один из вошедших.

— Да, это я, — отозвался отец.

— Одевайтесь. Всем остальным оставаться на своих местах. Мы будем проводить обыск.

Юра помнит окаменевшую от испуга мать, глаза сестренки Ани, отцовские пальцы, судорожно охватившие колени.

Обыск длился три часа. Энкавэдэшники не спешили. Они вытаскивали из шифоньера каждую вещь, тщательно ощупывали ее, выворачивали, перетряхивали. Потом добрались до письменного стола, вынули коробку с фотографиями. Разглядывали, кто изображен на карточках, то и дело спрашивали: «Это кто? А это?..» Разворачивали и читали письма, также попутно интересуясь: «От кого? Откуда? Кем вам приходится?..»

Следующим этапом обыска стали они с сестрой Аней. Юрию приказали встать с кровати, перевернули матрац, белье. То же самое проделали с Аней. Ближе к шести часам утра обыск был закончен. Отцу приказали надеть верхнюю одежду. Мама спросила, где можно узнать о судьбе отца. Ответили, мол, разберемся, а там будет видно.

Отца увели. Помнится, они еще долго сидели с мамой и плакали. От боли, от обиды, от стыда. А в душе звучал вопрос, на который он так и не нашел ответа: «За что?..»

Его отец, Николай Андреевич Мажоров, родился и вырос в семье матери-одиночки, которая воспитывала его и сестру без мужа. Жили бедно и тяжело. Мама работала прачкой. Он закончил всего 4 класса, мальчиком учился у электромонтера, потом работал.

В Первую мировую был мобилизован на фронт, воевал, получил ранение и контузию, попал под немецкую газовую атаку.

Революцию принял с восторгом, вступил в Красную гвардию. Участвовал в боях против Колчака и белочехов.

После Гражданской войны Николай женился, и они переехали и обосновались в Ташкенте. Никаких высоких должностей он не занимал, работал электромонтером. В семье никто и подумать не мог, что случится подобное. Но оно случилось.

О тех днях Юрий Николаевич Мажоров будет вспоминать так: «Мы сидели как пораженные громом. Наш папа такой честный, такой патриот — и вот теперь его забрали. Что будет с нами? Это мы почувствовали очень скоро. Из многих наших знакомых проведать нас пришел только один — Михаил Ефимов. Мы почувствовали, как вокруг нас образуется какая-то пустота. Даже мамины братья куда-то попрятались.

А положение было хуже некуда. Мама не работала, мы учились. Денег нет, на что жить? Я начал учебный год в 8-м классе, Аня — в 7-м. Пришлось из школы уйти».

Но куда идти шестнадцатилетнему парнишке, как устроиться на работу? За спиной всего семь классов, профессии никакой. Помогло детское, а позже и юношеское увлечение радиотехникой.

Все дело в том, что радиолюбительством увлекался огец. Юре в ту пору было лет девять — десять. Папа покупал много деталей, ламп. Поначалу радиолампы просто нравились: кругленькие, блестящие, с никелированными цоколями. Они стояли сверху приемника и при включении, особенно в темноте, загадочно светились.

Когда отец вместе с другом — инженером Василием Гончаровым собирали радиоприемник, Юра всегда был рядом с ними: слушал, наблюдал, учился.

Позже отец отошел от увлечения радиотехникой, а вот Мажоров-младший, что называется, прикипел душой к радио.

Помнится, нашел он в доме старую брошюрку под названием «Радиокопейка». Издавалась тогда такая и вправду стоила копейку. А вот польза от этого издания оказалась огромной. Во всяком случае, для Юрки Мажорова.

Словом, прочел он в «Радиокопейке» статью о том. как можно самому сделать детекторный приемник. Для него не нужны были ни батареи, ни радиолампы. Но необходимы кристаллы. Пришлось в пробирку напильником настругать свинцовый порошок, затем насыпать серы, перемешать и нагреть. Содержимое в пробирке расплавилось. Юра остудил и разбил пробирку. Так были добыты кристаллы, которые вскоре он залил свинцом. Металлическую спиральку припаял к мягкой свинцовой палочке. И. наконец, все это собрал на эбонитовой подставке, которую сам же и выпилил. Гнезда, зажимы, наушники, конденсатор нашел у отца. Подключив антенну и заземление, Юрий надел наушники, стал искать точку на кристалле. И каково же было ликование, когда ясно услышал сначала голос диктора, потом музыку. Первой победе Юрия радовалась вся семья.

Успех окрылил. Вскоре в той же «Радиокопейке» появилось описание детекторного приемника Шапошникова. Юрий изготовил и его. Теперь он принимал не только ташкентский передатчик, но и слышал Самарканд.

Однако детекторный приемник вскоре перестал его увлекать. Он мечтал создать радиоприемник на лампах. Вместе с другом Шуриком Чепурновым копили деньги на конденсатор переменной емкости, который стоил по тем временам серьезные деньги — 5 рублей (!). Ящик для приемника сделал папа Шурика, дефицитную лампу «Микро» дал отец Юрия. И вскоре приемник, собранный друзьями, заработал.

Только теперь они слышали голоса множества станций, и в основном дикторы говорили на иностранных языках. Испытали приемник друзья в новогоднюю ночь на 1933 год.

Увлечение радиолюбительством помогло ему в трудную минуту. Парня взяли на работу радистом в Ташкентский банный трест. А осенью он поступил в местный техникум связи. Теперь до трех часов дня Юрий учился, а в четыре уже был на работе. Смена заканчивалась в полночь. Наутро опять в техникум.

Радиоузел Юрия Мажорова обслуживал две бани и две парикмахерские. Сложность была, правда, в том, что радиоузел следовало еще оборудовать — протянуть проводку по помещениям, установить динамики. Основой для создания узла должна была стать радиола Д-11 — достаточно большое сооружение в человеческий рост, футляр которого изготовлен из полированного ореха, гикала настройки — словно большой циферблат с часовой и минутной стрелками. Радиолу, видимо, когда-то приобрели за рубежом. Но беда в том, что она не работала. Схема к ней отсутствовала, а состояла радиола из американских деталей.

Ее уже пытались отремонтировать различные специалисты, но, увы, попытки не увенчались успехом.

На молодого радиста, признаться, тоже никто особых надежд не возлагал, но попытаться все-таки разрешили.

Изучив содержимое радиолы, Юрий понял: сгорел силовой трансформатор. Но он не подлежа,! разборке. При выходе из строя его попросту заменяли новым. Но где взязь этот новый? Значит, выход один — разбирать и ремонзировать самому.

Трансформатор представлял собой запаянную металлическую коробку, облитую битумом. Две недели Мажоров обжигал на костре битум, распаивал коробку, потом перематывал трансформатор. И аппарат наконец заработал. На чудо возрождения радиолы сбежалось посмотреть все банное начальство — заведующая, бухгалтер, завхоз. Мажорова хвалили.

Неплохо шли дела у Юрия и в техникуме. В октябре 1938 года его даже приняли в комсомол. Хотя этот факт для него до сих пор остается загадкой — ведь его отец был репрессирован.

Не оставил Юрий и свое увлечение. Правда, теперь радиолюбительством особенно заниматься было некогда, с раннего утра до полуночи то учеба, то работа. Но существовали прекрасные дни — каникулы. На каникулах он собрал и настроил первый в своей жизни супергетеродинный приемник, о котором прочитал в журнале «Радиофронт». Назывался он ЛС-». Этот приемник стал без сомнения новым этапом в развитии радиотехники для всех радиолюбителей.

Вскоре в том же журнале Юрий обнаружил описание любопытного экспоната Всесоюзной радиовыставки — 16-лампового, весьма сложного приемника, автором которого был некто Докторов. Фамилия создателя Мажорову ровным счетом ничего не говорила, а вот приемник собрать захотелось. И Юрий его собрал. Он принимал много станций в коротковолновом диапазоне.

…В марте 1940 года возвратился домой отец. Оказывается, после ареста он находился в пересыльной тюрьме в Ташкенте. Его допрашивали, били, требуя сознаться, что состоит в организации анархистов. Сломали ключицу, ребро. Заставили подписывать какие-то документы. Отец не подписал ничего.

Потом его перестали допрашивать, словно о нем забыли. Скорее всего, так и было. И только поездка матери Юрия в Москву, где она пробилась к следователю на Лубянку, помогла освобождению отца.

Через полгода, в октябре 1940-го. Юрия Мажорова призвали в армию. Он был отличником учебы, занимался уже на 4-м курсе, и до окончания оставалось совсем немного — написать диплом, да защитить его. Однако окончить техникум ему не дали.

В военкомат Юрия Мажорова провожали всей семьей — отец, мама, сестра Аня. На площади перед зданием Ташкентского военкомата — толпа людей, слышится смех, плач, шутки, выкрики.

Вскоре подали автомашины. Какой-то военный выкрикивал фамилии. среди которых была и его, Мажорова. Теплые вещи приказали вернуть провожающим. Это показалось странным, ведь призывники считали, что их сегодня же отправят эшелоном куда-нибудь на Север или как минимум в Центральную Россию. Но их отправили, по сути, на соседнюю улицу, которая называлась Саперной. Там располагалась воинская часть и школа младших командиров.

Прозвучала команда «К машине!», они спрыгнули на плац, построились и строем зашагали… в столовую. Так 4 октября 1940 года призывник Юрий Мажоров впервые попробовал солдатский суп и кашу, надел гимнастерку и накрутил обмотки. Он попал в учебную роту, где готовили радиотелеграфистов для частей особого назначения — ОСНАЗ. В будущем выпускникам этих учебных подразделений предстояло заниматься радиоразведкой.

За время обучения курсантам роты предстояло научиться многому — принимать на слух сигналы азбуки Морзе, овладеть техникой передачи этих сигналов на радиопередатчиках, а также научиться с помощью радиопеленгаторов определять местоположение источников радиосигналов.

Воинской частью командовал капитан Плошай, который недавно вернулся из Испании. На его гимнастерке красовался боевой орден Красной Звезды. Первый месяц ушел на отработку курса молодого бойца — строевая подготовка, отход и подход к начальнику, приветствие, движение в строю. Курсанты пели строевые песни: «По долинам и по взгорьям», «Броня крепка и танки наши быстры».

На исходе месяца они приняли присягу и получили оружие — винтовки 1896 года конструктора Мосина. Начались тренировки по сборке и разборке оружия.

Однако вскоре начались занятия по специальности. Курсантов учили приему на слух. Они сидели в наушниках, а преподаватель передавал на ключе азбуку Морзе. Сначала все делалось на малой скорости, потом она нарастала. Не всем удавалось освоить быстрый прием. Начались отчисления. Курсантов переводили в хозвзвод, в шоферы-мотористы, а то и отправляли в другие части.

У Мажорова прием на слух шел хорошо. Вскоре он принимал уже 120 знаков в минуту.

Дальше были занятия на ключе. Через пять месяцев Юрий не только успешно принимал на слух, но и передавал на ключе 140, а иногда и 150 знаков в минуту.

В марте 1941 года Мажоров ознакомился с новой по тем временам «радиостанцией скоростного бомбардировщика», или сокращенно РСБ. Это был наземный вариант станции. Он разворачивался в палатке. Боевой расчет курсантов расконсервировал и собрал станцию. Была установлена связь с дальним корреспондентом.

Через месяц Юрий Мажоров и несколько его товарищей подали рапорты, попросили о досрочной сдаче экзаменов и отправке их на боевую работу. Да, именно на «боевую работу», ведь радиоразведка всегда ведет реальный поиск.

В конце апреля экзамены были сданы досрочно, Мажорову присвоили звание младшего командира, и в петлицах появились два треугольника. Он был направлен для дальнейшего прохождения службы на пункт радиоразведки, который дислоцировался в районе Троицких лагерей, что в тридцати километрах от Ташкента.

Пунктом командовал старший лейтенант Иван Иванин, подразделение выпускников учебной роты принял под свою команду лейтенант Бачков.

Главной задачей вновь прибывших стал прием радиотелеграмм, которые направляла английская колония в Сингапуре непосредственно в Британию. Это были зашифрованные радиотелеграммы. Мажоров и его товарищи заносили эти радиотелеграммы в толстые тетради, однако, что с ними дальше делать, никто не знал. Тексты не расшифровывались, собирались в большие стопки и пылились в сейфе.

Жизнь входила в спокойное, размеренное русло. Однако все изменилось в одночасье, 22 июня 1941 года. Младший командир Мажоров находился в этот день в увольнении, дома. Пообщавшись с родными, он включил свой любимый радиоприемник. Полазил по волнам, настроился на Берлин.

«В дневные часы, — вспоминает Юрий Николаевич, — слышимость была отличная, громкая чистая без помех. Я обратил внимание на то, что немцы передавали бравурные марши, прерываемые краткими сообщениями. В школе немецкий язык мы учили плохо и устную речь почти не воспринимали. Поэтому поначалу я не обратил внимания на то, что вещал диктор. Но потом вслушался, попытался перевести… Немцы говорили о вероломстве русских, несоблюдении договоров, о том, что фюрер дал приказ перейти границу и начать войну.

Сначала я растерялся, сказал родителям, якобы немцы говорят о войне с Россией.

Мы с отцом быстро настроились на Москву. Но московское радио вело обычные передачи. И только в 15 часов по ташкентскому времени было передано важное правительственное сообщение. Выступил Молотов, сказал, что Германия вероломно, без объявления войны напала на нашу страну, бомбардировке подверглись города Киев, Минск и наши войска дают отпор фашистским агрессорам.

Мы сидели, как оглушенные. Потом отец сказал: началась война и солдату надо быть в части.

Я быстро собрался, распрощался с родными и поехал. Мы расставались с надеждой на скорую победу. Боже мой, как наивны мы были!

В части состоялся митинг. На нем выступили начальник пункта Иванин, замполит Кошелев. Они с уверенностью говорили, что дни фашизма сочтены, и мир скоро станет свидетелем нашей победы.

Ночью, после отбоя солдаты долго не спали, обсуждали произошедшее. Многие сожалели, что война скоро закончится, и фашистов разгромят без них. Некоторые утром решили написать рапорта с просьбой направить их на фронт».

Однако прошло несколько дней, и стали поступать острожные сообщения об отступлении наших войск. Как же так? Красная армия — самая сильная и могучая — и вдруг отступает. Эти вопросы неотступно преследовали Юрия Мажорова.

Впрочем, и не его одного.

3 июля по радио выступил Сталин. И вот теперь стало ясно, насколько плохо обстоят наши дела.

Однако в разведпункте, в котором проходил службу Мажоров, все было по-прежнему. Они слушали Сингапур и в тетради заносили шифрованные радиограммы. Казалось, в первые месяцы отступления о них попросту забыли.

Вспомнили в середине августа. Поступила команда: подготовиться к передислокации. На пункте свернули технику и прибыли в дивизион на Саперную улицу. Оттуда — погрузка в эшелон. Но он двинулся не на фронт, а в обратную сторону — на юго-запад в город Ашхабад. Не доезжая километров тридцать до города, дивизион остановился в ущелье Фирюза. Сюда стали прибывать радиопункты из других мест.

Вскоре объявили: 490-му дивизиону предстоит выдвинуться на территорию Ирана. Там фашисты активизировали свою разведдея-тельность против нашей страны. Так и случилось. Однако в Иран ушли не все подразделения.

Тем временем сводки с фронтов становились все тревожнее. Наши войска оставили Минск, пал Смоленск. Немцы рвались к Москве. Наконец на излете сентября дивизион погрузился в эшелон. Теперь всем было ясно — они едут на фронт. На третьи сутки пути начало холодать. А одеты радиоразведчики были совсем не по-зимнему: пилотки, хлопчатобумажные гимнастерки и галифе, ботинки, обмотки, шинель да плащ-накидка. Вот, собственно, и все.

Стоял уже октябрь, и, едва эшелон выехал за пределы Казахстана, пошли затяжные, холодные дожди. В Ульяновске выпал снег, температура опустилась ниже нуля.

Правда, в такой погоде был свой плюс. Дивизион избежал бомбежек.

9 октября 1941 года, миновав город Ковров, радиоразведчики разгрузились. Уже крепко морозило. Стали разводить костры. Но как только небо прояснилось, послышался рокот немецких самолетов и на стоянку дивизиона было сброшено несколько бомб. К счастью, никто не пострадал.

Вскоре удалось отыскать землянки, выкопанные солдатами какой-то части, размещавшейся здесь ранее. Устроившись, начали боевую работу. В одной землянке развернули радиоприемники, в другой — оперативный отдел. Две группы с радиопелегаторами были высланы по флангам вперед километров на сто.

Один из таких радиопунктов развернулся под городом Муромом. Сразу же следовало установить связь с этими радиопунктами. Но связи не было. Причина оказалась достаточно проста: наши рации работали только на коротких волнах до 75 метров. А на этих волнах прямая связь возможна только на небольшие расстояния, так как волны быстро затухают, поглощенные наземными объектами.

В Средней Азии все обстояло иначе, ведь отражение волн от ионосферы зависит от солнечной активности. А какая солнечная активность поздней осенью в Подмосковье? Однако прежде никто об этом не подумал. Во всяком случае, никаких инструкций, документов на эту тему в дивизионе не было.

Мажоров доложил свои соображения командиру дивизиона. Но ответ начальства не блистал оригинальностью: «Нет связи? Налаживай связь!»

Пришлось провести «первую научно-исследовательскую работу», как шутил позднее Юрий Николаевич, в ходе которой установили, что РСБ осуществить связь ночью и вечером не способна.

Кстати, тогда же Мажоров предложил командиру дивизиона, дабы не тратить время на развертывание, установить РСБ на автомобиле ГАЗ. Поначалу командир воспринял это предложение в штыки, однако позже согласился.

А обстановка на фронтах ухудшалась. Немцы все ближе подходили к Москве, начались постоянные налеты на столицу. Несколько раз бомбили железнодорожный узел в Коврове.

490-й радиодивизион ОСН АЗ вступал в суровую зиму 1941–1942 годов.

Младший сержант Юрий Мажоров выключил радиостанцию. Слипались глаза после бессонной ночи, затекла спина. Он встал из-за стола. В это время, откинув полог плащ-палатки, который заменял дверь, в их помещение вошел посыльный из штаба дивизиона.

— Мажоров, тебя к командиру!

Натянув поглубже на уши шапку, запахнув шинель, младший сержант вышел на улицу. Морозный воздух перехватил дыхание. Прошло три месяца, как дивизион был переброшен из Среднеазиатского военного округа под Москву, а он никак не мог привыкнуть к этим холодам.

Да и как тут привыкнешь, если зимние холода 1941–1942 годов и вправду были лютыми. Мороз держался долго, температура опускалась ниже 40 градусов. Там, в Ташкенте, где прошло его детство и юность, он и представить не мог, что существуют на свете такие холода, такие суровые зимы.

Мажоров шел, бежал к штабу, закрывая рукавицами мерзнущее лицо, а в голове скакала тревожная мысль: зачем он понадобился командиру дивизиона? Служил вроде исправно, дисциплинированно, но какое-то недоброе предчувствие тяготило сердце.

Ну вот наконец и штаб. Он располагался в одном из зданий бывшего узла связи Красной армии. Когда в середине декабря дивизион был передислоцирован сюда, в поселок Ленино-Дачное, здесь стояли только коробки домов без крыш, окон и дверей. Теперь дивизион худо-бедно обжил это пространство.

Мажоров отыскал кабинет командира дивизиона, доложил о прибытии. В кабинете кроме командира майора Логинова были начальник штаба капитан Иванин и начальник оперативного отдела капитан Крылов.

Первым заговорил командир.

— Наши войска отбросили немцев от Москвы, где на 150 километров. а где и на 250.

Юрий, хоть и был младшим сержантом, но обстановку на фронте знал не хуже командира дивизиона. Знал, что Красная армия освободила города Калинин, Калугу, оставили фашисты и Тулу.

— Однако налеты на Москву продолжаются, — майор Логинов склонился над картой, развернутой у него на столе, — и теперь они все чаше проходят ночью. Я правильно говорю, товарищ младший сержант?

— Так точно, товарищ майор! — ответил Мажоров и тут же понял, к чему клонит командир. У него засосало под ложечкой. Он ведь докладывал майору Логинову, что их радиостанция (РСБ), предназначенная для самолетов-бомбардировщиков и приспособленная для работы на земле, никуда не годится.

Однако тогда отсутствие ночной связи штаба дивизиона с пеленгаторными пунктами, видимо, мало беспокоило командование. Немцы делали налеты в основном в светлое время суток, а днем связь была. И вот фашистские летчики изменили тактику. Теперь они стараются прорваться к Москве по ночам. А в это время дивизион глух и нем: штаб не слышит пеленгаторщиков, пеленгаторщики — штаб. Выходит, радиодивизион, по сути, небоеспособен.

У Мажорова похолодело внутри. Он сам испугался этой мысли. Майор внимательно смотрел на младшего сержанта. Командир не стал говорить о небоеспособности дивизиона. Такие слова, произнесенные вслух, могли стоить ему жизни. И он это понимал.

— Значит, немцы все больше летают по ночам. А у нас ночью с пеленгаторными пунктами связи нет. Так, Мажоров? — спросил Логинов.

— Так… — кивнул совсем не по-уставному младший сержант. В кабинете установилась тишина.

— Разрешите, товарищ майор, — сказал Мажоров сдавленным, сухим голосом и, не ожидая разрешения, стал говорить.

— Я уже докладывал, что без переделки нашей радиостанции ночью связь обеспечить нельзя. Волны не проходят.

И тут заговорил начальник штаба, стоявший у окна и доселе молчавший.

— Волны, говоришь, не проходят, сержант? — Он раскинул руки и хлопнул себя по бокам. — А голова тебе на что дана и руки? И волны, я тебе скажу, ни при чем.

Начштаба подошел почти вплотную к Мажорову.

— Если не будет связи ночью, я тебя расстреляю.

В кабинете вновь повисла тишина.

Мажоров понимал, что подвести подчиненного под расстрел в ту пору не составляло туда. Более того, такие случаи были, и он о них прекрасно знал. Понимал Юрий и другое — что молчать нельзя, надо защищаться.

Подавляя внутреннюю дрожь и собравшись с силами, младший сержант сказал:

— Знаю, что расстрелять меня во фронтовой обстановке не составляет труда, но связь от этого все равно не появится…

И Мажоров вновь повторил все, что знал о распространении волн, их отражении от ионосферы, зависимости от солнечной активности.

Когда он закончил, начальник оперативного отдела капитан Крылов поинтересовался:

— Так что можно сделать в этих условиях? Ты же сам понимаешь, Мажоров, мы должны найти выход.

— Он есть, — ответил младший сержант, — надо переделать нашу РСБ.

— Что тебе для этого надо?

— Нужны воздушные конденсаторы переменной емкости. Их можно демонтировать из некоторых приемников. Например, из приемника БУ-234 или СИ-235.

— Хорошо, — в конце концов закончил командир. — Иди, работай.

Мажоров развернулся и вышел из кабинета. Его вроде и отпустили, а на душе кошки скребли.

…Недели через полторы Мажорова вновь вызвал командир дивизиона и вручил бумагу. В ней говорилось, что для выполнения спецзадания младшему сержанту Мажорову Ю.Н. разрешается работа в спецхранилище и демонтаж деталей из радиоприемников.

Юрию выделили автомашину, дали в помощь старшину Казанцева, и они выехали в деревню Черемушки, где и находилось то самое спецхранилище, в котором складировались отобранные у населения в начале войны радиоприемники.

Мажоров ехал и не знал, радоваться ему или печалиться. С одной стороны, его наконец услышали, дали разрешение, словом, все то, что он просил, с другой… Если он ошибается в своих расчетах и у него не получится модернизировать эту радиостанцию? Ведь он не инженер и даже не техник, его забрали на фронт с последнего курса техникума связи. У него и диплома-то нет.

Только он понимал: кому сегодня нужен его диплом? Нужна связь. Если ее не будет, расстрелять, возможно, и не расстреляют, но штрафбат обеспечен. Да, заманчивая перспектива.

Потом, с годами, уже после войны, он будет анализировать эту во многом парадоксальную, и в то же время весьма непростую ситуацию, которая могла закончиться для него трагедией.

Он был всего лишь младшим сержантом, и в его обязанности не входила реконструкция передающей аппаратуры. Такой аппаратуры, которая создавалась конструкторами и производителями. И тем не менее за отсутствие связи на ней спрашивали не зампотеха дивизиона, не старшего техника, а его. Даже грозились расстрелять.

Ответ тут только один. И командир дивизиона, и даже скорый на расправу начштаба понимали, что именно Мажоров сможет решить эту сложную техническую задачу и вытянуть РСБ на нужный уровень.

Так, собственно, и случилось.

Вот как об этом вспоминает сам Юрий Мажоров:

«Хранилище располагалась в здании, где до войны был институт. Оно размещалось на втором этаже. Какой-то сотрудник повел меня туда. Снял печати, открыл дверь и включил свет.

Передо мной оказались сотни приемников самых различных марок. Они стояли в шкафах, на столах, штабелями на полу.

В довоенные годы наиболее распространенными были приемники СИ-235, ЭЧС-2, ЦРЛ-10. Перед войной Минский радиозавод выпустил приемник “Пионер” и приемник более высокого класса “Маршал”.

Я с собой прихватил плоскогубцы, кусачки и отвертку. Отобрал восемь приемников 6Н-1 и начал свою разрушительную работу.

Был уже вечер, а дело шло не быстро. Наблюдавший за мной соглядатай утомился и решил пойти попить чаю и отдохнуть.

Когда я закончил, мне дали подписать акт, в котором излагалось, что изъято из приемников, — а все они имели внутри копии квитанций об изъятии приемника на хранение на весь период войны.

В часть мы вернулись поздно. На другое утро я приступил к практической реализации замысла по переделке РСБ.

…Уже на следующий день с пеленгаторных пунктов сообщили об отличной слышимости на протяжении всей ночи».

Подобные технические проблемы еще не раз будут возникать перед Юрием Мажоровым. Их поставит перед радиоразведчиками сама война. А вот почему решением этих крайне насущных в условиях фронта задач придется заниматься именно ему, вопрос. Потом, став уже крупным ученым, директором научно-исследовательского института, генералом, он и сам будет искать ответ на него. И придет к выводу: причин много, но одна из главных — его, мажоровская, пытливость, желание во всем разобраться и дойти до сути и, конечно же, зарождающийся инженерный талант. Старшие и более опытные офицеры разглядели его уже тогда, в войну, в совсем еще молодом человеке.

Его командир лейтенант Шинко, разговорившись как-то с сержантом, очень тепло, по-доброму сказал: «Знаешь, Мажоров, из тебя получится хороший офицер, военный инженер». И, заметив на лице Юрия недоумение, подтвердил: «Да, да… Ты подумай хорошенько, чтобы связать свою жизнь с армией».

Слова командира оказались пророческими. Однако в ту пору ни о чем подобном сам Юрий не думал. Его волновала не будущая военная карьера, а самые прозаические, будничные заботы. Например, как избавить свое подразделение от постоянной нехватки бензина.

Дело в том, что РСБ для бесперебойной работы требовала немалое количество электроэнергии. Движок, который давал эту энергию, работал на бензине. Командиры заклинали, требовали экономить бензин, и подчиненные экономили. Но его все равно катастрофически не хватало. Ведь на дворе стояли лютые морозы, а переохлажденный агрегат завести — дело практически безнадежное. В то же время в подразделение поступала электроэнергия от московской сети.

Мажоров вскоре решил эту техническую проблему. Нашел трехфазный электромотор со шкивом. Проверил его обмотки. Они оказались в порядке. На деревянной основе укрепил мотор, с РСБ снял электрогенератор и разместил его здесь же. Взял резиновый ремень. Получился электроагрегат. Подключил его к сети. Так они стали экономить бензин.

Тогда впервые им и заинтересовался лейтенант Шинко. Ознакомившись с «рацпредложением» Мажорова, он и сказал Юрию те пророческие слова.

Разумеется, были и иные задачи, которые ставило перед радио-разведкой руководство. Так, однажды, как сообщило «солдатское сарафанное радио», кому-то из генералов Генштаба в голову пришла идея якобы немецкие летчики в период бомбардировки, находясь в небе Москвы, получают некие направленные сигналы. Два фашистских передатчика образуют перекрестие. Попав в зону, где оба сигнала принимаются одинаково, летчик знал: он находится над Москвой. И сбрасывал бомбы вне зависимости от того, видел ли он под собой землю или нет.

Радиодивизиону поручили проверить эту версию. Разведчики потратили немало времени и сил на поиск предполагаемых сигналов. Но ничего не обнаружили. Кроме того ни на одном из сбитых самолетов не было найдено никаких приемных устройств, кроме штатных средств связи.

Свою лепту в проверку этой версии внес и сержант Мажоров. Он предложил проверить прием сигналов в диапазоне УКВ. использовав для этой цели приемник со сбитого немецкого самолета «Юнкере». Можно было поднять приемник УКВ на аэростате, но возникли неразрешимые по тем военным временам технические проблемы: как организовать электропитание приемника, управление перестройкой, передачу сигнала.

Мажоров даже пытался с помощью маленького мотора постоянного тока и механизма от часов-ходиков осуществить дистанционную перестройку, но, увы, «конструкторские» изыскания окончились неудачей.

И тем не менее он никогда не останавливался и разочаровывался. Неудачи не смущали молодого сержанта. Вскоре он принял участие в операции радиоразведки в районе Демянска.

Наше командование приняло решение мощными помехами не дать возможности организовать бесперебойную связь 16-й фашистской армии, попавшей в окружение, с Берлином.

В качестве передатчика использовалась радиостанция, размещенная в районе города Куйбышев (ныне Самара).

Операторы радиодивизиона следили за немецкой связью, а также за передатчиком помех, и давали команды на уточнение частоты передатчика. Ведь немцы то и дело пытались уйти от помех. Задачу выполнили успешно. А вскоре в Красной армии были созданы первые, так называемые «помеховые», дивизионы, которые заложили основу для создания службы радиоэлектронной борьбы.

Несмотря на напряженные фронтовые будни, Мажорова не покидал «инженерно-конструкторский зуд». Теперь он решил усовершенствовать радиостанцию «Север». Безусловно, станция важная, нужная, но маломощная. Разведпункты жаловались на плохую слышимость. Держать включенной постоянно более мощную РСБ не было возможности, не хватало топлива. Радистов приходилось буквально заставлять работать на «северках». Потому у Юрия просто руки чесались, как хотелось добраться до «Севера». Однако легко сказать, да нелегко сделать. Ну, заменил он входную лампу на более мощную. Да, мощность возросла, но незначительно.

И тогда Мажоров выносил идею и решил, что сам сделает передатчик, но с мощностью в десять раз больше, чем нынешний, заводской.

Перелистав свои записи в блокноте, схемы, Юрий посчитал, что правильным будет сделать передатчик на одной лампе.

Подходящие лампы к тому времени уже появились в бригаде, и он попросил их ему выслать. Нарисовал схему, рассчитал детали. Теперь оставалось найти эти детали.

Сопротивления и конденсаторы вытащил из ЗИПов, катушки намотал сам. Сложнее всего было достать антенный вариометр. Но и его удалось добыть на самолете «Аэрокобра», которые поставлялись по ленд-лизу. Самолет сбили, но он дотянул до своего аэродрома, правда, почти весь сгорел. Но хвост остался цел. Там и нашелся вариометр для передатчика. Сам передатчик Мажоров смонтировал в фанерном ящике из-под посылки, которую прислали ему родители из Ташкента.

Вскоре он вышел в эфир. Результат превзошел ожидания. Абоненты давали хорошую оценку слышимости и тональности.

Но главное было не в этом. Передатчик позволял работать полным дуплексом, то есть при отжатом ключе он ничего не излучал и не мешал вести прием абонента. Подобного не было ни у РСБ, ни у «Севера». Ведь дуплекс значительно ускоряет радиообмен, так как во время передачи можно слышать абонента, следить за тем, что он упустил, или чего-то не понял. При симплексной связи такой возможности нет.

О новом передатчике вскоре стало известно командованию дивизиона. При первом осмотре начальство удивилось странному виду передатчика, уложенного в почтовый ящик, но, разобравшись в сути, похвалило изобретателя и дало добро на эксплуатацию. Более того, поступила команда создать такие передатчики для двух разведпун-ктов. Что, собственно, и было сделано.

А война тем временем продолжалась. Когда немцев погнали на Запад, вместе с войсками двинулись и наши радиоразведчики. Юрий Мажоров вместе со своим радиодивизионом прошагал дорогами Тульской, Орловской, Брянской областей, участвовал в Курской битве, воевал на Украине, в Польше. Победу встретил в Германии.

Во время войны произошло много событий — Юрий Мажоров дважды мог реально погибнуть, но, к счастью, выжил. Был удостоен ордена Красной Звезды и получил его в Кремле.

Но, пожалуй, самое важное — на войне он стал офицером, что определило его дальнейшую судьбу, и там же. на фронте, он нашел свою любовь — девушку по имени Таня Кострова, которая стала его женой и верной спутницей на всю жизнь.

Утром, еще до построения дивизиона, старший лейтенант Мажоров прибыл к командиру части майору Воропаеву.

— Ну что там с пеленгатором, докладывай.

— Да все нормально, товарищ майор, исправил. Не работает один сменный диапазон. Пришлось разобрать блок. От сырости окислилась и оборвалась в месте пайки контурная катушка. Устранил обрыв.

— Н-да… — протянул майор, стараясь глядеть куда-то поверх головы Мажорова. Потом встал, вышел из-за стола.

— Спасибо, Юра, — совсем не по-строевому сказал Воропаев.

Мажоров улыбнулся:

— Так что в Москву на рембазу везти не надо.

Он вышел из кабинета командира. С лица еще не сошла улыбка, а в душе скребли кошки. Отвернулся к окну. За стеклом в лучах яркого утреннего солнца блестел-переливался девственно-белый, выпавший за ночь снег. Офицеры спешили на утренний развод. Заметив Мажорова в окне штаба, махали ему, приветствуя. Но он словно не замечал их.

Сейчас, побывав в кабинете командира, Юрий особенно остро осознал горькую мысль, которую прежде гнал от себя. За спиной у него был фронтовой авторитет, опыт, их никто не собирался оспаривать. Он мог служить, активно работать, вот так, как сейчас, заниматься сложным ремонтом техники, и даже получать за это командирскую благодарность и рукопожатие. И только. Не больше. Ведь когда у них в дивизионе освободилась должность помощника командира по технической части, его, фронтовика, орденоносца, знатока техники на эту должность не назначили. Приехал молодой, не нюхавший пороха выпускник военной академии связи лейтенант Иванов. Откровенно говоря, «академик», как его звали в части, технику знал слабовато, и потому хвосты за ним нередко приходилось зачищать Мажорову. Так произошло и на этот раз. Из строя вышел радиопеленгатор 51-ПА-1. Помпотех не протяжение нескольких дней безуспешно пытался его оживить. Потом пришел к командиру и доложил: ремонт пеленгатора в части своими силами невозможен, надо отправлять на рембазу в Москву.

На дворе стоял февраль 1946 года. Радиодивизион располагался на территории Болгарии. Что и говорить, где Болгария, а где Москва, свет не ближний. Командир дивизиона это вполне трезво осознавал, и потому пригласил к себе Мажорова, попросил посмотреть пеленгатор. К тому же предложил сделать это тактично, чтобы не узнал Иванов. Ну что ж, тактично, значит, тактично. Мажоров отправился на пеленгатор ночью, а утром доложил об успешном ремонте. Только вот успех этот радости не принес.

По возвращении домой со службы Юрий поделился горькими размышлениями с женой. В конце концов они пришли к выводу — надо либо демобилизовываться, возвращаться к гражданской жизни, либо попытаться поступить в военную академию.

Однако жизнь направила их по третьему пути. Летом 1946-го начальник штаба дивизиона вызвал к себе Мажорова и сообщил об откомандировании Юрия в распоряжение Главного управления кадров Минобороны. Предписание об откомандировании следовало получить в штабе бригады в Кубинке.

Приказ есть приказ. Собрав нехитрые пожитки. Мажоров с женой убыл из Болгарии в Союз, на Родину. В штабе бригады его принял заместитель по технической части подполковник Виктор Чайка. Он сообщил, что командование решило дать ему возможность уйти на гражданку, вручил пакет с его личным делом. С ним Мажоров и отправился в ГУК на Фрунзенскую набережную. Внутренне он уже смирился с тем, что вскоре сменит офицерский мундир на іражданский пиджак.

Но судьба сделала резкий поворот. Кадровик-подполковник, который принимал у Мажорова пакет с личным делом, неожиданно спросил:

— Что вы там натворили?

В первую минуту Юрий даже растерялся, но, придя в себя, твердо ответил:

— Ничего недостойного я не сделал. Но ежели армии не нужен, готов уйти на гражданку.

Подполковник пристально посмотрел на Мажорова и попросил прийти часа через три. В назначенное время кадровик встретил Юрия с улыбкой, как старого знакомого:

— Да, действительно, ничего вы не натворили. Потому придется увольнение отложить. Нам нужны радисты.

— И что же? — не понял Мажоров.

— Мы направляем вас служить в Германию.

— Когда?

— Немедленно…

Так старший лейтенант Мажоров оказался в Германии во второй раз. Попал он служить в Тюрингию в городок Блайхероде, что находится западнее Лейпцига. Там разворачивалась бригада особого назначения резерва Верховного командования.

Действительно соединение это было весьма необычным, пожалуй, единственным уникальным формированием в Вооруженных Силах Советского Союза. Здесь можно было встретить специалистов самых различных родов войск — танкистов и топографов, химиков и артиллеристов, радистов и саперов. Среди этого странного, на первый взгляд, разномастного войска можно было запросто встретить тогда еще никому не известных Сергея Королева и Николая Пилюгина, Бориса Чертока и Леонида Воскресенского. Это потом они станут генеральными конструкторами, академиками, Героями, а тогда были просто гражданскими специалистами.

Бригада состояла из дивизионов различного назначения. Например, из дивизиона наземной подготовки ракет, дивизиона обслуживания и пуска, дивизиона крылатых ракет.

Главная задача спецов бригады — изучить все, что осталось у немцев от ракетной техники. Правда, до нас здесь, в Тюрингии, уже похозяйничали американцы. Они вывезли главного германского ракетчика Вернера фон Брауна и его ближайших помощников, техническую документацию, образцы изделий.

Позже по совместным договоренностям Лейпциг вошел в нашу зону оккупации. И теперь этими проблемами должны были заняться специалисты из бригады особого назначения.

Мажоров сначала попал на должность техника команды наземных испытаний, потом стал инженером-расчетчиком пульта верти-кальних испытаний ракеты и, наконец, помощником начальника электрогруппы.

В начале работы у них не было ни матчасти, ни ракет. Занялись разборкой оставшихся документов: находили, изучали, систематизировали.

К работе были привлечены немецкие специалисты, трудившиеся в институте фон Брауна. Ведь американцы вывезли только руководителей института, а рядовых сотрудников оставалось немало.

Группа, в которой трудился Мажоров, занималась документацией по системе управления полетом ракеты ФАУ-2. А если еще конкретней, то приборным отсеком. Другая группа изучала схему бортовой сети и работу автоматики, третья — разбиралась с системой подачи топлива.

Активно участвовал в работе их группы будущий академик Борис Черток. На него надели военную форму, офицерские погоны, но выглядел он сугубо штатским человеком. Немцы звали его «майор Шерток».

В ходе деятельности стала складываться группа офицеров, которой предстояло продолжить не только изучение документации, но и в ближайшем будущем осуществить запуск первых ракет, собранных на базе ФАУ-2. В ту группу вошел и Юрий Мажоров.

В 1947 году начались тренировки на материальной части. Однако вскоре пришло известие, что под Сталинградом создается Государственный центральный полигон и бригада должна туда передислоцироваться.

…В июле 1947 года начался отъезд на Родину. Сложно сказать, как это воспринимали другие, но Юрий и Татьяна Мажоровы уезжали с легким сердцем. Они хотели в Советский Союз. Да, понимали, там тяжело. И ехали они в неведомые края. Пусть здесь более благоустроенно, но все равно постыло — чужая земля, чужие люди. Они искренне хотели домой.

Однако, как известно, Родина не всегда встречает своих офицеров с распростертыми объятиями. Так было и на сей раз. Станция Капустин Яр, голая, выгоревшая степь. Штабеля досок, разгруженные у насыпи железнодорожного полотна. Пыль, духота. Вдоль дороги деревянные домики, обмазанные глиной летние кухни. Это и есть Первый государственный центральный полигон. Начали ставить палатки, возводить штабные домики. Кстати говоря, для немецких специалистов, приехавших из Германии, построили дома, для своих достаточно и палаток.

К северу от железной дороги, в десятке километров, возводился испытательный стенд для реактивных двигателей. На краю большого обрыва монтировалась металлическая конструкция стенда, из железобетона сооружался колодец для отвода газов, подземные бункеры для установки аппаратуры. Еще дальше в степи возводилась стартовая позиция — бетонная площадка, к которой была проложена такая же бетонная дорога. Там же находилось и рабочее место Ма-жорова — электромашина в капонире и бронеколпак со смотровой щелью. Все это располагалось метрах в сорока от пускового стола.

Каждое утро офицеры забирались в кузов дежурного студебекера и их везли к месту работы. Дорога на службу становилась истинным мучением. За машиной поднимались огромные пылевые тучи, и сидящие в кузове превращались в пропитанных пылью чудовищ.

Жили Мажоровы в маленькой комнатке, в бревенчатом доме, которую снимали у местных жителей. Осенью грязь на улицах Капустина Яра была просто фантастической. Толстые пласты пыли под воздействием влаги размокали и превращались в непроходимые топи. Даже переход с одной стороны улицы на другую превращался в целое приключение.

Офицеры нередко шутили над своим житьем-бытьем. «Скажи, какой твой любимый город?» И получали ответ: «Капустин Яр». «А какая самая любимая песня?» — «Прощай, любимый город».

Однако шутки шутками, а работа по подготовке к первому запуску ракеты шла энергично. Уже в сентябре 1947 года на стартовой позиции появилась настоящая ФАУ-2. Ракету ставили вертикально на пусковой стол, присоединяли штекеры и начинали проверку цепей и установку приборов.

Приборный отсек Мажорова находился в верхней части ракеты, примерно на высоте шестого этажа многоквартирного дома. Чтобы добраться до него, приходилось карабкаться по выдвижной пожарной лестнице до верхней точки ракеты. На эту лестницу поднимали монтажный столик, собирали мостик, на котором и приходилось работать. Пожарная машина с лестницей уезжала, а Юрий оставался на этой «верхотуре», пристегнутой для безопасности карабинами.

В степи все время ветрено, ракету качает, и вместе с нею качался и Юрий. И полбеды, если бы это был детский аттракцион, но там предстояло выполнить большой объем работ — установить источники питания, вскрыть отсеки, где стояли гироскопы и сервоусилители.

После проведения этих работ Мажоров спускался вниз.

Потом ракету заправляли компонентами топлива для турбины насоса подачи топлива и окислителя. После включения и короткой работы турбины заливался спирт и жидкий кислород. Следующий этап — отработка автоматики с пультов управления. Проверялась цепь за цепью.

Окончив тренировку, сливали компоненты топлива и окислителя, все обесточивали и разбирали. Ракету спускали и отвозили на запасную площадку.

А на следующий день все начиналось заново.

Мажорова назначили на должность начальника 5-го отделения 1-го управления Государственного центрального полигона. У него даже появились подчиненные — взвод солдат. Однако все это уже было с ним. И служба с утра до ночи, и солдаты в подчинении. Но тогда шла война. А теперь?

Вольно или невольно он задавал себе прежний вопрос: что дальше? У него за спиной лишь ташкентский радиотехникум. А ему уже 26 лет. Откровенно говоря, не хотелось остаться недоучкой на всю жизнь.

Посоветовавшись с женой, решил подать рапорт с просьбой о поступлении в военную академию. Комбриг генерал Тверецкий не возражал и рапорт подписал.

А пока служба шла своим чередом. Наступило время первого пуска. Ракеты были доставлены на полигон. Подготовку к пуску возглавили Королев, Вознесенский, Пилюгин. Председателем госко-миссии стал главный маршал артиллерии Николай Воронов.

Пуск назначили на середину октября 1947 года. 14 октября все выехали на старт. Метеоролога на этот день обещали хорошую погоду.

Начали установку, заправку ракеты, проверку. К 8.00 было все готово. Не было только самого малого — погоды. Низкая облачность, северный ветер с дождем. В готовности номер один просидели до вечера. Последовала команда «отбой».

На 15 октября метео дало плохую погоду, но небо, наоборот, заголубело, выглянуло солнце. Вечером объявили готовность на 16 октября. Но снова с утра небо обложено тучами. Начальник полигона генерал Вознюк был вне себя.

Наконец 18-го в небе показались просветы и все заняли свои рабочие места. Мажоров забрался в бронированный колпак.

И вот пошли последние секунды перед стартом. Степь оглашается мощным ревом двигателя. Трясется все вокруг. В прорезь бронеколпака Юрий видит, как ракета, окутанная пламенем, поднимается со стола. Едва качнувшись, она продолжает ползти вверх. От струи газов поднимается огромное облако пыли.

Мажоров, не выдержав, выскакивает из своего укрытия и, как завороженный, провожает взглядом улетающую ракету.

Из всех укрытий выскакивают люди и радостно поздравляют друг друга. Впервые нами запущена баллистическая ракета. И это сделали мы.

Через двадцать минут пришло сообщение, что ракета достигла намеченного района и попала в заданный квадрат. С новой силой зазвучали возгласы: «Ура!» Маршал Воронов поздравил всех с первым пуском.

Успех вдохновил. Началась подготовка ко второму пуску. Правда, через три дня радио Би-би-си сообщило о том, что в Советском Союзе запущена баллистическая ракета. Назвали даже место запуска — район Сталинграда.

Поднялась страшная суматоха. НКВД начал срочную проверку жителей окрестных деревень. Неблагонадежные срочно высылались из этих районов. Введен жесткий контроль за въездом и выездом каждого.

Потом были другие пуски — удачные и неудачные.

В июне 1948 года Мажорову объявили, что рапорт его о поступлении в академию удовлетворен, и надо ехать в Ростов-на-Дону для сдачи предварительных экзаменов. Юрий бросился в библиотеку, набрал учебников по алгебре, геометрии, физике, русскому языку. Надо было многое вспомнить, забытое в период войны и послевоенных лет.

Сдача экзаменов проходила в Ростовском артиллерийском училище. Вместе с сослуживцем майором Плотниковым они успешно преодолели медицинскую комиссию, экзамены и отправились обратно в часть. Теперь предстояло ждать вызов из академии.

Мажорова смущал предстоящий экзамен по топографии, которую он никогда не изучал. Но что поделаешь — стал заниматься самостоятельно. Катастрофически не хватало времени. Попросил отпуск, но его не дали.

Однако самые большие огорчения были впереди. В августе Мажорову и Плотникову объявили, что командование решило в этом году их в академию не отпускать. Мол, заменить некем. Это было настоящим ударом. Что делать?

Как ни странно, но выход подсказала жена Татьяна. Она возмущалась, высказывала недоумение и буквально требовала, чтобы они с Плотниковым написали жалобу в Москву.

Мажоров добился приема у генерала Тверецкого. Однако доводы, что ему уже 27 лет, не подействовали.

И тогда они действительно написали жалобу на имя первого заместителя главкома артиллерии маршала Яковлева.

Прошло две недели. Ночью раздался стук в окно. На пороге стоял офицер.

— Мажоров! Ты писал жалобу на генерала Тверецкого?

— Писал…

— Так вот пришел ответ. — Офицер в упор смотрел на Юрия. — Тверецкий приказал, чтоб завтра духу твоего здесь не было.

— Ну вот и прекрасно. Дайте машину, ведь до станции девяносто километров.

— Будет тебе машина!..

И офицер растворился в темноте. Действительно в полдень у ворот их дома уже стояла машина. Погрузив чемоданы, двинулись. Через три часа были на станции Баскурчак.

По приезде в Москву Мажоров отправил жену к ее родителям, а сам сел на поезд, следующий в Ленинград.

Вступительные экзамены начинались 22 августа 1948 года. Говорили о том, что конкурс велик. Так и было: прибыв в академию, он узнал, что на одно место претендует десять человек. Мажоров представил, что с ним будет, если он не поступит в академию и вернется в бригаду к Тверецкому. Значит, дороги назад у него попросту не было.

Несмотря на все тревоги и волнения, Юрий Мажоров экзамены в академию сдал успешно. Даже сочинение и диктант написал на «отлично».

Зачислили его на 5-й радиолокационный факультет. Тогда это было весьма модное направление в радиотехнике.

В 1953 году обучение в академии сократили с шести лет до пяти, и Мажоров вместе со своими сокурсниками получили дипломы.

Свою дипломную работу Юрий проводил в научно-исследовательском институте № 1 Академии артиллерийских наук. Ему предложили тему, связанную с привязкой артиллерийских позиций к местности. Ведь, как известно, топографическая привязка орудия, особенно дальнобойного, требует высокой точности своих координат на местности. Теперь эти задачи решаются с помощью космических спутников, но в 1953 году о таких аппаратах речь шла только в научно-фантастических романах.

Дипломник Мажоров предложил создать высокоточную установку, которая позволяла бы определить направление на радиолокатор с высокой точностью. Ведь к тому времени артиллерийские подразделения начали оснащаться радиолокационными станциями наземной артиллерийской разведки.

Идея оказалась новой, неисследованной. До Мажорова никто ничего подобного не предлагал. Тему утвердили.

Однако трудностей на пути реализации этой идеи оказалось немало. И тем не менее их удалось успешно решить.

Прибор Мажорова произвел на сотрудников института сильное впечатление. Посмотреть на него пришел даже сам начальник института генерал-лейтенант Благонравов. Он похвалил дипломника. А в протоколе по защите диплома записали, что работа майора Мажорова имеет пракгическое значение.

Вскоре после выпуска из академии Юрий попал в научно-исследовательский радиотехнический институт Министерства обороны, который возглавлял адмирал Берг.

Через несколько дней после прибытия в институт майора Мажорова вызвал к себе главный инженер Теодор Брахман.

Теодор Рубенович — невысок, худощав, при ходьбе хромал, был ранен в ногу на финской войне. Ученых званий и степеней не имел, но пользовался большим авторитетом у сотрудников института.

Вначале он поинтересовался, чему учили в академии, потом предложил молодому сотруднику несколько технических задач. Нарисовал схему, допустив при этом ошибку. Мажоров понял: Брахман его «прощупывает». Ответил на вопросы главного инженера, нашел ошибку. Теодор Рубенович был удовлетворен.

Откровенно говоря, Юрий, придя в институт, не сомневался, что заниматься здесь ему придется тем же, чему его учили в академии, то есть радиолокацией. Однако Брахман его ошарашил.

— Понимаешь, радиолокация — это очень важное дело, — сказал он. — Но ведь с ней надо уметь бороться.

— Бороться? — удивленно переспросил Юрий.

— Да, да. Точно, — подтвердил Брахман.

— А разве с ней можно бороться?

Что ж, вопрос Мажорова достаточно ярко отображал уровень знаний выпускника академии. Отмечу, одного из лучших выпускников. Но что поделаешь, не учили их этому в академии, более того, даже не упоминали о таком направлении. Кто знает, почему? Может, не хотели поколебать веру офицеров-радиолокаторщиков в могущество их рода войск. А вот в НИИ уже зародилось направление по созданию средств противолокации.

Дело в том, что ахиллесовой пятой радиолокации является подверженность ее радиопомехам. Поэтому по мере того, как развивались радиолокационные системы, совершенствовались и средства помех. Именно развитие помеховых систем вернуло боеспособность авиации, которая в начале 70-х годов несла огромные потери от ударов зенитных управляемых ракет.

Но это будет потом. А в середине 50-х годов научно-исследовательский институт Берга являлся единственным, который вел разработку этой темы. К этому времени была создана станция помех, которая размещалась на борзу самолета. Она могла определять направление на радиолокационную станцию, ее рабочую частоту, длительность и частоту повторения импульса.

Кроме бортовой воздушной станции конструкторы НИИ сумели создать наземную установку разведки и помех радиолокаторам бомбоприцелов самолетов.

Вот, собственно, и все, чем был богат институт по этой теме. Следует добавить, что на базе наземной станции создавалась более мощная система с несколькими передатчиками.

Брахман для начала поручил Мажорову заняться переделкой передатчика непрерывных помех. Он должен был превратиться в передатчик помех импульсных.

Юрий с удовольствием взялся за работу. Все продумал, взвесил, определил список необходимых приборов и оборудования и бросился в бюро, которое возглавлял Вадим Дьяконов.

Начальник бюро прочел список и с сарказмом спросил:

— Майор, вам больше ничего не надо?

Мажоров удивленно заморгал.

— Ну, списочек маловат.

Дьяконов выдержал паузу и вполне серьезно сказал:

— Из того, что вы хотите, у меня ничего нет. Вот только старые приборы, которые до войны принадлежали фирме «Телефункен».

Юрий стал возражать. Дьяконов больше не сказал ни слова, он нагнулся, достал из-под стола плакатик и поставил перед Ма-жоровым. На нем было написано: «Изложил свое дело? А теперь убирайся!»

Пришлось брать, что предлагали. Кое-что из старых приборов «Телефункена» удалось использовать, но не хватало очень важного прибора — импульсного осциллографа. А без него, как без рук.

Правда, через некоторое время Дьяконов смилостивился и вытащил из своих загашников новенькой осциллограф.

И тем не менее для успешной работы не хватало то одного, то другого. Приходилось что-то придумывать самому, как-то изворачиваться, искать, конструировать.

Но работа шла, и достаточно успешно. Вскоре передатчик стал передавать импульсные помехи.

Главным видом помех для радиолокационных станций были шумовые помехи. Они, собственно, и маскировали отраженный от цели сигнал. Но эти же помехи делали невозможным контроль за РЛС. Станция могла в любой момент сменить частоту и уйти из-под помех. И потому конструкторы помеховых систем старались создавать шумы в максимально широком диапазоне частот.

Примером тому — создаваемая в те годы станция заградительных помех «Завеса». Она безусловно была мощная, но в то же время очень энергоемкая, громоздкая и тяжелая. Достаточно сказать, что для ее размещения строился специальный самолет.

Разумеется, ученые понимали: больше наращивать вес и энергоемкость станции невозможно. Надо искать иные, альтернативные пути. И тогда возникла идея: вместо широкополосной шумовой помехи излучать помеху импульсную, подобную импульсам РЛС. Идею надо было проверить на практике. Вот тогда Брахман и поручил эту работу молодому научному сотруднику НИИ майору Мажорову. По сути, это означало ведение исследовательских работ по созданию системы ответных помех.

А поскольку действующая установка импульсных помех уже была готова, Мажорову удалось быстрее других начать исследования нового вида помех. В помощь ему дали техника Михаила Чемези-нова. Вместе они собрали необходимую аппаратуру и выехали на полигон.

Летный испытательный полигон НИИ располагался в районе нынешнего Сиреневого бульвара. Там был аэродром и три самолета — два Ила и один Ми-2.

Установив аппаратуру в одном из самолетов, они начали испытания. Самолет проводил полеты на различных высотах и режимах. Мажоров и Чемезинов налетали тогда более 100 часов.

«Результаты нашей воздушной работы, — скажет потом Юрий Мажоров, — оказались очень впечатляющими. Так тихо и почти незаметно я вошел в науку».

Первые исследования Мажоров описал в научно-техническом отчете по летным испытаниям эффективности нового вида помех — ответных. Было принято решение продолжить исследования, а также найти технические возможности их создания.

Для этой работы под руководством Мажорова развернули научную группу. В нее вошли майоры Сергей Мякотин и Владимир Добрынин, техники Гелий Цибульник, Гарькавенко. Через некоторое время группу «укрепили» инженером Максименко и техником Седушкиной.

Работали много, увлеченно. Как-то в коридоре института Мажоров встретил офицера. Тот представился: «Старший лейтенант Зиничев». Спросил, не служил ли Юрий Николаевич в 1941 году в 4890-м отдельном радиодивизионе. «Служил», — ответил Мажоров. Но старшего лейтенанта вспомнить не смог. Тогда Зиничев назвал несколько общих знакомых и поинтересовался, сохранился ли у Мажорова черный блокнот, куда он зарисовывал схемы.

Действительно был и блокнот, и схемы, и вечером дома, открыв его, Юрий нашел фамилию рядового Зиничева.

После войны Зиничев окончил Московский авиационный институт, стал лейтенантом запаса. Но вскоре после войны в Корее его из запаса призвали, и он попал в НИИ.

Мажоров предложил своему бывшему сослуживцу поработать в его группе. Тот с радостью согласился.

Перед группой Мажорова стояла сложнейшая техническая задача. И состояла она, прежде всего, в том. что проблему создания шумовых помех невозможно решить без мгновенного и точного запоминания частоты импульса. Но импульс, излучаемый РЛС, — это миллионные доли секунды! Никаких решений этой головоломки, разумеется, в ту пору не существовало.

Над решением головоломки бился адъюнкт Военной академии им. Жуковского подполковник Николай Алексеев. Его прикомандировали к группе Мажорова, и исследования должны были лечь в основу кандидатской диссертации.

Адъюнкт разработал устройство по запоминанию частоты на основе запаздывающей обратной связи. Но таким устройством можно было запомнить принятый импульс на очень короткий отрезок времени — на несколько микросекунд. Но, увы, такие параметры для создания системы многократных помех непригодны.

«Вскоре после долгих раздумий и поисков, — признается Юрий Николаевич, — мне удалось придумать систему, которая могла решить задачу мгновенного определения и запоминания частоты импульса.

Сначала я разработал блок-схему моей будущей станции. Здесь возникли трудности принципиального характера. Впрочем, когда их не было? Они всегда сопровождают работу конструктора-разработчика. Главное — цель. А целью было создание установки, которая могла продемонстрировать дееспособность моей идеи в целом.

Вспоминая проделанную в те годы работу, удивляешься, каким малым числом людей удалось так много сделать. Опытная установка нами была изготовлена. Она называлась «Станция ответных многократных и шумовых помех».

Когда все было отлажено, Мажоров пригласил Теодора Брахмана: продемонстрировал ее работу. Главный инженер выслушал объяснения, осмотрел станцию и удовлетворенно сказал, что вскоре начнутся ее летные испытания.

В то же время Брахман удивился, сколь сложна станция. Одних только электронных ламп было 300 штук. По тем временам это было необычно много. Правда, и станции предстояло решать далеко не ординарные задачи.

Для проведения летных испытаний аппаратуру установили на самолете МИ-2. Машина поднималась с аэродрома Измайлово и шла в сторону города Ступино, в 120 км на юго-восток от Москвы, и в район города Обнинска, в 100 км к западу от столицы.

Первый маршрут был проложен так, что самолет «атаковал» радиолокаторы дальнего обнаружения П-20 противовоздушной обороны. Результаты оказались впечатляющими. Операторы дивизионов ПВО не смогли обнаружить и сопровождать самолет.

Второй маршрут рассчитали так, чтобы он был направлен в сторону испытательного полигона НИИ, в районе населенного пункта Трясь. Здесь расположен радиолокатор орудийной наводки СОН-4.

Результат оказался таким же. Это свидетельствовало о том, что станция помех, созданная группой Мажорова, может успешно действовать как против РЛС обнаружения, так и против станций орудийной наводки.

В сентябре 1957 года руководство НИИ принимает решение о создании на основе 93-го испытательного полигона филиала института в Протве.

Мажорова официально известили о переводе в филиал. Туда переводилась и тематика наземных средств создания помех, а также, частично, работы по самолетных средствам. Правда, там пока не было ни производства, ни соответствующих помещений, ни специалистов.

Однако, как говорят, лиха беда начало. Там, в Протве, Мажоров сначала возглавил лабораторию, потом отдел. Оттуда дважды выезжал в экспедицию, в Астраханские степи, в район между реками Волга и Урал. Там он со своими сотрудниками опробовал помеховую аппаратуру, проверял в реальных условиях на помехоустойчивость систему, которая управляла крылатыми ракетами.

Через два с половиной года Мажоров был возвращен в родной институт в Москве. Его назначили начальником отдела. Майские праздники 1960 года он уже встречал в кругу семьи в столице. Тогда же Юрий Николаевич услышал по радио сообщение о том, что американская военщина нарушила мирный труд советского народа, направив в воздушное пространство СССР самолет-шпион.

Размышляя над словами диктора, Мажоров и представить не мог, какую роль сыграет в его жизни полет Гарри Фрэнсиса Пауэрса.

Вскоре после падения самолета в Москву, в институт, привезли остатки аппаратуры с У-2. Юрий Николаевич принимал участие в экспертизе этой аппаратуры. Хорошо сохранился фотоаппарат для аэросъемки. На отснятой пленке четко были видны объекты на нашей территории, отснятые Пауэрсом.

На борту находилась станция радиотехнической разведки, которая выявляла и регистрировала сигналы наших РЛС.

Станция помех, которая, по мысли американских специалистов, должна была защитить самолет-шпион от советской ракеты, оказалась сильно поврежденной. Перед отделом Мажорова поставили задачу — станцию изучить и выдать свое заключение.

Все узлы станции были на транзисторах. Она работала как ретранслятор: принимала сигналы РЛС, усиливала их, наделяла помеховой модуляцией и излучала обратно, в сторону радиолокатора.

Станция оказалась достаточно легкой, вес ее не более 16 килограмм. Следовало признать, что если бы нам пришлось построить такую же станцию на существующих у нас приборах, то вес ее был бы в несколько раз выше.

«Наши военные заказчики, — вспоминая те годы, говорил Мажоров, — подняли страшный крик, что им нужны именно такие легкие и небольшие станции помех. Они немного поутихли, когда мы показали, что станция с У-2 могла работать в достаточно узком диапазоне температур от плюс 40 до минус 20 градусов Цельсия. А мы, по требованиям тех же заказчиков, создавали станции, обеспечивающие работу в диапазоне от минус 60 до плюс 60 градусов.

Тем не менее заказчики добились решения Военно-промышленной комиссии о разработке такой же станции».

Что ж, коли решение есть — надо делать. Эта часть была предоставлена отделу Мажорова, и его самого назначили главным конструктором станции.

На всю работу отпускался год. Надо признаться, что это был достаточно жесткий срок.

Мажоров, как главный конструктор, вначале разработал блок-схему всей станции. Потом это сделали специалисты, каждый на своем участке, разработав схему своего узла.

Через девять месяцев первый экземпляр станции был готов. Весил он всего 9,5 килограмма. Надо признать, что станция оказалась первой в СССР, целиком построенной на транзисторах.

… Наступила осень 1960 года. Теодор Брахман ушел из НИИ, и на его должность назначили Мажорова. Начал он свою деятельность с того, что внимательно ознакомился с тем, какие работы велись в институте. Он побывал во всех подразделениях, стараясь уяснить суть работ, познакомился поближе с людьми, учеными, специалистами.

«На первых порах было чрезвычайно трудно, — признается Юрий Николаевич, — я трудился без заместителей, не существовало никакой службы, облегчающей работу. Вскоре меня обступила масса задач, решение которых отнимало все время. Стал все позже и позже приходить домой. Обычно весь день уходил на решение текущих вопросов, то здесь, то там возникало что-то чрезвычайное. Приходилось вмешиваться, разбираться, помогать.

Но ведь надо было обдумывать различные ситуации, думать о перспективе. Да еще различные бумаги, почта, обычная, секретная. Все нужно было читать, давать указания службам и подразделениям. Среди бумаг были и такие, в которых Министр или его замы устанавливали сроки исполнения. Значит, следовало организовать исполнение этих указаний, контроль, учет.

Это страшный поток, ежедневный, обескураживающий. Бумаги шли отовсюду. Указания Правительства, приказы Министерства и Главка, указания исполкомов и райкомов партии… Самое неприятное, что среди этого “мутного" потока были важные документы, но чтобы их не пропустить, приходилось читать все. Я приезжал до начала работы, сокращал время на обед, засиживался вечерами. Так я воочию ощутил всесилие бюрократии. С этим нужно было бороться. И я решил создать группу для учета, контроля и предварительно просмотра бумаг. Все это помогло упорядочить бумажный поток, и я получил возможность заниматься своими прямыми делами».

А тем временем техника, которой занимался институт, выходила из тени и занимала одно из важнейших мест в системе обороны страны. Развитие управляемого ракетного оружия поставило авиацию на грань уничтожения. Такие системы, как ЗУРО «Хок», созданные в США, обеспечивали уничтожение самолета, летящего как на малых, так и на предельно высоких трассах, всего двумя ракетами с первого залпа. Не помогала тут и сверхзвуковая скорость. Они сбивались так же успешно, как и дозвуковые. В зарубежной литературе появились сообщения, рассказывающие об оружии, которое якобы уничтожает стратегическую ядерную межконтинентальную ракету.

Все эти системы действовали на основе использования радиолокационной техники. А институт, в котором Мажоров служил главным инженером, знал, как «укоротить руки» этим локаторам.

Да. но, к сожалению, этого не ведали ни в правительстве, ни в Министерстве обороны. И тогда институт решил рассказать о возможностях техники, которую он создает. НИИ инициировал первый сбор главных конструкторов авиационной техники. Он проходил в Кремле, под эгидой Военно-промышленной комиссии. На этот сбор пришли все ведущие авиационные конструкторы — Туполев, Яковлев, Сухой, Мясищев, Микоян.

На сборе с докладом выступили директор института Плешаков, на многочисленные вопросы отвечал Мажоров. Их выступление произвело на слушателей большое впечатление. Однако не все конструкторы поддержали ученых. Ведь техника защиты требовала энергетических и весовых затрат. Узнав, что от ее работы, от бортсети нужно несколько киловатт, а вес до сотни килограмм, тот же Туполев бросил реплику: «Что я, себе в з… это воткну? Самолет и так забит оружием, и лишнего места нет!»

Зал одобрительно загудел.

И тем не менее вскоре и Туполев, и Сухой, и Микоян согласились на сзоих самолетах разместить средства защиты. Не удавалось договориться только с Яковлевым.

Дважды Мажоров ездил к нему и безрезультатно. Договорились о встрече в третий раз. Но и тут Яковлев, выслушав все аргументы, сказал: «Нет». Сослался на то, что станция тяжелая.

Пришлось пойти на хитрость. Вот как об этом вспоминает сам Юрий Мажоров.

«В начале сентябре 1964 года руководство Министерства обороны решило показать Хрущеву новую военную технику. Показ было назначено провести на аэродроме над Москвой в Кубинке.

Новые самолеты, бронетехника, радиолокаторы, зенитные системы, радиооборудование, впервые включавшее средства радиоэлектронной борьбы. Нам было поручено создать специальные стенды, выставить образцы аппаратуры. Докладывать и демонстрировать технику было поручено мне.

День был ветреным и не очень теплым. Часов в одиннадцать приехали члены Правительства. Длинный кортеж автомобилей “Чайка” и “ЗИЛ” растянулся на многие сотни метров.

С Хрущевым приехали Косыгин, Гречко, Суслов, Микоян, Гришин. Начался обход.

Вот Хрущев подошел ко мне. Я представился, он протянулся мне руку. На голове у него была серая шляпа, на плечи наброшена армейская накидка.

Я доложил о назначении наших средств и сказал, что применение их снижает потери авиации в бою от 3 до 10 раз. Хрущев поинтересовался, на каких самолетах размещено оборудование. Я ответил, что размещено или размещается на всех, кроме Яковлева, который считает это нецелесообразным из-за некоторого сокращения дальности полета его самолета.

— Ну-ка, позови сюда Яковлева! — дал он команду.

Самолет Яковлева стоял примерно в 200 метрах от нашего стенда. Смотрю, трусцой семенит Яковлев. Подбежал. Хрущев спрашивает:

— Почему не ставишь средства защиты на свой самолет?

— Тяжелые, много места занимают.

Хрущев повернулся ко мне.

Ну-ка покажи, что нужно поставить?

Я показал.

— Как тебе не стыдно, — сказал Хрущев, — не хочешь делом заниматься. Доложишь мне, когда разместишь!

— Слушаюсь! — ответил Яковлев и бросил в мою сторону взгляд, полный ненависти.

К концу года наша станция уже стояла на самолете ЯК-28».

В 1968 году группе ученых, в состав которых входил и Мажоров, за создание средств индивидуальной защиты самолетов присудили Государственную премию. Получить ее было, безусловно, приятно и почетно, но Юрий Николаевич, к тому времени ставший директором НИИ им. Берга, прекрасно понимал: это уже пройденный этап. Надо смотреть вперед.

И он смотрел. Дело в том, что до 1960 года основным видом радиолокаторов для управления ракет ПВО были импульсные радиолокаторы. Однако им на смену стали приходить системы, основанные на радиолокации с непрерывным излучением сигнала. Эти методы позволяли во много раз поднять уровень помехоустойчивости систем управления.

Были также созданы РЛС, нечувствительные к помехам. Таким образом значительно упала эффективность шумовых помех.

Типичным представителем высокоустойчивой к помехам системы явилась американская система «Хок». А уже к концу 70-х годов была разработана еще более совершенная система «Пэтриот». Американцы необычайно гордились ею и были уверены в ее высокой помехоустойчивости.

Так что жизнь сама подталкивала наших ученых искать новые методы защиты самолетов от зенитных управляемых ракет. Лишнее подтверждение тому — опыт Семидневной войны 1967 года, в которой египетские силы потерпели сокрушительное поражение.

В Институте им. Берга знали, какой ужас на египетских летчиков наводила американская система ЗУРО «Хок».

«Как-то вечером, — вспоминает Юрий Мажоров, — когда схлынул народ, мы с Зиничевым сидели и обсуждали “Хок”. Беспокоила возможность наведения ракеты на источник помех. И почти одновременно нас осенила мысль — источник помех следует убрать с борта самолета и поместить на расстоянии вне досягаемости ракеты “Хок”. Мы знали, что дальность стрельбы “Хока” около 40 километров. Стали думать, как же это сделать. На первый взгляд это было несложно. Как только источник помех окажется дальше зоны досягаемости комплекса, ракета не долетит до него и самоликвидируется».

Идея, безусловно, была хороша, но когда Мажоров и Зиничев дошли до конкретного ее воплощения, стало ясно — есть очень сложные, а порою и непреодолимые технические барьеры. Не станем утомлять читателя излишними техницизмами, но один пример приведем. На определенном этапе расчетов оказалось, что для изготовления комплекса потребуются усилители с коэффициентом усиления в несколько миллионов раз. Ничего подобного в ту пору наша страна не знала, таких усилителей попросту не существовало.

И тем не менее, как говорят в народе, глаза боятся, а руки делают. В институте и его филиале в Протве начали работу над комплексом, который должен был достойно противостоять американскому «Хоку».

Через несколько месяцев упорной работы комплекс был готов. Но тут возникла очередная проблема: в руках разработчиков не было конкретных радиоданных по «Хоку». Они ничего не знали о его частотах, о спектре сигнала, да и параметры мощности оказались весьма противоречивыми.

Запросили Главное разведуправление. Пришел ответ. Разведчики указали многое — сведения о габаритах ЗУРО «Хок», о весе агрегата станции, и даже расписали ширину колеи, но то, что интересовало разработчиков, так и оставалось в глубокой тайне. Словом, надеяться следовало только на себя.

Приходила здравая мысль — послать в район боевого соприкосновения специалиста с разведаппаратурой и провести разведку. Но выяснилось, что такой аппаратуры нет. Дело затягивалось. Пришлось заняться созданием аппаратуры для разведки сигналов «Хока».

Коля возвратился домой и все рассказал отцу. Степан Андреевич поначалу повозмущался, а потом махнул рукой: мол, ладно, иди, учись. Так Николай оказался в восьмом классе. Жить было тяжело. Мама вместе с двумя малышами, братом Виталием и сестрой Зинаидой, возвратилась в деревню, где они жили раньше. В городе на работу не устроиться, а тут еще карточную систему ввели, и Фекла Васильевна, забрав детей, уехала в родное село. А Николай с отцом остались в Котельниче.

Степан Андреевич часто уезжал в командировки, оставляя сыну-подростку немного денег из расчета рубль в день. На хлеб этих денег хватало. Правда, отец нередко задерживался на неделю, а то и больше. И тогда Николаю приходилось совсем туго. Однако он не знал, что судьба готовит ему новый «подарок». В 1935 году Степан Андреевич вовсе исчез из города. Вроде как уехал на заработки, да возвращаться не торопился. И остался шестнадцатилетний Николай один, в чужом городе, где не было у него ни родных, ни знакомых. Ну, разве что школьные учителя. И тогда Мамаев пошел к директору школы. Тот выслушав ученика, обратился в райком комсомола, в отдел народного образования и сумел определить парня в пансионат, на государственное обеспечение.

Николай окончил школу на отлично, одним из лучших учеников. К тому времени он уже вступил в комсомол, участвовал в общественной жизни школы, любил спорт.

В год выпуска вышло постановление правительства о том, что отличники имеют право поступления без экзаменов в любой вуз страны. «И мы с товарищем, — как скажет Мамаев, — замахнулись на Москву, на Академию связи имени Подбельского».

Однако товарищу не повезло, ему вернули документы без объяснения причин, а Николая вызвали на мандатную комиссию. Правда, заседание «мандатки» было больше похоже на экзамен по математике и физике, но абитуриент Мамаев его успешно выдержал. Предстояла беседа с начальником академии. Николай волновался, какие вопросы задаст ему ректор. Однако вопрос был один — и весьма странный. «Кто такой Чан Кайши?», — спросил начальник. Мамаев задохнулся от удивления, а потом выпалил: «Вождь Гоминьдана — буржуазной партии Китая». Больше вопросов не прозвучало, Николай стал студентом московской академии.

В 1938 году произойдет объединение академии и электротехнического института народной связи. На их базе будет образован Московский институт инженеров связи. Диплом о его окончании и получит Мамаев в 1941 году. Правда, к тому времени он отучится четыре года вместо пяти. С началом войны выйдет приказ: завершивших четыре курса института также считать выпускниками.

В июле 1941 года в институт приехал представитель службы специальной радиосвязи Разведуправления Генштаба Красной армии и обратился в комитет комсомола. Нужны были добровольцы, выпускники радиотехнического факультета. Таких набралось 36 человек. В их числе оказался и Николай Мамаев. Вскоре их переодели в военную форму и направили в летние лагеря Высшей разведшколы Красной армии на станции Загорянка.

Занимались три месяца и, когда уже были готовы отправиться на фронт, к командиру вызвали Николая Мамаева, Евгения Лебедева и Анатолия Лукьянеца. Им предстояло работать в Научно-исследовательском институте техники связи Красной армии, который занимался разработкой агентурной аппаратуры, проблемами радио-разведки и перехвата сигналов вражеских станций.

Трудно сказать, кто разглядел в этих выпускниках будущих конструкторов, но надо сказать, что он не ошибся.

Мамаева определили в отдел номер два, который состоял из трех лабораторий — телеграфии, телефонии и фототелеграфии.

12 октября 1941 года институт эвакуировали под Уфу на станцию Дёма. Кое-как разместившись в здании местной школы, НИИ начал работу. Получил свое первое конструкторское задание и Мамаев. Так он стал конструктором.

Сегодня профессионалы делят себя на две категории: разработчиков, которые создают и отлаживают аппаратуру на лабораторных макетах, и конструкторов — те, кто компонуют составные части изделия, прорисовывают их на эскизах, формируют внешний вид и воплощают идеи в рабочие чертежи. Потом все это превращается «в железо», то есть становится реальным опытным образцом.

За тридцать лет своей деятельности Николай Мамаев побывал и в роли разработчика, и конструктора, руководил коллективом создателей техники. Приходилось ему изучать и неизведанные области радиотехники, что требовало уже научных проработок и исследований.

Однако для нас, людей, далеких от мира творцов, все они — конструкторы в широком понимании этого слова.

Впрочем, скажи тогда, в 1941 — м, вчерашнему студенту подобное, он рассмеялся бы. Ну какой из него конструктор. И тем не менее это было так. В первые месяцы войны Николай Мамаев начинал свой долгий тридцатилетний путь в качестве создателя систем радиосвязи военной разведки.

Что мы знаем о конструкторах? Да почти ничего. А они, как бы это громко ни звучало, создали мир. Нет, люди этой профессии не претендуют на роль Бога. Но они уж точно следующие за ним.

Оглянитесь вокруг — мы живем среди машин, приспособлений, аппаратов. Их кто-то смастерил, сделал. Но прежде их придумал конструктор. Все на земле и даже за ее пределами, от простейших механизмов до космического аппарата, возникло в пытливых умах конструкторов. Как верно подметил российский историк и государственный деятель В.Н. Татищев, «это такие люди, которые острый смысл имеют… особливо к механике и всяким хитрым вымыслам».

Правда, во времена Татищева еще не существовало термина «конструктор», и он говорил об «ингениурах», то есть об инженерах. Но, думается, это не меняет сути дела. А сказал весьма точно.

Вот таким имеющим «острый смысл особливо к механике и всяким хитрым вымыслам» и оказался Николай Мамаев. Первое конструкторское задание звучало так: разработать приставку к стандартному типовому телеграфному аппарату.

Что это за приставка? Не вдаваясь в технические подробности, скажу, что она должна была преобразовать телеграфный сигнал в фотокартинку. Мамаев сделал такой аппарат. И на всю жизнь запомнил первую фотографию, которую выдала приставка. — встреча министра иностранных дел Германии Риббентропа со своим коллегой из Японии.

Вторая задача была значительно сложнее. С началом войны возникла острая необходимость обеспечения надежной радиосвязью Центра с агентурой, как в далеком тылу противника, так и за рубежом, в других странах. Но центральный узел связи Разведуправления Красной армии располагал всего гремя коротковолновыми передатчиками. Один так называемый ДРК-15 и два передатчика, закупленных в США. В мирное время их вполне хватало. Однако война предъявила совсем иные требования. Произвести такие стационарные аппараты внутри страны не было возможности. Скромные резервы нашей промышленности направили на выпуск передвижных радиостанций.

Бригадный комиссар В. Давыдов

Начальник Разведуправления Я. Берзин

А. Микоян вручает орден Ленина С. Мрочковскому

Х.-У. Мамсуров

Х-У. Мамсуров (стоит спиной) беседует с разведчиком-спецназовцем

Группа командиров-спецназовцев с генералом Х.-У. Мамсуровым (шестой слева)

Группа ветеранов, защищавших испанскую республику Генерал-майор Н. Патрахальцев (первый слева во втором ряду), генерал-полковник Мамсуров (четвертый), рядом с Д. Ибаррури, Главный маршал артиллерии И. Воронов (третий справа), генерал армии П. Батов (второй справа)

Капитан К). Мажоров ведет настройку генератора в лаборатории военной академии

Ю. Мажоров (четвертый справа) в составе делегации советских ученых

Лауреат Ленинской премии профессор Ю Мажоров

К. Фукс

Н. Мамаев — слушатель курсов Высшей разведшколы Красной Армии

Н. Мамаев с сыном Анатолием. Москва 1971 г.

Дмитрий Герасимов с бригадным любимцем, псом Марсом. Афганистан

Генерал-лейтенант Д. Герасимов

С вымпелом министра обороны. В центре — комбриг Д. Герасимов

Можно было, конечно, обратиться к союзникам, к тем же американцам, но, как говорят в народе, «за морем телушка полушка, да рубль перевоз». Тащить передатчик через океан… А время — дорого! Решили обойтись своими силами. Заместитель начальника института по научной работе Борис Асеев пригласил к себе двух лейтенантов — Мамаева и Белавинцева.

— Вот что, дорогие мои, есть для вас головоломка. Работа серьезная и ответственная, — сказал Асеев. — Надо создать трехканальную приставку, которая позволяла бы использовать мощный передатчик, но уже не для одного корреспондента, а на троих.

Лейтенанты тревожно переглянулись. Они хоть и были молодыми специалистами, но прекрасно понимали, о чем говорит заместитель по науке. По сути, он предлагал им создать вместо одного мощного передатчика — три.

Растерянность Мамаева и Белавинцева уловил и Асеев. Он улыбнулся и сказал:

— Понимаю, высоковата планка. Но, не прыгнув в воду, не научишься плавать. К тому же я вас подстрахую. Смотрите, я тут уже кое-что продумал, рассчитал…

И он раскрыл папку со своими записями. Борис Асеев навсегда остался в памяти Мамаева, как блестящий ученый. Вот и сейчас он предложил оригинальную идею расчета трехфазного низкочастотного генератора. Именно им предстояло эту идею осуществить.

Работе присвоили псевдоним «Полином-1». Трудились сначала вместе, потом Белавинцева перевели на другой участок, а Мамаев доводил разработку до ума самостоятельно.

В 1943 году, после возвращения института из Уфы в Москву, Николай Степанович сам установил приставку на передающем центре Разведуправления. Потом ее совершенствовал, и она вышла под грифом «Полином-2». Разработка была признана весьма успешной, а Мамаеву в качестве поощрения присвоили воинское звание старший лейтенант.

Вместе с новыми погонами Николай Степанович получил и новое задание — разработать для советской резидентуры в США мощный передатчик.

Вообще, установление агентурной радиосвязи с Американским континентом — это отдельная страница истории нашей разведки.

В 1930 году нарком Ворошилов издал директиву, в которой предписывал руководству Разведуправления «принять срочные меры к организации радиосвязи со всеми важнейшими пунктами на Западе и Востоке».

Директива была выполнена. Двустороннюю связь установили с Берлином, Кабулом и даже Шанхаем, и только с Американским континентом она отсутствовала.

В архивах ГРУ сохранился документ, который свидетельствует, что радисты военной разведки старались исполнить предписание наркома. В ноябре — декабре 1931 года они пытались на опытной коротковолновой радиостанции установить двухстороннюю связь с нелегальной станцией в США. Но, как записано в итоговых материалах, «попытка установления связи, находившейся на Американском континенте, с использованием несовершенной техники, при отсутствии прогнозирования состояния ионосферы и опыта работы, успехом не увенчалась».

В 1939 году по приказу начальника отдела радиосвязи Ивана Артемьева над этой проблемой работал воентехник 2-го ранга Олег Туторский. Он собрал передатчик и попытался услышать в эфире кого-либо из иностранцев, в первую очередь, американцев. Но в Европе шла война и на любительских диапазонах царила мертвая тишина. То же было и с американцами.

В ту пору научных методов прогнозирования прохождения коротких волн не существовало, и Туторский шел путем проб и ошибок. Он установил, что американцев можно поймать на волне 20 метров и только в одно время, когда на восточном берегу 9 утра, а в Москве 17 часов. Связь поддерживалась всего один-два часа в сутки, когда вся трасса освещалась солнцем.

Олег Туторский выехал в США. Через Владивосток, Японию, Гавайи наконец добрался до Сан-Франциско, а потом через Чикаго в Нью-Йорк. Он собрал передатчик и с большим трудом установил-таки первую связь с Москвой. Случилось это 12 января 1941 года.

Свою задачу Олег Григорьевич выполнил. Однако редкие сеансы — это еще не постоянная связь. До Москвы, где стояли специальные ромбические антенны с острой направленностью на Нью-Йорк, хорошо отлаженные приемники, сигнал из США доходил, но этого было мало. По итогам экспериментов специалисты сделали неутешительный вывод: устойчивый, надежной связи с Американским континентом установить не удалось.

И вот теперь к решению этой сложной стратегической задачи подключили научно-исследовательский институт. Впрочем, институт — это громко сказано. Работу поручили непосредственно Николаю Мамаеву. Дали в помощь техника, чертежника и пожелали удачи.

Следовало переделать трехфазный передатчик для однофазной сети, ибо в советском посольстве в США была именно такая сеть. Но здесь возникла трудноразрешимая техническая проблема. Дело в том, что однофазная сеть имеет ограниченный предел по мощности. И если начать работу на ключе, например на 500-ваттном передатчике (подобный передатчик был установлен в резидентуре), то это демаскирует работу радиостанции и неизбежно навлечет на себя внимание радиоконтрольной службы США. Значит, предстояла разработка соответствующего компенсатора, который брал бы на себя опасные нагрузки.

Разработке присвоили название «Энергия-1». С ней Николай Степанович справился довольно быстро, и уже в середине 1944 года радист Павел Марченко принял передатчик и убыл с ним в США.

До конца войны Мамаев успел сделать еще одну конструкторскую разработку — приставку-возбудитель, которая обеспечивала деятельность передатчика практически в плановом режиме.

* * *

…Отгремели бои. Отшумел праздничный май 1945 года. Обобщая фронтовой опыт, радиоразведчики сделали однозначный вывод: при современных средствах пеленгации длительное нахождение радистов в эфире смертельно опасно. Ведь когда первый радист коснулся ключа Морзе, чтобы передать развединформацию, оператор радиоконтрразведки одел наушники. Началось великое противостояние ученых, конструкторов, передовых технологий, мастерства «пианистов» и изобретательности «слухачей». Ныне в это соревнование втянут космос. Спутники-шпионы, ракеты-разведчики — это они прослушивают информацию на одном континенте и сбрасывают на другом.

Сегодня с помощью прорывных космических технологий радиоразведка обогнала контрразведку. Говорят, невозможно поймать микросекундный «выстрел» суперсовременной радиостанции, посланной на спутник-шпион. Но это сегодня. А завтра? На подобный вопрос вряд ли найдется однозначный ответ. Подтверждение тому — полная трагизма история войны радиоразведки и радиоконтрразведки.

Радиосвязь — огромная сила и великая слабость разведки.

Не нужны месяцы опасного пути. Нет необходимости изобретать мыслимые и немыслимые ухищрения, чтобы спрятать информацию. Отсутствует опасность встречи с хитрым и опытным противником.

Но выход в эфир — сигнал не только для своих. Это удар в колокол для врага. Это сирена тревоги для контрразведки.

Сколько известных и неизвестных «пианистов» попали в сети пеленга! Сколькими жизнями оплачены шифрограммы агентов!

Десятилетиями они гоняются друг за другом, то убегая вперед, то отставая. Что называется, конкуренция не на… смерть, а на жизнь. Кто выиграл, тот и выжил, победил.

Война обозначила это противостояние необычайно остро. Она заставила каждую еторону работать в страшном напряжении, бороться и искать свои «фирменные» методы и приемы, разрабатывать тактику «радиовойны», стремительно совершенствовать технику. Она убедительно доказала: даже самые талантливые, виртуозные радисты имеют «потолок» скорости передачи текста. А что уж говорить о «середнячках»! Значит, время нахождения в эфире растет, уязвимость — соответственно.

Жизненно важно было увеличить скорость передачи. Но как это сделать? Над этой проблемой ломали голову Николай Мамаев и его начальник Сергей Горохов. Их работа заняла несколько лет, и как результат — появление на свет трех изобретений, названных «Аргумент», «Градиент» и «Сатурн».

Разрабатывая «Аргумент», создатели системы распрощались с, казалось бы, вечным спутником радиста — «старым, добрым ключом Морзе». Ключ Морзе заменили быстродействующей телеграфией. Теперь информация, которую следовало послать в эфир, предварительно накапливалась на бумажном, позже — на магнитном носителе, а тот запускался в автоматический датчик. Этот датчик обеспечивал стабильность и заданную скорость. Правда, по-прежнему она была невелика. Но радисты-разведчики мечтали о большем. И вся надежда была на разработчиков и конструкторов НИИ Раз-ведуправления.

«Градиент» стал следующей ступенькой, а вот «Сатурн» совершил уже настоящий прорыв. Скорость передачи выросла с 300 групп в минуту до 5000 групп. Конечно, под такие скорости пришлось создавать новые радиостанции, датчик, а также разрабатывать аппаратуру для Центра, дабы была возможность стабильного приема.

«“Сатурн” стал своего рода откровением для связистов, — вспоминает Николай Мамаев. — Многие старые опытные техники не верили в создание подобной системы, считали, что на таких скоростях работать невозможно. Пришлось доказывать обратное на деле».

Кстати говоря, «Сатурн» сыграл в жизни Мамаева очень важную роль. И здесь Николай Степанович выступил не только как конструктор, но в первую очередь как ученый. Именно он открыл новое направление так называемой фазовой манипуляции. Вернее сказать, Мамаев снял «научное заклятие» с этого направления и вдохнул в него жизнь.

Дело в том, что метод фазовой манипуляции был открыт и исследован известными советскими учеными А. Пистолькорсом и В. Сифоровым еще в середине 30-х годов. Они доказали, что это самый выгодный способ работы на коротких волнах, энергетически малоемкий, имеющий максимальную помехоустойчивость. Казалось бы, чего лучшего еще желать. Но тут их поджидало весьма неприятное открытие. Они столкнулись с неизвестным ранее явлением — случайным перебросом фазы — и сделали, как выяснилось позже, ошибочное заключение: фазовая манипуляция не применима для работы на коротких волнах. А поскольку ученые эти были весьма авторитетные, Пистолькорс — академик, Сифоров — членкор, их теория довлела над специалистами долгих двадцать лет, и никто не решался посягать на, казалось, незыблемый авторитет.

Первым в верности теории академиков усомнился молодой кандидат наук, старший научный сотрудник НИИ техники средств связи Николай Мамаев. Это случилось, когда он изучал осциллограммы сигналов, которые записывались по системе «Сатурн». Он обратился к своему руководителю Сергею Горохову, предложил открыть научно-исследовательскую работу. Что, собственно, и сделали. Результаты исследований, в том числе и на реальных трассах, доказали обратное. Руководство института согласилось с предложением ученых применить в новой разработке фазовую манипуляцию. Она получила кодовое название «Иркут».

В это время Горохов перешел на преподавательскую работу, и главным конструктором системы «Иркут» назначили Николая Мамаева. Скажу только, что система эта была крайне важна для военной разведки, поскольку она действовала на дальних и сверхдальних трассах. После введения ее в строй «Иркут» успешно осуществлял связь с Кубой, США, Лаосом, Камбоджей и другими дальними странами. За разработку этой уникальной аппаратуры Мамаев удостоился звания лауреата Государственной премии СССР.

Однако возвратимся к началу работ. Собирая материал для этого очерка, я часто задавался вопросом, как описать деятельность конструктора, и возможно ли вообще это сделать. Как-то в одной из бесед Николай Степанович сказал мне: «Знаете, уходя, конструктор оставляет на земле, что-то новое, придуманное им, чего раньше не было вообще». Но как происходит этот процесс?

А как рождается поэма, пишется картина, возникает музыка? Можно ли ответить на эти вопросы? И все-таки… К счастью, Николай Степанович Мамаев попытался сам описать работу конструктора. И, кажется, у него это получилось.

«Помню однажды, я закончил конструирование какого-то узла, причем вроде бы он неплохо получился. Вдруг приходят два разработчика.

— Ты что тут насочинял?

— А что здесь не так? — недоуменно спрашиваю у них.

— Почему здесь расстояние такое, а не такое?

— Потому, что все в пределах допусков, — начинаю было рассуждать, но вижу, что это бесполезно, и соглашаюсь исправить.

— Не исправить, а переделать!

На следующий день опять приходят оба и, излучая радость и благодушие, говорят:

— Слушай, поскольку ты все равно будешь переделывать конструкцию этого блока, то добавь туда заодно два тиратрона, две кнопки пуск и стоп, три резистора, два конденсатора и выведи лампочку индексации готовности аппарата к нажатию на вон ту кнопку.

Понятно, разработчики вместо того, чтобы переделывать, вычерчивать новые чертежи всех изменившихся плат, уголков и деталей и заменять чертежи общей документации, просто перевели стрелки на конструктора. И отвечать придется ему.

Но так или иначе, а переделка неизбежна. Думы, думы, мысли, мысли… Что делать? Объем блока не увеличили, а деталей прибавилось. Куда их деть? Опять думы… Насколько же изнурительным бывает это думанье в поисках решения И вдруг проблеск! А что, если отказаться от стандартной, малогабаритной кнопки и сделать другую, покрупнее, и совместить ее с тиратронами? Вроде бы дикость, при всеобщем стремлении к минитюризации вдруг намного увеличить размеры обычно применяемой кнопки. Да так. чтобы тиратрон помещался внутри нее. Получается, что вместо двух 5-мм кнопок появится двойная с диаметром 16 мм каждая. Кошмар!

Но решение оказалось правильным. Суммарно объем этой кнопки с тиратронами оказался меньшим. А если эту кнопку сделать из оргстекла, то индикатором готовности аппарата служит сам вспыхнувший оранжевым светом тиратрон. Заодно отпадает необходимость размещать громоздкую индикаторную лампочку. Кульман, рейсшина, ватман и ластик завершили дело».

Да простят читатели столь длинную цитату, но мне кажется, в ней схвачена и отражена суть сложной работы конструктора.

Что же касается «Иркута», то остается добавить, что он оказался, как выразился сам Мамаев, «очень мощным, надежным и своевременным оружием разведчика» Самым лучшим образом он показал себя в период Карибского кризиса. На нем наши операторы поддерживали бесперебойную связь Кубы с Москвой.

* * *

Полет Юрия Гагарина в космос в апреле 1961 года изменил жизнь полковника Мамаева. В следующем году он включился в проектирование систем спутниковой связи в качестве заместителя главного конструктора.

Опять новые, неизведанные вершины, которые надо покорять. Собираясь в этот путь, он не раз вспоминал слова начальника и учителя Бориса Асеева: «Понимаю, высоковата планка». Теперь уж куда выше, в космосе! Какие задачи предстояло решить? На первый взгляд обычные и в то же время совершенно фантастические: как использовать космические полеты для организации агентурной связи. Что теперь будет представлять собой специальная радиостанция, передатчик, аппаратура в Центре? Ведь получалась двухзвенная система: корреспондент — спутник, спутник — приемный центр. Возникала и вовсе неизведанная проблема — какие средства связи иметь на спутнике, и возможно ли их там разместить. В общем, десятки, сотни вопросов, на которые пока не было ответов.

Разумеется, к разработке подключили несколько институтов. Родной НИИ получил свою часть грандиозного «космического пирога», кроме того приходилось координировать деятельность других центров. На эту работу ушло девять лет.

После увольнения из армии в 1971 году полковник запаса Николай Степанович Мамаев преподавал в Московском электротехническом институте связи, готовил дипломников, был научным руководителем у будущих кандидатов наук, активно выступал в печати, написал несколько книг.

Для него, витебского мальчишки, выросшего в далекой лесной деревне Ворошилы, Кремль всегда был чем-то недосягаемым, высоким и святым. Здесь обитали небожители… Во всяком случае такими они казались Диме Герасимову. Правда, теперь у него за спиной была целая жизнь, и он мало походил на того наивного деревенского мальчишку, но все равно Кремль, сердце России, оставался для генерала по-прежнему святым местом. И потому происходящее казалось по меньшей мере странным.

Однако приказ есть приказ. Несколько часов назад его подразделение было поднято по тревоге и прибыло в Кремль.

Герасимов распахнул дверь автобуса, спрыгнул на брусчатку и подал знак начальнику отдела: «К машине!»

Вскоре он доложил начальнику Главного управления охраны генералу Михаилу Барсукову о прибытии и получил команду: разместиться в Большом Кремлевском дворце и быть в готовности. Правда, Барсуков не объяснил, в готовности к чему. Герасимов не уточнил. Пока не уточнил.

В три часа ночи, теперь уже 4 октября, Герасимову позвонил Барсуков. «Бери начальников отделов, — сказал он, — и к нам сюда, на “вышку”». «Вышкой» кремлевские генералы называли между собой резиденцию Президента.

Почему «вышкой»? Трудно сказать. Может, потому, что выше уже нет никого и ничего в стране, а может, в это прозвище обитатели Кремля вкладывали совсем иной смысл — идти к Президенту, как на вышку.

Герасимов не был придворным генералом и потому не знал истории происхождения этого названия — на «вышку», так на «вышку». Не знал он и предысторию их вызова в резиденцию. А предыстория была такова. Позже ее рассказал сам Президент Борис Ельцин в своей книге «Записки Президента».

«…Ко мне пришли начальник Главного управления охраны Михаил Барсуков и его первый заместитель, начальник охраны Президента Александр Коржаков и попросили, чтобы я встретился с офицерами спецгрупп “Альфа” и “Вымпел”. По их тону я понял: что-то не в порядке. Но не стал ничего уточнять. Сразу же сказал: у меня нет времени с ними встречаться, перед ними поставлена конкретная задача, пусть выполняют. Барсуков кивнул. Они вышли.

Прошло примерно полчаса, и Михаил Иванович вновь попросил разрешения зайти ко мне. Войдя в кабинет, он сказал: “Борис Николаевич, очень Вас прошу, надо с ними встретиться, давайте не со всей группой, а хотя бы с командирами подразделений, старшими офицерами. Волнуются ребята, все-таки такое задание. Их ведь второй раз посылают на Белый дом…”

Я подумал немного. Ответил: “Хорошо, встречусь”. Вскоре мне доложили, что командиры подразделений, всего около 30 человек, собрались на третьем этаже, ждут меня».

Ничего этого не знал в те минуты генерал Дмитрий Герасимов. Вместе с другими офицерами «Вымпела» и «Альфы» он ждал Президента. Здесь, в кабинете, находились и Барсуков с Коржаковым.

— Вот что, Дмитрий Михайлович, — сказал ему генерал Барсуков, — мы в гражданке, а ты в форме. Тебе и докладывать Президенту. — И Михаил Иванович хитро сощурился. — Ты только не обращайся к нему «товарищ Президент…»

— То есть как?

— Ну не любит он слово «товарищ»… Как-нибудь по-другому…

Но как по-другому? По уставу положено обращаться «товарищ Президент». Только, видать, Ельцину устав не писан. Может, как теперь модно, «господин Президент». Только вот язык не поворачивается сказать.

Всю жизнь с солдатской поры Герасимов обращался и к командирам, и к подчиненным, как было принято во всей Советской армии: «товарищ капитан», «товарищ лейтенант», «товарищ сержант».

А недавно в газете прочел, одна разбитная журналистка на полном серьезе утверждала, что такое обращение в армии не иначе, как «пережиток коммунистического прошлого», проклятого тоталитаризма. И что виноваты в этой извращенной форме обращения гнусные большевики. А он почему-то всегда был уверен, что великие слова: «Нет уз святее товарищества» — родились задолго до появления большевиков, и для армии, где люди плечом к плечу идут в бой, самые что ни на есть точные, верные. Он как-то не видел себя в роли «господина генерала» или, еще хуже, «высокоблагородия». Но, судя по всему, Президент считал иначе.

«Ладно, — подумал Герасимов, — все эти мысли на потом, а сейчас…» В эту минуту отворилась дверь и на пороге выросла фигура Бориса Ельцина.

Вид у него был не очень. Перед ними стоял пожилой, усталый человек, невыспавшийся, обрюзгший. Герасимов скомандовал: «Товарищи офицеры!» Все встали, и он рубанул навстречу Ельцину.

— Уважаемый Президент! Командиры подразделений «Альфы» и «Вымпела» собраны.

Президент поздоровался и замолчал, выдерживая паузу. Стало совсем тихо, а дальше был тяжкий разговор.

Мне приходилось встречаться с несколькими участниками того памятного разговора. Каждый рассказывал о нем по-своему.

Полковник Сергей Проценко, в ту пору начальник отдела подразделения «Вымпел», дословно сказал следующее: «Начало было таким. В 3.15. утра 4 октября руководство подразделений “Вымпела” и “Альфы” пригласили в кабинет Президента.

Тут же и Барсуков с Коржаковым. Сели вдоль стены, напротив — стол Ельцина. Он выступал перед нами. По всему чувствовалось, Борис Николаевич сильно взволнован, находится в нервном напряжении.

Помню, он сказал: “Надо покончить с красно-коричневыми, иначе этот бандитский разгул приобретет необратимые для страны последствия”.

Может, в каком-то слове слегка и ошибся, но за всю фразу точно ручаюсь.

Мы все молчали, понимали, что от нас хотят».

Борис Ельцин в своей книге описывает эту встречу несколько иначе.

«Я шел к ним, а чувство тревоги, беспокойства, какой-то безнадежной тоски не покидало меня. Вошел в зал, собравшиеся встали, приветствуя меня. Я посмотрел на них, почти все опустили глаза в пол.

Решил не тянуть резину, сразу спросил: “Вы готовы выполнить приказ Президента?” В ответ — молчание, жуткое, необъяснимое для элитного президентского воинского формирования. Подождал минуту. Никто не проронил ни слова. Я громко произнес: “Тогда я спрошу вас по-другому: вы отказываетесь выполнять приказ Президента?” В ответ опять тишина».

Здесь президентский литзаписчик ошибся или умолчал. Следом за тишиной заговорил генерал Герасимов.

— Товарищ Президент, — сказал он, от волнения забыв наставления Барсукова, — там же много гражданских людей. Если будет штурм, пострадают невинные люди.

Ельцин поднял тяжелый взгляд на Герасимова:

— Там нет невинных людей…

— Дай сил у нас маловато, товарищ Президент.

— Хватит сил. Ясно?

Яснее и быть не могло. На том и весь разговор.

Вышли на улицу. Остановились у кремлевской стены. Поначалу «Альфа» своим кругом, «Вымпел» — своим. На душе кошки скребут. Кто-то из ребят-вымпеловцев отошел к альфовцам, вскоре возвратился:

— Дмитрий Михайлович, «Альфа» отказывается идти на Белый дом… А мы? Нас в девяносто первом подставили и теперь подставляют…

Герасимов не успел ответить, их с Зайцевым окликнул подошедший Барсуков: «Поехали в Генштаб».

До Генерального штаба от Кремля рукой подать, домчали быстро. И так же быстро оттуда вернулись. Настроение паршивейшее. В Генштабе также никто ничего не знает, конкретную задачу никто не ставил.

На часах 4 утра, а штурм назначен на 6. Герасимову запомнился задерганный генерал-генштабист, который пытался хоть как-то разобраться в обстановке — где какие подразделения и кто пойдет на штурм.

В те минуты, оставшись наедине, командир «Вымпела» генерал Герасимов сказал командиру «Альфы» Герою Советского Союза генералу Зайцеву: «Знаешь, Геннадий Николаевич, считаю, что ребята наши поступают правильно. У меня Руцкой там сидит, однокашник, друг по академии, он спас меня в Афганистане. Пойду, буду говорить с ним. Они что, и себя хотят положить, и наших ребят? Такого допустить нельзя».

А в это время в кругу бойцов «Альфы» и «Вымпела» стали раздаваться возгласы: «Не пойдем!» Возгласы эти не остались незамеченными, ведь рядом с командирами и бойцами спецподразде-лений всегда находились высокопоставленные сотрудники Главного управления охраны.

А теперь представим себе ситуацию — два мобильных, отлично подготовленных подразделения с запасом боеприпасов и оружия находятся в Кремле, да еще ведут горячие споры — идти или не идти на штурм.

А если они пойдут в другую сторону? Им-то и идти далеко не надо. Что тогда? Кто сможет противостоять им? Пацаны из Президентского полка. Но ведь кому, как не Барсукову и Коржакову, было известно, что солдатики-кремлевцы готовы больше для парада, нежели для противостояния элитному спецназу.

Видимо, такие страшные догадки и посетили души начальников Главного управления охраны. И уже вскоре вокруг спецназовцев стали хаотично перемещаться солдатики: кто тащил автомат, кто бежал с пулеметом, чтобы установить его на одну из кремлевских башен.

Видя такую активность кремлевцев, Зайцев и Герасимов отдали команду: «По машинам!» — и выехали из Кремля, от греха подальше. Тем более, что и приказ был у них такой — выйти колонной к зданию Генерального штаба и там ждать дальнейших распоряжений.

С каким облегчением и радостью распахнули им двери Кремля. Через несколько минут колонна автобусов уже находилась точно в том месте, где ей указывалось.

С этого времени начались постоянные попытки втянуть «Альфу» и «Вымпел» в противостояние с Белым домом. К каким только изощренным методам не прибегали те, кто поставили цель — бросить бойцов спецподразделений на штурм Верховного Совета.

Не успели альфовцы и вымпеловцы оглядеться на своей новой стоянке, как навстречу колонне, по ходу движения, выехали три автомашины-иномарки. Из сияющих чистотой «вылизанных» иномарок вышли несколько человек в черных костюмах, белых рубашках, в галстуках.

Обратились к Герасимову, хотя он их видел впервые в жизни.

— Дмитрий Михайлович, по нашим данным, Хасбулатов и Руцкой подземными тоннелями уходят из Белого дома. Нам приказано вместе с вами задержать их.

Генерал Герасимов оглядел щеголеватых молодых людей, которые, казалось, случайно «выкатились» из элитного ночного клуба на московские улицы, уже пахнущих войной, кровью, смертями.

— Вот что, мужики, убирайте побыстрее отсюда свои машины, а то не ровен час… Смотрите, какие у меня ребята нервные, — и он кивнул в сторону автобусов, из которых уже вылезали его бойцы — в камуфляже, с автоматами.

Справедливости ради надо сказать, «мужики» попались смышленые — быстро сели в сверкающие иномарки и след их простыл.

На смену «щеголеватым мужикам», не на иномарке, а на родной, российской «Волге», но тоже новенькой, как с конвейера, прибыл сам генерал Михаил Барсуков.

— Постройте группы! — скомандовал он.

Герасимов и Зайцев выстроили подразделения.

Барсуков вышел вперед.

— Там, у Белого дома, пацаны, солдаты воюют, кровь проливают, а вы струсили?

В первую секунду, казалось, строй оцепенел. Потом раздался голос из строя — уверенный, спокойный, без тени подобострастия. Боец ответил один за всех. Скупо, но убедительно:

— Михаил Иванович, вам не стыдно называть нас трусами? Мы ведь не в таких переделках бывали. Тут сначала разобраться надо, кто в кого стреляет.

Барсуков не ответил, хотя лицо его словно окаменело. Он поднял глаза на Герасимова и Зайцева:

— Садитесь в машину, поедем, разберемся, что там происходит.

Откровенно говоря, мелькнула вполне реальная мысль: Барсуков такого не простит. Отвезет в Кремль, а там — в наручники и в тюрягу.

Герасимов демонстративно вытащил свой пистолет Макарова, передернул раму, дослал патрон в патронник. Барсуков окаменело молчит.

Сели в машину. Герасимов за водителем, Зайцев — рядом с ним, Барсуков на переднее сиденье.

Двинулись по Новому Арбату, к зданию нынешней мэрии — оттуда получили очередь из автомата. К счастью, мимо. Барсуков командует водителю: «Стой! Давай по параллельной, ближе к домам». Опять огонь из автомата, с другой стороны.

— Давай назад! — приказывает Барсуков.

Садовое кольцо перекрыто, вокруг какие-то машины, автобусы, солдаты. Барсуков вышел, поговорил, отодвинули автобус, и «Волга» буквально поползла по узкой полосе, в одну машину.

И вдруг навстречу выскакивает автомобиль ГАЗ-66, несется с сумасшедшей скоростью… Еще мгновение, и лобовое столкновение неминуемо.

Водитель «Волги» бросает машину влево, слышен скрежет металла и удар в правое крыло, как раз со стороны, где сидел Барсуков.

Вышли из «Волги». Водителя ГАЗ-66 уже вытащили из кабины — взгляд безумен, куда ехал, куда летел? То ли пьян, то ли обкурен. Спаситель демократии.

— Михаил Иванович, — обратился Герасимов, — тут толку не добьешься. Давайте зайдем со стороны зоопарка на Красной Пресне.

Барсуков после перенесенного стресса вяло согласился: давайте.

Подъехали к зоопарку, вылезли из машины, стали изучать обстановку. На близлежащем стадионе слышалась стрельба, кто-то поливал из пулемета. Такое впечатление, будто кто-то попавший в засаду отбивает волны атак.

Герасимов вышел к стадиону, перелез через бетонный забор, и такая страшная картина предстала его взору.

По стадиону накручивал круги бронетранспортер. Никто его не атаковал, но он вел огонь во все стороны. На поле уже лежал один убитый, корчился второй, раненый, попавший под пулеметную очередь.

— Да он же перебьет тут всех, этот сумасшедший, — выругался Герасимов.

Выход был один — остановить безумца.

— Игорь! — приказал Дмитрий Михайлович своему помощнику Шагину. — Тащи гранатомет.

Тот сбегал, принес гранатомет.

Прицелился Герасимов… и не смог выстрелить. Сколько он душманов бил в Афганистане, и рука не дрогнула, а теперь не мог стрелять по своему. Понимал, у пулемета на БТРе либо психически ненормальный человек, либо просто убийца. Но как тяжко нажать на спусковой крючок. И все-таки понимал — другого пути не было — этого безумного стрелка надо остановить. Прицелился сначала в башню, потом в колесо. Попадание точное. Когда вытащили из башни майора, тот дрожал и не мог ничего сказать членораздельного.

Позже удалось добиться признания, что бронетранспортер принадлежал софринской бригаде внутренних войск, а майор расстреливал всех только потому, что казалось — его хотят взорвать.

Такова была обстановка вокруг Белого дома.

Однако генерал Михаил Барсуков оказался неутомимым организатором: по его команде подогнали две боевые машины пехоты. Стали формировать экипажи. Механики-водители — солдаты, остальные — один экипаж от «Альфы», другой от «Вымпела». БМП с вымпеловцами пошла со стороны американского посольства, боевая машина с альфовцами — с другой стороны.

«Наш экипаж, — рассказывал сотрудник “Альфы” Юрий Торшин, — в составе Финогенова, Сергеева и меня, выехал на БМП к Белому дому. Вокруг была неразбериха, и нам хотелось разобраться в обстановке самим, понять, что происходит.

Наша БМП вышла в тыл Белого дома. Картина предстала ужасная: стоят какие-то шалашики, палатки, люди обросшие, человек сорок. Кто они?

В общем, приехали, осмотрелись. Из ближнего подъезда Белого дома выбежала женщина в милицейской форме, в кителе без погон, с девочкой на руках. Мы ее посадили в свою БМП, пытались что-то расспросить, но напрасно. Она была так напугана, что не могла говорить.

Из Белого дома не стреляли. Огонь вели из соседних домов. Мы вышли с Геннадием Сергеевым из БМП, чтобы помочь раненым. По дороге — один мертвый, второй… Наткнулись на солдатика в бушлате, каска рядом валяется. У него ранение в бедро. Берем его, несем. Я подхватил под мышки, Сергеев за ноги.

Попадаем под огонь снайперов. Сначала мы не поняли, что пристреливают нас, но потом пули цок-цок рядом. Только успел сказать: “Гена, пригибаемся и делаем бросок”, — как он ойкнул, выпустил ноги солдата, сначала сел, потом упал на спину.

“По-моему, меня зацепило”, — простонал он, и я вижу, в паху на брюках растекается кровь.

Невдалеке стояла БМП, солдатам кричу, зову на помощь. С двумя мне не управиться. Подбежали, забрали солдатика. А я, как в кино, пытался Геннадия на плечо взвалить. Оказывается, что не так просто. Взвалить-то взвалил, а поднять не могу. В нем весу под девяносто килограммов, да бронежилет, амуниция, оружие. В общем, опустил, под мышки — потащил, а он просит: «Сделай мне укол».

Уколол его, тут мне солдаты помогли. Загрузили Гену в БМП, рванули к “скорой помощи”. Пока ехали, Геннадий стал холодеть. Я уши ему растирал, а у него взгляд уже туманный, не разговаривал, не стонал.

Выехали к магазину «Олимп», где стояли машины “скорой помощи”, они его на носилки, раздели, стали осматривать. Спрашиваю: “Вы в какой госпиталь его повезете?” А врач посмотрел на меня и тихо так отвечает: “В морг…”»

Потом, после октябрьских событий, Борис Ельцин в своей книге напишет: «После того как бойцы “Альфы” узнали, что погиб их товарищ, никого уже не надо было уговаривать, Почти вся команда пошла на освобождение Белого дома».

Нет, все было по-иному. Юрий Торшин с самого начала знал, что пуля прилетела не из Белого дома, а стало быть, знали это и большинство бойцов спецподразделений.

Однако Ельцин прав в том, что они все-таки вошли в Белый дом. Не для того, чтобы отомстить за смерть товариша. Кому мстить?

Как сказал мне генерал Дмитрий Герасимов: надо было что-то делать. И вправду, не могли же профессионалы из «Альфы» и «Вымпела» выступить в роли зевак. Все это время они искали выход. Как остановить противостояние и не пролить кровь, как войти в Белый дом без потерь с той и с другой стороны, как уговорить мятежных депутатов и их сторонников сложить оружие без боя?

Трудные, порой неразрешимые вопросы, но нх надо было решать… Сегодня, сейчас… Иначе война, гражданская война.

…Командир «Вымпела» построил своих бойцов. Время для колебаний, споров было исчерпано. Всем стало ясно — если не они, то кто остановит эту вакханалию?

— Вот что, товарищи офицеры, — сказал генерал Герасимов, — пришло время нам самим во всем разобраться. И как мы сработаем, так и будет.

Он обошел строй, вглядываясь в лица сотрудников группы.

— Я иду в Белый дом. Кто со мной, решайте…

— А вы нам прикажите… — сказал один из бойцов.

Генерал не сомневался: если прикажет — пойдут.

— Нет, — покачал головой Дмитрий Михайлович, — считаю, что я утратил моральное право командовать вами после того, как вы отказались выполнить приказ Президента. — Он помолчал и только развел руками. — А теперь как ваша гражданская совесть говорит…

Повернулся и зашагал в сторону Белого дома. Шел долго, не оглядываясь. Оглянулся лишь у края стадиона: его ребята молча шли за ним. Как-то сразу потеплело на душе, и в сердце укрепилась уверенность, что есть брод в этой огненной реке.

А вокруг творилось необъяснимое. Белый дом горел, языки пламени, вырывавшиеся из окон, лизали фасад. Толпы зевак — на улице, на крышах домов. Откуда-то слева слышен глухой стук пулемета БМП.

Теперь задача была одна — живыми добраться до входа в Белый дом.

— Игорь! — подозвал Шагина генерал Герасимов. — Видишь, плиты бетонные лежат? Делаем бросок до них. Я первый, ты за мной…

Генерал рванул от забора. На нем синяя летная куртка, в руке автомат, на голове защитный шлем. Свою бронированную каску он оставил в автобусе, тяжела больно для таких бросков.

Только Герасимов упал на плиту, как сверху по плите ударила пулеметная очередь. Успел заметить — били из здания бывшего СЭВа, с десятого этажа. Ответил бы, еще как ответил, да автомат не тот, укороченный, не достанет.

Через несколько секунд рядом упал Шагин.

— Цел?

— Да, жив, жив…

— Рация в порядке?

— Так точно…

— Свяжись с Климентьевым, пусть возьмет снайпера и снимет пулеметчика… Иначе он снимет нас.

Отлежались, выждали и опять вперед. Добежали, спрятались за кучу металлолома. Огляделись. Из Белого дома вроде не стреляют. Значит, следующий бросок к центральному выходу.

Побежали. Достигли правого пандуса, скрылись за мраморный парапет.’ Навстречу, судя по петлицам и эмблемам, подполковник внутренних войск.

— Кто такие?

— Я — командир группы «Вымпел» генерал Герасимов.

Подполковник присел рядом, смахнул пот со лба.

— Товарищ генерал, здесь внизу, на первом этаже, много людей, гражданских, случайных. Когда началась стрельба, они заскочили в подъезд. Надо как-то вывести их отсюда.

В это время подтянулись остальные бойцы «Вымпела», человек двадцать, во главе с начальником отдела полковником Сергеем Проценко.

— Вот что, Сергей, — принял решение Герасимов, — бери половину ребят с собой, остальных мне оставь. И входи в Белый дом.

Позже о тех событиях Сергей Проценко вспоминал так: «Я поднялся с центрального входа на второй этаж. В зал, где сидели депутаты, не входил, стал на входе их просить, уговаривать покинуть Белый дом.

Потом пошли на четвертый этаж к Руцкому. Навстречу нам вышли офицеры с оружием, с автоматами. Приперли к стенке вначале. Минут семь объяснял. Тут же депутат Тараненко был. Он меня проводил к Руцкому.

Долго мы говорили с Руцким в окружении депутатов. Обстановка напряженная. Они нервничают, я нервничаю.

Как мог, убеждал: чем раньше выйдем, тем раньше все закончится. Главное — вывести людей, чтоб никто не погиб».

В это время «вымпеловцы» вместе с подполковником внутренних войск стали выводить гражданских людей. Они уже потянулись вниз по ступенькам, как вдруг с моста ухнули танки, да так, что задрожало все вокруг. Танки поддержали огнем БМП.

Люди с визгом бросились врассыпную: кто вниз, кто назад в здание.

Герасимов со своими бойцами вновь засел за парапетом. Рядом какой-то журналист, который увязался за ними.

— Товарищ генерал, да кто же это стреляет?

Что ответить генералу? Зубами только заскрипел.

— Сам бы хотел знать, кто стреляет…

А огонь наперебой — автоматный, пулеметный, да такой, что головы не поднять. Деревья косит, как траву.

С другой стороны ответили БМП. Чьи боевые машины, кто дал команду долбить по своим? Теперь Герасимов со своими бойцами уже под перекрестным огнем.

В это самое время на радиостанцию командира «Вымпела» выходит начальник отдела подполковник Сергей Климентьев.

— Товарищ командир, война войной, а обед по расписанию. Нас будут кормить?

Неистребим вымпеловский юмор.

— Будут, — ответил Герасимов, — раскатывай губу. У меня в кармане две конфетки, одна — твоя, другая — моя. Согласен?

— Согласен, товарищ командир, только вы в горячке боя мою конфетку-то не слопайте.

Огонь немного поутих, и Герасимов с Шагиным укрылись за бензовозом. Глядь, а тут и Барсуков с Коржаковым вышли из-за угла стадиона. Какие-то люди стали выбегать из Белого дома.

— Надо бы кого-то из МВД привлечь, чтобы оружие не пронесли… — сказал Дмитрий Михайлович.

Только закончил фразу, мимо них проносят носилки, закрытые простыней. Пятен крови на простыне нет. Странно.

— Стой, ребята, — тормознул «носильщиков» Герасимов.

Подняли простыню… Вот так подарочек! Носилки загружены компьютерами, какой-то одеждой. Ну что ж, кому война, а кому мать родна. Мародеры не дремлют.

Пришлось вызвать милицию, сдать с рук на руки. Только толку-то. Один из вымпеловцев стал свидетелем работы милиционеров с теми самыми «носильщиками».

— Где взяли компьютеры? — лениво спросил капитан милиции.

— Да там, в киоске…

— Ладно, оставляйте, и чтоб я вас больше не видел.

Мародеры быстро смотались. Видимо, за новой партией компьютеров из Белого дома.

После того как Герасимов с несколькими бойцами вошел в Белый дом, начались первые трудные переговоры.

Защитники Верховного Совета — военные, гражданские, с оружием, с боеприпасами — напряжены, недоверчивы. Сжимают автоматы:

— Вы нас расстреляете?

— Ну что, вы, ребята. Я — генерал-майор Герасимов. На мне вот один бронежилет, автомат ставлю в сторону, можете проверить. Самое главное, выслушайте…

Говорили, убеждали… Так продвигались медленно, осторожно, спокойно. Из помещения в помещение.

В одном из кабинетов Герасимов увидел Виктора Павловича Баранникова. Комок подкатил к горлу. У них были прекрасные отношения, ведь именно Баранников назначал Герасимова на «Вымпел». Да и потом он всегда очень внимательно относился к нуждам подразделения.

Увидит в приемной: «А, Дмитрий Михайлович, заходи, какие проблемы?» А проблем, что и говорить, хоть отбавляй. В ту пору в «Вымпеле» не было ни складской зоны, ни своей медсанчасти. На все это Виктор Павлович нашел деньги.

Да и «Вымпел» он, по сути, сохранил. Кому в ту пору необузданной демократии нужно было разведывательно-диверсионное подразделение? По тогдашним понятиям такое формирование — позор для демократии, пятно на ее светлом лике.

Баранников не побоялся, поддержал его идею о перепрофилировании подразделения в группу антитеррора, которая будет работать на объектах ядерной энергетики, атомных электростанциях, на предприятиях повышенной экологической опасности.

А учения — на Северном флоте, на ледоколе, на атомных станциях. Это тоже Баранников поддержал. Да что там говорить…

— Ну, Дмитрий Михайлович, что с нами будет? — спросил Баранников, увидев Герасимова.

— Скажу прямо, Виктор Павлович, не знаю. Мне приказали подогнать автобус, вывести людей.

— Ладно… У тебя закурить есть?

Закурили. В это время по рации доложил Проценко.

— Нахожусь в кабинете у Руцкого.

— Хорошо, разберись, где Хасбулатов, и спускайся вниз.

Стрельба стихла. С верхних этажей вниз спускались люди. Казалось, опасность миновала. Но обстановка была такова, что провокации можно было ждать отовсюду. Герасимов убедился в этом, как только с группой защитников Белого дома стал выходить из подъезда.

Озверевшая толпа, которая топталась вокруг, прорвала оцепление и ринулась на защитников Верховного Совета. Мат, крики, визг… Еще минута-другая, и на площади у Белого дома будет кровавое побоище.

Герасимов оглянулся, вокруг никого, его ребята еще не вышли из здания. К счастью, рядом оказалась группа каких-то людей в черных комбинезонах, беретах. Скорее всего, омоновцы.

— Подполковник! — крикнул генерал Герасимов старшему из них, — быстро, задержите.

Надо отдать должное: омоновцы среагировали моментально, вытянулись в одну шеренгу и дали очередь из автоматов поверх толпы. Передние бегущие остановились. Еще одна автоматная очередь над головами, и уже толпа бежит в другую сторону. Защитники Белого дома спасены от расправы.

В это время к стоящим вымпеловцам подбегает колоритный мужик: в тренировочном синем трико, с оборванной штаниной, в руке откусанный батон.

— Ребята, здесь всех стреляют?

— Да нет, — отвечает Герасимов, — никого здесь не стреляют. Видишь, просто выходят люди.

— Что, серьезно? — сомневается мужик и жадно засовывает себе в рот батон. Вот такой стресс у человека.

Этих стрессов, как мужик батона, бойцы «Альфы» и «Вымпела» в тот день наелись вдоволь.

Однако дело к вечеру и генерал Герасимов дает команду своим бойцам на отход: «Собираемся в районе зоопарка».

Не успели двинуться, как навстречу на бешеной скорости летят бронетранспортеры. Остановились.

— Кто вы? Откуда?

— А вы кто такие?

— Спецгруппа «Вымпел».

— А мы ленинградский ОМОН. Нам приказали взять Белый дом под охрану, чтоб не разграбили.

— Кто приказал?

— Министр.

— Ясно. Принимайте.

Не успели вымпеловцы отойти к зоопарку, из этих самых бронетранспортеров началась стрельба. Называется, взяли под охрану. Трассеры в небо, по окнам домов, по американскому посольству. Хорошо, хоть американцы свои окна закрыли щитами, а то бы мало не показалось.

В месте сбора обнаружилось — нет пока начальника восьмого отдела, шифровальщика. Потом они подошли, а вот заместителя Герасимова полковника Анатолия Исайкина по-прежнему не было.

Герасимов вышел на связь со штабом, там дежурил его заместитель по тылу. Оказалось, Исайкин ранен в ногу и его везут в госпиталь имени Бурденко.

Бойцы наконец садятся в автобусы, колонна вытягивается на Новый Арбат. Опять начинается стрельба, пуля пробивает стекло машины, к счастью, никого не задело. Вымпеловцы быстро выскакивают из автобусов — стрельба прекращается.

Вновь — все по автобусам. Подразделения едут в Кремль. «Обстановка еще неясная, переночуете в Кремле», — приказывает Барсуков.

Вновь «Альфа» и «Вымпел» в Кремле. Зашли в Большой Кремлевский дворец. Герасимов предложил Зайцеву: «Геннадий Николаевич, у меня тут в кейсе бутылка водки. Давай дернем по стакану. Войны, думаю, уже не будет, а напряжение снять не помешает».

Поднялись на третий этаж, устроились, только по стопочке хлопнули, бежит помощник Герасимова.

— Дмитрий Михайлович, там дежурный пришел, вас с Геннадием Николаевичем просят зайти к Барсукову.

Штаб у Барсукова был в здании напротив Царь-пушки. Отправились туда. Сидит Барсуков, уже радостный, веселый. Победитель, что тут скажешь.

— Спасибо вам за службу. Вот подарок от меня, — и вытаскивает из стола бутылку водки двухлитровую, с ручкой. — Выпить с вами не могу. Жду вызова Президента. Отдыхайте.

Генералы поблагодарили начальника за высокую награду, взяли бутылку и вернулись на старое место. Выпили еще и улеглись спать. Зайцеву постелили на сцене БКД, Герасимову нашли топчан.

Уснули мгновенно, ведь, считай, не спали трое суток. Утром сказали, можно ехать по домам.

Разъехались. Отмылись, отпарились, и вроде день-другой было тихо.

А потом начался «разбор полетов». Им припомнили все: и молчание, как писал Президент, «молчание жуткое, необъяснимое…» (для кого жуткое?), и обсуждение приказа «пойдем — не пойдем», и герасимовские слова «про невинных людей в Белом доме». Но больше всего им не простили страха той ночи. Помните, судорожная беготня солдатиков-кремлевцев с пулеметами.

Словом, уже 6 октября был представлен к увольнению в запас командир «Альфы» Герой Советского Союза генерал-майор Геннадий Зайцев. Правда, указ этот не обнародовали, говорят, нашелся в Кремле неглупый человек, он-де и подсказал, что уход командира спецподразделения наделает немало шума и будет расценен как расправа над «непокорным» генералом.

«Альфа» оказалась в глубокой опале. Ее отстранили от охраны Президента.

Однако группа «А» к тому времени была широко известна, и ее лишь отодвинули в тень, а вот уж на «Вымпеле» отыгрались по полной мерке.

Элитное спецподразделение, которое еще недавно входило в состав Первого главного управления (разведки), куда собирались лучшие из лучших оперативники, готовившиеся для работы за рубежом, владеющие иностранными языками, передавалось в МВД.

В такое трудно было поверить. И генерал-майор Герасимов не верил, пока ему не вручили приказ о том, что «Вымпела» больше не существует.

Дмитрия Михайловича вызвал к себе министр внутренних дел генерал Ерин.

Герасимов сказал честно и прямо:

— Товарищ министр, я в милиции служить не готов.

Ерин обиделся.

— Конечно, вы белые воротнички, а нам, защищая Родину, приходится в дерьме копаться.

— Каждый человек в погонах по-своему защищает Родину: летчик в небе, моряк на море. Мы выполняем свои, специфические задачи, вы свои.

— Значит, вы не пойдете к нам?

— Лично я не пойду. Мои подчиненные, кто хочет, пусть идет, неволить не буду.

На том и расстались. Герасимов возвратился в подразделение, собрал офицеров, служащих в клубе. Вышел к трибуне, рассказал: есть приказ о передаче группы в состав МВД. Сегодня имел беседу с министром внутренних дел Ериным — сказал ему, что служить в милиции не готов. Так что я кладу рапорт на стол о своем увольнении. Но уволюсь тогда, когда решу судьбу каждого из вас, то есть трудоустрою.

И сошел с трибуны. Кто-то еще говорил ему одобрительные слова, благодарил, но он их уже не слышал.

Вот и подошла к концу его служба. Знал, всегда знал — наступит этот миг, но не мог представить, что так скоро и неожиданно. Откровенно говоря, совсем иным представлял он финал своей карьеры.

Дмитрий Михайлович пришел в кабинет, опустился в кресло. Достал из стола чистый лист бумаги и вывел посередине: «Рапорт».

Неужто пролетело двадцать восемь лет службы? Да, он прекрасно помнил строку из своего личного дела: «Герасимов Дмитрий Михайлович призван в ряды Советской армии Кировским РВК г. Караганды 7 декабря 1965 года».

Генерал усмехнулся, совсем как в песне: «Это было недавно, это было давно».

Строка о том, что он призван в армию из Караганды, из казахстанского шахтерского края, всегда вызывала вопросы у кадровиков. Ведь родился Дима в Белоруссии, в лесном краю, недалече от Витебска. А это, как ни крути, ни много, ни мало — три тысячи километров от Караганды.

Признаться, он и сам не думал не гадал, что занесет его нелегкая так далеко. А все из-за глупой драки. Ведь Дмитрий уже был курсантом Армавирского высшего авиационного училища летчиков — прошел медкомиссию, успешно сдал вступительные экзамены, форму курсантскую примерил, голубые петлицы, погоны. Да что там говорить! Сколько лет мечтал об этом, в аэроклуб бегал, занимался, учился пилотировать самолет, прыгал с парашютом. И сейчас до мельчайших подробностей помнит, как поднял впервые в небо ЯК-18. Вот тогда-то он и понял раз и навсегда, глядя на красавицу-землю из пилотской кабины, — это именно его дело.

Оказалось, вышло иначе. Совсем как в фильме «Офицеры», когда главная героиня, увидев синяк под глазом у сына, спрашивает: «Дрался-то, хоть за правое дело?» Дмитрий Герасимов тоже бился за правое дело. Но кому было в этом разбираться! Салага, только поступивший в училище, кулаки распускает, дисциплину нарушает. А ну-ка!.. И не успел он опомниться, как был отчислен. Куда деваться? Вернулся в свою родную деревню, в отцовский дом. Отец, конечно, по головке не погладил, да что поделаешь. Мать всплакнула, жалко ей Митю.

Аккурат в те дни у родителей гостил старший брат Михаил. «Ну что, братишка, — сказал он, — раз силу некуда девать, поедем со мной в Караганду, на шахту. Там твоя бурная энергия будет к месту».

На шахту так на шахту. Отгулял братан отпуск, простились они с отцом-матерью — и на поезд. Ехать, почитай, полстраны, времени много, и вот тогда, пожалуй, впервые, глядя в вагонное окно, задумался о жизни Дмитрий.

Жгла обида. Несправедливо как-то все вышло. Ведь иначе, как летчиком, он себя и не чувствовал, не представлял. Казалось, Дима вырос среди летчиков. Рядом всегда находился двоюродный брат Анатолий, в прошлом фронтовой летчик, награжденный боевыми орденами. Он был намного старше Дмитрия и, когда уволился в запас, осел в Витебске, водил дружбу с начальником местного аэроклуба. Так Дмитрий оказался в аэроклубе.

Кроме двоюродного брата Анатолия Степановича, с детства помнил рассказы отца о своих дядюшках, погибших на войне, — Ефиме, заместителе командира авиационного полка, подполковнике, Алексее, старшем лейтенанте, командире стрелкового батальона, погибшего при штурме Кёнигсберга.

А вообще, откровенно говоря, все их послевоенное детство было пропитано войной. В их жизни переплелись легендарные имена, высокие подвиги и мальчишеские опасные забавы той поры. Как бы это ни странно звучало, но это так. Они не слышали воя бомб, но разбирали эти бомбы за милую душу, плавили тол, случалось и подрывались. Дружок Дмитрия, Петр подорвался на мине. А сколько таких Петров, Николаев, Семенов положили свои жизни по детской глупости. Только кого же это могло остановить! Мог ли он подорваться? Запросто. Просто Петру не повезло, а ему, Димке Герасимову, улыбнулась судьба.

Да, они не ходили в атаки, но еще пацанами хорошо знали, как свистят пули и каков звук, например, у немецкого шмайссера, ППШ или у русской трехлинейки. Этого добра хватало в белорусских лесах.

И в то же время Дмитрий Михайлович помнит до сих пор, каким потрясением было для него посещение музея Героя Советского Союза А. Горовца, который атаковал 20 фашистских бомбардировщиков и 9 из них сбил в одном бою. Он был и остается единственным в мире человеком, совершившим такой подвиг. А ведь родился и вырос Горовец совсем рядом, в двадцати километрах от его родной деревни.

Ездили они всем классом и в Оршу, где расположен музей еще одного знаменитого земляка — героя-партизана Константина За-слонова.

Хотелось, ох, как мечталось стать таким, как Заслонов, Горовец. Юношеской душе мерещились романтические подвиги. Иначе было не выжить. Ведь послевоенная житуха в Белоруссии была голодна, холодна, тяжела.

Война преследовала мальчишек не только на старых минных полянах, но и на горьких колхозных полях, где по весне собирали промерзшую прошлогоднюю картошку. Осенью это делать запрещалось, считалось расхищением социалистической собственности, поймают, запросто под статью подведут. А вот весной чудом оставшиеся гнилушки собирать разрешали. Мама протирала эти гнилушки через сито, добавляла немного муки и пекла лепешки. Какие же тошнотворные они были! Кажется, их сладковато-гнилой вкус Дмитрий помнит до сих пор.

Летом, осенью надо было думать о зиме, о пропитании. Каждый из детей, лишь немого подрастал, думал о том, как помочь отцу-матери заработать копейку на жизнь. В 12 лет и Дмитрий пошел на заработки. В каникулы работал на заготовке столбов для линии электропередач. Дело это трудоемкое. Со спиленного дерева надо снять кору, пропитать столб специальным раствором. Для малого пацана работа тяжкая, изнуряющая. Там нужна была сила, а где ее взять в 12 лет?

Летом и осенью собирали грибы, сдавали их на грибоварню, зимой — сосновые шишки, которые принимали в лесничестве. Стоило все это копейки, однако для семьи хоть какая помощь. Ведь семья большая — отец, мать да шестеро детских ртов, все мальчишки — Эдуард, Михаил, Вадим и еще трое послевоенных: он — Дмитрий, Сергей и самый младший — Владимир. Шесть братьев.

Трое старших Дмитрию родные по отцу. Первую жену отца. Аксинью, в 1944 году фашисты арестовали вместе с другими жителями деревни, как пособников партизан. Заперли их в сарае и расстреляли из минометов.

Отец в это время находился в партизанском отряде. Когда наши войска освободили Белоруссию, партизана Михаила Герасимова призвали в армию, несмотря на то что на руках у него было трое малых детишек. Старшему Эдуарду исполнилось 6 лет, Михаилу — 4 годика, Вадиму — год с небольшим. Посоветовали отдать в детский дом, пока, мол, с победой не вернешься.

Выручила вдовца Михаила Герасимова молодая женщина Мария Астапова, взяла к себе троих пацанов.

По молодости Дмитрий как-то не очень задумывался над поступком матери. Казалось, взяла, так и должно быть, как же иначе? Только с годами стал понимать — сорок четвертый год, Белоруссия сожжена и разрушена, голод, холод, тут бы прокормиться, да жизнь устроить, а она, молодая, незамужняя, красивая, посадила на шею трех мальчишек.

А если бы, не дай бог, не вернулся с войны Михаил Герасимов, как многие его односельчане, так и поднимать одной троих детей. А ведь она не мать детям, и даже не жена Михаилу.

Думала ли она обо всем этом, ставила ли перед собой такие вопросы? Кто знает? Мать никогда об этом не говорила. Она просто посвятила жизнь мальчишкам. Сначала троим, рожденным не ею, потом еще троим — своим. Хотя все они с первого дня, как приняла их, были и своими и родными.

Михаил, вернувшись с фронта, женился на Марии. И уже через год, в 1946-м, появился он — Дмитрий.

Отец не любил колхозов. Фронтовик, прошедший финскую войну, партизанивший, потом воевавший на фронте, в действующей армии, отказался идти работать в колхоз. Но тому, кто не в колхозе, не выделяли приусадебных участков. А как жить с малыми детьми без своего клочка земли, без картошки, капусты?.. Отец устроился в местное лесничество, стал лесником, получил участок земли. Всей семьей корчевали пни, вырубали кустарник на отведенной делянке.

Дмитрий рос смышленым. Рядом с братьями рано научился читать. Он до сих пор помнит случай, когда тот самый двоюродный брат Анатолий, еще будучи на службе, приехал к ним погостить. Диме тогда было годика четыре с небольшим. Ну и Анатолий взял мальчишку с собой в город. Пока он с кем-то беседовал, Дима нашел себе занятие — читал газету, вывешенную на стенде. Что за газета, не помнит, но вот заметка, которую он прочел, была о Корее, о войне.

Когда по возвращении мать спросила сына, где он был, тот уверенно ответил: «В Корее». Она, немало удивившись, уточнила: «Почему ты так решил?» — «В газете было написано — Корея», — объяснил сын.

Осенью 1953 года Дмитрий пошел в первый класс. До Богушев-ской средней школы № 1 ровно 5 километров. Каждый день пять туда, пять обратно. Если редкая подвода или трактор подвозили первоклассника, это был праздник.

Первая учительница Дмитрия — Ирина Семеновна Козырева. Это она сумела заложить в души своих учеников чувство долга, патриотизма, любви к Родине, уважения к старшим, верности в дружбе.

Она дожила до того радостного дня, когда увидела Дмитрия в генеральских погонах.

Надо признаться, что успевал он в школе не всегда на «хорошо» и «отлично». Нередко приходилось пропускать занятия, помогать родителям по дому. Мама часто болела, старшие братья уже учились в фабрично-заводском училище, или ФЗУ, как их тогда называли, а младшие оставались под присмотром Дмитрия.

Спасало то, что он любил читать, особенно о летчиках. И еще у него было две страсти — лес и спорт.

Уважение к лесу ему привил отец — партизан, лесник. Он учил его слушать лес, бесшумно передвигаться в чащобе, ориентироваться, читать следы. Позже, когда Дмитрий стал спецназовцем, отцовские уроки очень пригодились.

Что же касается спорта, тут надо сказать спасибо его закадычному дружку Мишке Гуку. Они были односельчанами, вместе ходили в школу, вместе проводили свободное время. Их отцы воевали в одном партизанском отряде и даже в одном разведвзводе. Отец Мишки Гука — командиром взвода, а отец Димы — разведчиком в этом взводе. Правда, отцы не ладили. Более того, когда Михаил Герасимов в честь какого-либо праздника «принимал на грудь», он всегда рвался набить морду Гуку.

И, судя по всему, было за что. Ибо партизанский разведчик Михаил Герасимов выжил чудом.

А случилось следующее. Партизанам была поставлена задача: мост через реку Гута взорвать, таким образом перерезав немцам путь к отступлению.

Разведчиков посылают к мосту, выяснить систему охраны, подходы. Они успешно справляются со своей задачей и возвращаются в партизанский отряд.

По дороге из родной деревни Ворошилы, которая идет в направлении Минска, вдали они видят фашистского офицера верхом на лошади. Немец, обер-лейтенант, — рыбка немелкая. Гук. как командир разведвзвода, принимает решение: захватить фашиста в плен. Тем более что ни впереди, ни сзади никого нет, офицер — один.

Гук посылает Герасимова, под видом местного жителя, выйти на дорогу и, заговорив с немцем, отвлечь его внимание. Тем временем они нападут и свяжут фашиста.

Взводный забирает у Михаила автомат.

Герасимов выходит на дорогу и, приблизившись к немцу, пытается вышибить его из седла. Но неудачно. Фашист выхватывает пистолет: «Руки вверх!»

В это время Михаил слышит треск валежника в лесу. «Неужели бросили, сбежали?» — похолодело внутри у Герасимова.

Однако, еще надеясь на подмогу, под прицелом пистолета Михаил идет по дороге. Офицер едет за ним. Он сворачивает к лесу, немец — следом. Спускается к реке, фашист не отстает.

Герасимов прикидывает: до отряда километров двадцать. Что ж, если убьет, то, как в анекдоте, хоть упаду головою к своим.

А тем временем на заболоченном берегу реки лошадь, на которой едет немец, начинает проваливаться. Обер-лейтенант поворачивает обратно, так и не выстрелив в спину партизану. Почему? Это до сих пор осталось загадкой. Возможно, он слышал треск валежника в лесу и боялся ответного огня партизан.

Что же касается Гука, то он действительно сбежал с несколькими разведчиками, бросив Герасимова. Оказывается, отдав приказ Михаилу выйти на дорогу и отвлечь немца, он наконец решил оглядеться. Приказал одному из партизан залезть на дерево, и тот увидел на дороге, метрах в двухстах, роту немецких солдат.

Решили бежать. Хотя вполне могли бы и Герасимова освободить и успеть уйти от немцев. Однако решили не рисковать.

С тех пор отец своего комвзвода Гука на дух не переносил, а они, поди ж ты, с Михаилом сдружились.

Гук-младший был генератором всех идей. Задумали сделать штангу. А откуда штанга в деревне в ту пору? Не беда! Нашли лом, сняли со старого трактора направляющие катки, вот и штанга готова.

Решили заняться метанием молота. Мишка предложил к гире привязать трос. Привязали. Расчертили круг и вперед, к рекордам!

В лесу выкопали яму для прыжков в высоту, натаскали опилок, смастерили стойку, планку выстругали. Мишка откуда-то принес учебное пособие. Читали, разбирались, тренировались.

«Дима, мы с тобой должны быть физически развитыми», — не уставал повторять Гук-младший.

«Эх, Мишка, Мишка, где ты сейчас?» — спрашивал себя Дмитрий глядя, как за окном поезда пробегают поля, леса, полустанки. Мишкин старший брат сказал, что он уехал куда-то в Донбасс. «Может, как и я, шахтером будет».

Уроки друга помогли Дмитрию, когда он стал посещать аэроклуб города Витебска. А до Витебска был не ближний свет. Сначала он добирался 5 километров до поселка Богушевск, оттуда на пригородном поезде до Витебска. После занятий в аэроклубе — в обратный путь. Домой, в родную деревню приходил далеко заполночь. Так было зимой. А летом на все каникулы уезжал в Витебск к дяде и целыми днями пропадал на аэродроме аэроклуба. И там, оказывается, нужна была хорошая физическая подготовка. К окончанию школы Дмитрий имел уже 47 парашютных прыжков и поднимал в воздух спортивный самолет Як-18. Словом, для любого военного авиационного училища он был находкой.

— Однако эту находку одним пинком вышибли из училища, — пожаловался он в разговоре с братом.

— А ты чего хотел? — спросил брат. — Держи себя в руках. Ладно, в шахте научат жизни.

По приезде в Караганду старший брат Михаил отвел младшего в отдел кадров шахты № 12.

«Будешь мотористом, — сказал кадровик, заполняя карточку учета, — потом вагонщиком. Месяца через два, если постараешься, станешь проходчиком. Вперед, сынок!»

…Лязгнула закрывающаяся дверь, шахтерская клеть заскрипела и медленно двинулась вниз, в забой. За сеткой клети мелькали какие-то огни, темные тоннели, мокрые стены. Клеть опускалась и опускалась и. наконец, замерла на нужном горизонте.

Дмитрий шагнул в забой — было темно и тревожно. Он вскинул голову. Луч фонаря уперся во что-то черное, низкое, давящее.

— Не дрефь! — шепнул на ухо кто-то невидимый из темноты.

— А я и не дрейфлю.

— Ты слышал шахтерский вальс?

— Шахтерский? — переспросил Дмитрий. — Не слышал. Я вальс пилотов знаю.

— Хе, пилотов, — не то усмехнулся, не то обиделся голос из темноты, — запоминай.

И Дмитрий Герасимов запомнил с первого раза и на всю жизнь эти прекрасные слова:

«Н-да, — подумал Герасимов, — казалось, и солнце, и высокое небо у него в руках. А судьба не только опустила его на землю, но и упрятала под землю. Что бы это значило?»

Шахта научила его терпению. Тут шахтерская профессия сродни спецназовскому ремеслу. Она учит переносить длительные физические и психологические нагрузки. Помогал и бокс. За год тренировок в спортивной секции Дмитрий выполнил норматив 1-го разряда.

Словом, когда пришла повестка из военкомата, к армии он был готов. Хотелось, конечно, попасть служить в любимую авиацию, только кто же спрашивал его желания. Солдат службу не выбирает. И стал Дмитрий Герасимов рядовым 127-го гвардейского учебного танкового полка 80-й учебной мотострелковой дивизии Туркестанского военного округа. Часть размещалась в Самарканде.

Солдатская служба не мёд — учеба, наряды, караулы, вождение техники, ее обслуживание. Как говорится, от подъема до отбоя в делах и заботах.

В редкие дни увольнений торопился в город. Самарканд — город-красавец, город-музей. Ему, белорусскому пареньку, выросшему среди лесов и болот, все здесь было внове. Узбеки — народ гостеприимный, любили поговорить, свое армейское, а то и фронтовое прошлое вспомнить. Угощали пловом, шашлыком, виноградом.

Служба шла успешно. Дмитрий заметно выделятся среди своих товарищей дисциплиной, уровнем технических знаний, физической подготовленностью. Уже через два месяца он стал ефрейтором, а вскоре и командиром курсантского отделения. По окончании учебного подразделения получил звание сержанта.

Однако все эти месяцы курсант «учебки» Герасимов уверенно осваивал танки, но мечтал по-прежнему о небе. И как только представилась первая возможность, подал рапорт о желании поступать в военное авиационное училище. Но танкисты тоже ребята не промах, им самим нужны толковые солдаты. Словом, в поступлении в авиационное училище Дмитрию отказали. Сослались на отсутствие разнарядки. А вот разнарядка в Ташкентское высшее танковое командное училище, как рояль в кустах, оказалась под рукой.

Пришлось выбирать — либо дальше солдатская служба, увольнение в запас и возвращение в родную деревню Ворошилы, либо на шахту в Караганду. Ни то ни другое его не пугало. Не было сомнения — и в Белоруссии и в Казахстане нашел бы себе применение. Но разве об этом мечтал Дима Герасимов с детства? Он мечтал стать офицером. Да, летчиком. Но что поделаешь, коли второй раз так складываются обстоятельства, что дорога в небо ему, по сути, закрыта. Пока закрыта.

И он пишет рапорт с просьбой направить его в Ташкентское танковое командное училище. Квартировало оно в Чирчике. Вместе с ним поехали сдавать экзамены друзья по взводу — Гончаров и Георгиев. Их так и звали — «три Г» или «три танкиста» — Герасимов, Гончаров, Георгиев.

Все трое экзамены сдали успешно и были зачислены на первый курс.

Шел 1966 год, и училище, преобразованное в высшее, сделало свой первый набор по программе военного вуза. Впереди четыре года учебы.

Однако не успели зачисленные пройти курс молодого бойца, как поползли слухи — в связи с острой нехваткой в войсках командиров взводов в этом же училище открываются годичные курсы младших лейтенантов. То есть через год ты «микромайор» (как тогда в шутку называли младших лейтенантов) и командир взвода.

Герасимов задумался. Если пойти на курсы — выигрываешь три года. А офицерская зарплата — не курсантская стипуха, и самому лучше, и семье — отцу, матери, младшим братьям можно помочь. Посоветовался с Володей Гончаровым, Георгиевым. Те заинтересовались, загорелись. У всех ведь семьи были большие, жили небогато. А приехать в родной дом через два года после призыва в армию уже офицером, да с первой зарплатой, увидеть радостные глаза родных. Заманчиво!

Только вот отпустят ли их на курсы, ведь они уже курсанты высшего танкового командного училища. На плечах курсантские погоны.

Однако рискнули. Написали рапорта на имя начальника училища. Через несколько дней их вызвали в штаб. Генерал-майор Демченко, танкист, фронтовик долго в упор рассматривал курсантов, потом хмуро сказал:

— Какие курсы? Вы уже курсанты. Вас вызывали на экзамены, кормили, поили, готовили, деньги государство тратило. На вашем месте могли учиться другие, но они уехали обратно в части. Так что марш в казарму.

И генерал угрожающе произнес:

— Запомните. Это разговора вообще не было. Ясно?

— Так точно! — вытянулись «три танкиста» и пулей вылетели из кабинета начальника училища.

Однако угрожающий тон генерала не очень-то напугал курсантов. Как только генерал уезжает в отпуск, Герасимов, Гончаров и Георгиев пишут новые рапорта и подают их заместителю начальника училища полковнику Ломакину, который временно замещал Демченко.

Тот, выслушав доводы курсантов, нашел их вполне убедительными и подписал рапорта.

С 1 декабря 1966 года они стали слушателями курсов. Их назначили командирами отделений. И в подчинении уже были не мальчишки-курсанты, вчерашние школьники, а отслужившие армию солдаты, а то и сержанты-сверхсрочники, серьезные, опытные люди, хорошие танкисты.

Пришлось переселиться из благоустроенной казармы в палатки, которые развернули тут же на территории училища. В палаточном городке и размещались курсы. Но походно-палаточная жизнь не пугала трех танкистов: у них была цель — через год стать офицерами.

Прошло несколько месяцев учебы, когда начальник курсов полковник Сатанов и начальник политотдела полковник Исаев собрали всех слушателей. Оказалось, министр обороны подписал приказ: тем, кто окончит курсы с отличием, разрешить сдавать экзамены за среднее танковое училище.

Что ж, тоже шанс, через год и диплом получить и звание, но уже лейтенанта. «Три танкиста» и так неплохо учились, в лучших ходили, но теперь в учебу вцепились буквально зубами. А предметы ох непростые — математика, сопромат…

Герасимов еще в школе любил математику, а вот Володе Гончарову она давалась трудно. Был момент, когда его не хотели допускать до экзаменов за училище. Дмитрий, как комсомольский секретарь, пошел к начальнику политотдела, убеждал не разлучать «трех танкистов»», трех друзей, обещал помощь Владимиру.

Руководство курсов пошло навстречу друзьям. И они не подвели.

У Герасимова, например, в дипломе об окончании Ташкентского танкового училища всего три оценки «хорошо», остальные — «отлично». Было бы еще меньше четверок, да на экзамене спасал друга, передавал шпаргалку. Экзаменаторы заметили и оценку снизили.

После сдачи экзаменов экстерном приказом министра обороны им были присвоены офицерские звания «лейтенант».

И юный лейтенант Дмитрий Герасимов попадает по распределению служить в… родной 127-й гвардейский танковый полк, где два года назад начинал молодым солдатом-первогодком. Опять знакомый дальний лагерь на окраине Самарканда, через ограду штаб дивизии, казармы, столовая, клуб. Словом, все свое, все родное. Те же офицеры, что учили его азам военной службы. Теперь они коллеги, сослуживцы, командиры. Только он уже не солдат и не сержант, а лейтенант, командир учебного взвода.

Зимой 1968 года из рассказов сослуживцев Дмитрий узнает, что в Чирчике формируется бригада специального назначения. Набирают молодых офицеров. Об этих подразделениях Герасимов узнал еще будучи солдатом. В Самарканде стояла рота спецназа, которой в то время командовал Владимир Бреславский.

Кое-что они слышали об этой роте, кое-что сами домысливали. Толком, откровенно говоря, ничего не знали. Разве что легенды, какие крутые ребята там служат. Но легенды для юных парней порою поважнее правды. Ведь тогда военная романтика, в отличие от нынешней молодежи, еще не выветрилась из молодых сердец.

Прежде чем принимать решение, Герасимов обратился за советом к замкомандира батальона майору Колиденко. В прошлом морской пехотинец, боевой мужик, он не только поддержал стремление Дмитрия Герасимова перейти в спецназ, но и обещал поговорить с комбатом.

После этого разговора окрыленный Дмитрий Герасимов написал рапорт, в котором просил перевести его для дальнейшего прохождения службы в бригаду специального назначения.

В августе он явился в штаб дивизии по вызову комдива генерал-майора Дунина. В кабинете комдива находился незнакомый худощавый подполковник. Без долгих вступлений он спросил:

— Рапорт писали?

— Писал.

— Он удовлетворен.

— Вопросы есть?

— Да, есть. С парашютом прыгать будем?

Подполковник вопросу не удивился, видимо, не впервой отвечать.

— Все будет: и прыжки с парашютом, и бег, и полеты…

На том и расстались. Думается, Герасимов был достойным кандидатом в спецназ: 47 прыжков с парашютом, пилот самолетов Як-12 и Як-18, механик-водитель 1-го класса, боксер-перворазрядник.

Вскоре пришел приказ: лейтенанта Герасимова Дмитрия Михайловича назначить в 15-ю бригаду специального назначения. Место дислокации бригады г. Чирчик.

Бригадой командовал полковник Роберт Мосолов, мощный, волевой мужик, участник войны, отличный стрелок, замечательный командир.

В бригаде была непривычная система формирования, не как обычно, взвод — рота — батальон, а своя, спецназовская — группа — рота — отряд. Герасимов попал в отряд, которым руководил подполковник Мельник, тоже фронтовик. Кстати, до сих пор Дмитрий Герасимов считает, что ему крепко повезло — все его учителя-командиры были фронтовиками. Они понимали: учить офицеров и солдат нужно тому, что необходимо на войне. Только тому и более ничему.

Лейтенант Герасимов принял свою первую разведгруппу. Правда, покомандовал ею немного, всего три месяца. Когда ротный уехал на курсы переподготовки — принял роту. Так началась его жизнь и служба в спецназе.

Это было интересное время. Бригада только формировалась, и часть пополнялась молодыми офицерами, выпускниками военных училищ. Опытные командиры не упустили свой шанс. Руководству бригады удалось создать дружный, сплоченный коллектив.

Хотя бытовые условия сложились крайне тяжелые. Жилья для молодых офицеров, как такового, не существовало вообще. Холостые командиры жили в казарме, в одной из комнат. В ней расположилось 20 человек.

Справедливости ради надо сказать, что были и те, кто не выдержал таких условий — написали рапорта о переводе в другие части. Однако те, кто остались, стали друзьями на всю жизнь. Среди них офицеры Манченко, Фазилов, Трисмаков, Коновальчиков, Холбаев, Виданов, Плешаков, Лобанов.

Потом армейская судьба разбросает их по разным округам-гарнизонам и опять будет сводить вместе. А тогда, во вновь сформированной бригаде, под руководством опытных командиров — участников войны — комбрига Мосолова, его заместителей Кочетова, Колыханова, Ходченко, командиров отрядов Мельникова, Нехимчука, Овчарова они начнут обретать первые навыки офицеров подразделения специального назначения, приступят к изучению тактикоспециальной и воздушно-десантной подготовки, минно-взрывного и радиодела, криптографии. Одним словом, того, без чего немыслим сам спецназ и боец-спецназовец.

…Сигнал тревоги прозвучал в полночь. Бригада специального назначения, совершив марш, вышла в заданный район. Так начались тактико-специальные учения.

Поначалу все было привычно, словно он по-прежнему в родном танковом полку. Но после выхода в район обстановка резко изменилась.

У танкистов задача ясна — мощь, огонь, натиск, броня. Здесь все иначе: спутник спецназовцев — тишина, скрытность, внезапный налет, уничтожение, мобильный отход.

Комбриг полковник Мосолов, его заместитель подполковник Кочетов склонились над картой.

— Задача отряду Мельникова. Рота под командованием лейтенанта Герасимова в составе разведгрупп лейтенантов Коновальчикова, Холбаева, Фазилова совершает марш в горной местности в квадрат семь.

Полковник Мосолов оторвал взгляд от карты, оглядел офицеров, стоящих вокруг.

— Мельников, ясно?

— Так точно!

— А тебе, лейтенант? — обратился он к Герасимову.

— Ясно, товарищ полковник.

— Что тебе ясно? — сурово переспросил комбриг. — Квадрат видишь?

Чего ж его не видеть? Вот он, километрах в… Ротный не успел определиться, в скольких километрах квадрат, полковник опередил его:

— Ну и сколько до него?

— Километров двадцать пять…

— Правильно, четвертак. По горам, понимаешь, ротный?

— Еще как понимаю.

— Во! — сказал комбриг, — чувствую, доходит.

Действительно двадцать пять кэмэ — не фунт орехов, да еще в условиях горной местности.

— Товарищи офицеры, — полковник Масолов сделала паузу, — вы закончили Ташкентское общевойсковое. Рязанское воздушно-десантное училища. Герасимов, к примеру, у нас танкист. Но сегодня это не имеет никакого значения, теперь вы все спецназовцы. Но чтобы стать настоящими спецами, надо знать и уметь в тысячу раз больше.

Комбриг обвел взглядом всех.

— Вы поняли меня, сынки?

Еще бы не понять! Вот и лейтенант Герасимов с командирами групп (в роте их было 5 по 14 человек), возвратившись с совещания в свою палатку, пытался разобраться, что задумали комбриг со штабом.

Роте предстояло, совершив двадцатипягикилометровый марш, устроить засаду на колонну, в которой следовала техника с «ракетно-ядерными боеприпасами». Ядерные боеприпасы, разумеется, были условные, а все остальное — и марш и засада — настоящие.

И разведка, которую впереди себя пошлет замкомбрига Кочетов, будет вполне реальная. «А значит, если он ошибется в размещении засады, — размышлял Герасимов, — всё, кранты. Кочетов — хитрый и опытный спецназовец, и горы он эти знает, и дорогу, как свои пять пальцев».

Дмитрий почувствовал, как засосало у него под ложечкой. Нет, он не собирался уступать никому — ни хитрым, ни умным, ни опытным. Он тоже не лаптем щи хлебает.

Отправив командиров групп к бойцам, приказав готовиться к маршу, сам продолжал лазать по карте — вперед-назад, вперед-назад. Дорога петляла среди гор: поворот, другой. Вот оно, удобное для засады место. Отметил — и дальше. А это, пожалуй, еще лучше: теснина, слева и справа скалы, если засесть на высотах… А если там уже будет сидеть кочетовская разведка? Ведь место для засады просто идеальное. Кроме того, в глубокой лощине мост мог усиленно охраняться, а это лишняя морока при устройстве засады.

«Нет, — усмехнулся про себя Герасимов, — мы пойдем иным путем». Он вспомнил, как не раз на полевых занятиях проезжал через эту дорогу. Обычная, неприметная дорога, без господствующих высот, горных теснин, словом, в тактическом плане весьма непривлекательная. Вдоль дороги кустарник, правда, не густой, но замаскироваться есть возможность. А еще есть удобные направления для отхода групп после выполнения задачи.

«Вот тут нас точно никто не ждет», — решил Дмитрий, аккуратно свернул карту и вышел из палатки. Навстречу ему уже бежал лейтенант Фазилов. Значит, группы готовы к маршу.

… Ребята не подвели. Сделав бросок в квадрат семь, спецназовцы устроили засаду как раз на той неприметной дороге. Установили учебные мины. Замаскировавшись в придорожном кустарнике, приготовились к бою.

Ждали час, другой, третий… Колонны не было. Вдруг приглушенный шум мотора, притушенные фары — по дороге движется автомобиль. «Головной дозор», — понял Герасимов.

Автомашину пропустили. Через четверть часа показалась основная колонна. Когда она втянулась на дорогу своим длинным, урчащим телом, ротный скомандовал: «Огонь!»

Нападение на этом участке оказалось неожиданным для «противника». Взорвались учебные мины направленного действия, заговорили автоматы, ухнули гранатометы, в колонну полетели гранаты — взрывпакеты.

10 минут боя, и группа спецназа растворилась в темноте.

Комбриг Масолов и его зам Кочетов были довольны. Ротный принял нестандартное решение, удар по колонне, несмотря на все предпринятые меры, был неожиданным.

Значит, за этот короткий промежуток времени со дня формирования бригады они сумели кое-чему научить молодых командиров, собранных с бору по сосенке — из разных училищ, воинских частей.

Лейтенант Герасимов и его офицеры получили благодарность в приказе комбрига.

Похвалил их и весьма скупой на теплые слова подполковник Кочетов, который сам следовал в этой колонне и подвергся удару. Он честно признался, что на этом участке никак не ожидал встретить засаду. Не ожидал, да встретил.

Так начал формироваться спецназовский почерк Герасимова. Потом были еще учения, и еще. Особенно запомнились те, на которых они испытывали новый сухой паек для спецназа, а также учения на выживание, когда их выбрасывали в тыл противника и на десять дней давали всего один суточный запас продуктов. Это были опытные учения, и очень трудные. Надо было как-то питаться и, кроме того, выполнять учебно-боевые задачи, в ходе которых приходилось совершать переходы не менее 35 километров в сутки. Маршруты выбирались такие, чтобы не было возможности зайти в населенные пункты и там разжиться пропитанием. Там же, где такая возможность иногда бывала, на маршрутах выставлялись патрули, наблюдатели и засады. Обнаруженные группы снимались с учений и им выставлялись неудовлетворительные оценки.

К концу десятых суток остались две группы. Одной из них руководил Герасимов.

Вот когда он добрым словом вспомнил отца, его «уроки выживания», да и свое трудное детство. Приходилось использовать в пищу все, что удавалось найти в земле, выловить на поверхности.

Старания молодого офицера не пропали даром, были замечены командованием. За умелое руководство ротой, высокие результаты в боевой и специальной подготовке приказом министра обороны Дмитрию Герасимову было досрочно присвоено воинское звание «старший лейтенант».

Вообще год 1970-й был весьма урожайным в его судьбе. Он стал командиром роты, старшим лейтенантом, а еще — осенью женился. Случилось это 14 ноября.

С Галиной они были знакомы уже три года. Еще в танковом полку сослуживец комвзвода Игорь Казанчиков пригласил Дмитрия на день рождения. Собрались лейтенанты, пришли девчонки, знакомые Казанчикова. Там он впервые и увидел Галю.

Судя по всему, у хозяина торжества были виды на Галину, но та как-то сторонилась Игоря. В общем, посидели, немного выпили, потанцевали. В тот вечер Дмитрий играл на гитаре, пел. А когда стали расходиться, Игорь, видимо, желая задержать Галину, снял с нее очки. Она попыталась их забрать, но не удалось. Обидевшись, повернулась и ушла.

Дмитрию стало неудобно, да и жаль девчонку.

— А ну-ка, дай сюда, — он отобрал очки и бросился вдогонку. Так Дмитрий первый раз проводил Галину до дома.

Завязалась дружба. Они встречалась, перезванивались. Когда его перевели служить из Самарканда в Чирчик, в бригаду спецназа, Галя приезжала к нему. У нее в Ташкенте жили родственники. А от Ташкента до Чирчика рукой подать — тридцать верст.

Ездил в Самарканд и он. Но тут уж подальше, не 30 км, а все 380.

Пришло время, и Дмитрий решился: предложил девушке руку и сердце, съездил, поговорил с ее родителями. А в ноябре сыграли свадьбу. Хотели, правда, отложить. Отец Галины неожиданно попал в госпиталь с инфарктом, но он не согласился. «Раз так распорядилась судьба, откладывать не надо», — сказал тесть. Словом, поженились, отгуляли, съездили к отцу в госпиталь. Как говорят у военных, представились. Ведь отец Галины — тоже военный, полковник. И она. еще ребенком вдоволь намотавшись по гарнизонам с отцом, теперь готова была мотаться с мужем.

Потом этих гарнизонов будет немало — в Германии, в Белоруссии, в Туркестане, в Казахстане… Но первым их семейным местом службы станет Солнечногорск. Московской области. И вот уже 34 года они вместе. Может, и не было бы у Герасимова побед и заслуг, которые он сейчас имеет, не будь с ним рядом прекрасной жены и верного друга. Именно про таких женщин сложены песни и стихи. «Ведь вы все повидали, испытали все трудности, я бы дал вам медали за нежность и мужество, за разлуки и встречи, и за ночи бессонные, настоящие женщины — офицерские жены». Такой женой и является Галина Александровна.

А тогда уже через десять дней после свадьбы старшего лейтенанта Герасимова направят на учебу на высшие офицерские курсы «Выстрел».

Накануне дома судили-рядили, как быть. И вот Галина предложила: «Дима, езжай, найдешь квартиру, я к тебе прилечу».

Однако тесть Дмитрия думал иначе. Он был жесткий мужик, военная косточка. «Запомни, дочь, — сказал ей тогда отец, — хочешь жить с мужем, поезжай вместе с ним, куда бы его ни послали». Слово отца — закон. Они уехали вместе.

И вот Солнечногорск, ни кола, ни двора, на улице мороз под минус двадцать. К счастью, бывший его ротный, который учился здесь до него, шепнул адрес — Ленинградское шоссе, дом… Там, мол, пожилая учительница сдавала комнату. Приехали они по адресу, но оказалось, что комната уже занята. Куда идти: мороз, ночь на дворе. Хозяйка пожалела молодую пару, разрешила переночевать, порекомендовала, где можно снять комнату.

На следующий день Дмитрий — на курсы, а после обеда отпросился, и побежали они с Галиной по адресу, подсказанному хозяйкой, на Банковскую улицу, 9. Пришли. Во дворе двое пожилых людей пилят дрова. Дима вызвался помочь. Попилили со стариком, разговорились, и хозяева согласились сдать комнату.

Маленькая, крошечная комнатка — печка, старая, скрипучая кровать. Весь их гардероб уместился в одном чемодане под этой кроватью, удобства на улице, вода в колонке за 400 метров.

Но они и тому были рады. Главное — вместе. Галина устроилась работать медсестрой в роддом, который располагался недалеко от дома, а Дмитрий — на учебу.

Неспроста курсы «Выстрел» называли в ту пору «полевой академией». Это было действительно так. Курсы возглавлял легендарный военачальник, дважды Герой Советского Союза генерал-полковник Драгунский. Тактику преподавал защитник Москвы полковник Линев, минно-взрывное дело — тоже фронтовик подполковник Ряби-ков. Уникальный был специалист. Записи его практических лекций, занятий Герасимов пронес через всю службу, войну в Афганистане, Чечне, и до сих пор хранит у себя.

Теории на курсах «Выстрел» давали минимум, все время офицеры проводили в поле, на солнечногорском полигоне. Отрабатывали вождение, минно-взрывное дело, специальную, воздушно-десантную подготовку, диверсионную работу.

Их спецгруппа была небольшая. Руководил ею майор Серебряков. Он же преподавал тактико-специальную подготовку, выезжал с ними на все полевые занятия, отвечал за дисциплину в группе.

Через девять месяцев у Галины и Дмитрия Герасимовых родился сын-первенец. Имя сыну выбирала вся группа. Назвали его, как и отца, Дмитрием.

А вскоре завершилась и учеба в «полевой академии». Герасимовы, уже втроем, возвратились в Чирчик, в свою бригаду. Дмитрию, теперь как дипломированному специалисту, стали готовить документы на назначение на должность начальника штаба отряда. Однако из штаба округа, из Ташкента пришла срочная разнарядка на замену в Германию двух офицеров. Комбриг срочно отправил Герасимова в отпуск, а потом вместе с капитаном Геннадием Мухиным из соседнего отряда они двинули в ГСВГ. Там, в местечке Альт-Тимен, недалеко от Фюрстенберга, дислоцировалась засекреченная бригада спецназа, которая легендировалась под полевую ракетно-техническую базу.

Дмитрий Герасимов был назначен командиром роты в отряд подполковника Николая Бугая. Николай Григорьевич всю войну прошел в разведке, был контужен. Победу встретил в Померании. О нем в бригаде ходили легенды. Одна из них — про то, как после войны еще капитан Бугай приехал служить в разведывательный мотоциклетный полк.

Явился, чтобы представиться командиру полка, постучал в дверь кабинета, вошел. Из-за стола навстречу ему поднялся высокий, крепкий полковник с орденами на груди.

Капитан вскинул руку к козырьку.

— Товарищ полковник, капитан Бугай прибыл для дальнейшего прохождения службы.

— Здравствуйте, товарищ Бугай, я командир полка полковник Коровин.

Полковник долго в упор смотрел на капитана, потом загромыхал басом:

— Ты, капитан, хоть и Бугай, а я Коровин, но трахать буду я тебя, понял?

Что ж тут не понять. Подполковник Бугай был не только практиком, но и теоретиком спецназа. На этом они сошлись с Герасимовым. Дмитрий, приехав с курсов «Выстрел», привез с собой не только портфель конспектов, но и много интересных мыслей, задумок. А ведь в те годы бригады спецназа в наших Вооруженных Силах были формированием молодым. Тактика действий подразделений специального назначения нуждалась в детальной, глубокой проработке.

Не один вечер просидели они вместе с Николаем Григорьевичем, начальником штаба отряда, капитаном Видановым, думали, ломали голову над вопросом, что еще надо включить в программу обучения. Итогом их совместного труда стали красочно оформленные классы по специальной подготовке, иностранным армиям и иностранному языку.

Однако самыми запоминающимися оказались, конечно, учения. Для спецназа они были максимально приближены к боевым. Тогда еще никто не знал, что будет Афганистан, и во главу угла действий подразделений специального назначения ставился поиск и уничтожение ракетно-ядерного оружия вероятного противника. В качестве такого противника выступали реальные ракетные части, дислоцированные в Группе Советских войск в Германии.

Учились спецназовцы действовать и на других объектах: аэродромах, складах, в районах сосредоточеня войск, в пунктах управления. На эти объекты они совершали налеты, захватывали образцы вооружения и военной техники. Был случай, когда спецназовцы утащили из армейской штабной палатки карту развертывания войск с грифом «совершенно секретно». Был большой скандал. На других учениях они нарушили управление войсками армий, так как совершили налеты на узлы связи, вывели их из строя.

…Смеркалось. В штабной палатке зажгли свет. Шелестели бумагами «операторы» — они наносили на карту меняющуюся обстановку. Проверяющий генерал из Москвы взглянул на часы. Начальнику разведки группы войск смотреть на часы не было необходимости. Секунды стучали у него в висках. Еще десять минут, и начнется последний час поиска.

Несколько групп спецназа уже семь часов утюжили район учений. Генерал знал, как непросто его спецназовцам, но время на исходе, а радиостанция молчит.

Норматив, конечно, сумасшедший — 5–7 км в час. Кто его только выдумал? Сидят там, в московских кабинетах, морщат черепа, потом как брякнут: хоть стой, хоть падай. Он говорил: норматив нереален. Вот и результат.

Генерал на чем свет клял московских кабинетных крыс, выпустивших недавно сборник нормативов для частей специального назначения. Там многие цифры были взяты просто с потолка.

Начальник разведки клял, однако надеялся на своих «спецов». Должны они найти эту треклятую ракету. Куда же ее запихнули?

Этот самый вопрос уже семь часов задавал себе и командир группы спецназа капитан Дмитрий Герасимов. Квадрат за квадратом вместе со своими ребятами он перепахал весь указанный район. Ракетная установка «Р-ЗОО» как сквозь землю провалилась.

Он развернул карту, хотя в этом, пожалуй, не было необходимости. Эти черточки лесов, змейки дорог, голубые вены речушек лейтенант помнил наизусть. Взгляд зацепился за темно-зеленую кляксу в левом углу карты. Болото… Только болото они не излазали. Однако в болоте не разместишь ракетный комплекс, ему нужна хорошая дорога. Но хорошие дороги они, считай, на брюхе проползли.

Вот одна из них, пожалуйста, на обочине которой они расположились, ведет в немецкий дом отдыха. Ну и что? А дальше-то проселок, лесная дорога, ухабы, выбоины…

Капитан Герасимов тряхнул головой: что за наваждение, какие ухабы, ты же не в родной Белоруссии. Тут проселок иногда лучше белорусского автобана.

— Передохнули? — командир группы окинул взглядом уставших бойцов. — Вперед, ребята, сдается мне, мы близки к цели.

Действительно, асфальт за домом отдыха обрывался, но проселок был укатан не хуже основной дороги. Она уходила в лес.

Не успели углубиться в чашу, как наткнулись на группу солдат. Те беспечно курили на обочине.

Уходить поздно. Герасимов подошел к солдатам. Не исключено, что это был дозор ракетчиков.

— Ну что сидите? — строго спросил он.

На нем спецназовская форма, без знаков различия, на груди бинокль, автомат.

— Я капитан…

— Товарищ капитан, — поднялись солдаты, — да мы только перекурили, дорога-то одна, никто не проскочит.

— Ладно, смотрите внимательней, темнеет уже. А то прохлопаете…

— Да нет, — обрадовались солдаты, услышав в словах офицера примирительный тон, — у нас тут мышь не проскочит.

— Ну, ну, — усмехнулся Герасимов и возвратился к группе.

Обходя пост столь бдительных ракетчиков стороной, спецназовцы наткнулись на электрокабель. Это была уже серьезная зацепка. Бегом по кабелю, и вскоре они уже разглядели впереди посты охраны, услышали стук работы движков, и самое главное — увидели ракету. Вот она, голубушка… Засекли местонахождение, отползли в глубь леса и… радиостанция на связь.

Учения были большие, серьезные, поэтому радиограмму группы спецназа капитана Герасимова принимал не только штаб учений, но и Москва, центр радиосвязи Главного разведывательного управления.

До окончания времени норматива оставалось десять минут. Потом начальник разведки группы войск сказал, что уже никто не верил в успех, думали — провал и чистая «двойка». Оказалось — «отлично», тем более, что точность координат в определении ракетной позиции тоже была высокая, в пределах десяти метров.

Но тут уж, как считал Герасимов, им просто повезло. Ракетчики едва съехали с дороги и практически на перекрестке установили пусковую установку с ракетой.

Что ж, может, и повезло. Но везет, как известно, тому, кто везет. А Герасимов пахал, тащил, вез всегда, всю жизнь. Как бы тяжело ни было.

Порой самые невероятные тактические задачи были ему по плечу.

Как-то на учениях в районе островов Пенемюнде его группе спецназа поставили задачу — проникнуть на остров и обнаружить позиции ракетного дивизиона.

Спецназу противодействовали не только наши войска, но и полиция ГДР.

Сложность состояла в том, что материк с островом связывала одна ниточка — понтонный мост, который охранялся немецкой полицией на въезде и выезде.

Вот так задачка! Вплавь невозможно, поздняя осень, вода ледяная. Лодка, плот тоже отпадают — слишком заметная цель. И тогда капитан Герасимов решил разыграть маленький спектакль.

Спецназовцы спрятались в кузове автомобиля, который на высокой скорости, без остановки влетел на понтонный мост и проскочил его, пока не опомнилась охрана. Отъехав в лес, Герасимов быстро высадился с разведгруппой, а водителя послал обратно.

Тот, подъехав к мосту, остановился, виновато вылез из кабины: прости, мол, комрад, заблудился. Полицейские тщательно осмотрели машину и отпустили водителя-разгильдяя. Что тут скажешь? Машина была пуста.

Группа спецназа отыскала позицию ракетного дивизиона и передала координаты в штаб. Однако надо было вернуться назад.

В сумерках разведчики вышли к понтонному мосту, замаскировались в кустах и практически всю ночь наблюдали за полицейскими.

В 4.30 утра Герасимов дал сигнал, и группа по-пластунски переползла на другую сторону. Немецкие полицейские мирно дремали на своих постах.

Этим своим походом на Пейнемюнде капитан Герасимов немало порадовал командование бригады и показал, что умеет мыслить нестандартно, творчески.

За успешное выполнение поставленной задачи он получил благодарность от главкома Группы Советских войск в Германии и наручные часы.

Однако, случалось, получал капитан Герасимов не одни благодарности, но и взыскания. Товарищи по отряду нередко шутили: мол, везет тебе, Дмитрий, с прыжками — у всех обычное десантирование, а у тебя всегда повышенной сложности: то на лес, то на воду. А вправду это было так. Хоть и парашютист он опытный, все время попадал в истории.

Прыгал капитан всегда первым. Это не нравилось комбригу, он терпеливо втолковывал: командир должен совершить прыжки на подготовленную, опробованную площадку. Но Герасимов упорно гнул свое и шагал с борта самолета впереди других.

Комбригу полковнику Ятченко в конце концов это надоело и он запретил Герасимову прыгать первым.

И вот очередные прыжки, бригада работает на аэродроме под Демином. На дворе зима, февраль.

Комбриг наблюдает за полетами. Герасимов, несмотря на запрет, вновь десантируется впереди всех. Парашют неуправляемый, ветер несет его в озеро. Поверхность воды слегка покрыта ледком. На Дмитрии Михайловиче спецназовская куртка, валенки. Как он ни пытался управлять парашютом, ничего не вышло. Нисходящий поток приземлил его прямо в центр озера. Успел только отстегнуть «запаску», перемычки и ушел с головой под воду.

Лодка безопасности, к счастью, не опоздала, вытащили. А комбриг на КП обложил трехэтажным матом и зама по парашютно-десантной подготовке, и самого виновника торжества.

Капитана срочно доставили в казарму. Сбросил мокрое обмундирование, а тут доктор бригадный подоспел:

— Ну что, Дима, комбриг приказал налить тебе стакан спирта.

— Да врешь ты все, — не поверил Герасимов.

— Держи стакан, — доктор протянул граненый, набулькал спирта.

После комбриговских «фронтовых» стало теплее и веселее. Дмитрий переоделся и опять на прыжки. Втихую забрался в самолет и… На этот раз попал на деревья, завис. Теперь разъяренный комбриг уже не потчевал его спиртом, а объявил взыскание.

Что ж, выговор — вещь неприятная. Однако капитан Герасимов всегда помнил народную мудрость: выговор — не чахотка.

В конце лета 1973 года капитана Герасимова повышают в должности, назначают начальником штаба в отряд подполковника Василия Дрибаса.

Хоть и служил Дмитрий в отряде Бугая, Василия Васильевича Дрибаса он знал хорошо. Их подразделения постоянно соревновались друг с другом, а казармы стояли рядом.

Несмотря на то, что Дрибас не был участником войны, как Николай Григорьевич Бугай, он давно служил в спецназе и обладал богатым опытом. Жаль, что поработать с ним Герасимову пришлось всего несколько месяцев. Дмитрий Михайлович был переведен на равнозначную должность в другой отряд, которым руководил самый молодой командир в бригаде капитан Хорошко. У капитана не сложились отношения с начальником штаба, который оказался старше по возрасту и по званию. И командованием соединения было принято решение — Герасимова перевести к Хорошко. Комбриг посчитал, что два молодых офицера скорее найдут общий язык.

В сущности, так и случилось. Командир отряда Хорошко был толковым и знающим офицером, однако весьма самолюбивым и требовательным. Его скрупулезность некоторым не нравилась. Однако все это делалось в интересах службы, и Герасимову импонировал такой подход. Они сработались.

Отряд Хорошко считался отдельным. На военное время он мог действовать автономно, на отдельных операционных направлениях. По штату он был больше линейных отрядов бригады, имел свои центровые радиостанции для связи, как со штабом бригады, так и с ГРУ ГШ. Кроме того, в отряде имелись техника, вооружение, боеприпасы и продовольствие, запасы которых позволяли действовать ему самостоятельно в отрыве от основных сил бригады длительное время.

Располагался отряд в пригороде Нойштрелитца, севернее Фюстенберга.

В ту пору требования руководства группы войск к боевой готовности и боевой подготовке бригады спецназ были исключительно высокими. Командно-штабные учения сменялись тактикоспециальными. Разведгруппы постоянно действовали в тылах войск. Все это проходило в условиях сильного контрразведывательного противодействия.

Бывали месяцы, когда группы спецназа приходилось выбрасывать с парашютом в различные районы ГДР по 2–3 раза. Велась разведка и на границе с ФРГ, когда на сопредельной территории проходили учения войск НАТО. В это время к границе выбрасывались группы со средствами радио- и радиотехнической разведки. Перехват переговоров, пеленгация радиосредств позволяли определить состав участников учения войск НАТО, данные по развертыванию частей, а также места развертывания пунктов управления.

На выполнение задач отводилось жестко ограниченное время. В последующем опыт Афганистана показал, что нормативы того времени были совершенно нереальными, и с учетом боевого опыта в последующем они пересматривались. Но тогда, в начале 70-х, никто этого не знал, и «нереальные» нормативы приходилось выполнять.

После выполнения задачи обнаружения ракетно-ядерной установки противника или других объектов следовало в короткий срок передать радиограмму в штаб учений и на приемный центр ГРУ, в Москву. Иначе выполнение задания не засчитывалось и группа получала «баранку».

Большое внимание уделялось оборудованию районов сосредоточения, ведению радио- и радиотехнической разведки в непосредственной близости от границы ФРГ.

Разведкой ГСВГ в ту пору руководил Герой Советского Союза генерал-майор Анусайтис. Это был обаятельный, интеллигентный, внимательный генерал. Молодые офицеры слушали его как завороженные. Он умел рассказать о премудростях разведки так, что это запоминалось на всю жизнь.

Под стать своему начальнику был и комбриг полковник Ятченко, тоже фронтовик, сумевший создать боеспособный коллектив, готовый для выполнения любых, самых сложных задач.

Запомнился Дмитрию Герасимовичу и командир соседнего отряда подполковник Череповодский, человек большой смелости и мужества. Во время войны он воевал в партизанах. В одном из боев был захвачен в плен фашистами, которые собирались его казнить. Однако партизанский отряд совершил налет на село, где содержался под стражей Череповодский, и освободил его.

… Словом, учиться было у кого. Это и начальник штаба полковник Федоров, и начальник оперативно-разведывательного отделения подполковник Голоусенко, которого затем сменил майор Груздев, другие офицеры бригады и штаба ГСВГ. И Герасимов учился. Однако он прекрасно понимал, практика нужна и важна, но среднее танковое училище, законченное экстерном, да курсы «Выстрел» — это не та теоретическая база, на которой можно строить дальнейшую военную карьеру.

И потому осенью 1974 года Дмитрий Герасимов подает рапорт по команде о зачислении его кандидатом для поступления в Военную Академию имени М.В. Фрунзе, на разведывательный факультет.

Командир отряда Хорошко рапорт подписал и ходатайствовал перед комбригом о направлении Герасимова на учебу.

Тут, правда, были некоторые сложности. Вместе с ним, в этот же год, собрался поступать в академию капитан Анатолий Виданов из соседнего отряда. Дмитрий знал его давно, еще с Чирчика, они там вместе служили, дружили. Так вот, Виданову комбриг рапорт подписал, а Герасимову отказал. Объяснил, что Виданов начальником штаба служит дольше. Да и к тому же не хотел он двух молодых начштабов из бригады в один год отпускать. Как обычно говорят начальники в таких случаях: «А служить кому?»

И все бы ничего, можно было бы и в следующем году в академию податься, да прошли слухи (кстати, они потом подтвердились), что на выходе приказ министра обороны — со следующего учебного года в академию имеют право поступления только офицеры, закончившие высшие военные учебные заведения. А у Герасимова — Ташкентское танковое, среднее, да еще экстерном.

Выходит, что это его последняя возможность. Что ж, нашлись добрые люди, поняли боль-кручину начштаба. Заместитель командира бригады по тылу, который хорошо знал и ценил Дмитрия, уговорил-таки комбрига. Скрепя сердце тот подписал рапорт. Кандидатура была утверждена и в штабе ГСВГ.

Началась подготовка к экзаменам. Оружие, технику — танк, БТР Герасимов знал, как дважды два. Что же касалось тактики, тут Дмитрий обрезал боевой устав Сухопут ных войск (батальон — рота), как записную книжку, чтобы в карман полевой формы влезала, и никогда с ним не расставался. На полигоне, в казарме, дома. Читает, пересказывает… Он и прежде на память не жаловался, а тут натренировал ее, как часы. Боевой устав до сих пор помнит почти слово в слово, постатейно. Кстати, это очень помогло потом, когда он уже учился в академии.

Однако вернемся на несколько месяцев назад. В 1975 году вместе с Анатолием Видановым они едут во Франкфурт-на-Одере для сдачи вступительных экзаменов.

Приехали, пригляделись и… погрустнели. Многие, оказывается, друг друга знают. Вместе служили, дружили, встречались. За кого-то просят, ходатайствуют. А о них, закрытых, секретных, никто не ведает. Ходят какие-то десантники. Кто, откуда?

Начали сдавать. У Герасимова пошло лучше — что ни экзамен — «отлично», у Виданова тоже неплохо — «отлично», «хорошо», но одна тройка, к сожалению. А конкурс велик, конкуренция большая. Словом, Анатолию для поступления нужна была как минимум хорошая оценка.

А тут, как специально, после первого экзамена объявили: вводится еще один предмет — военная география.

Что за военная география? Никто слыхом не слыхивал. Но в армии, как в армии. Приказали — будем сдавать.

К счастью, сдали. И успешно. Оба были зачислены слушателями Академии имени М.В. Фрунзе.

Вернулись к себе в бригаду, накрыли столы и, как в песне: «Прощай, Германия, прощай, солдат советских вспоминай…».

Что и говорить, хорошее было время.

25 августа 1975 года капитаны Дмитрий Герасимов и Анатолий Виданов откомандированы на учебу в Москву.

А столица с распростертыми объятиями их не встречала. Первокурсникам общежитие не положено. Принялись искать частное жилье.

Сначала была комната в трехкомнатной квартире на Открытом шоссе. Соседи, женщина с двумя взрослыми сыновьями-близнецами, поначалу встретили их настороженно. Еще бы. рядом жил одинокий, тихий человек, а теперь вселилось трое.

Однако, когда через год Герасимовы покидали комнату, переезжали в академическое общежитие, соседка не смогла сдержать слезы. Так сдружились они.

Академия окунула Дмитрия в мир науки. Уникальная библиотека, в которой так любил он засиживаться. Сколько редких книг прочел Дмитрий по специальной тематике!

А лекции, семинары… Он до сих пор помнит многие из них, как редкую реликвию, хранит конспекты лекций начальника кафедры разведки академии генерал-майора Раира Симоняна, преподавателей полковников Михаила Сухих, Ильи Браткова, Глушкова, Киреева, Фролова, Иванова, Слезкина, Португальского.

Там просто невозможно было плохо учиться. И потому уже через год, 21 октября 1976 года, приказом министра обороны за успехи в учебе и службе слушатель разведывательного факультета Герасимов Дмитрий Михайлович стал стипендиатом имени А.В. Суворова.

В памяти преподавателей Академии имени М.В. Фрунзе слушатель разведфакультета Дмитрий Герасимов остался человеком, тонко чувствующим все новое. Но новое — это всегда неизведанное, трудное. Иной сто раз подумает, взяться ли ему за новое дело. А вот Герасимов брался всегда с удовольствием. Правда, потом вместо удовольствия получал муки исканий, бессонные ночи, хмурые взгляды начальства. Но что поделаешь, коли душа сама тянулась к неизведанному.

Откуда это у него, у мальчишки из деревенской, многодетной семьи? Кто знает.

В академии выбрал он для дипломной работы сложнейшую тему. Но это еще полбеды, тему надо было разрабатывать, по сути, с чистого листа.

Что греха таить, нередко слушатели при написании диплома старались брать наиболее изученные, «обкатанные» темы, с большим количеством литературы. А тут ни «обкатки», ни литературы.

Дело в том, что в 1976 году начальник Генерального штаба Вооруженных Сил вводит в Боевые уставы Сухопутных войск такое понятие, как «мотоманевренная группа». Поначалу у всех возникли вопросы, что это за группа, каковы ее задачи, цели, состав. А суть такова: передовые части прорывают оборону противника, в прорыв вводятся механизированные соединения, которые развивают наступление на оперативную глубину.

Исходя из этого определения слушателю Герасимову была определена тема дипломной работы. Для человека штатского она звучит непонятно-пугающе, для военного, откровенно говоря, в ней тоже немало загадок.

Итак, на титульном листе его дипломной работы значилось следующее: «Разведка в танковой дивизии при действии в оперативной глубине, в отрыве от главных сил армии по захвату важного узла дорог, во взаимодействии с оперативным десантом в условиях применения ядерного оружия».

На первый взгляд для выпускника такого серьезного учебного заведения, как Академия им. М.В. Фрунзе, понятия все знакомые. Однако при ближайшем рассмотрении оказалось, что подобную тему' можно разработать только на фоне фронтовой операции. А фронтовые операции изучают в Академии Генерального штаба.

Что делать? Пошел к начальнику кафедры разведки, поделился соображениями. Генерал Раир Симонян с доводами слушателя согласился. Посмотрел, словно сказал: «Ну и влип ты. Герасимов». Но вслух генерал произнес совсем другое: «Садись, будем думать…»

Думали много и начальник кафедры, и преподаватели, но дипломная была все-таки его, Дмитрия Герасимова, и, несмотря на помощь педагогов, «поднимать» эту тему предстояло самому.

Понимал: могли помочь материалы, документы, разработанные в ходе проведения подобных операций во время Великой Отечественной войны. Зарылся, что называется, с головой в архивы.

Но, увы, с удивлением обнаружил, что практически не было у нас таких операций. Только в Маньчжурской операции, на Дальнем Востоке, нашел нечто подобное. Там танковая дивизия оторвалась от главных сил на 40 километров.

Попросил разрешения покопаться в архивах немецких соединений, но получил отказ. Так, неделя за неделей, месяц за месяцем, по крупицам собирал материалы, анализировал их и писал, писал…

Помнится, с каким трудом он нашел карту начальника разведки той самой танковой дивизии из Маньчжурии, с трепетом развернул, а там… один значок, подписанный как разведотряд № 1, и от него три черточки. И это все.

Что поделаешь, бывали и такие разочарования. Видимо, нерадивый попался начальник разведки. Знал бы он, что через тридцать лет его опыт так тщательно будут изучать, надо думать, постарался бы. Но, увы, не знал, не мог себе представить, что найдется неугомонный Герасимов, который станет так тщательно изучать его оперативное творчество.

И все-таки с трудом, но дело двигалось. К положенному сроку диплом был готов. Перед защитой начальник факультета разведки генерал-майор Липунов вызвал Герасимова к себе в кабинет. Там же находился и замначфака полковник Бреславский.

— Дмитрий Михайлович, — спросил Бреславский, — ты к защите диплома готов?

Не услышав в вопросе подвоха, Герасимов четко отрапортовал: готов!

— Ну, смотри, председатель государственной комиссии генерал-полковник Мельников заинтересовался твоей дипломной работой…

— И что?..

— Да ничего, — усмехнулся Бреславский, — три дня ее изучает…

«Три дня, — екнуло сердце у Герасимова, — он что, ее под лупой изучает?»

Бреславский, словно угадав мысли Дмитрия Михайловича, добавил:

— Вот и я себе пытаюсь представить, чего он там за три дня накопает?

Где-то в глубине души Дмитрий надеялся, что за три дня надоест генерал-полковнику Мельникову его диплом, и он займется кем-нибудь другим. В конце концов не один же он из академии выпускается. Должно же и еще кому-то повезти.

Герасимов ошибался. Повезло именно ему. На защиту его диплома пришло пять генералов во главе с председателем комиссии.

Поначалу мандраж бил крепко. Потом удалось собраться, успокоиться. В конце концов, он знал диплом почти наизусть: каждую цифру, каждый факт сто раз просчитал, продумал. И сделал это сам, не содрал, не списал, не слямзил у кого-то.

В общем, взял себя в руки и доложил, спокойно, обстоятельно, аргументированно.

Когда закончил, генерал-полковник Мельников поднялся, подошел к карте.

— Все верно. А это что у вас?.. А это?..

Дмитрий ответил.

— Один из вопросов у вас постановка задачи.

Генерал-полковник обвел значок на карте и вопросительно посмотрел на дипломника:

— Это группа специального назначения.

— Хорошо, поставьте задачу группе…

Вот так сразу с фронтовых, армейских высот, и задачу крохотной группе. Но ничего. Вспомнил состав группы, задачи, связь…

Отрапортовал. Потом были еще вопросы от членов комиссии. Когда все закончилось, встал председатель госкомиссии.

— Товарищи генералы и офицеры. Я внимательно ознакомился с дипломной работой выпускника академии Герасимова. С чем-то в ней можно согласиться, с чем-то поспорить, но ясно одно — проделана большая и интересная работа, и она заслуживает внимания и высокой оценки.

Мы будем использовать ее в своей деятельности. Это я говорю вам не только как председатель государственной комиссии, но и как командующий округом.

Поздравляю вас, товарищ Герасимов.

Он повернулся и вышел из аудитории.

Это был большой успех. Дмитрий вспомнил сложности, волнения, споры вокруг его темы, недели, проведенные в архивах, и понял: труд не пропал даром. Он сделал нечто полезное и важное.

В своей службе и в дальнейшем Дмитрий Михайлович будет стремиться к новому, творчески осмысливая обретенные знания и опыт. Особенно это проявится на войне в Афганистане.

С тех пор. как попал он «за речку», прошло почти двадцать лет. Но и сегодня хранит генерал Герасимов большой альбом со схемами, вычерченными собственной рукой, описанием действий разведгрупп его бригады.

Я листал альбом, вчитывался в строки боевых отчетов и представлял, какая проделана большая и кропотливая работа. Нужна ли она на войне? Спросил у Дми трия Михайловича.

— Знаете, с чего началась эта работа? — ответил он вопросом на вопрос. — С пересечения советско-афганской границы. С первых шагов на войне, когда мы поняли, что ничего не знаем про войну. Хотя наши войска воевали уже пять лет.

За год до ввода бригады в Афганистан я впервые встретился с людьми, которые воевали там. Заместителем ко мне в Капчагай пришел подполковник Борис Кирембаев. Он около двух лет «за речкой» командовал батальоном специального назначения.

Как-то Борис пригласил к нам известного Радчикова, попросили его выступить. Все с удивлением смотрели на этих людей, расспрашивали, чем они там, в Афганистане, занимались. Это теперь мы многое знаем о той войне. А тогда… Какой опыт, какие разработки? Ничего этого не было.

Вот тогда комбриг 22-й бригады спецназа и отдал приказ каждому командиру разведгруппы после возвращения описывать события, зарисовывать схему. Герасимов обобщал эти материалы, отправлял в Москву, в ГРУ. Однако поначалу они никому были не нужны. Потом разобрались, вошли во вкус, кому для диссертации, кому для книги. Уже звонили, просили присылать материалы.

Однако в первую очередь эти материалы были нужны самим спецназовцам: уходили, заменялись в Союз опытные офицеры, на смену им прибывала молодежь. Их учили выживать на войне, учили бить врага.

Наверное, поэтому многие страницы в этом альбоме посвящены тактике моджахедов. Изощренной, хитрой тактике. Вот рисунок, как «духи» устанавливали фугасы. Чтобы не потерять фугас, они рядом оставляли зарубки на дереве, срезали сучок, насыпали кучу камней, рожь завязывали узелком.

Дмитрий Михайлович всегда отдавал должное противнику. Он знал — враг опытен и коварен, его нельзя недооценивать. Сколько «духовских» загадок разгадал со своими командирами и бойцами комбриг Герасимов. Вот лишь одна из них.

Как известно, наши саперы в Афганистане пользовались обычными, металлическими щупами. Все было нормально, и вдруг стали подрываться бойцы-саперы. В чем дело? Оказывается, чтобы замкнуть цепь и взорвать фугас, «духи» стали применять такой способ — они клали два листка металлической фольги, а между ними — изолятор — картон. Сапер металлическим щупом прокалывает фольгу, картон и, таким образом, соединяет цепь. Раздается взрыв.

«Мы раскрыли этот секрет, — говорит Герасимов. — я об этом даже статью в окружную газету “Фрунзевец” написал. Предупреждения ушли в воинские части. Наши пожелания учли, в войсках появились пластмассовые щупы.

Много было таких раскрытых секретов. Не думаю, что пришло время о них говорить. Ныне у нас своих “духов” хватает, вряд ли следует писать для них учебник».

И это правда.

Часто говорят, что новое — это хорошо забытое старое. Генерал Герасимов еще с лейтенантских времен верил в истинность и мудрость этого изречения. Он очень внимательно относился к своим учителям-фронтовикам. Понимал — они кладезь боевого опыта. Сам нередко про себя шутит: все, что во мне есть хорошего, от фронтовиков. Имея в виду и отца, и своих последующих командиров.

«Многое ныне забыли, многое растеряли, уповая на суперсовременные устройства и механизмы, — говорит Дмитрий Михайлович. — А на войне всякое бывает. И устройства самые современные отказывают, да может и не оказаться их в нужный момент.

Спросите сегодня любого молодого офицера — как переправиться на ту сторону реки? Разумеется, сначала надо узнать ширину этой реки. Приспособлений нет. А фуражка на что? Козырек фуражки, кепки поднимают на уровень глаз, медленно опускают с той стороны реки до этого берега и, сделав мысленно заметку, медленно, не меняя положения, откладывают ее на своем берегу. Потом это расстояние измеряют шагами. Да, будет погрешность. Но небольшая. А задача решена — ширина реки известна.

Идею эту мне давным-давно подсказали артиллеристы-фронтовики. Еще будучи солдатом, я заметил, что козырек их фуражек изрезан какими-то насечками. Мне, молодому солдату, объяснили — это тысячные. Выстрел. Перелет. Засекаешь это на своей фуражке. Две тысячных вправо и точное попадание».

Дома у Дмитрия Михайловича целая библиотека старых, военных книг. Это не романы и не столь популярные ныне детективы. Это собрание военной мудрости.

Вот книга для разведчиков. Издана в 1945 году. А как написана, каким языком!

«Разведчик — солдат особый, самой высокой пробы, труд его на войне всех сложней вдвойне. Вот допустим, чтобы действовать ловко, нужна подготовка. Кто действует тяп-ляп, тот в любом деле слаб. Он и в мирное время тащится, вроде клячи, а на войне тем паче».

И сегодняшним солдатам полезно было бы почитать эти строки, осмыслить. Уж больно хороши советы, а как легко читаются, запоминаются.

Вот еще несколько абзацев.

«Неожиданность — мать успеха. Там, где дорога, иди по обочинам, вооружением не звени, двигайся группой не в ногу, не с топотом, четко прислушивайся, зорко смотри, хочешь сказать, говори только шепотом, чтобы себя не раскрыть, не кури.

Если во мраке столкнешься с врагом, то не стреляй, не кричи, а стремительно сбей его с ног и прикончи штыком».

Что сказать, отличная книга. И таких у генерала Герасимова немало. Вот такая страсть.

Будучи спецназовцем до мозга костей, Дмитрий Михайлович постоянно ищет, думает, как сделать наши спецподразделения более подготовленными и боеспособными.

Так, во время службы в спецназе ГРУ он неоднократно высказывал мысль о формировании подразделений специального назначения только профессионалами — офицерами и прапорщиками. В ту пору не было солдат-контрактников. Это, собственно, то, что сегодня пытаются претворить в жизнь в российской армии.

Еще министр безопасности Виктор Баранников, назначая его командиром «Вымпела», задал вопрос: «У вас большой опыт. Как вы относитесь к профессиональным спецназовцам? Это должны быть профессионалы или солдаты срочной службы?»

Тогда он ответил:

— Без сомнения профессионалы. Только подход должен быть иной. Для них меры социальной защиты надо продумать.

— Что вы имеете в виду? — спросил министр.

— Я имею в виду, что к 35–40 годам они «отяжелеют», постареют. А другого они ничего не умеют делать. Куда девать таких офицеров?

— Да, это действительно проблема, — задумался Баранников.

Герасимов еще и не знал, что с этой проблемой он столкнется, как только придет в «Вымпел». К 1992 году там уже было достаточно заслуженных, но 40-летних «отяжелевших» бойцов.

Горько осознавать, но эта проблема не решена в нашей стране до сих пор.

Сегодня Дмитрий Михайлович в запасе, на пенсии. У него другая работа, иные заботы. Казалось бы, ну что ему до спецназа. Далеко осталась юность и дорогой его сердцу спецназ. Но при очередной встрече он удивил меня в очередной раз.

— Знаешь, в свободное время размышляю, наброски кое-какие делаю, старые мысли привожу в порядок.

Откровенно говоря, я не мог не поинтересоваться, какие это мысли.

— Вот когда-то написал записку: почему разведчик-спецназовец лучше разведчика-агентурщика…

— И почему?

— Да по многим причинам. Например, спецназовец должен уметь делать то же, что и агентурщик, да еще метко стрелять, взрывать, выживать в сложных условиях. А это порой не под силу агенту.

Или вот еще. Разведчик-агент ведет разведку только наблюдением, а разведчик-спецназовец добывает разведданные и активными действиями.

Только это не значит, что нам не нужны агентурщики. Мы должны с ними работать в крепкой связке.

Дмитрий Михайлович открыл другую папку.

— А эти редкие документы, материалы давно собираю. Мечтаю написать историю спецназа.

Вот интересная телеграмма.

«Начальнику Генштаба Агаркову от начальника ГРУ Ивашутина.

В период с 11 по 17 июля 1979 года произведена рекогносцировка в городе Кабул с целью возможного использования 15-й бригады спецназ ТуркВО.

По мнению советского посла и руководителей спецслужб наибольшая активизация мятежников на периферии и в г. Кабул ожидается в августе. В связи с этим посол просит: перебросить отряд в Кабул до 10 августа.

Разработку осуществления мероприятий по переброске возложить на главкома ВВМС и командующего ТуркВО.

Генерал армии Ивашутин».

Герасимов отложил в сторону листок.

— Вот так, посол просит. Начинается афганская война.

Я смотрел в открытое лицо Дмитрия Михайловича и думал: он и сегодня такой, как много лет назад, когда, будучи молодым слушателем академии, взвалил на себя тяжесть сложной, неизведанной темы.

Однако вернемся обратно, в те прекрасные годы, где мы оставили выпускника Академии имени М.В. Фрунзе Дмитрия Герасимова после его успешной защиты дипломной работы, и проследим дальнейший путь.

Итак, в 1978 году он с отличием заканчивает академию. Правда, в дипломе у него все пятерки. А значит, он достоин золотой медали. Но, как всегда, медали в дефиците. Пострадал от дефицита и Герасимов.

После госэкзаменов вызвал Дмитрия к себе заместитель начальника факультета полковник Владимир Бреславский и объяснил:

— Знаешь, Дмитрий, золотая медаль у нас одна, а претендентов двое. Другого офицера мы в адъюнктуре оставляем. Если у него медаль, он поступает в адъюнктуру без экзаменов. Понимаешь?

Как тут не понять. Стало быть, тому медаль нужнее. Тем более, что в войсках ценится совсем другое.

По выпуске Герасимова назначили в Белорусский военный округ, в бригаду спецназ, которая дислоцировалась в Марьиной Горке. Теперь он принял под свою команду отряд. Правда, поруководил отрядом немного, всего год. Комбриг полковник Евгений Фалеев поступает в Академию Генерального штаба. Комбригом становится бывший начштаба бригады полковник Григорий Колб, а на его место назначен Дмитрий Герасимов.

Теперь уже ему, как начальнику штаба соединения, приходится заниматься планированием боевой и политической подготовки, мобилизационной работой, применением разведывательных групп на случай войны. Словом, организовывать и вместе с комбригом руководить всем сложным войсковым механизмом.

Бригада в Марьиной Горке считалась передовой среди частей специального назначения в Вооруженных Силах СССР. Здесь испытывались новая техника, вооружение, специальные средства, проводились опытные учения, соревнования групп специального назначения, состязания по парашютному спорту.

Бригаду любили посещать начальники разведок армий Варшавского договора — Польши, Чехословакии, Венгрии, ГДР, а также Кубы, Вьетнама. На местной базе для них готовились показные занятия и тренировки, проводились лекции.

Практически ежегодно из запаса призывался приписной состав, развертывались пункты приема спецназовцев-запасников, пункты приема техники. После их подготовки проходили тактикоспециальные учения с выброской разведывательных групп на дальние расстояния и в незнакомую местность — на полигоны, расположенные на Украине, в Прибалтике, на Северном Кавказе.

В бригаде устоялся спаянный коллектив офицеров — командиров подразделений, таких как Модест Рыжик, Николай Колосовский, Геннадий Рудых, Владимир Василюк, Михаил Ярмолицкий, Ян Вильчевский.

У начштаба Герасимова сложились добрые, дружеские отношения с комбригом Григорием Колбом. Этого человека любили в бригаде, он умел сплотить коллектив, направить его на решение важнейших задач. Комбриг хорошо разбирался в людях и умел их ценить.

Начальник разведки генерал-майор Шевцов, его заместитель полковник Федотов, начальник 3-го отдела полковник Исаев, старшие офицеры этого отдела полковники Ярош, Сагакянц, заместитель командира бригады по воздушно-десантной подготовке полковник Иванов, по тылу полковник Кузнецов, начальник политотдела бригады подполковник Ясевич, подполковник Бородач остались в памяти на всю его жизнь, как настоящие офицеры, друзья, заботливые товарищи, которые отдали много сил для становления и развития войск специального назначения.

Четыре года служил Дмитрий Герасимов начальником штаба бригады. Именно в этот период ему поступит предложение, которое могло кардинально изменить и жизнь, и службу.

Но не судьба. Хотя в данном случае Герасимов сам был кузнецом своей судьбы.

О том, что в бригаду приехали «покупатели» из Академии Советской армии (так именовалась в ту пору военно-дипломатическая академия), стало известно еще вчера.

Многие офицеры, особенно их жены, с завидным интересом отнеслись к гостям из Москвы. Даже они, спецназовцы, тогда мато что знали о службе после окончания этого учебного заведения. Большинству мерещилась заграница, работа в аппарате военного атташе.

Надо ли говорить, что возможность поехать в те годы послужить в капстрану была для большинства пределом мечтаний.

Начштаба Герасимов отнесся к «покупателям» совершенно спокойно. Не сказать, что он был слеплен из какого-то другого теста, чем остальные, и не хотел бы послужить в Париже, в Бонне или в Мадриде. Однако он почему-то считат, что ему — начштаба и комбригу Советской армии — предлагать вряд ли будут. Переросли они уже этот этап.

Хотя ему не было еще и тридцати четырех лет.

В общем, в тот день Дмитрий Михайлович занялся своей обычной, начштабовской работой. Предстояли учения, и он решил побывать во втором отряде. Туда недавно был назначен новый молодой командир, и Герасимов хотел отработать с ним весь алгоритм действий отряда.

Однако не успел он переступить порог штаба отряда, как дежурный офицер сообщил: начальник политотдела бригады просит Дмитрия Михайловича заглянуть к нему. Начпо приказал добавить, что дело касается начштаба лично и не терпит отлагательств.

Сообщение дежурного он принял к сведению, командира отряда попросил подготовить документы по предстоящим учениям, сказал, что через полчаса вернется. И убыл в политотдел.

Начальник политотдела полковник Мельниченко встретил его радушно, пожал руку и указал на сидящего в кресле полковника.

— Дмитрий Михайлович, вот по твою душу.

— Здравия желаю, — представился Герасимов, — начальник штаба бригады.

— Понятно. Ну а кто я такой, вы, наверное, уже догадались.

Дмитрий Михайлович удивился. Увидев выражение лица нач-штаба, полковник усмехнулся.

— Из Москвы, из академии… Слышали?

Теперь все встало на свои места. Они сели. Начальник политотдела, кивнув полковнику, вышел.

Герасимов, признаться, и сейчас думал, что речь пойдет о ком-то из офицеров бригады, так сказагь, отобранных кандидатах, и представитель академии хочет знать его мнение.

— Ну что ж, Дмитрий Михайлович, скажу без обиняков. Вы нам подходите. Комбриг хорошего о вас мнения, начальник политотдела — тоже. Да и мы принимали это решение, как вы понимаете, не с бухты-барахты.

— Какое решение?

— О зачислении вас кандидатом для поступления в академию.

У Герасимова пересохло в горле. Вот так подарочек! Полковник самодовольно улыбался. Ему нравилось, как его сообщение подействовало на начштаба. «В зобу дыхание сперло», — подумал он про себя и спросил:

— Вот что, Дмитрий Михайлович, тут легенды в округе про вас ходят.

— Какие легенды?

— Не скромничайте… Про вашу уникальную память.

— Ну не такая уж она уникальная…

— Ладно, ладно, — перебил его полковник. — Докажете на деле. И он положил перед Герасимовым листок с текстом.

— Сколько времени на этот текст надо, чтобы прочесть, запомнить?..

— Минуты две хватит. — Полковник только хмыкнул и пододвинул лист поближе.

Герасимов прочел. В США в штате Пенсильвания произошел террористический акт. Далее описывались действия террориста, как работала полиция при его задержании.

Дмитрий Михайлович закрыл глаза, пытаясь упорядочить в памяти прочитанное.

— Я готов, — сказал он.

— Вперед! — полковник забрал листок.

Герасимов начал рассказывать, не торопясь, спокойно и уверенно. Когда он закончил, полковник удивленно смотрел на текст.

— Силен! — произнес восхищенно посланец академии. — Ни одной ошибки. Только два слова переставил. Это еще раз говорит о том, что вы нам подходите.

Через несколько дней, сделав работу, полковник уехал из бригады. И опять все пошло своим чередом.

Кто знает, может, из Дмитрия Михайловича и вышел бы бравый военный атташе где-нибудь в Европе или даже в Америке, но судьба распорядилась по-своему. В один безусловно прекрасный день, жена Галина объявила, что она беременна.

Третий раз предстояло ехать в Москву. И опять общежитие, казенные обшарпанные шкафы, стулья с инвентарными номерами. Словом, опять стать студентами.

Дмитрий Михайлович понимал жену. Впервые за пятнадцать лет службы у них появился свой угол, квартира, нормальная учеба в школе для сына. Бригада стала для него родной, да и Белоруссия — родная сторонка.

Все сходилось к одному — остаться здесь, служить, родить второго ребенка.

А тем временем из академии шли звонки: его ждали в Москве. Пришлось отказаться, в связи с семейным положением, написать рапорт.

Через некоторое время, когда шум поутих и Дмитрий Михайлович считал, что про него забыли, позвонил тот самый полковник-покупатель». Он много не говорил. Сказал только, чтобы Герасимов имел в виду — подобного мы не прощаем.

А тут еще комбриг Григорий Колб, с которым жили душа в душу, вместо академии Генштаба загремел на замену в Забайкалье. Вместо него пришел полковник Иванов. Командир знающий, въедливый, требовательный. Как человек — молчаливый и даже угрюмый. Работалось с ним трудно. Однако трудностей Герасимов не боялся. Только вот теплоты в отношениях, как с Григорием Ананьевичем, не было. Колб во всем доверял Дмитрию: знал, что он никогда не подведет. А Иванов все взваливал на себя.

Но командиров не выбирают. И от нынешнего комбрига Дмитрий Михайлович старался взять лучшее.

В начале лета 1983 года Герасимова вызвали в Москву, в Главное разведывательное управление. На беседе с руководством было заявлено — пора на повышение, на самостоятельную работу, мол, засиделся в начальниках штаба. И действительно, на этой должности он отработал без малого четыре года.

Потом Герасимов был приглашен на Старую площадь, в военный отдел ЦК. Там в принципе сказали то же самое — предстоит новое назначение на должность комбрига. Но куда, в какой округ, об этом ни слова.

Он возвратился в Марьину Горку.

А через месяц пришел приказ министра обороны о назначении его командиром бригады специального назначения в Средне-Азиатский военный округ, в город Капчагай.

На сборы дали всего несколько дней, и уже 5 августа Герасимов вместе с семьей прибыл в Алма-Ату, в штаб округа. После беседы с начальником штаба округа и начальником разведки убыл к месту службы.

Капчагай встретил их неласково. Не успели они ступить на землю, где им предстояло служить, как разыгралась песчаная буря, вокруг все потемнело.

И вот тогда, впервые за столько лет, увидел он в глазах жены слезы: «Дима, Дима, куда же ты нас привез…» Защемило сердце: уж если она, офицерская дочь, офицерская жена, привычная ко всему, расплакалась, значит, и вправду попали туда, «куда Макар телят не гонял». Так говорили в его родной Белоруссии о «медвежьих углах».

А угол этот и вправду был такой, что без слез не взглянешь. Бескрайняя, голая степь и несколько домов — казармы, столовая, учебный городок…

Бригада была сформирована всего несколько лет назад. Тогда взяли два отряда спецназа из Чирчика, что в Туркестанском военном округе, и бросили в степь: сказали, здесь будет новая часть. Что ж, сказано — сделано. Однако сколько труда надо вложить, чтобы она действительно была.

Предшественник Герасимова, комбриг Сергей Груздев, кстати, сослуживец по ГСВГ, успел сделать немало. На пустом месте построил казармы, столовую, клуб бригады, автопарк, учебный городок. Понятно: все силы были брошены на обустройство. Пахали с утра до ночи. Тут уж не до учебы и дисциплины — надо крышу над головой возвести.

Разумеется, вся бригадная техника работала на износ. На восстановление времени не было. При приемо-передаче от Груздева Герасимову выяснилось: боевая техника в бригаде пришла в негодность. В ходе нещадной эксплуатации машины ломались, запасные части, как обычно, отсутствовали, и потому их приходилось снимать с машин неприкосновенного запаса. Ведь командование округа постоянно подгоняло со строительством.

Да и свои прапорщики подворовывали. В общем, глянул комбриг Герасимов и ужаснулся — десятки машин из неприкосновенного запаса были небоеспособны. Случись война, да что там война, обычная тревога, ни одна из них не двинулась бы с места.

Герасимов был тертым калачом и знал, чем ему грозит эта разруха. Потому и отказался принимать технику.

Скандал дошел до начальника штаба округа генерала Архипова. Тот вызвал комбрига Герасимова.

— Почему технику не принимаешь?

— Так она разворована, машины НЗ мертвы.

— Принимай, — приказал генерал, — потом отремонтируем. И на рапорте комбрига написал всего два слова: «Принять бригаду». Ох как дорого обошелся потом Герасимову генеральский росчерк! Через два месяца генерал Архипов убывает к новому месту службы, в Закавказье, а вместо него приезжает генерал Кочетов.

И вот первое посещение бригады, Кочетов сразу идет в парк. «Открывайте боксы с техникой», — звучит команда.

Увидев машины, генерал позеленел, приказал построить на плацу бригаду.

— Вот что, комбриг, сейчас у нас 10 сентября. 25 декабря я поднимаю бригаду по тревоге с выходом всей техники на 500-километровый марш. Приказ ясен?

Куда уж яснее.

После построения на плацу зашли в кабинет.

— Товарищ генерал, — обратился Герасимов к Кочетову, — разрешите доложить по поводу техники? Когда я принимал бригаду, рапортом докладывал Архипову.

Генерал помолчал, потом произнес:

— Как грабили, так и восстанавливайте…

— Я не грабил…

Но Кочетов и слушать не хотел.

До намеченного срока оставалось три месяца.

Таковой оказалась первая задача, с которой столкнулся комбриг Герасимов на новом месте службы. И задачу эту надо было решить во что бы то ни стало. Ибо какая боеготовность, мобильность без автотранспорта?

А о том, что генерал Кочетов нагрянет в конце декабря и поднимет бригаду по тревоге, Герасимов не сомневался. И что будет с ним, с командиром, если бригада не сможет покинуть расположение части и совершить 500-километровый марш?

Но на чем его совершать? Вот так оказался комбриг без вины виноватым.

Однако плакать в жилетку — последнее дело. Слезами горю не поможешь.

Подумал Дмитрий Михайлович, все взвесил и решил, что пришло время ему побывать в гостях у местного начальника управления механизации и транспорта. Звали начальника Францем, был немцем по национальности. Познакомились они не так давно, но подружились.

Забавным мужиком был этот Франц. В армии он не служил, но питал какую-то необъяснимую любовь к небу. Все донимал Герасимова: дай прыгнуть с парашютом.

Дмитрий Михайлович держался, сколько мог, ссылался на приказы, директивы, запреты, но теперь понял: именно Франц и есть его спасение.

Начальник управления механизации радушно встретил комбрига, а когда тот намекнул на возможность совершить прыжок, засиял.

— Франц, но у меня к тебе встречная просьба. Помоги с ремонтом автомашин.

— Идет, — согласился он.

— Ну, тогда один прыжок — одна машина, — хитро улыбнулся Герасимов, — и по рукам.

Пожалуй, это слишком дорогая цена за один парашютный прыжок. Но Дмитрию Михайловичу отступать было некуда.

Францу, в свою очередь, отремонтировать машину — раз плюнуть. А вот прыгнуть с парашютом — мечта!

Словом, сошлись на такой цене. Назавтра комбриг пригнал в управление механизации первые десять автомашин. Через месяц получил их как новенькие, восстановленные, выкрашенные.

Но, как говорят, долг платежом красен. Вместе с Францем Дмитрий Михайлович прыгал сам. К тому времени у Герасимова было уже более 400 прыжков.

Прыгали с борта вертолета Ми-6. Дмитрий Михайлович все проверил, сам выпустил Франца.

На земле нашел его, спросил, как дела, как приземление. Поздравил с первым прыжком, вручил знак «Парашютист». На том и расстались. Решили, что следующий прыжок уже будет не с вертолета, а из Лн-12.

Казалось бы, все хорошо. Но примерно в половине двенадцатого ночи звонит жена начальника управления механизации. Голос взволнованный:

— Дмитрий, Францу плохо…

Комбриг вызывает врача, и вместе они мчатся на квартиру к Францу. Оказалось, у него было жесткое приземление, ударился по неопытности, но промолчал. А к вечеру стало хуже.

Доктор осмотрел, успокоил и жену и командира.

— Легкое сотрясение, все будет хорошо.

Откровенно говоря, Герасимов решил, что этот случай отобьет у Франца охоту к прыжкам. Но не тут-то было. Уже через неделю он названивал комбригу и напоминал о договоре, об Ан-12.

Комбриг упирался, отнекивался, но потом сдался. Когда прозвучал очередной звонок от начальника управления, Герасимов дал добро, но напомнил об автомобилях. Через неделю из парка управления вышло еще десять отремонтированных машин.

На сей раз Дмитрий Михайлович поступил хитрее. С Ан-12 вместе с Францем они прыгали на пески, которые вплотную подступали к Капчагаю. Все закончилось благополучно.

С тех пор так они и остались друзьями. Потом Франц уехал в Германию, приглашал Дмитрия приехать в гости.

Улыбнулась судьба Дмитрию Михайловичу и еще раз. Прибыв в Алма-Ату в штаб округа, на Военный совет, он встретил там старого знакомого по Чирчику. Тогда в танковом полку этот офицер был командиром автомобильной роты, теперь приехал в округ начальником ремонтного, автомобильного завода из г. Ерментау.

Бросился Герасимов к нему:

— Володя, помоги по старой дружбе…

Как тут не помочь однополчанину, тому, с кем молодыми офицерами службу начинали, на учениях из одного котла щи хлебали.

В общем, помог бывший сослуживец: кое-что отремонтировали, кое-что списали.

Разумеется, работа по восстановлению автомобильной техники шла и в бригаде. Помогало, чем могло, разведывательное управление округа: начальник разведки полковник Устьян, офицеры полковник Скрипченко, подполковник Кардаев, майор Плешаков. И невозможное стало возможным. К названному сроку практически все машины были отремонтированы.

25 декабря в бригаду приехал генерал Кочетов. Поднял соединение по сигналу: «Сбор!» Объявил марш. Из боксов все машины вышли в срок.

— Интересно, — спросил Кочетов, — а где ты столько водителей набрал? Небось из запаса призвал. Наверное, бывший сослуживец спецназовец Мальсагов помог.

С Мальсаговым они действительно были знакомы еще с лейтенантских времен. Вместе начинали в спецназе. Когда Герасимов приехал в Капчагай, возглавил бригаду, однажды в его кабинете раздался телефонный звонок:

— Здорово, Дима! — кто-то поприветствовал Герасимова на другом конце провода, — не узнаешь, комбриг?

Что-то и вправду знакомое было в голосе звонившего, но Герасимов так и не сумел отгадать его имя, сдался.

— Да, Мальсаг, это помнишь?

— Мальсагов, — обрадовался Герасимов, вспомнив веселого ингуша, лейтенанта из соседней роты, — ты что здесь делаешь?

— Я, как и ты, служу. Военным комиссаром города Капчагай. Жду тебя в гости.

Разумеется, они встретились, вспомнили молодость.

«Только откуда об этом знает генерал?» — подумал Дмитрий Михайлович. Однако гадать было бесполезно.

— Нет, товарищ генерал, — ответил Герасимов, — Мальсагов мне не помогал. Из запаса мы не призвали ни одного человека. Обошлись своими силами.

Кочетов, ровным счетом ничего не понимающий, недоверчиво хмыкнул. Всем видом заместитель командующего округом говорил: «Ты что мне лапшу на уши вешаешь? Что ж я, не знаю, сколько у тебя офицеров и сколько машин?»

Дальше испытывать терпение генерала было опасно. И Герасимов объяснил:

— За каждым офицером бригады, будь он связист, финансист, замполит, мы закрепили машину. «Персональную», так сказать… Во время командирской подготовки усиленно учились вождению. Теперь, как видите, вся техника на ходу, с водил елями…

— Ну что ж, Герасимов, — крякнул удовлетворенно генерал Кочетов, — теперь вижу, бригада к бою готова!

Сказал, словно приговорил. Весной 1985-го бригада спецназа под командованием Дмитрия Герасимова окажется в Афганистане. Ее готовность к бою будет проверять уже не генерал Кочетов, а душманы.

Но до этого дня еще полтора года службы, полтора года жизни, в песках у Капчагая.

Еще в советские времена кочевала по войскам солдатская байка: «Два солдата из стройбата заменяют экскаватор». Я рассказал ее в кругу десантников, когда курсантом стажировался в Витебской дивизии ВДВ.

Десантники улыбнулись:

— А знаешь ее продолжение?

Врать не стал, не знал я продолжения.

— Ну, так слушай. Два солдата из стройбата заменяют экскаватор, а один из ВДВ заменяет их вдвойне.

Что ж, байка простецкая, да смысл в ней глубокий. Вне зависимости от рода войск, будь то непопулярный стройбат или, наоборот, элитные части ВДВ, строительством занимались все. Официально строительство своими силами называли «хозспособ».

Этот «хозспособ» стал бичом Вооруженных Сил, но иного было просто не дано. Строительных мощностей не хватало, и, коли не хочешь замерзнуть зимой — будешь строить. И строили под приказом, под давлением… Самое обидное — строили не только себе, но и «дяде», то есть для какой-нибудь соседней части, объект для которой командование считало более нужным, срочным.

Побывал в шкуре строителя и комбриг Герасимов. Тут нужны были совсем другие качества, чем у спецназовца, — изворотливость, обходительность, умение достать стройматериалы…

Как-то на совещании командующий округом генерал-полковник Дмитрий Язов отдал приказ командирам отдельных частей: «Построить боксы для базы ракетно-артиллерийского вооружения Алма-атинского общевойскового училища».

Злость тогда взяла Герасимова. Был молод, горяч. Понимал, конечно, что ракетное оружие нельзя держать под открытым небом, но у него самого секретные радиостанции, которые миллионы стоят, в особых условиях храниться должны, а они ютятся в подвале.

Все командиры промолчали, а он встал:

— Товарищ командующий. У меня радиостанции хранить негде, а я должен боксы строить «дяде».

Язов стал пунцовым, уперся взглядом в комбрига.

— Какие радиостанции, подполковник? Будешь строить там, где я прикажу. Понял?

Чего ж не понять.

Распределили участки. Родной алма-атинской дивизии досталась достаточно ровная территория, спецназу нарезали с буерами, колдобинами. Казалось бы, наоборот надо сделать: в дивизии есть саперная техника, саперное подразделение — им и участок потяжелее, ан нет. Ведь бригада спецназа двойного подчинения, вроде как своя, а вроде и чужая.

Ладно бы территория, это еще не главная заморочка. Командующий округом строить боксы приказал только из белого, силикатного кирпича. А где его брать?

Пришлось договариваться с местными властями. С разрешения командующего округом зарабатывали на кирпич. Для этого солдаты-спецназовцы выполняли самую тяжелую и грязную работу на предприятиях — подавали бетон, вывозили мусор.

Пошел кирпич. Начали возводить стены боксов. А соседи Герасимова к тому времени ушли далеко вперед, у них стены уже возведены, предстоит только перекрытия положить, да крышу настелить.

А тут генерал Язов с проверкой нагрянул. Поставил комбрига во фрунт:

— Ну что, подполковник, почему так медленно строишь? Смотри, соседи как ударно работают.

— У соседей машины, краны, техника, а у меня — парашюты, спецоружие, радиостанции. На стройке они не помощники.

— А голова у тебя на что, думай, ищи. Ты не бригадой командуешь, целый гарнизон в подчинении.

Да уж, гарнизон действительно в подчинении. И он начальник гарнизона. Частей почти два десятка. Только что с них взять, наоборот, к нему командиры бегут, то один вопрос надо решить, то другой.

Проблемы гарнизонного быта забирали немало сил и времени. Снабжение военного городка, несение гарнизонной службы, квартирные вопросы. Если бы не его верные помощники — начальник политотдела бригады подполковник Таран, заместитель по воздушно-десантной подготовке подполковник Масалитин, начальник штаба подполковник Фазилов, которые брали на себя часть забот и тянули сообща этот воз, ему бы пришлось туго.

Словом, приказ командующего должен быть выполнен во что бы то ни стало. Что ж, поднатужились спецназовцы, возвели стены бокса. А тут другая проблема. На железобетонных комбинатах стандартная балка перекрытия 6–8 метров, а для боксов, которые они строили, нужны балки 12-метровые. Такие балки — большая редкость.

Но что делать, поехал комбриг на поклон к директору завода железобетонных изделий, который стоял под Алма-Атой. Предварительно разведал: оказывается, на этом заводе стоит немецкая линия изготовления, лазерные резаки, при желании балку любого размера сделают.

Осталось директора простимулировать, чтобы у него такое желание появилось.

В общем, встретились с директором, поговорили о том о сем, и он обмолвился, мол, сына призывают в армию.

— Так в чем дело, давайте его в мою бригаду, — предложил Герасимов.

— Да нет, он после армии хочет поступать в ракетное училище. Ему бы ракетчиком послужить.

— Послужит! У меня за забором ракетно-техническая база. С командиром я договорюсь.

— Ну, если поможете, тогда долг платежом красен, сделаем вам балки, — подытожил директор завода.

Вот тут и старый сослуживец Мальсагов помог, устроили директорского сына на ракетно-техническую базу служить. И директор обещание сдержал, балки изготовил, да еще и на своих машинах к месту назначения подвез.

Вскоре у Герасимова и крыша была готова. Но и этого оказалось мало. Ведь боксы надо, что называется, сдать под ключ. Значит, нужен металл, специалисты, сварка: двери мастерить — дело непростое. А дверей, страшно сказать, следовало изготовить 47 штук.

Да не простых, двустворчатых. Задача для бригады спецназа вообще неподъемная.

И тут судьба улыбнулась комбригу. Однажды в воскресенье в часть приезжает чета — муж и жена. Как выяснилось потом, родители сержанта, который после учебного подразделения попал служить в бригаду.

Позвонил домой дежурный, объяснил, в чем дело. Комбриг, откровенно говоря, мог бы и отмахнуться, послать на встречу заместителя или просто комбата. Ведь день выходной. Да и мало ли забот у командира части. Однако не в правилах у комбрига было так поступать. Приехал в часть, пригласил родителей в кабинет. Чувствовалось, они были весьма польщены, что попали к самому командиру части.

Познакомились. Отец сержанта, по фамилии Власов, попросил:

— Дмитрий Михайлович, нельзя ли сына дня на два-три в увольнение отпустить. У матери день рождения. Может, и я вам чем помогу.

— Чем вы можете помочь?

— Да я главный инженер Казахметаллсбыта.

У комбрига аж горло перехватило. Так и хотелось закричать: «Родной мой, ты-то мне и нужен». Но Герасимов сдержался и сразу взял быка за рога.

— Мы строим боксы. Позарез нужны двери. Если сделаете, сына не на два дня, на две недели в отпуск отпущу.

— Тогда я начну завтра, — сказал Власов.

И действительно, не успел в понедельник Герасимов поутру переступить порог КПП, как ему докладывают приехали какие-то люди от Власова.

— Не какие-то, — поправил он дежурного. — А самые дорогие люди!

Обмерили они боксы и через неделю готовые двери привезли — 47 двустворчатых. Комбриг своим глазам не верил.

К тому же Власов прислал своих специалистов и те установили двери на боксы. Когда работу закончили, приехал сам. Посмотрел, остался доволен. Обошли они с комбригом бокс, а Власов и спрашивает:

— Ты как, Дмитрий Михайлович, бетонировать будешь пол или асфальтировать?

— Асфальтировать, так дешевле.

— У меня друг — директор асфальтного завода, я договорюсь.

Вскоре и пол был готов. Оставался досадный штрих. Когда клали бетонные плиты на потолок, сломался кран, и последнюю плиту поднять не успели.

Герасимов пошел к начальнику базы:

— Я для тебя бокс строю? Для тебя. Кран сломался. Дай кран, одну плиту положить.

Начальник базы скривился — кран самому нужен. Герасимов вскипел, схватил трубку.

— Соедините меня с командующим округом.

Такой смелости начальник базы никак не ожидал. Соединили.

— Товарищ командующий, это командир бригады подполковник Герасимов. Мне плиту последнюю положить надо на крышу бокса, а начальник базы кран не дает.

Генерал Язов только и сказал:

— Передайте ему трубку.

Передал трубку Дмитрий Михайлович и ушел. Через несколько минут вспотевший начальник базы догнал и хватал комбрига за руки: куда подать кран.

Так комбриг Герасимов построил бокс. Прошелся по нему, оглядел еще раз и чуть не заплакал: эх, если бы такой бокс под его радиостанции.

Приехал командующий округом генерал-полковник Язов, выдал по первое число командиру 80-й дивизии и радиотехнической бригады, которые еще не успели достроить свои боксы, поблагодарил и поставил в пример Герасимова.

Вскоре вышел приказ командующего — комбригу Герасимову за успешную стройку объявить благодарность и наградить ценным подарком — наручными командирскими часами.

Правда, на этом освоение строительных профессий спецназовцами не закончилось. Командующий округом приказал оборудовать полосу препятствий в учебном центре того же Алма-атинского училища. В сравнении с боксами строительство полосы было, считай, легкой прогулкой.

Однако не бывает худо без добра. Набравшись строительного опыта, комбриг Герасимов построил и собственный бокс, для тех самых суперсекретных радиостанций.

Бокс стал его гордостью. Они продумали и внедрили в жизнь весьма эффективное рационализаторское предложение. Огромные, тяжелые радиостанции теперь мог загрузить в машину один человек, все было механизировано.

Так, в заботах и хлопотах, прошел 1983 год, наступил 1984-й. Встречая его, ни комбриг, ни его подчиненные еще не знали, что вскоре придет их черед идти на войну.

В ночь на 15 марта 1985 года колонна 22-й бригады специального назначения перешла советско-афганскую границу в районе Кушки и двинулась маршем на Шиндант. Нельзя сказать, что комбриг полковник Герасимов до ввода в Афганистан не слышал, как свистят пули. Разумеется, речь не о пулях, которые выпускаются из стволов на стрельбище, а тех, что свистят у виска. И пусть основные годы его службы пришлись на мирное время, судьба тем не менее не раз проверяла его на боевую прочность.

Дмитрий Герасимов нередко попадал в серьезные переделки. Конечно, не по собственному желанию, но по воле приказа.

Еще солдатом, в учебном подразделении подняли их по тревоге и бросили из Самарканда в Ташкент. Столица Узбекистана лежала в руинах после мощнейшего землетрясения. Город еще потряхивало, по небу сверкали зарницы, на земле развалины, дым, пепел и вечные участники бедствий — мародеры. Вот тогда на их пути и встали солдаты из 127-го учебного танкового полка. И уже в те тревожные дни он мог получить пулю из-за угла. Стреляли в него и в его товарищей. К счастью, не очень метко. Но свист пуль он услышал впервые именно там, на ташкентских развалинах.

Откуда было знать молодому солдату, что теперь звуки пролетающих пуль, разрывы гранат станут постоянными спугниками его жизни, службы.

Ведь до Афганистана еще больше двух десятков лет, и никто на свете и не знает о будущей войне. Только вот у Герасимова свой Афганистан.

Осенью 1967 года, уже будучи лейтенантом, он попадает в Чимкент. Когда ночью прозвучал сигнал тревоги, им вручили оружие и посадили в машину, Дмитрий подумал, что вновь трясет Ташкент.

И действительно, военная колонна опять двинулась в сторону столицы республики, но, не доезжая нескольких километров, свернула на Чимкент. Вскоре им сообщили: в городе — беспорядки, поджоги, грабеж, разбой.

Захвачен милицейский арсенал, выпущены на свободу заключенные. Органы внутренних дел уже не в силах справиться с беснующей толпой. Ситуация вышла из-под контроля.

Устанавливать контроль над ней пришлось армии, в том числе и лейтенанту Герасимову.

Позже, когда Дмитрий служил в спецназе, была в его жизни Астрахань, с эпидемией вспыхнувшей чумы. Им приказали перекрыть участок территории, по которому из карантинной зоны пытались вырваться беглецы. Спецназовцы дежурили по ночам в степи, несли патрульную службу, проверяли автомашины, выезжающие из зоны, вагоны поездов. Нередко под щебнем в товарных вагонах находили ящики, в которых прятались люди.

Случались эпизоды и похуже, когда организованные группы с оружием шли на прорыв противочумных кордонов. Так что жизнь не давала ему возможности забыть, как свистят пули.

Однако 1985 год стал особым годом. Если в прошлой его службе были лишь боевые эпизоды, то теперь, мартовской ночью, перейдя границу, он оказался «за речкой», как говорили тогда. Иными словами, оказался на войне.

Но даже самый подготовленный офицер, тем более солдат, становится настоящим бойцом только на войне. И осознание того, что ты уже на войне, приходит не сразу.

Так и случилось с комбригом Герасимовым. В ходе марша на Шиндант ему сообщили: от колонны отстали 4 автомашины. Их прикрывал бронетранспортер. Комбриг остановил колонну, вскочил в командирский уазик и двинул назад, в поисках отставших.

Километров через семь на обочине дороги натолкнулся на вооруженную группу афганцев. И только теперь полковник понял — он на войне. На этот раз судьба улыбнулась ему. «Духи» огонь не открыли, Герасимов дал по газам, держа в одной руке наготове автомат, другой — управляя машиной.

Так они благополучно разъехались. Знали бы духи, что человек в уазике и есть тот самый комбриг Герасимов, который в будущем крепко попортит им кровь!

Однако все это было впереди. А в тот день полковник благополучно добрался до отставших автомашин, организовал колонну и под покрытием бронетранспортера вновь прошел оставшийся участок дороги. Правда, на обратном пути обочина уже была пуста — духи скрылись.

Когда штабная колонна дошла до места назначения, первое, что сделал Герасимов, — приказал выйти из строя тем, кто прежде не бросал гранату. Таких набралось немало — тридцать человек.

Что оставалось делать? Организовали занятие по гранатометанию. И тогда же, на этом занятии, первое ранение в Афганистане получил командир взвода связи. Лейтенант вообще никогда не держал в руках гранаты, кое-как бросил ее. Она упала метрах в десяти, взводный попытался спрятаться, повернулся к гранате задом, и ему оторвавшимся запалом разворотило ягодицу. Лейтенанта срочно доставили в госпиталь в Шинданте, и доктор пообещал вскоре вернуть взводного в строй живым и здоровым.

Надо сказать, что слово он свое сдержал.

Так начинался Афганистан для комбрига Герасимова. Однако гранатометание, первое ранение офицера бригады на шинданском полигоне, было скорее предтечей к войне. Потому как Шиндант — лишь промежуточный пункт на пути герасимовской колонны.

Вскоре к ним присоединили еще одну колонну строителей, и они двинули в Лашкаргах — месту постоянной дислокации управления бригады.

В дороге комбригу было о чем подумать. Он в глаза еще не видел этого Лашкаргаха, где предстояло ему провести ближайшие два с лишнем года, но обстановку в районе он знал прекрасно. Месяц назад Герасимова вызвали из Копчагая в Москву, к начальнику ГРУ. Собрались генералы, офицеры, по стенам развесили карты. Началось совещание.

Генерал армии Петр Ивашутин показал указкой на карте, обращаясь к Герасимову:

— Вот тут, в Лашкаргахе, и развернете штаб и управление бригады. В ваше подчинение поступает третий, шестой, седьмой батальоны спецназа. На месте предстоит сформировать восьмой батальон.

Герасимов глядел на карту, в то место, куда уперлась указка начальника ГРУ, и не мог взять в толк. Он находился в здравом уме и твердой памяти и прекрасно помнил, каким цветом на карте обозначается противник. Синим и только синим. Но там, где ему предстояло развернуть управление бригады, другого цвета не было вообще. А еще стояли цифры — 300, 500. Они обозначали численность банд моджахедов.

— Вопросы есть? — спросил генерал Ивашутин.

Герасимов поднял руку.

— Ну что у тебя, комбриг?

— Товарищ генерал армии, как же я там? Вокруг одни банды.

— Ничего, комбриг. Войти мы тебе поможем. А там сам развернешься, разберешься, — успокоил Ивашутин.

«Да уж, развернешься», — думал про себя Герасимов, вспоминая карту в кабинете начальника ГРУ.

Но, как говорят, глаза боятся, а руки делают. Все рано или поздно кончается. Закончился и марш герасимовской колоны. В Лашкаргахе их встретили десантники из 103-й воздушно-десантной дивизии. Они развернули палатки и ждали спецназовцев. Комбат десантного батальона доложил комбригу о проделанной работе, гордо показал: мол, вот он, палаточный городок.

Герасимов огляделся. Пустыней его вряд ли можно напугать, но тут тоска зеленая. Палаточный город, словно крохотная лодка в море песка. Вокруг, сколько хватает взгляда, — пески, пески… Дюны метров по 70, палящее солнце над головой, жарища. И это в марте месяце, а что будет в июле?…

— Как дошли? — спросил комбат-десантник. — Машины не закипели?

— Да нет, обошлось, — махнул Герасимов, а сам поймал себя на мысли, что верно он накануне ввода в Афганистан бился за замену тягачей.

Промолчи тогда комбриг, неизвестно, как бы закончился этот марш. Да если бы дело только в марше, с теми «Газовскими», малосильными тягачами и воевать дальше бы пришлось.

А случилось следующее. Когда после возвращения из Москвы, срочно стали формировать колонну, Дмитрий Иванович заметил, что тягачи на базе ГАЗ-131 с трудом тянут его тяжелые прицепы, в которых размещается спецрадиостанция. На горку влезают с трудом, двигатели закипают.

Как с такой техникой отправляться на войну? Но техника-то штатная, никуда не денешься, выше головы не пригнешь. И все-таки Герасимов решил прыгнуть.

Накануне отправки в бригаду приехали заместитель командующего округом и начальник разведки.

— Товарищ генерал, — обратился к нему Герасимов, — тягачи у меня слабые. Надо бы заменить.

Заместитель командующего удивился:

— Это как я тебе их заменю, они же штатные?

— Да, конечно. Но давайте проедем в район, посмотрим, как они на берег влезут.

Генерал согласился. Приехали, посмотрели. Замкомандуюшего почесал затылок:

— Дело говоришь, комбриг…

И дал команду заменить газовские тягачи на более мощные — камазовские. Это и помогло Герасимову пройти марш практически без остановок, потерь техники.

Однако теперь возникали новые задачи. На обустройство начальство дало времени всего ничего — три недели. А потом, сказали, — в бой.

Война — она для всех война. И там, «за речкой», каждый делал свое дело, никто за спины друг друга не прятался. Тем не менее, на мой взгляд, у подразделений специального назначения был весьма горький хлеб. Те же мотострелки, получив разведанные, готовили операцию, блокировали район и проводили ее. Потом следовал отвод подразделений, и вновь подготовка к очередной операции.

У бригады специального назначения полковника Герасимова ритм жизни был совсем иной. Его ребята выходили на войну каждый день. В подчинении комбрига четыре батальона, то бишь, по-спецназовски, отряда, которые располагались в Фарахруде, Кандагаре, Шарджое и Лашкаргахе.

Кандагарский отряд специального назначения, до того как весной 1985 года организационно вошел в состав 22-й бригады, уже год находился в Афганистане. Он был сформирован на базе 12-й бригады, которая дислоцировалась в г. Логодехи. Действия его были достаточно результативными.

Отряд спецназа, размещавшийся в Шарджое, начал формироваться зимой 1985 года в г. Изяславль, что в Прикарпатье, на базе 8-й бригады. Для комплектования отряда привлекались офицеры и солдаты не только изяславльской бригады, но и 10-й бригады из Крыма, 2-й из Пскова, 3-й из Вильянди. Приходили в подразделения спецназа и мотострелки.

В апреле 1985 года отряд вошел в Афганистан и своим ходом через Пули-Хумри, Саланг, Кабул. Газни, прибыл в Шарджой.

В зоне ответственности отряда проходили караванные пути, по которым моджахеды везли оружие из Пакистана в южные провинции Афганистана.

Советские войска в этих районах практически не проявлялись, поэтому караванное движение моджахедов было весьма оживленным.

Фарахрудский отряд был сформирован уже в Афганистане, офицеры и солдаты, вошедшие в его состав, имели опыт боевых действий. В конце 1985 года отряд на штатной боевой технике совершил марш в пункт постоянной дислокации. В его задачу входило блокирование караванных маршрутов, идущих из Ирана.

Отряд спецназначения, дислоцированный в Лашкаргахе, в декабре 1984 года был развернут на базе 16-й бригады в Чучково. Зона ответственности отряда — пустыня Регистан и Дашти Марго.

Каждый из отрядов ежедневно высылал для боевых действий по 5–6 разведгрупп. Даже если комбриг сам никуда не выходил, не вылетал на досмотр, а просто находился на центре боевого управления, он не мог ни отдохнуть, ни отвлечься. Особенно если группа завязывала бой. Руководил, принимал решения, подсказывал командиру и вытаскивал ребят.

У Герасимова существовало «золотое правило»: если в поиск уходит рота, с ней идет замкомбрига. Он не подменяет ротного командира. Однако тот (а это, как правило, молодой офицер) твердо знает — с ним заместитель командира бригады. Значит, их не бросят, не оставят в трудную минуту. Что и говорить, это мощная моральная поддержка. Тем более что Герасимов запрещал старшим начальникам, выходящим вместе с подразделениями, вмешиваться в действия командиров.

Сам комбриг за два с лишним года в Афганистане принимал участие в засадах, ходил с группами в поиск, летал на досмотры. Кстати, что касается полетов, Дмитрий Михайлович на войне налетался вдоволь. Даже научился сам пилотировать вертолет, сначала Ми-8, потом Ми-24.

Но главным его делом было, разумеется, руководство подразделениями, то есть четырьмя батальонами спецназа. Ведь зона ответственности бригады — 1127 километров по фронту и 250 километров в глубину!

На счету спецназовцев полковника Герасимова — немало славных дел, как громких, которые вошли в историю спецназа, так и вполне рядовых. Хотя можно ли считать рядовыми дела спецназа на войне? Каждый выход, засада, налет, каждый бой был особенным. О некоторых из них и хочется рассказать.

Первые три недели после прибытия в «Лошкаревку», как по-русски переименовали афганский Лошкаргах. спецназовцы превратились в строителей. Сборно-щитовой домик в городке построили всего один — это штаб бригады. На большее не хватило материалов.

Остальные строения лепили из глины.

Воды в лагере не было. Ясно, что предстояло бурить скважины. А пока поехали на афганский завод, который перерабатывал хлопок, договорились о заправке цистерны с водой.

Потом, когда пробурили свои скважины, заводчане приезжали за водой к ним.

Строить строили, но не забывали, что вскоре предстояла первая боевая операция. Для этого далеко ходить не пришлось. Под боком, в тридцати верстах, орудовала некая банда. Моджахеды нападали на наши продовольственные колонны, следующие на Кандагар.

Герасимов приказал провести воздушную разведку. Первые вылеты ничего не дали: кишлаки как кишлаки. Но однажды утром от досмотровой группы на ЦБУ пришел доклад: «Наблюдаем взрывы. Похоже, это учебный полигон. Стоят мишени, разбитые машины, по ним стреляют».

После сообщения комбриг провел доразведку. Выяснилось: в районе действует школа по подготовке гранатометчиков.

Что ж, решили эту школу уничтожить. Однако боевого опыта — никакого. Возглавил группу нападения замкомбрига Михаил Мосолитин. Под его командой четыре боевых машины пехоты, два бронетранспортера. То есть группа была небольшая, решили, что, мол, моджахедовская школа — раз-два и расправимся.

Но все оказалось намного сложнее. Когда первая бээмпэшка уперлась в канал, из укрытия ударили гранатометчики. Боевая машина подбита, двое бойцов — ранены.

Стали второй БМПешкой вытаскивать подбитую машину, «духи» и вторую накрыли огнем.

Срочно подняли вертолет, тот стал наносить удары. «Духи» начали отходить. Комбриг послал на помощь бронегруппу. Связались со штабом 40-й армии, подняли звено СУ-25. Те нанесли бомбо-штурмовой удар. Две подбитые бээмпэшки удалось вытащить из-под огня.

По оперативным данным, было уничтожено 127 гранатометчиков, школа перестала существовать. Больше на этом участке на наши колонны никто не нападал.

Так учились воевать. Потом были и победы, были и неудачи, потери. Это его ребятам из 7-го шарджойского отряда удалось сделать то, что не смогли осуществить ни гэрэушные, ни кагэбэшные резидентуры в разных странах.

А суть состояла в том, что в 1986 году многие советские разве-даппараты за рубежом получили приказ: добыть образец новейшего суперсекретного американского зенитного ракетного комплекса «Стингер». Увы, сколько ни бились резидентуры, задача оказалась невыполнимой.

Эти же задачи были поставлены и войскам 40-й армии в Афганистане, и, разумеется, в первую очередь, спецназу.

Отличилась 22-я бригада, а точнее — заместитель командира 7-го шарджойского отряда капитан Евгений Сергеев. Как скажет о нем сам Герасимов, «Сергеев ростом невелик, но офицер очень боевой. Настоящий спецназовец. Воевал хорошо. Знал зону ответственности, как свои пять пальцев. Он со своими ребятами и захватил первый “стингер”».

А было это в январе 1987 года. На границе зон ответственности шарджойского и кандагарского отрядов, в районе Калата, располагалась «зеленка». Достаточно большая территория. Моджахеды чувствовали себя там достаточно свободно, поскольку обоим отрядам добираться до этой духовской базы не ближний свет. И потому появлялись наши спецназовцы там крайне редко.

Сергеев давно имел зуб на эту «зеленку» и как-то решил организовать там засаду. Что ж, задумано — сделано. Вылетели двумя вертолетами. На ведущем вертолете — Сергеев со своей группой. Он решил разведать место для засады. На борту ведомого вертолета группа лейтенанта Чебоксарова.

Машины шли на юго-запад, позже свернули в ущелье. И почти сразу обнаружили трех мотоциклистов. А мотоциклисты в Афгане — гарантированно — «духи». Сергеев как раз сидел на месте бортстрелка, тут же открыл огонь. Командир вертолета запустил нурсы и пошел на посадку.

И тут показалось, что по вертолету ударили из гранатомета.

Ведущий борт сел, ведомому Сергеев дал приказ находиться в воздухе. Решил, что сверху при необходимости его огонь будет эффективнее.

На земле Сергеев с одним из солдат побежал по дороге, старший лейтенант Ковтун с двумя бойцами взял вправо.

Короткий бой закончился победой спецназовцев. На земле — трупы, мотоциклы, и к одному из них привязана труба, обмотанная одеялом. Сложно сказать, что за труба. Но сердце екало: неужто «стингер»? В ту пору столько говорили о необходимости захватить «стингер», что не верилось в подобное.

Ковтун, в свою очередь, вместе с разведчиками гнался за «духом», у которого за спиной была какая-то труба, а в руках — дипломат. «Духу» не давали уйти вертолетчики, обстреливая из пулемета, но тот рвал что было сил.

Пришлось Ковтуну достать его уже на дальней дистанции. К счастью, офицер был отменным стрелком.

Когда подбежали, рядом с моджахедом лежали непонятная труба, дипломат. Быстро все схватили и к вертолету.

Уже на борту оглядели трофеи — две трубы, одна пустая, другая — неиспользованная, открыли дипломат и ахнули — там полная документация по «стингеру». Стали разбираться, так и есть: инструкция по использованию ПЗРК и даже адреса американских фирм-поставщиков.

Это была большая удача. Ведь им чуть не каждый день долдонили: «стингеры», «стингеры»… Кто возьмет первый «стингер», тому звание Героя Советского Союза и «Золотую Звезду» на грудь.

Узнав о захвате «стингеров», комбриг Герасимов радовался вместе со своими подчиненными. Он прилетел из Лошкаргаха в Кандагар, а Сергеев со своими трофеями — из Шарджоя.

Доложили о «стингерах» в Москву. Оттуда команда — самолетом срочно доставить их в столицу. Кому сопровождать? «Как кому? — удивился комбриг. — Ты захватил, Сергеев, тебе и сопровождать такой ценный трофей».

Трофей был и вправду ценный. Все ведь понимали — захваченные «стингеры» — это неопровержимое доказательство активной поддержки американцами афганских моджахедов. А тут, что называется, и ПЗРК, и полная документация к нему.

Словом, Сергеев срочно был отправлен в Москву. В Чкаловском его встретили какие-то люди, забрали «стингеры», документацию и, погрузив все в машины, укатили. А майор так и остался стоять на поле аэродрома — в полевой форме, в кедах, без копейки денег в кармане. Спасибо сказать забыли. Какой Герой, какая «Золотая Звезда», чашку чаю и то не предложили.

Кое-как Сергеев добрался из Чкаловского в Москву, на Полежа-евку, в ГРУ, спросил, как ему быть дальше. Как, как? Возвращаться в Афганистан.

Возвратился. Героя ему не дали. Впрочем, об этом уже немало писали. Понимаю и прощаю молодых, зеленых журналистов, чья жизнь пришлась на постсоветскую пору. Они не знают, что такое партийное взыскание. Но удивляют душераздирающие крики со страниц газет, журналов людей, которые жили и служили в ту пору. Уж они-то прекрасно помнят систему. И тем не менее пытаются кивнуть, найти крайнего. Есть и те, кто виновником «Сергеевских бед» считает комбрига Герасимова. Мол, он «зажал» «Звезду» Героя майору Сергееву.

Но, увы, надо признать, Сергеев был обречен. Партийное взыскание напрочь закрывало ему путь к «Золотой Звезде» Героя. И Герасимов тут ни при чем.

Мне известно, как комбриг Дмитрий Герасимов отстаивал «Золотую Звезду» другому своему подчиненному, геройски погибшему в бою, закрывшему своим телом командира. Речь идет о рядовом Арсенове. Так вот, кадровики не хотели давать ход представлению на звание Героя Советского Союза только потому, что родители рядового Арсенова находились в разводе. Мол, у Героя должна быть безупречная биография. И сколько потребовалось сил, терпения, пробивной энергии, чтобы убедить высоких военных чиновников в обратном. Такова была система. При ней приходилось жить, служить, воевать.

Возвращаясь к Сергееву, надо сказать: через много лет, когда уже не будет ни партии, ни страны, за которую воевал майор, ему присвоят звание Героя.

Отряд под командованием Сергея Бохана возвращался из боевого рейда. В составе колонны — три бронетранспортера, боевая машина пехоты, зенитная установка. Рейд был удачным, спецназовцы перехватили караван с оружием.

В составе отряда выходил и комбриг полковник Дмитрий Герасимов.

Уже на обратном пути спецназовцы увидели, что левее поселка Маю движется большая армейская колонна — машины, артиллерия. Оказалось, это была колонна 70-й мотострелковой бригады. Накануне в бригаду прибыл начальник штаба Туркестанского военного округа генерал Гусев. По данным разведки, у поселка Маю в районе высоты Васатичигнай располагались большие склады оружия и боеприпасов афганских моджахедов. Было принято решение провести операцию по разгрому этих складов.

Колонну возглавлял заместитель командира 70-й мотострелковой бригады.

Так вот, когда цепочку машин заметили спецназовцы, она уже уходила в другую сторону от поселка, к ущелью. Это означало только одно — замкомбрига ошибся и вел колонну в тупик.

Герасимов с Боханом связались с кандагарским ЦБУ, запросили информацию о колонне, предупредили, что мотострелки идут не туда, и вскоре остановятся. А вот «выползти» обратно с большегрузными машинами, прицепами, орудиями будет очень нелегко. Тем более на дворе стоял март, узкие дороги вовсе раскисли.

На центре боевого управления уточнили: «Кто говорит?» Герасимов ответил: «01-й из Лошкаргаха».

После некоторой паузы Дмитрий Михайлович услышал голос генерала Гусева. Он был на ЦБУ и взял трубку. Без условных сигналов и позывных начштаба округа спросил напрямую:

— Герасимов, ты что там делаешь?

— Возвращаюсь с работы… — коротко доложил комбриг.

— Ясно, — ответил генерал. — Вы там местность знаете лучше других, что предлагаете в этой ситуации?

«Вот так вопросец, — крякнул Герасимов, — мотострелки влезли, а спецназу думай, как вылезать».

Комбриг посмотрел на Бохана:

— Что будем предлагать начальнику штаба?

Бохан почесал затылок:

— Есть тут одно соображение. Цепляемся за какой-нибудь пятачок, высаживаем туда штурмовой батальон. Он захватывает высоту, занимает оборону… Потом постепенно втягиваем войска. Другого ничего не вижу.

Покрутили, помозговали, по всему выходило — комотряда предлагал дело. Вышли на генерала Гусева, доложили свои соображения.

А вообще соображения соображениями, а обстановка не нравилась ни Герасимову, ни Бохану. Большая колонна, ее «духи», видимо, еще в поселке засекли. Потом они «блуданули», уперлись носом в тупик, с одной стороны обрыв, с другой — скалы. И, поняв свою ошибку… начали разворачиваться. Это на узкой дороге, где может пройти одна машина. Начали с задних машин, оттянули одну, другую, отцепили прицепы… Было видно, что разворот колонны займет часов 6–7, не меньше.

Откровенно говоря, «духи» не упустили бы своего шанса ударить по завязшей на узкой дороге колонне мотострелков, но, как выяснилось позже, спасло только одно обстоятельство: была пятница, выходной день для мусульман. Позже пленные «духи» расскажут, что в четверг командир укрепрайона отпустил своих подчиненных.

Когда предложение Герасимова — Бохана на ЦБУ прошло, выяснилось, что тот самый «пятачок» для высадки десантно-штурмового батальона, кроме них, захватывать некому.

Генерал Гусев лишь с тревогой спросил:

— Войдете?

Что мог ответить спецназ?

— Войдем.

Были подняты самолеты. Они отбомбились грамотно. Ибо Герасимов просил только об одном: обработать, прежде всего, склоны, а не само ущелье. Иначе они завалили бы камнями единственную узкую дорогу.

Словом, отряд Бохана вошел в ущелье, саперы по ходу сняли несколько мин, спецназовцы прикрывали их, обстреливали подозрительные участки гор.

Итак, теперь по замыслу операции отряд спецназа должен был захватить «пятачок», к этому времени колонна мотострелков разворачивается и втягивается в ущелье, а высадившийся десантноштурмовой батальон обеспечивает выдвижение бригады.

Однако война есть война. И, как в шутку спрашивали фронтовики: «Что самое неприятное на поле боя?» И отвечали: «Неприятель». Так и здесь.

Когда спецназовцы вошли в ущелье, Герасимов заметил удобный, достаточно пологий склон и приказал механику-водителю бронетранспортера ехать туда. И как только БТР стал заезжать на гору, с ее склона соскользнул защитный маскировочный полог, и первое, что увидел комбриг, была направленная на них счетверенная зенитная установка — мощнейшее оружие, которое «духи» использовали против авиации. А расстояние до установки метров пятьдесят, не более. Считай, через минуту-другую их начнут расстреливать практически в упор.

Бронетранспортеру развернуться негде, и Герасимов подает команду: «Покинуть машину!» И вовремя, только они успели спрыгнуть с брони и укрыться за близлежащими камнями, как «духи» открыли сильнейший огонь по бронетранспортеру. Пули были разрывные, он вскоре вспыхнул, загорелся.

Вместе с комбригом Герасимовым БТР покинули командир роты Корчагин и разведчик Арсенов.

В это время над головами спецназовцев стали пролетать снаряды с характерным воющим звуком.

Это мотострелки из 70-й бригады на дороге Калат-Газни развернули систему «Ураган» и обстреливали ущелье специальными снарядами, начиненными «лепестковыми» минами.

В принципе такая мина вполне безопасна, ее можно хоть веником выметать, только если на нее наступишь, пятку или ступню оторвет запросто. И вот такими минами 70-я бригада стала засыпать ущелье, по которому потом предстояло идти нашим войскам.

Тем временем «душманы» огнем из счетверенной установки ДШК стали доставать спецназовцев. Зашевелились за валуном комроты Корчагин с Арсеновым, пули ложились все ближе и ближе. Надо было как-то спасать ребят. Герасимов видел, что его укрытие надежнее. Он и крикнул: «Давайте ко мне!»

Корчагин вместе с Арсеновым, выждав удобный момент, рванули в его сторону. Разведчик оказался между «духами» и командиром, и, когда его достала вражеская очередь, он закрыл своим телом офицера.

Ротный Корчагин получил осколочные ранения ног, упал, и из-под огня его вытаскивали с помощью саперной «кошки».

В это время в воздухе появились самолеты Александра Руцкого. И, надо сказать, вовремя. Герасимов был знаком с Руцким и определил его бортовой номер — 05.

— Саша, — прокричал он в эфир, — по мне в упор с пятидесяти метров бьет «дух».

— Понял, — ответил Руцкой, — 500!

— Какие 500! — возмутился Герасимов, — 50 метров, 50!

Это потом комбриг узнал, что Руцкой его понял, но в эфир произносить цифру 50 не мог. Им запрещалось наносить авиационные удары ближе 500 м от своих позиций.

Только какие тут инструкции, если гибнет боевой товарищ.

Руцкой запросил целеуказание. Герасимов через камень швырнул в сторону «духов» зажигательно-дымовой патрон и еще добавил, что цель в тридцати метрах.

— Все понял, — ответил Руцкой и положил самолет в вираж, стал заходить для атаки.

Комбриг своими глазами видел, как отделилась от самолета управляемая ракета, и в первую минуту ему показалось, что идет она аккурат на него. Но Руцкой знал свое дело.

Почти рядом, над головой раздался страшный взрыв, полетели камни и… наступила тишина. Не грохотал ДШК, не свистели пули. Все стихло. Только слышалось, как догорал бронетранспортер.

Когда полковник Герасимов вместе со своими спецназовцами поднялся на гору и добрался до углубления, где стояла зенитная установка, там тоже была тишина. Развороченная установка, трупы «духов» вокруг. Руцкой положил ракету точно на установку. Если бы он промазал и ракета прошла бы выше, она бы угодила в склады боеприпасов. Огромные склады. Думается, детонация была бы такая, что вряд ли что-либо осталось бы как от «духов», так и от спецназовцев. К счастью, этого не случилось.

Герасимов помнит этот ювелирный удар Руцкого и благодарен за спасение его самого и его ребят.

Потом дороги этих двух офицеров еще не раз пересекутся, вместе они будут учиться в Академии Генерального штаба, а в октябре 1993 года волей судьбы окажутся по разные стороны баррикад. Но об этом рассказ еще впереди.

А тогда после авиационного удара на высадку пошел десантноштурмовой батальон. Ему дали целеуказание — место высадки — горящий бронетранспортер.

Одна из вертушек так и пошла на указанное место, а другая взяла левее. Спецназовцы видят, что вертолет садится не туда, а прямой связи с пилотами у них нет. Пока пытались установить связь через ЦБУ, предупредить об опасности — вертолет стал высаживать десант. И на глазах у спецназовцев десантники попадают на свои «лепестковые» мины. Один подрыв, другой, третий.

Наконец мины разглядели и вертолетчики, забрав раненых, вертушка «отвалила» от опасного склона, стала высаживать десант в другом месте.

Спецназовцы, в свою очередь, обследовали штольни в горах — нашли три склада с боеприпасами. Потом, с помощью пленных, обнаружили еще склады. «Духовская» база оружия и боеприпасов была огромна.

Герасимов понял, что своими силами они такое количество боеприпасов вывезти не смогут. Доложил об этом начальнику штаба округа генерал-лейтенанту Гусеву. Тот прилетел на место и был крайне удивлен и обрадован такой находке спецназовцев. Тут же объявил, что представляет комбрига Дмитрия Герасимова к званию Героя Советского Союза.

Генерал Гусев срочно вызвал машины, солдаты грузили боеприпасы и вывозили. Было сделано более 1000 рейсов.

Однако все понимали, оставлять такую хорошо оборудованную базу «душманам» нельзя. Герасимов предложил взорвать ущелье. По тревоге была поднята рота минирования чирикарского инженерносаперного батальона. Почти сутки саперы минировали ущелье.

В это время уже опомнились моджахеды. Они стянули силы и с соседних гор вели огонь из ДШК. Но было уже поздно.

Перед взрывом все вышли на дорогу, и саперы привели в действие заряды. Комбриг Герасимов, к тому времени много повидавший на своем веку, впервые увидел, как огромная гора словно поднялась, потом опустилась, окутанная облаком пыли и дыма.

Это было достойное завершение операции, в ходе которой спецназовцы Герасимова проявили храбрость и высокий профессионализм.

Говорят, что эти склады принадлежали Хекматияру, и, узнав об их потере, он был в страшном гневе и расстрелял 17 своих приближенных командиров.

Кто знает, может быть, уже тогда комбриг Герасимов персонально попал на заметку лидеров афганских моджахедов. Пройдет совсем немного времени, и они объявят крупную награду за его голову.

Говорят на войне у каждого своя война. Одно дело — воевать в Афганистане, к примеру, в 1980-м и другое — через пять — семь лет.

«В последние годы войны, — считает генерал Дмитрий Герасимов, — духи поумнели, научились воевать. У них были пакистанские, иранские, китайские инструктора, их обучали американские “зеленые береты”».

Имея такого опытного, хитрого противника, приходилось «включить мозги» и спецназовцам.

Зоба ответственности 22-й бригады спецназа простиралась на юг, юго-восток и юго-запад на 200 километров. И как бы ни старались Герасимов и его комбаты, у пакистанской границы оставались районы, в которых моджахеды чувствовали себя вполне комфортно. Такие территории спецназовцы называли «районами непуганных душманов».

Расчег у «духов» стопроцентно верный. Они знали заправочную емкость нашего вертолета Ми-8 и понимали: в отдаленные районы он просто не долетит. 120–130 километров лету, поработать в зоне всего минут 10, и назад.

Все наши военные городки у душманов были под неусыпным наблюдением. Как только заводились двигатели вертушек, разведчики моджахедов условными сигналами (кострами, солнечными бликами) давали знать об этом своим сообщникам.

Долго комбриг Герасимов думал, ломал голову: как достать «духов» в традиционно недоступных районах. И придумал. Правда, авиационное командирование первоначально приняло его идею в штыки.

Еще бы, комбриг предлагал весьма непривычную схему работы: под прикрытием бронегруппы в пустыню Даш ги-Марго, в направлении пакистанской границы, вывести авиационный топливозаправщик, организовать в одном из районов оборону и перебрасывать туда вертолеты из Кандагара или Лашкаргаха. В этом районе вертолеты производили бы дозаправку и вылетали для нанесения удара по «непуганым душманам». Потом возвращались, вновь дозаправлялись и летели на свои основные базы.

Словом, авиационных начальников, не без труда, но удалось уломать. Все сделали, как и планировали — бронегруппа, топливозаправщик, дождались вертолетов, и… удар был яростным и совершенно неожиданным для «духов».

О той операции Дмитрий Михайлович вспоминает так: «Мы нанесли удар в районе пакистанской границы. Хотя она была условной. Правда, помню, там находились стены какого-то разрушенного здания, похожего на таможню. “Духовские” боеприпасы лежали прямо под открытым небом, пастухи ни о чем не беспокоились, пасли стада.

Долго ждали наши вертолеты в районе одинокой скалы среди песков, которую прозвали “тещин зуб”. Потом произвели один налет, возвратились, дозаправились, второй налет. А там у них располагались большие склады — боеприпасы, реактивные снаряды, гранаты. Они потом несколько недель горели.

Позже руководитель нашей агентурной группы Юрий сообщил, что многих “духовских” начальников расстреляли за этот разгром.

Этот вылет запомнился еще и тем, что вполне мог погибнуть. Когда высадились с вертолета, ребята рассыпались, вокруг над ухом пуля, я прыг за какие-то мешки. А мешки, как выяснилось потом, были с верблюжей шерстью.

Но “душмана” я все-таки достал. Подошел, посмотрел. Пуля попала в затылок. Он с гранатометом и винтовкой лежал, одним словом — война: или ты, или тебя».

Еще одна весьма результативная операция была проведена в районе иранской границы. Разрабатывали ее Герасимов вмести со своим новым заместителем Александром Гордеевым, прибывшим на замену Михаила Мосолитина.

Для начала провели ложные действия, якобы высаживая с вертолета в различных районах группы спецназа. Группы, разумеется, умело «засвечивали» себя. Таким образом, разведгруппы были десантированы практически на всех караванных путях в заданном районе.

Осталась свободной лишь одна тропа. Чтобы ее оседлать незаметно для «духов», замкомбрига Гордеев не использовал вертушки, а скрытно вел свою группу по пескам несколько суток.

Моджахеды клюнули на приманку и устремились по единственному «свободному» пути. Гордеевская группа накрыла 12 «духовских» автомашин.

И подобных операций было немало. Чего стоит захват нескольких мешков с деньгами, в которых оказалось 15 миллионов афгани. А операция по захвату наркотиков! 14,5 тонны опиума-сырца взяли тогда спецназовцы. За нее «духи» приговорили комбрига Герасимова к расстрелу.

«После того, как машины с наркотиками оказались в наших руках, — рассказывает Дмитрий Михайлович, — “душманы” за мою голову обещали 140,5 миллиона афгани. Не пойму только, почему с половиной?

Ну а если серьезно, они даже листовку выпустили с моей фотографией. Там была указана цена.

А опиум-сырец “духи” везли в Пакистан, чтобы расплатиться за оружие и заказать новые партии вооружения. В караване у них было 8 машин, загруженных мешками. Опиум сначала упаковывался в прорезиненные мешки, а потом эти 7 мешков укладывали в один большой холщовый баул.

Было это к югу, в 120 километрах от Кандагара. Мы блокировали район и взяли всего партию. Однако победа далась нам нелегко, душманы сопротивлялись яростно. Пришлось вызвать на подмогу вертолеты из Лошкаргаха.

Когда бой закончился и мы подошли к машинам, почувствовали специфический запах. Сначала подумали, что это какое-то отравляющее вещество, потом разобрались — опиум.

Доложили в Кабул. Начальник штаба 40-й армии генерал Греков даже вначале не поверил. Прислал вертолет, мы загрузили несколько мешков и отправили на экспертизу в Кандагар. Экспертиза подтвердила: в мешках опиум-сырец. Почти пятнадцать тонн!»

Два с половиной года отвоевал комбриг Герасимов в Афганистане. Уже заменились в Союз все его заместители, с кем он начинал служить за речкой, а его не отпускали. Потом сказали: потерпи. Ты воевал хорошо, достоин учиться в Академии Генерального штаба, отправим тебя в Москву.

Однако летели недели, а замены вновь не было. А потом звонок из отдела кадров, мол, прости Дмитрий Михайлович, но на 40-ю армию по разнарядке в Академию Генштаба пришло одно место. И оно уже занято.

Спасибо, хоть спросили, куда по замене ехать желаешь. Куда? Среднеазиатскому округу отдано четыре года, два с половиной Афганистану… В родную Белоруссию хочу.

Но прежде чем попал он в дорогую его сердцу Марьину Горку, произошло с ним еще одно знаменательное событие, о котором нельзя не рассказать.

… Приближалось очередное заседание Военного совета 40-й армии, и комбриг Герасимов готовился на нем выступить, поднять вопрос о наградах. Молчать больше не мог, накипело. Но, будучи человеком основательным, он не стал опираться только на свой опыт. Обзвонил командиров других частей, обсудил с ними проблему, посоветовался. Те согласились с доводами Дмитрия Михайловича. А суть проблемы состояла в следующем.

В течение достаточно долгого времени превалировало мнение, что в Афганистане мы не воюем, а выполняем интернациональный долг, оказываем помощь. А коли так, о каких боевых наградах может идти речь? И каждое представление на награждение вызывало в верхах большие сомнения, колебания. Случалось, что офицера, который совершал подвиг, проявлял храбрость и мужество, представляли только к ордену Красной Звезды.

Было и еще одно правило в кадровых органах — представлять сначала к ордену статусом пониже, за следующий подвиг — повыше, потом — еще выше. Вроде на первый взгляд все логично, но подобный подход породил так называемый «кадровый капкан».

К примеру, командир за совершенный подвиг представляет офицера или солдата к ордену Красной Звезды. Представление попадает к чиновнику, и он кладет его «под сукно». А пока документ отлеживается, военнослужащий совершает еще один подвиг. Теперь командир пишет представление уже на орден Красного Знамени. И вновь эта бумага ложится на стол тому же чиновнику.

Недрогнувшей рукой на первом представлении он пишет: «Представлен к более высокой награде. Отправить назад, как нереализованное», а на втором ставит росчерк: «Представлен ранее к награде.

Вернуть, как нереализованное». И в результате вместо двух наград человек не получает ни одной.

Когда Герасимов обзвонил командиров отдельных частей, оказалось, что таких офицеров и солдат набирается немало. Стало быть, проблема характерна для всей 40-й армии.

Обобщив эти цифры, на заседании Военного совета комбриг Герасимов обратился к начальнику политотдела армии генералу Щербакову: мол, вместо двух трех наград военнослужащие не получают ни одной. Тут бы ему и поставить точку в своем выступлении, но Дмитрий Михайлович был молод, горяч, честен. И он, кивнув в зал, добавил: «Если поднять ваших политработников, то почти у каждого “колодочка” на груди».

Генерал вскочил как ошпаренный: «Вы что, товарищ Герасимов, хотите сказать, что политработники не воюют?»

«Я этого не говорил, — ответил комбриг, — у меня в бригаде таких ненагражденных замполитов рот, отрядов тоже немало наберется».

Присутствующий на заседании Военного совета генерал армии Варенников поддержал Герасимова.

— Товарищ Щербаков! Командир бригады верно говорит, — поправил он начальника политотдела. — До меня тоже доходила информация, что многие офицеры и солдаты не получают заслуженные награды. Вместо того чтобы ругаться с Герасимовым, вы лучше разберитесь в проблеме и мне доложите.

Так Дмитрий Михайлович стал злейшим врагом члена Военного совета армии. А тем временем начштаба округа генерал Гусев за бой у поселка Маю, как и обещал, представил Герасимова к званию Героя Советского Союза.

Представление написал лично, прямо в бригаде. Потом вылетел в Кабул, в штаб 40-й армии. Генерал Щербаков был в отпуске, и за него расписался заместитель.

Командарм генерал Дубынин также без сомнения завизировал представление и даже сделал приписку о том, что комбриг Герасимов — мужественный, грамотный командир.

Возвратившись в Ташкент, Гусев пошел к командующему округом. Тот согласился с доводами своего начальника штаба и также подписал представление. Казалось бы, теперь ничего не могло помешать успешному прохождению документа.

Генерал Гусев позвонил Герасимову и сказал: «Ну что, Дима (обращение по имени говорило о весьма благосклонном настроении начальника штаба), готовь стол, прилечу вручать тебе “Золотую Звезду’’».

Стол всегда был готов у комбрига. Однако события повернулись таким образом, что праздничное застолье не состоялось.

В конце лета 1987 года, когда Герасимов уже собирался из Афганистана домой, в родную Белоруссию, вновь раздался звонок от начальника штаба округа. Гусев уже не называл Герасимова Димой, а только грустно и как-то подавлено сообщил, что с представлением в Москве какие-то заморочки.

Заморочки завершились тем, что «Звезду» Героя Дмитрию Михайловичу не дали. Вместо нее он получил орден Ленина.

Позже, с годами, он узнает всю правду. Когда представление ушло в Москву, из отпуска возвратился генерал Щербаков. Заместитель доложил, что по настоянию начальника штаба округа он подписал комбригу Герасимову представление на звание Героя Советского Союза.

Начальник политотдела поменялся в лице. То ли он убедил кого-то в отделе ЦК, что Герасимов не достоин Героя, то ли, поговаривают, что у него там работал родственник, не суть важно. Он добился своего. Обидно. Но жизнь и служба на этом не закончились.

Начальник штаба Белорусского военного округа генерал-лейтенант Соколов любил бригаду спецназа в Марьиной Горке. Часто бывал здесь, особенно на учениях, на итоговых проверках.

Приехал он на проверку и осенью 1987 года. В бригаде только что сменился командир. Подполковник Юрий Сапалов убыл в Афганистан, а вместо него приехал новый «старый» комбриг Герасимов.

Теперь у него за плечами было руководство 22-й бригадой спецназа в Капчагае и двухлетний опыт афганской войны, а на груди боевые ордена Красной Звезды и Красного Знамени, афганский орден «За храбрость». Где-то в Москве в наградном отделе лежало представление на звание Героя Советского Союза.

Так что комбриг Герасимов человеком был опытным и весьма заслуженным. Хотя, откровенно говоря, на лаврах почивать не собирался. Не в его это правилах. Однако и проверки такой от начштаба округа не ожидал.

Генерал Соколов приехал в первый день итоговых занятий. В бригаде все шло своим чередом. Вначале — строевой смотр. Ну, как положено, начштаба округа обошел строй, спросил у офицеров, какие жалобы, заявления. А потом с вопросом к Герасимову:

— Комбриг, как у нас песней?

Отряды прошли по плацу, каждый со своей песней. Герасимов наблюдал за генерал-лейтенантом. Судя по выражению лица Соколова, строевая выправка бригады, прохождение с песней ему понравились.

— Что ж, отряды хорошо поют, а бригадой смогут спеть?

— Так точно, — ответил комбриг, а сам теряется в догадках: смогут — не смогут? Ведь в составе бригады пели нечасто. Попробуй, собери все соединение вместе, порепетируй. Возникает масса проблем, задач — учения, занятия, караулы. Подразделения действуют в отрыве друг от друга. Собрать бригаду воедино, в один день и в один час — непростое дело. Но приказ есть приказ.

Выстроил Герасимов бригаду и до последнего надеялся, что Соколов даст команду «отбой». Но генерал-лейтенант молчал. Ну что ж, петь, так петь.

И грянула над городком любимая песня спецназовцев «Лучше нету войск на свете, чем десантные войска».

Генерал Соколов расплылся в улыбке.

После строевого смотра и прохождения с песней он попрощался с комбригом и уехал. Сказал, что приедет на проведение итогов проверки.

Откровенно говоря, Герасимов этой фразе не придал значения. Дело обычное.

Тем временем проверка продолжалась. Стрельбы, минноподрывное дело, вождение техники… Офицеры и солдаты были подготовлены неплохо, бригаде выходила общая хорошая оценка.

В том, что бригада успешно сдает проверку, Герасимов видел большую заслугу своего предшественника подполковника Сапалова, который много сил отдал этому соединению.

Начштаба округа прибыл, как и обещал, в последний день итоговых занятий. Все ожидали разбора. Казалось, самое трудное уже позади, но не тут-то было. Генерал Соколов вызвал к себе комбрига.

— У тебя карта Белоруссии есть? — спросил он.

Разумеется, карта у Герасимова была всегда под рукой. На столе развернули карту. Дмитрий Михайлович до сих пор помнит ее — в 1 см — 100 метров.

— Крупский артиллерийский полигон знаешь, комбриг?

— Так точно.

— Тогда слушай внимательно и запоминай. У тебя трое суток. На исходе этого срока, утром, докладываешь, что твой отряд в полном составе вышел в этот центр.

Генерал пристально посмотрел на Герасимова, словно пытался угадать, что творится сейчас в душе комбрига. А что могло твориться в его душе? На исходе проверки, когда все силы отданы «осеннему экзамену», вдруг такой подарочек.

— Не забудь, в полном составе — командир отряда, его замы и остальные. Все до последнего больного. Потеряешь хоть одного бойца, поставлю «неуд». И еще… Буду вести усиленную разведку по маршруту движения твоего отряда, противодействовать всеми имеющимися у меня средствами.

«Н-да, — невесело подумал про себя Дмитрий Михайлович, — уж у начальника штаба эти средства найдутся. Можно не сомневаться. Военная контрразведка, саперы, авиация…»

— И еще, — уточнил генерал, — по мостам не переправляться, про них забудь.

После отъезда Соколова комбриг Герасимов собрал командование отряда. Разъяснил задачу, поставленную начальником штаба округа.

— Что скажете, товарищи офицеры?

Притихли офицеры. Командир отряда со вздохом резюмировал:

— Тяжело, товарищ полковник.

Да уж, действительно. Не просто тяжело, а почти невыполнимо. Стали прикидывать так и сяк — на маршруте три моста, два — в Борисове, один в населенном пункте Березина. Если обходить, никак не успеешь.

Промерили по карте, и сначала своим глазам не поверили — 127 километров! По лесам, болотам, без мостов, в условиях противодействия. Может, ошибся генерал? Да поди ж ты, не спросишь, приказ.

А начштаба Соколов и вправду ошибся. Потом на разборе учений он признается Герасимову: вначале перед постановкой задачи прикинул на глазок, по прямой, решил, успеют, пройдут. А потом, когда возвратился в штаб, все перепроверил, пересчитал и понял — непосильную ношу взвалил на людей, не выполнят они задачу.

И Герасимов это чувствовал, да у него и его спецназовцев не было выбора.

В 18 часов того же дня отряд двинулся в путь. Перед выходом Дмитрий Михайлович позвал к себе командира.

— Вот смотри, — показал он на карте, — по дороге у тебя населенный пункт Червень. До него 47 километров… Где нас будет встречать Соколов? Конечно же перед Червенем, где густые леса. А мы должны ночью пройти за Червень, как бы ни было трудно, и там забазироваться. Смекаешь?

— Смекаю, товарищ полковник.

— Утро надо встретить за Червенем. Да, там молодой жидкий лес, но на это весь расчет. Вряд ли они будут долго искать. Пролетят разок-другой — и всё. Поэтому приказываю: костры не жечь, замаскироваться. Мы собрали вам побольше спиртовых таблеток для подогрева пиши. Вперед, командир. Утром жду доклада.

Комбриг еще долго сидел над картой. Путь до Червеня он знал с закрытыми глазами. Сам не раз водил разведгруппы по этому маршруту. Но 47 километров за одну ночь — это не передвижение разведподразделения, а настоящий марш-бросок.

В 8 утра командир отряда доложил: находимся в намеченном районе. Успели, дошли, замаскировались, но по дороге потеряли двух человек.

Вот так подарочек, пропали двое солдат с оружием. Герасимов приказал командиру отряда оставаться в районе, а сам вскочил в машину и помчался к Червеню. При подъезде к населенному пункту на его командирскую радиостанцию «Северяк», которая была в автомобиле, вышел начальник штаба округа.

— Здравствуй, Герасимов, где ты находишься?

— По дороге к своему отряду, товарищ генерал-лейтенант.

— А где твой отряд?

— Пока не знаю…

— Где отряд, комбриг?

«Ага, сейчас вам все и выложи», — усмехнулся про себя Дмитрий Михайлович.

— Товарищ генерал, но мне приказано доложить на третьи сутки.

— Скажи, где? — не унимался генерал.

— Не скажу…

— Ладно, а ты сам где?

— Я в десяти километрах от Червеня.

— Добро… — и генерал отключился.

Герасимов ехал в Червень, а на душе было неспокойно. Он опять связался с командиром отряда, уточнил, где тот в последний раз видел пропавших солдат. Ладно, если заблудились, отстали, а если сбежали? Будут тебе учения, комбриг.

Командир отряда ответил: когда Червень прошли, он дал 15 минут, чтобы переобуться, тут и обнаружилась пропажа двух солдат.

Ну, по крайней мере ясно, где искать.

… Комбриг ехал по деревенской улице, спрашивал. У последнего дома видит — женщина идет, на коромысле ведра несет.

— Мать, солдат здесь не видели?

— У меня они, сынок, отдыхают. Пришли все мокрые. Я их молочком напоила, покормила, спят.

Ага, стало быть, отдыхают. Их отряд в районе, а они спят. И действительно, вошел комбриг в дом, его подчиненные мирно почивают, автоматы стоят у стенки, здесь же лежат рюкзаки.

В таком случае реакция командира известна. В мгновение ока отдыхающие бойцы оказались за воротами гостеприимного дома на проселочной дороге и продолжали марш-бросок. Только с удвоенной энергией и скоростью.

После того, как они достигли района базирования отряда, командир проверил личный состав. Все были на месте. И, кстати говоря, ко времени.

Через несколько минут пошли вертолеты.

«Вот и они, долгожданные ласточки Соколова», — подумал Дмитрий Михайлович.

Ми-8 сорок минут утюжили лес перед Червенем, пролетели разок и над лесопосадкой, ничего не обнаружив.

— Ну что я тебе говорил, — кивнул Герасимов командиру отряда. — Там они нас и ищут. Только… хрен найдут.

Он еще раз оглядел маскировку спецназовцев и остался доволен. Комплект «Дождь» был очень кстати — умело скрывал солдат от посторонних глаз, использовался и как постель, и как дождевик.

«Вертушки» несолоно хлебавши убрались восвояси. Теперь следовало ждать звонка начальства.

Около полудня зазумерил его, командирский «северок»:

— Дмитрий Михайлович, ты где находишься? — спросил генерал Соколов.

— Нахожусь за Червенем, с отрядом.

— Конкретнее…

— Товарищ генерал-лейтенант, мы же с вами договорились.

— Честно признаюсь, мои орлы-вертолетчики тебя не нашли.

«Что ж, такое признание начштаба дорогого стоит. Теперь другое дело», — решил Герасимов и назвал координаты базирования отряда.

— Хорошо, я к тебе прилечу.

Однако он так и не прилетел, позвонил, что верит данным комбрига.

— А теперь, Герасимов, следующий этап. С этого места отряд за ночь должен преодолеть расстояние до Березины. Действовать он будет на участке…

И генерал Соколов сужает коридор, по которому должны идти спецназовцы, до 6 километров. Герасимов прочерчивает на карте коридор, а там болото и одна ленточка дороги.

Что в этой ситуации предпримет начальник штаба округа? Скорее всего, высадит впереди саперов, те заминируют сигнальными ракетами обочины, а также полосу леса вдоль дороги. Что еще? Разумеется, перебросит в район засадную группу.

— Стало быть, командир, мы действуем следующим образом, — сказал Дмитрий Михайлович, — вперед пошлешь разведдозоры. Человека четыре, не более. Но находиться они будут от основных сил не на прямой видимости, как обычно, а километрах в двух-трех.

— Связь держать тональными сигналами? — спросил командир отряда.

— Только так. Один сигнал — «путь свободен»; два — «остановиться»; три — «противник».

И лес вновь поглотил отряд.

Герасимов верно просчитал «противника». Генерал Соколов высадил роту саперного батальона, та «натыкала» сигналок. Разумеется, была организована и засада. Когда дозор отряда вышел на засадный пост, нервы у солдат не выдержали и те раньше времени, издалека, открыли огонь.

Дозор бросился обходить засаду через болото и нарвался на сигнальные мины.

Разведчики «протонировали» сигнал опасности в отряд, да командир и сам увидел «сигналки», услышал шум. Отряд сделал крюк. Обошел опасный участок.

Утром в трубке Дмитрий Михайлович услышал торжествующий голос генерала Соколова:

— Ну что, Герасимов, двойка тебе.

— Это почему?

— Погиб ты, нарвался на засаду, угодил на минное поле.

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант, но погиб только раз-веддозор в составе четырех человек. Отряд продолжает выполнять поставленную задачу.

В трубке длинная пауза, молчание.

— Каким образом?

— Таким. Разведдозор находился на дистанции трех километров от основных сил. Его обстреляли, солдаты попали на минное поле и все погибли. А отряд даже не обнаружили. Бойцов разведдозора я представляю к званию Героев Советского Союза.

Трудно сказать, что подумал в эту минуту Соколов, но Герасимов долго ждал ответа. Наконец генерал выдавил:

— Понятно. Форсировать Березину будете в квадрате тридцать пять. Записывай координаты.

Когда Герасимов записал цифры координат, у него перехватило дух. Это был уже удар ниже пояса.

— Товарищ генерал, но вы же сузили коридор до полутора километров, да и река Березина в этом месте очень широкая, течение сильное. Куда ж мне деваться?!

Дмитрий Михайлович понимал: начштаба бросит в этот коридорчик вертолеты, они повиснут над головой, какое тут скрытное форсирование.

Но Соколов не собирался слушать возражения.

— Я тебе сказал, где форсировать… — произнес он с металлом в голосе и отключился.

Комбригу ничего не оставалось, как четко ответить: «Есть!»

И отряд вновь отправился в путь. Спецназовцы благополучно добрались до реки Березина, устроили дневку.

Командир отряда тревожно смотрел в небо. На реке они бессильны что-либо предпринять, если пойдут вертолеты. Их точно обнаружат и «уничтожат». Значит, и здесь надо было сыграть на опережение.

«Генерал Соколов уверен, что мы будем ждать сумерек и под их прикрытием пойдем на переправу, — размышлял Герасимов. — А мы “рванем” часов в пятнадцать, не позже».

И вот уже в ближайшем сельмаге закуплена водочка. Офицеры угощают деда, а тот, в свою очередь, презентовал спецназовцам две лодки и веревку. Веревку использовали как канат, закрепив ее на двух берегах реки.

Началась переправа: одна лодка туда, другая — обратно.

В 16. 30 весь отряд был уже на той стороне, оторвался от реки и ушел в лес.

А через полчаса пошли вертолеты: «привет» от генерала Соколова. Только и на сей раз опоздал привет.

Однако стемнело быстро, и вертолеты улетели.

Около 9 часов вечера начальник штаба округа вновь связался с комбригом.

— Где ты, Герасимов?

— Форсировал Березину.

— Как форсировал?

— На подручных средствах, товарищ генерал-лейтенант.

— И никто не обнаружил?

— Ну это вы у своих вертолетчиков спросите.

— Не может быть…

— Может. Я нахожусь в таком-то месте, координаты…

— Хорошо, продолжайте выполнять задачу.

Следующим утром отряд прибыл на Крупский полигон. На спецназовцев тяжело было смотреть, люди измотаны, от усталости валились с ног.

Вскоре из штаба округа на полигон прибыли одиннадцать автобусов, приехал сам генерал-лейтенант Соколов, поблагодарил всех за службу.

По возвращении в пункт постоянной дислокации спецназовцы отдохнули, пропарились в бане. Потом был разбор учений, благодарности, подарки.

А на Военном совете округа генерал-лейтенант Соколов рекомендовал всем командирам частей ехать в бригаду к полковнику Дмитрию Герасимову и учиться, как надо работать.

В январе 1988 года в штаб округа пришел Указ о награждении комбрига Герасимова орденом Ленина, еще за прежние, афганские заслуги.

«Звезду» Героя Советского Союза «зарубили». Потом Дмитрию Михайловичу шепнут, что он, несмотря на все заслуги, был излишне горяч, и кое-кто припомнил ему выступление на Военном совете 40-й армии, где он возразил начальнику политотдела генералу Щербакову.

Все равно это была высшая награда страны и огромная радость. Орден ему вручил лично командующий войсками Белорусского военного округа генерал армии Шуралев, а начальник штаба генерал Соколов шепнул, что командующий не возражает против его поступления в Академию Генерального штаба.

А еще пообещал помочь, чтобы его не вычеркнули из списков кандидатов. Подстраховал Герасимова и генерал Гусев, назначенный из Ташкента в Москву заместителем начальника Главного разведуправления.

«Но до этого, — сказал Соколов, — надо подготовить показные учения для начальников штабов округов и начальников разведки. Как ты догадываешься, учения будут проходить на базе твоей бригады, а также на Минском и Борисовском полигонах».

Учения были сложные, подготовка и проведение потребовали много сил. Однако они удались. На них присутствовал начальник Генерального штаба Вооруженных Сил СССР Маршал Советского Союза Ахромеев.

Во время проведения учений пришел вызов из Академии Генштаба. В нем указывалось, что полковник Герасимов Дмитрий Михайлович зачислен кандидатом для поступления, и ему надлежит явиться в Москву 25 августа 1988 года. Что, собственно, он и сделал.

В этот день в актовом зале академии собрались все прибывшие в Москву кандидаты. Перед ними выступил начальник академии генерал армии Салманов.

В академии оказалось много знакомых Герасимова — начальник оперативного отдела 40-й армии полковник Чуркин, комдивы Грачев, Барынькин. Приятно было встретить старых боевых друзей, сослуживцев по Афганистану.

Позже других на учебу в академию прибыл полковник Руцкой. В Афгане самолет его был подбит, он попал в плен. После освобождения Руцкой приехал в академию. С Дмитрием Михайловичем они обнялись по-братски.

Все слушатели были распределены по 12–14 человек в группе. Комплектовались группы так, чтобы в каждой из них находилось как можно больше представителей различных видов и родов войск.

Герасимов попал в одну группу с Николаем Чуркиным (впоследствии он станет генерал-лейтенантом, первым заместителем министра обороны — начальником Главного штаба Вооруженных сил Республики Беларусь), с Анатолием Куликовым (в будущем — генералом армии, министром внутренних дел России).

Дальше все пошло своим чередом — лекции, зачеты, экзамены, решение различных оперативных и стратегических задач, полевые занятия.

Особый интерес вызывали выезды слушателей на различные показные учения, на объекты Ракетных войск стратегического назначения, Военно-морского флота. Каждый из них был спецом — профессионалом в своем деле, в своей воинской профессии, а посещение этих объектов давало возможность шире взглянуть на наш оборонительный комплекс, оценить мощь Вооруженных Сил.

Однако и они, слушатели Академии Генштаба, умели заинтересовать хозяев объектов. Помнится, на Северном флоте ознакомились с надводными крейсерами, подводными атомоходами, вышли в открытое море, присутствовали при пусках ракет, а по возвращении хотелось чем-то отблагодарить моряков. Но как, чем?

«Может, им об Афганистане рассказать?» — предложил кто-то. Однако другие усомнились: будет ли это интересно матросам? И все-таки рискнули. Вечером на встрече с моряками на крейсере «Баку» они поведали о войне в Афгане. Разговор получился, их не отпускали два с половиной часа.

Тогда Герасимов и представить себе не мог, что пройдет несколько лет и он приедет сюда вновь, станет формировать в Мурманске отдел по борьбе с терроризмом, проводить учения на атомном ледокольном флоте, на Кольской АЭС, на объектах военно-морского флота. А помогать ему будет однокашник по Академии Генерального штаба вице-адмирал Юрий Сухачев.

Еще на первом курсе академии они впервые услышали о сокращении и реорганизации вооруженных сил. Наивно мечтали, надеялись, что эта самая реорганизация завершится к их выпуску. И уж никак не предполагали, что наступят такие времена, когда некоторые из них окажутся по разные стороны баррикад.

В июне 1990 года после выпускного бала они разъедутся в разные уголки Советского Союза. Полковник Дмитрий Герасимов получил назначение в Главное разведывательное управление.

Папка с оперативными материалами лежала на его рабочем столе. Эти донесения он уже читал, отрабатывал, но хотелось возвратиться к ним еще раз.

Полковник Герасимов, заместитель начальника направления специальной разведки ГРУ, понимал, чего ждало от него руководство. А ждало оно одного: ясного, аргументированного ответа по проблеме вывода 22-й бригады специального назначения с территории Азербайджана.

Бригада эта была для него родной. Он командовал ею четыре долгих года. Принял, обустраивал, наращивал боевое мастерство в Казахстане, в городе Капчагай, вводил это соединение в 1985 году в Афганистан, воевал… И никогда не думал не гадал, что придется выводить бригаду еще раз, теперь из Азербайджана, из городка Перекишкюль.

Вот уж не везет, так не везет. За последних полтора десятка лет бригада третий раз меняет дислокацию и выходит на новое место, по сути, в чистое поле.

Дмитрий Михайлович вспомнил, как располагал свои батальоны — Фарахруд, Кандагар, Шахджой, Лашкаргах. Не только выжженная земля, палатки, чистое поле, но и «духи» со всех сторон. Хотя нынешнему комбригу Александру Гордееву сейчас не легче. Теперь уже свои, азербайджанские «духи» обстреливают бригаду с окружающих сопок.

Правда, Гордеева на испуг не возьмешь. Он молодец, все ДШК вывез с собой, когда уходил из Афганистана, теперь расположил их на крышах бригадных зданий и отвечал мощным огнем на каждую бандитскую автоматную очередь. Это очень не нравилось боевикам, но возымело свое действие.

Однако долго так продолжаться не могло.

Полковник Герасимов открыл папку. На каждом донесении стоял гриф «совершенно секретно». Хотя какой уж теперь это секрет. Во всех центральных газетах, на первой полосе, пишут о вооруженных нападениях на наших военнослужащих, военные городки, дома, о взрывах, убийствах, поджогах…

Одни заголовки чего стоят. Он глянул на пачку газет на приставной тумбочке у стола. «Ночной взрыв», «В обстановке противостояния», «Были встречены огнем», «И снова кровь и снова жертвы»…

Да, и снова кровь. Когда он уходил из Афганистана, ему казалось, что и кровь, и смерти, и война остались там, позади, за черными цепями Гиндукуша. Но, увы, ее огненное колесо катило следом.

Полковник склонился над оперативными донесениями. «Степанакерт. В областном центре ИКАО в 4 часа утра прогремел взрыв. Взрывное устройство было установлено у входной двери частного дома, в котором проживают несколько офицеров внутренних войск МВД СССР».

«Резко активизировались действия боевиков в приграничных районах Армении и Азербайджана. Объектом бандитского нападения стала армейская застава, расположенная восточнее азербайджанского населенного пункта Юхары-Аскипара.

Ранен лейтенант Н. Дуйшенашев, выведены из строя БТР и радиостанция».

«Ночью подвергся массированному обстрелу населенный пункт Ходжаллы (ИКАО) и воинский наряд, дислоцированный в нем. По Ходжаллы со стороны гор предположительно было выпущено 24 снаряда».

«Прибывшая для расчистки завала на участке дороги у села Капанлы, одного из прилегающих к ИКАО районов, резервная группа внутренних войск была встречена огнем автоматического оружия».

Откровенно говоря, если забыть, что все это происходит на территории нашей страны, в нашей союзной республике, очень похоже на Афганистан. Стало быть, бригаду надо выводить как можно скорее.

Герасимов вытащил из сейфа карту Закавказья. Вот он, Баку, а в полусотне, точнее в сорока семи километрах от столицы — городок Перекишкюль.

Значит, надо дойти до Баку, пройти по его окраине и свернуть на Сумгаит. Иной дороги нет.

Это и есть самый сложный, опасный участок. Тут могут напасть боевики и… не боевики. Их теперь сам черт не разберет.

В одном из донесений как раз и сообщается о неизвестной банде, главарь которой представляется «командиром группы спецназа, старшим лейтенантом». Действуют они в населенном пункте Фарахли Казахского района Азербайджана.

Восемь человек, одетые в форму Советской армии, с автоматами и портативными рациями, совершают диверсии, убивают людей. А средства массовой информации пишут о бесчинствах «советского спецназа».

На пути бригады могут оказаться и такие «спецназовцы».

Есть, конечно, еще железная дорога. Однако и горький опыт тоже есть. Ракетная бригада пыталась выехать по «железке», так азербайджанцы эшелон с имуществом, офицерами, солдатами загнали в тупик и взяли под охрану.

В общем, железнодорожный путь отпадал. Оставался только один — в колонне автомашин, своим ходом. Значит, предстояло посадить за руль всех офицеров бригады, да еще подобрать водителей из резервов Северо-Кавказского военного округа.

Таков был итог анализа обстановки и предложения полковника Герасимова. Руководство утвердило план вывода 22-й бригады специального назначения, и Дмитрий Михайлович вылетел в Азербайджан.

Там его встретил комбриг Александр Гордеев. Бригада уже была подготовлена к выходу. Семьи офицеров и прапорщиков, а также парашютную технику заранее отправили в Россию. В городке оставались только военнослужащие, в основном офицеры.

Еще два дня ушло на подготовку, и в предутренние часы колонна 22-й бригады специального назначения покинула военный городок.

На выезде колонну сразу же блокировала азербайджанская милиция.

На переговоры со старшим милицейским начальником пошел полковник Дмитрий Герасимов.

— Почему вмешиваетесь в дела военных? — жестко спросил он офицера и добавил: — Что, не знаете, какое сейчас время? Если не разблокируете дорогу, я открываю огонь.

Милиционер явно тянул время. Он долго связывался со своим руководством, докладывал, вел переговоры. Однако ничего не предпринимал для деблокирования колонны.

Герасимов условным сигналом приказал комбригу начать движение. Колонна стала выходить на дорогу. Впереди шла мощная, многотонная машина. Один из милиционеров попытался помешать движению и тут же улетел в кювет.

Когда спецназовцы достигли перекрестка, где дорога сворачивала на Сумгаит, оказалось, что и она перекрыта. Посреди пути были уложены бетонные плиты, а оставшуюся единственную свободную для движения полосу перегораживал КамАЗ.

Дмитрий Михайлович вышел из машины и направился к перекрестку. Следом за ним шли еще несколько вооруженных спецназовцев.

Полковник снял с плеча автомат, передернул затвор.

— Кто старший?

Ответом было молчание.

— Еще раз спрашиваю, кто старший?

Ну, я старший, — из толпы лениво-вальяжно вышел азербайджанец.

— Если сейчас не уберешь КамАЗ, я тебя расстреляю на месте.

Азербайджанец помедлил, но вид Герасимова был столь убедителен, что он не решился рисковать. Махнул рукой, КамАЗ взревел, и дорога оказалась свободной.

Колонна прошла большую часть пути, до границы с Россией оставалось километров сорок, когда была предпринята попытка остановить бригаду в третий раз. Азербайджанцы решились на рискованный шаг. Впереди на дорогу они высадили вертолетный десант.

Из «вертушек» выпрыгнули вооруженные люди во главе с азербайджанским полковником. Тот с ходу объявил Герасимову, что ему поставлена важная государственная задача: блокировать колонну, так как спецназовцы вывозят материальные ценности, имущество, принадлежащее Азербайджану.

— Вот что, полковник, колонну ты мою блокировать не сможешь. У меня 247 машин. В каждой машине по 30 человек. Считай, сколько это будет?

Азербайджанец был явно слаб в математике. Он замялся, видимо, пытаясь подсчитать количество противостоящих его десанту спецназовских штыков.

— Семьсот сорок один человек, — выдал цифру Герасимов, — мы просто сметем твой десант.

Полковник поглядел на колонну. Хвост ее и вправду терялся за горизонтом.

— Тем не менее я понимаю, ты человек военный, а приказ есть приказ. Разрешаю заглянуть в любую машину и поискать там азербайджанское имущество и, как ты сказал, — Дмитрий Михайлович угрожающе придвинулся к полковнику, — материальные ценности.

— Если найдешь, блокируй колонну, если нет, — Герасимов медленно снял с плеча автомат, — я расстреляю тебя по законам военного времени.

Видимо, этот аргумент подействовал особенно убедительно. Полковник спешно отошел к вертолету, долго связывался с кем-то по рации, потом обречено махнул рукой: «Езжайте!»

Дальше до границы прошли без происшествий. Азербайджанцы уже не перекрывали дорогу, не высаживали десант. Поняли: этих ребят просто так не остановишь.

Самым интересным оказалось то. что никаких семисот сорока одного человека у Герасимова с Гордеевым и в помине не было. В кузовах под тентом — только имущество, за рулем по одному офицеру.

Так 22-я бригада специального назначения благополучно покинула весьма негостеприимную азербайджанскую землю. В отличие от друтих частей, ее комбриг Гордеев, а на марше и Герасимов, не дали растащить, разграбить бригаду.

Соединение было выведено в Аксай. Разумеется, спецназовцев там никто не ждал. Отвели им бывший военный городок. Некогда здесь стояли химики. Все запущено, полуразрушено. Вновь, в который раз, как когда-то в Казахстане, позже в Афганистане, потом в Азербайджане, развернули палатки и стали налаживать мирную жизнь.

Герасимов смотрел на этих офицеров, прапорщиков и думал: а ведь они настоящие герои! Большая часть их службы прошла в армейских палатках.

Он любил эту бригаду — героическую и многострадальную.

22-я бригада специального назначения была лишь одной из многих. На глазах рушилась некогда единая, хорошо отлаженная система соединений спецназа. Да что там спецназа! Рушилась страна, Советский Союз. Трудно было себе представить, что родная Беларусь, Витебск, Марьина Горка, милая его сердцу деревенька Ворошилы — все это теперь заграница.

Верную песню напишут в те годы, где есть рвущие душу слова: «Заграница, заграница, там друзей любимых лица…»

Направление специальной разведки ГРУ, где Дмитрий Герасимов был сначала заместителем начальника, а после ухода в запас Героя Советского Союза, генерал-майора Василия Колесника, и начальником, пыталось уберечь, сохранить спецназовские части.

Время было тяжелое, тревожное. У «соседей», как издавна называли военные разведчики своих коллег из КГБ, шел настоящий разгром. Во главе Комитета поставили Бакатина. По свидетельству тех, кто работал с ним в тот период, Бакатин пришел реформировать КГБ. Но реформацию он понимал не иначе, как разгром. Чтоб камня на камне не оставить.

Генерал Анатолий Алейников, бывший у Бакатина заместителем, так оценивает его деятельность: «Он (Бакатин), конечно, человек неординарный, интеллектуал, несовершенно неуправляемый. Дела не знал, но и советы не принимал. А ведь любое государство, каким бы оно ни было, не может существовать без спецслужб. Я с пеной у рта доказывал, в том числе и Ельцину, что нельзя разгонять Комитет. Сотрудники не виноваты. Они служили государству, той системе…

Вообще, планы у руководства страны были такие: все начинать с чистого листа. Но нельзя с чистого листа.

Большую роль в разрушении органов сыграл Бурбулис. Ельцину и его окружению нужен был враг. Бурбулис все время врага искал. Вот и “назначили” главным врагом КГБ».

Разумеется, подробностей этих в ту пору полковник Герасимов не знал. Да и ни к чему они ему были — своих забот полон рот.

Но жизнь — непредсказуемая штука. И уже тогда эти события в Комитете госбезопасности, казалось бы, до которых Дмитрию Михайловичу и дела нет, напрямую повлияли на его судьбу.

…Командир разведывательно-диверсионного подразделения «Вымпел» полковник Борис Бесков устал ходить по высоким кабинетам.

После событий августа 1991 года в Комитете госбезопасности от «Вымпела» шарахались, как черт от ладана. На руководящие посты пришли новые люди и, чтобы сохранить свои кресла, они срочно натягивали на себя «белые одежды» демократии. А тут вдруг является Бесков. Вы кто? Командир диверсионного отряда. Какого отряда? Того, который должен проводить диверсии за рубежом в «особый период». Диверсии за рубежом? И высокому начальству становилось не по себе.

В бурные дни празднования демократической революции, когда нас только-только похвалили из-за рубежа и пожелали дальнейших успехов в либеральных преобразованиях, вдруг появляется этот монстр — диверсионный отряд «Вымпел». Да еще его командир ходит, пристраивает эти зловещие тени из прошлой жизни. Вновь назначенный начальник Первого главного управления КГБ, некто Фесенко только руками замахал: ты что, Бесков, не понимаешь, какая сейчас политика?

На что раздосадованный Борис Петрович рубанул, как думал: «Для вас политика, как бабский сарафан, с утра один надеваете, вечером — другой».

Новому начальнику главка такой ответ не понравился, да полковник Бесков больше терпеть не мог.

Последней каплей стал разговор с начальником управления собственной безопасности, который по поручению Баранникова приказал отправить офицеров «Вымпела» в Раменки. Оказалось, там Виктор Анпилов проводит демонстрацию многодетных матерей, которые хотят захватить квартиры в только что построенном доме.

Бесков тогда спросил: что должен делать офицер «Вымпела», если женщины с детьми на руках ворвутся в дом? Уверенный, напористый баранниковский чиновник растерялся и на вопрос ответить не смог.

Однако за свой вопрос, разумеется, должен был ответить Борис Петрович. Но он не стал ждать и подал рапорт об увольнении в запас.

Место командира «Вымпела» освободилось. Кандидатов на эту непростую должность было двое — свой, местный, комитетский полковник Зоркин и «варяг» из ГРУ Герасимов.

Председатель КГБ Виктор Баранников остановил свой выбор на «варяге». Почему? Этого теперь уже не узнает никто. У Баранникова, насколько известно Герасимову, было два главных требования — будущий командир «Вымпела» должен обладать боевым опытом и возрастом не старше сорока пяти лет.

Дмитрию Михайловичу как раз летом, в июле, исполнялось сорок шесть, и боевого опыта немало — два с лишним года в Афгане командовал бригадой специального назначения. Так что по всем параметрам Герасимов подходил. Правда, в ГРУ он был уже на генеральской должности. О чем и сказал на беседе с Баранниковым.

Председатель Комитета успокоил: сделаем и там генеральскую. Работай.

Только вот как работать? Баранников обрисовал задачи «Вымпела» в общих чертах — бороться с терроризмом. Герасимов вперед не забегал, не конкретизировал. Ему показалось, что Баранников и сам не очень представлял, чем должен заниматься «Вымпел».

Ведь была уже «Альфа». Созданная еще Юрием Андроповым, она уже восемнадцать лет вела борьбу с терроризмом. Накопила опыт, вырастила бойцов, отработала методику, тактику действий. Не становиться же «Вымпелу» «Альфой» № 2?

Этот вполне резонный вопрос зададут Герасимову в первый день его пребывания в «Вымпеле», когда он приедет, чтобы вступить в должность командира. Полковник только разведет руками: давайте думать вместе. Ответа на этот вопрос сегодня нет ни у кого — ни у Баранникова, ни у меня, ни, судя по всему, у вас.

Представил Герасимова коллективу начальник управления кадров КГБ Юрий Луконин. Прощальное слово сказал бывший командир Борис Бесков. Заместитель, авторитетный офицер, участник штурма дворца Амина полковник Валерий Розин сказал, что служить не будет, так как «Вымпел» никому не нужен, просто брошен.

Так прошел его первый день в «Вымпеле». Назавтра он облазил всю часть, проверил закоулки, осмотрел склады, службы, узнал, чем занимаются офицеры. Откровенно говоря, не хотелось обижать людей, но атмосфера той самой «брошенности», ненужности, о которой говорил Розин, сказалась не лучшим образом и на сотрудниках подразделения. И это было вполне объяснимо.

Герасимов понял одно — надо действовать. «Вымпел» должен найти свое место в системе ФСБ, он должен доказать свою нужность, необходимость.

Дмитрий Михайлович попросил заместителя Валерия Розина все-таки остаться в подразделении хотя бы на время, помочь ему войти в курс дела. Валерий Викторович обещал и слово сдержал. Почти год он еще служил, поддерживал, помогал. За это время Герасимову удалось присмотреться к людям, понять, кто есть кто.

Заместителем вместо Розина был назначен Владимир Козлов. Удалось определиться с задачами и функциями подразделения. Решили, что «Вымпел» будет специализироваться на борьбе с терроризмом на объектах повышенной экологической опасности, ядерных предприятиях. Тем более, в те годы безопасность атомного комплекса — ядерных электростанций, арсеналов, научных центров, атомного ледокольного флота — была явно не на высоте.

Дмитрию Михайловичу вспомнились американские «тюлени» под руководством Ричарда Марчинко.

Когда иранские мусульманские террористы взорвали с помощью наемного самоубийцы казармы морских пехотинцев США, президент Рональд Рейган подписал директиву Совета национальной безопасности. В ней говорилось о том, как по-новому бороться с терроризмом.

Начальник Главного штаба ВМС США вице-адмирал Джеймс Лайонс создал команду боевых пловцов, названную «Красной командой».

В обязанности «Красной команды» входило планирование нападений на корабли и береговые объекты под видом террористов, дабы в ходе этих рейдов выявлять уязвимые места в охране. Более того, «тюлени» Ричарда Марчинко должны были изучать методы и характер действий тех или иных террористических групп и действовать, сообразуясь с ними.

Однако «Красная команда» должна была не только проверять бдительность и профессионализм охранных подразделений, но и вырабатывать рекомендации по мерам безопасности и противостоянию действиям террористов.

США волновались за безопасность своего гигантского военного организма, разбросанного по всему миру, у нашей страны были свои заботы. Так что «Вымпел» вполне мог пойти путем «тюленей» Марчинко, только вот объекты, на которых предстояло действовать бойцам Герасимова, были намного опаснее. Ведь это были ядерные объекты.

Мысль, выношенная командиром «Вымпела» и его подчиненными, понравилась руководству. Еще бы, им ли не знать об опасностях проникновения террористов на ядерные объекты!

Таким образом, «Вымпел» нашел свою нишу в системе безопасности страны.

Однако, как говорят в народе, быстро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

Как выяснилось, ядерный антитеррор — занятие весьма дорогое и хлопотное. Что значит убедить директора атомной электростанции разрешить высадить на крышу ядерного реактора десант! «А если ваши парашютисты промахнутся, — спрашивал директор. — Знаете, что с ними будет? Там с одной стороны 30 тысяч вольт, а с другой 15 тысяч. Что после этого будет со мной?»

И тем не менее убеждали.

Это что касается опасности. А оснащение, оружие, приборы… Это у «тюленей» Ричарда Марчинко в распоряжении постоянно находился самолет, который мог стартовать в любую минуту, в любую точку, указанную командиром подразделения.

Для нас же такое — просто фантастика. Вымпеловские боевые пловцы на учениях «Блокада» в Мурманске провели замер радиоактивности воды, в которой им предстояло работать. Радиационный фон оказался выше в два раза. Значит, после тренировки надо проводить полную дезактивацию, то есть гидрокостюмы просто сжигать.

Но кто же на такое пойдет? Эти фирменные натовские костюмы для них одноразовые, для нас — постоянные, на весь срок службы в подразделении.

И тем не менее, несмотря на все сложности и трудности, надо было с чего-то начинать, нарабатывать опыт.

А как это сделать? Только в ходе учений.

Откровенно говоря, об учениях «Вымела» ходят легенды. Да и как тут не родиться легендам, если «вымпеловцы» проникли в сердце нашей атомной науки — ядерную столицу «Арзамас-16», ныне Саров, «захватили» Белоярскую, Калининскую, Курскую АЭС, провели «террористический» акт против флагмана нашего ледокольного атомного флота — атомохода «Сибирь».

Учения эти, безусловно, уникальны. О них отдельный рассказ.

Итак, опыта можно было набраться только в ходе учений, — решили в «Вымпеле». И, как показывает жизнь, решение оказалось верным. Тем более, многое из того, что предстояло «обкатать» вым-пеловцам, вообще не имело аналогов в мире.

Нечто подобное пытались делать спецслужбы США. Но, подчеркну, только подобное. Ведь атомный ледокольный флот имеет только наша страна. И потому так называемый «вертикальный охват» — высадку парашютистов на палубу атомохода «Сибирь» — проводили только бойцы спецподразделения «Вымпел».

Разумеется, Герасимову и его ребятам помогали. Та же «Альфа» представила свои разработки по штурму захваченного террористами железнодорожного вагона. Все это вымпеловцы внимательно рассмотрели и с сожалением осознали, что опыт коллег мало применим к их «ядерной» действительности. Ведь одно дело — обычный вагон, а совсем иное — спецвагон с ядерным боеприпасом.

Нельзя сказать, что раньше об этом не задумывались. Задумывались. Но, как удалось выяснить командиру «Вымпела», не столь тщательно и взвешенно. Впрочем, кто мог представить себе в советские времена такой безумный акт, как нападение на «ядерный поезд». Но теперь на яростной волне кровавых межнациональных конфликтов появилось столько горячих голов, что подобное из области фантастики вполне могло обратиться в реальность. В жуткую реальность.

Первые учения, уже по новой «ядерной тематике», носили наименование «Арзамас-16». Ныне это название начинают забывать, теперь городу возвращено исконное имя — Саров. Однако он, по-прежнему является как святыней православия, так и «ядерной столицей» страны.

Так вот тогда, в начале 90-х, и был поставлен вопрос: способна ли в новых условиях прежняя система охраны гарантировать безопасность «ядерной столицы», а вместе с ней и всей России?

Хотелось верить, что да. Однако это «да» решили подтвердить или опровергнуть на практике. В роли ниспровергателей старой системы безопасности выступили бойцы «Вымпела».

Скажу сразу — поначалу задача казалось невыполнимой. «Арзамас-16» в ту пору — совершенно закрытый город с жесточайшим режимом секретности. Туда въехать постороннему невозможно, а не то что подойти к заводу. А уж о нападении и говорить не приходится.

Накануне учений местные сотрудники КГБ подняли на ноги милицию, партийные, советские органы, своих секретных информаторов. Задача одна — информировать о каждом новом человеке, появившемся в этих местах, кто бы он ни был.

Вот как об учениях «Арзамас-16» вспоминает сам генерал Дмитрий Герасимов:

«Я находился в Нижнем Новгороде. Потом с начальником территориального управления КГБ выехали в Саров, на заключительный этап учений.

Вообще они создали неимоверно трудные условия для наших сотрудников. Дивизия внутренних войск оцепила все по периметру, солдаты стояли через 15–20 метров. Но мы все равно прошли…

А начиналось учение очень интересно. Ребята сработали исключительно профессионально, провели классическое оперативное проникновение в “Арзамас-16”».

Что ж, Дмитрий Михайлович здесь лицо, несомненно, заинтересованное, однако такую высокую оценку оперативники «Вымпела» вполне заслужили, а проникновение в Саров — это и вправду классика.

А началось все с банальной оценки обстановки. Начальник отделения спецопераций «Вымпела» майор Анатолий Ермолин «родил» и перебрал не один десяток вариантов проникновения в Саров. И ни единый вариант не подходил. Все они были провальными. Порой казалось, это тупик.

Однако разведгруппа собиралась вновь и вновь — спорили, предлагали, отвергали, опять предлагали. Но суперобъект был не по зубам.

«Нужна легенда, хорошая легенда», — понимал Ермолин. Майор «заперся» в Ленинской библиотеке, стал изучать историю края. Это теперь каждому известно, что «Арзамас-16», то есть Саров, связан с именем преподобного Серафима Саровского, а тогда многое узнавали впервые.

Вот и Ермолин «нащупал», что рядом с ядерным объектом находится Дивеевский монастырь, весьма почитаемый российскими паломниками. Родился план: создать фирму, которая якобы будет заниматься детским образовательным туризмом по святым местам. Вымпеловцы зарегистрировали настоящую фирму, получили документы, печати. Более того, для убедительности легенды заключили несколько договоров.

Поездку в Саров легендировали как разработку маршрута для будущего паломничества.

Сразу в «Арзамас-16» двинуться не решились. Начали осторожно с дальних подступов — из Москвы приехали в Нижний Новгород, отправились в гостиницу.

Просчитали, что на такое расстояние контрразведка свои сети не забросит. Значит, можно забазироваться, оценить обстановку, проработать пути проникновения в город.

И вот тут оперативников «Вымпела» ждал первый удар. Откровенно говоря, руководитель группы подумал, что это провал.

«Зашли мы в гостиницу, — вспоминает Ермолин, — нас было восемь человек. Одеты по-спортивному, но одежда зимняя, ведь на дворе конец февраля.

Гостиница “Россия” на берегу Волги. Сидим своей группой в холле, ждем портье. Раннее утро, часов восемь. И вдруг подходит к нам мужчина, представляется корреспондентом ИТАР — ТАСС по Нижегородской области. Интересуется, кто такие, что за группа, зачем прибыли? Меня аж в жар бросило. Неужто засветились? И этот человек не кто иной, как оперработник территориального КГБ.

Ну, жар жаром, а легенду я изложил: мы коммерсанты, открыли фирму, приехали разрабатывать туристический маршрут по святым местам Серафима Саровского. Сразу тассовцу вопрос: не подскажите, какие места в Нижнем связаны с именем Саровского?

Он порекомендовал обратиться в местный университет, в пединститут, в архив. Оказался настоящим корреспондентом. Так мы на нем впервые свою легенду обкатали».

Что ж, рекомендации «тассовца» Ермолин решил отработать. И верно решил. За неделю удалось познакомиться с работниками архива, несколькими авторитетными местными учеными. Откровенно говоря, они были польщены таким вниманием бизнесменов из Москвы. Помогали как могли. Написали даже письмо мэру Арзамаса: мол, помогите ребятам, они ведут нужную, серьезную работу.

Оказалась очень кстати и дореволюционная карта тех мест, добытая спецназовцами. Ее наложили на нынешнюю топокарту и и порадовались: святые места Саровского располагались как раз по периметру объекта.

Командир отделения выбрал челночную тактику — выезд на рекогносцировку в Арзамас, но не более чем на сутки. Иначе контрразведка сядет на хвост.

Случалось, вымпеловцы попадали в весьма затруднительные ситуации, но помогало знание психологии, умение ладить с людьми. Однажды сотрудник ермолинской группы буквально в дверях кабинета председателя Дивеевского сельсовета столкнулся с местным оперативным работником КГБ.

Тот только что провел беседу с предсельсовета о бдительности. Наставлял: любой человек, кто появится в дверях и станет спрашивать о «ядерной столице», должен попасть под подозрение. О нем надо незамедлительно сообщить.

Разведчик как раз и был тем человеком. Он не просто спрашивал об «Арзамасе-16», но хотел попасть туда и просил посодействовать в этом председателя сельского совета.

Но сколь обаятелен был этот молодой человек! К тому же он передал привет и рекомендации от его любимого университетского учителя. Разумеется, сельсоветский голова и не думал звонить в КГБ. Он сочувственно сказал разведчику: «Слушай, погоди немного. Тут кэгэбешники на ушах стоят. Поутихнет, я тебя сам отвезу».

«За пять дней, — рассказывает Ермолин, — мы отработали три проверочных маршрута. Это огромная работа. Обычно один маршрут делается целую неделю, и то с трудом. А мы “сделали” все маршруты.

Самое ценное, что раскопали ребята, это наличие речки, которая течет в Арзамас. Глубина ее была от 90 до 120 см.

Достали три комплекта зимнего водолазного снаряжения. Снаряжение нашли в местной водолазной школе, объяснили, мол, порыбачить надо. Да там особенно никто и не спрашивал. Тем более Нижний Новгород город речной, портовый, и приобретение снаряжения не вызывало ни у кого подозрений.

Однако время у меня уже поджимало. По плану учений через две недели я должен был выйти на связь с московским резидентом (в данном случае с посредником) и доложить план своих действий.

Добрался до Нижнего, встретился с посредником, доложил. А тут еще одна радость — посредник за собой наружку притащил. Пришлось еще от наружки отрываться. Не впервой, оторвался.

Что же касается нашего проникновения в Арзамас по реке, то было признано: такого «противник» не ожидал. Ему засчитано поражение.

Однако сразу же мы получили новую вводную — пройти к объекту на самом укрепленном участке. А его целая дивизия МВД охраняет.

Ну ничего, ребята в азарте. Решили так: кто попал в поле зрения контрразведки, делают отвлекающий маневр. Идут внаглую, попадаются, их берут.

Другая часть разведгруппы движется иным путем».

А погода была самая партизанская: то тает, то морозит. За 26 километров до периметра охраны Арзамаса вымпеловцы вышли к деревне. Отсиделись. Когда стемнело, двинулись в путь. Шли всю ночь. Преодолели два рубежа защиты, три секрета. Солдаты внутренних войск, находящиеся в секрете, должны быть невидимы, но они, то закурят, то заговорят. Ведь каждый считает, что именно на его участок разведчики не пойдут.

Отвлекающая группа, которая должна «засветиться», как и было задумано — «засветилась». Охранники подняли все резервы, беготня, суета, как вспоминали потом вымпеловцы, бегали чуть ли не по головам, но их не обнаружили. И тогда разведчики пошли, как камикадзе, напролом: перерезали кусачками проволоку и двинулись вперед. Уже вышли на окраину города, когда их догнал солдат с собакой: «Я за вами». «Ну наконец-то», — вздохнули с облегчением «диверсанты».

Основная группа вышла на рубеж ровно в 4 утра. В штабе учений, чем ближе к намеченному сроку, тем веселее, возбужденнее становятся офицеры дивизии МВД. Шутят над посредником, подтрунивают: мол, где там разведчики, заблудились? Радиостанция молчит, и вдруг ровно в 4 часа, как гром среди ясного неба, проходит доклад:

— Посредник! Посредник! Я — группа! К выполнению задачи готов!

Вытянулись и онемели лица насмешников. Они опять проиграли.

Но был еще и третий этап учений. О нем вспоминает сам Анатолий Ермолин. «Хорошо, с нами согласились, два этапа учений охрана проиграла, вы прошли в город. Но впереди у вас спецплощадка, завод. Там самые современные спецсредства, как их преодолеть? Преодолеем. Я спрашиваю у охранников:

— Как настроена спецтехника, небось подтянута, подкручена…

— Нет, работает в обычном режиме.

— Тогда помогите нам с приспособлениями.

Они насторожились:

— Что нужно?

— Веревка и лестница.

Посмеялись:

— Только и всего?

Вообще не раскрывая всех секретов преодоления электронных уровней, скажу, на это у нас ушло 23 минуты.

Ребята, эмвэдэшники смотрели на нас круглыми глазами и не верили, что можно обмануть лучевые датчики.

На этих учениях интересна была сама интеллектуальная игра. Ведь у нас в “Вымпеле” постоянно шли споры оперативников и боевиков. Боевики говорили: это утопия, иллюзия, что можно подготовить говорящих на иностранных языках и все умеющих диверсантов. И, тем не менее, за десять лет их подготовили. Может, хотелось и лучше. Но они работали в самых экстремальных условиях и работали хорошо».

На учениях «Арзамас-16» группа майора Ермолина играла за террористов, а вот группа еще одного вымпеловца, Сергея Климентьева, выполняла роль подразделения антитеррора.

По замыслу учений, один из ядерных боеприпасов оказался в руках «террористов». Они сумели, обладая соответствующими навыками, провести инициирование боеприпаса, захватили заложников из числа обслуживающего персонала.

Объектами для работы климентьевской группы стали — цех сборки ядерных боеприпасов и подвижной железнодорожный состав для их перевозки. Предполагалось, что и цех и вагон захвачены «террористами».

После проведения рекогносцировки операцию решили готовить и проводить в цехе сборки.

Но это не простой цех, а реальный, где собирают ядерные боеприпасы. Словом, предложение вымпеловцев было столь необычным и шокирующим, что первоначально руководство центра оказалось не готовым к его восприятию. И их можно понять: десятилетиями сюда нельзя было пронести даже спичку, а тут группа молодых людей собиралась подрывать боевые заряды.

Осознавали это и вымпеловцы. Они долго консультировались с учеными, светилами в этой области. И все-таки настояли на своем, убедили руководство завода в проведении спецоперации именно в реальном цехе. Ведь в этом и состоял весь смысл. Чтобы найти некий отвлеченный цех, не надо было ехать в Арзамас.

Однако после принятия решения о проведении операции непосредственно в цеху возникло несколько трудностей.

Вот как о них вспоминает Сергей Климентьев: «У нас операция с подрывом минно-взрывных и специальных средств. Опять же у всех наших оружие. Хорошо, если операция пройдет без выстрела, а если выстрел?

Было принято решение — для проведения таких операций можно применять огнестрельное оружие, но боеприпасы должны состоять из алюминиевого сплава. При попадании в металлические конструкции они не дают искры. У нас подобных боеприпасов не было. И тогда ученые завода заявили, что при необходимости готовы сделать такие боеприпасы. Технология следующая — у пистолетной пули заменялась оболочка, она производилась из алюминия.

Были и другие сложности. Например, близость склада ядерных боеприпасов. Ведь мы понимали, какую разрушительную силу он в себе таит.

Опять же оказались крайне трудны подходы к цеху. Цех находился в низине, обнесен земляным бруствером. Это чтобы при взрыве волна выходила наружу. Стеклянные рамы от земли до потолка. Все это затрудняло скрытный подход моей группы.

Боеприпас, установленный в центре цеха, тоже, кстати, был реальный, только без боеголовки.

Операция началась с переговоров с “террористами”, роль которых исполняли местные сотрудники КГБ. Обстановка близка к реальной».

Группа разведчиков состояла из трех подгрупп — первые две штурмовали цех через окна, третья — шла через «подсобки» к дверям, ведущим в цех.

Чтобы бойцы спецподразделения не пострадали от взрыва двери, их защищал металлический щит, изготовленный на заводе. Хотя тревога не оставляла Климентьева — опасность для жизни была реальной. Но подрыв исполнили профессионально — одна дверь упала наружу, другая — внутрь цеха. Сами такого не ожидали, рассчитывали, что вторую дверь все-таки придется выбивать тараном. Однако не пришлось. С момента подрыва до освобождения заложников прошло всего 3 секунды.

Все стороны были удовлетворены.

Однако после учений командир группы Сергей Климентьев скажет очень важные слова: «Что мы вынесли для себя из этих учений? Я подумал в тот момент: не дай бог такому случиться. Срыв операции при захвате террористами ядерного боеприпаса — это тысячи погубленных жизней. Были учения, и то мурашки бегали по коже».

После этого у группы разведчиков была работа по вагону. Мы уже говорили, что по легенде учений вагон с ядерным боеприпасом захвачен террористами.

Здесь возникли свои трудности и заморочки. Если там были хоть какие-то здания, строения, то тут вагон находился совершенно на открытом месте. Однако удалось найти пути скрытного подхода и к нему. Для этого вымпеловцы использовали подвижные железнодорожные краны. Они поднялись на стрелу, вышли на уровень вагона и действовали на подвесной системе «Ролглиссе», сверху влетали в окна вагонов.

Другая подгруппа работала под прикрытием снайперов и врывалась через двери и окна. «Террористы» были повержены.

Так завершились эти уникальные учения. Бойцы «Вымпела» обрели такой необходимый для себя опыт и в то же время подтвердили свой высокий профессионализм.

Эти учения были полезны и для противостоящей стороны.

Одним из важнейших объектов, который следовало «Вымпелу» изучать и взять под собственный контроль, был атомный ледокольный флот. Мы уже упоминали, что опыта освобождения таких кораблей даже теоретически в мире не существовало. Ведь ледокольным флотом обладал только Советский Союз, потом Россия. И тем не менее все понимали: проблема намного шире, она не является только советской или российской. Террористы, захватившие корабль с ядерным реактором на борту, могут подогнать его к любым берегам и шантажировать любую страну.

Чтобы этого не случилось, на базе ледокольного флота в Мурманске в 1993 году и были проведены учения под кодовым названием «Блокада-93». «Откровенно говоря, — признался мне генерал Дмитрий Герасимов, — я тогда очень рисковал.

Во-первых, повышенная радиация в районе учений, во-вторых, сложные парашютные прыжки на ледокол “Сибирь”, когда с выходом за сопку ребята попадали в режим “свала”, парашюты просто “сыпались”…

Вот тогда я и подумал: и это тебе надо, а если погибнут ребята? Но это была минутная слабость. А если завтра реальная острая ситуация, реальный захват, кто кроме нас?..»

Действительно, кто кроме них?

По замыслу учений «Блокада-93» бойцам спецподразделения «Вымпел» была поставлена задача — освободить захваченный террористами атомный ледокол «Сибирь». На штурм бойцы шли с трех направлений — с земли, воздуха, из-под воды.

Основные задачи выполняли подразделения боевых пловцов и парашютистов, береговая группа имела вспомогательную функцию, поскольку атомоход стоял у пирса.

Как всегда, после ознакомления с обстановкой стали «выползать» непредвиденные проблемы и трудности.

Когда парашютисты сделали несколько прыжков, поняли: морская акватория — это не аэродром в Подмосковье. Дуют сильные ветра, а площадка для приземления на корабле очень ограниченная. Кроме того возникают зоны пониженного давления и парашютисты попадают в «свал». Поэтому на палубу «Сибири» доверили прыгать самым опытным парашютистам.

Со штурмом из-под воды тоже было не все ладно. Моряки предупредили сразу — водичка «фонит». Сделали замер. Фон оказался повышенный в два раза от нормы.

Однако учения приближались. Все тренировались, пловцы работали без связок, по парам, чем очень удивляли местных водолазов-профессионалов.

Парашютисты тоже совершали прыжки, понимая, какая трудная задачи выпала им. Атомоход «Сибирь» стоял у пирса, а на причальной стенке бойко шла работа — погрузка, разгрузка, вокруг какие-то механизмы, контейнеры, свободного метра не выберешь.

Там, где причален атомоход, поднимается почти отвесная стена. Когда строили пирс, сопку срезали, и теперь здесь высится вертикальная стенка.

Накануне учений к «Сибири» подогнали еще один корабль, на котором перевозят ядерные отходы. Вода еще больше стала фонить.

Но ребята все же решили идти, ведь без них учения теряют смысл.

Один из парашютистов свой прыжок на палубу атомохода вспоминает так: «В день учений погода была сложная. Прыгнули с вертолета, вышли в район стоянки захваченного “террористами” корабля. А корабль за сопкой. И вот летишь из распадка к вершине сопки. Все ниже, ниже… Ветер крепкий, дует так, что переворачивает спиной, и вдруг… Перевалил вершину и полный штиль. Под тобой обрыв, глубина, где-то далеко внизу корабль, парашют попадает в зону затенения, и начинается самое неприятное, на языке парашютистов это называется “режимом свала”. Парашют “сыплет”.

А в режиме “свала” идти очень тяжело. Тут как по тонкому льду. “Свалиться” окончательно никак нельзя, скорость резко возрастет, и при приземлении поломаешь ноги-руки. После этого какой из тебя борец с террористами».

Но обошлось все нормально, парашютисты приземлились и благополучно присоединились к наземной группе.

Боевые пловцы опустились под воду и стали двигаться к ледоколу. Но сделать это оказалось непросто. Вокруг много металла, и стрелки компасов метались как очумелые. Выручило только то, что оказался один компас с пластмассовым корпусом. По нему и вышли в заданную точку.

Заданная точка — борт атомохода. Но борт высок, восемь метров, выше только у авианосца. Дюралевую лестницу с первого раза навесить не удалось. Однако со второй попытки справились. Взобрались. Накопились. И ударили с наземной группой и с парашютистами одновременно, освободили «заложников», уничтожили «террористов».

Как и положено, был на этих учениях и этап, когда действовали оперативники. Они придумали весьма оригинальную легенду. Один из них якобы представлял богатых арабских шейхов, которые задумали осуществить фантастический проект — зафрахтовать атомный ледокол для похода к Северному полюсу.

А ведь был 1993 год. Страшный год для нашей страны и не менее страшный для атомного ледокольного флота: стремительная инфляция, рост цен, флот брошен государством. А тут вдруг шейхи со своим «фрахтом», твердой валютой.

Да с них в Мурманске пылинки сдували. Они сняли один из лучших номеров в «крутой» гостинице города, своих гостей угощали рюмочкой изысканного коньяка, холодильник их был забит фруктами. Это видели все их гости собственными глазами.

Но когда руководство флота было готово заключить выгодный контракт, «шейхи» исчезли так же неожиданно, как и появились неделю назад.

Возможно, кто-либо в Мурманске и до сих пор печалится по поводу того несостоявшегося фантастического контракта. К счастью, в роли «шейхов» выступали оперативники «Вымпела», а не террористы.

Вот такие учения. Они тоже вошли в историю спецподразделе-ния. как образец высокого боевого и оперативного искусства.

Казалось бы, все налаживалось в «Вымпеле». Подразделение нашло свою нишу в системе безопасности страны. Учения на атомной станции в Удомле, в «ядерной столице» «Арзамас-16», в Мурманске на базе ледокольного флота показали, сколь необходимо стране спецподразделение, профессионально работающее на объектах атомного комплекса.

Однако жизнь готовила еще одно испытание «Вымпелу». Наступил октябрь 1994 года.

… Генерал Дмитрий Герасимов еще и еще раз возвращался к тем дням. В гулких коридорах штаба стихли шаги сотрудников, густая темень опустилась за окнами кабинета.

Его никто не беспокоил. Молчали телефоны. Впервые за много лет он почувствовал себя словно в безвоздушном пространстве, где-то между небом и землей. Там, позади, были сумасшедшие сутки, в которые уместился хриплый голос президента, отдающего безумный приказ, щеголеватые, лощеные мужики, предлагавшие ему ловить Руцкого по подземельям, Барсуков, обзывавший его ребят трусами, ГАЗ-66, шедший на таран «Волги», его онемевший палец на спусковом крючке гранатомета… Все смешалось, словно в каком-то фантастическом калейдоскопе.

Но теперь все это было позади. А впереди?.. Генерал взглянул на чистый лист бумаги, посередине которого стояло слово «Рапорт». «Что ж, — грустно подумал он, — видно, время пришло». И продолжил писать: «Прошу Вас уволить меня в запас»…

Рапорт, как и положено, ушел по команде. Потянулись дни ожидания. А в «Вымпеле» происходили события, от которых у их командира болело сердце.

Вот как о тех днях вспоминает сам Герасимов: «Я был в неведении, какое решение примут по моему рапорту. Но ясно одно: “Вымпел” теперь уже не в ФСБ, а в милиции. Начал передавать дела.

Приехал генерал Остапкин, начальник управления кадров МВД. Хороший мужик. Я ему говорю: “Придет еще время собирать людей, ты повнимательнее будь к ним”.

Да только о чем говорить, через три дня в “Вымпеле” была своеобразная биржа труда. Море машин, крутых иномарок, коммерсанты. Кому же не нужны профессионалы.

Командиром, теперь уже “Веги” назначили начальника отдела из “Вымпела” Валерия Круглова. Ему достался нелегкий хлеб. Сотрудники разошлись, для охраны объекта пришлось набирать гражданских людей. Остались в основном те, кто жил в Балашихе, кому к работе ближе. Вообще из 700 бойцов и командиров в “Вегу” перешли 117 человек. Те, что покинули подразделение, оказались в управлении экономической контрразведки, кто-то зацепился в других службах ФСБ. Вскоре от того могучего “Вымпела” мало что осталось.

Меня вызвал к себе генерал Николай Михайлович Голушко и предложил должность заместителя начальника академии ФСБ. Я согласился».

Возможно, он так бы и работал в академии, передавал опыт молодежи, но, видать, не судьба. Приехал в академию вновь назначенный руководитель ФСБ Сергей Степашин, разговорились они с Герасимовым. А у Дмитрия Михайловича душа болит за спецназ. И вправду, «Альфу» забрали в Управление охраны, «Вымпел», — в смысле «Вегу», в МВД, а федеральная служба безопасности осталась несолоно хлебавши — без спецподразделения.

Степашин поддержал Герасимова: пиши докладную. Написал, а вскоре и Указ Президента вышел. В первом пункте: создать в системе ФСБ управление специальных операций (УСО) численностью 1200 человек.

Пункт второй: «Назначить заместителя начальника академии ФСБ генерал-майора Герасимова Д.М. начальником Управления специальных операций». И точка.

Потом при встрече Герасимов сказал Степашину: мол, я просто предложения дал, какое-то неожиданное назначение получилось.

— А у нас больше нет никого, — ответил Степашин. — Так что командуй.

Легко сказать — командуй. Начинать ведь надо было с нуля, по сути, на пустом месте.

Первая проблема — где квартировать подразделению? Вернуть объект в Балашихе не удалось.

Герасимов сам, лично, объехал Москву, облазал Подмосковье: нет подходящего места. Тут выручил коллега из соседнего подразделения. У них строение уже три года без финансирования стояло. Решили поделить его, пошли к Степашину, тот идею поддержал, деньги нашлись.

К тому времени и бывшие вымпеловцы начали под крыло Герасимова возвращаться. С теми, кто на службе, было проще — перевести из одного подразделения в другое. Но вот что интересно. 48 сотрудников бросили свои коммерческие структуры, большие деньги и пришли обратно.

Однако катился к исходу 1994 год. Еще никто не знал, сколько крови и боли принесет нам его последний день, вернее, новогодняя ночь.

Накануне генерала Герасимова с группой бойцов управления специальных операций перебросили из Москвы в Моздок. В его подчинении — 21 человек.

Встретился он там и с министром обороны Грачевым и с министром внутренних дел Ериным. Странные тогда были настроения у наших военачальников: мол, танки введем, и чеченцы не пикнут. Пытался возразить, да только куда там, кто он — всего лишь начальник управления, а они — министры!

В ночь с 31-го на 1-е Герасимова вызвали на КП.

Задача звучала предельно ясно: со своей группой вместе с приданными десантниками 45-го полка ВДВ вылететь на вертолетах в Грозный. Там уже мотострелковая бригада окружила дворец Дудаева. Тебе, генерал, поручается захват Дудаева.

Место высадки десанта — стадион в Грозном.

Этот приказ генерал Герасимов слышал собственными ушами. Даже теперь, десятилетие спустя, когда он вспоминает те минуты, его «пробивает» дрожь. Что было бы с его десантом, если бы они действительно вылетели в Грозный.

К тому времени вела тяжелые бои и погибала 131-я майкопская бригада, а на том самом стадионе собирались чеченцы, чтобы получить оружие и вступить в войну против неверных.

Однако судьба и на этот раз сберегла Герасимова. Его подразделение из своих сотрудников и приданных десантников насчитывало 150 человек. Уже начали грузиться в вертолеты, как к нему подошел пилот:

— Товарищ генерал, у нас вертушки на издыхании, свой ресурс выработали, а тут горы. Так что по 5–7 человек только сможем забрать.

— То есть всего 45 человек?.. Что же это за десант?

Герасимов по опыту Афганистана знал: высадка полностью, одновременно, а не поочередно. Как положено, заход, нанесение удара, высадка группы обеспечения, и только потом — десант. Иначе теряется управление, за ним — неизбежная гибель людей.

Все это он и высказал армейскому начальству и добавил:

— Передайте Грачеву, что Герасимов просил ему сказать. Он десантник, надеюсь, поймет.

Судя по всему, понял. Во всяком случае, тот ночной, гибельный десант отменили.

Что ж, отбой, разгрузились, устроились в каких-то холодных ангарах. Стали уже подумывать, как бы отметить Новый год. Но тут вновь тревога и приказ: группе Герасимова и приданным десантникам 45-го полка спецназа выдвинуться в Чечню.

Выдвинулись колонной, дошли до Толстого Юрта. Там был развернут пункт управления, радиостанция. В проводники им дали начальника разведки корпуса, который ориентировался на местности хуже последнего солдата.

В общем, под утро кое-как дошли до Грозного. С первыми лучами нового дня 1994 года вошли в город.

Страшная картина предстала перед глазами спецназовца генерала Герасимова. Грозный горел. Языки пламени и черного дыма лизали стены домов, пустые глазницы окон зловещим взглядом провожали колонну. По улицам трупы наших солдат, стаи собак.

Посреди дороги — подбитый ГАЗ-66. Из окон, дверей, как жуткие гирлянды, висят тела обгоревших бойцов.

Начальник разведки заплутал, вывел колонну не туда, и сразу же удар из гранатомета по первому бронетранспортеру. Попадание в башню. Один сотрудник ранен в челюсть, другой — в бедро. А из подвала — пулеметные очереди.

Вот такая встреча. В тот момент вспомнились слова Грачева: «Танки введем, чеченцы не пикнут…»

Герасимов приказал отходить. Вышли к реке, к мосту. Навстречу вылетел БМП. На наклонном листе, впереди — привязанные, раненные офицеры — у одного из ноги кровь, у другого — из плеча.

Выскакивает механик-водитель, глаза сумасшедшие:

— Ребята, где госпиталь?

— Дау меня своих двое раненых. Где госпиталь не знаю.

Сориентировавшись в обстановке, Дмитрий Михайлович пытается связаться по радио с генералом Рохлиным и отходит на окраину Грозного.

Наконец связь есть. Штаб Рохлина на бывшем консервном заводе. Как пройти? Никто не знает. Карта устаревшая.

Наконец дошли, забазировались. Герасимов решил доложить обстановку Степашину. Вышел на радиста управления специальных операций, попросил «Первого». А тот ему:

— Дмитрий Михайлович, тут уже Степашину доложили, что Герасимов сбежал из Грозного…

Услышал это сообщение, и ком к горлу. «Вот суки канцелярские. Уже в дерьмо втоптали».

— Ладно, — сказал радисту, — давай «Первого».

Доложил обстановку, а Степашина попросил: «Того, кто сказал, что я сбежал из Грозного, пришлите ко мне. Пусть он здесь в тылу погреется. Я на консервном заводе».

В первые дни чем только не занимались, спасали наших, русских жильцов Грозного. Запомнилось, как выносили Героя Советского Союза, ветерана, раненного. Он все плакал, цеплялся руками: «Сыночки, дайте я вам ноги поцелую».

Поймали «духовского» лазутчика, он в форме офицера Российской армии чеченские минометы наводил на наши позиции.

На третий день генерал Герасимов получил контузию. Самое обидное — от своего снаряда. Чудом остался жив.

Когда в город входил наш полк, решила они огневую завесу поставить. Когда начали стрелять, Дмитрий Михайлович вышел из здания, чтобы приказать радисту спрятаться. Тот сидел на БТР со своей станцией.

В это время снаряд попадает в крышу, рушится стена, и когда генерал Герасимов пришел в себя, почувствовал, что его уже куда-то несут.

Он скомандовал «стой», его поставили на ноги. И он пошел к Рохлину, чтобы остановить стрельбу по своим.

Но вскоре контузия дала себя знать. Утром заходил в медицинскую палатку, ему делали укол, и только потом Дмитрий Михайлович был способен что-то делать. Лекарства хватало часа на три-четыре. Потом опять боль, тошнота и снова укол.

5 января в Грозный приехал Степашин.

— Сергей Вадимович, — сказал тогда ему Герасимов, — уезжайте. «Духи» ведут наблюдение, сейчас точно обстреляют…

— Да ладно, — отмахнулся Степашин.

И только удалось его увести в подвал, как на то место, где они стояли, «духи» запустили четыре мины. Герасимов тогда подарил руководителю ФСБ осколок от одной из мин.

Степашин запомнил тот случай. Потом, позже, когда он будет вручать Герасимову орден, скажет:

— Спасибо тебе, Дмитрий Михайлович, — если бы не ты, вручал бы кто-нибудь другой.

Кстати, тогда, в Грозном, Степашин, видя состояние Герасимова, предложил уехать вместе с ним.

— Да, нет, — не согласился Герасимов, — я ребят не брошу. С ними приехал, с ними — уеду.

А с Рохлиным они сработались. Как-то вызывает его комкор, показывает место на карте и говорит:

— Дмитрий Михайлович, вот этот дом мне как кость в горле. Засели там бандюги и бьют. Потери каждый день. Надо его взять. Я тебе дам две бээмпэшки, «Шилку». Договорились?

— Договорились.

Собрались с ребятами, провели разведку, обмозговали. Отказались от боевых машин, от «Шилки». Что толку: шуму много, пользы мало. Заберутся «духи» в подвал, пересидят наш обстрел, и опять будут поливать огнем. Решили поступить тихо, по-спецназовски.

До рассвета, в четыре утра, пробрались в дом и прикончили «духов», сдали под охрану милиционерам, но к полудню чеченцы вновь захватили дом. Но в этом уже не было их вины.

17 января первой группе спецназовцев под командованием Герасимова пришла замена. Их в Моздок, потом в Москву. Здесь Дмитрий Михайлович сразу угодил в госпиталь. Контузия все больше давала о себе знать.

Это была уже вторая война Дмитрия Михайловича Герасимова.

А ровно через год он вновь окажется там, где воюют: террорист Салман Радуев нападет на Кизляр.

Правда о событиях в Кизляре и в селе Первомайское не сказана до сих пор. Страшна эта правда. Да и кто ее хочет знать сегодня после потерь в «Норд-Осте», в Беслане. А знать и помнить надо, ибо все эти леденящие кровь теракты обкатывались бандитами там, в Буденновске, в Кизляре, в Первомайском.

9 января 1996 года. Утром приходит сообщение: по первичной информации, 300 боевиков, вооруженных стрелковым оружием, атаковали вертолетную площадку г. Кизляра. Уничтожили 2 вертолета и топливозаправщик, захватили жилой дом.

Террористы расстреливают мирных жителей, берут их в заложники, потом выдвигаются к больнице города Кизляра и захватывают ее. Предположительно в больнице 350 заложников — старики, женщины-роженицы, дети.

Напоминаем, это 1996 год. После бездумных действий власти антитеррористические подразделения находятся в коме. По сути, уничтожен «Вымпел», с трудом милицейскими кадрами начинает комплектоваться «Вега». Только зарождается Управление специальных операций. После событий 1993 года многих своих опытных сотрудников потеряла «Альфа», они уволились в запас. Как скажет позже генерал Герасимов: «Там в Первомайском был натюрморт спецподразделений — небольшая по числу “Вега”, 24 сотрудника управления спецопераций, часть “Альфы”, поскольку в такой напряженный момент нельзя было оставить без прикрытия Москву.

Потом перебросили взвод спецназовцев из моей родной 22-й бригады специального назначения из Аксая, из Буйнакска пригнали технику, но солдат не хватало».

Вот так начиналось для Герасимова очередное противостояние с террористами. Всего полгода прошло с тех пор, как был подписан Указ Президента России о создании управления специальных операций. Полгода для подразделения, тем более подразделения антитеррористического, — считай, ничего.

Но кое-что они успели сделать. И вот теперь — Кизляр.

Пока «выбивали» самолет в Чкаловском, летели в Махачкалу, оттуда добрались до Кизляра, события в этом городке подошли к концу.

Председатель Госсовета Дагестана Магомед-Али Магомедов дал письменное обязательство террористам, если они покинут Кизляр, их никто не тронет. Им выделили лучшие автобусы, торжествующие радуевцы погрузились в них, вывесили в окна чеченские флаги и со стрельбой и криками «Аллах Акбар!» двинулись в путь.

Москва приказал руководителю операции генерал-полковнику Виктору Зорину преследовать колонну с террористами. Но на чем? Все новые автобусы оказались у бандитов.

Только через два часа удалось разыскать несколько старых «ПАЗиков» и броситься в погоню. Хорошо, хоть связь с вертолетами была, те отслеживали движение колонны с террористами и сообщали Зорину.

Казалось, радуевцы хотят уйти через Хасав-Юрт в Чечню. Однако они свернули к Первомайскому. Милиционеры на блокпосту запросили командование: как быть? Им приказали террористов не трогать, колонну пропустить. Омоновцы подняли шлагбаум.

Через некоторое время по террористам наносит удар вертолет, однако его ракеты попадают не по бандитам, а в милицейскую машину. К счастью, обошлось без жертв. Радуев обижен таким «теплым» приемом, приказывает развернуться, террористы разоружают блокпост и захватывают в заложники омоновцев.

Бандиты уходят в Первомайское. Поначалу в нашем штабе думали, что они станут прорываться в тот же день, но радуевцы заночевали в селе, начали строить оборону.

На дворе стоял дикий холод, снег с дождем. Террористы в теплых домах, накормлены, напоены, отдохнули и теперь роют окопы. А Президент Борис Ельцин рассказывает сказки о 38 снайперах. В первую ночь, конечно, были эти снайперы, не 38, поменьше, но потом сели батареи в ночных прицелах, подзарядить их негде, и снайперы, по сути, ослепли.

Однако что-то надо было предпринимать. Руководитель Дагестана Магомед-Али Магомедов то и дело выходил на связь с Москвой, с Ельциным, уговаривал не проводить операцию, мол, слово дал их отпустить. Хорошее слово, что и говорить, террористы ворвались в Кизляр, убили 7 милиционеров, 27 жителей, ранили более 50 человек, захватили больницу. И теперь их, как победителей, Магомедов просил отпустить.

Москва приказала готовиться к штурму. Только вот какими силами, средствами?

Генерал Дмитрий Герасимов в первый же день в светлое время сделал облет Первомайского и ужаснулся. В штабе даже не было карты поселка. Из Гудермеса привезли перспективный план застройки Первомайского. Да и план тот был весьма условный.

Но что делать, сам Дмитрий Михайлович разграфил его, нанес шифровку и раздал командирам.

Утром из села пришли женщины, стали просить, мол, не стреляйте в наших мужей. Их стали успокаивать, просили остаться, но они опять возвратились в село. Вот такая странная делегация.

А тем временем террористы превращали село в хорошо оборудованный опорный пункт. Село обнесено бетонным забором, так вот бандиты рыли окопы прямо под бетонными блоками, готовили огневые точки, окопы соединяли ходами сообщения. В общем, делали все грамотно, в соответствии с военной наукой.

«Я подошел к Зорину, — вспоминает Герасимов, — говорю: Виктор Михайлович, террористам надо свет в Первомайском отключить. А то сидят в тепле, при свете, едят, пьют, окапываются. А мы в холодном поле. Снег, дождь, людей в подчинении с гулькин нос.

Там артиллерийская батарея, три пушки Д-ЗО, тут 7-я дивизия. Одно название. В газетах писали: дивизия, дивизия… Какая дивизия, горстка солдат.

Аксайская бригада спецназа — всего 26 человек. Так вот они 11 бойцов поставили на дюкер (трубопровод через Терек), а 15 оставшихся вытянули в линию.

На второй день дагестанский СОБР подтянули.

Пусть мало, но и этими людьми надо руководить, комплектовать группы. Ведь состав был очень разнородный — и подразделения ФСБ, и МВД, и Минобороны и местная милиция. С руководством тоже кое-как решили.

А утром вертолеты ударили по юго-западной окраине села и подразделения пошли на штурм. Встретили упорное сопротивление. Сразу подбили нашу боевую машину пехоты, механик-водитель выскочил, начал кого-то вытаскивать, и тут же бандиты нанесли удар “Фаготами” по командному пункту, где находились все — Барсуков, Зорин. К счастью, не попали.

У них была хорошая разведка.

Когда наши подразделения продвинулись и захватили первый окоп, там трупов было немало. Это вертолеты и гаубицы отработали.

А ведь заставляли идти в атаку без авиационной и артиллерийской поддержки.

По норме мотострелковому подразделению на оборудование опорного пункта трое суток дается, а бандиты сколько окапывались? А впереди у нас открытое поле, грязь, слякоть. И говорят: атакуй в лоб, по чистому ПОЛЮ.

В тот день “Альфа” дошла почти до центра села, хорошо показал себя “Витязь” во главе с Александром Никишиным. Но террористы контратаковали дагестанский ОМОН, и он стал отходить.

Было принято общее решение на отход».

В последующие дни чеченцы проводили отвлекающие удары. Так измотанные бессонницей Герасимов и начальник ЦОС ФСБ Михайлов решили хоть немного поспать. Устроились в одном из домов села Советское. Не успели задремать — боевики начали обстрел населенного пункта. А если на штурм пойдут? У Герасимова — пистолет, у Михайлова — тоже, и автомат один на двоих. В случае атаки «духов» долго не продержаться.

Выручил полковник Александр Мирошниченко, заместитель командира «Альфы», он прислал группу бойцов на бронетранспортере.

В ночь с 16 на 17 января террористы пошли на прорыв. Наиболее опасный участок, где была протянута нефтепроводная труба, обороняла горстка спецназовцев 22-й бригады. Той, которой в Афганистане командовал Герасимов.

Бандиты начали обстрел, и их ударная группа пошла в атаку. Подойдя к нашему опорному пункту метров на сто, передние залегли, начали оказывать огневое воздействие. Подтянулась группа прикрытия, и они все вместе бросились в атаку.

Потом у убитых боевиков в мешках находили не только боеприпасы и консервы, но и наркотики. Так что атаковали они в состоянии наркотического опьянения.

В бой шло около 200 террористов. 84 уничтожили наши спецназовцы. Это не считая раненых и пленных. Правда, Радуев прорвался. Но конец его известен.

Спецназовцы тоже понесли потери: пятеро погибли, шестеро — ранены.

Вот как о том тяжелом бое вспоминает один из его участников, офицер-спецназовец Виктор Б.

«Накануне, когда Радуев пошел на прорыв, наблюдатели стали докладывать о концентрации противника на нашем направлении. Я приказал всем изготовиться к бою.

По правому флангу мы нанесли удар из гранатомета АТС-17, чтобы как-то определить их местонахождение. Чечены сразу же ответили шквальным огнем из всего оружия. Вскоре все началось. Прорыв, надо отдать должное, они организовали грамотно. Было видно, что имеем дело не со случайными людьми, а с профессионалами.

Перед нашими позициями, метров за сто, находилась насыпь. За ней, пользуясь темнотой и дождем, который моросил всю ночь, противник и сосредоточился. Даже в ночной бинокль дальше пятидесяти метров наблюдение было вести невозможно. Как назло, именно в ночь прорыва с самого вечера наши никакой подсветки не осуществляли. Хотя до этого каждую ночь она была — и мины осветительные вывешивали, и бомбы. Теперь же — хоть глаз выколи. Я руководству раза три об этом докладывал. Говорили — сделаем, но подсветки так и не было. Зато Радуев наши позиции перед самой атакой подсветил.

Сначала радуевская группа прикрытия нанесла по нам довольно плотный огневой удар. После этого штурмовая группа пошла в атаку. Шли напролом, с потерями не считались. Мы положили больше 80 человек, но они бежали и бежали. Убитые падали, а на их место становились другие. Как потом выяснилось, перед боем “духи”, особенно штурмовая группа, до бровей накачалась наркотиками. Наркоты у них в вещмешках было немеряно.

В лоб они атаку все же не выдержали, стали смещаться в сторону левого фланга. Очень плотным огнем пробили в нашей обороне брешь, сделали коридор. Как я понял, у нашего старшего командования оперативного резерва под рукой не оказалось, хотя я через посыльных постоянно докладывал обстановку.

Нас практически никто не поддержал. Своих же сил у меня на два километра фронта был мизер, да еще за клятым дюкером присматривать. Вот вам и три кольца окружения, про которые говорили.

В ту брешь, что организовалась, чечены и ринулись. Был жестокий бой. Бежали они согласно всем правилам тактики: залегали кратковременно, делали быстрые рывки. Основное ядро во главе с Радуевым себя берегло. Чувствовалось, что все остальные работали на них, собой прикрывали.

Взаимодействие у нас, сказать по-честному, было не очень хорошее. Весь их прорыв занял по времени около получаса. Бандиты прорвались к тому самому дюкеру и по нему ушли. Несколько человек подорвались на наших минах, похоже, тогда же и Радуев был ранен. Но, тем не менее, они ушли».

Операция в Первомайском оставила тяжелые зарубки на сердце. Генерал Дмитрий Михайлович Герасимов понимал: терроризм крепнет, надо скорее ставить на ноги родное Управление специальных операций. Чем, собственно, он и занимался в последние годы.

В 2000 году генерал Герасимов уволился в запас.