Если бы Карина выросла в другом месте, километров на пятнадцать севернее или южнее своего дома — в Гливице или Бытоме вместо Забже, — вся ее жизнь сложилась бы иначе. Даже будучи ребенком, она ни разу в этом не усомнилась. Местонахождение играет в судьбе ту же роль, что и в недвижимости.

В Гливице девочки занимались балетом по праву рождения. Балет там преподавала мисс Гося, бывшая прославленная прима-балерина Польского национального балета, еще до введенного из-за русских военного положения[1], и потому растить дочек во всех прочих отношениях угрюмом Гливице считалось преимуществом, исключительной привилегией, ведь девочки могли общаться со столь опытным преподавателем. Девочки здесь росли в трико, с пучком на голове и лелеяли прозрачную, как фатин[2], надежду однажды, выписывая пируэты, утанцевать прочь из Гливице. Не зная точно о дальнейшей судьбе тех маленьких балерин, Карина уверена, что большинство из них, если не все, остались крепко привязанными к месту, где все для них началось, и превратились в школьных учительниц или шахтерских жен, чьи несбывшиеся мечты о балетном будущем перешли по наследству их дочерям, следующему поколению воспитанниц мисс Госи.

Если бы Карина выросла в Гливице, кем она уж точно не стала бы, так это балериной. У нее ужасные ступни, широкие, несуразные ласты с почти полным отсутствием подъема, крепкий костяк с длинным туловищем и короткими ногами — тело, созданное коров доить, а не па-де-буре выделывать. Она никогда не пробилась бы в лучшие ученицы мисс Госи. Родители Карины прекратили бы выменивать драгоценный уголь и яйца на уроки балета задолго до того, как дело дошло бы до пуантов. Родись Карина в Гливице, там она и застряла бы навек.

А вот бытомских девочек не водили на уроки балета. В Бытоме у детей была католическая церковь. Мальчиков готовили к священству, девочек — к монастырю. Карина вполне могла бы стать монахиней, если бы росла в Бытоме. Родители ужасно гордились бы ею. Может, выбери она Бога, и жизнь у нее была бы спокойной и добропорядочной.

Вот только жизнь ей, в общем-то, выбора не предоставила. Карина выросла в Забже, а в Забже проживал господин Боровиц, единственный в городе учитель по игре на фортепиано. У него не имелось ни авторитетного послужного списка, как у мисс Госи, ни специальной музыкальной студии. Занятия проходили в его гостиной, пованивающей кошачьей мочой, пожелтевшими книгами и сигаретами. Однако учителем господин Боровиц был прекрасным: преданным своему делу, строгим, но умеющим воодушевить. И что самое важное, всех своих учеников он учил играть Шопена. В Польше Шопена чтят наравне с папой Иоанном Павлом II и Господом Богом. Такая вот польская Святая Троица.

Пусть Карине от рождения не досталось гибкого тела балерины, она была одарена сильными руками и длинными пальцами пианистки. Карина до сих пор не забыла своего первого занятия с господином Боровицем. Ей было пять. Блестящие клавиши, мгновенное извлечение приятного звука, история из нот, рассказанная ее пальцами. Она сразу же всем этим прониклась. В отличие от большинства детей ее никогда не приходилось насильно усаживать за инструмент. Как раз наоборот, ее от него отрывали. «Заканчивай играть и займись домашним заданием. Заканчивай играть и накрой на стол. Заканчивай играть, пора спать». Сама она не могла не играть. До сих пор не может.

В конечном счете фортепиано стало ее билетом из удушливой Польши в Америку — к Кёртису[3] и ко всему, что будет потом. Ко всему, что будет потом. То единственное решение — научиться играть на фортепиано — запустило все последующие события, точно первая костяшка в цепи домино. Она ни за что не оказалась бы здесь, сейчас, на вечеринке Ханны Чу в честь окончания школы, не освой она когда-то фортепиано.

Карина паркует свою «хонду» за «мерседесом», последним в ряду автомобилей, что выстроились паровозиком вдоль обочины, по меньшей мере за три квартала от дома Ханны — решает, что ближе не приткнуться. Бросает взгляд на часы на приборной панели. Опаздывает на полчаса. Ну и хорошо. Заглянет ненадолго, поздравит и откланяется.

Она идет, постукивая по асфальту каблучками, прямо человек-метроном, а ее мысли проскакивают в голове в такт шагам. Если бы не фортепиано, она бы никогда не повстречала Ричарда. Какой была бы тогда ее жизнь? Сколько часов Карина потратила, предаваясь этой фантазии? Если подсчитать, часы сложатся в дни и недели, а может, и того больше. Как много времени потрачено впустую… Что могло бы случиться. Чего никогда не случится.

Может, она была бы всем довольна на родине, покинутой ради дальнейшей учебы. Так и жила бы с родителями, спала бы в своей детской спальне. Или вышла бы замуж за какого-нибудь скучного мужичка из Забже, углекопа, зарабатывающего на жизнь пусть тяжелым, зато честным трудом, и стала бы домохозяйкой, посвятившей себя воспитанию пятерых детей. Оба этих безотрадных сценария импонируют ей сейчас благодаря одной общей черте, в привлекательности которой ей ужасно не хочется признаваться: в них нет одиночества.

А что было бы, поступи она в Истмен[4] вместо Кёртиса? Ведь так почти и получилось. Один-единственный, случайный выбор. Она никогда не встретила бы Ричарда. Никогда не отступила бы, вообразив, с надменным и неувядаемым оптимизмом своих двадцати пяти лет, что ей выпадет еще один шанс, что колесо фортуны, вращаясь, со щелчком остановится и его всемогущая стрелка укажет прямо на нее. Следующего оборота она прождала годы. Иногда это происходит в жизни только единожды.

Но в то же время, не познакомься она с Ричардом, не было бы на белом свете их дочери Грейс. Карина представляет себе другую реальность, в которой ее единственная дочь так и не родилась, и ловит себя на том, что такая версия событий кажется ей заманчивой, едва ли не желанной. Карина одергивает себя, устыдившись, что допустила столь жуткую мысль. Она любит Грейс больше всего на свете. Однако, по правде говоря, рождение Грейс стало в ее жизни еще одним поворотным пунктом, перепутьем, переломным моментом вроде «родись она в Гливице, Бытоме или Забже». Левая дорожка привела ее к Грейс, а саму Карину привязала к Ричарду туго затянутой на шее веревкой на манер поводка — или удавки, день на день не приходится — на последующие семнадцать лет. Правая — так и осталась невыбранной. Кто знает, куда бы она могла завести?

Сожаление омрачает каждый шаг, тащится верным псом по пятам, пока Карина шагает по извилистой, вымощенной камнем дорожке, ведущей на задний двор семейства Чу. Ханну приняли в Нотр-Дам[5], куда она и хотела. Еще одна ученица уезжает учиться в колледж… Там Ханна забросит свои занятия фортепиано. Как и большинство учеников Карины, Ханна брала уроки только потому, что ей хотелось включить строчку «играю на фортепиано» в свои заявления на поступление в колледж. Ее родители преследовали ту же самую цель, часто в разы более напористо и беззастенчиво. Поэтому Ханна занималась только для проформы, а их еженедельные получасовые встречи были скучной повинностью как для ученицы, так и для учительницы.

Мало кому из Карининых учеников искренне нравится фортепиано, хотя у парочки даже обнаружились способности и талант, но ни один из них не любит инструмент настолько, чтобы заняться им всерьез. А его нужно любить. Да Карина их и не винит. Эти ребята загружены сверх меры, вымотаны и слишком зациклены на том, чтобы попасть в «самый лучший» университет, у них нет сил на серьезное увлечение. Цветку не вырасти из семечка без любви — ему требуются постоянная забота, солнце и вода.

Но Ханна не просто одна из Карининых учениц. Ханна была закадычной подругой Грейс с шести лет до окончания средней школы. Хождения друг к другу в гости, совместные ночевки, герлскауты, футбол, походы в торговый центр и в кино — на протяжении почти всех детских лет Ханна для Грейс была все равно что младшей сестрой. Когда Грейс перешла в старшие классы, а Ханна осталась учиться в средней школе, само собой так получилось, что у каждой из девочек образовался собственный круг общения со сверстниками. Все обошлось без выяснения отношений. Напротив, спокойным течением подруг — и они не сопротивлялись — отнесло на разные, хоть и соседние острова. Правда, иногда они по-прежнему навещали друг друга дома.

Такая важная веха в жизни Ханны, как окончание школы, не должна была бы иметь для Карины большого значения, но по ощущениям кажется чем-то эпохальным, словно это потеря посущественнее очередной поступившей в колледж ученицы. Накатывают прошлогодние воспоминания той же поры, и она снова переживает, что у Грейс кончается детство. Карина со вздохом оставляет поздравительную открытку для Ханны на столе с подарками.

Хотя вечеринка бурлит в дальнем конце просторного заднего двора, Карина сразу же находит глазами виновницу торжества: та стоит на самом краю трамплина, смеется, а выстроившиеся в линию за ее спиной мокрые девушки и парни — хотя парни в основном плещутся в бассейне — выкрикивают ее имя, подначивая на что-то. Карина ждет, чтобы понять, на что именно. Ханна подпрыгивает в воздух и плюхается бомбочкой в воду, окатывая брызгами собравшихся у бассейна родителей. Те ворчат, отирая воду с рук и лиц, но улыбаются. День выдался жарким, и секундный душ, наверное, показался взрослым гостям освежающим. Карина замечает среди них мать Ханны, Пэм.

Теперь, когда Ханна перебирается в Индиану, Карина подозревает, что вообще перестанет видеться с Пэм. Не так давно, вскоре после того, как Грейс перешла в старшие классы, они забросили свои винные посиделки по четвергам. За последнюю пару лет их дружба скатилась до редких, кратких и малозначащих встреч до или после еженедельных фортепианных уроков Ханны. У Пэм было трое детей, и в ее обязанности входила развозка их по всему городу в соответствии с сумасшедшим графиком дополнительных занятий; из-за вечной спешки она не могла забежать к подруге даже на минутку и ждала Ханну в машине, не заглушая двигателя. Карина махала ей из входной двери каждый вторник в 17:30, когда Пэм отъезжала от ее дома.

Карина едва решилась прийти сегодня. Она смущается оттого, что явилась одна. Интроверт по натуре, она и о браке-то своем особо не распространялась, а уж о разводе и вовсе молчком молчала. Если предположить, что Ричард тоже держал рот на замке, а в этом можно было не сомневаться, подробностей так никто и не знает. Однако сплетники всегда раздуют драму на пустом месте. Должен же кто-то быть прав, а кто-то виноват. По взглядам украдкой, стихнувшим разговорам и натянутым, пластмассовым улыбкам Карина понимает, какая из ролей выпала ей.

Особенно ему сочувствуют женщины. Ну разумеется. В их представлении Ричард — окруженная сакральным ореолом знаменитость. Потому он и заслуживает половины более утонченной, способной отдать должное его незаурядности, — словом, рядом с ним должна быть женщина соответствующего уровня. Им кажется, будто Карина завидует его достижениям, злится из-за его успеха и тяжело переживает его славу. Она же всего-навсего захудалая провинциальная училка, натаскивающая равнодушных шестнадцатилеток бряцать Шопена на пианино. Ей явно не хватает чувства собственного достоинства, для того чтобы быть супругой столь великого человека.

Да что они знают?! Ни черта они не знают!

Грейс только закончила первый курс Университета Чикаго. Карина предполагала, что дочь к этому времени уже вернется домой и придет на праздник к Ханне, но Грейс решила остаться на все лето в кампусе и поучаствовать в каком-то проекте под началом своего профессора математики. Что-то связанное со статистикой. Карина гордится, что дочь взяли на стажировку, и считает, что это отличная возможность показать себя, но все же живот ее болезненно крутит — знакомая реакция на неоправдавшиеся ожидания. Грейс могла бы решить иначе и приехать домой, чтобы провести лето с матерью, но она этого не сделала. Карина знает, что чувствовать себя обойденной вниманием, даже брошенной, просто смешно, но эмоции у нее берут верх над разумом. Так уж она устроена, а характер ее можно сравнить с мощной крепостью, опоры которой незыблемы.

Развод был окончательно оформлен в сентябре того года, когда Грейс училась в выпускном классе, а ровно через год она уехала за тысячу миль. Сначала ушел Ричард. Потом Грейс. Карина гадает, когда сможет привыкнуть к воцарившейся в ее доме тишине, к пустоте, к воспоминаниям, хранящимся в каждой комнате и не менее реальным, чем картины на стенах. Она скучает по голосу дочери, болтающей по телефону, по ее хихикающим подружкам, по ее обувке в каждой комнате, по валяющимся на полу резинкам для волос, полотенцам и одежде, по свету, который забыли выключить. Она скучает по дочери.

Но не по Ричарду. Когда он выехал, его отсутствие ощущалось скорее как присутствие чего-то нового. Сладостное спокойствие, которое установилось после того, как он ушел, заполнило больше места, чем когда-либо занимали его человеческое обличье и непомерное эго. Она не скучала по нему тогда, не скучает и сейчас.

Вот только хождения на такие семейные мероприятия в одиночестве, без мужа, выводят ее из равновесия, заставляя чувствовать себя так, будто она балансирует на самом краешке двуногого стула. Так что в некотором смысле она все-таки скучает по своему бывшему. По стабильности. Ей сорок пять, и она в разводе. Одинока. В Польше ее заклеймили бы позором. Но она уже больше полжизни провела в Америке. В этой светской культуре ее положение не редкость и в нем ничего зазорного. Но все же ей было стыдно. Девушку из Польши забрать можно, но вот Польшу у девушки — никогда.

Не узнав никого из родителей, кроме Пэм, она делает глубокий вдох и начинает долго и неловко в одиночку проталкиваться к ней. Карина потратила до смешного много времени на подготовку к этому празднику. Какое платье надеть? Какие туфли? Какие серьги? Она вытянула феном волосы. Даже сходила вчера на маникюр. Ради чего? Не сказать чтобы она пыталась произвести впечатление на Ханну, или на Пэм, или на кого-то из родителей. Как не сказать чтобы здесь были одинокие мужчины, хотя она в любом случае никого не ищет.

Она знает почему. Черта с два она допустит, чтобы кто-нибудь глянул на нее и подумал: «Бедняжка Карина. Ее жизнь в полном раздрае, да и сама она выглядит не лучше». Другая причина — Ричард. Пэм и Скотт Чу — тоже его друзья. Так что Ричарда, скорее всего, позвали. Она могла бы спросить у Пэм, есть ли Ричард в списке приглашенных — большого значения это не имеет, просто чтобы знать, — но она струсила.

Ее охватывает муторное подозрение, что он может быть здесь, и даже мелькает еще более тошнотворная мысль: он может заявиться сюда с очередной повисшей на его руке девкой, тощей, мелкой, лет двадцати, в придачу со своим самомнением, сквозящим в каждом слове. Карина пожевала губами, чтобы на них точно не осталось комочков помады.

Она шарит глазами по двору. Рядом с Пэм и кучкой родителей, толпящихся у раздевалки возле бассейна, Ричарда нет. Карина обводит взглядом бассейн, стойку с грилем, газон. Его нигде не видно.

Она подходит к раздевалке и присоединяется к Пэм, Скотту и другим родителям, собравшимся в кружок. Они тут же понижают голоса и заговорщицки переглядываются. Время останавливается.

— Привет, как тут у вас дела?

Все дружно смотрят на Пэм.

— Э-э-э… — медлит та. — Мы тут как раз говорили о Ричарде.

— Правда? — Карина с замершим сердцем ждет, готовясь к унижению. Никто не произносит ни слова. — А что с ним?

— Он отменил свой гастрольный тур.

— Вот как?

Ничего сногсшибательного в этой новости нет. Он и раньше, бывало, отменял концерты и отдельные гастрольные выступления. Однажды он так невзлюбил дирижера, что отказался выходить с ним на одну сцену. В другой раз Ричарда пришлось заменить в самый последний момент, потому что он напился в баре аэропорта и пропустил свой рейс. Интересно, что у него за причина на сей раз. Но Пэм, Скотт и все остальные смотрят на нее с мрачными лицами, как будто ей следовало ответить как-то более участливо.

В животе бурлит волнение, внутренние улицы быстро заполняются, а в самом центре на импровизированной трибуне разгорается яростный протест, возмущение оттого, что ей приходится иметь со всем этим дело, что даже Пэм не может проявить к ней побольше чуткости. Она же развелась с ним. Его жизнь больше не ее забота.

— Ты правда не в курсе? — уточняет Пэм.

Все ждут ее ответа: губы поджаты, тела неподвижны, — прямо зрители, захваченные разыгрывающейся перед ними пьесой.

— Не в курсе чего? Он что, при смерти или что-то вроде того?

У нее вырывается нервный смешок, и звук этот отдает диссонансом. Она оглядывает собравшихся родителей в поисках кого-то, кто поддержит, пусть даже фраза у нее вышла не слишком уместной, и простит за толику черного юмора. Но все либо смотрят на нее в ужасе, либо отводят взгляд в сторону. Все, кроме Пэм. В ее глазах читается неохотное «угадала».

— Карина, у него диагностировали БАС, боковой амиотрофический склероз.

Ричард уже проснулся и лежит в постели. Он доволен: проспал всю ночь. Его внимательный немигающий взгляд устремлен куда-то в направлении скрученной полоски краски, отслоившейся от сводчатого потолка прямо над ним. Он чувствует, как оно приближается, как подкрадывается некое незримое присутствие, подобно рою заряженных, гудящих в воздухе ионов перед надвигающейся грозой, и все, что он может делать, так это лежать не двигаясь и ждать, пока оно его не минует.

Ричард находится в своей спальне, вместо того чтобы нежиться в номере нью-йоркского отеля «Мандарин Ориентал». Прошлым вечером он должен был дать сольное выступление в Дэвид-Геффен-холле, концертном зале Линкольн-центра. Он обожает Линкольн-центр. Билеты на эту площадку, вмещающую почти три тысячи мест, были раскуплены за много месяцев вперед. И если бы он проснулся в «Мандарине», то самое время было бы заказать завтрак. Вполне возможно, на двоих.

Но он не в нью-йоркском «Мандарине» и не в компании какой-нибудь милашки. Он один, в постели, в своей бостонской квартире на Коммонуэлс-авеню. Он голоден, тем не менее смирно лежит и ждет.

Тревор, его агент, распространил пресс-релиз, в котором объявлялось об отмене гастролей из-за тендинита. Ричарду не понять, зачем нужно было обнародовать эту заведомо ложную информацию. Им все равно не сегодня завтра придется разруливать ситуацию. Ричарду в любом случае не отвертеться. Да, поначалу он решил, что у него тендинит, раздражающе обременительная, но распространенная травма, которая лечится отдыхом и физиотерапией. Он жутко расстроился из-за того, что ему каких-то несколько недель нельзя будет прикасаться к клавиатуре, переживал, как перерыв отразится на качестве игры. Это было семь месяцев и целую вечность тому назад. Чего бы он сейчас не отдал за этот самый тендинит!

Может статься, агент все еще отказывается признать очевидное. У Ричарда на осень запланировано выступление с Чикагским симфоническим оркестром. Тревор так его и не отменил — вдруг Ричарду каким-то образом к тому времени полегчает? Ричард это понимает. Даже сейчас, через шесть месяцев после того, как ему поставили диагноз, он все еще не может полностью осознать ни что с ним случилось, ни что его ждет дальше. Ричард много раз на дню, читает ли он или пьет кофе, ловит себя на том, что наблюдает за собой и не находит никаких проявлений болезни. Он чувствует себя совершенно здоровым и либо забывает о событиях последних месяцев, либо ощущает, как в нем поднимается решительный протест.

Невролог ошибся. Это вирус. Защемление нерва. Болезнь Лайма. Тендинит. Временное недомогание, и сейчас все уже прошло. Все в порядке.

А потом правая рука отказывается держать ритм при исполнении рахманиновской Прелюдии соль-диез минор, старается нагнать темп, но никак не поспевает. Или Ричард роняет недопитую чашку кофе, потому что она оказывается слишком тяжелой. Или ему недостает сил, чтобы управиться с кусачками для ногтей. Он опускает взгляд на нелепо длинные ногти левой руки и на аккуратно подстриженные правой.

Это не временное недомогание.

Не играть ему осенью в Чикаго.

В кровати он лежит голый, всегда спал нагишом. Все эти годы, проведенные бок о бок с Кариной, в этих ее фланелевых пижамах под горло и толстых гольфах до колен. Он пробует представить ее без одежды, но воображение рисует ему только других женщин. Обычно подобные картинки вызывали у него прилив возбуждения, и он с радостью отвлекся бы прямо сейчас на приятное занятие, помастурбировал бы, но жуткое предощущение грядущего вселяет тревогу, и его член так и остается лежать, вялый и безжизненный, как и весь он сам.

Тепло его тела создало под покрывалами уютный кокон, являющий разительный контраст с неприютной стылостью спальни. Мысленно приготовившись к тому, что кожи коснется пронзительно-холодный воздух, он сдергивает с себя простыню со стеганым одеялом. Хочет все видеть, когда начнется…

Он внимательно осматривает руки по всей длине, изучает каждый сустав каждого пальца, с особой тщательностью — указательный и средний пальцы правой руки. Исследует грудь и живот на предмет отклонений от нормы во время вдоха и выдоха. Скользит взглядом по ногам до кончиков пальцев; его чувства обострены и находятся в полной боевой готовности, как у охотника, высматривающего, не мелькнет ли где белый мех.

Он ждет. Его тело — точно стоящая на плите кастрюля с водой, и конфорка включена на максимум. Это просто вопрос времени. Рано или поздно вода всего равно закипит. Ричард, конечно, надеется, что все обойдется. Но вместе с тем, как это ни парадоксально, лежит в предвкушении знакомого его телу танца.

На поверхность выскакивает первый пузырек: «хлоп» раздается в левой икре. Несколько секунд там ощущается вибрация — это «разогрев», потом она перескакивает на правую четырехглавую мышцу, прямо над коленом. Следом начинает щекотать бугорок у основания большого пальца правой руки. Снова, еще и еще.

За чем особенно тяжело наблюдать, так это за непроизвольными сокращениями в большом пальце ведущей руки, и все же он не может отвести глаз. Ричард взывает к нему с немой мольбой, к этому своему поселившемуся внутри микроскопическому врагу. По чистой случайности — Ричард знает, что не имеет власти повлиять на его планы, — противник оставляет его руку и, прокладывая себе ход в зазоре между кожей и оболочкой мышц, точно мышь, прогрызающая лазы в стенах, поражает теперь уже его правый бицепс. Потом нижнюю губу. Эти мгновенные, пульсирующие спазмы быстрой рябью перекатываются от одной части его тела к другой, создавая ощущение бурлящего кипения.

Иногда подергивание сохраняется в каком-то одном месте. Вчера оно «застряло» на правом трицепсе, на сегменте размером с четвертак, который сокращался прерывисто, но однообразно несколько часов кряду. Оно ни дать ни взять открыло там свое дело, крепко обосновалось, влюбилось… и не могло уже двигаться дальше. Ричард здорово перепугался, что подергивание так никогда и не прекратится.

При всем при том ему доподлинно известно, что оно не может продолжаться вечно. В какой-то момент подергивания во всех группах мышц до единой — в руках, ногах, у рта, в диафрагме — закончатся раз и навсегда, и потому стоит это ценить. Быть за это благодарным. Подергивания значат, что его мышцы все еще на месте, все еще способны сокращаться.

Пока способны.

Двигательные нейроны в его теле отравляются целым коктейлем токсинов, рецепт которого не известен ни его доктору, ни хотя бы одному ученому на белом свете, и вся его система двигательных нейронов пребывает в глубоком пике́. Его нервные клетки погибают, и мышцы, которые они активизируют, буквально голодают из-за недополучения сигналов. Каждое подергивание говорит о том, что какая-то мышца, заикаясь и задыхаясь, молит о спасении.

Их нельзя спасти.

Но они пока еще живы. Подобно лампочке в его машине, сигнализирующей о низком уровне топлива в баке, эти фасцикуляции служат своего рода системой раннего оповещения. Лежа в кровати, голый и озябший, он начинает подсчитывать. Если исходить из предположения, что, когда загорается сигнальная лампочка, у него в баке имеется еще примерно пара галлонов и что его «БМВ» по скромной прикидке расходует по городу один галлон топлива на двадцать две мили, то он сможет проехать сорок четыре мили до того, как закончится бензин. Ричард представляет себе именно такой порядок событий. Бензин израсходован до последней капли. Распределительные шестерни со скрипом остановились. Двигатель заклинило. Машина встала. Смерть.

Нижняя губа справа подергивается. Не вникая в биологию, он гадает, сколько в его теле осталось мышечного топлива. Вот бы подсчитать эти подергивания.

Сколько миль он еще протянет?

До Коммонуэлс-авеню Карина идет чуть больше пяти кварталов, едва ли замечая, что ее окружает, — воробьев, склевывающих крошки оброненного под парковую скамью маффина; скейтбордиста, чью голую грудь покрывает татуировка со свирепым драконом; воинственный визг колесиков борда, на котором «дракон» проносится мимо нее; молодую азиатскую пару, неспешно прогуливающуюся бок о бок, рука в руке; ветерок с запахом сигаретного дыма; ревущего в коляске малыша; лающего пса; сложную хореографию автомобилей и пешеходов, чередующих свои танцевальные партии на каждом перекрестке. Ее внимание все это время обращено внутрь.

Сердце бьется слишком быстро для такого темпа ходьбы, что заставляет ее поволноваться. Или, может, и это более вероятно, она сначала разнервничалась и оттого у нее подскочил пульс. Карина прибавляет шагу в попытке синхронизировать свои действия с внутренней физиологией, но от этого ей только кажется, будто она спешит и не успевает. Она проверяет часы, в чем нет совершенно никакой нужды. Нельзя прийти слишком рано или слишком поздно, когда тебя не ждут.

От быстрой ходьбы выступил пот. Остановившись на следующем углу в ожидании разрешающего сигнала светофора, Карина вытаскивает из сумки бумажную салфетку, засовывает руку себе под рубашку и промокает подмышки. Роется в поисках другой салфетки, но не находит. Вытирает лоб и нос руками.

Она подходит к дому Ричарда и останавливается у подножия лестницы, задирая голову к окнам четвертого этажа. За ее спиной шпили церкви Тринити — Святой Троицы — и отвесные зеркальные стены здания Джона Хэнкока вздымаются над крышами таунхаусов из красно-коричневого песчаника, расположенных на другой стороне авеню. Из окон его дома открывается чудесный вид.

Эта улица в районе Бэк-Бей отличается особой фешенебельностью: здесь проживают «бостонские брамины», члены старейших и знатнейших фамилий Бостона, они приходятся двоюродными братьями своим соседям — жителям района Бикон-Хилл. Дом Ричарда ничем не выделяется среди домов многих других представителей сливок общества и элиты — президента «БиоГОУ», хирурга Общеклинической больницы штата Массачусетс, владельца художественной галереи, отметившей двухсотлетний юбилей, расположенной на Ньюбери-стрит и находящейся в собственности его семьи уже четыре поколения. Зарабатывает Ричард недурно, для пианиста более чем прилично, но проживание здесь ему явно не по карману. Наверное, это его версия кризиса среднего возраста, его блестящий красный «порше». Похоже, влез в ипотеку по самые уши.

Она не видела его со школьного выпускного Грейс, уже больше года. И здесь еще никогда не была. Правда, проезжала пару раз мимо, оба раза вечером, оба раза как будто для того, чтобы избежать заторов, намеренно отклоняясь от своего обычного маршрута домой из центра Бостона, замедляясь до черепашьего шага ровно настолько, чтобы не спровоцировать раздраженных гудков сзади, и едва ли настолько, чтобы успеть выхватить взглядом смазанную картинку высоких потолков и ничем не примечательное золотое свечение обитаемого жилья.

Ее задевает, что это Ричард оказался тем, кто ушел, начал все заново, с чистого листа, на новом месте. Воспоминания о нем преследуют ее в каждой комнате когда-то общего дома, редкие хорошие тревожат так же, как и привычные дурные. Она поменяла матрас и посуду. Сняла со стены в гостиной их свадебную фотографию в рамке и повесила вместо нее симпатичное зеркало. Без толку. Она ровно там же, где он ее бросил, продолжает жить в их доме, оставленный Ричардом энергетический след — словно пятно от красного вина на белой блузке: стирай ее хоть тысячу раз, с нее никогда не сойдут бурые разводы.

Она могла бы переехать, особенно сейчас, пока Грейс учится в университете. Но куда отправиться? И чем заняться? Упрямство, непробиваемый краеугольный камень ее характера, отказывается удостоить эти вопросы мало-мальски серьезным вниманием, кроме как окрестить их глупостями. Так что она сидит себе застывшей статуей в колониальном музее с тремя спальнями имени своего растоптанного брака.

К тому времени как Карина с Ричардом разошлись, Грейс уже успела получить водительские права и сама могла добраться на машине до нового отцовского дома. Холостяцкого жилья. Карина поднимается по ступеням к его парадной двери. Во рту появляется кислый привкус. На верхней ступени в желудке становится так же кисло, как у нее во рту, а слово «заболевать» перехватывает микрофон и заправляет теперь ее внутренним монологом. Она чувствует себя больной. Но напоминает себе, что она-то как раз не больна. Болен Ричард.

В желудке бурлит и бродит кислота. Зачем она здесь? Что может сказать или сделать? Выразить жалость, сочувствие, предложить помощь? Собственными глазами увидеть, насколько он плох, по той же причине, по которой водители сбрасывают скорость и пялят глаза, проезжая мимо места аварии, чтобы успеть хорошенько разглядеть искореженные обломки?

Как он будет выглядеть? В голову приходит только Стивен Хокинг[6]. Пустая бибабо, парализованная, изможденная, неспособная дышать без аппарата; руки, ноги, туловище и голова уложены в инвалидном кресле, словно он мягкая, безвольная тряпичная кукла, голос синтезируется компьютером. И в это превратится Ричард?

Может, его даже не окажется дома. Может, он в больнице. Стоило сначала позвонить. Звонить почему-то было страшнее, чем собраться с духом и заявиться на его порог без предупреждения. Какая-то часть ее верит, что именно она стала причиной его болезни, хотя думать так — самовлюбленный бред, это ясно. Сколько раз она желала ему смерти? И вот он умирает. Надо же ей быть такой низкой, испорченной, ужасной женщиной, чтобы желать подобное, хуже того, получать от происходящего некое извращенное удовольствие.

Карина стоит перед входной дверью, колеблясь: то ли взять себя в руки и нажать кнопку звонка, то ли развернуться и отправиться восвояси — два страстных, но противоположных желания, погружающих ее в трясину сомнений, раздирающих изнутри. Будь она любительницей делать ставки, побилась бы об заклад, что уйдет.

— Да? — раздается голос Ричарда из домофона.

Сердце Карины стучит в сжавшемся, обжигаемом кислотой горле.

— Это Карина.

Она заправляет волосы за уши и оттягивает лямку бюстгальтера, противно липнущую к вспотевшему телу. Ждет, что он откроет ей дверь, но ничего не происходит. Дверные окна завешены непрозрачными белыми шторками, и заметить чье-либо приближение с той стороны невозможно. Потом слышатся шаги. Дверь открывается.

Ричард не произносит ни слова. Она ждет, что при виде ее у него вытянется физиономия, но не тут-то было. На его лице не дергается ни один мускул, только в глазах, в которых притаилась тень усмешки, сквозит выражение не то чтобы счастья от ее появления, но удовлетворения, в том числе оттого, что он оказался прав, а ее бьющееся в горле сердце уже понимает, что ее приход оказался провальной затеей. Он продолжает молчать, она тоже ничего не говорит, и эта бессловесная игра на слабо́ длится, наверное, секунды две — и растягивается мучительно медленно за пределы пространства и времени.

— Надо было позвонить.

— Проходи.

Карина поднимается за ним по трем лестничным пролетам, внимательно изучая его походку, уверенную, твердую, нормальную. Левая рука Ричарда скользит по перилам, и хотя его ладонь ни на секунду не отрывается от них, нет ощущения, что ему нужна хоть какая-то опора. Это не поручни для инвалида. Со спины он выглядит совершенно здоровым.

Наслушалась сплетен.

Дура.

Войдя в квартиру, Ричард ведет незваную гостью в кухню — царство темного дерева, черных столешниц и нержавеющей стали, суперсовременное и мужское. Он предлагает ей сесть на табурет у кухонного острова, откуда открывается вид на гостиную — рояль «Стейнвей», восточный ковер из их дома, коричневый кожаный диван, ноутбук на столе у окна, книжный шкаф, — скупо обставленную, лаконичную, просторную, с одним акцентом. Совершенно в стиле Ричарда.

На кухонной столешнице навытяжку стоит батарея винных бутылок, без малого две дюжины, и одна, откупоренная, — перед Ричардом, в компании бокала с красной лужицей на дне. Он обожает вино, мнит себя его знатоком, но обыкновенно позволяет себе что-нибудь особенное только после выступления, по случаю какого-либо свершения, в честь праздника, в крайнем случае за ужином. Сегодня среда, и время еще даже не перевалило за полдень.

— Притащил из подвала. Это «Шато Мутон Ротшильд» двухтысячного года выше всех похвал. — Достает бокал из шкафчика. — Присоединишься?

— Нет, спасибо.

— Твой, — Ричард помахивает рукой в пространстве между ними, — неожиданный визит или чем бы это ни было — прекрасный повод выпить, не думаешь?

— Может, тебе не стоит столько пить?

— Так это ж всё не толко на сегодня, — смеется он. — Есть еще завтра, и послезавтра, и послепослезавтра.

Ричард хватает открытую бутылку, красивую, черную, с рельефным изображением золотого овна, и щедрой рукой наполняет бокал для Карины, не обращая внимания на ее возражения. Она отпивает глоток и, совсем не впечатленная, выдавливает из себя улыбку.

— В вине ты до сих пор разбираешься как свинья в апельсинах, — снова смеется он.

Что правда, то правда. Карина не чувствует разницы между дорогим французским «Мутоном» и дешевым калифорнийским «Галло», и ее это нисколько не трогает — и то и другое всегда дико раздражало Ричарда. Не изменяя своей покровительственной манере, он, по сути дела, только что обозвал ее тупой свиньей. Карина стискивает зубы, чтобы сдержать комментарий, который вырвется, стоит ей открыть рот, и порыв плеснуть в лицо визави сто долларов в винном эквиваленте.

Он вращает бокал, принюхивается, пригубливает, прикрывает глаза, выжидает, глотает и облизывает губы. Открывает глаза, рот, смотрит на нее так, словно только что испытал оргазм или видел Бога.

— Как это можно не оценить? Раскрытие идеальное. Попробуй еще раз. Чувствуешь вишню?

Она делает еще один глоток. Вполне себе ничего. Однако никакой вишни она не чувствует.

— Уже не помню, когда мы в последний раз пили с тобой вино из одной бутылки.

— Четыре года назад, в ноябре. Я как раз вернулся из Японии, еле живой был после перелетов. Ты приготовила голябки[7], и мы распили на двоих бутылку «Шато Марго».

Карина смотрит на него, удивленная и заинтригованная. У нее не сохранилось воспоминаний о том вечере, а вот Ричард извлек их из памяти с такой готовностью и теплотой… Интересно, тот ужин просто не показался ей хоть сколько-нибудь значимым или память о нем поблекла, потесненная другими, слишком уж многочисленными неприятными эпизодами? Забавно, что история их жизни может быть изложена в совершенно разных жанрах, все зависит от рассказчика.

Их взгляды скрещиваются. Его глаза стали старше, чем ей помнится. Или не старше. Грустнее. А лицо словно заострилось. Хотя он всегда был худым, но сейчас определенно потерял в весе. И бороду отрастил.

— Вижу, перестал бриться.

— Пробую кое-что новое. Нравится?

— Нет.

Он ухмыляется и пьет вино. Постукивает пальцем по краю бокала и молчит, а она не может понять, размышляет он, как вывести ее из себя, или же проявляет сдержанность. Последнее будет в новинку.

— Значит, ты отменил свое турне…

— Как узнала?

— В «Глоуб» написали: у тебя тендинит.

— Так вот зачем ты здесь — проверить, что там с моим тендинитом?

Он пытается зацепить ее, подтолкнуть — пусть выложит карты на стол, произнесет три буквы вслух, — и ее беспокойное сердце снова частит. Она подносит бокал к губам, уклоняясь от его вопроса и своего ответа, и делает большой глоток вина, в желудок вместе с жидкостью проваливается и истинная причина ее появления здесь.

— Мне всегда казалось, что иногда ты отменяешь концерты ради привлечения внимания.

— Карина, за последующие три недели наберется несколько тысяч человек, которых я оставлю ни с чем, несколько тысяч, запланировавших провести целый вечер, уделяя мне все свое внимание. Отмена турне — это последнее, что можно сделать для привлечения внимания.

Их взгляды снова скрещиваются, и между ними прокатывается волна то ли интимной близости, то ли отчаянной откровенности.

— Хотя спору нет, твое внимание она привлекла, — улыбается он.

Ричард засовывает нос в бокал, втягивает воздух, одним махом допивает остатки. Оглядывает выстроившиеся на столешнице бутылки и вытягивает солдата из задней шеренги. Надевает колпачок штопора на горлышко и начинает проворачивать, но рука то и дело отказывается его слушаться, и у него ничего не выходит. Он снимает штопор с бутылки, осматривает горлышко, поглаживая его пальцем. Вытирает руку о штаны, словно она была мокрой.

— Эти покрытые парафином пробки хрен выдернешь.

Он возвращает штопор на прежнее место и пробует снова и снова, но его пальцы продолжают соскальзывать и не могут справиться с выкручивающим механизмом. Особо не задумываясь, она уже собирается предложить свою помощь, но тут он вдруг останавливается и швыряет штопор через всю комнату. Карина инстинктивно пригибается, хотя ей совершенно ничего не угрожало, она сидела с другой стороны.

— Ну вот, — обвиняет ее он. — Как раз это ты и пришла увидеть, верно?

— Я не знаю. Не знаю.

— Теперь довольна?

— Нет.

— За этим ты сюда и пришла. Полюбоваться на мое унижение.

— Нет.

— Я не могу больше играть, достойно играть, и никогда уже не смогу. Поэтому мое турне и отменилось, Карина. Ты это хотела услышать?

— Нет.

Она смотрит ему в глаза. Принимать вот так на себя его гнев — ужас чистейшей воды.

— Зачем тогда пришла?

— Думала, так будет правильно.

— Поглядите-ка на нее, она вдруг заделалась образцовой католичкой, переживает о том, что хорошо, что плохо. При всем уважении, моя дорогая, ты не отличишь одно от другого, даже если оно тебя в задницу отымеет.

Она качает головой, чувствуя омерзение от его слов, испытывая отвращение к самой себе за то, что сглупила. Поднимается.

— Я сюда пришла не затем, чтобы терпеть издевательства.

— Ну началось, опять ты с этим своим словечком. Никто над тобой не издевается. Хватит уже его всюду вставлять. Еще и Грейс мозги промыла. Поэтому она отказывается со мной разговаривать.

— Меня в этом не обвиняй. Если она с тобой не разговаривает, то, может, оттого, что ты козел.

— А может, потому, что ее мать — мстительная стерва.

Карина берет бутылку, которую он не смог открыть, за горлышко и шарахает ею о край столешницы. Выпускает из руки отбитое горлышко и отступает от растекающейся по полу лужи вина.

— В этом вишню чувствую, — говорит она дрожащим голосом.

— Вон. Сию же минуту вон!

— Жаль, что я вообще сюда пришла.

Она хлопает дверью и бежит три пролета вниз так, словно за ней гонятся. У нее ведь были самые лучшие побуждения! И как это у них все пошло наперекосяк?

Как все пошло наперекосяк?

Со всех сторон на нее наваливаются злость и тоска, ноги вдруг слабнут и кажутся ватными, сил двигаться больше нет. Карина садится на верхнюю ступень крыльца, откуда ей открывается прекрасный вид: люди, бегущие трусцой по Коммонуэлс, голуби в парке, шпили Тринити и синие стекла Хэнкока, — и, не задумываясь о том, кто ее может увидеть или услышать, разражается рыданиями.

Ричард садится за свой рояль впервые за три недели, прошедшие с 17 августа, дня, когда указательный палец правой руки, последний из пальцев на правой руке, ставших глухими к его желаниям, окончательно сдался. Ричард проверял его каждый день. 16 августа он еще мог самую малость постучать им. Цеплялся за достигнутый успех, жалко радуясь этому движению, потребовавшему титанического волевого и физического усилия и со стороны больше походившему на слабый тремор, чем на постукивание. Он возложил надежду всей своей жизни на этот палец, который восемь месяцев назад мог танцевать по клавишам в самых сложных и требующих физического напряжения пьесах без единого промаха, извлекая каждую ноту точно рассчитанным ударом.

ФОРТИССИМО!

Диминуэндо.

Его указательный палец, как и каждый палец правой руки, — точно выверенный инструмент. Если в ходе репетиции Ричард допускал одну-единственную ошибку, если хотя бы один из пальцев из-за нехватки уверенности, силы или автоматизма движений спотыкался, он тут же останавливался и начинал проигрывать произведение с самого начала. Ошибок быть не должно. Никаких оправданий для его пальцев не допускалось.

Восемь месяцев назад пальцы его правой руки были самыми виртуозными в мире. Сегодня рука до самого локтя парализована. Для Ричарда она все равно что мертвая, словно уже принадлежит трупу.

Ричард подхватывает левой рукой безжизненную правую и размещает ее на клавиатуре так, чтобы большой палец оказался на до первой октавы, а мизинец — на соль. Он ощущает прохладную гладкость клавиш, касание чувственное, соблазняющее. Им хочется ласки, они открыты и в полном его распоряжении, но он не в состоянии откликнуться на их зов, и это вдруг ощущается им как самое мучительное мгновение в его жизни.

Ричард в ужасе смотрит на свою мертвую руку, лежащую на прекрасных клавишах. И дело не просто в том, что его рука неподвижна, отчего кажется мертвой. Его пальцы не полусогнуты. Вся рука слишком прямая, слишком плоская, ей не хватает динамики, характера, возможности. Она атрофированная, вялая, немощная. Кажется бутафорской, как деталь костюма для Хеллоуина, киношный реквизит, протез из воска. Она никак не может быть частью его самого.

Воздух в комнате сгущается, становится чересчур плотным для дыхания, и кажется, будто он забыл, как сделать вдох. Его окатывает волной паники. Ричард ставит пальцы левой руки на клавиши: локоть слегка отведен, запястье приподнято, пальцы полусогнуты и наслаждаются прикосновением к клавишам. Он делает резкий вдох. Прогоняет воздух через легкие, как будто бежит со всех ног, а глаза его тем временем отчаянно шарят по клавишам и по обеим рукам в поисках решения, что делать. А что, дьявол его раздери, он может сделать?

Ричард начинает исполнять Первую симфонию Брамса, но в реальности звучит только партия левой руки, партия правой проигрывается в голове. Он сыграл этот пятидесятиминутный концерт с Бостонским симфоническим оркестром в Тэнглвуде прошлым летом. Восемьдесят семь страниц вызубрены и сыграны с непревзойденным совершенством. Бывают концерты, отыгранные хорошо и встреченные овациями, а есть и такие, на которых музыка звучит на выходящем за рамки обычного восприятия уровне. Ради таких невероятных выступлений он и живет.

В тот вечер на лужайке оркестр был чем-то большим, чем просто кавер-группой для Брамса. Оркестранты были открытым каналом, наполняющим музыку жизнью, и Ричард чувствовал ту исступленную энергетическую связь между его душой, душами других музыкантов, душами зрителей, собравшихся на лужайке, и душой нот. У него никогда не получалось внятно описать уравнение или эту алхимическую реакцию. Выразить магию музыки Брамса языком — все равно что измерить скорость света деревянной школьной линейкой.

Играя только левой рукой, Ричард закрывает глаза, чтобы не видеть другую, неподвижную, омертвевшую руку, и это оторванное от всего психофизическое исполнение доставляет ему хоть и совсем недолгое, но все-таки удовольствие. Но затем он начинает раскачиваться всем телом вперед-назад — стойкая привычка, за которую его ругали многие преподаватели: мол, она отвлекает или же говорит о недостатке дисциплины, — и нечаянно сбрасывает правую руку с клавиатуры. Мертвая рука болтается как плеть, напоминая спущенный якорь, тянет вниз и болит. Похоже, опять вывих.

Он использует это. Боль в Первой симфонии Брамса, ее глубину, ощущение тоски, потери, воинственность мятежной первой части, заставляющие думать о войне, представлять себя идущим в бой. Тревожащая сольная партия левой руки. Сиротливое воспоминание мелодии, проигрывающейся у него в голове. Агонизирующая боль в плече. Потеря правой руки.

Ему хватает смелости задаться вопросом, какую часть себя он потеряет в следующий раз. Его интуиция и логика сходятся во мнении.

Вторую руку.

Ричард испускает вопль и со всей оставшейся в его левой руке силой бьет по клавишам. Звуки мелодии, хранящейся в памяти, от него ускользают, и сейчас он слышит только то, что звучит в реальности, вибрации, порожденные молоточками, войлоком, струнами и голосовыми связками, тишина вместо партии правой руки ощущается смертью, утратой истинной любви, горьким завершением отношений, разводом.

Кажется, будто он снова переживает свой развод. Ричард поднимает левую руку высоко над клавиатурой и замирает, обрывая исполнение как раз перед крещендо в первой части, тяжелый стук его сердца отдается в плече, и во внезапно наступившей тишине — его незаконченная песня, его прерванная жизнь. Он сжимает левую руку в кулак и со всей силы, как будто в уличной драке, колотит по клавишам и рыдает, снова преданный и убитый горем.

В Университете Чикаго семейные выходные. Грейс настаивала, что Карине вовсе не обязательно приезжать. Мол, в студенческом городке Карина уже побывала. В прошлом году они накупили в университетском магазине свитшотов, футболок, наклеек на бампер и больших кофейных кружек. Карина видит комнату Грейс в общежитии и ее соседку и узнает все последние новости каждое воскресенье, когда дочь звонит ей по «ФейсТайм». Карине подумалось: кажется, будто Грейс слишком уж старается отговорить ее от приезда, словно не хочет допускать мать в свою личную жизнь, отстаивает независимость или хранит какой-то большой секрет. Но Карину было не переубедить. Билет на самолет стоил вполне разумных денег, и она скучала по своей дочери.

Сейчас они сидят в «Коммон-Граундс», уютной хипстерской кофейне на территории университета, а рядом с Грейс расположился ее «большой секрет»: в одной руке у него тройной латте, другая покоится на бедре девушки. У Мэтта тщательно уложенные темно-русые волосы, едва заметная щетина и голубые глаза, которые искрятся весельем всякий раз, когда он открывает рот. Парень явно без ума от Грейс. И та тоже от него без ума, хотя старается в присутствии матери держать себя в руках.

— Грейс тут сказала, вы потрясающая пианистка, — говорит Мэтт.

Тыквенный латте застывает на полпути ко рту. Карина неожиданно забыла, что с ним делать. Она застигнута врасплох, растрогана тем, как описала ее Грейс и при этом даже прихвастнула. Потрясающий пианист у них Ричард, а не она. Или, может, Мэтт просто их перепутал. Или выслуживается перед матерью своей девушки.

Карина ставит чашку на стол.

— Да нет, это она о своем отце. Я всего лишь учительница музыки.

— Она потрясающая, — говорит Грейс, уверенно поправляя мать. — Но отказалась от собственной карьеры, чтобы сидеть дома со мной. Поэтому у меня детей не будет. Я не собираюсь сделать своему образованию ручкой, чтобы воспитывать какого-то там ребенка.

— Какого-то там норовистого ребенка, — улыбается Мэтт.

Грейс шутливо толкает парня в плечо, ущипнув его за бицепс. Карина пьет латте маленькими глотками и слизывает пену с губ, наблюдая за ними. Они определенно спят вместе.

Карина и Грейс близки, но подобные вещи не обсуждают, — похоже, черта, унаследованная еще от матери Карины, заодно с ее зелеными глазами и привычкой просыпаться до рассвета, даже если очень устала накануне. У Карины с матерью состоялся ровно один разговор на тему секса. Ей было двенадцать, и она уже не помнит точно, как звучал ее вопрос, зато помнит ответ матери — та как раз стояла у раковины спиной к Карине и мыла посуду: «Сексом занимаются, чтобы появились дети. Это священное таинство между мужем и женой. А сейчас пойди сними полотенца с веревки». И на этом все, точка.

Чуть больше Карина узнала от монахинь и подружек. Она помнит, какой испытала ужас и смущение, когда Зофия сказала ей, что Наталия делает парням минет под трибунами в спортивном зале. Карину потрясла эта новость — главным образом потому, что она имела весьма смутное представление о том, что такое минет, а спросить смелости не хватало. Но в любом случае она наверняка знала, что за это Наталия попадет в ад.

Когда Карине было шестнадцать, ее подругу Мартину, сорвиголову и красотку, отправили жить к тетке. Девушка вернулась через девять месяцев — вся какая-то притихшая и не поднимавшая ни на кого глаз. В городке о ней не судачил только ленивый. Мартина стала порченым товаром. Теперь замуж ее никто и никогда не возьмет. Стыд-то какой.

Карина представила себе брошенного Мартиной ребенка, дочку или сына, которого та никогда больше не увидит, и участь навек остаться незамужней. Прямо тогда и зареклась: она не останется у разбитого корыта, как Мартина, или в четырех стенах, как ее мать, прикованная к дому и своим пятерым детям: кухня, готовка, уборка днями и ночами на протяжении десятилетий. Карина не потеряет контроль над собственной жизнью.

Когда Грейс перешла в старшие классы, у них тоже состоялся «разговор». Карина была преисполнена решимости сделать его более содержательным, чем то «вразумление», которое она получила от своей матери, и намеренно не привнесла в него ни католической стыдливости, ни женоненавистнической мифологии. Никакого секса до свадьбы, никаких противозачаточных — все эти правила не от Бога, милая. Они были придуманы мужчинами. Мать и дочь ехали в машине на очередную футбольную игру Грейс, сидя скорее бок о бок, чем лицом к лицу, но это все равно было куда лучше, чем если бы Грейс любовалась материнской спиной, как в свое время Карина. А Карина говорила о презервативах и противозачаточных таблетках, венерических заболеваниях и беременности, близости и любви.

Секс не грех. Но ты должна позаботиться о себе. Предохраняться — женская обязанность. Сейчас, когда в голове прокручиваются эти слова, она морщится — так же она морщилась во время разговора в машине, заново переживая свою вину. Предохраняться не грех. Она сделала то, что должна была.

Не лжесвидетельствуй.

Лгать грешно.

Если у Грейс и осталось в памяти хоть что-нибудь из того разговора, Карина всегда надеялась, что она запомнила предостережение матери: Что бы ты ни делала, главное — не забеременей. Карина точно повторила это несколько раз и, хотя была за рулем и на Грейс могла взглянуть лишь искоса, все же чувствовала, как дочь смущается и закатывает глаза.

Сейчас Карина смотрит прямо на Грейс, и лицо той светится уверенностью. Она полностью контролирует свою жизнь. Карина рада, что ее слова были приняты к сведению, но она не имела в виду «не важно, что бы ты ни делала». Это она хоть как-то смогла донести?

— Зато я получилась классная. Так что оно того стоило, да, мам?

— Да, милая.

— Учительница в школе? — интересуется Мэтт.

— Нет, преподаю дома. В гостиной.

— А-а-а…

— Точно говорю, играет не хуже папы, но вся слава достается ему.

— Ты хоть общаешься с отцом? — спрашивает Карина.

— В последнее время нет. А что?

Карина не слышала ничего о Ричарде с того кошмарного июльского дня, когда была у него дома. Хоть он и не смог открыть ту бутылку вина, Карина все-таки не уверилась в том, что у него и вправду БАС. Скорее всего, это что-нибудь вроде туннельного синдрома кисти или тендинита — хворей, с которыми рано или поздно сталкивается любой пианист, досадных, но все же неопасных. Если бы у Ричарда действительно был БАС, разве он не рассказал бы об этом своей единственной дочери?

— Кажется, у него в следующем месяце запланировано выступление здесь, в Чикаго.

— Мне об этом ничего не известно, — пожимает правым плечом Грейс. — Зачем ты до сих пор следишь за ним? Мама, живи своей собственной жизнью.

Карина чувствует, как вспыхивают ее щеки. Короткое замечание Грейс выходит слишком уж колким, оскорбительной пощечиной, и больно задевает, в особенности из-за присутствующего здесь Мэтта, человека, который не в курсе непростой истории Карины. Но она верит, что жестокость Грейс была ненамеренной, и душит внутреннее стремление защититься. У них с Грейс за последний год состоялось много разговоров по душам на эту тему. Сейчас, когда Грейс учится в университете, Карина может позволить себе переехать. Может жить в Нью-Йорке, или Новом Орлеане, или Париже. Может бросить учительствовать и вернуться к карьере пианистки. Может построить новую жизнь. Или хотя бы отыскать ту, от которой отказалась. Может сделать что угодно. Ну или хоть что-нибудь.

— Ну а тебе что за музыкальный талант достался? — интересуется Мэтт у Грейс.

— А я вроде как блистаю в караоке.

— Скорее тускло поблескиваешь. Уверена, что тебя не удочерили?

— Да мы с ней одно лицо.

— Может, тогда в детстве головой вниз роняли?

— Ага, это объяснило бы, откуда у меня такой вкус — я имею в виду мужчин.

На этот раз уже Мэтт толкает Грейс в плечо, а та хихикает. «Мужчин», не «парней». И когда только ее девочка успела превратиться в молодую женщину?

Карине приходит в голову, что Грейс сейчас в том же возрасте, в котором была она сама, когда встретила Ричарда. Они вместе посещали класс Шермана Лейпера по исполнительской технике. Она ничего не знала про Ричарда, кроме того, что он казался ей неловким и безумно воодушевленным. На протяжении почти всего семестра чувствовала, как он смотрит на нее во время занятий, слишком стеснительный, чтобы заговорить. А потом в один прекрасный день он все же решился.

Они оказались на пивной вечеринке в одном из общежитий. Алкоголь придал Ричарду смелости, и он наконец подошел познакомиться. Пиво лилось рекой, усиливая взаимное притяжение, но все-таки окончательно он ее покорил только тогда, когда она услышала его игру на фортепиано. Они были одни в репетиционной, и он исполнял Шумана, Фантазию до мажор, соч. 17. Он настолько погрузился в музыку, что как будто забыл о присутствии девушки. Его исполнение было мощным и при этом нежным, уверенным, мастерским. А произведение — воплощенная романтика, до сих пор одно из ее самых любимых. К тому моменту, когда отзвучала последняя нота, Карина уже влюбилась.

Они занимались сексом утром и ночью, чаще, чем она чистила зубы. Дни Карина проводила, разучивая Баха и Моцарта, а ночи — запоминая каждую черточку своего возлюбленного, первую и последнюю ноту каждого дня они играли на телах друг друга. Охваченные страстью, они кипели ненасытной тягой к фортепиано и друг к другу. Больше ничего не существовало. Карина еще никогда не была так счастлива.

Она понимает, что это ее история, ранние главы ее собственной биографии, и все же чувствует себя совершенно оторванной от нее. Карина помнит тот первый год с Ричардом, и в то же время эти воспоминания, эти кадры рук и ног в скомканных простынях воспринимаются так, словно должны принадлежать кому-то другому, чуть ли не персонажу из давно прочитанной книжки.

Сейчас от одной мысли о том, что Ричард может ее поцеловать, Карину передергивает от отвращения. То, что она его когда-то страстно желала, представляется чистым безумием, а само существование их брака выпадает за рамки реальности. Тем не менее все это случилось на самом деле.

Она наблюдает за тем, как Грейс слушает Мэтта, улыбающаяся, кокетничающая, влюбленная, и гадает о том, какой будет ее история. Карина надеется, что у дочери и в любви и в браке все сложится лучше, чем у нее. Не повтори моих ошибок.

Могла ли Карина в свои двадцать расслышать тревожные звоночки сквозь плотный туман похоти? Существовал ли какой-то способ предвидеть, как все повернется? Пожалуй. Ричард всегда был немного нарциссом, эгоистом с хрупкой душевной организацией, самовлюбленным придурком. Она-то по наивности думала, что все это неизбежно прилагается к характеру любого талантливого честолюбивого человека. Так сказать, в довесок. Карина уважала исполнительскую самоотверженность Ричарда и восхищалась его уверенностью в себе. Оглядываясь назад, она понимает, что за самоотверженностью скрывалось отчаяние, а за уверенностью — заносчивость и все в нем всегда было одной только видимостью, тронь — и картинка рассеется.

И все же в самом своем начале это были пьянящие отношения, из которых обещала выйти красивая история любви. А в итоге все полетело псу под хвост. Пока смерть не разлучит нас. Тоже мужская придумка. К тому же глупая. Все когда-то начинается и заканчивается. Каждый день и каждая ночь, каждый концерт, каждые отношения, каждая жизнь. Всему рано или поздно приходит конец. Ей только жаль, что их с Ричардом не ждал конец получше.

Сплошная череда из песен поп-исполнителей вроде Эда Ширана, Рианны и Тейлор Свифт резко сменяется композицией Телониуса Монка.

— Мам, слышишь? Когда я была маленькая, ты мне часто играла что-то похожее. Помнишь?

Потрясенная Карина смотрит на Грейс, открыв рот. Той же было тогда года три-четыре!

— Я-то помню. Только не могу поверить, что ты помнишь.

— Какую музыку вы играете сейчас?

— Классику. В основном Шопена, Моцарта, Баха.

— А-а-а, здорово.

— Как случилось, что ты не играешь вот такую музыку? — спрашивает Грейс.

Миллион причин.

— Не знаю.

Грейс смотрит вверх и в сторону, не фокусируя взгляд ни на чем конкретном, и слушает. Звучит композиция «Около полуночи», баллада, которую приятнее всего слушать поздним вечером где-нибудь в отельной гостиной, и Карине кажется, что в руках у нее сейчас должен быть джин-тоник, а не тыквенный латте. Она мысленно проигрывает звучащую мелодию, представляет, как касается пальцами клавиш, — мышечная память срабатывает, будто готовишь по старинному семейному рецепту, после стольких лет на нее все еще можно положиться. Она чувствует, как ноты отдаются в сердце, и ее охватывает острое томление, граничащее с тоской. Сожаление. Карина слушает, как Монк играет джаз, и ее сердце наполняется сожалением.

Лицо Грейс расцветает в улыбке, глаза сверкают.

— Мне ужасно нравится, а тебе?

Щеки Карины снова вспыхивают. Она кивает:

— И мне.

В тягучие, смутно сознаваемые мгновения, перед тем как Ричард открывает глаза, на внутренней стороне его век по хрустящей белой бумаге танцуют вновь знакомые черные ноты. Он слышит эти ноты в своей голове, по мере того как мысленно «считывает» их, восходящие арпеджио, что зовут к стоящей у рояля банкетке, точно сладкоголосая сирена. Он открывает глаза. Между задернутыми тяжелыми шторами его спальни пробивается узкая полоска яркого белого света. Еще один день.

Ричард приказывает пальцам левой руки проиграть гаммы на белой натяжной простыне. Такой вот утренний ритуал. Ежедневный экзамен. Он тщательно изучает эту симфонию простых движений, последовательный стремительный ход пальцев вверх-вниз, напоминающий работу иглы швейной машинки, сложный механизм из сухожилий, суставов, вен и мышц, не менее удивительный и важный для него, чем его бьющееся сердце.

Удовлетворенный, Ричард встает, справляет нужду и проходит в кухню, чтобы приготовить завтрак, преодолевая мгновенное, нетерпеливое притяжение своего «Стейнвея». Сидя голым за кухонным островом, Ричард посасывает через соломинку горячий кофе, рассеянно разглядывая собственные ноги. Приказывает пальцам на них пошевелиться. Те слушаются. Изогнув шею и наклонившись вперед, он тянется губами к посыпанному пудрой пончику, зажатому в руке. В левом плече начинает появляться скованность, опускать и поднимать руку становится все труднее. Он старается не задумываться над тем, что этот новый симптом, вероятно, говорит о прогрессировании паралича. Вдруг болезнь остановится здесь, в левом плече. С этим жить можно.

Прихлебывая кофе и откусывая от пончика попеременно, Ричард мысленно разрешает себе заглянуть в кроличью нору и представить, что будет, если болезнь здесь не остановится. Он окидывает взглядом комнату, сузившееся поле зрения выхватывает картинки, похожие на выборку крупных планов из фильма ужасов: круглые ручки шкафчиков (до большинства ему уже не дотянуться), кофемашину, раковину, ручку на двери холодильника, выключатели, телефон, компьютер. Рояль. Обе руки парализует. То есть не будет ни одной. Ни поесть самостоятельно, ни голову почесать, ни задницу себе подтереть. Ричард не сводит глаз с рояля, втягивая в рот остатки кофе. Вдруг болезнь остановится в плече?

Покончив с кофе и пончиком, он едва не поддается желанию облизать кончики пальцев, покрытые белой сахарной пылью, но вместо этого вытирает их о голое бедро. Кофемашину оставит работать на весь день, правда только ради бодрящего аромата, который она будет распространять по всему дому. Больше одной чашки кофе — и начинает трясти.

Позавтракав, он принимает душ, нагибаясь, чтобы вымыть голову. Зашел-вышел, даже зеркало в ванной не успевает запотеть. Обстоятельно разглядывает в отражении свою заросшую физиономию. Почти две недели не брился. Он все еще худо-бедно может справиться и левой рукой, но желания напрягаться не было. Может, сегодня побреется.

Хотя он правша, жизнь за роялем научила его владеть обеими руками практически одинаково хорошо. Чувствует себя везунчиком. Улыбается. Но его отраженная в зеркале улыбка обряжена в бороду, которую он не собирался отращивать, и Ричард задумывается обо всех живущих в мире людях, не страдающих от БАС, с двумя здоровыми, рабочими руками и чисто выбритым лицом, и сознание ерничает по поводу ощущения собственной удачливости. Эта улыбка — измена суровой действительности, точно взгляд на мир через идиотские розовые очки. Что, есть чему улыбаться? Пристыженный, он гасит улыбку. Губы поджаты, выражение покрытого черными волосами лица мрачное, серьезное, чуть угрожающее — куда более уместный образ для сорокапятилетнего мужчины со смертельным нейромускулярным заболеванием. Бороду решено оставить.

Ричард стоит перед стенным шкафом, деморализованный таким множеством рукавов и пуговиц, и подумывает вообще не одеваться. Но вспомнив о том, что́ готов исполнять, и воодушевившись, выбирает диаметрально противоположный стиль. Достает свой лучший смокинг.

Носки и брюки представляют испытание сложное, но преодолимое. Туфли на шнуровке остались в прошлом. Он сует ноги в лоферы из лакированной кожи. Теперь верхняя половина. Его глаза наполняются ужасом, по мере того как он безнадежно ломает голову над плиссированной рубашкой, жилетом, запонками и галстуком-бабочкой. К черту все это. Он сравнительно легко натягивает рукав смокинга на свою безжизненно висящую правую руку и застегивает одну-единственную пуговицу на голой груди. Ну вот. Готов к выступлению.

Будучи человеком с математическим складом ума, Ричард предполагал, что от игры на рояле одной рукой он будет получать в лучшем случае половину того удовлетворения, какое получает от игры двумя, но ошибался на все сто процентов. Последние три дня он был до помешательства увлечен фортепианным концертом Мориса Равеля для левой руки. Это одночастное произведение длительностью минут пятнадцать при сольном исполнении и восемнадцать при исполнении в сопровождении оркестра было написано для австрийского пианиста Пауля Витгенштейна, потерявшего на Первой мировой войне правую руку.

Ричард с прямой спиной сидит на банкетке, кладет правую руку на колено и переворачивает партитуру, чтобы не видеть нот. В этот раз сыграет по памяти. Заносит левую руку над клавиатурой и ждет. Воображает, что у него в кухне расположились несколько сотен зрителей и дирижер с оркестром.

Концерт открывается во тьме: бурей дурных предчувствий в низком и среднем регистре, торжественно-печальным контрафаготом, рокочущими барабанами. Ричард с сольной партией вступает где-то минуты через полторы. Его рука проходится по клавиатуре от октавы к октаве, поднимая всех над зловещей бурей, навевая видения мерцающего солнечного света. Пальцы левой руки совершенно подчинили себе все восемьдесят восемь клавиш, путешествуя из ада в рай, одной руке прекрасно удается заполнить богатой вышивкой ткань произведения.

Ричард отчаянно сосредоточен на каждой ноте, но сознание в процесс не включается. Он отрабатывал Равеля по девять часов в день, и сейчас музыка пульсирует внутри: память о каждом диезе, стаккато и каждой паузе отложилась как в мышцах руки, так и в мозгу. Нельзя сказать наверняка, направляют ли его глаза пальцы или следуют им в согласии. Музыкант добрался до той волшебной части кривой, где он больше не исполняет музыку. Это музыка его исполняет.

Ричард слышит прихотливую игру в кошки-мышки, перекличку между создаваемой им музыкой и мысленным звучанием струн и валторн. Сейчас мелодия возносится к обнадеживающей возможности, каждая нота и воображаемый бой барабанов в ритме марша устремляются к победному исступлению. Все ближе и быстрее, но без спешки, переходя на крещендо, которое вибрирует и постепенно нарастает в теле, как ожидание неминуемого оргазма, он играет вместе с воображаемым огромным оркестром, играет громче, ближе, выше и наконец завершает всё разом героической победой, точно эффектной кульминацией киноэпопеи.

И, с той финальной резонирующей нотой, эта победа — его. Ричард смотрит в затемненную гостиную, шторы все еще задернуты, адреналин выбрасывается в сердце, пока гремят аплодисменты, зрители поднимаются с мест и рукоплещут стоя. Он поворачивается к кухне, чтобы представить оркестр и поблагодарить дирижера. Встает и отвешивает поклон дивану.

В пронзительной тишине своей квартиры Ричард, воодушевленный исполнением концерта Равеля, представляет себе, как повторит это выступление уже на настоящей площадке с настоящим оркестром. Он бы справился. Он бы мог гастролировать с этим произведением, выступая с симфоническими оркестрами как гость по всему миру. Разумеется, справился бы. Его карьера еще не закончена. Агенту эта идея понравится.

Ричард возвращается на банкетку, готовясь отыграть концерт снова. Ставит левую руку на клавиши, но, вместо того чтобы уловить мысленным слухом первые звуки оркестра, слышит только гнетущую тишину пустой квартиры и голос в голове, который, точно чванливый скептик, лишает его уверенности, отговаривает от этого убогого плана.

Ричард поднимает левую руку прямо перед собой. Оказавшись на уровне плеча, она начинает дрожать. Он приказывает ей подняться выше, задействуя по возможности все мышечные волокна, но рука не поддается. В изнеможении он снова опускает ее на клавиши рояля.

Так и не начав сольную партию, в противовес подавляющей тишине и голосу в голове он играет одну-единственную ноту. Ре. Мизинцем. Удерживает клавишу и педаль нажатыми, слушая единичный звук, поначалу дерзкий и трехмерный, а затем плывущий, рассеивающийся, хрупкий, угасающий. Ричард делает вдох. В воздухе все еще витает запах кофе. Музыкант прислушивается. Ноты больше нет.

В каждой сыгранной ноте и жизнь, и смерть.

Может, болезнь ограничится плечом. Голос в голове лучше соображает, что к чему, и требует бросить еще один взгляд в кроличью нору. С руками можно попрощаться.

Ричард оставляет рояль. Уходит в спальню, раздевается и заползает обратно в постель. Агенту не звонит. Лежит на спине, уставившись в потолок, жалея, что не может остановить время, прячась от своего будущего, без всяких сомнений и надежд, зная, что очень скоро будет не просто заглядывать в кроличью нору.

Он будет там жить и умирать.

Сидя один в унылой смотровой, Ричард ждет Кэти Девилло. На дворе начало октября, и вот уже четвертый раз за минувший год, год без малого, он ждет ее в очередной безликой комнате. Кэти — практикующая медсестра, которая отвечает за предоставление ему медицинской заботы в клинике, специализирующейся на БАС. Здесь используют термин «забота», и в открытую Ричард не возражает, но забота — это совсем не то, что он получает здесь каждые три месяца, когда является на прием. Весь персонал исходит из самых добрых намерений. В этом Ричард не сомневается. Кэти мила и явно переживает за свою работу и за него. Но она — координатор по обеспечению медицинской заботы о пациентах с БАС, в карманах у нее не водится ничего существеннее шпателей для языка.

Эти его посещения клиники сводятся главным образом к сбору данных, ведению хронологии симптомов, усугубление которых указывает на прогрессирование заболевания. По итогам каждых трех месяцев ухудшения становятся все более выраженными, значительными, Кэти и другие отмечают их в самых разных медицинских карточках. Каждый день в клинике представляет собой серию вопросов и ответов, с последующей оценкой изменений от плохого к худшему. Кэти поделится практическими тактиками адаптации, покивает сочувственно и проанонсирует предстоящие увеселения: «Думаете, сейчас плохо? Погодите — и увидите, что будет дальше!» Может, невролог увеличит ему дозу рилутека. А может, нет.

На все замеры уходит не менее трех часов, и к концу каждого дня в клинике Ричард морально раздавлен и разбит. Клянется, что больше он сюда ни ногой. Какой в этом прок? Учитывая, что довольно скоро он будет не в состоянии передвигаться, терять даже час на просиживание в этой комнате с Кэти или в ожидании Кэти, это уж как сложится, представляется вопиющей несправедливостью или по меньшей мере полнейшей безответственностью. И все-таки он возвращается. Делает все, что ему говорят, чему и сам удивляется, поскольку слепое послушание совсем не в его характере.

Если бы ему пришлось поспорить на палец своей левой руки, грозящей в ближайшем будущем отказать, он признался бы, что исправно ходит в клинику на каждый прием, потому что все еще надеется. Вдруг случится революционное открытие, появится новый лекарственный препарат, нуждающийся в клинических испытаниях, что-либо замедляющее развитие болезни, новый метод лечения? Такое может произойти. Какова была вероятность того, что уроженец сельского «живи свободным или умри»[8] Нью-Гэмпшира, парнишка, который должен был уделять все свое время футболу, тракторам и «Бад-Лайту», станет всемирно известным концертирующим пианистом? Наверное, такая же, как у открытия каким-нибудь ученым лекарства от БАС. Это может случиться. Вот он и ждет Кэти.

Наконец она входит в смотровую, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, словно неслась из другого крыла больницы. На Кэти очки в черепаховой оправе, расстегнутая черная вязаная кофта, белая блузка навыпуск, слишком короткие брючки и туфли на плоской подошве, в которых удобно бегать по больничным коридорам, — по внешнему виду скорее библиотекарь, чем медсестра. Здороваясь, она одновременно моет руки, затем усаживается в кресло напротив Ричарда и читает записи ухудшений трехмесячной давности, его новой нормы, предательского края, с которого ему предстоит прыгнуть вниз.

Кэти поднимает на Ричарда взгляд и вскидывает брови:

— А где Максин?

— Расстались.

— Ох, простите.

— Ничего страшного.

За исключением Максин, отношения Ричарда с женщинами заканчивались еще до того, как успевало скиснуть молоко в холодильнике. В основном они знакомились с ним после выступления, на коктейльной вечеринке для важных особ или на приеме по сбору средств на благотворительность. Ошеломленные и очарованные встречей со знаменитостью, они западали на него крепко и быстро, не обращая внимания на кольцо, которое он носил, пока был женат. Поначалу эти женщины еще мирились с перепадами его настроения и не слишком переживали из-за того, что он посвящал роялю гораздо больше времени, чем им. Они видели его страсть к музыке Брамса, Шопена и Листа, ту любовь и самоотдачу, на которые он был способен, и рассчитывали, что им щедро перепадет от этих его талантов. Увы, ко всеобщему разочарованию, ни одну женщину он не смог полюбить так, как любит фортепиано. Даже Карину.

Так что женщин неизбежно настигало чувство разочарования, одиночества и недовольства своей ролью второй скрипки. Третьей, если они сознавали, что в очереди перед ними есть еще и его жена. Первое время они старались куда как упорно. Это никогда не срабатывало. Он не знает почему. Может, людям не под силу испытать больше страсти, чем им отмерено. Пирог нельзя делить на куски до бесконечности. Что до Ричарда, то весь он, за исключением самой малой крупицы, принадлежит фортепиано. Женщин он любит, как и всякий мужчина, является их ценителем, вот только они, по сути дела, испытывают с ним муки голода. А кормить их он отказывается. Их привлекает его мастерство пианиста. И рано или поздно отвращает его бездарность как мужчины.

Увязнув в своем нежелании признать очевидное, Ричард начал встречаться с Максин через два месяца после постановки диагноза. Она не замечала ни того, что ему было не поднять правую руку выше плеча, ни того, что он всегда держался справа, чтобы брать ее руку в свою левую. Он мог говорить немного невнятно по вечерам, когда утомлялся, ну так они вроде только что распили на двоих две бутылки вина. А потом, однажды утром, она застала его в слезах, сидящим за роялем со сложенными на коленях руками, и он во всем сознался.

Вместо того чтобы сбежать без оглядки, она засучила рукава. Акупунктурист по профессии, она была убеждена, что сумеет его спасти. Но никакие иглы, банки или прижигания не действовали, и его правая рука постепенно превращалась в камень. Максин продолжала бороться, но оба понимали, что все ее попытки помочь ему утратили искренность.

Ее удерживала рядом порядочность, приправленная чувством вины. Ситуация была нездоровой для них обоих. Секс стал быстрым и скучным. Она начала бояться его тела. Он почувствовал безразличие к ней. Зациклился на ее недостатках. Слишком ярко красила глаза. Дурно пахло изо рта. Не была достаточно красива, достаточна интересна, достаточно притязательна. У нее претензий накопилось не меньше.

На протяжении четырех месяцев они ругались, дулись друг на друга и молча ходили вокруг да около истинной причины, по которой их отношения были обречены. Именно столько времени ему понадобилось, чтобы набраться мужества и расстаться с ней. Она и не протестовала. Они постояли обнявшись, а потом она вышла за дверь. Это был самый бескорыстный поступок в его жизни.

— Кто-нибудь за вами присматривает?

— Нет. Я сам нормально справляюсь.

— Вам потребуется помощь. Родителей, родственника, друзей. Можно нанять частную сиделку, помощников по уходу на дому, но это обойдется в круглую сумму. У вас есть к кому обратиться?

— Мм… да.

Его мать в сорок пять умерла от рака шейки матки. Ричарду сейчас тоже сорок пять. Судя по всему, это трудный возраст в его семье. С отцом они уже много лет не разговаривают. Оба брата живут в Нью-Гэмпшире. Работают по полной, пока жены заняты маленькими детьми. Не вариант. Грейс в университете, где ей и положено быть. Он так и не сказал ей. Не знает как. Следующей у него в списке идет Карина, но он тут же отказывается от этой идеи. Да ни за что!

— А что у вас с условиями проживания? Нашли новое жилье?

— Нет. Меня все устраивает в имеющемся.

— Ричард, вы живете на четвертом этаже в доме без лифта. Как ни крути, вам необходимо переехать в новое место как можно быстрее, пока вы еще обходитесь без коляски. Вам понадобятся лифты, пандусы. Договорились?

В его прямом взгляде ни намека на согласие. Он еще в состоянии передвигаться на своих ногах. С чего вдруг ему скоро понадобится коляска? Ричард понимает, что к этому все идет, но не может вынудить себя представить такую картину полностью. Заглядывает в большие карие глаза Кэти. Эта может представить. Запросто.

— Ну рассказывайте, как у вас дела.

— Началось и в левой руке. Не могу поднять ее выше плеча, и пальцы немного ослабли. Ничего тяжелого поднять не могу. Все роняю. Хожу в целом нормально.

— В целом?

— Да.

— Ладно. А как едите, пьете, разговариваете?

— В целом нормально.

— Хорошо, сейчас проверим эти ваши «в целом», посмотрим, что там с ними. Давайте начнем с левой руки. Расставьте пальцы и не давайте мне их свести.

Ричард растопыривает пальцы, отчего кисть становится похожа на морскую звезду. Кэти в секунду без каких бы то ни было усилий их сжимает.

— Вытяните руку перед собой и не давайте мне ее опустить. Сопротивляйтесь.

Она несильно надавливает, и его рука безвольно падает вдоль тела. В свой последний визит он все еще мог пользоваться обеими руками, мог их поднять по ее просьбе. Но его правая рука не выдерживала ни малейшего намека на усилие со стороны Кэти, и Ричард вспоминает тот ужас, который окатил его ледяным голубым потоком, холодя сердце, когда он понял, что сил в той руке почти не осталось и что он вот-вот потеряет возможность ею пользоваться, потеряет окончательно и бесповоротно. Помнит, как подумал: «Ну хоть левая рука пока есть». Бросает беглый взгляд на свою висящую вдоль тела левую руку, поверженную и пристыженную, и понимает, как будет выглядеть это простейшее по своей сути упражнение через три месяца.

— Соедините большой и указательный пальцы в кольцо так, чтобы получился знак ОК. Держите пальцы крепко и не дайте мне их разъединить.

Она с легкостью их разъединяет.

Так бы и врезал этой милой женщине по лицу своей немощной рукой.

— Теперь изобразите широкую улыбку, такую широкую, чтоб до тошноты. Как у Хиллари.

Изображает.

— Теперь вытяните губы гузкой. Как Трамп.

Вытягивает.

— Откройте рот и не давайте мне его закрыть.

Ричард открывает рот. Она прижимает ладонь снизу к его подбородку и уверенно возвращает нижнюю челюсть в исходное положение.

— Высуньте язык и не давайте мне им двигать.

Орудуя палочкой от эскимо, она надавливает ему на язык сверху, справа и слева, сдвигая его то в одну, то в другую сторону.

— Хорошенько оближите губы.

Ее взгляд следует за круговым движением его языка.

— Надуйте щеки. Когда я по ним хлопну, постарайтесь не размыкать губ.

Он не справляется.

— Есть трудности при высмаркивании?

— Нет.

— Со слюноотделением?

— То есть не пускаю ли я слюни?

— Ну да.

— Нет.

— А как с откашливанием? Есть трудности?

— Вроде нет.

— Давайте проверю. Сильно покашляйте. Ну-ка прочистите горло как следует.

Ричард пытается сделать глубокий вдох, но его хватает на меньшее, чем он ожидал, — кашель выходит поверхностным, а изо рта вылетают капельки слюны. Смущается. Хотел откашляться точно лев, а получился котенок, срыгивающий клок шерсти.

— Наберите побольше воздуха и пропойте ноту, потяните ее как можно дольше. Готовы? Давайте.

Он выбирает до первой октавы. Дыхания ему хватает секунд на пятнадцать. Это нормально? Кэти ничего не говорит.

Она идет к раковине и набирает воду в пластиковый стаканчик.

— Держите. Сначала сделайте несколько маленьких глотков, потом залпом выпейте все, что останется.

Он так и делает, а она тем временем, кажется, внимательно рассматривает что-то в районе его адамова яблока.

— С приемом лекарств есть трудности?

— Нет.

— Хорошо. Прием таблеток — сложнейшее проявление глотательного рефлекса. Так что это замечательно. Вода самая текучая из жидкостей, с ней будет труднее всего. Кофе пьете?

— Да.

— Какой предпочитаете?

— Черный.

— Ладно, нужно будет перейти на кофе со сливками. Все жидкости должны быть погуще. Так они будут менее текучими. Водянистые жидкости могут привести к удушью. Как с весом?

Она перелистывает пестрящие разнообразными записями страницы его медицинской карты.

— Похудел на несколько фунтов.

Еда превратилась в унылую, но необходимую повинность. Все, что предполагает использование ножа и вилки, исключено из меню. Филе-миньоны средней прожарки из стейкхауса «Гриль 23» остались в прошлом. Чтобы открыть банку с закручивающейся крышкой или упаковку любимого сыра, развязать бечевку на пакете со свежей буханякой хлеба, требуется взаимодействие между левой рукой, коленями и зубами вкупе с терпеливой настойчивостью, которой Ричарду зачастую не хватает. Будучи не в состоянии в конце дня поднять руку хотя бы до уровня плеча, он вынужден опускать голову, чтобы достать вилкой или ложкой до рта. Процесс этот трудоемкий, вид при этом неопрятный и откровенно дурацкий; не в силах справиться с переживаниями о том, как смотрится со стороны, он попросту отказывается есть на публике. Прежде обеды и ужины в ресторанах были той частью общественной жизни, которой он наслаждался. Сейчас он чаще всего заказывает еду на дом и ест в одиночестве.

А еще он начал давиться. Должно быть, мышцы, которые обеспечивают безопасное прохождение пищи из полости рта по пищеводу в желудок, слабеют, потому что иногда пища застревает на полпути или, того хуже, попадает не в то горло. А как они только что убедились, сил откашляться у него теперь как у котенка, поэтому кусочек крекера уже не раз представлял для Ричарда угрозу для жизни. Его едва не прикончил крекер… Этим он с Кэти не делится.

— Ладно, ага, за последние три месяца похудели на семь фунтов. Вес надо будет стабилизировать. Придется побольше есть. Вам нужны продукты и жидкости с высоким содержанием жиров и высокой плотностью.

— Хорошо.

— Не жалейте сливок в кофе, масла на хлеб, мороженого на пирог.

— Все как рекомендует мой кардиолог.

— Сердечно-сосудистые заболевания — это последнее, о чем нам стоит переживать.

Точно. Инфаркт бы сейчас сошел за подарок судьбы.

— Поднимите, пожалуйста, правую ногу и не давайте мне ее опустить.

Он сопротивляется все возрастающему давлению на протяжении многих секунд, но в конце концов выдыхается. Они проделывают то же самое упражнение с его левой ногой — с тем же успехом.

— Хорошо. Замечаете за собой отвисание стоп, бывают падения?

— Нет.

Ричард врет. Сердце частит, пока он выжидает, догадается она или нет. На прошлой неделе он запнулся правой ногой о ступень переднего крыльца и здорово расшибся: при падении сильно приложился подбородком с правой стороны и подмял под себя парализованную руку. Длинный рукав рубашки скрывает огромные, расползшиеся по всей правой руке синяки, а борода, по всей видимости, достаточно густая и темная, чтобы замаскировать затянувшуюся корочкой рану на подбородке.

Кэти постукивает его по коленям, проверяя рефлексы. Выполняет разные тесты на силу мышц ног. По итогам присуждает ему оценку «удовлетворительно».

— Судороги случаются?

— Нет.

— Ноги пока выглядят неплохо. Но вот рука сдает, поэтому пользоваться тростью или ходунками, когда ноги ослабнут, не выйдет. На получение кресла-коляски с электроприводом уходит от трех до шести месяцев, поэтому попросим отделение физиотерапии подать на вас заявку уже сейчас.

Он снова смотрит на нее ничего не выражающим взглядом. Пусть заказывает, если хочет, но он своего одобрения не даст ни кивком, ни намеком.

— Меня беспокоит ваша дисфагия и потеря веса. Вы уже задумывались насчет установки питательного зонда?

Да, и лишь одна мысль пришла ему в голову: даже думать об этом не хочется.

— Нет.

— Тогда доктор Принс расскажет вам, что к чему, и назначит вас на процедуру, если вы на нее все-таки решитесь.

У него были запланированы выступления в Чикаго, Балтиморе, Осло, Копенгагене. В его планах должны стоять фортепианные концерты, а не операция по установке зонда для искусственного питания. Перед глазами все плывет.

— Дышите вы, судя по всему, пока уверенно. Потом вам нужно будет проконсультироваться на этот счет. Доктор Ким проведет более тщательный осмотр.

Доктор Ким — пульмонолог.

— Голос уже записали?

— Нет.

— А собираетесь?

— Не уверен.

— Пожалуй, есть смысл озаботиться этим сейчас. Когда придет время, вы всегда сможете использовать искусственный голос, синтезированный компьютером, но ведь здорово сохранить возможность говорить своим собственным. Парень, который занимается технической стороной вопроса, работает в детской больнице. Его координаты получите уже сегодня, до ухода из клиники. Я прослежу. Если желание есть, я бы на вашем месте тянуть не стала.

Кэти листает его медкарту, делая карандашом какие-то пометки — Ричарду их не разобрать, — потом поднимает на него глаза и удовлетворенно улыбается:

— У меня всё. У вас есть какие-нибудь вопросы? Может, я могу помочь, если вам что-то нужно?

Ну-ка поглядим. Что же ему нужно? Ему нужно записать свой голос, потому что скоро он уже не сможет говорить и в противном случае будет звучать как Стивен Хокинг или вообще останется безъязыким. По всей вероятности, нужен зонд для искусственного питания. Определенно нужно кресло-коляска, причем в самое ближайшее время. Ему нужна новая квартира с лифтом и пандусом. Ему нужен кто-то, кто будет за ним ухаживать.

Слишком много всего. Не переварить. Слишком многое он теряет и слишком во многом нуждается в одно и то же время. Старается сосредоточиться на самом насущном. Отказ левой руки. Он останется без рук. Не сможет больше самостоятельно питаться, самостоятельно одеваться, самостоятельно мыться. Выгребет все до цента с банковских счетов и наймет помощников. Не сможет работать на компьютере. Будет печатать большими пальцами ног.

Потеряет фортепианный концерт Равеля для левой руки. Больше никогда не сыграет на рояле.

Это та потеря, которую он представлял себе в самых мельчайших подробностях с первых, слабых еще признаков болезни, именно она выхолащивает самое его нутро, лишает сна и заставляет испытывать желание прямо сейчас наглотаться таблеток и покончить с жизнью. Ведь какая у него может быть жизнь без фортепиано?

И все же не эта потеря неожиданно оглушает его и повергает в панику, да так, что он не в состоянии сглотнуть скопившуюся во рту слюну. Ричард снова думает о Максин, вспоминает, как они обнялись на прощание. Он до сих пор мысленно ощущает ее тело в своих руках, ее грудь, прижавшуюся к его груди, влажную щеку на плече, дыхание на шее. В воспоминании об этом объятии ему чудится извинение, полная трагизма история любви. Он первым ее отпустил. Максин быстро последовала его примеру, выскользнула из рук и ушла из его жизни. Сейчас он жалеет, что не задержал ее хотя бы ненадолго.

Он вот-вот останется без левой руки. Три месяца назад он в последний раз обнял Максин. Могло то объятие стать последним во всей его жизни?

Ричард нервно сглатывает, но давится слюной, и кашель быстро перерастает в плач. Кэти предлагает ему салфетку. Он униженно ее принимает. Но потом решает, что ему все равно. Чего она не видела в этой смотровой? Он тратит еще три салфетки: отплевывается, кашляет, плачет и пускает слюну, затем берет себя в руки и, когда возвращается голос, признается:

— Мне нужно, чтобы меня обняли.

Кэти, не раздумывая, отставляет коробку с салфетками и становится перед ним. Ричард поднимается, подаваясь ей навстречу, и она заключает его в крепкие объятия. Он заливает ее кофту слезами, у него капает из носа, но Кэти будто бы не замечает этого. Ричард обнимает ее левой рукой, прижимая к себе, она отвечает ему тем же, и их телесный контакт становится для него той связью с другим человеческим существом, что кажется ему не менее необходимой, чем воздух, которым он все еще дышит.

Поначалу он не может сообразить, как назвать этот элемент. В этой связи нет надежды. В ней нет сочувствия. Она не соткана из любви.

Забота.

Ричард выдыхает, не размыкая объятий. Кэти остается в них.

Это забота.

Пока соседи еще спят, Карина стоит на дорожке перед своим домом и ждет Элис. Холодный воздух атакует ее, пробираясь под одежду, и Карине хочется, чтобы Элис скорее появилась и можно уже было разогнать по жилам кровь. Она обхватывает себя за плечи, наблюдая за белыми облачками пара, — они вырываются у нее изо рта и, рассеиваясь, поднимаются в небо, словно возвращаясь к облакам. Сообразив, что стоит под одним из исполинских дубов, которыми обсажена ее улица, Карина отходит на несколько футов к середине дороги. Поднимает лицо к небу, стараясь поймать тепло солнца, но оно еще не взошло. Наконец дверь открывается, и на пороге возникает Элис.

— Прости. Никак не могла найти перчатки.

Ступая в ногу, они молча идут через свой чистенький район мимо ухоженных двориков; гаражей на два автомобиля; пока еще темных окон, украшенных сделанными в школе фигурками привидений и ведьм; веранд, служащих пристанищем для фонарей из тыквы с выразительно вырезанными рожицами; горшков с зеленой и красно-фиолетовой листовой капустой и морозостойкими золотыми хризантемами. Карина, не останавливаясь, подхватывает с тротуара фантик от ириски «Тутси ролл» и кладет его в карман. Они с Элис не начнут разговор, пока не доберутся до пруда. Карине не терпится побыстрее там оказаться, и она немного прибавляет шагу. Элис без вопросов делает то же самое.

Вот уже три года они раз в неделю отправляются вместе на утреннюю прогулку. Хотя соседками они стали совсем недавно, познакомились Карина и Элис двадцать лет тому назад на ужине, устроенном для преподавателей Консерватории Новой Англии. Ричард тогда только получил крайне желанную должность преподавателя на кафедре фортепиано. Ради этой престижной работы они оставили Нью-Йорк, джазовую сцену клубов «Смоллз» и «55 Бар», сообщество набирающих популярность музыкантов, с которыми Карина участвовала в джемах и которых любила, регулярные выступления по выходным и многообещающий задел для карьеры ее мечты.

Согласившись на переезд, Карина не осознавала, насколько неравноценны для нее Нью-Йорк и Бостон. Часто гадала, насколько хорошо понимал это Ричард, прежде чем они собрали вещи и снялись с насиженного места. Выросшая в другой стране, Карина простодушно решила, что в Бостоне имеется своя серьезная джазовая культура и, разумеется, она найдет там новые продвинутые клубы, встретит новых талантливых исполнителей, откроет для себя новые возможности для самовыражения и работы. Оказалось, в Бостоне любят концерты классической музыки Бостонского симфонического оркестра и «Попс»[9] в Симфони-холл и Эспланаде. Бостонцы — преданные фанаты местных рок- и поп-групп, таких как «Аэросмит», «Дропкик Мёрфис» и «Нью Кидс он зе Блок».

В Нью-Йорке, Новом Орлеане, Берлине, Париже, даже в Чикаго джаз считается нонконформистским и глубоко уважаемым видом искусства. В Бостоне как таковой джазовой сцены не существует. Все музыканты, которые выступают в горстке городских джазовых клубов, — заезжие гости: приехали и уехали. Они не живут здесь, не дышат этим воздухом. Карина осознала эту убийственную правду, не успев даже распаковать обеденные тарелки, и возненавидела себя за свою наивность, за то, что ее оказалось так легко обвести вокруг пальца, — как будто ей пообещали суши в мексиканском ресторане, а она даже не подумала попросить меню.

Но том первом факультетском ужине Элис показалась Карине лучиком надежды. Контрабасистка и преподаватель современной импровизации, Элис вела разговоры о регтайме, об Уинтоне Марсалисе[10] и африканском джазе. Годом ранее она записала альбом со своими студентами; это, конечно, уровень университета, а не «Блю ноут»[11], но все равно впечатляет. Карина не могла дождаться возможности снова с ней пообщаться, расспросить — вдруг получится сыграть где-нибудь, или поприсутствовать на одном из ее занятий, или даже самой взяться за преподавание. Но следующий ужин Элис пропустила. У нее диагностировали агрессивную форму рака груди, и она взяла вынужденный отпуск на лечение.

Потом Карина неожиданно забеременела Грейс, а Ричард ушел из Консерватории Новой Англии ради того, что обернулось бесконечным годом гастролей, поэтому факультетских ужинов больше не было. Со временем Карина забыла об Элис. Погрузилась в состояние постоянного напряжения, ответственности и одиночества, сопутствующее круглосуточному материнству, примирилась с жизнью в гигантской тени Ричарда, более сумрачной, одинокой и неизбежной, чем предрассветное небо хмурого ноябрьского утра.

Хотя Карина вовсе не планировала становиться матерью, она отчаянно полюбила Грейс, стоило той появиться на свет. Карине и в голову не пришло бы предпочесть дочери ту жизнь, которой жил Ричард, — отсутствовать неделями, целиком посвящать свои дни, недели, годы карьере. Даже когда муж был дома, он занимался по восемь — десять часов в день. Вроде был, а вроде и не был.

Она не могла и подумать о том, чтобы разлучиться с Грейс и пропустить какие-то знаковые для нее моменты. Хотела быть рядом, когда ее дочь открывает для себя мир: волшебство первой в жизни радуги, прикосновение собачьего языка и мягкость шерсти, нежность и сладость вкуса ванильного мороженого. Карина хотела быть тем, кого Грейс видит, когда просыпается, кто обнимает ее, когда она плачет, целует ее по сотне раз на дню. Она не могла отказаться от этой огромной, драгоценной любви, от этого дара. Грейс она любила больше, чем фортепиано.

А если она сделала выбор в пользу Грейс, а не фортепиано, потому что больше любила дочь, то получается, что Ричард вовсе не любил Грейс. Это была мантра, которую она сама сочинила и читала себе на протяжении многих лет. Стало быть, он какое-то самовлюбленное чудовище, раз не любит собственного ребенка, и Карина его за это ненавидела. Выстроила против него целое дело, все расписала, уважительных причин у обвиняемого быть не могло. Однако сейчас, оглядываясь в прошлое, она признается себе, что выводы ее были слишком категоричными и не обязательно верными. Любовь не измеряется часами присутствия. Карина впервые задумывается о том, когда Ричард начал ходить налево: до или после того, как она его возненавидела?

В какой-то момент, не вспомнить точно, когда именно, она отказалась от всякой надежды построить карьеру джазовой пианистки. Эта цель стала слишком невообразимой, детской, глупой. Сейчас, во время прогулки, Карина размышляет об этом. Смутная мечта о намеченной, но несбывшейся жизни представляется Карине той кометой, что прочертила когда-то на ее глазах огненный след в ночном небе: она была видима одно мимолетное, захватывающее мгновение, после чего исчезла снова на сотню лет.

Пока Карина воспитывала Грейс и ненавидела Ричарда, Элис победила рак груди, устроилась преподавать в музыкальный колледж Беркли, развелась с мужем и начала встречаться со своим радиотерапевтом. Они поженились и четыре года назад переехали из самого́ Бостона в пригород, в дом прямо напротив Карининого. Родственные души воссоединились. Карина до сих пор изумляется этому стечению обстоятельств, и в ее католическом мозгу не может не мелькать мысль о том, что Бог привел сюда Элис не просто так.

Когда они проходят мимо кладбища Оук-Хилл, в сознании Карины всплывает сегодняшнее число — первое ноября, День Всех Святых, государственный праздник в Польше. В детстве Карина проводила весь этот день с родными на кладбище. Так делали все. Сейчас, после того как она прожила всю свою взрослую жизнь в Соединенных Штатах, эта традиция кажется чересчур уж болезненно-мрачной и жутковатой, даже в сравнении с Хеллоуином, но это не умаляет ее привлекательности в глазах Карины. Она помнит белые поминальные свечи на могильных плитах, пятнышки света, рассеянные вокруг на сколько хватает глаз, словно звезды во Вселенной.

Помнит, как собиралась вся ее семья: родители, тетки, дядья, двоюродные братья и сестры — и как они рассказывали о тех, кого уже нет в живых. Она смаковала ощущение незыблемости, которое испытывала, слушая эти разговоры, чувство связи с семейной историей, точно была одинокой бусинкой, нанизанной на бесконечно длинную, уникальной красоты цепочку. Ей нравилось слушать, как ее бабушки и дедушки с обеих сторон знакомились, встречались, женились, заводили детей. Она помнит, как разглядывала их выбитые на надгробиях имена, представляя себе жизни, о которых едва ли что-то знала, и то обоюдоострое чувство важности и незначительности, рока и случайности, которое они до сих пор пробуждают, словно каждое мгновение этих четырех судеб должно было сложиться определенным образом, иначе ее, Карины, не было бы на свете.

Они доходят до грунтовой дорожки, которая огибает пруд петлей в три мили длиной. Здесь-то они и поговорят, словно оказавшись наконец достаточно далеко от соседских ушей: деревья сохранят их слова в секрете, а так тут и нет никого — разве что канадские гуси в воде да редкий бегун или хозяин, выгуливающий собаку.

— Как дела в колледже? — Это всегда первое, о чем спрашивает Карина, приглашая к разговору, который ее одновременно воодушевит и измучит, — словно она бывший алкоголик, умоляющий о глотке вина.

— Хорошо. Очень уж мне нравится эта новая студентка, Клэр, я тебе о ней рассказывала. У нее замечательный слух, и она совершенно не боится прослушиваний и своих ошибок. Ты должна прийти послушать ее. Через две недели у класса будет концерт.

— Ладно.

— А еще мы планируем организовать для студентов поездку в Новый Орлеан. В этом году ты точно должна поехать.

— Посмотрим.

Карина и на этот раз никуда не поедет. Элис приглашает ее на всевозможные выступления, уроки, гостевые лекции и каждый год — съездить в Новый Орлеан, но Карина от всего отказывается. Раньше прикрывалась Грейс. Не могла поехать, потому что Ричард на гастролях, а дом не бросить. Сейчас, когда ее «отговорка» учится в Университете Чикаго, ей надо бы придумать какое-нибудь новое оправдание. Вечером, на который запланирован концерт, она, к примеру, совершенно выбьется из сил. Или, скажем, отправится повидаться с Грейс на той же неделе, когда Элис со своими студентами будет в Новом Орлеане. Мысль о том, чтобы окунуться в джазовую атмосферу Нового Орлеана, тот волшебный коктейль из гитарных риффов дельта-блюза, рваных ритмов нахальных духовых и чувственных мотивов французских цыган, причиняет Карине нестерпимую боль. Свадьбы нравятся любой девушке, но только не тогда, когда жених — утраченная любовь всей ее жизни.

— Может, как-нибудь ты все-таки согласишься с нами сыграть.

— В следующий раз.

Элис играет на контрабасе в оркестре современной импровизации под названием «Диш пэнс»[12]. В его составе — преподаватели из колледжа Беркли, Консерватории Новой Англии и музыкальной школы Лонги. Выступают они в основном в богемных ресторанах и хипстерских барах, где постоянно звучит живая музыка. Карина неизменно отвечает «в следующий раз», и ей хотелось бы верить, что так и будет. Она почти каждый день играет сама и учит других играть на фортепиано, однако ограничивается классикой: Шопеном, Бетховеном, Шуманом, Моцартом. Ноты уже на странице, и Карина исполняет композиции с раболепным благоговением католического священника, зачитывающего отрывок из Библии, или актера, цитирующего Шекспира.

Джазовая импровизация все равно что речь без сценария. Вот тебе двенадцать нот — и делай с ними все, что душе угодно. Нет ни правил, ни ограничений. Произвольный порядок слов. Никакой силы тяжести. Верх и низ могут поменяться местами.

А еще это совместное творчество. В последний раз она играла с кем-то джаз еще до рождения Грейс. Мысль о том, как давно это было, каждый раз разбивает ей сердце. Это можно было бы исправить, воспользовавшись предложением Элис. Что, если следующий раз будет сегодня? Дыхание Карины становится поверхностным, а ветерок с пруда остужает испарину на лбу. Ей отчаянно не хватает практики. Слишком давно это было. Бегун, годами прикованный к постели травмой ахиллесова сухожилия, не может просто так взять и заявиться на отборочный турнир к Олимпиаде. Карина представляет, как играет с опытными и успешными музыкантами, и страх своей заведомой и сокрушающей несостоятельности запирает ее самое заветное желание на замок.

— Мне тут надо кое в чем признаться, — говорит Элис. — Я была у Ричарда.

Карина останавливается на полушаге, каждая мышца застывает в незавершенном усилии, окаменев от ошеломляющего предательства.

Элис замирает в нескольких шагах впереди и оборачивается:

— Звонила Роз из консерватории. Мило с ее стороны вспомнить обо мне. Она собрала тех, кто знает Ричарда еще со времен его преподавательства. Мы пошли к нему все вместе. Мне показалось, так было правильно.

Нехотя удовлетворившись этим объяснением и горя любопытством, Карина трогается с места. Женщины идут бок о бок.

— Ну и как он? — спрашивает Карина с опаской, словно касается ногой поверхности мутной воды.

— У него полностью парализованы руки. Тяжкое зрелище.

Заложенное многими месяцами назад и ранее спящее в желудке Карины зерно пускает корни. Это и в самом деле происходит. Во время их последней встречи в июле Ричард выглядел и вел себя совершенно нормально, не считая момента, когда он не смог откупорить бутылку вина. Карина не теряла надежды, что его диагноз окажется уткой или ошибкой. Она все еще его ненавидит, но ощутимо меньше, чем в прошлом году, и ни разу не желала ему смерти с тех пор, как они развелись. Да она бы никому не пожелала заболеть БАС, даже Ричарду! Все ждала, что в газетах напечатают опровержение, что гастроли все-таки состоятся, что слухи о его близкой и неотвратимой смерти сильно преувеличены…

— Я собиралась высказать ему за тебя свое «фи», но у него руки бессильно висели вдоль тела, точно плети, а в комнате стоял рояль, и мы все старательно делали вид, будто его там нет. Никто и полусловом о нем не обмолвился. Слишком все это было грустно.

Ричард без рояля. Рыба без воды. Планета без солнца.

— Ну и как он вам показался?

— В хорошем расположении духа. Рад был со всеми нами увидеться. Но очень уж старался излучать оптимизм, как будто играл на публику.

Они продолжают идти молча, и в тишине прорезаются звуки — шорох ступающих по грунтовой дорожке кроссовок, приглушенный ковром бурых сосновых иголок, а затем хруст сухих, оттенка крафтовой бумаги дубовых листьев, сопение Элис, дыхание обеих женщин.

— Грейс в курсе? — спрашивает Элис.

— Нет, если только кто-нибудь ей не рассказал. Я бы знала, если бы она была в курсе. Нет, честно, до нашего сегодняшнего разговора даже я не была стопроцентно уверена в его болезни.

Грейс. У нее разгар промежуточной сессии. Сообщить ей прямо сейчас эту новость было бы жестоко. Девочка может стать рассеянной и завалить экзамены. И почему только Ричард ничего ей не сказал? Разумеется, он ничего ей не сказал.

— Может, мне стоит еще раз к нему наведаться, — размышляет Карина.

— Это в тебе говорит чувство вины, присущее всем католикам.

— Ничего подобного.

— Вспомни, что случилось в прошлый раз?

— Да знаю я.

— Встречи с ним тебе не на пользу.

Ричард всегда казался Карине несокрушимым, он мог одолеть что угодно и всякий раз побеждал. Он представлял собой неудержимую силу, которая внушала Карине благоговение и робость, а в моменты наибольшей уязвимости совершенно ее раздавливала. Теперь в уязвимом положении находился он, и она не может не задаваться вопросом, каково ему оказаться на другом конце стола.

— Это да, но…

— На что ты надеешься? На «вторники с Морри»?[13]

— Не знаю.

— Милая, это все еще Ричард.

— Поверь мне, я знаю, кто он.

— Просто не обожгись.

— Не обожгусь, — отвечает Карина без всякой уверенности в голосе.

Шагая по Коммонуэлс-авеню, Карина в одной руке несет прикрытую фольгой тарелку с варениками, в другой — бутылку красного вина за пятьдесят долларов. И в придачу оттягивают плечи несколько месяцев неотступного чувства вины. Стоит свинцовое ноябрьское утро, идет сильный дождь, но обе руки заняты, и зонт не открыть, а идти еще четыре квартала. Карина прибавляет шаг, почти переходя на бег, и ветер срывает с ее головы капюшон. Черт. Ну как тут натянешь его обратно?

Непогода разбушевалась, и, поскольку Карина — единственный пешеход в зоне видимости, кажется, будто воюет стихия именно с ней. Капли дождя барабанят по алюминиевой фольге пулеметными очередями. Жгуче-холодный ветер больно жалит лицо. Дождь пропитывает насквозь носки, брюки и волосы, как в наказание холодит кожу. Карина считает, что это Ричард во всем виноват. Не спровоцируй он ее, она бы сейчас так не мучилась. Разумеется, она не смогла остаться в стороне. Прямо как всегда. Такое впечатление, будто она запрограммирована реагировать на него: бездумно и немедленно ойкать на каждый его щипок.

Когда Карина оставила свой дом, даривший чувство безопасности, дождь уже шел, и она понимала, что вряд ли найдет свободное парковочное место где-то ближе чем за четыре квартала от жилья Ричарда. Можно было бы выждать еще один день. Прогноз на завтра обещает холодную, но ясную погоду. Но вчера вечером она приготовила вареники, и ей надо хоть в этом повести себя с Ричардом правильно, поступить по совести, исполнить епитимью и покончить с этим. Carpe diem — лови момент. Чертова погода.

Сосредоточив все внимание на цифрах, указанных на двери — а там, за дверью, обещают и сухость, и тепло, — она проносится мимо крохотной квадратной лужайки с табличкой «Продается», едва заметив ее. Запыхавшись, вобрав голову в плечи, Карина останавливается на верхней ступени крыльца, нажимает кнопку звонка и ждет. Мокрые, теряющие чувствительность пальцы ломит от холода, и ей до боли хочется скорее избавиться от подношений и спрятать руки в уютных карманах пальто. Из домофона не доносится ни приветствия, ни просьбы представиться, и Карину без лишних церемоний пропускают в подъезд.

Поднявшись, она видит, что дверь в квартиру Ричарда приотворена. Стучит, открывает дверь чуть пошире, чтобы услышали внутри:

— Есть кто?

— Заходите! — выкрикивает кто-то из глубины квартиры. Голос мужской, но не Ричарда. — Еще минутка — и будем готовы.

Карина переступает порог, скидывает туфли и направляется в кухню, на место преступления. Там горит свет. Пахнет кофе. Кухонный остров и столешницы вытерты начисто и пусты, за исключением трех бокалов, наполненных до краев чем-то похожим на ванильный молочный коктейль, в каждом стоймя стоит длинная трубочка. Не слышно ни звука, никого не видно. Карина ставит вино и вареники на столешницу, снимает плащ и набрасывает его на один из высоких барных табуретов. Ждет, все сильнее испытывая неловкость, не зная, стоять или присесть. Может, имеет смысл поискать клочок бумаги и ручку, черкнуть записку и уйти?

Она рассеянно скользит взглядом в сторону гостиной и вдруг ошеломленно замирает. Инвалидное кресло. Инвалидное кресло, подобных которому она еще не видела. Отдельный подголовник и сиденье делают его похожим на стоматологическое. А две подножки с ремнями напоминают подставки для ног на гинекологическом. Шесть колес, амортизаторы и рычаг ручного управления. Ничего похожего на кресло для сломавших ногу. Оно выглядит футуристическим и варварским одновременно. С волос Карины стекает холодная дождевая вода, струйками сбегая по шее. Карина ежится.

Кресло стоит рядом с роялем Ричарда. Она бросает туда еще один взгляд: рояль кажется таким же чужим и устрашающим, как и кресло. По спине пробегает внутренний холодок, более пронизывающий, чем дождь. Откидная крышка опущена и скрывает клавиатуру. Пюпитр пуст. Банкетка задвинута под инструмент. Карина приближается к «Стейнвею» Ричарда так, будто вторгается в сакральное пространство, все еще не в состоянии воспринять умом абсурдность открывшейся перед ней картины. Медлит, набираясь смелости, а затем проводит указательным пальцем по крышке, стирая толстый слой пыли и оставляя улиточный след, обнажающий черное полированное покрытие.

— Привет!

Она оборачивается, сердце колотится так, словно она преступница, которую поймали с поличным. Ричард стоит за спиной лысого мужчины в очках с черной оправой.

— Я Билл. — Он демонстрирует широкую энергичную улыбку, протягивая ей руку. — Надомный медицинский помощник Ричарда.

— Карина. — Она пожимает ему руку.

— Ну ладно, я всё. Пора бежать, — говорит Билл. — Мелани подойдет к обеду, Роб или Кевин — к ужину, чтобы затем подготовить ко сну. В кухне есть три коктейля. Все путем?

Ричард кивает. Билл проверяет что-то на айфоне, который висит на груди Ричарда на шнурке, подобно бейджу участника конференции.

— Ладно, приятель. Звони нам, если что-то понадобится. Увидимся утром.

Пока Билл собирается и уходит, Ричард пристально смотрит на Карину и молчит. У него мокрые волосы, расчесанные на чересчур ровный и аккуратный косой пробор. Он похож на мальчишку, готового сниматься на школьную фотографию. Его осунувшееся лицо гладко выбрито. Черный свитер и джинсы висят на нем мешком, они длинные и растянутые, как будто он снял их со старшего брата или одолжил у Билла. Выбитая из колеи видом кресла-коляски, заброшенного рояля, исхудавшего Ричарда, а также затянувшимся молчанием, Карина забывает, зачем пришла, и начинает задаваться вопросом, в состоянии ли он вообще говорить.

Он замечает ее «извинение» на столешнице.

— Вареники, — поясняет она. — Вино наверняка не соответствует твоим стандартам, но ведь важен не подарок, а внимание.

— Спасибо.

Ричард проходит в кухню, и только тогда Карина замечает: у него не раскачиваются руки. Висят мертвым грузом, неподвижные, одеревенелые. И обе кисти кажутся какими-то неправильными, нечеловеческими. Пальцы на правой руке все как один торчат прямо, на другой — намертво скрючены, словно когти. Он становится перед одним из молочных коктейлей, опускает голову к трубочке и делает глоток.

У него полностью парализованы руки. Он наблюдает за тем, как эта информация укладывается у нее в голове. Она улыбается, стараясь не показать, что́ чувствует на самом деле, как будто прячет свой голый ужас под пальто.

— Хочешь присесть? — Он возвращается в гостиную. — Сюда, правда, не рекомендую, — кивает он на кресло-коляску.

Из его голоса исчезла всякая мелодичность. Все слоги Ричард произносит на одной ноте, тихо, медленно, — кажется, он выуживает из патоки каждое монотонное слово.

— Ты все еще ходишь, — смешавшись, говорит Карина.

— А, так это на будущее. Кресло нужно заказывать еще до того, как оно понадобится, иначе есть риск, что его доставят через полгода после твоей смерти. Я сказал Биллу, что можно было заодно и гроб мне заказать.

Ричард смеется, но веселый смех быстро превращается во что-то совсем другое: безудержный прерывистый хрип, напоминающий противный злодейский хохот и стискивающий его горло все сильнее и сильнее, словно пытаясь убить. Карина сидит в нескольких футах от бывшего мужа и наблюдает — молчаливая свидетельница, задерживающая собственное дыхание и странным образом парализованная, не представляющая, что надо делать. На последнем всхрипе у Ричарда изо рта вылетает комок мокроты, который шлепается на экран айфона. Карина делает вид, что не замечает, как с него медленно стекает слизь.

Она отводит глаза в сторону, оглядывается через плечо на рояль и кресло-коляску. Прошлое и будущее Ричарда. Она думает о том времени, которое было заполнено разучиванием, отработкой, запоминанием, доведением до совершенства, — девять-десять часов в день, а то и больше. Снова смотрит на Ричарда, на его ни на что не годные руки. Чем он, черт подери, занимается теперь целыми днями?

— Когда оно тебе понадобится, как ты вообще сможешь попасть на улицу?

Он живет на четвертом этаже полуторавекового особняка. Лифтов нет. Пандусов тоже.

— Никак.

Он окажется в ловушке этой квартиры, запертый в собственном теле, точно русская матрешка. Вдруг Карине вспоминается табличка «Продается» перед домом.

— Будешь переезжать.

— Пытаюсь. Пока не продам эту квартиру, новая мне не по карману. Даже если снимать. Поддержание моей жизни уже стало весьма затратным проектом. Есть вероятность, что он не стоит таких вложений. Алиментов можешь больше не ждать.

— Да-да. Конечно.

Карина замолкает. Остаток на текущем счете, скудный доход с уроков игры на фортепиано, ежемесячные платежи. Она начинает подсчеты, в основном вычитания, эти уравнения ее пугают, и в данный момент в уме их не решить.

— Как Грейс?

— Ричард, она не знает. Совсем ничего не знает. Я не думала, что ты… изменишься так сильно и так быстро. Тебе надо рассказать ей о том, что происходит.

— Знаю. Собирался. Много раз. Просто все откладывал. Потом вот голос. Звучу как робот. Не хочу звонить и пугать ее.

— Напиши ей по электронной почте.

От смущения у Карины съеживается желудок, а глаза расширяются. Его руки. Он же не в состоянии набрать текст.

— У меня есть программы для распознавания речи и пальцы на ногах. Письмо я пока еще могу написать. Но она оставляет мои письма с расспросами об учебе и погоде без ответа. Я не перенесу, если напишу ей обо всем, а она не ответит.

Грейс кое-что известно, а о чем-то она не знает. Поэтому неудивительно, что она не стала хранить нейтралитет. Поддерживая мать, Грейс больше года не разговаривает с отцом. Карина не может не радоваться одержанной победе за преданность и даже пальцем не пошевелила, чтобы положить конец холодной войне, которую объявила дочь. Карина опускает взгляд в пол, на свои промокшие носки.

— Я не хотел вываливать на нее такие новости, пока она занята учебой. Думал, это может подождать…

— Пока не подвезут гроб? — уточняет Карина, превращая свое чувство вины в упрек, — эту алхимию она давно освоила в совершенстве.

— Пока она не приедет домой на День благодарения. Тогда смогу сказать ей лично. И знаю, это звучит глупо, но, наверное, я думал: если не стану говорить людям о том, что у меня БАС, может, у меня его и в самом деле не будет.

Четыре месяца назад она не сумела бы по внешнему виду Ричарда определить, что у него БАС. Но сейчас сомневаться в этом не приходится. Можно ли быть настолько чокнутым, чтобы отрицать это? У нее сжимается сердце при мысли о том, как Грейс воспримет эту новость. Что будет, когда дочь впервые увидит своего отца таким? Как она отреагирует на эту угрозу их общему благополучию?

— Она не приедет домой на День благодарения. У нее появился парень. Мэтт. Его родители живут в Чикаго. Она проведет с ними длинные выходные[14]. Мы не увидимся с ней до самого Рождества.

Осталось чуть больше месяца. Всего-то несколько недель. Ричард смотрит мимо Карины на кресло-коляску за ее спиной. На его глазах выступают слезы, и он часто моргает, изо всех сил стараясь их сдержать.

— Ты можешь рассказать ей вместо меня?

Она рассматривает его просьбу и его самого, сидящего напротив, такого уязвимого, точно хрупкая птица без крыльев. Он потерял руки. Теряет голос. Потеряет ноги. Саму жизнь. Ей следует пожалеть его — прикованную к земле, умирающую птицу. Но она не делает этого. Никакая он не птица. Он Ричард. Карина чувствует, как в ее осанке появляется уверенность, ощущает знакомое онемение.

— Нет.

Жестокий ответ, но другого у нее нет, а сгущающаяся между ними тишина давит на ее закованное в броню сердце, умоляя передумать. Карина скрещивает руки, чтобы придать себе решимости. Поднимается, чувствуя на себе его взгляд.

— Мне пора.

— Ладно. Но пока не ушла…

Она смотрит на Ричарда, стараясь его не видеть.

— Не могла бы ты почесать мне макушку? Пожалуйста!

Карина переводит дыхание, преодолевает невозможное расстояние между ними, садится на диван рядом с Ричардом и почесывает ему голову.

— О боже ж мой, спасибо тебе. Чуть посильнее. Везде, пожалуйста.

Она действует обеими руками. Ногти у нее без маникюра, но крепкие и сильные, она водит ими по всей поверхности головы Ричарда, ероша его аккуратно расчесанные на школярский манер волосы. Хорошенько потрудившись, она останавливается и заглядывает ему в лицо. Его глаза закрыты, а исхудавшее лицо растянуто в тонкогубой улыбке глубокого удовлетворения. Много времени прошло с тех пор, как она его касалась, дарила хоть какое-то удовольствие. Против ее воли приятные воспоминания легонько ласкают ту часть ее сердца, что не успела еще затвердеть.

— Мне пора. Ты как? — поднимается она.

Ричард открывает глаза. Они блестят. Он моргает, и по его лицу сбегает пара слезинок. Вытереть их он не в состоянии.

— В порядке.

Она колеблется, но потом хватает свой плащ, сует ноги в промокшие туфли и уходит, не сказав больше ни слова. Пока спускается по лестнице, вспоминает, сколько раз она оставляла Ричарда: исчезала во время бесчисленных споров; выскакивала из-за стола посреди ужина, бросая мужа в ресторане и вынуждая в одиночестве добираться домой на такси; в прошлый раз покинула его квартиру, разбив перед уходом бутылку вина; ушла из здания суда в тот день, когда судья объявил, что брак необратимо распался, расторгнут без вины какой-либо из сторон и развод признан окончательным. Выходя через парадную дверь, накидывая на голову капюшон и засовывая руки в уютное, безопасное тепло карманов пальто, она вспоминает, как спускалась по ступеням суда, боясь, что необратимый распад постиг именно ее, зная, что обоюдной вины в крушении их брака было предостаточно, и осмеливаясь признать, что на ее плечах этой вины может лежать не меньше, чем на плечах Ричарда.

Ричард прикрывает глаза от неяркого утреннего света, желая снова погрузиться в сон и зная, что из этого ничего не получится. Раньше он спал всю ночь напролет, не ощущая, что рядом ворочается жена или какая-то другая женщина, не слыша ни срабатывающей автосигнализации, ни полицейских сирен, ни дзиньканья телефона. Раньше он каждую ночь спал по шесть-семь часов кряду, по утрам медленно переходя из состояния дремы в состояние осознанности без малейшего воспоминания о снах или мыслях, посетивших его после выключения прикроватного светильника. Ричард поворачивает голову, чтобы посмотреть, сколько времени. Провалялся в кровати одиннадцать часов и чувствует себя как выжатый лимон. Теперь он спит плохо.

Имея две нерабочие руки, Ричард, по сути дела, вынужден всю ночь лежать на спине. Он способен, раскачавшись, перевернуться на бок, но это может быть чревато. В последний раз он так сделал несколько недель назад. Его правая рука оказалась зажатой под туловищем и к тому же вывернутой под болезненным углом, отчего в ней нарушилось кровообращение, и ему пришлось здорово помучиться, чтобы ее высвободить.

Переваливаться на живот тоже рискованно. Из-за того что брюшные мышцы ослабли, он не в состоянии вдохнуть достаточно воздуха, если лежит плашмя, не важно, на животе или на спине. Он спит, опираясь на три подушки, полусидя, чтобы сила тяжести помогала ему дышать. Когда трех подушек и силы тяжести станет недостаточно, четвертая подушка положение уже не спасет.

Пульмонолог говорит, что, скорее всего, в течение следующего месяца Ричарду понадобится БиПАП-аппарат[15]. Его уже заказали. Ричарду придется носить закрывающую нос и рот маску, через которую всю ночь воздух будет то нагнетаться в легкие, то отсасываться из них. По словам пульмонолога, в этом нет ничего такого. БиПап предназначен для неинвазивной терапии. Похожий аппарат постоянно используют те, кто храпит и страдает от апноэ сна. Но для Ричарда БиПАП крайне серьезное дело. И все, в чем он нуждается, кажется ему инвазивным.

Знакомство с каждым новым лекарством, адаптивным устройством, специалистом и аппаратом сопровождается соответствующей утратой функций и независимости. Новые медикаменты от слюнотечения и депрессии, новое приложение в телефоне по преобразованию речи в текст, голеностопный ортез, который он должен носить на щиколотке, чтобы не допускать отвисание правой стопы, зонд для питания, который ему скоро понадобится, кресло-коляска с электроприводом, ждущая его в гостиной, уже заказанный БиПАП. Каждое из перечисленного — его подпись под контрактом, подтверждающая согласие на следующую стадию БАС. Он стоит посреди озера плотных зыбучих песков, и каждое предложение помощи — словно бетонный блок, который опускается ему на голову и неотвратимо погружает его все глубже.

И хоть Ричард и не выносит разговоров об этом, он остро осознает, каким будет последний бетонный блок в очереди. Когда его диафрагма и брюшные мышцы прекратят справляться со своей работой и он не сможет самостоятельно создавать давление в дыхательных путях, последним подарком его многопрофильной медицинской бригады станет механическая вентиляция легких через трахеостомическую трубку. Круглосуточное существование на системе жизнеобеспечения. Его, уже по уши увязшего в зыбучем песке, попросят моргнуть один раз, если он хочет жить.

На часах десять минут восьмого, а Билл будет здесь не раньше девяти. Ричарду нужно чем-то занять почти два часа. Не так давно для него было бы в порядке вещей провести весь день наедине за своим «Стейнвеем», шлифуя сонаты и прелюдии Шуберта, Дебюсси или Листа. Он садился за рояль с утра, когда солнце лилось в эркерные окна, освещая его личную сцену, а спустя, казалось бы, считаные минуты поднимал голову и с изумлением видел свое отражение в потемневших оконных стеклах. Вроде был впереди целый день — и раз, уже нет. В компании своего рояля Ричард никогда не чувствовал себя одиноким. Без рояля два часа длятся семь тысяч двести секунд. Тревожную вечность.

Разрываясь между противоречивыми желаниями — жаждой уснуть и жаждой сменить положение и перестать лежать на спине, — он несколько минут не делает ничего. Поворачивает голову набок, утыкаясь носом в наволочку, и вбирает в себя аромат свежевыстиранного белья. Дышит ровно, наслаждаясь божественным ощущением, окутывающим его чувственным облаком. В сходную атмосферу окунаешься, когда заходишь в пекарню, но это чувство особое, более личностное. Он не помнит, каким стиральным порошком и кондиционером для белья пользовалась его мать, но Тревор, который, вместо того чтобы помогать Ричарду с карьерой, помогает ему теперь со счетами, службами, доставкой продуктов и хозяйственных товаров, должно быть, покупает ту же самую пару средств, что предпочитала мать Ричарда. Он вдыхает как можно глубже и точно так же, как запах тушащегося на плите лука переносит его в бабушкину кухню, перемещается в свою детскую спальню.

Его зовут Рики, ему семь лет, и он просыпается субботним утром в своей односпальной кровати. На завтрак у него бекон и оладьи, залитые кленовым сиропом, а потом начинается урок по фортепиано с миссис Постма. Играть он будет Шопена и Баха. До педалей ему пока не дотянуться. Миссис Постма любит с ним заниматься. Иногда в конце урока в качестве поощрения за прилежание она угощает его пачкой фруктовых карамелек «Лайф сейверс». Больше всего ему нравятся те, что с пятью вкусами. Самые любимые — вишневые. Его накрывает ощущение безопасности и собственной невинности, восхитительное, как горячий крем-суп, но оно тут же, слишком быстро, исчезает. Его зовут Ричард, он снова в своем взрослом теле, в своей взрослой кровати, и ему хочется плакать о том мальчике, о том, с чем ему суждено столкнуться, когда он вырастет, о том, что он потеряет.

Боль, запертая в тазобедренных суставах и позвоночнике на протяжении одиннадцати часов, усиливается, напрочь развевая всякую надежду на сон, поэтому он, елозя, сползает с кровати. Пересекает затемненную спальню. Раздвинуть занавески он не может. Поднять светозащитные шторы тоже. Зажигает свет в ванной, клюнув выключатель ртом.

Как есть, голый, садится, широко разведя ноги, на унитаз и опорожняет мочевой пузырь, направляя струю движениями таза. Сначала она попадает куда надо, но потом, как обычно, сбивается. Прежде чем закончить, он обдает мочой заднюю часть крышки унитаза, забрызгивает сиденье и пол. В голове раздается голос матери. В доме, где, кроме нее, жили муж и трое мальчишек, она то и дело отчитывала кого-то из них за жуткую грязищу, которую они развели в туалете. Он оглядывает испачканные поверхности, не имея сил хоть что-то подтереть. Прости, мам.

Опускает взгляд на свой вздутый живот. Ричард не растолстел. Несмотря на неизменную диету, состоящую из молочных коктейлей, у него серьезный дефицит веса. Мышцы брюшины начали «терять форму», расслабляться. Он становится боком к зеркалу в ванной и рассматривает себя в профиль. У него то ли пухлый животик младенца, то ли пивное брюхо старика.

А еще у него пятидневный запор. Невролог недавно посадил его на гликопирролат, антихолинергический препарат, который подавляет слюноотделение. Во рту и в горле слюны становится меньше, она не так скапливается в задней части ротовой полости. Перед тем как перейти на это лекарство, он испытал несколько приступов жестокого кашля, таких продолжительных, что Билл или кто-то другой из помощников и медперсонала, находившийся с Ричардом в одном помещении, посчитал, что тот может на месте захлебнуться собственной слюной. К счастью, средство работает, правда без минусов не обошлось. Слюны теперь действительно меньше, зато дерьма в избытке.

Недостаток общей подвижности и в своей основе жидкая, с минимумом клетчатки диета, которой он придерживается, тоже могут приводить к запорам, но, поскольку раньше подобных проблем не было, Ричард грешит на гликопирролат. Еще он принимает рилутек. Утверждается, что рилутек увеличивает выживаемость на десять процентов. Ричард сделал вычисления. Средняя продолжительность течения этого заболевания составляет от двадцати семи до сорока трех месяцев, так что с рилутеком он может рассчитывать на дополнительные три месяца жизни. Один бонусный сезон. По его самым оптимистичным подсчетам, он не дотянет и до своего пятидесятилетия.

Не обязательно, говорят люди. Посмотрите на Стивена Хокинга, продолжают они. Ну разумеется, болезнь парализует каждую мышцу в его теле, за исключением кишечника и пока бьющегося сердца, зато он сможет еще тридцать лет прожить на искусственной вентиляции легких! Вот на что, по мнению людей, он должен уповать и чем воодушевляться, откуда черпать свою стойкость и волю к жизни. Ричард еще не принял окончательного решения по трахеостомии, но, если бы ему пришлось определиться сегодня, он бы скорее предпочел умереть, чем положиться на инвазивную вентиляцию. Стивен Хокинг — физик-теоретик и гений. Он может жить в царстве своего разума. А Ричард нет. Он смотрит вниз на свои повисшие руки. Его миром, его главным увлечением, его мотивацией являлось фортепиано. Будь он блестящим физиком-теоретиком с БАС, мог бы тешить себя надеждами на эти тридцать лет. Но он пианист с БАС, потому новых календарей покупать не планирует.

Проголодавшись, он по привычке направляется в кухню. Встает лицом к холодильнику и пытается проникнуть в него взглядом, словно рентгеновским зрением представляя себе продукты внутри, которые ему не съесть, пока Билл, Мелани или Кевин не откроет дверцу и не приготовит их для него. В животе урчит. До завтрака еще два часа. Он почему-то рисует в воображении стоящую на полке дверцы бутылочку с бальзамической салатной заправкой и размышляет о сроке ее годности, гадая, не протянет ли она дольше его. Представляет себе, как Тревор, которому поручено разобрать вещи Ричарда после его смерти, будет готовить себе салат и наливать эту бальзамическую заправку в миску с зеленью.

Оставив холодильник в покое, Ричард стоит теперь перед книжным шкафом, читая надписи на корешках. Он не может вытащить книгу с полки и полистать. Под книгами лежат сложенные стопкой фотоальбомы, в них снимки с разнообразных гастролей и концертов. Эти фото самостоятельно сейчас не посмотреть. На них Ричард запечатлен во время выступлений на своих любимых площадках: в Сиднейском оперном театре, зале Рой-Томсон-холл в Торонто, Оперном театре Осло, Меркин-холле, Карнеги-холле, поместье Тэнглвуд и, разумеется, в бостонском Симфони-холле. Обложка верхнего альбома покрыта толстым слоем пыли. Он не может ее смахнуть. На нижней полке выстроились программки с нескольких сотен выступлений. Больше не будет ни новой программки, которой можно было бы продолжить уже существующий ряд, ни нового снимка, который можно было бы вставить в прозрачный кармашек пыльного фотоальбома. Ричард никогда больше не сможет играть.

Грудь сжимается, а сердце и легкие кажутся обмякшими, словно они забиты мокрым песком. Несмотря на прием гликопирролата, на глаза незаметно наворачиваются слезы. Кашлянув несколько раз, он отходит от книжного шкафа.

Ричард продолжает прохаживаться по своей квартире, чувствуя себя в собственном доме туристом, посетителем в музее, где ему дозволяется смотреть, но не трогать. Он бредет к письменному столу и разглядывает две фотографии в рамках — портреты дочери. Малышка Грейс, совершенно безволосая и с одним нижним зубиком. Грейс в шапочке и плаще выпускницы, с распущенными каштановыми волосами — редкий случай на его памяти, когда они не собраны в хвост. Интересно, как она их сейчас носит.

Он воображает себе временной интервал между двумя этими моментами на снимках. Слишком многое из ее детства прошло мимо него… Его сердце рвется от сожалений, от желания вернуться в прошлое. Он думает о тех мгновениях ее жизни, которые также будут заключены в рамку и которых он, скорее всего, не застанет, — окончание университета, день свадьбы, дети… Он садится за стол и подается вперед, чтобы рассмотреть снимки поближе, надеясь увидеть что-то в наклоне головы Грейс, в свете, отражающемся в ее глазах, впитать что-то новое и непреходящее, пока еще может. Голод внутри его вздутого живота разрастается, требуя куда большего, чем завтрак.

И эта одиноко стоящая сиротливая рамка с портретом выросшей Грейс ранит его сердце. Таких фото должно было быть больше. Когда они с Кариной только поженились, он с воодушевлением мечтал о традиционной семье — три-четыре ребенка, дом в пригороде, размеренная работа преподавателя в Консерватории Новой Англии и Карина, дающая уроки или где-то выступающая. Он особенно надеялся на сына, мальчика, который играл бы на фортепиано, скрипке или каком-нибудь другом инструменте, юношу, которого Ричард мог бы вдохновлять, наставлять и хвалить. В юности он пообещал себе, что станет лучшим отцом для своих детей, чем его собственный отец был для него.

Ричард рассматривает лицо Грейс на фотографии, и его сердце изнывает от сожаления, гнева, вины и стыда. Он прожил не ту жизнь, какую рисовал в мечтах, и переиграть ее не получится. Может статься, что в конечном счете он оказался не лучше своего отца. Ричард моргает, пытаясь сдержать слезы, и стискивает зубы, сглатывая опять и опять, заталкивая эти древние и новые эмоции глубоко внутрь, вбирая их в свое тело.

Отец Ричарда в старших классах был квотербеком и капитаном школьной футбольной команды[16] — чемпиона дивизиона среди выпуска 1958 года. Женился на самой симпатичной девушке из чирлидерской группы и позднее стал тренером при организации «Поп Уорнер» для двоих своих сыновей. Уолт Эванс не испытывал ни гордости, ни радости за своего третьего сына, нескладного и щуплого, любившего классическое фортепиано. До сей поры не испытывает. Настоящие мужчины любят Тома Брэди[17], а не Вольфганга Моцарта. Хотя Ричард уже много лет не был дома, он мог побиться об заклад, что футбольные награды его братьев до сих пор стоят, поблескивая, во весь рост на каминной полке в гостиной, горделиво выставленные на всеобщее обозрение. Его отец небось все еще хвалится, как в игре на День благодарения Майки одной рукой поймал тачдаун-пас и тем самым принес своей команде победу над соперниками из школы Гановера. Многочисленные призы Ричарда, завоеванные в фортепианных конкурсах, хранились в его комнате, спрятанные подальше и доступные только его взгляду. Если их не выбросили или не отдали в ИМКА[18], то они, вернее всего, пылятся теперь в какой-нибудь безымянной картонной коробке на чердаке.

В детстве и юности Ричард воспринимал отсутствие к себе отцовского интереса как пренебрежение, отвращение, стыд. Он не уверен, что опыт взаимоотношений с отцом, полученный Грейс, так уж сильно отличается в лучшую сторону. Ведь как ни старались ее родители — высокопрофессиональные пианисты, Грейс была равнодушна к фортепиано. Ей нравился спорт. Футбол и волейбол. Вот ведь ирония судьбы! Впервые за всю свою жизнь Ричард сопереживал отцу, разочаровавшемуся в сыне. Но поклялся, что не подхватит отцовскую эстафету и не оттолкнет своего ребенка. Все-таки он, Ричард, сделан из другого теста. Его дочь вольна любить все, что душе угодно, включая сетки и мячи вместо струн и клавиш.

Разумом он все это понимал, но ее совсем немузыкальные пристрастия создавали между ними ощутимое отчуждение. У них в полном смысле не было общих точек соприкосновения: она пропадала на спортивном поле или корте, он — в репетиционной или на сцене. То время, которое ему приходилось тратить на занятия и выступления, не позволяло ему подолгу бывать дома, а когда он там все-таки появлялся, ему было трудно наладить с дочерью отношения. Он всегда ее любил, но они никогда не были близки.

А потом они с Кариной разошлись. Карина активно переманивала Грейс на свою сторону, рассказывая обо всех многочисленных прегрешениях Ричарда. Он ненавидел Карину за это, обвинял ее в том, что она присвоила любовь его единственной дочери, и грозился рассказать свою версию событий. Но, по правде говоря, Карине не нужна была кампания по очернению Ричарда, чтобы заручиться любовью и преданностью Грейс. Они и так уже принадлежали Карине. Так что тыканье пальцем в вонючую груду мусора на Карининой стороне улицы не помогло бы ему подчистить свою.

За снимком с выпускного Грейс прячется свадебная фотография Ричарда и Карины. Съезжая с квартиры, он едва ее не оставил, а потом, когда ему понадобилась рамка для портрета дочери-выпускницы, чуть не выбросил в мусорное ведро. На этой фотографии они с Кариной держатся за руки и улыбаются, молодые и влюбленные, уверенные в том, что у них все получится. Ничего вокруг не замечают. Ричард думает о том, как далеко они оказались от той жизни, о которой он мечтал на этой фотографии, о том, что́ Карина у него украла, о втором шансе обрести несбыточное счастье, и в нем змеится дикая злоба, сворачиваясь клубком в темной пустоте желудка. Если бы Ричард мог пользоваться руками, вытащил бы это спрятанное свадебное фото из рамки и разорвал на мелкие кусочки.

Ему надо чем-нибудь заняться, отвлечься от бездонной тоски и гнева, поселившихся в самом его чреве, от мучительных мыслей, стервятниками кружащих в голове. Он не может пользоваться компьютером, пока Билл не прикрепит головную мышь, светоотражающую точечную «мишень», которая клеится на кончик носа. Да, можно пойти традиционным путем и тыкать в клавиши ручкой, зажатой между зубами, или большим пальцем ноги, как он делал до появления у него головной мыши, но ему что-то не хочется.

Он подумывает, не посмотреть ли ему телевизор. Пульт приклеен к паркетному полу скотчем, так что он может нажать кнопку «Включить» большим пальцем ноги. Как только телевизор и кабельное заработают, надо тем же способом нажать кнопку голосового управления и произнести: «Пятый канал». Он мог посмотреть Си-эн-эн, Пи-би-эс или какой-нибудь фильм, но уж слишком это пассивное времяпрепровождение.

Ему хочется побегать, поорать, поплакать, по чему-нибудь врезать, что-нибудь сломать или кого-то убить. Вместо этого он сидит на диване, немощный, дышащий с трудом, вперившись мутным взглядом в свое жалкое отражение на глянцевом черном экране телевизора. Он пытается представить себе ту жизнь, которую прожил бы, если бы не встретил Карину, имел бы еще сорок лет в запасе, не был бы вынужден по два часа сидеть в одиночестве без рук, не заболел бы БАС. Он смотрит, не отводя глаз, и ждет, а его дыхание тем временем постепенно выравнивается. В голове долгое время не появляется ни одной связной мысли.

Засыпая, он видит на экране телевизора себя, исполняющего прелюдии Дебюсси.

Ричард просыпается от легкого стука: в замок двери вставляют ключ. Бросает взгляд на левое запястье, чтобы понять, сколько сейчас времени, — стойкая и бессмысленная привычка. Он уже шесть месяцев не носит часы, с тех самых пор, как пальцы на правой руке стали слишком слабыми и неуклюжими, чтобы справиться с защелкой браслета. В тот момент, когда дверь открывается, Ричард выискивает глазами табло на кабельной приставке: ровно 9:00. Билл, как всегда, пунктуален.

— Доброе!

Он врывается в квартиру Ричарда, насвистывая незнакомую бодрую песенку и позвякивая металлическим кольцом с ключами, точно бубном. Щелчок выключателя — и кухня с гостиной озаряются светом. Ричард щурится от этой атаки на органы чувств. Помощник убирает что-то в холодильник, ставит на столешницу экопакет с продуктами, снимает шапку и вешает пальто на барный табурет. Билл — воплощенное движение и чистая энергия, диаметральная противоположность молчаливой пассивности, в которую вторгся. Он проходит мимо Ричарда и поднимает шторы на окнах.

— Да будет свет! — провозглашает он наигранно, театрально, и это повторяется каждое утро. — Тебя можно поздравить с облегчением?

— Пока нет.

Билл улыбается и направляется в кухню. Ричарду не понять, как такой ответ может послужить поводом для радости, даже если принять во внимание, что чувство юмора Билла частенько выходит за рамки приличий. Ричард подозревает, что его, скорее всего, неправильно поняли, и хочет это уточнить, но Билл уже вынимает из стоящей на столешнице сумки маленький белый пузырек.

— Это решит проблему.

Зная, что завтрак с гарниром из слабительного не первый пункт в его утреннем меню, Ричард стоит и ждет свой рилутек. Билл кладет пилюлю Ричарду в рот, аккуратно подносит к его губам стакан с водой и, пока пациент глотает, внимательно смотрит ему в глаза, готовый среагировать, если что-то пойдет не так. Ричард с легкостью проглатывает лекарство, после чего следует за Биллом в главную спальню.

Он не стесняется собственной наготы перед Биллом. Те крохи скромности, которые у него еще оставались, стерлись в пыль после первой совместной недели с помощником. Билл чего только не повидал. Он ухаживал за своим партнером, у которого в 1989 году диагностировали ВИЧ, потом полноценный СПИД, саркому Капоши и пневмонию, от последней тот в итоге и умер в 1991 году. Этот опыт подтолкнул Билла к крутой перемене карьеры: он бросил работу турагента, который специализируется на экскурсиях по экзотическим местам на частных островах, и стал медицинским надомным помощником, который специализируется на экскурсиях по экзотическим заболеваниям в обычных гостиных.

На бумаге он числится утренним помощником по уходу на дому, но Ричард начал воспринимать его как брата, врача, психотерапевта и друга в равных долях. Ричард каждый день мечтает о том, чтобы у него не было БАС и, соответственно, повода когда-либо пересечься в своей жизни с Биллом, но, поскольку БАС у него все-таки есть, он каждое утро благодарит Бога за этого странного и прекрасного человека. Боже, храни Билла.

Билл включает душ, закатывает рукав и несколько раз проверяет рукой температуру, пока та его не устраивает.

— Готово. Запрыгивай.

Ричард перешагивает через бортик ванны, не превышающий в высоту и двух футов. Эту преграду он, вообще-то говоря, измерил, и она вызывает у него сильное беспокойство. Ее преодоление уже требует сосредоточенности и сознательного приложения усилий. В ближайшие месяцы наступит момент, когда ему не хватит сил поднять ногу на нужную высоту. Вероятно, к тому времени он уже будет жить в новой квартире с душевой кабиной, куда сумеет прошаркать, пока еще в состоянии переставлять ноги, достаточно широкой, чтобы вместить специальный стул, который можно вкатывать прямо внутрь, когда ноги ему окончательно откажут. В противном случае Биллу придется обтирать его влажной губкой. Сколько еще впереди восхитительных перемен!

Ричард стоит спиной к душевой лейке, исполненный благодарности за тепло, давление и прикосновение струек воды к коже. Это одно из редких мгновений дня, когда он все еще получает удовольствие от нахождения в собственном теле. Он мочится. Здесь не придется ничего вытирать. За отдернутой душевой занавеской Билл вспенивает пригоршню шампуня между обтянутыми латексными перчатками ладонями.

— Давай сюда свою гриву.

Билл лыс как колено и открыто завидует шапке густых черных кудрей Ричарда. Ричард же открыто завидует здоровым двигательным нейронам и крепким мышцам Билла. Для удобства помощника, который немного ниже его ростом, Ричард нагибается, подставляя ему макушку, точно проходит обряд посвящения в рыцари. Билл втирает шампунь в волосы Ричарда, и тот улыбается с закрытыми глазами, погружаясь в глубины вновь открывшегося ему плотского наслаждения. Почесывание головы для Ричарда — гедонистическое переживание, сравнимое с нирваной и лишь немногим уступающее по чувственности минету. Если бы на месте Билла была привлекательная женщина, то, в этом Ричард почти уверен, он мог бы кончить от одного только хорошего почесывания головы. Он замещает весь свой накопившийся со вчерашнего душа неутоленный, болезненный зуд ощущением непревзойденного удовольствия от ногтей Билла, проходящихся по основанию его черепа, поскребывающих темя, вычерчивающих круги на висках.

Почесывание прекращается, и Ричард приоткрывает глаза. Вода брызжет за отдернутую шторку, и по предплечью Билла стекает мыльная пена. Билл поправляет шторку и возвращается к своему занятию. Массирует кожу головы Ричарда куда дольше, чем того требует обычное мытье головы. И снова, Боже, храни Билла.

Он заканчивает, и Ричард ополаскивается. Билл выдавливает на губку гель для мытья, и Ричард выходит из-под брызжущих струй, чтобы дать помощнику возможность помыть его сначала спереди, потом сзади. Натирая пенной губкой каждый дюйм тела своего подопечного, Билл напевает «They Say It’s Wonderful» из мюзикла «Хватай свою пушку, Энни!»[19].

Это пение и насвистывание действуют Ричарду на нервы. Билл является большим знатоком бродвейских мюзиклов и фанатичным любителем караоке. Каждое утро он выдает попурри из музыкальных номеров каждой бродвейской эпохи, начиная с «Порги и Бесс» и «Оклахомы!» и заканчивая «Королем Львом» и «Гамильтоном». Ричард гордо восседает на противоположном конце музыкального спектра. Ему по душе классическое фортепиано: когда ноты сами по себе возбуждают сильнейшие эмоции, а каждая бессловесная композиция рассказывает собственную, личную историю. Слушать Шумана все равно что смотреть на Пикассо или вдыхать Бога. Слушать Билла, распевающего бродвейские мотивчики, все равно что получить в глаз обмакнутой в уксус вилкой.

Однако Ричард умолчал перед Биллом о своей неприязни к Бродвею. Прикинул, что неразумно задевать человека, в чьи обязанности входит мытье твоего пениса. Так что Ричард молча выслушивает каждую доводящую его до белого каления бродвейскую солянку. Он подумывал попросить Билла проигрывать музыку из плейлистов Ричарда с «Айтюнс». Они могли бы наслаждаться ритуалами мытья и одевания под «Гольдберг-вариации» Баха, фантазии Шумана, прелюдии Шопена. В них нет слов, и Биллу придется наконец замолкнуть.

Но Ричарду было бы не вынести этого. Не вынести прослушивания шедевров великих композиторов, музыки, которая проигрывается у него в голове по привычным схемам и никогда больше не оживет под его пальцами. Острая боль, причиняемая музыкой, которую он любит, но никогда больше не исполнит, куда мучительнее, чем версия «Everything’s Coming Up Roses»[20] в исполнении Билла. Поэтому Ричард и терпит рулады своего помощника. Во многих отношениях жизнь с БАС превращается в практику искусства дзен.

Билл выключает воду и высушивает Ричарда полотенцем. Мужчины вдвоем перемещаются к раковине. Билл наносит на лицо Ричарда крем для бритья, распределяя его пальцем по щекам, подбородку, шее и верхней губе. Взяв в руки бритву, Билл прерывает свое пение. Ричард наблюдает, как карие глаза Билла сосредоточенно скользят по каждой неровности его лица. Дышит Билл глубоко и шумно, через нос, и Ричард ловит себя на том, что, словно поддавшись гипнозу, вдыхает и выдыхает с ним в унисон. Закончив, Билл начисто вытирает лицо Ричарда горячим влажным полотенцем.

— Выглядишь усталым, — замечает Ричард.

— Вчера вечером был на квираоке в гей-баре. Лег поздно.

— С кем-нибудь примечательным?

Билл медлит с ответом:

— Нет.

— С кем-нибудь непримечательным?

— Я тебе сообщу, когда Райан Гослинг[21] поймет наконец, что мы созданы друг для друга. — Билл распределяет немного геля по волосам Ричарда и расчесывает их. — Вот везет же некоторым. Только поглядите на эту копну.

— Ага, я здесь главный везунчик.

Ричард слышит монотонное звучание собственного голоса, до сих пор чужое уху, каждый последний слог предшествующего слова сливается с первым слогом последующего, каждое слово — одна-единственная проигрываемая раз за разом нота. Ре-ре-ре-ре-ре-ре. Каждое предложение — одна и та же песня. Гимн БАС, колыбельная, хит номер один.

— От меня, красавчик, ты праздников жалости к себе не дождешься. Открывай рот.

Билл чистит Ричарду зубы электрической щеткой и, закончив, стирает с губ белую пену теперь уже остывшим влажным полотенцем. Последним пунктом их утреннего банного ритуала значится массаж рук. Билл начинает с правой руки Ричарда. Он втирает увлажняющий крем в плечо, бицепсы, локоть, предплечье и кисть Ричарда. Сильные пальцы Билла скользят по коже, надавливают на неиспользуемые мышцы. Как и мытье головы, эти касания приносят райское удовольствие.

Его вялая правая рука безвольно принимает все, что с ней проделывает Билл. А он вытягивает и легко встряхивает каждый палец. Держит локоть Ричарда одной рукой, обхватывает запястье другой и осторожно, вращательными движениями прокручивает предплечье сначала вперед, потом назад, разминая застывший сустав. Затем поднимает руку Ричарда над его головой и с нажимом проходится по ней пальцами от запястья до подмышки, пытаясь разогнать отечность, от которой страдает эта рука. Из-за того что жидкость из прохудившихся вен скапливается в кистях, безжизненные пальцы Ричарда походят на туго набитые сардельки.

Ричард наблюдает за этими упражнениями слегка отстраненно, словно его пальцы и предплечье принадлежат кому-то другому. Тем не менее он ощущает все, что проделывает Билл, в мельчайших подробностях. Каждое прикосновение напоминает Ричарду, что его руки не полностью отделены от тела. Даром что эфферентные связи навсегда вышли из строя, его руки до сих пор соединены с нервной системой, афферентные сигналы боли, давления, температуры и осязания нисколько не пострадали. Это почему-то греет.

Билл переходит к левой руке Ричарда. Хотя обе его руки полностью парализованы, выглядят и бездействуют они совершенно по-разному. В то время как в правой руке тонус мышц понижен, левая ригидна, и ее намертво скрюченные пальцы напоминают уродливую птичью лапку. Спастичность в левой руке будто в приступе бунтарского неподчинения противится прикосновениям Билла. Ему приходится потрудиться, чтобы повернуть эту руку туда-сюда, расправить каждый одеревенелый палец. Ричард пытается усилием воли расслабить непослушные пальцы. Но у него нет над ними ни малейшей власти.

Закончив процедуры в ванной, Ричард с помощником направляются к комоду в спальне. Билл знает, где что лежит. Он выбирает белье, носки, джинсы и серый с круглым вырезом свитер — всё с одобрения Ричарда. Затем Билл одевает подопечного, как родитель — маленького ребенка, как девочка — любимую куклу или как помощник по уходу на дому одевает взрослого мужчину с БАС.

Билл вынимает из шкафа пару старых лоферов, и Ричард втискивает в них свои ноги. Наконец Билл, точно вручая олимпийскую медаль, набрасывает ему на шею шнурок, на котором висит айфон потом цепляет на воротник рубашки блютуз-передатчик и приклеивает к кончику носа своего подопечного «мишень» головной мыши. Готово. Ричард оглядывает себя в зеркале. Билл, как всегда, отлично справился. Ричард одет и готов к выходу, как будто ему есть куда идти, как будто его еще ждут где-то, кроме больницы. Не считая жутковато висящих рук, выпяченного живота, крайней худобы лица и нелепой наклейки на носу, он все еще вполне узнает себя в зеркале. Интересно, наступит ли время, когда это изменится.

Они проходят в кухню. Билл легко и привычно дергает дверцу холодильника, этой неприступной сокровищницы, и начинает доставать из него продукты для утренних смузи. Больше всего Ричард любит сочетание арахисового масла, банана, йогурта и цельного молока с добавлением небольшого количества белкового порошка, льняного семени, циталопрама[22] и гликопирролата. Сегодня вкус дежурного блюда разнообразит порция слабительного. Ням-ням, пальчики оближешь.

Ричард смотрит в окно гостиной. Судя по зимнему пальто, шапке и перчаткам Билла, на улице холодно, но уж больно солнечной, заманчивой кажется сегодняшняя погода. Он обводит глазами письменный стол, книжный шкаф, телевизор, рояль — всё точно так, как было сегодня рано утром, вчера, позавчера и в позапрошлом месяце.

— Пожалуй, я бы прогулялся после твоего ухода.

Билл снимает крышку с блендера и переводит на Ричарда долгий взгляд. Смотрит долго, серьезно. Ричард не выходил один, без сопровождения, с тех пор как у него отказала левая рука.

— Мне было бы спокойнее, если бы ты дождался Мелани.

Мелани придет в 13:30, через три часа после ухода Билла. Ричарда бесит, что нужно просить Билла о разрешении выйти из собственного дома, но тут ничего не поделаешь. Если Билл, уходя, захлопнет за собой дверь, Ричард окажется заперт внутри квартиры, в своем обитаемом склепе.

— Со мной все будет хорошо. Просто оставь дверь открытой.

— А как же входная дверь?

— У меня есть телефоны соседей. Кто-нибудь да впустит меня обратно.

— Кто из них сейчас дома?

— Скорее всего, Беверли Хаффманс.

Билл подходит к Ричарду и приближает рот к телефону, висящему на его груди.

— Активировать управление голосом, — проговаривает Билл медленно и четко. — Позвонить Беверли Хаффманс.

Телефон звонит по громкой связи.

— Алло?

— Здравствуйте, Беверли. Это Билл Свейн, помощник по уходу на дому вашего соседа Ричарда Эванса.

— Да, здравствуйте. С ним все в порядке?

— Да, все хорошо. Он этим утром собирается прогуляться. Вы будете дома, чтобы впустить его обратно в здание?

— Да-да. Буду. Сделаю.

— Отлично, договорились. Спасибо, Беверли. До свидания.

Билл возвращается к блендеру и чистит банан.

— Все равно мне это не по душе. Если бы не надо было спешить к следующему пациенту, я составил бы тебе компанию. Уверен, что не сможешь дождаться Мелани?

— Сил уже нет тут торчать. Ходить я пока могу. Со мной все будет в порядке.

— Наденешь фиксатор.

— Ладно.

Билл делает четыре смузи, но ничего не напевает — явный признак того, что вся эта идея с прогулкой ему не нравится. Переживая, что разговоры могут подтолкнуть Билла озвучить свои опасения, а потом и вовсе передумать, Ричард хранит молчание. Билл закидывает по соломинке в каждый стакан и удаляется из кухни.

Ричард подходит к столешнице, опускает голову к соломинке в первом стакане и начинает размеренно втягивать смузи. Как же он проголодался! Пусть эти напитки густые и сытные, питаться ими то еще удовольствие. Чего бы только он не отдал за возможность пожевать стейк! Ну или хотя бы тост.

Билл возвращается с фиксатором для ноги, а также зимним пальто, шапкой и варежками и присаживается перед Ричардом на корточки. Уже знакомый с порядком действий, тот без подсказок поднимает правую ногу. Придерживая ее, чтобы больной не потерял равновесие, Билл снимает с него туфлю, надевает голеностопный ортез поверх носка и возвращает туфлю на прежнее место. Затем натягивает на Ричарда пальто, вытаскивая при этом айфон наружу, защелкивает на воротнике блютуз-передатчик, водружает шапку на голову своего подопечного и втискивает его безжизненные руки в варежки.

— Я кладу ключи от дома тебе в правый карман на тот случай, если Беверли не ответит. Попросишь кого-нибудь открыть тебе нижнюю дверь, ладно?

Ричард кивает, зная, что это все перестраховка.

— Ладно, приятель. — Билл надевает собственное пальто. — Ты в полной боевой готовности. Я все равно не в восторге от этой затеи. Уверен, что я не могу заинтересовать тебя чем-нибудь на «Нетфликсе»?

— Уверен. Хочу выйти отсюда. Знаю, тебе уже пора. Дай я быстро еще один коктейль выпью.

Он выпивает второй смузи, пока Билл натягивает шапку и перчатки.

— Все, можем идти.

Билл открывает дверь, и они выходят, оставляя ее незапертой. Ричард спускается по ступеням сосредоточенно и осторожно, желая доказать Биллу, идущему перед ним спиной вперед и наверняка оценивающему уверенность каждого шага, что он в полной мере способен совершить прогулку самостоятельно. Они пересекают роскошный холл и, пройдя через открытую Биллом парадную дверь, оказываются на улице.

От холодного воздуха краснеет лицо, но он чистый, свежий и сразу же кажется куда более живительным, чем спертый воздух внутри квартиры, где Ричард слишком долго мариновался. Он делает глубокий вдох и протяжно выдыхает. Оглядывает проезжающие машины, идущих по тротуару и прогуливающихся в парке людей, детскую коляску, велосипедиста, собаку, белку. Улыбается. Он снова среди живых.

Билл похлопывает его по спине:

— Все будет хорошо. Увидимся утром, Рикардо.

— Спасибо, Уильям.

Перед тем как сдвинуться с места, Ричард провожает взглядом спешащего по улице Билла, ангела, держащего путь к очередной ванной, спальне, кухне, к кому-то с рассеянным склерозом, раком или «альцгеймером», — чистить зубы, мыть головы и гениталии, массировать, одевать, кормить, распевать одновременно с этим популярные песенки и дарить некоторым свободу делать что-то в пределах их сил, пока эти силы еще есть.

Боже, храни Билла.

В трех кварталах от своего дома Ричард входит в ворота Паблик-гарден, бостонского общественного парка. И все, он уже выдохся. Когда он просто стоит или проходится из спальни до гостиной, его ноги кажутся ему крепкими, все еще работающими и послушными, нормальными. Находясь дома, он может убедить себя в том, что БАС поразил его тело только выше пояса. Возможно, даже стоит вернуть это чудовищное инвалидное кресло стоимостью 27 тысяч долларов, которые страховка не покрыла. Но в квартире площадью 1400 квадратных футов всего с одной спальней он не особо нагружает работой свои квадрицепсы, задние мышцы бедер и икры.

Три квартала от парадного крыльца, у которого они расстались с Биллом, совершенно вымотали Ричарда. Кости наполнились камнями и невозможно отяжелели, ноги превратились в мешки с песком, и у него не осталось сил их передвигать. Даже когда он стоит на одном месте, его пошатывает. Ему нужно сесть. Ближайшую скамейку он замечает за поворотом возле конной статуи Джорджа Вашингтона и пытается определить на глаз, сколько до скамьи шагов. Прикидывает — около тридцати, и всерьез опасается, что не сможет до нее дотянуть.

Это ненормально. Ненормально, что прогулка в три квартала выматывает сорокапятилетнего мужчину так, что ему может не хватить сил на тридцать последних шагов. Отрицать бессмысленно. БАС проник в двигательные нейроны, обеспечивающие работу мышц в ногах, и прогулка через три квартала загнала Ричарда в кротовину, жалкую, но вполне достаточную для того, чтобы разоблачить это зловещее вторжение. Он представляет себе, как его тело противостоит этому нападению, как в каждом нейромышечном соединении разгорается молекулярная война с БАС, как невидимая армия сражается с вероломным противником, превосходящим ее по численности и вооружению, с приказом стоять до последнего. Армия удерживает свои позиции в ногах Ричарда, когда тот сидит дома, но когда ей приходится перенаправлять половину своего состава на совершение прогулки до Паблик-гарден, создается угроза для обеспечения обороны, БАС переходит в наступление и враг готов взять территорию под свой контроль. Его армия отзывает войска. Каждый солдат нужен в окопах. Никакой больше ходьбы!

Но он упрямо переставляет ноги, и каждый шаг — мучительное наказание. В голове раздаются голоса Билла, Кэти Девилло и невролога, которые распекают его на все корки. Когда он так устает, ходьба становится для него опасной. Нарушается координация. Особенно беспокоит, что он начнет подволакивать обессилевшие ноги, запнется о неровную дорожку и полетит на землю. Не имея возможности задействовать руки, чтобы смягчить удар, он здорово рискует: каждое падение чревато травмой головы, переломом и посещением отделения неотложной помощи.

До цели остается двадцать футов, а у него быстро заканчиваются запасы горючего и веры. До сих пор неподъемные, ноги теперь кажутся еще и ненадежными, пошатывающимися башнями, сложенными из деревянных блоков, что грозятся обрушиться под ним при каждом шаге. Кровь стремительно циркулирует по сосудам, проносится через камеры сердца, умоляя поспешить, пока он еще не упал. Ричард оглядывается. Насчитывает пятерых человек, которые находятся достаточно близко, чтобы услышать его окрик, но они с тем же успехом могут быть в Тимбукту, ведь он ни за что не обратится к кому-либо из этих незнакомцев за помощью.

Точно так же он никогда не обратится к своему отцу и братьям в Нью-Гэмпшире или дочери в Чикаго. Не сможет обратиться ни к Тревору в Нью-Йорке, ни к своей медицинской бригаде из Масс-Дженерал[23], ни даже к Биллу, который занят сейчас своим следующим пациентом. Ричард один в Паблик-гарден. Один у себя дома. Один со своим БАС. И его вдруг охватывает совершеннейший ужас.

Ричард едва может дышать, но душит его страх, а не БАС. Кажется, будто с каждым вдохом ужас крепчает, словно кровь переносит теперь панику вместо кислорода. Страх заключает все тело в тиски, а легкие в клетку, еще более парализующую, чем болезнь, и Ричард не может двинуться с места. Втягивает маленькими глоточками острый воздух. Надо продолжать идти, если он все-таки хочет добраться до скамейки. Ричард находит слова, чтобы себя подбодрить, ставит перед собой определенную задачу. Не останавливаться. Он делает мелкие шажки, часто дышит, не сводя глаз со скамейки, а приблизившись к ней, наклоняется вперед, запрещая своим ногам останавливаться. Либо пан, либо пропал. Не. Останавливаться. Не. Останавливаться.

Еще два неверных шага — и он валится на скамью лицом вниз. Правая щека, плечо и бедро уже начали болезненно пульсировать. К утру выступят синяки, их происхождение придется объяснять Биллу. Выпрямившись, Ричард с победным видом усаживается, вот только победителем себя совсем не чувствует. Панический страх разом схлынул, оставив его растревоженным, выжатым как лимон. Можно счесть это предостережением. Он оглядывается на парковую дорожку, которую смог одолеть, и смотрит дальше, за ворота. Чуть больше трех кварталов — долгий путь домой. Столько шагов, что и не сосчитать. Слишком много шагов, и точка.

В худшем случае он проведет ближайшие два часа на этой скамейке. Мелани позвонит в 13:30 и заберет его отсюда. Но он надеется на лучшее развитие событий. Всегда таким был. Немного отдохнет — и, Бог даст, наберется сил в ногах и смелости проделать обратный путь самостоятельно.

Парк в это время года выглядит идиллически. Ричард замечает парочку уток в пруду, но ни прогулочных лодок-лебедей, ни самих лебедей уже нет, не сезон. Туристов тоже нет. Мимо него проходят лишь бостонцы: молодой человек азиатской внешности, похоже студент, тащит на спине рюкзак больше себя по размеру; женщина в кроссовках и объемном черном зимнем пальто несет большой черный зонт, вперив взгляд в землю, — Ричард озадаченно поднимает глаза к чистому голубому небу, — бизнес-леди шагает, держа двумя пальцами прозрачный пластиковый чехол с одеждой из химчистки, на зимнем ветру он развевается, точно парус, за ее спиной, сумочка подпрыгивает на бедре, каблуки ударяют по земле в ускоренном темпе, — видимо, куда-то опаздывает; приземистый итальянец с выпирающим животом болтает по телефону с сильным бостонским акцентом, важно ступая в дорогих на вид кожаных туфлях.

Большинство прохожих идут поодиночке: каменные лица, белые провода, свисающие из ушей, — ни дать ни взять роботы, подпитываемые приборами, которые они держат в руках. На него никто не смотрит. Не то чтобы смотрели и отводили взгляд. Его просто-напросто не замечают. Он часть городского пейзажа, столь же непримечательный, как и скамейка, на которой сидит.

На деревянное сиденье нахально вспархивает воробей и наклоняет головку то в одну сторону, то в другую. Они с Ричардом встречаются взглядами, и воробей спрыгивает на землю. Склевывает там что-то и улетает.

Все живое пребывает в движении, направляется куда-то, разговаривает, идет, клюет, летит, чем-то занимается. Жизнь не статична. В нем же с каждым днем все понемногу останавливается, закрывается, отключается. Чуть меньше движения. Чуть меньше жизни. Он превращается в двухмерный натюрморт, неумолимо соскальзывая в иное измерение больных и умирающих.

Мимо проходит женщина. Чем-то она напоминает ему Карину двадцатилетней давности. Ее длинные волосы и тот лиловый шарфик. С Кариной он познакомился на мастер-классе Шермана Лейпера по исполнительской технике. Хотя Ричард обратил на нее внимание в первый же день, прошла добрая часть семестра, прежде чем он решился заговорить с ней. У него, новоявленного выпускника государственной средней школы в Нью-Гэмпшире, еще не было опыта общения с девушками. Его отец постоянно ставил под сомнение мужскую состоятельность сына-подростка откровенными издевками и бормотанием под нос уничижительных замечаний. В доме и городе, где всем заправляли ярые любители спорта, парень, любящий стучать по клавишам, считался слюнтяем и его решительно отправляли «в отстой». Уже забракованный отцом, братьями и одноклассниками, он меньше всего хотел, чтобы его отвергла еще и Дженни, Стейси или какая-нибудь другая симпатичная девчонка, к которой он неровно дышал. Взамен он переносил глубоко личные переживания, чувство тоски и неразделенной любви на свою игру. Он посвящал все внимание фортепиано, а не девушкам и оградил свое юное сердце от боли, вызванной осуждением за то, что он странный, неправильный и недостаточно хороший, притворяясь, что ему нет дела до чужого мнения.

В Кёртисе главенствовала музыка, а не спорт, и девушек влекло к музыке, даже лучше того — к музыкантам. Точно зернышко, пребывавшее в ожидании питательной почвы и света, уверенность Ричарда в обращении с девушками расцвела в Кёртисе пышным цветом.

В тот первый день занятий по исполнительской технике на Карине был лавандовый шарфик; она повязала им свои длинные темно-русые волосы. Ричард помнит ее большие зеленые глаза и бледное лицо, пухлую нижнюю губку, на которую он то и дело посматривал, отвлекаясь от лекции и грезя о ее мягкости во время поцелуя. Потом Карину вызвал Шерман Лейпер, и она заговорила. Ричард уже забыл вопрос, но все еще помнит, как звучал ее ответ: с польским акцентом, на изумительно прелестном ломаном английском. Ричард сидел там плененный, зачарованный, возбужденный, ревнующий — ведь она говорила не с ним. В ее голосе Ричарду чудилась мелодия из экзотических звуков и модуляций, песня, которую ему хотелось выучить.

Он любил мелодию ее голоса, но в конечном счете влюбился в ее бесстрашие: она в восемнадцать лет оставила родину, семью, родной язык — все, что ей было знакомо. Хотя его история была не столь драматична, он чувствовал между ними некоторое сходство. Их объединяла независимость, ощущение, что им некуда возвращаться, что их спасет музыка, что все зависит от их учебы здесь. Кёртис знаменовал для Ричарда путь к свободе и самореализации, и он обнаружил, что Карина следует тем же путем, идет с ним рядом нога в ногу, держа его за руку и улыбаясь. Общая страсть к исполнению Шопена и Шумана перетекла во взаимную страсть друг к другу. Их отношения в Кёртисе были бурными и эмоциональными, а все дни и все ночи заполнены лекциями, уроками, практическими занятиями и сексом.

Ричард вздыхает, когда из темных уголков сознания поднимаются горькие воспоминания, набирая предельную четкость. Он удивлен, что они так долго не пробивались наружу. Ему тяжело предаваться этим старым, счастливым воспоминаниям о Карине, оттого что в них врываются другие, ужасные картины, властно требующие такого же внимания. В горе и в радости. Горе и радость — нерастворимые элементы, простые числа, масло и вода. Его хорошие и дурные воспоминания о Карине не смешиваются, не уравновешивают, не нейтрализуют и не исключают друг друга, те и другие остаются с ним, и они идеально сохранились.

Перед глазами проигрываются видео из его банка памяти — их первый совместный кофе в студенческом холле, первый секс, последний секс; он смотрит, как она играет на фортепиано, или, так точнее сказать, чувствует, как она играет на фортепиано; любовь в ее зеленых глазах, когда он выступил с Кливлендским оркестром, это был его первый большой успех; ненависть в ее зеленых глазах за обеденным столом после их переезда в Бостон; утро того дня, когда родилась Грейс; операция Карины; день, когда все, во что он верил, пошло прахом, — и его переполняет слишком много эмоций. Он счастлив, влюблен, предан, раздавлен, охвачен похотью, отвращением, гневом, сожалением. Чтобы выпустить их из себя, ему надо бы посмеяться, поплакать или поорать, а может, и все сразу, что не составило бы проблем, будь он дома, а не на скамье в городском парке. Проходящие мимо люди подумают, что он спятил. Он и чувствует себя малость спятившим.

Ему нужно выбросить Карину из головы. Сейчас он пойдет домой. Ходьба потребует напряжения всех его умственных сил.

Ричард стоит рядом со статуей Джорджа Вашингтона, когда слабительное вдруг начинает действовать. Толстый кишечник сводит мощнейшей судорогой, вслед за чем внутри возникает ощущение сильнейшего давления: пятидневный товарняк несется на всех парах к платформе, вот прямо сейчас. Боль и страх не сдержаться пригвождают Ричарда к месту, не давая двигаться. Но двигаться надо. Он в трех кварталах от дома.

Несколько шагов вперед — и от прикосновения холодного воздуха к покрывшемуся испариной лбу Ричарду кажется, что его бросило в холодный пот и мутит, точно он на грани обморока. Он не успеет. Должен успеть. Вспоминает свой девиз. Не останавливаться. Застоявшиеся в течение пяти дней отходы пришли теперь в движение и настаивают на эвакуации. Он с таким трудом передвигает ногами и одновременно удерживает все это в себе, что у него на глазах выступают слезы. Не. Останавливаться. Не. Останавливаться.

Исключительно силой воли и каким-то чудом он добирается до парадного крыльца своего дома. Позыв к испражнению звучит теперь просто оглушающе, из-за форсированной перистальтики фекалии и вода бурлят внутри, давя на нижний клапан. Невтерпеж.

Прижав подбородок к груди, Ричард из последних сил произносит так громко, как только может:

— Активировать управление голосом. Позвонить Беверли Хаффманс.

Телефон звонит, и звонит, и звонит, и звонит.

— Здравствуйте, вы позвонили Беверли Хаффманс. Пожалуйста, оставьте сообщение после звукового сигнала.

— Беверли, это Ричард Эванс, ваш сосед. Я у входной двери внизу. Вы дома? Откройте дверь, если получите это сообщение. Пожалуйста. Мне нужно войти. Завершить звонок.

Черт. Куда она подевалась? Он нажимает дверной звонок подбородком. Никто не отвечает. Не в состоянии придумать ничего другого, он пробует набрать номер повторно. Телефон звонит один раз и переключается на автоответчик.

— Завершить звонок.

Он буквально держит свое дерьмо при себе, обещая своему телу, что облегчится, как только окажется дома. Штаны стянуть он не может, но представляет себе, как обделается в уединении своей собственной ванной. Теперь, когда он уже стоит на крыльце, у него не осталось сил сдерживаться. Его кишки окончательно потеряли всякое терпение и самообладание. Он может поклясться, что ему выдавливают глазные яблоки.

Идти некуда. Общественные туалеты не вариант. Рук, почитай, нет. Можно позвонить в 911, меньшее из двух постыдных зол. Стоп. Он вспоминает про другого соседа.

— Активировать управление голосом. Позвонить Питеру Диксону.

Телефон звонит дважды.

— Питер у телефона.

— Привет, Питер. Это Ричард Эванс, твой сосед. Ты дома?

— Нет, в Нью-Йорке. Нужна какая-то помощь?

— Да нет, не бери в голову, спасибо.

— Все в порядке?

— Угу. Слушай, мне пора. Завершить звонок.

Он вспоминает о ключе, лежащем в кармане. Прямо вот в этом чертовом кармане, но туда не залезешь. Он поворачивается лицом к улице и ищет взглядом того, кто сможет помочь. По тротуару, приближаясь к крыльцу, трусцой бежит молодая женщина.

— Простите! — надрывно выкрикивает он с верхней ступени, поскольку не может быстро спуститься на тротуар или махнуть рукой.

Женщина его замечает. Слава богу. Она вынимает из уха наушник и приостанавливается.

— Вы не могли бы мне помочь? Достать из моего кармана ключ и открыть мне входную дверь?

На ее лице возникает маска отстраненности. Испугалась.

— Извините, — бросает она и убегает, не оглядываясь.

— Постойте! Пожалуйста!

Она удаляется от него, практически перейдя на спринтерский бег. Ричард может только вообразить, как выглядит и звучит со стороны: потный разбитый лоб, висящие плетьми руки, согнутая фигура, жуткий монотонный голос. Он бы и сам сбежал.

На его стороне улицы нет ни души, а голос слишком слаб, чтобы он мог докричаться до прохожего, выгуливающего собаку в парке. Опускает взгляд на телефон. Время 12:20, до прихода Мелани еще час с лишним. Он не дотерпит. Может, они смогут прислать кого-нибудь другого, но прямо сейчас. Точно!

Он активирует голосовое управление телефоном. От прокатившейся по телу болезненной, давящей волны его сгибает пополам. Он знает, это его последний шанс. Он едва может говорить.

— Позвонить в «Керинг хелс»[24].

Раздается три гудка.

— Алло?

— Это Ричард Эванс. Вы можете прислать ко мне кого-нибудь прямо сейчас? У меня нет возможности ждать Мелани. Это срочно.

— Ричард? Это Карина.

Что? Как? Его голос, его смазанный, невнятный, едва слышимый монотонный голос. «Керинг хелс». Карина.

— Прости, я… я…

— Я в городе. Буду через пять минут.

— Пожалуйста, просто оставь меня одного. Мелани будет здесь в час тридцать.

— Помолчи.

В наступившей тишине гаснут последние отзвуки их внутренней истерики, спровоцированной обоюдным страхом предстоящей встречи. Они в ванной Ричарда. Карина могла бы оставить его здесь. Но по какой-то причине, сама еще не разобралась по какой, не сделает этого, так что обсуждать тут нечего.

Карина отстегивает передатчик с надписью «BlueAnt» с воротника его пальто, снимает через голову висящий на шее телефон и кладет оба устройства на столешницу. Затем расстегивает на Ричарде зимнее пальто, выпуская наружу вонь, которая была до этого заперта под непроницаемыми прослойками пуха и водоотталкивающего верхнего материала. Зажимает рукой рот и нос, что нисколько не спасает от едкого зловония, быстро отравляющего воздух в ванной комнате.

В голове вспыхивает воспоминание. Летний полдень. Грейс два годика. Вооружившись одним лишь невинным намерением вытащить из машины шезлонг, Карина открывает багажник, и в нос ей ударяет резкий гнилостный смрад испачканного и забытого внутри памперса, запекавшегося на тридцатиградусной жаре несколько дней. Запах, что исходит сейчас от Ричарда, того же рода, но куда отвратительнее. Она отнимает от лица бесполезную руку и сглатывает подступившую тошноту.

Собирается глубоко вдохнуть, как привыкла делать, готовясь к чему-то потенциально болезненному или пугающему — озвучить первую ноту Гольдберг-вариаций Баха на репетиции миллион лет тому назад; тужиться в родах, производя на свет Грейс; ответить сегодня на звонок Ричарда, — но одумывается. Глубоко вдохнуть сейчас значит наглотаться еще больше распыленного в воздухе абсолюта сточной канавы. Вместо этого Карина натягивает ворот своего свитера на нос, создавая импровизированную маску, и делает мелкие опасливые вдохи через трикотажную ткань.

Карина поднимает голову и оказывается нос к носу с Ричардом. Его худые, гладко выбритые щеки мокры от слез, которые ему не смахнуть, а в глазах, всегда на ее памяти смотрящих грозно, читается покорность. Их униженное, виноватое выражение столь ошеломительно нетипично для него, что она не может отвести взгляд в сторону. Прикрыв глаза, он больше их не открывает — вероятно, не в силах вытерпеть, что кто-то стал свидетелем его фиаско, — и она благодарна за то, что он отгородился таким образом и не видит, как у нее самой глаза наполнились слезами.

В то время как музыка, особенно живая, легко может вызвать отклик в ее сердце — наливающиеся силой звуки, рождающее великий трепет мастерство исполнения, горе, о котором поется в песне, — она никогда не плачет просто так. Карина выросла в стране, находящейся под давлением со стороны русских, и повидала больше слез, чем многие проливают за всю жизнь, еще до того, как научилась сама зашнуровывать себе ботинки. Совсем юной научилась делать вид, будто ее ничто не трогает, сдерживать слезы жалости или сочувствия за массивными, неприступными стенами. Карина сухими глазами наблюдала за тем, как рыдали тщедушные малыши в очереди за бесплатным питанием, в которой она исправно простаивала по два часа с лишним каждый день после школы; как господина Новака, живущего через улицу, вырвали из рук бьющейся в истерике супруги и шестерых плачущих детей и забрали в тюрьму за кражу свиной головы с соседской фермы; как обливалась слезами ее мать, пока дочь собирала чемодан перед поездкой в Швейцарию. Карина уезжала на полгода работать няней, но мать знала, что шестью месяцами все не ограничится, что работа няней служит просто-напросто благовидным предлогом для получения паспорта, что Швейцария всего лишь перевалочный пункт по пути в американский колледж и что она может больше никогда не увидеть свою девочку.

Вот Карину и нервирует, что слезы Ричарда как-то ухитрились найти уязвимое место в ее обороне. Она откашливается, стараясь выбросить эти мысли из головы и сосредоточиться на стоящей перед ней задачей. Она расстегивает его джинсы и, ухватившись по бокам за их пояс и резинку бо́ксеров, одним сильным рывком стаскивает их до колен.

У нее ушло больше пяти минут, чтобы добраться до крыльца дома Ричарда. Когда он позвонил, она находилась от него не дальше чем за милю, но несколько минут заняла парковка. Часть жидкого, поносного дерьма, стекшего по его ногам, уже засохла, и сквозь эту корку, точно сорная трава из высохшей земли, пробиваются жесткие черные волоски. Основательная куча пристала к трусам, остальное же налипло, как глазурь на торт, к его заднице и яйцам. На такое она не рассчитывала.

— Ладно, на одной ноге устоять сможешь?

— Слишком устал. Боюсь, упаду.

— Держись за мои плечи.

— Не могу.

— Ах, ну да. Тогда обопрись о стенку за твоей спиной.

Карина крепко держит его за оголенную талию, а он, мелко шаркая, пятится, пока не упирается в стену.

— Подними, — присев перед ним на корточки, командует она, похлопывая его ладонью по левой голени.

На нем уже нет обуви, так что она полностью стягивает джинсы и боксеры с одной ноги. В результате протаскивания через испачканную штанину вся его нога целиком измазывается дерьмом. Немаленький его кусок вываливается из боксеров и падает на пол ванной. Белую стену за спиной Ричарда его задница расписала коричневым. Боже милостивый!

— Теперь другую.

Ричард поднимает правую ногу, и Карина стаскивает штаны и боксеры через обтянутую носком ступню. Смотрит на свои руки и мгновенно об этом жалеет — дерьмо Ричарда измазало большой палец правой руки и костяшки, попало под недавно накрашенные ногти, въелось в аккуратно обработанные кутикулы. Ее импровизированная маска сползла с носа, но она не хочет притрагиваться к свитеру выпачканными руками, поэтому оставляет все как есть. Вонь, грязь, свои руки. Накатывает тошнота. Раз, другой.

— Прости, — извиняется он.

Ей нельзя сейчас останавливаться, чтобы помыться, иначе она не сможет довести дело до конца. Нужно продолжать.

— Подними.

Она стягивает сначала левый носок, потом правый. Встает и, ухватив свитер снизу, пытается подтянуть его вверх, чтобы снять через голову, но руки Ричарда только мешают, он застрял. Ну и что ей теперь делать?

— Надо по одной руке, — подсказывает Ричард.

Карина с трудом проталкивает через узкое отверстие сперва левую руку, потом правую, затем голову. И вот он стоит перед ней совершенно голый, в дерьме, слезах и муках стыда.

Она включает душ. Ричард залезает внутрь. Карина подхватывает с края ванны губку и заливает ее жидким мылом.

— Уже все хорошо. Мелани закончит.

— Помолчи.

Начав его мыть, притрагиваться к плечам, груди, животу, она вспышкой осознает, что пусть и гораздо более исхудавшее, чем она помнит, но перед ней находится обнаженное тело Ричарда, тело, которое она любила, целовала, обнимала, прижимала к себе, согревала по ночам, ласкала, трахала, избегала, презирала, ни во что не ставила, проклинала, ненавидела. В ее сознании прокручивается полное меню воспоминаний и чувств, связанных с этим телом, неуместных в этой странной ситуации. Она отказывается их просматривать, игнорируя историю его тела, и вместо этого сосредоточивает внимание на выполняемых ею обезличенных действиях. Губка, ягодицы, мыло, нога, вода, пенис, снова мыло, яйца, губка, другая нога.

Наконец в сливное отверстие уходит прозрачная вода. Карина оставляет Ричарда стоять на месте, идет в кухню, находит там мусорный мешок и возвращается в ванную. Отыскивает на джинсах чистое место и, орудуя рукой на манер клещей, перемещает их в мешок для мусора. Проделав то же самое с носками, трусами и рубашкой, завязывает горловину мешка узлом, чтобы запечатать запах внутри. Хотя она уверена, что не касалась измазанной поверхности, ей кажется, будто у нее опять грязные руки. Она тщательно моет их в раковине самой горячей водой, которую только может вытерпеть. Потом перемывает еще раз.

Снова подходит к душу и выключает воду. Ричард выбирается из ванны, и она вытирает его сухим полотенцем, после чего они молча направляются в спальню. Карина без подсказок находит вещи и одевает его.

Всё. Готово. Они наконец могут посмотреть друг на друга.

— Вот же ж срань господня, — вырывается у Карины.

Ричард смеется. Она не собиралась шутить, но в ней бурлило столько адреналина, что сохранить бесстрастное лицо оказывается выше ее сил, и она смеется вместе с ним. Они хохочут гулко, безудержно, шумно переводя дыхание, и от этой эмоциональной разрядки у обоих становится легче на душе. У них с Ричардом давно не было общего повода для смеха.

— Я дождусь Мелани, — предлагает она, сообразив, что уже почти половина второго.

— Ладно.

Карина проходит за Ричардом в гостиную и садится на диван с ним рядом. Он включает телевизор, наступив на приклеенный к полу пульт. Побродив по каналам и не обнаружив ничего интересного, выключает телевизор. Они сидят бок о бок в тишине, ожидая Мелани, ни обсуждать, ни делать им нечего, что усугубляет первоначальное стеснение до более чем неприятных ощущений и почему-то вызывает чувство даже большей неловкости, чем тот дерьмовый аттракцион, который они только что пережили в ванной.

— Так что ты делала в Бостоне?

— Ходила к врачу.

— А-а-а.

Он не спрашивает зачем и все ли с ней в порядке. Она его не винит. Ящик Пандоры лучше держать закрытым.

— Когда ты позвонил, я как раз выезжала из паркинга.

Она проходила ежегодный осмотр у гинеколога, следующий состоится только через год. Надо же было так совпасть, что, когда он набрал ее номер, она оказалась в какой-нибудь миле от него и при этом была свободна от дел. Карина оглядывает комнату — рояль, кресло-коляска, письменный стол со стулом, телевизор и кофейный столик. Переводит взгляд на Ричарда:

— Надолго приходит Мелани?

— Примерно на час.

— Тебе помогает кто-то еще?

— Кто-нибудь всегда приходит по утрам на полтора часа, обычно это Билл. Еще кто-нибудь появляется вечером, чтобы помочь поужинать и подготовиться ко сну.

— Получается около четырех часов в день?

— Да, где-то так.

Она думает о тех плюс-минус двенадцати часах в сутки, когда он не спит и остается наедине с собой, без всякой помощи, и обо всех тех бедах, которые могут с ним приключиться. Что, если он упадет? Проголодается? Подавится? Изгадит свои брюки прямо на парадном крыльце, потому что не смог попасть в дом?

— Тебе требуется больше помощи.

— Знаю. Но я теперь не работаю. Мне она не по карману.

Она думает о ступенях и об этом его инвалидном кресле. Ситуация невыносимая.

— Ты вроде выставил квартиру на продажу.

— Мой риелтор говорит, что я запросил слишком высокую цену, но мне не хочется ее снижать и терять деньги. Положим, это не имеет значения. У меня огромная ипотека. Денег все равно высвободится недостаточно.

Она не указывает на то, что для Ричарда важно поскорее переехать в жилье без лестниц, а уж соображения ликвидности вложений можно оставить на потом. Она знает, какой у него отец и братья. Отец помогать не будет, братья не смогут. Жалко, что его матери уже нет на этом свете. Уж она бы сына не бросила. Его агент живет в Нью-Йорке.

— Подруга имеется?

— Нет.

— Так не может больше продолжаться.

Не это ли слово в слово она сказала ему, когда наконец попросила развода, — только имела в виду себя, а не его? Карина поджимает губы в попытке сдержаться и не озвучить то, что вертится на языке. Мелани вот-вот появится в дверях и прервет этот диалог, и если Карина стерпит сейчас, то у нее получится промолчать.

Она смотрит на Ричарда, и тот кивает, а ей не понять, с чем именно он соглашается: со сказанными ею словами или с ее невысказанными мыслями, которые, как ей внезапно приходит в голову, он умеет читать. Безумие какое-то. Она не может на это пойти. Не может взять и произнести это. Для этого нужно быть мазохисткой, идиоткой, сумасшедшей. Элис вот точно обзовет ее чокнутой. Она не может исправить все случившееся, если скажет то, что так и просится быть сказанным.

Едва она начинает соскальзывать по гладкому склону в панику, как на нее нежданно нисходит ощущение спокойствия, выправляя покосившийся внутренний пейзаж, и она осознает, что не важно, скажет она это сейчас или нет. Вздыхает. Смотрит на Ричарда, на его безжизненные руки, на инвалидное кресло, на рояль, и все уже ясно и решено, как будто бы это мгновение, весь этот день, вся ее жизнь были предопределены судьбой и она согласилась произнести последующие слова еще до дня своего рождения.

— Тебе надо вернуться домой.

— Знаю.

Не выпускают еще поздравительных открыток с трогательно-большеглазыми рисованными персонажами или с воодушевляющими цитатами, которые подошли бы для вручения в тот переломный момент в жизни, когда мужчина съезжается с бывшей женой. Вот уже восемь дней Ричард живет по адресу Уолнат-стрит, 450, — в доме, где прожил вместе с Кариной и Грейс тринадцать лет и откуда ушел после развода чуть более трех лет назад, в доме, который по результатам раздела имущества был передан Карине свободным от любых обременений. Точнее, живет Ричард на первом этаже, в бывшем рабочем кабинете, его старой берлоге, превращенной в спальню.

В практическом плане переезд прошел легко, как прогулка теплым летним деньком. Помимо одежды и туалетных принадлежностей, он забрал с собой только компьютер, телевизор, блендер и кресло-коляску. Все прочее оставил. Риелтор использует его вещи, чтобы представить квартиру в наиболее привлекательном свете, и говорит, что выигрышнее всего смотрится рояль. Это помогает потенциальным покупателям вообразить протекающую здесь светскую жизнь, особенно когда те узнают, кому принадлежал инструмент, который, кстати, по желанию можно приобрести вместе со всей обстановкой. Риелтор была в неописуемом восторге, когда избавилась от инвалидного кресла. По ее словам, за все те тридцать два года, что она занимается сделками с недвижимостью, ничто так не портило фэншуй в доме, как кресло-коляска с электроприводом.

Ричард оставил там даже свою большую двуспальную кровать, поскольку реабилитолог убедил его, что сейчас подвернулась идеальная возможность заказать медицинскую кровать, мол, она нужнее. Слабеющие брюшные мышцы плюс отсутствие рук — то еще испытание по подъему с плоской поверхности. Ему претило соглашаться на это предложение, но он вынужден признать, что на односпальной медицинской кровати с поднимающейся на шестьдесят градусов спинкой спит гораздо лучше, чем спал раньше на своем эргономическом матрасе, опираясь на две или три подушки, да и подняться самостоятельно стало в разы легче.

В эмоциональном же плане переезд был сравним с ураганом пятой категории. То, что Ричард убрался из этого дома, подальше от Карины и неразрешенных неурядиц между ними, и мог начать все заново в своей собственной квартире в Бостоне, казалось ему громкой победой, как если бы он выиграл важный приз, вышел из тюрьмы или получил разрешение окончить колледж, несмотря на то что годами заваливал обязательный для диплома предмет. Он помнит те первые утренние пробуждения и восхитительный момент осознания, что ее нет с ним рядом, ни в постели, ни даже под одной крышей, и ощущение облегчения и прилива сил, словно сбросил десяток лет. А сейчас он снова здесь, в одном доме с ней, сломленный, жалкий, немощный, умирающий.

Новая кровать Ричарда стоит там, где раньше находился его рояль — его страсть, его любовь, его жизнь. Именно сюда, по всей вероятности, если только Карина не ударится в панику и не позвонит в 911, за ним придет смерть. Он старается в упор не замечать свое смертное ложе, но игнорировать его полностью не получается. Даже когда Ричард не спит и не сидит на нем, когда устраивается за письменным столом или смотрит телевизор из глубокого мягкого кресла, он ощущает его близкое присутствие, его нетерпеливое ожидание.

Ричард рад, что живет на первом этаже и ему не нужно больше преодолевать три лестничных пролета или томиться у запертой входной двери, когда у него появляется настроение прогуляться. Он поднимает и опускает гаражную дверь при помощи голосового управления приложением на телефоне, а дверь между гаражом и прихожей Карина держит приоткрытой. Так что он может приходить и уходить без необходимости запасаться ключами или планами на случай непредвиденных обстоятельств.

Но есть и закавыка. В Бостоне он мог бродить где угодно, никем не узнаваемый, никому не интересный. Здесь же он знает всех соседей. Несмотря на их доброжелательные улыбки, похлопывания по плечу и разговоры, ему хотелось бы иметь возможность выйти на улицу и побыть там одному, не привлекая к себе непрошеного внимания. Он не желает, чтобы его видели в таком состоянии.

Кресло-коляска хранится пока в дальнем углу гаража. И слава богу, хоть глаза каждый день не мозолит. Когда оно ему потребуется, в доме нужно будет кое-что переделать. Карина полагает, что кресло пройдет в дверной проем, но проверять не проверяла. Он же провел бесчисленные часы в одиночестве своей гостиной, сидя напротив этого кресла, как будто играя с ним в гляделки, так что размер и форму своего заклятого врага запомнил намертво. Ему хватило одного быстрого взгляда в сторону входа, чтобы сразу понять: здесь нужно будет что-то придумывать. К входной двери ведет двенадцать ступенек. Придется либо расширять дверной проем между гаражом и прихожей, либо достраивать пандус к переднему крыльцу. Пандус, вероятно, обойдется дешевле. Ну или пузырек с таблетками.

Он сидит за компьютером, пишет отцу уже седьмое по счету письмо, которое так и не отправит. Ни одно из предыдущих шести не отослал, хотя сохранил их все. Зачем сохранял? На потом? «Потом» раньше означало некое туманное, неопределенное далекое будущее, однако после постановки диагноза перешло в режим реального времени. Когда у тебя год назад диагностировали болезнь, которая позволяет прожить в среднем три года, «потом» превращается в гребаное «сейчас». И все же время для него странным образом сжимается и растягивается. До полудня день может тянуться как целая неделя, а вечер того же дня пролетает буквально за минуту.

Должно быть, он сохраняет эти письма для своего смертного ложа? Для похорон? Еще вопрос, приедет ли отец вообще на его похороны. Отец, которому он мечтает разбить сердце новостью о том, что у его младшего сына обнаружили БАС. И тот бросит все дела, чтобы быть рядом с сыном, поддерживать его во всем, оставаться для него до конца самым большим героем… Где уж там, есть вероятность, что отец попросту не ответит, отчего, видимо, Ричард и не может заставить себя кликнуть на «Отправить». А если распечатать эти письма, свернуть их в трубочки, затолкать в стеклянные бутыли и зашвырнуть в Бостонскую гавань? Пусть их найдет чей-нибудь отец. Или все же удалить их?

Он печатает при помощи головной мыши. Камера, укрепленная на верхней части монитора ноутбука, фиксирует светоотражающую метку-«мишень», наклеенную на кончик носа Ричарда, и курсор на экране компьютера перемещается сообразно движениям головы. Когда эта технология только появилась, инструкция предлагала наклеивать датчик мыши на лоб пользователя, отсюда и пошло название. Но большинство людей предпочитают крепить метку к мостику очков или, как Ричард, к носу.

Дверь в его старую берлогу, то есть в его новую спальню, оставлена открытой намеренно: пришлось пожертвовать уединенностью ради возможности не призывать сюда Карину, иначе ей пришлось бы каждый раз выпускать и впускать его, точно собаку. Он как зверь в клетке. Свинья в загоне. Бывший муж в бывшем кабинете.

Несмотря на то что Ричард волен приходить и уходить, когда хочет, бо́льшую часть времени он просиживает в этой комнате, главным образом из опасения наступить на энное количество «яичных скорлупок»[25] и уцелевших мин, спрятанных под полом этого дома. В тесной компании своего письменного стола, телевизора и медицинской кровати он может иногда позабыть о том, что живет под одной крышей со своей бывшей женой и под ее присмотром. Хотя он и чувствует некоторое облегчение оттого, что Карина рядом, — вдруг срочно понадобится помощь? — ему страсть как не хочется ни о чем ее просить.

Он голоден. Придется еще два часа ждать, пока появится следующий по расписанию помощник и сделает ему смузи. Ричард замерз, и ему не помешало бы что-нибудь на себя накинуть. Будет думать о чем-то теплом. Ему хочется в туалет, и надо, чтобы кто-то подтер его после. Не имеет значения, что Карине в тот злосчастный, унизительный день в его квартире пришлось столкнуться с кое-чем похуже. Он потерпит.

Из-за переезда в пригород он был вынужден расстаться с Мелани, Кевином и еще одним помощником из числа постоянных. Они посещают только тех пациентов, что проживают в самом Бостоне. Но Билл сотворил чудо и остался с ним, хотя сейчас Ричард живет в девяти милях от той зоны, где работает Билл. Боже, храни Билла.

Через приоткрытую дверь до него доносятся звуки фортепианного урока, который полным ходом идет сейчас в гостиной. Ученик плох до безобразия. Ричард бросает незаконченное письмо к отцу и заглядывает в соседнюю комнату. Девочка-подросток. Сидит в ужасной позе, сильно ссутулившись. Карине следует указать ей на это. Ему требуется целая минута, чтобы понять, что безжалостному коверканию подвергается шопеновский Ноктюрн № 2 в ми-бемоль мажоре. Девочка играет деревянно, небрежно, с нескончаемыми остановками и исправлениями, и Ричард изводится на каждой паузе, на каждой незаконченной, повисшей в воздухе фразе, еле слышно моля ее взять наконец верную ноту. В довершение всего она постоянно забывает про бемоли. Девица явно не занималась самостоятельно на прошлой неделе. Будь он ее учителем, отправил бы домой, не дожидаясь конца урока.

Ричард возвращается к столу, но, устав от головной мыши, переключается на тыканье в клавиши зажатой во рту ручкой. Правда, такой метод является еще более трудоемким, поэтому он вообще забрасывает это занятие. Взамен делает глоток оставшегося с обеда молочного коктейля. Не ах. Пресный и меловой на вкус — наверное, «Эншуэ». Новая помощница Кенсия, приходящая в первой половине дня, оставила его на столе. Ричард делает еще один глоток. Определенно баночный и определенно не один из тех свежеприготовленных, божественно вкусных эликсиров, которые стряпает для него Билл. Но Ричард голоден и нуждается в калориях, Карина занята, а Билл вернется теперь только утром, так что придется перетерпеть.

Это его новая мантра. Он использует ее как в отношении безвкусных молочных коктейлей Кенсии, так и в отношении практически всего, связанного с его болезнью. Он никогда не будет больше играть на фортепиано, но вынужден слушать, как какая-то засранка в соседней комнате издевается над шедевром. Придется перетерпеть. Из соображений безопасности он не может жить один, поэтому вынужден переехать в свой старый дом к бывшей супруге, с которой давно разъехался. Придется перетерпеть. Кончик носа с каждой секундой чешется все сильнее, но если он потрется носом о край стола, стену или одеяло, то рискует сорвать наклейку для головной мыши и остаться без возможности пользоваться компьютером, если только не тыкать опять ручкой по клавишам до прихода следующего помощника. Придется перетерпеть.

Ричард опять усаживается в кресло и устремляет взгляд в окно, рассеянно слушая звуки пианино, доносящиеся через приотворенную дверь. Когда впереди слишком много нераспланированного времени, его мысли обычно забредают в царство «почему», не имеющих ответов. Почему он заболел БАС? Почему именно он? Ричард носится взад-вперед по знакомым улицам этих часто используемых нейронных сетей в своем мозге, стучась в двери и нажимая на звонки, но не в припадке жалости к себе, а скорее в приступе научного интереса. Поиски эти всегда бесплодны.

В десяти процентах случаев развитие БАС провоцирует исключительно генная мутация. Если у него наследственная форма БАС, то болен кто-то из родителей. Его отец, насколько известно, жив-здоров и вполне может дожить до ста лет. Мать умерла от рака шейки матки в сорок пять лет, так что у нее, надо полагать, могло быть изменение в гене и, следовательно, был риск заболеть БАС, если бы она прожила дольше. Но Ричард отбросил эту вероятность в считаные секунды после того, как впервые задумался о ней, узнав о своем диагнозе. Во-первых, слишком уж маловероятно и жестоко, что матери пришлось бы столкнуться не только с карциномой, но еще и с БАС. Во-вторых, и это более убедительный довод, родители его матери, бабушка и дедушка, умерли на девятом десятке. И оба, если память ему не изменяет, от инсульта. Никакого БАС. Так что свой БАС он получил не от матери.

От пяти до десяти процентов заболевших БАС страдают его семейной формой, которую вызывает сочетание генетических мутаций. Эти люди становятся жертвой преступного сговора своей ДНК. Без генетического скрининга определить именно наследственную форму БАС можно при наличии этого заболевания у двух кровных родственников. В семье Ричарда ни с одной ни с другой стороны БАС никто не болел. Он единственное червивое яблоко, гниющее на засыхающей семейной ветви. Так что у него не семейная форма БАС. Это единственное ободряющее открытие в серии его «почему» про БАС, так как это значит: Грейс в безопасности, жуткое чудовище не нападет на нее. Во всяком случае, она в такой же безопасности, как и все остальные.

Его форма БАС называется спорадической и обусловлена причинами иными, нежели унаследованный дефект ДНК, или дополняющими его. Должно быть, он подвергся вредному воздействию или занимался чем-то опасным, чтобы заработать такое заболевание. Но чем? Почему это случилось именно с ним? Он не бывший военный и никогда не курил. Оба этих фактора в силу причин, которых никто не понимает, повышают риск заболеть БАС. Может, он получил отравление свинцом, ртутью или облучился? Или у него недиагностированная болезнь Лайма? Могла ли она спровоцировать развитие БАС?

Вероятно, сказался сидячий образ жизни? Вдруг слишком долгое просиживание за роялем вызывает БАС? Он представляет себе наклейку с предупреждением на всех выпускаемых в будущем «Стейнвеях»: НЕВРОЛОГИ ПРЕДУПРЕЖДАЮТ: ИГРА НА РОЯЛЕ МОЖЕТ ПРИВЕСТИ К БАС. Ну нет, конечно.

Его детство и юность пришлись на семидесятые и восьмидесятые, когда бешеной популярностью пользовались полуфабрикаты. Может, его БАС вызван потреблением излишнего количества химических консервантов, добавок или сахарина. Может, все дело в недостаточном питании, нехватке каких-нибудь необходимых витаминов в критическом возрасте. К примеру, 1977 год он прожил почти исключительно на болонской колбасе, чипсах «Доритос» и напитках «Танг» из порошкообразной смеси. Из-за этого у него БАС? Он выпил слишком много порошковых соков? Съел слишком много замороженных стейков, бисквитных батончиков и тарелок с сухими завтраками?

Существует ли вероятность, что БАС провоцируется какой-нибудь венерической болезнью, еще не выявленным вирусом? Бывает ли БАС у девственников?

Кто вообще им болеет? Судя по тому, что он наблюдал в клинике, ответ — кто угодно. Он видел двадцатипятилетнюю студентку-медика, шестидесятипятилетнего «морского котика» в отставке, социального работника, художника, архитектора, триатлониста, предпринимателя, мужчин и женщин, черных, евреев, японцев, латиноамериканцев. Эта зараза политически корректна до предела. Никаких тебе предубеждений, аллергий или фетишей. БАС — убийца, обеспечивающий равенство возможностей.

Почему БАС развился у сорокапятилетнего концертирующего пианиста? А почему нет? Он так и слышит голос матери: «Не отвечай вопросом на вопрос». Но это единственный ответ, который он смог найти.

Только когда в гостиной смолкают звуки пианино, он понимает, что стискивал зубы. Боже, как только Карина это выносит? Музыка звучит снова, но на этот раз в исполнении Карины, которая демонстрирует, как в действительности должно звучать это произведение, что можно сделать с теми же самыми нотами. Ее исполнение прекрасно, оно окутывает его раздраженные нервы мягким одеялом. Ричард встает и подходит к двери, чтобы лучше слышать.

Почему Карина забросила фортепиано? Эти получасовые занятия для детей после уроков не в счет. Почему отказалась от карьеры пианистки? Он притворяется, что не знает, — как часто делает, заигрывая с этим конкретным «почему». В отличие от «почему» про БАС, на это «почему» имеется по крайней мере один доказуемый ответ. Однако его доказательство Ричард никогда не признавал вслух.

В пору студенчества Карина бесспорно превосходила его и талантом, и мастерством и могла бы так и оставаться лучшим исполнителем, чем он, построить карьеру не хуже, а то и лучше, чем была у него, но она бросила классическое фортепиано ради импровизационного джаза. Для Ричарда это было душераздирающим, даже отвратительным зрелищем — смотреть, как ниспосланный свыше талант используется неправильно, не ценится по достоинству, растрачивается впустую. Он, безусловно, более чем предубежден, но, по нему, Моцарт, Бах и Шопен — боги, а их сонаты, фантазии, этюды и концерты — шедевры, неподвластные времени, и каждая нота в них божественно прекрасна. Чтобы исполнять их на мировой сцене, необходимы образование, талант, страсть, техническая точность и бесчисленные часы усердной практики. Мало кто на земле способен на это. Карина — одна из этих немногих. Джаз же он находит небрежным, невнятным, неприятным на слух, такую музыку играют по большей части выступающие в кабаках невежественные дилетанты, и Ричард никогда не понимал, почему джаз так трогает душу Карины.

Даже если отбросить его снобистское, спору нет, пристрастие к классической музыке, самозабвенная увлеченность Карины джазом не могла привести ни к чему хорошему, о чем он ей не раз говорил и что, вероятно, ее только подстегивало. Если выстроить стабильную, уважаемую и приносящую хорошие деньги карьеру для классического пианиста редкая удача, то обеспечивать себя исполнением джаза — это все равно что получить работу на Луне. Единственный ничтожный шанс пробиться джазовая пианистка может ухватить, лишь играя с самыми лучшими, развивая, пестуя и совершенствуя себя как исполнителя бок о бок с другими высококлассными музыкантами с этим же редким призванием. Карине нужно было находиться там, где встречаются такие виртуозы, — в Новом Орлеане, Нью-Йорке, Париже или Берлине.

После окончания Кёртиса они с Кариной жили в Нью-Йорке. Она нашла себе постоянную работенку: выступала с потрясающим саксофонистом и ударником в клубе «Виллидж вангард». Денег это почти не приносило, зато делало ее счастливой. Она была в начале чего-то настоящего, впереди открывалось много возможностей, и они оба это чувствовали. Кто знает, что могло ждать ее в будущем, если бы они остались?

Ричард же вынудил ее переехать: принял предложение занять вожделенную должность преподавателя, которую представил Карине как необходимую для развития его карьеры. Работа в Консерватории Новой Англии, как оказалось, была не столь уж необходимой — не прошло и двух лет, как он запросто бросил ее ради гастрольной жизни. Ричард понимал, что, настаивая на переезде в Бостон, он застопорит карьеру своей жены и, вполне возможно, подло лишит ее заветной мечты, но так никогда ей в этом и не признался. И он понял это не по прошествии времени, а уже тогда, в поезде, уносившем их с нью-йоркского вокзала Пенн-стейшн на бостонский Бэк-Бей. Однако ничего не сказал. Оглядываясь назад, можно сделать вывод, что этот поступок был самым эгоистичным в его жизни.

До случившегося восемь дней назад переезда.

Но ведь это был не единственный ее шанс! Когда Ричард начал гастролировать, выступать с новым симфоническим оркестром в новом городе каждую неделю, каждый месяц, в течение многих лет, он был готов переехать, о чем ей и сказал. Его дом мог располагаться в любом городе — Нью-Йорке или Новом Орлеане — с таким же успехом, как и в Бостоне, захоти она этого. Карина выбрала дом 450 по Уолнат-стрит в пригороде, в девяти милях от Бостона. Ричарду ни за что не понять, почему она так собой распорядилась. Может, бесстрашная Карина испугалась? Наверное, тогда и начала увядать его любовь к ней…

Карина переходит к «Турецкому рондо»[26] Моцарта. Ричард слушает ее исполнение, вспоминая, какая она необыкновенная и какие решения они приняли или же не приняли и куда это их завело — Ричард в кабинете с БАС, Карина в гостиной, обучающая бестолочь, — и беззаботные моцартовские нотки вдруг звучат мрачно и зловеще. В Ричарде поднимается злость, но то не реакция разума, не мимолетное переживание, а хранящаяся глубоко в душе густая черная отрава.

Почему она занимается с несчастными школьниками, вместо того чтобы быть признанным музыкантом мирового уровня? Сколько она зарабатывает — долларов пятьдесят или сто в час? И проводит четыре получасовых урока в день? Как она собирается жить на такие деньги?

Слава богу, деньги на учебу Грейс уже отложены и хранятся в банке, но те скудные сбережения, что у него имелись сверх того, тают на глазах. Ричард ругает себя, что не обзавелся долгосрочной страховкой на случай нетрудоспособности или смерти. Но он не являлся наемным сотрудником в компании, которая предлагала бы пособия. Он был сам себе компанией, однако у него имелись молодость, здоровье и вся жизнь впереди, чтобы заработать более чем достаточно для своего образа жизни. В его представлении худшее, что могло с ним произойти, — это получить травму рук, которая поставила бы точку на его карьере. Но в этом маловероятном случае он мог бы преподавать, выступать с лекциями, устроиться в какое-нибудь учебное заведение. Вариантов масса. Он никогда и подумать не мог, что ему может понадобиться страховка. Принимал как должное, что с ним никогда не случится ничего плохого. Ну уж точно ничего катастрофического. А теперь поглядите на него. Ходячая катастрофа.

После всего этого вранья и предательств его до сих пор до глубины души огорчает, что Карина отказалась от столь редкой, дарованной свыше способности к классическому фортепиано, чтобы гоняться за возможностями играть джаз, а в итоге остаться ни с чем. Мозг посылает телу тщетные сигналы сжать кулаки. Злость смешивается с бессилием.

В этом не только его вина.

В ее глазах во всем виноват лишь он.

Она врала напропалую.

Заявила бы, что он первым ее предал.

Озябнув и промечтав последнюю пару часов о флисовой кофте, Ричард вдруг чувствует, что перегрелся. Нательная рубашка под его парализованными подмышками промокла от пота. Он ощущает себя выбитым из колеи, взбудораженным, словно ему срочно нужно сесть или уйти из дома, но вместо этого продолжает стоять у приоткрытой двери точно привязанный.

Карина перестает играть, теперь очередь переходит к ученице. В ее исполнении «Турецкого рондо» и близко нет ничего изящного или беззаботного. Ему вспоминается, как Грейс читала вслух, когда ей было лет пять-шесть: спотыкаясь на каждом слоге книжки «Квак и Жаб»[27], неоднократно впадая в отчаяние на каждой странице, теряя всякую надежду понять текст, поскольку все внимание до последней капли было сосредоточено на попытке тщательно произнести буквы. Безрадостное действо. Вот только Грейс он любит. А эту ученицу терпеть не может.

Нельзя так. Нельзя ненавидеть несчастную девчушку. Но внутри его живет едкая черная ненависть, и ей нужен объект приложения. Проще всего было бы выбрать БАС, но у БАС нет ни лица, ни голоса, ни пульса. Трудно ненавидеть то, что не является человеком.

Он ненавидит Карину. Ее отговорки. Ее вранье.

Он ненавидит себя. Свой эгоизм. Свои измены.

Почему сорокапятилетний концертирующий пианист заболевает БАС? Может, все дело в карме. Не исключено, что БАС — воздаяние за некий в равной степени чудовищный поступок. Или за ее поступок. А возможно, его БАС — наказание за их общие грехи.

Или, как ни странно, БАС — их шанс на примирение. Если они признают свою неправоту, попросят прощения за всю ту боль, которую причинили друг другу, и отпустят взаимные обиды, если погасят свой безнадежный кармический долг таким способом, может, Ричард выздоровеет. А если не выздоровеет, то будет исцелен иным образом. За них обоих. Он понимает, что подобные эзотерические размышления сродни загадыванию желания на падающую звезду, вознесению молитвы Богу или вере в предсказания магического шара.

Но отчего не попробовать?

Он захлопывает дверь ногой. Не может больше ни секунды слышать этот никуда не годный урок. Уж лучше он и дальше будет ненавидеть Карину и самого себя, чем ответит на это «почему».

Из своего откидного кресла в кабинете Ричард слышит, как Карина напевает «Детка, на улице холодно». Она провела в кухне весь день, готовясь к Вигилии, польскому сочельнику. Это ее самый любимый день в году, и Карина устраивает традиционный ужин с двенадцатью переменами блюд. Она поет и стряпает с раннего утра, твердо намереваясь хорошо отметить праздник, даже если никто больше в доме 450 по Уолнат-стрит не составит ей компанию. А может, она надеется, что ее упорная веселость вместе с бархатистыми ароматами жареного лука, чеснока, имбиря и дрожжевого теста пропитает весь дом и заразит хорошим настроением дочь и бывшего мужа.

Насколько Ричарду известно, Грейс всегда помогает матери с праздничным столом на Вигилию. Они надевают одинаковые красные фартуки. У Грейс особенно хорошо выходит маковец — роскошный маковый рулет. Мать и дочь объединяются в премилую команду, они поют и болтают, пока с нуля готовят этот особенный ужин.

Но не в этом году.

Грейс безвылазно сидит у себя в комнате с тех пор, как появилась в дверях два дня назад. В качестве невнятных объяснений своего затворничества она пока назвала усталость, головную боль и чтение. Время от времени Ричард слышит, как наверху по трубам бежит вода, и понимает, что Грейс зашла в расположенную над кабинетом ванную. Пару часов назад она молча спустилась в кухню — вероятно, чтобы прихватить еды, и прошмыгнула обратно в свою нору. Уже шесть вечера, а она так и сидит у себя наверху.

Они с Кариной голову сломали, размышляя над тем, что именно стоит рассказать Грейс, до того как она приедет домой на рождественские каникулы. Карина не хотела отвлекать ее от учебы, чтобы та не провалила итоговые экзамены, а Ричард переживал, что дочь будет шокирована его видом, если ее заранее не предупредить. Они пришли к компромиссу. Поскольку Карина, в отличие от него, не звучала как Сири[28] в запое, она и позвонила Грейс, намекнув, чего той следует ожидать по приезде домой.

Просто хотела, чтобы ты была в курсе. Папа вернулся сюда, в наш дом… Нет, мы не вместе. Ему нужна была помощь, поэтому он поживет здесь какое-то время… Я не сошла с ума… Все в порядке. Поговорим об этом, когда ты приедешь.

Ричард продолжает мысленно прокручивать момент встречи с Грейс. Отразившееся на ее лице потрясение не шло ни в какое сравнение с понятной неловкостью при виде своего разведенного, жившего отдельно отца, который вернулся в их старый дом. Хотя и этого бы хватило, чтобы голова пошла кругом. Дело было в его БАС — в поникших, висящих плетьми безжизненных руках, невнятном монотонном голосе, исхудавшей фигуре. У него был год на то, чтобы привыкнуть к этой происходящей исподволь метаморфозе. Он приспосабливается к каждой следующей потере, каждой деформации по мере их возникновения, поэтому, когда смотрит в зеркало или слышит свой голос, обычно фиксирует только самое последнее изменение. Отмечает разницу между девяносто девятью процентами из ста и подстраивается под нее. Ему не нужно при выявлении каждого очередного симптома, при потере каждого очередного фунта или согласного начинать с нуля. Он по большей части все еще в состоянии себя видеть и слышать. Так что новая неделя — новая норма.

Но Грейс в последний раз видела его еще до постановки диагноза. Ричард наблюдал за тем, как она меньше чем за секунду осознает все произошедшие с ним перемены, от нуля до сотни, и меняется в лице. У него перехватило дыхание, он и сам в ужасе оттого, что вызвал такую реакцию. Она отвела глаза и выдавила из себя тихое «привет». Одеревенелая и молчаливая, она терпеливо выслушала их тщательно распланированный вводный курс по БАС для начинающих. Затем, не сказав ни слова, ушла к себе в комнату.

Карина объявляет, что ужин ждет. Из своей комнаты выходит Ричард, на пороге столовой материализуется Грейс. Она неловко топчется, словно пугливый, готовый сорваться с места зайчишка. Карина зовет ее в кухню. Оставшись в столовой один, Ричард садится во главе стола, где сидел во время праздничных и званых ужинов на протяжении тринадцати лет, но место это кажется ему не знакомым, а чужим, нервирующим, неправильным. Столовая выглядит по-прежнему — тот же самый дубовый стол и стулья в чехлах оттенка слоновой кости, та же хрустальная люстра, те же серебро и фарфор, та же абстрактная картина в мятных и медных тонах, написанная маслом. Всё как всегда.

Вот только Ричард не мог измениться сильнее… Теперь он бывший муж, больной с БАС, завершивший карьеру концертирующий пианист. На этом стуле сидит чужак, непрошеный гость, статист, взявшийся за главную роль. По польской традиции Карина оставила за столом место для случайного путника, заблудившегося в ночи и проголодавшегося. Ричард встает и пересаживается. Сюда. Это место ему больше подходит.

Карина и Грейс снуют между кухней и столовой, таская тарелки, большие плоские блюда, миски и сервировочные ложки, пока Ричард сидит и наблюдает за ними, точно лишившийся власти король. Стол заполняется красками, ароматами и воспоминаниями. Борщ — свекольный суп ярко-красного цвета с терпким вкусом. Ушки — маленькие пельмешки с начинкой из обжаренных лесных грибов. Вареники, тушеная квашеная капуста, сельдь в сметане. Всего двенадцать блюд. Настоящее пиршество.

Вернувшись из последнего похода в кухню, Карина медлит, молча отмечая, что Ричард пересел, и со звяканьем ставит ванильный молочный коктейль на середину его тарелки. Садится, быстро произносит молитву, благословляя всех на грядущий год, затем отламывает кусочек хлеба от буханки вместо традиционного оплатка и передает буханку Грейс. Та хлеб отцу не предлагает. Карина с Грейс приступают к роскошной трапезе, а Ричард тем временем цедит свой коктейль.

Хотя Ричард все еще в состоянии принимать кое-какую мягкую пищу, например картофельное пюре и макароны с сыром, и, без сомнения, справился бы с сегодняшним супом и пельмешками, саму процедуру кормления он вынести не может. Уже пробовал с разными помощниками, терпел все эти их танцы с бубном. Сидел в слюнявчике и широко открывал ротик. Чувствовал себя при этом беспомощным, ни на что не годным, впавшим в детство. Быстро пресек это дело, пожертвовав милыми сердцу ароматами и привычной консистенцией, а также любимыми блюдами, требующими использования приборов, ради довольно ограниченного меню, состоящего из жиденьких супчиков, смузи и коктейлей. Он и так теряет контроль над своими мышцами, своей независимостью, своей жизнью. Пока в силах, будет кормить себя сам.

Вот он и посасывает свой ванильный коктейль, наблюдая за тем, как Грейс с Кариной уминают на его глазах праздничный ужин, и злясь оттого, что бывшая жена не подумала предложить ему свекольный суп в стакане с трубочкой. Ричард слишком уперт, слишком, по-глупому, обидчив, чтобы просить. Вместо этого он настраивается на картинки и звуки их трапезы: звякают приборы о фарфор, шумно прихлебывает суп с ложки Карина, передаются из рук в руки дымящиеся миски, жует с открытым ртом Грейс. Весь этот чувственный опыт — каждая праздничная, запретная его частичка — внушает ему отвращение. Даже Бинг Кросби, поющий «White Christmas», воспринимается им как личное оскорбление.

Никто не разговаривает. Грейс, болтушка от природы, не произнесла ни единого слова. Молчание всегда было плащом, которым она прикрывала свою злость или страх. Девушка быстро орудует вилкой, подчищая тарелку так, будто соревнуется с кем-то наперегонки и уже нацелилась заполучить главный приз. Она управляется с трапезой раньше, чем Бинг Кросби допевает свою песню. Грейс отталкивается от стола, ставит свою суповую миску на тарелку и встает, собираясь пройти в кухню.

— Ну-ка стой! — командует Карина. — Тебе не разрешали вставать из-за стола.

— С чего вдруг? Я все доела.

— Ты не попробовала ни пряник, ни маковец.

— Я не хочу ни пряника, ни маковца.

Грейс обожает и пряник, и маковец. Как и Ричард.

— Ладно, тогда просто посиди с нами. Вигилия еще не закончилась.

Грейс уступает и остается на своем месте, но десерт на тарелку не кладет. Ричард замечает, что она украдкой бросает на него быстрые, мгновенные взгляды, как будто смотреть на него чуть дольше может быть опасно. Одно дело — читать о БАС в Интернете, чем, как он предполагает, она и занималась в своей комнате наверху последние два дня, и совсем другое — сидеть напротив него за столом, когда между ними только тарелка с пряниками и пара мерцающих свечей, видеть эту дрянь вживую, во плоти, поселившуюся в собственном отце.

— Как прошли экзамены? — интересуется Карина.

— Ужасно.

— Надо же, а что случилось?

— Мне было не до учебы, читала про БАС как заведенная.

Ричард с Кариной с ошарашенным видом поворачиваются друг к другу:

— Но откуда…

— Ты заявляешь мне, что папа снова с тобой съехался, но отказываешься объяснить, с какого перепугу. Я скинула эсэмэску Ханне Чу, написала, что все это очень странно, она мне и рассказала.

— Прости, милая…

— Получается, Ханна Чу и бог знает кто еще были в курсе того, что у отца БАС, а я ни сном ни духом. Как же я рада быть частью этой семьи, или как вы там это называете!

— Именно по этой причине мы и не хотели тебе ничего рассказывать до экзаменов.

— Это же не вдруг случилось. Почему молчали?

— Я сама узнала только недавно, — оправдывается Карина.

Она все знала уже в июле, если не раньше. Как всегда — переводит стрелки, как всегда — праведница, как всегда — невинная овечка. Ричарду хочется вцепиться в эту ложь, доказать обратное, в кои-то веки вывести Карину на чистую воду перед Грейс, но голос слишком плохо его слушается, он не успеет и слово вставить и потому спускает ситуацию на тормозах.

— А что ты? — спрашивает Грейс, впервые обращаясь к отцу. — Почему ты мне ничего об этом не сказал?

Диагноз ему поставили аккурат накануне прошлого Рождества. Ему не хотелось портить Грейс праздник своими мрачными новостями. Потом наступил период полного отрицания. Он не мог даже шепотом, в одиночестве своей квартиры, где никто не мог его услышать, произнести, что у него БАС, какое там проговорить эти три буквы вслух своему единственному ребенку. Ричард продолжил свои гастроли, делая вид, что все в порядке, и еще три месяца не признавался Тревору в своем диагнозе. В скором времени правая рука ослабла еще больше — это ставило под угрозу качество его исполнения, его репутацию, его жизнь, — и игры кончились. Но он все равно не объявил миру о своем диагнозе. Тревор решил на некоторое время выдать его болезнь за тендинит. Так что поначалу в сокрытии новостей от Грейс не было ничего личного.

А потом стало. Он боялся дать дочери очередной повод его оттолкнуть, боялся, что она может отдалиться настолько, что их отношения будет уже не восстановить. Он еще до БАС не представлял себе, как все исправить и возможно ли это вообще. Чего уж тут скрывать, ленился и думал, что у них все впереди. А теперь у него БАС, так что у них нет двадцати лет на психотерапию и ему не хватит жизни, чтобы все уладить, к тому же он до сих пор понятия не имеет, как выправить положение. Начал-то он неважно.

— Я пытался. Много раз. Тяжело это. У тебя была сессия, потом второй семестр твоего первого года в университете. Не хотел портить тебе это потрясающее время.

— Не волнуйся, не испортишь.

Преданная своей матери чуть ли не с самого рождения, Грейс всегда винила Ричарда в несчастьях Карины и в их разводе. Сейчас, когда дочь сидит напротив, скрестив руки на груди и сверкая взглядом, Ричард может разглядеть еще одну черту Грейс, появившуюся, вероятно, не один год назад и подпитывающую ее гнев. До этого момента он никогда не замечал, что Грейс испытывает боль от предательства.

Каждый раз, когда Ричард изменял Карине, он изменял и Грейс. Он прокручивает в голове этот тезис, тщательно разжевывая его, как новую пластинку жевательной резинки. Одно дело — пропустить субботний футбол Грейс, или воскресный ужин, или вручение диплома в школе, потому что у него концерт в Майами. И совсем другое — пропустить все эти события, потому что он предпочел задержаться в Майами с женщиной, чье имя он сейчас и не вспомнит. Бо́льшую часть своего детства Грейс провела без отца в доме, и энное количество дней и ночей он отсутствовал, как раз будучи занят своими многочисленными изменами. Так что в некотором смысле он изменял и Грейс.

Он смотрит на свою дочь, которая со своими широко расставленными зелеными глазами и волосами цвета кофе всегда была копией матери, и видит в этих зеленых глазах обиду, в волевом подбородке — вызов, в линии рта — готовность защищаться. Он видит в лице дочери самого себя, и у него щемит сердце. Ни он, ни она не получили того отца, которого хотели.

— А дальше что? — спрашивает Грейс.

Если не считать редких визитов в выходные или свободные от учебы дни, Грейс не приедет теперь домой до конца марта, и то если не отправится в Дейтона-Бич, или Ки-Уэст, или куда там еще ездят нынче студенты на весенние каникулы. Еще три месяца. За это время может произойти сколько угодно изменений к худшему, изменений, после которых ему могут потребоваться питательный зонд, БиПАП, кресло-коляска, устройство для отслеживания направления взгляда, чтобы общаться, трахеостомическая трубка и инвазивная вентиляция легких. Бог даст, хоть помереть не успеет.

— Не знаю.

Атмосфера праздничного ужина проникнута одновременно полнейшей уверенностью и сиюминутной неуверенностью в будущем Ричарда, мыслимом и немыслимом. Никто не говорит ни слова, никто ничего не ест. Заканчивается последняя песня из рождественского альбома Бинга Кросби. В столовой повисает тишина. Ричард обводит взглядом еду, оставшуюся на столе, домашнюю пищу, от которой теплеет на душе и которую Грейс отвергла, отказываясь от этого тепла, — двенадцать блюд, приготовленных Кариной самостоятельно по рецептам, доставшимся ей от родителей и бабушек с дедушками. Он сосредоточивает внимание на маковце — сдобном рулете с маком, его любимом — и решает рискнуть.

— Карина, ты не могла бы дать мне кусочек-другой рулета?

Поначалу она не реагирует, сидит с отсутствующим видом, как будто не понимая его просьбы. Он еще ни разу не просил, чтобы она его покормила. Когда до Карины все-таки доходит смысл его вопроса, в ее глазах появляется настороженность:

— Не знаю. А тебе можно?

— Всего парочку кусочков, маленьких. Я запью их молочным коктейлем. Какая же это Вигилия без маковца?

Тут она сдалась. Карина падка на традиции. Все еще пребывая в неуверенности, она отрезает тонкий ломтик рулета и кладет Ричарду на тарелку. Потом садится на пустой стул рядом с бывшим мужем и поворачивается к нему лицом. Большим и указательным пальцем отщипывает маленький кусочек рулета размером с зернышко кукурузы и держит его на весу.

— Я ж не птичка. Покрупнее, пожалуйста.

По-прежнему неуверенно она берет неиспользованную вилку, приготовленную для случайного гостя, и отрезает скромный кусочек рулета. Встречается взглядом с Ричардом и осторожно отправляет кусочек маковца в его открытый рот.

Ричард смыкает губы и держит кусочек во рту. Если бы вкусовые рецепторы могли плакать от радости, они бы точно разрыдались. Рот наполняется слюной, так что, может, этим они и занимаются. Сочный рулет, сметана и сливочное масло, сладкий мед, легкий привкус лимона, твердые семена мака. Он жует. Жует! Он и не помнит, когда и что в последний раз жевал. Наверное, бейгл. Чем бы это ни было, в памяти не отложилось. Этот же рулет божественен, сочетание оттенков вкуса и текстуры создает во рту фейерверк ощущений.

Пережевав этот кусочек рая до состояния жидкой кашицы, которую можно было бы всосать через трубочку, как смузи, Ричард начинает сосредоточенно глотать. Никаких проблем. Высовывает язык, как ребенок, показывает, что все проглотил.

Вскидывает брови и кивает в сторону тарелки. Карина подцепляет вилкой следующую порцию. Ричард открывает рот, и она его кормит. Они удерживают зрительный контакт, пока он жует. Карина бдительно следит за ним на тот случай, если что-то пойдет не так. Ричард молча дает ей знать, что он в полном порядке.

Он проглатывает и этот кусочек, просит следующий. Пока занят пережевыванием, смотрит в решительные зеленые глаза Карины, и ни мучительной неловкости, ни жалости — того и другого он до ужаса боялся, если его начнут кормить, в особенности она, — нет и следа. Вместо этого между ними возникает ласковая близость, тихая нежность, которых он совсем не ожидал. После следующего кусочка она вытирает ему салфеткой нижнюю губу, и он чувствует благодарность, а не стыд. Карина улыбается. Ричард жалеет, что столько месяцев отказывался от того, чтобы его кормили, и только представляет себе, сколько изумительно вкусной еды и чудесных мгновений он упустил, как начинает давится.

Наверное, он слегка переоценил свои силы. Может, отвлекся на неожиданное ощущение близости с Кариной. Как бы то ни было, Ричард непроизвольно передвинул комок рулета к глотке до того, как превратил его в пюреобразную массу, тем самым задействуя глотательный рефлекс раньше времени. Он не знает, запаниковал ли сначала и потому все пошло не так, или кусочек рулета попал не в то горло и заставил его паниковать, но в конечном счете у него в дыхательном горле застрял кусок клейкой рулетной кашицы, и теперь он не может дышать.

Хуже того — так как его брюшные мышцы и диафрагма ослаблены, он не может даже слегка кашлянуть, как это сделал бы здоровый человек, чтобы вытолкнуть наружу этот злосчастный кусок. Широко раскрытые глаза Ричарда, не мигая, лезут из орбит, Карина смотрит на него в упор. Она в ужасе, но не двигается, словно оцепенев. Ричард напрягает каждую мышцу и вену на шее, отчаянно пытаясь кашлянуть, глотнуть воздуха, позвать на помощь, но вместо этого только беззвучно задыхается.

— Мам! — вскрикивает Грейс, выдергивая свою мать из транса и побуждая действовать.

Карина начинает с силой ударять его по спине основанием ладони, точно он барабан бонго. Не помогает. Он представляет себе недоеденный кусок рулета в виде непросохшей бетонной пробки, застрявшей у него в трахее. Смотрит через стол на Грейс, которая сквозь выступившие слезы видится ему размытой и испуганной.

Карина меняет тактику. Встает за стулом Ричарда, обхватывает его руками за торс и начинает быстро надавливать кулаками на мягкие ткани под грудиной, между ребрами. Снова и снова. Маковец не двигается с места. Ричард старается, действительно старается ей помочь, но у него нет сил хоть как-то откашляться. В голове начинает шуметь. Грейс и вся столовая расплываются перед глазами. Карина зовет его по имени, и он знает, что она здесь, у него за спиной, бьет по нему все сильнее и сильнее, но ее голос доносится словно издалека.

Может, так все и закончится. Наверное, это и есть его «дальше».

Карина снимает крышечку с пластикового порта МИК-КЕЙ, плотно прилегающего к коже Ричарда в паре дюймов выше пупка, вставляет туда небольшую трубочку и начинает надавливать на поршень 50-миллилитрового шприца. За следующие полчаса она введет в общей сложности 500 кубических сантиметров смеси «Ликвид голд» непосредственно в желудок бывшего мужа, это его пятая, и последняя, «трапеза» на сегодня. Они смотрят повтор «Друзей» по телевизору, ожидая, пока опустеет шприц.

Минувшие три недели были всецело посвящены трубкам. После того как Ричард чуть не задохнулся в Рождественский сочельник, Карина отвезла его в клинику, специализирующуюся на БАС. Наблюдающие Ричарда невролог, пульмонолог, рентгенолог, специалист по нарушениям речи и гастроэнтеролог выслушали их и произвели оценку его способности дышать и глотать. Было сделано два важных открытия, принято два эпохальных решения, и оба предполагают задействование трубок. Выражаясь пафосно, мать всех решений, которая предполагает использование матери всех трубок, все еще ожидает вердикта.

Сперва больной прошел видеофлюороскопическое исследование акта глотания. Он выпил раствор бария, который глотал, отплевываясь. Затем принял барий, подмешанный в яблочный сок. Ему потребовалось несколько раз сглотнуть, чтобы избавиться от ощущения чего-то налипшего на стенки глотки. Потом сильно закашлялся, когда попытался проглотить крошечный кусочек посыпанного барием печенья. Рентгенолог и специалист по нарушениям речи изучили запись рентгенограммы и постановили, что способность пациента глотать эффективно и безопасно за последние три месяца значительно снизилась. Да ладно!

Мышцы языка и нёба еще больше атрофировались, сделавшись слабыми и ленивыми. Опаснее всего то, что во время глотания надгортанник слишком медленно перекрывает вход в гортань, а значит, еда может попасть в трахею и легкие, что, скорее всего, и произошло с маковцем в сочельник. Хотя жидкие молочные коктейли, в отличие от макового рулета, не застрянут в дыхательном горле, они могут залиться в дыхательные пути и просочиться в легкие, вследствие чего разовьется аспирационная пневмония. Теперь все, что попадает к Ричарду в рот, легко может его убить.

Не готовый еще уступить смерти, он уступает питательному зонду. Ричарда прооперировали на следующий день после того, как Грейс уехала в университет. Это была довольно простая и рутинная для хирурга двадцатиминутная процедура. Доктор Флетчер ввел эндоскоп Ричарду через рот, продвинул его дальше по пищеводу к желудку. Затем вставил в него тоненькую трубочку, которую вывел через маленький надрез в стенке брюшной полости.

Карина ждет добрых десять минут, пока первые 250 кубических сантиметров не усядутся у больного в желудке, прежде чем вводить оставшиеся. Если поспешить, он насыщается слишком быстро, его тошнит, открывается рвота. Поднимаясь по пищеводу, «Ликвид голд» имеет мерзкий, едкий ореховый привкус. От одного только воспоминания о нем Ричарда передергивает. Эту дрянь не предполагается пробовать на вкус. К счастью, Карина никогда не торопится.

Когда серия «Друзей» заканчивается, а последний шприц с питательной смесью пустеет, Карина растворяет в воде вечерние лекарства и вводит их тем же самым способом — через шприц. Вода дарит ощущение прохлады и свежести и странным образом, даже не касаясь губ, утоляет жажду. Затем Карина еще два раза прогоняет по трубке воду, закрывает порт для питания прикрепленной к нему крышечкой и опускает задранную рубашку Ричарда. Готово. Закончила с ужином, рюмочкой перед сном, кормлением, или как там это еще называется. В его желудке сейчас пятьсот калорий, растворенных в полулитре жидкости. Нельзя сказать, что он голоден, но и сытым Ричард себя не ощущает. Хотя обслуживание было безупречным, само блюдо он бы оценил на одну звезду на «Йелп».

Ричард помнит, как, едва начав ездить в турне, каждый вечер заказывал себе в номер стейк. Наверное, вечер на восьмой-девятый его стало подташнивать об одной только мысли об очередном стейке. Наелся. Заказал пиццу и потом еще много месяцев к стейкам даже не притрагивался. Сейчас у него в меню только одна позиция — «Ликвид голд», его единственное блюдо уже двадцать три дня подряд, и это только начало. Чего бы он сейчас не отдал за слабо прожаренный стейк «Нью-Йорк» сухой выдержки!

Он старается не думать о еде. Во-первых, мука смертная — представлять себе все то, чего он уже никогда не сможет себе позволить. Во-вторых, как у собаки Павлова в ожидании куска мяса, который ее хозяин шмякнет ей в миску сразу после звонка колокольчика, при мыслях о еде у Ричарда начинается повышенное слюноотделение. Хотя гастростома избавила его от возможных опасностей, связанных с приемом пищи и питья, ему все еще приходится считаться с собственной слюной — как и любая жидкость, она при глотании может попасть не в то горло.

Даже несмотря на прием гликопирролата, слюна, которая по какой-то причине приобрела консистенцию клея ПВА, постоянно скапливается и либо вытекает наружу по нижней губе и свисает с подбородка блестящими тягучими струйками, либо клокочет в горле. При мыслях о стейке во рту будто кран открылся. Ричард заклокотал.

Карина щелчком включает новый аспиратор, сует Ричарду в рот отводную трубку и двигает ею внутри, водит ею между зубами, деснами, под языком, отсасывая излишки слюны, осушая переполненный рот. Каждый раз, когда она это проделывает, Ричард чувствует себя как в кабинете стоматолога.

Вторым большим открытием во время приема в клинике стало опасное состояние дыхания Ричарда. Форсированная жизненная емкость его легких, то есть объем воздуха, который он может с максимальным усилием изгнать из них, упала до 42 процентов. В последние три месяца он начал замечать, что, переходя из одной комнаты в другую, то и дело задыхается, а когда разговаривает, вынужден делать паузу через каждые четыре-пять слов, так как ему не хватает воздуха, и говорит только на выдохе.

— Вы просыпаетесь в течение ночи? — спросил его доктор.

— Да.

— Чувствуете себя уставшим уже с утра?

— Да.

— А когда просыпаетесь, голова болит?

Ричард ответил, что болит, почти каждое утро уже много недель.

— У вас по ночам возникает гиповентиляция. Легкие не получают достаточного количества кислорода и удерживают слишком много углекислого газа. Я хочу, чтобы вы начали пользоваться БиПАПом.

Ричард и не подозревал, что его бессонница и утренние головные боли были следствием постоянной нехватки кислорода в течение ночи. Так что теперь он спит в маске, присоединенной к аппарату неинвазивной вентиляции легких длинной гибкой трубкой. На часах десять, и подключение к БиПАПу числится единственным невыполненным пунктом в захватывающем ежедневном графике.

Карина наполняет увлажнитель и подключает его к розетке. Пока она занята, Ричард следит за ее усталым, но сосредоточенным взглядом. Карина выдавливает на мизинец немного вазелина и смазывает многочисленные болезненные потертости на лице больного. Влажный воздух и длительное ношение плотно прилегающей маски каждую ночь травмировали кожу, вызвав болезненную сыпь. Ричард попробовал перейти с полнолицевой маски на назальные канюли, но не смог удерживать рот закрытым во время сна, а использование подбородочного ремня слишком его раздражало. Поэтому он спит в маске и терпит неудобства. Карина вытирает руки о полотенце, включает БиПАП, после чего накрывает маской рот и нос больного.

Облегчение наступает мгновенно. На фазе его собственного вдоха в легкие нагнетается воздух. Когда он выдыхает, аппарат меняет уровень давления и воздух изгоняется из его легких с такой силой, как если бы они были ручными мехами, а аппарат сводил их ручки вместе. Каждый вечер в ту секунду, когда Карина крепит маску, плотно прижимая ее к лицу, Ричард осознает, насколько все-таки тяжело и поверхностно он дышал весь день, словно с самого утра затянул на груди тугой корсет, а Карина наконец-то его ослабила. С маской на лице он вдыхает предостаточно свежего кислорода и выдыхает необходимый объем углекислого газа, и глубоко укоренившееся напряжение покидает его тело, точно пар, поднимающийся от горячих блинчиков. Он не задохнется в ночи.

Пульмонолог говорит, что, судя по всему, форсированная жизненная емкость легких Ричарда снижается примерно на три процента в месяц. БиПАП может создавать только тот уровень давления воздуха, который необходим для облегчения дыхания. Устройство не дышит за него. Оно дышит с ним вместе. Придет время, когда поддержки БиПАПа станет недостаточно. Тогда он столкнется с единственно возможным выбором: смерть или трахеостомическая трубка вкупе с механической вентиляцией легких и круглосуточным наблюдением. Как и в случае со слабо прожаренным стейком «Нью-Йорк» сухой выдержки, он старается об этом не думать.

В то время как для Ричарда появление БиПАПа ознаменовало более качественный ночной сон, для Карины все вышло с точностью до наоборот. Она поправляет маску, чтобы убедиться, что та прилегает герметично. Карина прекрасно знает, что плотное прилегание, как и все прочее, — это, увы, ненадолго. Когда Ричард зевает, морщит нос, потому что тот чешется, поворачивает голову направо, маска может открепиться. Если это происходит, аппарат подает сигнал тревоги, и Карине приходится вставать, чтобы надеть маску заново. И так несколько раз за ночь. Она стала спать на диване в гостиной, чтобы бегать было поближе.

Ричард — будто новорожденный младенец, а Карина — страдающая от недосыпа молодая мать, ходячая зомби. Но с новорожденными есть хоть какой-то свет в конце туннеля. Младенец переходит на твердую пищу, набирает вес, ему исполняется годик — достигаются какие-то важные этапы развития, малыш чудом спит всю ночь напролет. А тут не будет ни света в конце туннеля, ни этапов развития, которые бы значили, что Ричард больше не нуждается в помощи на протяжении ночи. Если только не считать важным этапом его смерть. Может, Карина так и думает.

Ричард смотрит ей в лицо, в ее прелестные зеленые глаза. Она обследует маску по периметру, но поскольку та покрывает центральную часть его лица, кажется, будто она изучает самого Ричарда. Ее глаза выглядят тусклыми, лишенными даже проблеска внутренней искорки. Длинные волосы Карины собраны в низкий хвост, из него выбилась прядка и прикрыла правую бровь. Ему хочется протянуть руку и заправить прядь за ушко.

Карина смотрит ему в глаза и вздыхает. Ричарду хочется сказать: очень жаль, что она так устала. Жаль, что он попал в переплет и ему некуда было идти. Жаль, что он стал для нее такой обузой. И вдруг, как ни странно, ему впервые хочется сказать ей: жаль, что все так сложилось.

И он сожалеет о прошлом без привычных оговорок, без оправданий, без соразмерного списка ее преступлений на другой чаше весов, без уравнивающих обе стороны обвинений в ее адрес. Есть только просьба о прощении. Ему жаль, что он пренебрегал ею, их семьей, их жизнью. Жаль, что изменял ей. Он не знал, как быть со своим одиночеством, чувствовал себя недооцененным, невидимым, нелюбимым и понятия не имел, как поговорить с ней об этом. В постели с Кариной он ощущал себя более одиноким, чем где бы то ни было на земле. Он никогда не признавался ей в этом. Помнит, как эти зеленые глаза пронзали его, вспыхивая от обиды, наказывали или смотрели сквозь него равнодушно и отчужденно. Он слишком боялся спросить у нее: что не так? И услышать ответ. Они оба были пособниками в своем взаимном молчании.

Ее измученный взгляд — она, верно, молится, чтобы маска продержалась на месте хотя бы пару часов, — встречается с его взглядом. Он хочет сказать ей о своих сожалениях прямо сейчас, прежде чем она выйдет из комнаты, до того как это открывшееся понимание и желание во всем признаться испарится, иначе все это превратится в ночное сновидение, от которого он проснется утром со смутным ощущением забытого знания. Он держится за свое извинение, как за воздушный шарик с гелием: веревочка вот-вот соскользнет с запястья и шарик скоро превратится в точку в стратосфере. Надо сказать сейчас, другого случая может не быть.

— Прости.

Но его голос, такой же истончившийся и ослабевший, как и он сам, заглушается маской и жужжащим, точно пылесос, БиПАПом.

— Спокойной ночи, — говорит она.

Карина выключает телевизор и свет и, оставляя дверь приоткрытой, исчезает из комнаты, так и не услышав его, так ничего и не узнав.

Отработав утреннюю смену, Билл заходит в залитую солнцем, но зябкую гостиную, оставляя дверь в кабинет открытой нараспашку. Это смущает, даже беспокоит Карину, которая, свернувшись калачиком на диване и укрывшись одеялом, допивает вторую за утро кружку горячего кофе. Она будто бы увидела чужую кровать незаправленной или тюбик зубной пасты без колпачка. Вид дверного проема раздражает Карину, точно назойливый зуд, который она не может унять. Она не держит дверь в бывший кабинет распахнутой, хотя и не закрывает ее так плотно, как хотела бы, чтобы не запереть внутри Ричарда, но между ними должна присутствовать хоть какая-нибудь физическая, видимая преграда. Карина оставляет эту дверь приотворенной, и этого достаточно, чтобы создать подобие отдельного, личного пространства. Так для нее безопаснее. Не желая признаваться Биллу в своем, возможно диагностируемом, навязчивом состоянии, она после его ухода прикроет дверь в кабинет, оставив крошечный зазор. А потом наконец-то примет душ.

Карина уже представляет себе их ежедневный ритуал прощания, пока Билл проверяет сообщения на телефоне. Закончив, он поднимает на нее глаза, но вместо того, чтобы открыть ей свои дежурные приободряющие объятия и чмокнуть в щеку, стоит на месте, скрестив руки и изучая Карину, как если бы она была неподдающейся задачкой по математике или предметом искусства, который вроде как задевает его, но он не совсем понимает почему.

— Ладно, подруга, мои час тридцать только что отменились. Кенсия побудет здесь с Ричардом. А мы с тобой идем пить кофе.

— Если хочешь кофе, могу заварить.

— Не надо. Я вытаскиваю тебя из этого дома. Как раз поболтаем.

— О чем?

— О тебе, — говорит он с твердостью и заботой в голосе.

— Обо мне? — Она вдруг смущается своих взлохмаченных после сна волос, треников, отсутствия лифчика под футболкой и какой-либо косметики на лице, да и благоухает она далеко не розами. — У меня все отлично.

— У тебя все ни разу не отлично. Вот у Райана Гослинга в «Дневнике памяти»[29] все отлично. А ты вылитый Микки Рурк в «Рестлере»[30].

Сгорая от стыда, она борется с желанием взять и натянуть на голову одеяло, в которое укуталась.

— Говорю, что вижу.

— Я еще даже в душе не была, — признается она, хотя это и так ясно. — И выпила уже две чашки кофе. Сегодня лимит на кофеин исчерпан — иначе ночью глаз не сомкну.

— Можно взять и без кофеина.

— Билл, я в порядке. Честно.

— Кофе без кофеина в час тридцать, или в полседьмого, когда закончу работу, идем пить мартини. И никаких больше отговорок. У меня есть нехилая такая бита, они отлетят обратно по адресу.

— У меня все хорошо.

— У тебя все плохо.

— Я не могу в полседьмого. Кевин будет здесь только до шести.

Билл щурится на нее сквозь очки в черной оправе, как будто обдумывая следующий ход в шахматной партии.

— Ты меня с ума сводишь. — Снова проверяет телефон. — Ладно, мой следующий подопечный живет тут рядом, так что давай не будем откладывать. Пошли.

Он уверенным шагом, прямо спецагент на задании, направляется в кухню, и Карине ничего не остается, кроме как последовать за ним. Они располагаются друг против друга за маленьким квадратным столиком. Билл смотрит ей в глаза, молча изучая, а она чувствует себя настолько обнаженной и одновременно защищенной под его взглядом, что изо всех сил старается не расплакаться.

— Ну, милая, рассказывай мне, что тут у вас творится. Мне нужны подробности.

— Ты о чем?

— О вас двоих. Я не просто так спрашиваю, в доме такая напряженная атмосфера, хоть на стенку лезь.

Карина откидывается на спинку стула и моргает. Вот это потрясение! Она-то думала, что по отношению к Ричарду являет собой чуть ли не образец корректного, вежливого и ответственного поведения, особенно в присутствии Билла, которого обожает, уважает и хочет впечатлить. Разногласия между бывшими супругами остры как лезвия, и она чувствует их все до единого, но ей казалось, что взаимная неприязнь проявляется на личном, невидимом постороннему глазу уровне. Карина не подозревала, что Билл или кто-то еще, заглянувший к ним в дом или ухаживающий за Ричардом, может их уловить.

— Серьезно?

— Вы готовы на все, только бы не встречаться взглядом. Без дураков, если оказались в одной комнате, то шныряете глазами так, что у меня голова кругом идет, даже присесть хочется.

— Ты же знаешь, мы в разводе, — поясняет она приглушенным голосом. Карина не хочет, чтобы Ричард услышал ее через распахнутую дверь, поскольку не знает, какими подробностями он уже успел поделиться с Биллом.

— А ты планируешь хоть когда-нибудь рассказать про себя все как есть?

— Тебе?

— Ричарду.

Карина медлит. Этого она не ожидала. Теребит большим пальцем шелушинку на растрескавшейся нижней губе, ощущая на руке собственное кофейное дыхание. Тянет за тонкую полосу кожицы, и та отделяется до тех пор, пока Карину не останавливает острая вспышка боли. Женщина облизывает губу, чувствуя на языке кровь.

Билл ждет, не сводя с нее глаз.

— Отчасти мы потому и в разводе, что не умеем друг с другом разговаривать.

— Послушай, я, конечно, не могу полностью войти в твое положение, но глаза не обманешь, а на мою долю тоже выпало немало. Приходилось терять близких. В конце концов все сводится к покою на душе и к примирению с прошлым. Надо простить.

Она приняла Ричарда в своем доме. Она стягивает с него трусы, чтобы он мог пописать, а после вытирает мочу с сиденья унитаза и с пола, отсасывает слизь у него изо рта, несколько раз за ночь поправляет на нем эту чертову маску, чтоб она прилегала герметично, вводит ему в желудок при помощи шприца жидкую пищу и воду, проверяет, чтобы дверь в кабинет не захлопывалась, а оставалась приоткрытой, чтобы он мог уходить и приходить. И выполняет еще тысячу других дел. А теперь она должна еще и простить его? Ей хочется поступить правильно и вместе с тем угодить Биллу, но у нее совсем не осталось сил. Она полностью вымотана.

— Я не в состоянии сделать для Ричарда больше, чем уже делаю. — Карина скрещивает на груди руки.

— Солнышко, простить Ричарда ты должна для себя. Не для него.

Карина смягчается, неожиданно для себя пробуя поразмышлять в этом новом ключе. «Если я прощу Ричарда, то сделаю это для себя. Может, это действительно так?» Примеряется к данной мысли, но вместо впечатления правдивости, как от фразы «небо имеет голубой цвет», та воспринимается скорее как «небо — бесконечное пространство, протянувшееся через более чем сотню миллиардов галактик». Вероятно, так и есть, но осмыслить подобную правду она не способна.

— Не знаю, осознала ты это до конца или нет, но до девяноста лет он, скорее всего, не доживет.

— Я знаю.

— Тогда не стоит тянуть. Так ты можешь просто упустить свой шанс.

Билл смотрит ей прямо в глаза, удостоверяясь, что его слова проникли в ее сознание, и сердце Карины частит, как будто получив предупреждение, вызов или угрозу. Она кивает, но не представляет пока, на что соглашается.

— Мне пора бежать. Но еще кое-что, милая. Себя надо поберечь. Я слишком часто вижу, как сиделки перегорают. Тебе надо выбираться из этого дома и посвящать время только себе.

— Я каждую неделю хожу с Элис на прогулку.

— Этого недостаточно. Как насчет познакомиться с кем-нибудь?

— Имеешь в виду мужчину?

— Да, мужчину. Или женщину, если ты по этой части. Да кого угодно. Сходи на свидание.

— Нет. — Она категорически мотает головой, отметая его предложение.

— Посмотри на себя. Ты же красавица. Ну или станешь ею после долгого душа, легкого макияжа и, может, посещения магазина.

— Последнее, что мне нужно, так это еще один мужик, о котором придется заботиться. Спасибо, уволь.

— Да ради бога, я ж тебя не замуж гоню. Так, ужин там, вино. Да и перепихнуться тебе не повредит, девонька. Это я так, к слову. Ты же знаешь, я тебя люблю.

— Спасибо. Просто… У меня все хорошо.

— Ладно. — Билл поднимается. Он ей не верит, но пока довольствуется сказанным. Ему пора. — Но найди что-нибудь только для себя. БАС рано или поздно уморит Ричарда. Смотри не дай ему сделать то же самое и с тобой.

Он целует ее в макушку и уходит. Она остается сидеть на месте, слушая попискивание, которое издают его резиновые подошвы при соприкосновении с деревянным полом гостиной, а потом и прихожей, вопросительный скрип открывающейся входной двери и доставляющий удовлетворение стук, с которым та захлопывается.

Каждую неделю, невзирая на погоду, Карина с Элис отправляются на совместную прогулку. Ни снег, ни дождь, ни жара, ни хмурость рассветного часа не могут помешать им пройти свои три мили. В теории эта установка достойна восхищения, но не может не показаться сомнительной в такое промозглое утро, как сегодняшнее, когда кажется еще холоднее из-за ветра. Подруги оставляют за спиной асфальтированные тротуары своего района и ступают на грунтовую дорожку, огибающую пруд. Шагают они гораздо быстрее обычного. Пронзительный морозный воздух обжигает щеки Карины и как будто проникает в мозг через неприкрытые глаза; она часто мигает, и это служит временной защитой, принося краткое, но ощутимое облегчение. Она жалеет, что забыла солнцезащитные очки. Обыкновенно мягкая, усыпанная сосновыми иголками грунтовая дорожка не пружинит: земля окаменела, промерзнув насквозь. Частые порывы ветра режут как ножом, запечатывая дыхание. Слишком холодно для прогулок. Едва ли не слишком холодно для разговоров.

— Ей точно нужна помощь, — говорит Грейс, спеша следом за Элис и почти наступая ей на пятки.

Вчера Грейс приехала домой на длинные выходные. Перед тем как пойти спать, Карина предложила ей отправиться на утреннюю прогулку, но не питала никаких надежд на то, что дочь действительно с ними пойдет. Ведь она настоящая сова, не вставала в шесть часов со времен начальной школы, к тому же ненавидит холод. Грейс ничего не ответила, и Карина восприняла ее молчание как «спасибо, но я пас». Поэтому наутро она немало удивилась и обрадовалась, направившись к выходу и увидев свою дочь одетой и ожидающей у парадной двери.

Грейс не было дома больше месяца. А кажется, будто год. В декабре Карина приходила и уходила, не особо задумываясь о безопасности Ричарда. Он всегда мог позвонить ей на сотовый. Но с Рождества голос у него значительно ослабел, и мобильное приложение для голосового управления не всегда может разобрать его приглушенную, невнятную речь. За этот месяц вся его жизнь круто переменилась. Он постоянно, днем и ночью, нуждается в помощи Карины, так что и ее жизнь переменилась тоже. Она волнуется, когда оставляет его одного, но от своих еженедельных прогулок отказываться не собирается. Ничего с ним не случится.

— Как насчет его отца и братьев? — спрашивает Элис.

— Они его к себе не возьмут, — отвечает Карина.

— Откуда ты можешь знать, если не спрашивала?

— Поверь мне, знаю.

— Они могут хотя бы подкинуть тебе денег на помощников.

— Сама справлюсь.

Ричард получает тридцать часов ухода на дому в неделю, которые страховка не покрывает. В остальное время все ложится на плечи Карины.

— Но откуда у тебя такое желание?

— Да, мам, что ты пытаешься доказать?

Карина и сама точно не знает. Может, присутствие Ричарда в доме позволяет ей занять себя чем-то полезным и заполнить долгие часы, свободные от преподавания музыки. Когда Грейс переехала в Чикаго, в доме и сердце Карины поселилась огромная унылая пустота, которую не могло изгнать никакое количество психотерапии, шоколада, вина, сна или «Нетфликса». А вот Ричард, устроившийся со своим БАС в бывшей своей берлоге, таки вытолкал ее взашей, что, нельзя не признать, довольно странно, так как раньше его присутствие никогда не излечивало Карину от одиночества. Неужто у нее и правда всего два варианта: жить с Ричардом или жить с пустотой?

По всей видимости, она святая. Или мученица. Или больная на всю голову.

— Это не навсегда.

— Джейн Уайлд тоже так думала.

— Кто? — спрашивает Грейс.

— Первая жена Стивена Хокинга, — отзывается Элис. — Им было немного за двадцать, когда ему поставили диагноз, но она все равно вышла за него замуж, думая, что ему осталось каких-то пару лет. Сейчас он уже разменял восьмой десяток[31].

— Так папа может столько прожить?

— Если по какой-то причине болезнь перестанет прогрессировать, — говорит Карина, хотя ей не верится в такой исход событий, учитывая, как ухудшилось состояние Ричарда за последний месяц. — Или если перевести его на трахеостому и искусственную вентиляцию легких.

— Карина, ты не можешь заниматься этим до бесконечности.

— Знаю. В случае перевода на вентиляцию его придется перевезти в специальное учреждение.

Она не медсестра. И даже не его жена.

— Ему, наверное, сейчас положено сопровождаемое проживание, — замечает Элис.

— Я пока справляюсь.

— Мне этого не понять, — цедит Грейс. — Ты же не могла с ним жить. Говорила, что тот день, когда он съехал, стал самым счастливым в твоей жизни.

Карина едва не подскакивает. Ей не следовало говорить подобные вещи при дочери! Карина надеется, что ей хватило ума не ляпнуть это Грейс напрямую. Хотя могла. Решает не уточнять.

— Давай я буду сидеть с ним время от времени. Скажем, по вечерам вторника и среды? — спрашивает Элис.

— Не нужно. Я не могу просить тебя об этом.

— А ты и не просишь. Я предлагаю.

— Нет, правда не стоит. Все в порядке.

— Я могла бы, по меньшей мере, приходить и составлять тебе компанию.

Карина неохотно уступает:

— Ладно.

Элис обнимает Карину одной рукой и дальше идет с ней в обнимку.

— Я переживаю, что ты останешься с папой одна.

— Я не одна. Элис будет заглядывать по вечерам во вторник и среду. Не волнуйся, милая. Я не останусь без помощи.

— Вряд ли. И легче не будет. Ты ведь это понимаешь?

Карина все понимает, но не отвечает Грейс и даже не кивает в знак того, что услышала. Продолжает идти, щурясь от холода, опустив глаза в землю. Шаг за шагом.

— Может, мне лучше остаться дома и пропустить этот семестр.

— Ну уж нет, ничего ты пропускать не будешь, — говорит Карина.

— Что, если я найду способ отучиться следующий семестр в Бостонском или Северо-Восточном университете?

— Нет. Это не обсуждается. Отец был бы против таких жертв ради него.

— Я бы сделала это для тебя, а не для него.

Как бы Карине ни хотелось, чтобы Грейс осталась, помогла ей ухаживать за Ричардом и заполнить пустоту, она не собирается рисковать ее будущим. Карина слишком хорошо знает, что жизнь, сошедшая с рельс даже ненадолго, не всегда возобновляет прежний маршрут. Сама она не сумела вернуться даже на станцию отправления. Нет, она не даст Грейс отложить учебу, отношения с Мэттом, поиски счастья на целый семестр. Да хоть на одну секунду. Особенно ради Ричарда. Она не даст Грейс повторить свою ошибку. Не даст повториться своей истории.

На поверхность поднимаются беспокойные призраки неразрешенных обид, такие же осязаемые и неотступные, какими они были двадцать лет, десять лет, неделю назад. Карина позволяет тупой боли прокатиться по телу. Она никогда не забудет трагическую историю о том, как Ричард разрушил ее жизнь, поэтому приветствует эту боль как старую знакомую. Что ж, та дает ей основания почувствовать себя в своем праве.

— У тебя там своя жизнь. Ты не будешь ее портить.

— Ты же свою портишь.

— Это разные вещи.

— Она дело говорит, — встревает Элис. — Ты не можешь двигаться вперед, если у тебя в доме будет жить Ричард. Грейс, представляешь, как твоя мама приглашает к себе мужчину в конце свидания? Это гостиная, а это мой бывший муж в бывшем кабинете.

— Ричард не мешает мне ходить на свидания. Просто меня это не интересует.

— А что тебя тогда интересует? — уточняет Элис.

Как согреться. Как свернуть этот разговор.

— Ты подумала насчет того, чтобы съездить со мной и студентами в Новый Орлеан?

— В этом году не получится.

— Что так?

Бывший муж в бывшем кабинете.

— Мне кажется, тебе нравится иметь Ричарда под рукой, чтобы винить его во всех грехах. Удобная привычка.

Карине ужасно не хочется это признавать, но в словах Элис есть доля правды. Если винить его, ей не придется винить себя.

— Ты можешь нанять на несколько дней в неделю помощника, который будет оставаться на ночь, — продолжает Элис.

— Не могу.

— Не хочешь.

— Ладно. Не хочу.

— Почему?

Карина не отвечает, потому что сама не знает. Или начинает осознавать, но сформулировать еще не может. Чувствует, что где-то запустилась фоновая программа и из глубин ее подсознания медленно всплывает понимание.

Может, эта ужасная, дикая жизненная ситуация дает ей и Ричарду шанс на разрешение их споров, шанс на прощение. Она обдумывает такую возможность. Первым о ней упомянул Билл на прошлой неделе. Они втроем идут в тишине, Элис с Грейс терпеливо ожидают от нее ответа. Карине хотелось бы простить Ричарда за то, что он вынудил их переехать в Бостон, что пропустил так много из детства Грейс, что изменял ей, своей жене, предавал и унижал ее, лишил счастья. За эти годы у нее скопилось много попыток. Хорошенько подумав, она начинает верить Биллу в том, что прощение Ричарда пойдет ей на пользу. Как там говорится? Таить обиду — все равно что пить яд и думать, что умрет кто-то другой. Но ей не хватало широты сердца, духовной развитости или смелости, чтобы это сделать. Ричард болен и умирает, но она так и не может дать ему соскочить с крючка. Пока он неправ, права она, а ощущение собственной правоты — ее конек.

А ведь и ей хотелось бы получить прощение. Но Карина не может заставить себя извиниться перед Ричардом, произнести нужные слова. Она находится в плену стыда и упрямой, лицемерной логики, которая подкрепляет ее версию событий. У нее были свои основания. Вдруг ее действия приведут к тому, что у нее вырвутся слова, которые она так отчаянно боится сказать?

— Не знаю, — бормочет Карина.

— Ради этого я могла бы побыть дома, — говорит Грейс. — Съезди в Новый Орлеан.

— Нет, не стоит.

— На сколько дней вы едете? — спрашивает Грейс.

— На четыре, — отвечает Элис. — С четверга по воскресенье. На первой неделе марта.

— Смогу.

— Слишком все это… — Карина вздыхает.

— Мам, всего четыре дня.

— Я имею в виду, слишком все это тяжело — ухаживать за ним. Всю ночь на ногах.

— Я молодая. Могу вообще не ложиться. Справлюсь. Ты едешь в Новый Орлеан.

Элис улыбается, похлопывая Грейс по спине:

— Люблю эту девчушку.

Они доходят до начала дорожки, исходной точки своего маршрута. Перед тем как сойти с нее на асфальтовый тротуар — примету своего района, Карина на секунду оглядывается на замерзший пруд, на петлю дорожки вокруг него, которую они только что прошли. Мысли и эмоции Карины тоже бегают по кругу. Ричард снова с ней живет, и уход за ним ей не потянуть, но она не может попросить его съехать, и вся ее жизнь — петля-ловушка. Она застряла, и ей никогда не выбраться.

— Хорошо, я поеду в Новый Орлеан.

Грейс и Элис дают друг другу пять, радуясь одержанной победе, но Карина к ним не присоединяется. Поездка состоится через месяц. Как недавно уяснила Карина, за месяц может произойти все, что угодно.

Они останавливаются на улице перед своими домами, чтобы быстро попрощаться. Грейс с Элис обнимаются, и Элис желает девушке удачи в учебе. Карина проверяет время на телефоне. Их не было сорок пять минут. Она спешит к входной двери, стремясь побыстрее оказаться внутри и устроиться за столом в своей теплой кухоньке с уютной, горячей чашкой кофе.

Карина распахивает дверь, и у нее подводит живот. Она, не раздумывая, бросается в комнату Ричарда, к БиПАПу, издающему пронзительный писк сигнала тревоги.

Запыхавшаяся Карина влетает в комнату. Ричард полусидит в медицинской кровати, опираясь на подушки, маска сбилась набок, как это было и в четыре утра. Видно, что под ней он сконфуженно улыбается. Карина быстро ориентируется в обстановке: с ним все хорошо. Но вместо того чтобы почувствовать облегчение, она жутко зла, как если бы он в миллионный раз сыграл с ней жестокую шутку, а она по глупости повелась.

— Он как — в порядке? — спрашивает Грейс высоким испуганным голосом, вбегая вслед за матерью.

— В порядке.

Грейс оглядывает Ричарда, оценивая состояние отца. Он собран и спокоен. Дышит свободно.

— Вот же ж… Ладно, я в душ, — говорит она, ложная тревога выбивает ее из колеи ненадолго, накал эмоций уже сошел на нет.

Но сердце Карины все еще колотится как сумасшедшее, разнося адреналин по телу. Она по инерции ищет источник угрозы. Резкий сигнал этой чертовой тревоги посылает по ее нервной системе ударные волны, пробуждая какой-то бесконтрольный животный инстинкт, срабатывающий в ситуации опасности. Ей почему-то не удается его перебороть. Но все, что касается БиПАП-аппарата, пока не представляет угрозы для жизни. Ричард все еще может дышать без него. Он целый день дышит совершенно самостоятельно. Аппарат всего лишь помогает ему по ночам.

Так что ей не нужно срываться на бег, едва заслышав сигнал тревоги. Вот звук, с которым Ричард давится своей клейкой слюной, действительно говорит о том, что дело плохо. Он может вдохнуть ее, и это кончится пневмонией. Но — странное дело — часто бывает так, что в первые минуты Карина не обращает внимания на эти периодические, сотрясающие все его тело приступы кашля, терпеливо прислушиваясь из другой комнаты в некотором раздражении и надежде на то, что он справится самостоятельно. Ему это почти никогда не удается.

Она отключает БиПАП и увлажнитель, обрывая сигнал тревоги, затем приподнимает маску и стаскивает ее с головы бывшего мужа.

— Мне на-да пи-са.

Из всех унизительных повинностей, связанных с БАС, она больше всего ненавидит утреннее мочеиспускание. Карина может поклясться, что он специально зевает и крутит головой, нарушая герметичность маски и запуская сигнал тревоги, чтобы она появилась перед ним, как по волшебству. Потом Ричард желает, чтобы она отсоединила его от трубок и он смог встать и воспользоваться уборной.

Она не должна злиться на него из-за естественной надобности, но все равно очень сердится. Это всегда случается около семи утра — когда он просит ее об этом, выдергивая из глубокого сна. Почти каждый день она начинает вымотанной, опустошенной, ее донимает тошнота из-за нехватки сна. Да, сегодня она к этому времени уже была на ногах, но обычно в семь утра спит мертвым сном. Билл приходит в девять. Почему Ричард не может просто полежать и подождать Билла? Хотя надо бы радоваться, что он не мочится в постель.

Ричард сбрасывает ноги с кровати и подтягивает к краю свой зад. Напрягая слабеющее туловище, раскачивается и рывком поднимается на ноги. Она наблюдает за его мучениями, но руки не подает. Следует за ним из комнаты через гостиную в ванную на первом этаже.

Ричард останавливается перед унитазом и ждет ее. Карина стягивает его боксеры до щиколоток, и он переступает через них. Она подбирает трусы с пола и кладет их на тумбу, чтобы они не намокли.

Он встает над унитазом, выпячивает свой костлявый таз и мочится. Она скрещивает руки и стискивает зубы: ее раздражает, что он не сел. Правда, сидячее положение не гарантирует, что все до капли попадет в унитаз, но ей кажется, так вероятность выше. Ричарду-то какая разница, если он промахнется, не ему же потом все это убирать!

Карина закрывает глаза в нелепой и никому не нужной попытке создать для него иллюзию уединения. Она услышит, когда он закончит. По прерывистому звуку, с которым струйка мочи попадает в воду, и последующей тишине она понимает, что он заливает весь пол. Все так, как она и предвидела. Карина потеет, ей душно и жарко в зимнем пальто и шапке, которые она не успела снять. Интересно, когда же наконец она сможет выпить свою чашку кофе?

Закончив, Ричард разворачивается к ней. Она приседает перед ним на корточки, держа боксеры так, чтобы он мог просунуть внутрь ноги. Натягивает на него трусы.

— Мо-же на-де мою го-лов-ну мы?

— Дай мне одну минуту. Здесь надо прибрать.

Он оставляет ее — свою бывшую жену; свою исполнительную, бесплатную, не получающую никаких благодарностей няньку — заниматься уборкой клозета. Она расстегивает и снимает пальто, стягивает шапку, разбрызгивает дезинфицирующее чистящее средство по сиденью унитаза и полу и вытирает все насухо пачкой бумажных полотенец. Готово. Чистота до следующего раза, когда он решит помочиться.

Карина моет в раковине руки — куда дольше необходимого — и рассматривает в зеркале свое лицо. На нем застыло хмурое выражение, оттого что уголки рта вечно опущены. Кожа и глаза потускнели. Волосы стали жирными и липнут к голове. Уже много дней руки не доходят ее вымыть. Нужно принять долгий горячий душ. Хорошенько выспаться. Позавтракать и выпить чашку кофе. Вместо этого она должна идти в комнату Ричарда, чтобы наклеить ему на кончик носа серебристую метку головной мыши. Дело двух секунд. Но нужды Ричарда удовлетворяются в первую очередь, и она ненавидит его за это.

Вернувшись к себе в комнату, Ричард садится за стол перед ноутбуком и ждет Карину. Она отделяет метку от полоски с наклейками и прижимает ее к кончику его крупного носа. Он начинает печатать текст, выбирая при помощи носа букву за буквой с выведенной на экран клавиатуры. По заведенному распорядку Билл, который приходит в девять, поможет ему принять душ и одеться. А пока она здесь, ей надо поднять шторы и убрать постель. Набрав полные руки белья, Карина уже направляется к стиральной машине, когда ее глаза случайно выхватывают слова «дорогой папа» вверху экрана.

— Отцу пишешь?

— Ты не-до-на э-то ви-де. Не-че-го по-сма-ри-ва.

— Я и не смотрю. Просишь помочь?

— Не.

— Почему нет?

— За-чем нам по-мо?

Она утыкается взглядом ему в затылок, не веря своим ушам. Она почти уверена, что ее скорбный рот открылся от удивления. Может, она неправильно его поняла? Он действительно только что спросил: «Зачем нам помощь?»

— Билл-и-ду-гие по-мо-щи-ки де-ла-ю по-чи сю тя-же-лу ра-бо-ту. Ты готови ра-в-день, в о-таль-ном я те-бя по-чи не бе-по-ко-ю.

Пальцы Карины сжимаются в кулаки, стискивая простыни. Ей хочется выдрать каждый клок волос с его неблагодарной головы. Кто, по его мнению, только что убрал зассанную им уборную? Кто сегодня днем, прерывая каждый свой урок, будет осушать его рот отсасывателем, чтобы ученикам не пришлось слышать между нотами бульканье и хрип и переживать, что в эту секунду он отдает богу душу в соседней комнате? Кто не спит ночами, поправляя ему маску, чтобы он мог дышать? Кто, по его мнению, стирает ему постельное белье и одежду, возит по врачам? Но в остальном — да, он ее почти не беспокоит.

— Я страшно устала.

— Твой пе-вы у-ок то-ко по-ле ве-на-ца-ти. По-че-му бы те-бе не приле?

— Почему бы тебе не пойти к черту?!

Она роняет на пол ворох белья и демонстративно выходит из комнаты, захлопывая за собой дверь. Видеть его не хочет. Пусть там и сидит, пока не придет Билл.

Стоя посреди гостиной и сотрясаясь от ярости, Карина не в состоянии решить, что делать дальше. Она слишком разозлена, чтобы с удовольствием позавтракать с чашкой кофе, слишком взбудоражена, чтобы вздремнуть. И в душ не попасть: там все еще Грейс. Карина просто стоит на месте, скованная злостью, и гадает, что произойдет, реши она прекратить свою благотворительность. Что будет, если в следующий раз, когда он начнет задыхаться, она не остановит по щелчку занятия, чтобы вставить ему в рот отводную трубку? Рано или поздно БиПАП понадобится не только для того, чтобы улучшать качество сна Ричарда. Аппарат будет использоваться круглосуточно, обеспечивая необходимую вентиляцию легких. Этот момент неминуемо наступит, через месяц, через два, будущим летом. Что случится, если маска ночью открепится и Карина проигнорирует сигнал тревоги БиПАПа? Что, если она проснется на следующее утро после спокойного ночного сна и обнаружит задохнувшегося Ричарда в съехавшей набок маске?

Карина стоит посреди гостиной, чувствуя себя вымотанной, неоцененной, несвежей и голодной, и задается вопросом: обвинят ли ее в убийстве, если Ричард умрет во время ее дежурства?

Первая половина урока посвящена развитию техники — гаммы на четыре октавы, подготовительные упражнения Шмитта, оттачивание аккордов и арпеджио — с целью тренировки пальцев и слуха. Вторая половина занята отработкой произведения, выбранного на прошлой неделе. В идеале, дома ученик должен практиковаться по двадцать минут каждый день.

Этот ученик вообще не практиковался.

Он уже закончил с технической частью урока. Теперь Карина ждет, чтобы Дилан начал играть, и с каждой минутой ожидания градус ее раздражения растет. Дилану тринадцать, и за последний год он вытянулся, наверное, дюймов на шесть. У него длинные руки и пальцы, узловатые плечи и колени, и ему как будто неудобно в собственном теле, словно он не до конца еще занял появившееся место. Его бледное лицо покрыто розовыми, воспаленными угрями. Над губой едва пробивается темно-русый пушок. На подростке яркие золотисто-желтые шорты и такого же цвета свитшот. После урока мать сразу отвезет его на тренировку по баскетболу. Каждые несколько секунд он отхаркивает мокроту откуда-то из горла и, очевидно, втягивает ее в мозг.

— Дать салфетку? — спрашивает Карина.

— А? Не, все хорошо.

Ее так и подмывает сказать: «Нет, у тебя все совсем нехорошо».

Он рассматривает стоящий перед ним нотный лист, как будто впервые видит текст на греческом, который ему требуется прочитать. Может, у него нарушение обучаемости, какой-нибудь тип музыкальной дислексии или амнезия, и осуждать его нехорошо. А может, он просто не хочет здесь находиться. Она полночи провела на ногах, и сидение на этой банкетке в тишине вытягивает из нее последние крохи и так исчерпанных сил. Веки сами собой опускаются, дают уставшим глазам секунду-две отдыха. Ее страшно клонит в сон.

Дилан поднимает было левую руку, но тотчас отдергивает ее и опять кладет на колено. Ему никак не решить, куда поставить пальцы. Он не будет даже пробовать нажать клавишу, если не уверен, что это правильная нота. Миллениалы. Все как один боятся совершить ошибку. Дилан предпочтет сидеть на банкетке вот так, парализованный страхом и нерешительностью, нежели взять неверную ноту.

Стоит ей только сказать пару слов, и она сможет сдвинуться с этой подбешивающей уже мертвой точки. Но она не будет этого делать. Не сегодня. Она каждую неделю подсказывает этому парнишке ответы, а он упорно ничему не учится. По ней, так во всем виновата его мать. Она, похоже, делает с ним все уроки, гладит ему одежду, будит по утрам. Мальчишка получился беспомощный. Ну так Карина не будет больше с ним нянчиться. Она сидит, ждет и молчит, давая ему шанс разобраться во всем самому.

Дилан опять хлюпает носом, щурясь на ноты и наклоняясь все ближе над листом бумаги в попытке сообразить, куда ставить свою левую руку. Она рассказала ему о куче мнемотехник для басового ключа. «Лягушка дома мишку солит» для нот между линейками. «Солидный синьор решил фазана лягнуть» или «Соловей сипит, рельсы фальшиво лязгают» для нот на линейках. Что ни придумывай, он никак не может удержать в памяти правильную последовательность и вечно теряется, когда видит черные точки на пяти линейках и между ними в басовом ключе.

Уж пора бы ему бросить эти занятия! Она устала от учеников, не желающих играть на фортепиано. Вот бы все они бросили! Придя в ужас от этой опрометчивой мысли, от неудачи, которую она только что сама на себя накликала, она скрещивает указательный палец со средним. Дилан не заметит: ее руки лежат на коленях. Как ей сохранить крышу над головой, если такое случится? Нужно быть осторожнее в своих мыслях.

Дилан снова шмыгает носом. С простудой ему здесь не место. Если он заразит Ричарда, дело может запросто кончиться пневмонией, а с его БАС это все равно что смертный приговор. Надо сказать Дилану, что сегодня она отпустит его пораньше. Впрочем, у него нет водительских прав. Придется ждать, пока за ним не заедет мать, а к тому времени получасовой урок и так подойдет к концу.

Не поддающиеся расшифровке записи перед ним — Прелюдия до мажор Иоганна Себастьяна Баха. Никаких тебе диезов. Никаких бемолей. В ее представлении произведение предельно простое и вместе с тем прелестное как для исполнителя, так и для слушателя. Первая нота — до первой октавы. Да, нота записана для левой руки и потому расположена на добавочной линейке басового ключа, а не на добавочной линейке скрипичного, где он привык ее видеть. Но все равно. Это до гребаной первой октавы.

Его неловкость и еще более неловкое молчание продолжают злить Карину, действовать на ее натянутые, измученные нервы, сводя с ума. Она скрипит зубами и раздраженно дышит носом, выдержка дается ей с трудом. Она не будет подсказывать ему, что делать. Даже полунамеком. Сегодня детям все преподносится на блюдечке с золотой каемочкой. Каждый из них — победитель. Каждый получает приз. Не на этой банкетке. Добро пожаловать в реальную жизнь, Дилан.

Он снова шмыгает носом, и ей хочется выкрикнуть: Сыграй ноту! Высморкайся! Сделай уже ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ! В любой другой день она могла бы винить себя. Вот была бы она преподавателем получше, больше воодушевляла и подбадривала, тогда бы он знал, как играть это произведение. Сегодня она позволяет виноватому взять вину на себя. Они просидят здесь оставшиеся десять минут в тишине, если будет надо.

Карина бросает рассеянный взгляд в окно гостиной и замечает вдалеке трех похожих на голубей птиц. Они сидят на электрических проводах, две на верхнем и третья под ними. Эти округлые черные птицы принимают вид нот скрипичного ключа, которые она проигрывает в своем отчаянно скучающем мозгу. Соль-соль-ми. Соль-соль-ми. Она начинает сочинять музыку, подсказанную этими птичьими нотами, и вот уже дивная мелодия понемногу развеивает ее паршивое настроение, но тут Ричард закашливается. Не тот звук, на который она рассчитывала.

Она прислушивается к форме и наполнению этой последовательности звуков и надеется, что Ричард, как и находящийся здесь юный Дилан, справится сам. Кашель мокрый, булькающий, неутихающий. За последний месяц брюшные мышцы Ричарда значительно ослабли, и зачастую ему не под силу выкашлять скапливающуюся в горле мокроту. Дилану, наверное, кажется, будто в соседней комнате захлебываются собственной слюной, но Карину уже не трогают эти хорошо знакомые звуки.

Ричард неожиданно затихает, и вот как раз эта тишина между приступами удушья, к которой Карине никак не привыкнуть, и наполняет ее ужасом. Она так и представляет себе, как он тужится, тело его сотрясается и напрягается от усилий, как если бы он пытался выдавить кашель из кончиков пальцев, вены на шее вздуваются, изо рта капает пенящаяся слюна. Она ждет, прислушиваясь, и все это напоминает ей, как целую вечность назад она лежала, не смыкая глаз, в постели, стараясь уловить скрип открывающейся после полуночи входной двери, тяжелые шаги Ричарда в прихожей, постукивание колес чемоданчика, катящегося по деревянному полу. Она обижалась на отсутствие мужа и ненавидела его за появление дома. И вот он снова здесь. И она все еще его ненавидит.

В обратной ситуации, если бы заболела она, а Ричарду пришлось бы за ней ухаживать, его бы разом канонизировали. Ее же никто не торопится причислять к лику святых. Она чувствует себя жалкой, вздорной, обидчивой и глупой — так, наверное, чувствует себя Дилан, просиживая за пианино по полчаса раз в неделю.

Разрывая молчание, снова кашляет Ричард. Он харкает и булькает слюной, явно пытаясь сделать вдох, и звук его неудачных попыток прочистить горло ползет по позвоночнику Карины. Ей кажется, что кто-то верещит ей в самое ухо. Ну всё. С нее довольно.

Она резко встает, оставляя Дилана в его бесконечном замешательстве от немыслимых нот Баха, и, кипя от злости, пулей бросается в комнату Ричарда. Мелькает секундная мысль об откашливателе. Но ее сердце и мозг настолько пропитаны обжигающей ненавистью, что она не может больше вытерпеть ни минуты. Карина выдергивает из-под головы Ричарда одну из двух подушек и, успев поймать мгновенный проблеск понимания в расширившихся глазах бывшего мужа, накрывает его лицо подушкой. Его голова дергается под ней из стороны в сторону, но довольно слабо. Вытянутые вдоль тела парализованные руки лежат неподвижно, не в состоянии оказать сопротивление. Карина надавливает еще сильнее.

Проходит всего около минуты, и Ричард замирает. Она еще немного ждет, прежде чем поднять подушку. Его глаза открыты, зрачки неподвижны, пусты.

Раздается звук до первой октавы.

— Так? — спрашивает Дилан.

Карина моргает. Голуби уже улетели с электрических проводов. Она поворачивает голову к баховской Прелюдии до мажор на подставке и полностью возвращается в гостиную, выныривая из этой греховной, теплой, сладкой дневной грезы. Затихает ласкающая слух до первой октавы, в своей комнате снова начинает кашлять Ричард.

— Да, Дилан. Так. Поздравляю.

Бросает взгляд на часы. 16:00. Урок окончен.

Хмурая Грейс ссутулилась за столом Ричарда, повернувшись в сторону двери, к выходу из комнаты. Не к отцу. Помимо Карины и Билла, других помощников и врачей, привыкших к виду больных БАС, люди в большинстве своем избегают смотреть прямо на него. Он сильно исхудал и часто пускает слюну, руки висят плетьми, голос странный. Посторонним хватает мимолетного взгляда — их глаза, как правило, дольше не задерживаются на нем, — чтобы понять: с этим парнем что-то не так и это серьезно. Но Ричард понимает: будь он даже здоров, дочери совсем непросто находиться с ним лицом к лицу.

Он смотрел «Игру престолов», устроившись в своем глубоком мягком кресле, когда Грейс несколько минут назад постучала в приоткрытую дверь и спросила, может ли войти, но с тех пор не проронила ни единого слова. Она явно пришла сюда не по своей воле, а послушно исполняя указание матери. Грейс то и дело поглядывает на телефон, вероятно проверяя время и гадая, как долго еще вынесет это молчаливое общение. А может, эсэмэски читает. Ему не понять. Через час она уезжает в аэропорт, возвращается в университет. Это прощание.

— Хо-чу-то-бы-ты-на-ла, не-мо-ря на бо-шие тра-ты, во-и ден-ги на у-ше-бу ро-гать не бу-дем. Во-е о-ра-зо-ва-ние не- по-ра-да-ет.

— Ага. Спасибо.

Он многого недодал Грейс в детстве, так пусть у нее будет хотя бы это.

— Может, планируется запуск каких-нибудь новых лекарств, которые смогут вылечить или хотя бы притормозить это все? — спрашивает она, словно вдруг вспомнив, что́ собиралась выяснить.

— Я у-ша-вую в-ли-ни-че-ки-пы-та-ниях. Мо-же ри-ни-ма-ю во-ше-ную пи-лю-лю.

— А, ну хорошо.

Она кажется удовлетворенной полученным ответом и далее к этой теме не возвращается. Подобно большинству двадцатилетних, она, скорее всего, не представляет себе смерть как нечто реальное. Поэтому, конечно же, что-нибудь его обязательно спасет. И вот оно есть, решение, лекарство, проходящее клинические испытания. Проблема устранена. Теперь Грейс может перейти к более безобидной, приятной теме разговора. Или вернуться к неловкому для них обоих молчанию. При любом раскладе умирающих в этой комнате нет.

Каждое утро Билл растворяет в воде таинственную пилюлю и шприцем вводит раствор в желудок Ричарда, которому в этот момент хочется ощутить хоть какое-нибудь изменение: он сможет вдохнуть поглубже, речь станет более внятной, пройдут фасцикуляции в языке, он чудесным образом сумеет пошевелить большим пальцем на левой руке. Но если не считать живительной прохладной воды, струей наполняющей желудок, он ничего не чувствует.

Может, он в контрольной группе. Или, что вероятнее, лекарство не действует. Но он не отказывается от участия не потому, что делает ставку на эту маленькую белую пилюльку. Ричард не обманывает себя, воображая, что современная медицина может его спасти. Слишком уж глубоко он провалился в кроличью нору и знает это. Его уже поздно спасать. Он участвует в испытаниях, потому что хочет внести свою лепту, сделать свой шажок на долгом пути к созданию действенного лекарства.

Он верит, что все до одной осечки, предшествующие, например, разработке учеными полиомиелитной вакцины, были неотъемлемыми этапами ее создания. Сколько он ошибался, пока разучивал шопеновский Этюд соч. 10, № 3, да и любой шедевр, пока не добивался его безупречного исполнения? По дороге, ведущей к любому великому достижению, приходится делать тысячу неверных шагов, оказываться в тысяче тупиков. Без неудач не бывает успеха.

Однажды ученые изобретут вакцину, профилактическое средство, способ лечения, и люди будут говорить о БАС так, как сейчас говорят о полиомиелите. Родители будут рассказывать своим детям о том, что раньше люди страдали от недуга, который назывался БАС, и умирали от него. Это была ужасная болезнь, вызывавшая у своих жертв паралич. Дети будут смутно представлять себе этот кошмар и уже через секунду перескакивать на более радостную тему, испытывая мимолетную благодарность за реальность, в которой этим трем буквам никогда больше не будет места.

Но этого еще не произошло. Сегодня существует только одно жалкое подобие терапии, и никакого лекарства, и дети, такие как Грейс, сидят в первом ряду, напротив своих отцов, наблюдая за БАС во всех его уродливых, чудовищных проявлениях.

Даже если каким-то чудом его маленькая, белая, проходящая клинические испытания пилюля окажется волшебной, она в лучшем случае остановит войска БАС от захвата еще больших территорий, затормозив болезнь в ее текущей стадии. Насколько он понимает, это лекарство не в состоянии восстановить то, что уже разрушено. Так что ему просто не станет хуже, но вспять процесс не повернуть. Он так и останется с двумя парализованными руками, едва разборчивой речью, затрудненным дыханием, питательным зондом и отвисающей правой стопой, из-за которой постоянно спотыкается. Как бы его ни пугала перспектива умереть в течение года, гораздо менее привлекательной видится возможность влачить такое существование еще десяток лет. Если задуматься, это просто жуть.

Ему требуется волшебная пилюля и машина времени. Тогда бы он остановил болезнь, а потом вернулся в прошлое, в котором БАС еще не лишил его рук. А затем отправился бы еще дальше, в то время, когда Грейс было два годика и он только начал ездить на дальние гастроли, чтобы выступать с симфоническими оркестрами; в то время, когда Грейс было четыре и он уезжал, чтобы спрятаться от Карины и ее недовольства; в то время, когда Грейс было шесть, — и он учил бы ее завязывать шнурки и кататься на велосипеде, радовался бы ее написанным без единой ошибки диктантам, читал бы ей сказки и целовал перед сном, он пережил бы снова то время, когда ей исполнялось восемь, девять, десять… чтобы узнать собственную дочь.

Но вместо этого они здесь, в этой комнате, прощаются, словно два посторонних человека. У них нет ни машины времени, ни лекарства от БАС или разрушенных отношений. Никакая добавка не восстановит потерянное, никакие пропихнутые через его гастростому пилюли не исправят того, что пошло не так.

Грейс раскачивает свое кресло вперед-назад, вперед-назад, потом останавливается, уперев ноги в пол, будто пришла к какому-то решению. Ей, видимо, уже пора. Она обхватывает себя руками, словно ей холодно, дурно или хочется защититься, и смотрит прямо на него:

— Все свое детство я чувствовала, будто ты выбрал фортепиано, а не меня.

Одно дело — найти место изъянам и неудачам в уединении своих мыслей, и совсем другое — услышать, как об этом вслух говорят другие, как на твои ошибки открыто указывает собственная дочь. Ричарда захлестывает стыд, а потом, к его удивлению, омывает волна облегчения. Он выдерживает гневный взор дочери и ощущает невероятную гордость за нее.

— Так-и бы-ло.

На ее лице читается изумление, взгляд мечется по сторонам. Она не ожидала, что он согласится. Пришло время взять на себя ответственность, принять свою вину, стать взрослым, ее отцом — сейчас или никогда. Она уезжает на учебу. У него может не быть другого шанса.

Ему хочется сказать что-то еще, объяснить, что хотя он и предпочел фортепиано, он не любил его больше, чем ее. Просто ему было проще любить фортепиано, чем показать ей свою любовь. С фортепиано у него все получалось. Что, если бы у него не получилось стать хорошим отцом? Что, если бы он был таким, как его отец? Фортепиано требовало от него полной самоотдачи: внимания, страсти, времени. Думалось, время на Грейс найдется позже. И это позже неизменно переносилось на позже. Это то, о чем он больше всего сожалеет в своей жизни.

Отцом он был ужасным. Он не играл ни главной, ни даже вспомогательной роли в ее воспитании. В лучшем случае служил сквозным, второстепенным персонажем, а сейчас и вовсе не состоящим в профсоюзе актером массовки в роли без слов. Когда он задумывался о своем наследии, под ним всегда подразумевалось его творчество, музыка, которую он исполнял и записывал, его карьера пианиста. Сейчас он видит, что его истинное наследие сидит напротив, его дочь, красивая юная женщина, которую он совсем не знает, а время у него вышло. Скорее всего, он уже не познакомится с ее бойфрендом, мужем, детьми. Не увидит, как она окончит университет, где будет жить, чем станет заниматься. Он смотрит в ее светло-зеленые глаза, такие же проникновенные, как и у матери, на ее длинные, собранные в высокий хвост волосы и понимает, что никогда ее не знал и уже никогда не узнает.

Может, если бы у него было больше детей, как ему и хотелось, он бы стал совсем другим отцом. Активно участвовал бы в их жизни, принимал более правильные решения. Карина так хорошо со всем справлялась, полностью посвятив себя материнству, что он искренне считал: дома его присутствие не нужно. А со временем решил для себя, что оно еще и нежеланно. Поэтому с головой погрузился в карьеру и связал с ней все свои мечты. Предполагалось, что представятся и другие возможности, что у них с Кариной родятся еще дети. Больше детей так и не появилось. И не появится. Он стискивает зубы, сглатывает и задерживает дыхание, но слезы все равно наворачиваются.

Грейс вытягивает из коробки на столе салфетку, подходит к отцу и вытирает его мокрое от слез лицо и глаза. Возвращается на свое место и промокает уголки собственных глаз той же самой салфеткой. Он дарит ей мягкую, благодарную улыбку. Но хочет подарить куда больше.

— Я пойду.

— При-еде до-мой на ве-се-не ка-ни-клы?

— Был план смотаться на озеро Тахо с Мэттом и компанией приятелей. Но вообще не знаю, наверное.

— Ву-чит до-ро-во. Е-жай.

— Я, скорее всего, приеду сюда на выходные в марте. И точно вернусь домой на лето.

— Ла-но.

— До скорого.

— До-ко-ро-го.

Она встает, снова подходит к отцу и, положив руку ему на плечо, целует в лоб.

— Пока, пап.

Когда она выходит из кабинета, ему хочется протянуть руку и дотронуться до нее, обнять ее и крепко прижать к себе, прикосновениями показать то, что он, похоже, не может облечь в слова, но его руки еще более бесполезны, чем голос. Он мучим раскаянием и неспособностью проговорить то извинение, которое хочет ей принести, ведь оно выйдет чересчур длинным, речь у него чертовски медленная, а слов слишком много и одновременно недостаточно, и он совершенно неискушен в подобных разговорах. Она уходит, а он размышляет об истории своего отца — той, которую он, Ричард, пронес через всю свою взрослую жизнь, трудную, нескладную и болезненную — и задается вопросом: а что думает Грейс о нем самом? Когда ее бойфренд спрашивает: «Какой у тебя отец?» — что она отвечает? Насколько трудной, нескладной и болезненной оказывается ее история?

Ричард и Карина сидят бок и бок в тесном кабинете доктора Джорджа, эксперта по поддерживающей коммуникации. Последние несколько минут доктор Джордж рассказывал им о себе и своей работе. Что ж, энтузиазма ему не занимать. Лет, наверное, тридцати пяти, бледный и худой, в очках с металлической оправой, он источает чрезмерное жизнелюбие, граничащее с легкой придурковатостью, и кипит энергией так, будто три последних эспрессо явно были лишними, однако Ричард подозревает, что все это просто образ. Жизнерадостная манера оказывается настолько неожиданной, что невольно подкупает, слишком уж она отличается от поведения других специалистов, с которыми встречается Ричард. Не то чтобы он в чем-то их винил. Работать с больными БАС — то еще веселье.

— Итак, рассказывайте, как у вас обстоят дела, — говорит доктор Джордж.

— Во-первых, — начинает Карина, — его трудно понять, когда…

— Извините. Прошу простить, что перебиваю. Но позвольте, я вас прямо здесь и остановлю. Хочу все услышать из первых уст. Это же логично? Ричард? — Доктор Джордж приподнимает брови и с улыбкой кивает Ричарду: — Прошу.

— Я те-а-ю го-лос, и-мы-хо-тим нать, что мо-но де-лать, то-бы я мог ка-то ощать-ся.

— Хорошо, понятно. Я немного огорчен, что мы с вами встречаемся только сейчас. Жаль, что вы не пришли ко мне сразу после того, как вам поставили диагноз, или хотя бы пару месяцев назад.

Невролог Ричарда, который направил его к доктору Джорджу, подтвердил, что пациенту при постановке диагноза сказали о возможности загрузки и сохранения голоса и позднее неоднократно напоминали об этом, однако Ричард ничего такого не помнит. Узнав о своей болезни, он был в состоянии шока, а потом не меньше трех месяцев — в состоянии отрицания. Информация о докторе Джордже была погребена где-то в кипе другой пугающей информации о вещах, с которыми не хотелось иметь ничего общего, например о гастростомии, инвазивной вентиляции легких и креслах-колясках с электроприводом. Даже когда Ричард принял поставленный ему диагноз, тот факт, что он со временем потеряет голос, принимать отказался. Некоторым больным БАС удается его сберечь. Может, и ему повезет. У него такое чувство, что загрузить собственный голос — это все равно что обустроить детскую или разбить бейсбольную площадку посреди кукурузного поля. Если он создаст голосовой банк, тот ему непременно понадобится.

— Зна-ю, не-мно-го ри-по-здал на ве-че-рин-ку.

— Нестрашно. Вечеринка еще не закончилась. Притом что ваш голос потерял в мелодичности и уже не такой сильный, каким, я уверен, был раньше, он все еще исключительно ваш. То, как вы выделяете слоги, используете идиосинкратические фразы, даже звуки, которые вы издаете, — смех, к примеру, — все это характерно только для вас. Записав их, мы сможем сохранить процесс общения личным и живым.

Ричард задумывается над тем, какой у него смех. Такой же, каким он был до БАС? Пытается вспомнить, когда он в последний раз смеялся в полный голос, но в голове одна пустота. Жизнь уже довольно давно не подкидывает ему ничего смешного. Поскольку все прочие звуки, вылетающие у него изо рта, изменились, он подозревает, что и смех стал другим. Он пытается услышать его внутренним ухом, но находит только тишину. Надо будет попробовать рассмеяться, когда он окажется дома.

— Хотя ваш голос сейчас звучит по большей части монотонно, результаты вас удивят. Даже мельчайшие его модуляции могут передать оттенки эмоций и личности, на что просто нельзя рассчитывать при использовании голоса, синтезированного компьютером.

Доктору Джорджу нет нужды убеждать Ричарда в ценности использования собственного голоса в сравнении с компьютерным аналогом. Он представляет себе многообразие всего того, что можно выразить при помощи тончайших нюансов звука. Нажатием всего одной клавиши на фортепиано передается полный диапазон человеческого опыта. До первой октавы можно сыграть стаккато и фортиссимо. Получится громкий и неожиданный вопль! — он будет означать злость, опасность, удивление. Та же сама нота, сыгранная пианиссимо, станет шепотом, легким касанием, нежным поцелуем. Если до первой октавы продлить, да еще и воспользовавшись педалью, вы услышите томление, интерес, угасающую жизнь.

Одна и та же нота, сыгранная новичком и маэстро, — это две совершенно разные истории. О чем повествует моцартовский Концерт № 23 ля мажор? Какие чувства он пробуждает у слушателей? Все зависит исключительно от того, кто его исполняет. Поэтому — да, Ричард все понимает.

— Мне нравится думать, что голосовой банк представляет собой некий акустический отпечаток. Голос является частью нашей уникальной индивидуальности, нашей самобытной личности. Как вам известно, БАС забирает у человека всё. Запись голоса — хороший способ сохранить частичку вашей сути, пока она еще существует.

Пока он еще существует.

— Синтезированная речь лишена полутонов. Звучит как голос, который использует Стивен Хокинг. Вы, наверное, слышали. Ему не хватает музыкальности. Знаете, как важна музыкальность для передачи смысла?

Лучше, чем доктор Джордж способен вообразить. Сейчас голос Ричарда представляет собой инструмент, из которого можно извлечь всего одну ноту, как из дурацкой бумажной дуделки с детских праздников. Артикуляция стала невнятной, его когда-то точеные согласные затупились до мягких округлых комочков каши во рту. Даже Карина с Биллом, уже набравшиеся опыта, привыкшие каждый день общаться с Ричардом, едва могут разобрать, что он говорит. Звуки извлекаются мучительно медленно, каждый слог дается с трудом, а воздуха в легких хватает на три-четыре слова кряду. Зачастую терпение у Ричарда заканчивается еще до того, как он откроет рот, а потом уже и желание пропадает.

— Выбирайте, что записать, на свое усмотрение. Процесс может показаться утомительным, на него действительно потребуется какое-то время. Но обещаю, оно того стоит. Не записывайтесь днем или вечером, к этому времени у вас не останется ни голоса, ни сил. Потому-то я и назначил встречу сегодня на четыре. Хотел услышать вас усталым. Записывайтесь по утрам. Логично?

Ричард кивает.

— И нам надо беречь ваши силы. Для таких фраз, как «хочу пить», можно использовать синтезированный компьютером голос. «Спасибо большое» лучше будет звучать вашим собственным голосом. Понимаете, к чему я клоню?

Ричард понимает, но ему не приходит в голову, что еще стоит записать, кроме «спасибо большое».

— У вас ес пи-сок?

— Есть! Вы прямо ловите все на лету. Да, у нас имеется базовый список, с которого можно начать. Но здесь нет никаких правил. Записывайте все, что хотите. Хорошей идеей будет записать то, что я называю посланиями в наследство. Они не ограничены одной фразой или предложением и не касаются ежедневных действий. Это могут быть размышления о том, какой вы человек, или напутствия, которые вы хотите оставить своим любимым, например жене.

Доктор Джордж пристально смотрит на Карину и широко улыбается.

— Я его бывшая жена, — быстро исправляет доктора Карина, говоря четко и громко, чтобы не возникло ни малейших недоразумений.

— Вот как. Вы молодцы, — продолжает улыбаться нисколько не смутившийся доктор Джордж. — Есть люди, которые любят записывать цитаты из фильмов, это забавный способ внести немного юмора в повседневную жизнь. К примеру: «Честно говоря, моя дорогая, мне наплевать»[32]. В общем, повеселитесь!

Ага, Ричард может записывать киноцитаты прямо за ужином из «Ликвид голд». БАС чудный повод для веселья. Хотя технология и крута, все это, похоже, займет кучу времени, и Ричард не уверен, что хоть что-нибудь из перечисленного того стоит. У него и так этого времени осталось не слишком много.

Он постоянно бросает взгляд на часы то в своем ноутбуке, то на кабельной приставке. Много раз в течение каждого часа. Его терзает смутный и непреходящий страх, как будто ему нужно успеть купить что-то в магазине до закрытия, или он все больше и больше опаздывает на встречу, или ждет чьего-то прихода и вот-вот должен раздаться звонок. При этом он знает: ему не надо ничего покупать, у него не назначено никаких встреч и он не ждет появления у входной двери никого, кроме Карины, медицинских помощников и физиотерапевтов. Это не имеет значения. Он все равно сверяется со временем. Снова, и снова, и снова.

С каждой проходящей минутой минут остается все меньше. Но чем именно он занимает эти минуты? Если бы он не сидел сейчас в кабинете доктора Джорджа, то потягивал бы у себя в комнате молочный коктейль с кофейным вкусом и запоем смотрел следующий сезон «Карточного домика». Он растрачивает свои минуты, но что еще ему остается? На фортепиано он играть не может. Учить играть на фортепиано тоже не может. Не может даже заставить себе слушать столь любимую им классическую музыку, если только ее не исполняет Карина.

Ричард с нетерпением ожидает тех мгновений ее урока, когда она сама садится за инструмент. Он замечает предшествующую этому затянувшуюся паузу и представляет себе, как ученик пододвигается, уступая Карине место по центру банкетки. Когда это случается, Ричард бросает все свои занятия и ждет. Карина начинает играть, показывая ученику, как произведение должно звучать и восприниматься, и тем самым развивает его слух.

Тогда Ричард закрывает глаза и переносится внутрь музыки. Путешествует за нотами, переживая те же эмоции, что ощущает во время своего исполнения Карина, — будто он вырвался из клетки своего тела и теперь летает. Слушать, как играет Карина, — трансцендентный опыт, он не чувствовал себя таким свободным со времени постановки диагноза. Ему бы хотелось, чтобы она чаще играла после того, как ее ученики уйдут восвояси, — играла только для него.

— Кроме использования голосового банка, есть и другие средства коммуникации, которые я могу вам предложить. Вы оцените вот это. — Доктор Джордж вынимает из ящика стола круглую красную пластмассовую кнопку, напоминающую реквизит, который мог бы вытащить из своего саквояжа клоун. — Это самая простая кнопка вызова. Вот, к примеру, если вы задыхаетесь и не в состоянии позвать на помощь, то можете наступить на эту кнопку вызова. Получив сигнал, приемник затрезвонит не хуже дверного звонка, так что Карина услышит его даже на другом конце дома. Это что-то вроде радионяни. Прекрасный вариант для вас, потому что вы до сих пор ходите. Вам не составит большого труда добраться до кнопки и нажать на нее. Повезло вам, что ноги все еще работают.

Хотя Ричард знает, как ему повезло, что ноги ему пока не отказали, повезло, что он все еще может ходить, повезло, что может дышать, подобного рода замечания кажутся ему нелепыми и оскорбительными. Но он старается не принимать их близко к сердцу.

А ноги ему скоро откажут. Всю последнюю неделю он замечал, что между его решением сделать шаг и собственно шагом возникает ощутимая, как при междугороднем звонке, пауза, говорящая об отделении тела от сознания, мышц от костей, намерения от действия. БАС тянет свои злобные щупальца вниз.

Может, он просто ведет себя как параноик. Зачем-то вообразил, что правая нога у него слабеет, вот и заработал себе соматоформное расстройство. Вероятно, дело в психосоматике. Мама ему когда-то говорила: «Если будешь искать неприятности, то обязательно на них нарвешься». Возможно, так оно и есть, но он совершенно точно никогда не искал БАС. Он знал, что БАС был у Лу Герига и что им болен Стивен Хокинг, и смутно слышал что-то об «Испытании ведром ледяной воды»[33]. Но на этом его познания по данному вопросу заканчивались, и расширять их он не стремился.

Неприятности сами его нашли. Диагноз ему поставили четыре месяца назад, и теперь его ждет паралич ниже пояса, сначала парализует одну ногу, потом другую, и это случится независимо от того, параноидальный он ипохондрик в поисках неприятностей или нет. Но на текущий момент он согласен с доктором Джорджем. Ему повезло, что ноги все еще работают.

— И-вам по-ве-ло, чо поч-ки еще не о-ка-за-ли.

Доктор Джордж смеется, заливаясь высоким, безудержным, точно от щекотки, хихиканьем. Ричарду стоит записать этот смех и использовать вместо собственного. Ему нравится доктор Джордж. Интересно, а может, Джордж его имя, а не фамилия? Просто он решил, что предпочитает менее чопорное и официальное обращение, как доктор Фил или как друг семьи, которого все зовут дядей. Он — дядя Джордж.

— Вам также понадобится пачка этих незамысловатых карточек с буквами и флипчарты. Знаю, по сравнению с технологией отслеживания направления взгляда и трекерами «Тобии» они совсем не секси, но у вас еще все впереди. Начнете с них. Вообще-то говоря, с ними все получается быстрее и проще. Карина, после того, как у него пропадет голос, или ближе к вечеру, когда он устает, можно пользоваться и вот этими.

Доктор Джордж протягивает ей стопку таблиц. На ярлычках Ричард читает: «В кровати», «Удобство», «Перемещение и положение», «Кресло-коляска», «Компьютер», «Ванная комната». Карина выбирает «В кровати». Ричард пробегает глазами страницу.

Раньше «В кровати» значило что-то совсем другое… Карина переворачивает страницу до того, как Ричард успевает изучить все варианты. Она тратит на просмотр каждой таблицы около секунды, после чего с ошарашенным и перепуганным видом листает дальше.

— Знаю, все это может смахивать на телевикторину и поначалу у вас может появиться чувство неловкости и раздражения из-за необходимости слушать его с таким напряженным вниманием, но со временем вы освоитесь. Спрашивайте только «да?» и «нет?» или указывайте на то, о чем спрашиваете. Ричард, когда не сможете больше говорить, но будете в состоянии кивать и качать головой, все будет отлично. Если головой двигать не сможете, будете моргать вместо «да» и ничего не делать вместо «нет».

Та же мысль сквозит в напутствии, напечатанном вверху каждой таблицы: «Смотрите мне в лицо и, пожалуйста, НЕ гадайте!» Ричард задается вопросом, что произойдет, когда он не сможет больше приподнять брови или моргнуть. Что случится, если по его лицу нельзя будет ничего понять? Спросить не решается.

— Так, знаю, переварить придется много. Еще пара моментов, и я не буду вас больше задерживать. Вам это понравится. — Доктор Джордж достает что-то из стоящей под столом коробки. — Головной микрофон с усилителем голоса. Прибавим Ричарду громкости. Устройство почти ничего не весит, и управляться с ним проще простого. Давайте-ка примерим.

Доктор Джордж цепляет один конец гарнитуры за ухо Ричарда и сгибает провод так, чтобы крошечная насадка микрофона была прижата к левой щеке прямо у рта.

— Попробуйте что-нибудь сказать.

Ричард чувствует себя рок-звездой во время концерта. На ум приходит Мадонна.

— Всс-тань ва-по-зу[34].

Доктор Джордж поднимается и делает несколько движений в стиле вог[35].

— Ну разве не здорово? Он справится даже с шепотом, сделает так, чтобы вас было хорошо слышно. И сбережет кучу сил. Наша цель — чтобы вы утомлялись после четырех часов разговора, а не после двух.

Ричарду, чтобы устать, хватает и пяти минут.

— Что ж, теперь у вас есть кнопка вызова, усилитель голоса, карточки с буквами и флипчарты, так что держите еще и диктофон. — Доктор Джордж протягивает устройство Карине. — Каждый создаваемый вами файл автоматически сохраняется в том формате, который мы используем при создании вашего голосового банка. Делать особо ничего не нужно, просто нажмите кнопку «Запись». Правда, режима голосовой активации у него нет. Он включается и выключается нажатием вот здесь, так что Карине придется вам помогать.

Карина держит диктофон перед собой обеими руками, как будто ей вручили что-то хрупкое, опасное или сакральное. А может, и все вместе.

— Тогда у меня на сегодня все. Пожалуйста, дайте знать, если у вас появятся хоть какие-нибудь вопросы, и приходите снова, когда что-то изменится. И должен сказать, если все-таки собираетесь сделать запись своего голоса, не откладывайте.

Последнее предложение доктор Джордж произнес немного иначе. Интонационные изменения были едва различимыми, но недвусмысленными. Слегка снизился тон, сократился диапазон голосовых модуляций, артикуляция стала более четкой. Звучание фразы может добавить массу оттенков к сумме значений, связанных в цепочку слов. Последнее предложение доктора Джорджа прозвучало точно яркий концерт, и Ричард ясно уловил подтекст: «У вас осталось не слишком много времени».

Это самое простое из девяти писем, которые он сочинил, сохранил и не отправил своему отцу. Ричард снова его перечитывает. Информация в чистом виде, ничего лишнего. Только голые факты. Ричард сделал первый набросок этого письма, когда еще мог пользоваться левой рукой. Он жил один на Коммонуэлс-авеню и проводил дни и ночи, играя как одержимый равелевский Концерт для фортепиано (для левой руки) с оркестром. Это было всего лишь прошлым летом. Он не может сообразить, случился ли тот август в его прошлой жизни или вчера.

Утром, после того как Билл оставляет его, вымытого, одетого и накормленного, Ричард садится за компьютер. Просматривает новости, но сознательно не дает себе задерживаться в этих коварных, омывающих весь мир водах. Войны, терроризм, грязная политика, конфликты на расовой почве, убийства, невежество, обвинения — новости его либо разочаровывают, либо злят, либо расстраивают. Ему и так хватает поводов для разочарований, злости и расстройства.

Ричард неизменно ловит себя на том, что каждый день пишет и перечитывает письма к отцу. Время от времени он редактирует свое письмо-признание, обновляя список потерь, чтобы тот отражал текущее положение дел, на случай если все-таки решит его когда-нибудь отправить. Предложение про питательный зонд он добавил сразу после Рождества.

Он снова перечитывает письмо. Указав кончиком носа на «Файл», открывает выпадающее меню, потом наводит нос на «Печать» и застывает там. Компьютер едва не фиксирует нажатие, но Ричард успевает повернуть голову вправо, направляя нос в сторону окна и разрывая связь между курсором и датчиком мыши. Игра на слабо́ с принтером.

Ричард понятия не имеет, есть ли у его восьмидесятидвухлетнего отца электронный почтовый ящик, поэтому для отправки ему чего бы то ни было потребуются настоящая бумага, конверт и марка. Если Ричард когда-нибудь распечатает и отошлет одно из писем, это будет оно. В отличие от остальных восьми, в этом признании не содержится ни обвинений, ни возмущенных отповедей. Он много раз едва его не распечатал, заигрывая с фантазией, в которой его отец держит в руках конверт, перед тем как открыть, но сердце Ричарда выделывает в груди такие кульбиты, пока курсор зависает над командой «Печать», что он идет на попятную.

В глубине души он не хочет, чтобы отец все узнал. Умалчивание о своем диагнозе наполняет Ричарда окрыляющим ощущением победы. Он с самого рождения был вовлечен в игру «отец-сын», но никогда не хотел в ней участвовать: ее правила до сих пор кажутся ему жестокими и недоступными пониманию, — но, черт его дери, он все-таки выиграет! Он живет с болезнью, которая каждый божий день понемногу отбирает у него контроль. Право контролировать ситуацию, самому решая, сообщать отцу о своей болезни или оставить его до поры до времени в неведении, дает Ричарду в руки оружие, власть слишком притягательную, чтобы от нее отказаться. Он докажет, в окончательном, и последнем, испытании, что не хочет такого отца и не нуждается в нем, что не будет искать у него ни помощи, ни любви даже в самых трагических обстоятельствах. Он не доставит отцу удовольствия знать, что тот скоро избавится от сына, которого никогда не хотел.

Но когда раздутая обида Ричарда устает размахивать мечом и присаживается отдохнуть, становится отчетливо видна его защитная реакция. Вон она, жмется в угол. Больше всего на свете он боится отцовского равнодушия. Вдруг его отец уже в курсе, вдруг молва докатилась до севера, до коровьего края, и это как раз Уолт Эванс плюет на него с высокой колокольни?

А что, если он ничего не знает, но не откликнулся бы, даже узнав? Ричард представляет себе, как отец открывает конверт, просматривает письмо один раз, комкает листок в кулаке и бросает в мусорное ведро. Или же читает его, складывает, засовывает в карман пальто, где оно, забытое, так и останется лежать в компании скатавшихся ворсинок и чека с заправки. Ни в одной из фантазий о возможной реакции адресата на это письмо мозг Ричарда не допускает вероятности того, что отец может поднять трубку или появиться на пороге. Тот отец, которого знает Ричард, никогда не скажет младшему сыну о своем потрясении, ужасе, сопереживании, сочувствии или любви.

Именно поэтому Ричард и не распечатывает это письмо.

Он знает, что не отправит и другие. Ему никогда не получить от отца того, что он хочет. А чего он хочет? Он хочет, чтобы отец признал, что был неправ, заставляя Ричарда чувствовать себя так, будто он недостаточно хорош для своей семьи. Хочет, чтобы отец сказал ему, что принимает его именно таким, какой он есть. Хочет, чтобы отец сказал, что гордится им. Хочет, чтобы отец вслух пожалел, что не выказывал своего интереса к его карьере пианиста, жене, дочери. К нему самому. Он хочет большое, жирное искреннее извинение.

Но Уолт Эванс — старый пес и уже не изменится, что-что, а уж извиняться точно никогда не станет. А теперь это и не важно. Какой Ричарду толк от его «прости»? Сделанного не воротишь.

И все же Ричард продолжает писать отцу письма. Приятно облечь все в слова — в слова, которые Ричард хотел бы сказать в шесть лет, но ему не хватало словарного запаса, слова, которые он хотел выкрикнуть в шестнадцать, но ему не хватало смелости, слова, которыми он хотел поспорить в двадцать шесть, но ему не хватало выдержки, слова, которые он хотел проговорить в сорок шесть, но ему в буквальном смысле не хватало голоса. Письма Ричарда выражают то, что он никогда бы не смог произнести, по хребту каждого напечатанного слова тянется древний шрам, каждое напечатанное предложение взрывает скопище молчаливых ран, хранящихся в самых темных глубинах его сущности, освобождая гнев и обиду, коих немало набралось за всю жизнь. Но создается впечатление, что, сколько бы предложений он ни написал, погребенные внутри несправедливости так до конца и не извлекаются на поверхность.

Он подумывает написать еще одно письмо, но у него не осталось сил. Мышцы шеи устают быстрее, когда он сидит за столом, а не полулежит в кресле или не опирается о спинку кровати. Теперь приходится прикладывать сознательные усилия, чтобы удерживать свою десятифунтовую голову прямо. Уже после нескольких минут печатания начинает страдать точность: голова клонится вперед и курсор сползает вниз по экрану. Пожалуй, он готов к одному из этих шейных корсетов, обычных мягких белых воротников, которые накладывают пострадавшим от травм.

Вместо сочинения нового послания он открывает второе письмо. Оно начинается с резюме, списка достижений Ричарда, его выступлений и рецензий на них (исключительно положительных). Если он не отправит этот вариант отцу, Тревор сможет использовать его в некрологе.

Он с отличием окончил Кёртис. Занимал должность доцента в Консерватории Новой Англии. Выступал с Чикагским и Бостонским симфоническими оркестрами; Нью-Йоркским, Кливлендским, Берлинским и Венским филармоническими оркестрами. Играл в бостонском Симфони-холле, Карнеги-холле, Линкольн-центре, лондонском Королевском Альберт-Холле, Тэнглвуде, Аспене и на многих других сценах и площадках. Его исполнение называли вдохновенным, завораживающим и демонстрирующим поистине виртуозное мастерство.

Я был великим пианистом. Мне рукоплескала публика по всему миру. Мне аплодировали стоя. Меня любили. Почему же ты не мог мне похлопать, а, пап? Почему не мог меня полюбить? Ричард так и не нашел удовлетворительного ответа ни на один из этих вопросов, но, глядя на свою биографию на экране компьютера, он понимает, что доказал, по крайней мере себе, — он достоин отцовской любви. Это с ним что-то не так, а не со мной. Ричарду потребовались сорок шесть лет и БАС, чтобы прийти к такому выводу, что может показаться прогрессом, но, должно быть, это всего лишь перекладывание вины, перемещение горошины из одного стручка в другой ловким движением руки, до сих пор скрытая от всех правда.

Возможно, если бы он с радостью играл отцу что-то более легкое для восприятия — скажем, Билли Джоэла или «Битлз», если бы хотел выступать в составе рок-н-ролльной группы по пивным барам, а не в концертном зале, сидя за классическим фортепиано, если бы вслед за Майки и Томми тоже увлекся футболом и бейсболом, отец одобрил бы его выбор. Уолт терпеть не мог классическую музыку. Они жили в столетнем фермерском доме с тремя спальнями, тонкими коврами и еще более тонкими стенами. Когда бы Ричард ни занимался, а делал он это круглыми сутками, в доме не было места, куда бы не доносился звук фортепиано. Если Ричард играл Баха, то весь дом слушал Баха.

Уолт Эванс Баха ненавидел. Его хватало минут на десять, после чего он вылетал из дома, хлопнув дверью, и либо работал во дворе, либо забирался в свой пикап и ехал в местный бар «У Моу». Если по какой-то причине он не мог уйти из дома, если мать Ричарда говорила, что ужин почти готов и Уолту приходилось терпеть игру сына еще несколько минут, то он взрывался. «Да прекратишь ты уже когда-нибудь это чертово бряцание?»

Ричард открывает следующее письмо, и каждое знакомое предложение, каждое древнее обвинение — точно сигнал горна, пробуждающий его давние темные страдания, призывающий восстать армию обиды и ненависти. Ты называл меня мямлей за то, что вместо футбола я играл на пианино… Называл меня гомиком за то, что я любил Моцарта… Угрожал разнести мое пианино топором в щепки и использовать их для розжига… Никогда не приходил на мои выступления… Никогда не принимал меня… Никогда даже не знал меня… Никогда не любил ни меня, ни Карину, ни Грейс.

Грейс!.. Его как будто пронзает электрическим разрядом, который сминает истерзанное поле брани внутри, оставляя Ричарда опустошенным, уставившимся в ужасе на экран компьютера, видящим, как история повторяется. Буквы на экране расплываются, а он представляет себе похожее письмо, но адресованное ему и написанное Грейс.

Ты выбрал фортепиано, а не меня. Никогда не приходил на мои игры. А теперь у тебя БАС, и ты уже никогда меня не узнаешь. Ты никогда не любил ни меня, ни маму.

По его лицу катятся слезы. Пожалуйста, не надо так думать. Ричард не может вынести мысль о подобном письме, написанном ее рукой, о той боли, которую он оставляет ей в наследство. Вдруг все же можно вернуть сделанное? Вдруг для этого и нужны извинения?

По-быстрому постучав и сразу же отворив его дверь, в комнату заходит Карина. Ричарда раздражает, что она совсем не дает ему времени ответить, не допускает вероятности, что он может не хотеть, чтобы она входила. Он все еще расстроен, его лицо мокро от слез. Вытереть их он не может.

— Это Томми. — Она держит сотовый Ричарда экраном вверх.

— Кто?

— Твой брат, — раздается голос по громкой связи. — Привет, Рикки. Жаль, что не звоню тебе с хорошими вестями. Но тут такое дело… — Голос срывается и пропадает. Томми вздыхает и прокашливается. — Сегодня ночью умер отец.

Ричард пристально смотрит на Карину. Мучительная боль, в которую он только что провалился по колено, воображая себе письмо Грейс, испаряется. Он ждет, что же придет ей на замену. Не чувствует ничего.

— Его рано утром нашел Майки. Папа сидел в своем кресле со включенным телевизором. Мы думаем, он умер во сне. Похоже, сердечный приступ… Ты еще тут?

— Угу.

— Мне очень жаль, — говорит Карина.

— Спасибо. Прощание состоится в четверг при похоронном бюро «Найтс», а похороны в пятницу на кладбище Святого Иуды.

— По-нял.

— Знаю. Мне тоже тяжело говорить. Он прожил хорошую жизнь. Едва не дотянул до восьмидесяти трех. И умер в собственном доме, во сне, без всяких больниц и долгих изматывающих болезней. О большем и просить нельзя, верно?

Ричард с Кариной обмениваются взглядами, и между ними успевает состояться целый немой диалог о БАС и о смерти, пока Ричард не вспоминает, что Томми все еще ожидает ответа.

— Да.

— Слушай, я знаю, мы все давно не виделись, но ты можешь остановиться у Майки или в отцовском доме. Пригласил бы тебя к себе, но у нас тут дети и так по чуланам спят. Я не преувеличиваю. Места совсем нет.

Ричард поднимает глаза на Карину. Та кивает. Она поедет с ним в Нью-Гэмпшир.

— Па-си-бо, Том-ми. Мы ри-е-дем.

— Эй, ты там в порядке?

— Угу.

— Лады. Тогда увидимся в четверг.

Томми не знает, что у Ричарда БАС. Майки тоже. Никто из них не знает. Скоро узнают.

Карина завершает разговор и всматривается в бесстрастное-но-все-еще-в-слезах лицо Ричарда.

— Мне жаль. Ты действительно в порядке?

— Пол-ном.

Ричард разворачивает кресло от нее к компьютеру, демонстрируя ей свой затылок.

Он слышит, как она молча выходит из комнаты. Снова заставляет кресло развернуться, чтобы убедиться, что она ушла, и возвращается к компьютеру. Делает глубокий вдох, настолько глубокий, насколько ему позволяет ставшее поверхностным дыхание. Нацеливается носом на экран, держа свою тяжеленную голову ровно, и наводит курсор на папку, обозначенную как «Письма к отцу». Папка открывается. Один за другим он выбирает все девять файлов и перетаскивает их в корзину. Изучает экран. Папка так и висит. Курсор дергается и мерцает, а сердце Ричарда колотится в горле, пока он выбирает и затем перемещает папку в корзину.

Готово.

В одночасье и его отец, и любая возможность принести извинения остались в прошлом.

С похорон они прибывают в дом Уолта последними. В гостиной Карина с Грейс неловко жмутся за спиной Ричарда, ожидая, чтобы он или прошел дальше, или сел, или сделал хоть что-нибудь. А он просто стоит там столбом и разглядывает пустое место. Пианино, неотъемлемая принадлежность дома его детства, казавшаяся столь же неизменной, как фундамент, исчезло. На его месте ничего нет. Ричард стоит не шевелясь и силится осознать его не поддающееся осознанию отсутствие, чувствуя себя так, будто единственная примета его детства была стерта подчистую. Так как в представлении Ричарда умерший отец стер его прошлое, а БАС стирает его будущее, его самого уже почти не осталось. Создается ощущение, будто время обрушивается на него, кости вдруг кажутся слишком хрупкими, кожа слишком прозрачной, присутствие почти неосязаемым, и он думает, что мог бы просто прекратить свое существование здесь и сейчас.

— Ку-да он де-ле-го? — спрашивает он, ни к кому в отдельности не обращаясь. Даже с усилителем голоса его едва слышно.

Карина встает справа от Ричарда, обхватывает его рукой за пояс и поддерживает за бедро, добавляя устойчивости.

Из кухни выходит брат Ричарда Томми.

— Что случилось?

— Где фортепиано? — спрашивает Карина.

— У меня. На нем занимаются Люси и Джесси. Надеюсь, никто не против.

Ричарда окатывает волна облегчения. Он дышит. Он снова в своем теле. Люси и Джесси — его племянницы, девяти и двенадцати лет. Он кивает.

— То-ко за.

— У них здорово получается. Я им говорю, что это у них от дяди.

Ричард улыбается одними глазами и опускает взгляд на свои ноги, не зная, как реагировать на столь неожиданный комплимент.

— Ребят, вы как, проголодались? У нас на кухне полно еды. Грейс?

— Иду. — Грейс следует за дядей в соседнюю комнату.

Ричард садится в кресло-качалку и оглядывает гостиную, словно оказался в ней впервые. Этот визит вполне может стать последним. Сродни своему бывшему жильцу, дом выглядит старым и отжившим свое. Половицы изношены и скрипят, краска на потрескавшихся стенах облупилась, потолок покрыт подтеками. За исключением исчезнувшего пианино и появившихся телевизора с огромным экраном и здоровенного мягкого кресла, в гостиной все так, как помнит Ричард.

Занавесок на окнах как не было, так и нет. Его мать верила в солнечный свет и в то, что скрывать ей нечего. Она часто говорила, будто не делает ничего такого, что захотела бы держать в секрете от соседей. Они жили посреди густо поросшего лесом участка в четыре акра, их ближайшему соседу потребовался бы телескоп «Хаббл», чтобы разглядеть, как покуривает сигаретки обряженная в свои розовые бигуди и ночнушку Сэнди Эванс.

Притом что матери не стало более двадцати восьми лет назад, отсутствие именно ее, а не отца Ричард ощущает в этой комнате наиболее остро. Мать была его единственным союзником в семье, единственным человеком, который по-настоящему видел и принимал его. Если бы не она, он бы не смог играть на пианино. Она договаривалась о его занятиях, вынуждала Уолта на них раскошелиться, возила сына на все уроки, выступления и конкурсы, защищала его право заниматься дома.

Он помнит, как она однажды встала между пианино Ричарда и цепной пилой Уолта. Ричард уже забыл, с чего отец завелся. Может, перебрал пива, а «Пэтриотс» проиграли. Что осталось в памяти, так это громкий барабанный стук сердца в ушах вперемежку с далеким жужжанием отцовской цепной пилы, рассекающей ветви клена на заднем дворе, после того как Уолт ретировался, полный решимости хоть что-нибудь уничтожить. Ричард помнит, как сидел за кухонным столом и прислушивался, а его мать дрожащими руками отмеряла муку и соль для яблочного пирога. Помнит свой глупый вопрос: «Можно, я уже пойду позанимаюсь?» — и ответ матери: «Не сейчас, милый». Ему тогда было десять.

Мать так гордилась, что он попал в Кёртис по стипендии. Она чуть-чуть не дожила до его девятнадцатилетия. Так и не познакомилась с Кариной, не увидела, как он получил диплом и стал играть на профессиональном уровне, не взяла на руки свою внучку. Так и не узнала, что ее сын однажды заболеет БАС.

Ричарду кажется, что его мать приняла бы Карину. Отцу, который с ней толком не познакомился, она никогда не нравилась. Уолт не доверял пришлым — ни из другого города, ни тем более из другого штата, а уж из Польши и подавно. Весь его мир умещался в границах одной почтовой зоны, вся жизнь крутилась вокруг работы на местной каменоломне, городской церкви, банка, школы и питейного заведения «У Моу». Ему не нравилось, что он не знал родителей Карины, что не мог составить мнение, из какой она семьи. Когда он спросил ее о вероисповедании, она сказала, что бывшая католичка. Безбожницы относились к той единственной категории людей, к которым Уолт, протестант и ревностный посетитель воскресных служб, испытывал доверия еще меньше, чем к католикам. Он не находил очарования в ее акценте, не отдавал дань ее изысканному словарному запасу, хотя тот даже при ее ломаном английском значительно превосходил отцовский. Он винил Карину в том, что его сын предпочитал зваться Ричардом, а не Рикки, хотя она не имела к этому никакого отношения. Уолт считал ее выскочкой, снобкой, язычницей и, весьма вероятно, коммунисткой, лентяйкой-иммигранткой, заинтересованной в Ричарде исключительно как в способе получить зеленую карту.

В комнату заходят взрослые, приносят еду и напитки, рассаживаются. Большое мягкое кресло остается незанятым. Должно быть, это «то самое кресло». Ричард не знает точно, то ли все держатся от кресла подальше из почтения к Уолту, то ли садиться в него жутковато, зная, что тот скончался в нем всего несколько дней назад. Еще в понедельник его отец смотрел телевизор, сидя в этом кресле. Сегодня лежит в ящике, зарытом в землю.

Грейс говорит, что все-таки не голодна, и присоединяется к компании своих семи или восьми двоюродных братьев и сестер, которые на улице катаются с горки. Этих своих племянников и племянниц в возрасте от трех до двадцати двух лет Ричард совсем не знает. Все похороны они просидели с каменными лицами, не проронив ни слезинки. Было похоже, что их больше нервирует пускающий слюни незнакомый дядя, чем мертвый дедушка. Вероятно, легче присутствовать при красивом уходе старика, чем наблюдать за тем, как неряшливый медлительный паралитик ползет к своей смерти в лице БАС, когда должен находиться в самом расцвете сил. Дети постарше время от времени посматривали на него исподтишка, точно на спор, а когда он их на этом ловил, в панике переводили взгляд на объект более безопасный, чаще всего на гроб.

Восьмилетний Брендан, жилистый и стриженный под машинку мальчишка с острым носом и любопытными глазами, который оказался не в настроении мокнуть или мерзнуть, сидит, зажатый между родителями, Майки и Эмили, на диванчике. Томми с Кариной разместились на двухместном кресле. Жена Томми Рейчел — на улице, помогает двум их младшеньким с крутыми спусками и подъемами. Все едят сэндвичи с мясной начинкой и куриные крылышки «Баффало» с бумажных тарелок. Мужчины пьют «Будвайзер» прямо из банок, женщины — белое вино.

Ричард смотрит, как едят его братья: когда они говорят, огромные куски хлеба, ветчины и сыра крутятся и перемешиваются в их открытых ртах, точно белье в окне барабана сушильной машины, и он мысленно переносится за обеденный стол своего детства. Худенький, ел он скромно, добавок не просил и тарелки подчищал быстро. Уйти раньше положенного ему не разрешали, и он каждый вечер чувствовал, будто просиживает за столом долгие часы в одиноком молчаливом ожидании, пока его браться уничтожают тарелками мясо с картошкой. В отличие от Ричарда они были крупными парнями с развитыми мышцами, которые требовалось соответственно кормить. По молодости были спортсменами — наворачивали круги по стадиону или тягали штангу в спортивном зале и держали хорошую физическую форму, но сейчас оба погрузнели. Обзавелись пивным животом, толстыми щеками, мясистыми руками и ногами, из-за которых походка выглядит скованной, как у ребенка, которого затолкали в прошлогодний лыжный комбинезон, а он из него вырос.

— Тебе принести тарелку? — спрашивает Майки, заметив, что Ричард ничего не ест.

— Не мо-гу э-то ессь.

— Надо, чтобы кто-то из нас подержал тебе сэндвич?

— Не в этом дело. Он не может проглотить кусок пищи, не давясь, — говорит Карина.

— У ме-ня зон.

— У него в желудке стоит зонд для искусственного питания, — поясняет Карина Брендану, у которого от удивления округляются глаза.

— Можно посмотреть? — спрашивает Брендан.

— Ко-нешш-но.

Все сидят и смотрят на него, словно находятся в зрительном зале в ожидании, что вот-вот поднимется занавес и начнется представление.

— То-ко те-бе ри-де-ся по-нять мне ру-ба-шу. Сам не мо-гу, — говорит Ричард Брендану и играет бровями.

Брендан осторожно встает с места, подходит к своему дяде и замирает. Оборачивается на родителей.

— Ссме-лей.

Мальчишка поднимает дядину рубашку, выставляя на всеобщее обозрение белый пластиковый диск размером с четвертак, плотно прижатый к верхней части волосатого живота Ричарда.

— Фу! — восклицает Брендан, отпуская рубашку.

— Брендан! — одергивает сына Эмили. — Это некрасиво.

Брендан спешно возвращается к своему месту между родителями. Майки хлопает его по голове свернутой в трубку программкой траурной церемонии. Рубашка Ричарда упала, прикрыв его живот, но все в комнате так и продолжают рассматривать место, где установлен зонд, представляя себе, что сейчас увидели.

— И что в него вводят? — интересуется Майки.

— «Ликвид голд», — отвечает Карина. — Похоже на детскую смесь.

— На-кус ка ку-ри-са.

— Что, правда? — удивляется Томми.

— Не, — улыбается Ричард. — Шу-ка.

— Как ты с этим борешься? — спрашивает Майки.

— Шо-ты име-ешь ви ви-ду?

— Посмотри хоть на парня, который запустил флешмоб «Испытание ведром ледяной воды», а? И фильм «Глисон». Видел его? Он про того защитника из «Нью-Орлеан сэйнтс», у которого БАС. Он основал некоммерческую организацию. Их девиз: «Никаких белых флагов». Парень — настоящий источник вдохновения. Прямо герой. Нельзя просто сдаться и лечь, Рикки. Ты должен бороться.

Бывший капитан школьной футбольной и бейсбольной команд, корнербек Университета Нью-Гэмпшира, Майки воспринимает каждое препятствие как противника, которого можно победить, как игру, которую можно выиграть.

— И ка по-вое-му я дол-жен бо-ро-ся?

— Не знаю. Посмотри, что сделали те парни.

— Ты-хош чо-бы я вы-лил на-се-бя ве-ро ле-дя-но во-ды?

Или заблокировал удар по мячу? Вставил себе в трахею трубку и подключился к ИВЛ, когда не сможет больше дышать? Выживание любой ценой считается победой? БАС — не футбольный матч. Эта болезнь не носит футболки с номером, не теряет своих звездных игроков из-за травмы, у нее не бывает неудачных сезонов. Она — безликий враг, неуязвимый противник, чемпион, не знающий поражений.

— Не знаю. Хотя я бы что-то придумал. Запустил бы еще один флешмоб, снял документалку или еще что-нибудь. Что-нибудь, что поможет найти лекарство. Главное — бороться и не сдаваться.

— Ла-но.

— Это хорошо, что ты еще можешь ходить. Те парни — все в колясках.

— Я то-же ко-ро ся-ду.

— Может, и не сядешь. Никогда не угадаешь. Надо мыслить позитивно. Ходить в спортзал, тягать железо и укреплять мышцы ног. Если эта болезнь будет забирать у тебя мышечную массу, действуй на опережение и наращивай ее. Ты справишься.

Ричард улыбается. Он признателен за заботу, но только у мышечной дистрофии при БАС совсем другой механизм. Болезнь не делает различий между сильными и слабыми мышцами, старыми или новыми. Она забирает их все. Физические нагрузки не дадут ему выиграть время. Приближается высокий прилив. Высота и великолепие песочного замка не имеют никакого значения. Рано или поздно накатит море и размоет его до последней песчинки.

— Хо-ро-ша мыль.

— Не знаю, как это у тебя выходит, — говорит Томми. — Сомневаюсь, что я бы смог обходиться без еды.

— То-да бы ты сдал-ся. Зон-и ес то, ка ты бо-ре-шя с БАС.

Приятного в этом мало. Зонд для искусственного питания и БиПАП-аппарат — не тот материал, из которого получится интересный фильм или глобальный интернет-феномен. Борьба состоит из тихих личных ежедневных попыток просто дышать и потреблять достаточно калорий, чтобы оставаться в живых.

— Здорово видеть, что вы двое снова сошлись, — говорит Эмили.

— Мы не сошлись, — возражает Карина.

— Ага, — улыбается Ричард. — Про-со жи-вем во гре-хе.

— Ничего подобного! — протестует Карина. — Ни о каком грехе и речи не идет.

— Это как раз и плохо, — говорит Майки.

Эмили смеется:

— Ну тогда это просто потрясающе! То, что ты для него делаешь.

Карина молчит. Ричард тоже молчит и не смотрит в ее сторону, смутившись. С какой легкостью Эмили выразила то, о чем сам Ричард никогда не говорил! И при всем желании он не может винить в своем молчании БАС.

— Знаешь, Рикки, — начинает Майки. — Мы хотим обсудить с тобой отцовское завещание. Мы знали расклад еще до того, как он умер: отец решил оставить дом нам с Томми.

Ну разумеется.

— Но мы тут потолковали и решили, что продадим дом и разделим деньги на троих.

Все застывают в ожидании.

Ричард мысленно повторяет только что услышанное и переспрашивает:

— Се-рье-но?

— Ну да. У него было три сына, а не два. Это как-то не по-людски, а мы хотим поступить по совести.

— Точняк, старик, — говорит Томми. — Чувствую себя ужасно, что ни разу не вступился за тебя, когда мы были мелкими. Отец круто с тобой обходился.

— Он мог вести себя как упертый поганец, — вторит ему Майки.

Томми кивает.

— Вот мы и вступаемся за тебя сейчас.

Ричарду никогда не приходило на ум, что его большие, смелые, суровые братья-качки тоже боялись отца. Показать свою расположенность к младшему брату значило пойти на риск — оказаться отверженным, загнобленным, непринятым. Как Ричард. Его братья не были такими уж крутыми, какими он их считал. Да он их ни в чем и не винит.

— При этом он был прекрасным отцом, — сдавленным голосом говорит Майки, стиснув зубы и вытирая уголки глаз пальцем. — Жаль, что с этой стороны ты его так и не узнал, Рикки.

— Знаешь, ты со своим пианино достиг большего, чем любой из нас, клоунов, добился хоть в чем-нибудь, — продолжает Томми. — Он должен был тобой гордиться. Джесси прогуглила тебя, и мы все посмотрели твое выступление в Линкольн-центре.

— Просто охренеть, старик! — восклицает Майки.

— Да, это было невероятно, — добавляет Эмили.

— Жаль, что мама не увидела, как ты там играл, — говорит Томми.

— Э-то та мно-го ля ме-ня зна-чи. — По лицу Ричарда текут слезы.

Он совершенно не ожидал такого. Со смертью властного диктатора Берлинская стена между ними пала, и братья оказались совсем рядом, они ждали его по другую сторону. Карина вытаскивает из сумочки салфетку, подходит к Ричарду и вытирает его мокрое лицо.

— На троих, — повторяет Майки. — Это будет по-честному. Отец не должен был так с тобой обращаться. Наш сын Алекс учится сейчас на третьем курсе, так вот он с шести лет не брал в руки мяч по собственной воле. Увлекается мюзиклами. Обожает петь и танцевать.

— У него действительно хорошо получается, — говорит Эмили.

— Ага. Чудо, а не парень. Не могу представить, чтобы я проделывал с ним все то, что отец проделывал с тобой. — Майки вздыхает. — И я не стал бы тем, кто я есть, если бы не он.

Томми кивает. Майки опрокидывает в себя порцию «Будвайзера». Ричард осознает, что братья приняли его и извинились, и внутри начинает расчищаться пространство — поле до горизонта, утреннее небо, звездная Вселенная. Все еще пребывая в плену эмоций и не в состоянии говорить, он молча благодарит своих братьев: одно поколение залечивает раны, нанесенные другим.

— Мне жаль, что приходится вас прерывать, но нам правда пора, — извиняется Карина.

— Не получится остаться еще на одну ночь? — спрашивает Эмили.

— Нет, нам нужно отвезти Грейс в аэропорт. Ей пора возвращаться к учебе.

— Перед тем как уйдете, давайте поднимем тост за отца, — предлагает Майки, вскрывая следующую банку. — Ты можешь налить пива в эту штуковину? — Он тычет пальцем в направлении диафрагмы Ричарда.

Карина смотрит на Ричарда, и тот кивает. Время от времени, когда он ее попросит, она вводит ему через зонд целый шприц вина и немного смачивает им губы — одно из редких удовольствий, которым Ричард еще предается. Это не то же самое, что пить вино из бокала. И никогда им не будет. Но он пока еще может ощущать вкус «Шато О-Брион» на языке и чувствовать, как оно разливается теплом у него в животе.

Карина присоединяет трубку и промывает ее водой. Наполняет шприц на пятьдесят миллилитров «Будвайзером» и медленно, под взглядами всех присутствующих надавливает на поршень. Ричард издает отрыжку. Брендан смеется. Пиво на вкус — как воспоминание о подростковых годах, ужасное и прекрасное.

— Оставь там немного на тост, — говорит Майки. — Карина, вино есть?

Правой рукой она берет свой бокал, а в левой продолжает держать шприц, наполненный пивом и подсоединенный к желудку Ричарда.

— Готова.

Томми с Майки поднимают банки с «Будвайзером». Эмили с Кариной — бокалы с вином. Брендан — кока-колу.

— За Уолта Эванса! — объявляет Майки. — Да покоится он с миром!

Покойся с миром, папа.

На часах 20:28. С тех пор как он смотрел на них в последний раз, прошло четыре минуты. За три минувших дня время обратилось в жирного увальня, посапывающего в тени на камушке. Карина в Новом Орлеане. Она присоединилась к Элис и ее студентам в ежегодном паломничестве на священную родину джаза. Сидя перед своим компьютером, Ричард водит носом, словно дирижерской палочкой, передвигая курсор по буквам клавиатуры, набирая в «Айтюнс» имена разных джазовых исполнителей. Несколько секунд проигрывает Херби Хэнкока. Потом Оскара Питерсона. Несколько секунд — Джона Колтрейна. Майлза Дэвиса выдерживает немногим более минуты. Ноты слоняются как попало, напоминая потерявшегося пса в поле: он все принюхивается и виляет хвостом, носится туда-сюда, но домой его никто не зовет. Все эти композиции — невразумительная писанина, набегающие друг на друга предложения с хромающей грамматикой и отсутствием знаков препинания, безалаберные изыскания в нелепом звукоряде.

Ричард кликает на Телониуса Монка и кривит рот, точно почувствовал на языке что-то противное, слишком кислое, горькое или гнилое, и ему захотелось выплюнуть эти звуки. Саксофон с трубой звучат так, словно ввязались в набирающий обороты спор, где обе стороны срываются на крик и ведут себя неразумно. Ричард спешит навести нос на кнопку «Пауза». Он не может больше вынести ни секунды этого насилия, этого безумия, этого шума.

Для Ричарда музыка все равно что язык. Пусть ни итальянским, ни китайским он не владеет, однако, слушая болтающих над своими чашечками эспрессо итальянцев, испытывает мелодическое удовольствие. Китайский, напротив, напоминает какофонию пулеметного огня, в которой каждое слово впивается иглой в позвоночник и перемежается скрипучим звуком, какой бывает при потирании поверхности резинового шарика. Для Ричарда джаз — это китайский язык.

Ну или абстрактный экспрессионизм. Ричард может посмотреть на «Номер 5» Джексона Поллока, вроде как шедевр, почитаемый за мастерство исполнения и стоящий миллионы, и увидеть только неприглядную фигню из брызг, совершенно лишенную структуры или таланта. Джаз — это Поллок. В то время как Моцарт — это Микеланджело, Рембрандт, Пикассо и другие художники, овладевшие искусством видеть. Смотреть на потолок Сикстинской капеллы значит быть с Богом.

Бах, Шопен, Шуман — эти композиторы овладели искусством слышать. Когда Ричард слышит «Лунный свет» Дебюсси, в каждой клеточке его тела бьется разбитое сердце, а босые ноги танцуют в лунном свете. Исполнять Брамса все равно что общаться с Богом.

Ричард не чувствует джаза своим телом. Джаз не проникает ему в сердце и душу. Ричард его не понимает. Ему никогда было не понять то, чего он не может почувствовать.

Пока Карина в отъезде, дом оставлен на Грейс, которая присматривает за отцом. Они пробыли под одной крышей три дня, две редко пересекающиеся прямые, одинокие вместе. Она по большей части сидит у себя в комнате. Говорит, у нее куча домашних заданий, но если ему что-то понадобится, то пусть звонит, заходит или нажмет кнопку вызова. Пока он не нуждался ни в чем, кроме вечернего приема пищи или подключения перед сном к БиПАПу. Поэтому он ее не звал.

Из-за Грейс он по утрам ждет девятичасового прихода Билла, чтобы облегчиться, избавляя себя и ее от унизительной ситуации, в которой дочери придется стаскивать с отца штаны, чтобы тот мог помочиться. Два дня тому назад он спросил, не хочет ли она посмотреть с ним фильм. Любой. У нее были домашние задания по статистике, экономике и физике, а вот времени на фильм не было. Вчера он спросил, не хочет ли она немного прогуляться. Его правая нога слишком ослабла, а стопа слишком отвисает — ему рискованно гулять одному. Она сказала, что на улице слишком холодно. Сегодня он ни о чем ее не спрашивал.

Сейчас 20:40. Он продолжает посматривать на дверь, ожидая, что Грейс вот-вот придет. Она просовывает голову в комнату каждую пару часов, чтобы убедиться, что он в порядке. Он не видел ее с пяти вечера. Тебе что-нибудь нужно?.. Нет.

Но кое-что ему от нее все-таки нужно. Ему нужно, чтобы отношения между ними наладились до того, как… Ему нужно, чтобы отношения между ними наладились до того, как обстоятельства вынудят его закончить это предложение. На данный момент не заканчивать это предложение, не щуриться, чтобы рассмотреть размытое нечто, ждущее на горизонте, или даже игнорировать то, что болтается в двух футах у него перед носом, представляет собой его единственную линию обороны против этой болезни. Отрицание, безыскусное, тупое и по форме больше смахивающее на ложку, чем на нож, — его единственное оружие.

Он не знает точно, с чего начать, чтобы наладить отношения с Грейс, но понимает: для этого им, скорее всего, нужно находиться в одной комнате. Признав, что он предпочел ей фортепиано, он, может, и ослабил кое-где кладку в разделяющей их стене, но она все еще продолжает стоять — мощная и высокая, точно внушительная древняя крепость. Карина завтра возвращается домой, а Грейс уезжает в Чикаго до лета. Она может не приехать домой до того, как…

На часах 20:43, и у него мало времени.

Он думает о том, чтобы попросить Грейс помочь с записывающим устройством, которое дал ему доктор Джордж для сохранения голоса. Он пока мало что успел. Записал с Кариной несколько простых фраз: «Чешется. Мне надо в туалет. Вытри мне нос, пожалуйста. Вытри мне глаза, пожалуйста. Мне холодно. Мне жарко». Карина их проиграла, чтоб убедиться, что устройство действительно работает, но, услышав, как звучит его голос, Ричард потерял всякий настрой продолжать. Он жалеет, что не пошел к доктору Джорджу раньше, когда его голос еще был сильным, мелодичным, интонационно-выразительным, отмеченным индивидуальностью, когда его голос был именно его голосом, а не этим ущербным, сиплым, бездушным, неодушевленным бубнежом. Лучше уж слушать фри-джаз, чем звук собственного голоса. Когда придет время, он с таким же успехом может пользоваться голосом, синтезированным компьютером.

На часах 20:51. Время все ближе.

Но проект с записью голоса — это удобный повод сказать, что она нужна ему. Ричард смотрит на дверь, на красную кнопку вызова на полу. И решает не звать Грейс. Он слишком устал. Ни черта за весь день не сделал, а чувствует себя разбитым.

Кажется, что сейчас позднее, чем есть на самом деле. Темноту комнаты нарушают только сияние экрана ноутбука и тонкая полоска света, падающего из коридора через приоткрытую дверь. Ричард поднимается, становится на пороге своей комнаты и прислушивается: не слышно ли Грейс. Ничего не слышно. Не в силах усидеть на месте, он оставляет кабинет и слоняется по гостиной, рассматривая мебель и обстановку, точно любопытный меценат музея, задержавшийся в нем после закрытия. Или какой-нибудь подозрительный тип, явно замысливший недоброе. В гостиной царит полумрак, разбавленный мягким светом из кухни: должно быть, Грейс забыла его выключить. В каждом окне, как в рамке, — картинка холодной темной ночи. Если бы Карина была дома, она бы опустила шторы.

В гостиной чисто и опрятно, все на своих местах. Слишком чисто. Стерильно. До того как он съехал, а Грейс перебралась в Чикаго, дом выглядел так, будто целиком принадлежал ей. Повсюду валялись ее вещи: рюкзак, одежда, учебники, бумаги. Ее музыку и телефонные разговоры было слышно по всему дому вне зависимости от того, в какой комнате она находилась. Тут все было пропитано ее личностью и присутствием. Но Грейс здесь больше не живет. Здесь живет Карина. Однако, за исключением того, что его обитательница играет на пианино, дом Карины почти ничего о ней не говорит.

Но все-таки это ее дом, ее жизнь. Не Ричарда. Ему здесь больше не место.

Он навещает ее пианино, то самое, фирмы «Болдуин», которое они купили с рук, когда только переехали в Бостон. Его взгляд путешествует с одного конца клавиатуры до другого. Несколько месяцев наблюдая и слушая, как Карина и ее ученики играют на этом инструменте, он знает, что по сравнению с его роялем клавиши здесь немного западают. Ричард представляет себе досадную вязкость в кончиках своих парализованных пальцев. Он годами пытался убедить Карину перейти на рояль, но она всегда отказывалась.

Сверху на подставке для нот — «К Элизе» Бетховена. Один из учеников Карины терзал эту пьесу на прошлой неделе. В одиннадцать лет Ричарду больше всего нравилось играть именно «К Элизе». Он колеблется, но потом все-таки садится на банкетку. Его взгляд скользит по нотам, в голове звучит музыка, и ему снова одиннадцать. Он играет для мамы, а когда заканчивает, она целует его в голову и говорит, что в жизни ничего красивее не слышала.

Ричард читает ноты этой простой, заигранной и все же прелестной пьески и чувствует ее в своем теле — в бьющемся сердце, в неподвижных пальцах, до сих пор хранящих теплую память, в притоптывающей ноге. Вот это — музыка.

Ему нестерпимо хочется коснуться клавиш. Пока он ощущает, как в его теле играет воображаемая музыка, в его душе живо откликается воспоминание о том, как он создавал ее, как слышал в реальности. Ричард пытается вспомнить, как в последний раз играл, как отзывались трепетом его тело и душа, когда он проживал ноты равелевского фортепианного концерта для левой руки, но в голове всплывает только какой-то поблекший образ. За него не ухватиться. Воспоминание — не более чем промелькнувший призрак прошлого. Глаза Ричарда наполняются слезами, и он встает из-за пианино Карины, чтобы не доводить себя до рыданий.

Он идет на свет — в кухню. Посередине квадратного стола стоит миска с лимонами. Один из лимонов заплесневел. Ричарду хочется выхватить его из миски и выбросить в помойное ведро. Он подумывает позвать Грейс: пусть спустится из своей спальни и уберет испортившийся лимон, но, предположив, что своим ослабленным голосом ему до нее все равно не докричаться, решает не напрягаться.

Ричард подходит к оставленной на столешнице коробке с пиццей. Крышка слегка сдвинута набок, и он заглядывает внутрь. Три куска. Он вдыхает запахи перца, лука и теста и с мучительной грустью вспоминает удовольствие, получаемое от еды, точно возлюбленную, которую никогда больше не поцелует, или фортепиано, на котором никогда больше не сыграет. Он воображает себе тягучесть начинки и сыра, похрустывание корочки, жар пикантного соуса и соленого сыра во рту, отзывчивость своего рояля, свои руки в густых черных волосах Максин, свой рот, накрывший ее губы.

Едва не испытывая головокружение от нахлынувшего желания, он замечает, что не представляет себе волосы или губы Карины. Пытается вспомнить последний раз, когда они целовались, последний раз, когда он ее обнимал, последний раз, когда у него встал при мыслях о ней. Безуспешно. Воспоминания о том, как он ее трогал, хотел, любил, кажутся пожелтевшими неподписанными поляроидными снимками в чьем-то альбоме. Прошло слишком много времени.

На часах 21:03.

Оставив коробку с пиццей, Ричард направляется к стоящей возле раковины чашке с остатками кофе, который пила утром Грейс. Он нагибается, опускает лицо в кружку и вдыхает, что может вытянуть из вязкого горьковато-сладкого подсохшего кофейного осадка на донышке. Выдыхает. Блаженство. И кромешный ад. В отчаянии засовывает в кружку язык, надеясь лизнуть сухое колечко, но языка не хватает, а кружка слишком глубокая. Ричард сдается.

Номера телефонов «Керинг хелс», его невролога и сотового Билла записаны на листке бумаги и прикреплены магнитом к холодильнику. Рядом фотография Грейс и Карины с церемонии вручения школьных дипломов. Обе в черном, обе широко улыбаются. У Грейс улыбка матери.

Других фотографий нет. Никаких других улыбающихся детей на его бывшем холодильнике. Ни сына, которого он всегда хотел. Ни сестры для Грейс. Все эти годы он пытался сделать Карине ребенка, верил в то, что от ее хождения по врачам будет толк, кончал в пластиковые стаканчики, надеялся. Ничего из этого не было настоящим. Наверное, потому он и не может вспомнить, что любил ее.

Столько времени потрачено впустую…

На часах 21:06.

Поскольку исследовать больше нечего, Ричард идет обратно в свою комнату и вдруг неожиданно, словно глядя на себя со стороны в замедленной съемке, понимает, что падает. Он собирался шагнуть вправо, но нога его не послушалась. Что-то нарушилось во взаимодействии нейронов с мышцами. Что-то не возбудилось, не передалось, не дошло. Что-то расслабилось, обесточилось, в результате чего команда «идти» сошла на нет, связь разорвалась. За долю секунды перед тем, как удариться об пол, Ричард соображает, что не может смягчить падение, и решает повернуть голову, но запаздывает. Основной удар приходится на подбородок и нос.

Из правой ноздри течет теплая кровь. Он ощущает во рту ее металлический соленый привкус. Чувствует боль, пульсирующую и острую, больше всего в переносице, между глазами. Мысленно ощупывает руки, ноги, пытаясь понять, есть ли переломы, и, кажется, не чувствует правой ноги. Осознание проникает в тело литым бетоном, превращая его в неподъемный камень. Ничего не сломано, но подняться не выйдет. У него отказала правая нога. БАС сожрал и ее. Ричард лежит лицом вниз на кухонном полу, зная, что никогда уже не сможет ходить.

Он пытается позвать Грейс, но в этом положении поступающего в легкие воздуха едва хватает, чтобы не задохнуться, куда там кричать. Поднимает голову и пробует снова.

— Гре-е-е.

Ричард опускает голову, прижимаясь правой щекой к холодному плиточному полу. Слюна и кровь стекают по подбородку и, перемешиваясь, образуют под ним лужицу. Он не уверен, что ему хватит сил приподнять голову еще раз. Сосредоточивается на единственной пока послушной ему части своего тела. Левой ноге. Поднимает ее и отпускает, снова и снова, ударяя своей обутой в шерстяную тапку ногой об пол в подобии зловещего, приглушенного барабанного боя.

Проходит несколько минут. Устав, он прекращает стучать ногой. Наступает черед паники. Она зарождается в желудке и, разжав кулак, тянет свои когти к его горлу. Стоит панике его захватить, он не сможет дышать. Грейс. Она каждый вечер спускается на первый этаж в десять, чтобы покормить его и подключить к БиПАП-аппарату. Сколько сейчас времени? Осталось недолго. Надо не поддаваться панике и продолжать дышать.

Он уже сбивается со слабого, но размеренного ритма дыхания и теряет представление о том, сколько прошло времени, когда слышит шаги дочери.

— О господи!

Ричард открывает глаза. Над ним, точно ангел, возникает Грейс.

— Что случилось?

Он не тратит остатки сил на объяснение очевидного.

— Ладно, я звоню в девять-один-один.

— Не, — шепчет он. — Пож-ла не.

— Почему нет? Тогда позвоню Биллу или кому-нибудь в «Керинг хелс».

Она бросает взгляд на холодильник и номера телефонов на дверце.

— Не. Поз-но.

— Вдруг ты себе сломал что-нибудь?

— Ни-че не ло-мал.

— У тебя все лицо в крови. Мне кажется, ты сломал себе нос.

— Во и на-ры-лась мо-я мо-де-ная ка-ре-ра.

— Тебя надо хотя бы перевернуть.

Его голова повернута налево. Грейс просовывает руки под его левые плечо и бедро и аккуратно, но с большим трудом начинает тянуть. Он помогает ей своей левой ногой, как может, и ей наконец удается перекатить его на спину. Грейс хватает со столешницы кухонное полотенце, смачивает его под краном, приседает перед отцом на корточки и вытирает ему рот, щеку и шею. Она слишком сильно трет кожу, стараясь размягчить засохшую, запекшуюся на лице кровь, и холодная вода, стекая по шее, заливается на спину. Грейс действует нежнее вокруг носа.

Она поднимается и разглядывает отца. Он тоже ее разглядывает и не может понять, тревожно ей, противно или страшно. Вероятно, все вместе.

— Мне не хватит сил затащить тебя на кровать.

— Ни-че-го. Мо-гу по-пать десь.

Она складывает руки на груди.

— Сейчас вернусь.

Ричард видит, как в комнате вспыхивает свет, и несколько секунд спустя до него доносится звук колесиков приближающейся тележки с БиПАП. Грейс подсовывает ему под голову три подушки, вытягивает руки вдоль тела так, чтобы они находились в одинаковом положении, и накидывает на него стеганое покрывало с кровати. Снова уходит. На сей раз он слышит ее шаги вверх по лестнице. Грейс возвращается со своей подушкой, одеялом и сине-белым пестротканым покрывалом.

— Посплю рядом. На всякий пожарный.

Она вставляет шнуры от увлажнителя и БиПАПа в розетки, включает приборы и проверяет настройки. Ричард не беспокоит ее напоминанием о том, что она его не покормила. Он не голоден. Грейс берет в руку маску, и он боится, что его переносица отзовется болью, когда к ней прижмут эту маску.

— Прости, что сразу тебя не услышала.

— Не и-ви-няй-ся. Э-то я до-лен и-ви-ни-тя.

— За что?

За то, что не уделял ей достаточно времени. За то, что оно у него на исходе. Ричард опасается, что ему осталось немного. За то, что не был лучшим отцом. За то, что она не чувствовала его любви.

Сейчас или никогда.

— За вв-се. Я лю-лю те-бя, Г-Г-Г-рейс.

Она закрывает глаза, и на ее губах расцветает мягкая, сдержанная улыбка. Она открывает глаза, и по ее прекрасному личику струятся слезы. Она их не вытирает.

— Я тоже тебя люблю, папа.

Она надевает ему на лицо маску. Он терпит адскую боль между глазами, пока воздух входит в легкие и выходит из них. Впервые за очень долгое время он чувствует умиротворение, когда дышит.

Карина и Элис со своими студентами пришли рано и заняли ряд четырех круглых столиков, к каждому из которых развернутым к сцене полумесяцем придвинуто по три стула. Они находятся в «Снаг-харбор джаз-бистро» на Френчмен-стрит, почти на границе с Французским кварталом, в укромном, безоконном, освещенном свечами уютном зале, спрятанном за дешевым баром, и ждут начала концерта. Сегодня вечером заявлено выступление подающего надежды джазового пианиста Александра Линча в сопровождении ударных и контрабаса. Обычное трио. Александр выступал как классический пианист, потом работал на Бродвее, но на джазовой сцене является новичком. Элис видела его в октябре в нью-йоркском джаз-клубе «Блю ноут» и до сих пор не может умерить свои восторги, говорит, он напоминает ей Оскара Питерсона.

Зал все еще не полон. Карина насчитывает пятнадцать столиков, над ними есть еще и балкон. Они расположились ближе всех к сцене, в считаных дюймах — пугающее, даже угрожающее ощущение, будто она села слишком близко у открытого пламени или здесь ее подстерегает опасность.

Карина теребит свой лавандовый шелковый шарфик, раскладывая его по груди на манер слюнявчика в попытке прикрыть декольте. Изрядно помучившись сомнениями, она решила надеть свое лучшее черное платье на тонких бретельках. Облегающее в груди, с расклешенной летящей юбкой до колен, оно, наверное, слишком короткое и открытое для ее возраста. Она приобрела его более десяти лет тому назад. Тогда оно сидело лучше. Карина боится, что выглядит в нем как десять фунтов картошки в пятифунтовом мешке. Элис, одетая в джинсы, черные замшевые ботильоны и черный бархатный блейзер поверх футболки с рисунком, смеется и болтает со своими студентами, ведет себя совершенно непринужденно, точно завсегдатай, точно это ее обычное место и в клубе ее ждали. Она прекрасно сюда вписывается.

Студенты тоже в черном и джинсе, стильные, расслабленные, крутые. Они органично здесь смотрятся. Им всем слегка за двадцать, примерно в этом возрасте Карина поставила свою жизнь на паузу, а потом и вовсе забросила, не теряя надежды, что все еще возможно.

Карина стягивает нижнюю оливку с пластмассовой шпажки в своем мартини и задумчиво жует ее, в то время как Элис наклоняется к столику справа. Элис повернулась к ней спиной, и Карине не расслышать разговора, отчего она чувствует себя чужой, лишней, неуместной в этом кругу. Она не заслужила участия в этой поездке. Она не преподаватель в Беркли. Не студентка. Даже не настоящий музыкант.

Она унылая, жалкая соседка Элис. Старая училка музыки из пригорода, вышедшая в тираж неудачница. Сплошное «давным-давно» и «едва не».

Ей хочется домой — натянуть на себя фланелевую пижаму и читать книжку в гостиной. Но только она представляет себя лежащей на диване, как слышит зов Ричарда из его комнаты. Карина делает долгий глоток мартини и стаскивает зубами еще одну оливку. Она испытывает огромное облегчение, находясь вдали от него, отдыхая от гнетущих звуков, которые сопровождают его попытки прокашляться, от необходимости ухаживать за ним круглыми сутками. Карина открыла глаза этим утром в гостиничной кровати, и у нее голова едва не пошла кругом от осознания, что она проспала всю ночь, никем не потревоженная.

Ну а потом заявилось угрызение совести, топая своими чудовищными ногами и колотя в барабан, оно загнало зарождающиеся, робкие чувства освобождения и легкости обратно в их норы. Она не должна была оставлять Грейс с ним на четыре дня. Грейс не должна вытирать отцовскую мочу и не спать ночами, в то время как Карина, хорошо отдохнув и облачившись в скверно сидящее черное платье, попивает «Грязный мартини» и слушает джаз в компании молодежи. Вдруг дома что-нибудь стрясется?

— Мне не терпится, чтобы ты послушала этого парня, — говорит Элис, на сей раз наклоняясь к Карине. — Эбби только что назвала его Моцартом джаза.

Карина согласно кивает. Она давно уже не бывала на живых музыкальных выступлениях. Со времен посещений Симфони-холла, Хэтч-Шелл, Джордан-холла прошли годы. В последний раз она вроде бы ходила на Ричарда в Тэнглвуде. Он исполнял увертюру к «Свадьбе Фигаро». Восемь лет тому назад? Неужели так давно?

Она бы не чувствовала себя столь неловко, если бы они были в концертном зале, если бы она устроилась где-нибудь в цивилизованной безопасности первых рядов партера или балкона и ожидала начала сольного выступления или концерта с оркестром. Классическая музыка всегда была ее вотчиной, местом отдохновения, прибежищем. В Кёртисе она начинала как классическая пианистка, и к третьему году обучения перед ней вырисовывались более радужные карьерные перспективы, чем перед Ричардом. Они оба это знали, но вслух никогда не проговаривали. Карину хвалили преподаватели, ей предоставляли возможности, обыкновенно закрепленные исключительно за студентами последнего курса или выпускниками. Ричарду ничего подобного не предлагали.

Всякий раз, когда это случалось, он поздравлял Карину, но слова у него выходили жесткими и холодными, он цедил их сквозь зубы, задевал ее, а не поддерживал. Когда бы она ни «переигрывала» его наедине или прилюдно, он отдалялся и начинал резко высказываться о ее недостатках. Критиковал прическу. Высмеивал грамматику. Скупился на ласку, отказывал в сексе и дулся. Для нее же не было ничего более желанного, чем чувствовать его любовь тогда, когда он ощущает уверенность в себе и восхищение от пребывания в свете софитов. По иронии судьбы крупнейшим препятствием к демонстрации его бравады на авансцене, похоже, была как раз она, Карина.

Во времена студенчества в техническом мастерстве они друг другу не уступали, вот только ее исполнение было более выразительным эмоционально и гораздо более зрелым. Хотя Ричард мог справиться с задачей любого уровня технической сложности, его исполнение часто вынуждало ее думать о нотах на странице, аккордах, тональности, с холодным рассудком отдавать должное его уровню подготовки, воспринимать музыку в виде разрозненных элементов, а не единым целым. Только после того, как они выпустились и уже жили в Нью-Йорке, в сознании Ричарда что-то щелкнуло и он начал исполнять чувства, а не просто воспроизводить ноты.

Она вспоминает профессора Коэна и его «испытание». Студентам предлагалось сыграть музыкальное произведение, но только после того, как профессор Коэн выйдет из класса. «Испытание» было простым. Сможет ли студент растрогать стоящего в коридоре учителя до слез?

На самом первом «испытании» Карина исполнила шумановскую «Фантастическую пьесу», соч. 12, № 1. Сыграв финальный аккорд нежно и тихо, она с затаенным дыханием ждала возвращения профессора. Дверь открылась: за ней, стиснув руки, с увлажненными глазами стоял улыбающийся Коэн. В тот семестр она несколько раз вызывала у него слезы. Ричард ни разу.

Она открыла для себя джаз в первом семестре последнего курса. По пути забежала в кофейню в кампусе перехватить эспрессо и задержалась там на два часа, загипнотизированная тремя своими одногруппниками, трио в составе фортепиано, ударных и трубы, исполнявших Майлза Дэвиса. Эта музыка так отличалась от сакральной, бескомпромиссной точности Моцарта или Шопена! В ней была волнующая свобода, заигрывание со структурой мелодии. Карина наблюдала, как эти трое импровизируют, отходят от основной темы, работают вместе, создают что-то оригинальное, находят музыку, играя ее, следуют за свободной ассоциацией, гармонией, орнаментикой, куда бы та ни вела. Они создали импульс, волшебную химическую реакцию, поток, который захватил всех присутствовавших. Ее сердце было пленено, потрясено, околдовано.

Карина сомневается, что ее отношения с Ричардом имели бы продолжение после получения дипломов, не открой она для себя джаз. Своим отказом от классического фортепиано ради джаза она гарантировала, что между ними никогда не будет соревновательности, что блистать в свете софитов классической сцены будет только он. Но переход от классического фортепиано к джазу оказался нелегким. Джаз сложен и в техническом отношении во многом более труден, чем классическое фортепиано. А ее решение в лучших случаях встречалось неодобрением, но чаще всего пренебрежением и насмешками. Хотя ни один из жанров не относится к музыкальному мейнстриму, мир классического фортепиано, белый и привилегированный, принадлежит большим симфоническим залам и публике, потягивающей шампанское. Мир джаза, нищий и черный, так уж сложилось исторически, принадлежит маленьким задрипанным клубам и их постоянным посетителям, накачанным бурбоном.

На сцену выходит Александр в компании ударника и басиста, зрители аплодируют, пока музыканты готовятся за своими инструментами. Александр примерно одного возраста с Кариной. Изящный, с копной блестящих черных волос и бесконечно длинными пальцами, он застыл над клавиатурой, точно спринтер на старте, готовый по первому же выстрелу сорваться с места. Он кивает, и все трое начинают.

Мелодия представляет собой простые повторения, запоминающийся, незатейливый мотивчик, но она быстро распадается на соло-импровизации. Пока играет Александр, Карина закрывает глаза, и звуки превращаются в прогулку летним вечером по залитой лунным светом сельской дороге; это больше настроение, нежели мелодия, чувственная, медленная, совсем неспешная. Размякнув от водки в коктейле, Карина отдается звукам, уносится вслед за ними, и кровь в ее жилах пылает. Она возбуждена.

Карина вспоминает, как жила в Нью-Йорке на Восточной Шестой улице, околачивалась у «Виллидж вангард», слушала Брэнфорда Марсалиса, Херби Хэнкока, Сонни Роллинза и Брэда Мелдау, училась, слушая, глядя, расспрашивая, выступая и импровизируя. Изучение джаза было трехмерным опытом единственного в своем роде экспрессивного открытия, происходившего само собой, с ходу во время спонтанных джем-сейшенов. Изучение классического фортепиано представляло собой формализованную учебную деятельность, предполагавшую освоение испытанных техник, следование строгим правилам, запоминание нот на странице, занятия наедине с собой. Карина никогда не испытывала большего азарта, не чувствовала себя более живой, чем когда играла джаз.

Две следующие композиции — чистая энергия, призыв к действию и празднование. Пальцы Александра напоминают краба-скрипача, убегающего от преследующей его тени чайки, или колибри, пьющую нектар из клавиш и переливающуюся быстрыми арпеджио, в которых живет сам Бог.

Он пробегается вверх-вниз по клавиатуре, выходя за рамки, извлекая ноты, которые еще чуть-чуть — и резали бы слух. Это диссидентская, будоражащая, провокационная музыка.

— Охренеть можно, согласна? — не сдерживается Элис.

Карина согласно кивает. На четвертой композиции она снова закрывает глаза, завороженная риффами Александра, тем, как продолжения аккордов отклоняются от основного мотива. Он уже вышел за рамки, и его песня теперь о пути, а не о цели, о том, как можно заблудиться в дороге и что можно найти. Здесь и аподжатура[36], и восходящий гармонический ряд, и воскресная поездка по извилистому маршруту. Он варьирует фразировку, меняя форму и фактуру, включая блюзовые ноты и трели, похожие на детский смех. Он танцует по клавишам, флиртует с нотами, любит их, и музыка становится утренним дождиком, играющим на оконном стекле, трогательным, одиноким, тоскующим по возлюбленной, другу детства, матери.

Песня заканчивается, и публика аплодирует. Карина открывает глаза, ее лицо залито слезами. Женщина окрылена случившейся переменой: она вспомнила, кем на самом деле является.

Она — джазовая пианистка.

Карина с ошеломительной ясностью вдруг видит свою роль, костюм и маску, которые она сама же выбрала и носила последние двадцать лет. Она пряталась, точно самозванка, сидя на цепи внутри тюрьмы из обвинений и оправданий, и не могла позволить себе играть джаз, быть тем, кто она есть.

Поначалу во всем был виноват только Ричард: это он перевез их в Бостон. Джазовые пианисты живут в Нью-Йорке, а не в Бостоне. Потом у Ричарда начались разъезды. Его почти никогда не было дома. Секс случался все реже. У Карины закончился запас выписанных ей противозачаточных, но стоял февраль, выходить на улицу и идти по жуткому холоду в аптеку совсем не хотелось.

Она была ленивой. Глупой. Беременной.

Ее отговорками стали Грейс и материнство. Теперь она не могла быть джазовой пианисткой, потому что малышка нуждалась в ее заботе. Ричард пропадал на гастролях добрую часть года. По сути дела, она была матерью-одиночкой. Хлопотливая жизнь молодой матери совершенно ее поглотила и сделала чудовищно одинокой. Ей часто не хватало времени принять душ, какое уж там возвращение к джазу. Поэтому она все дни занималась Грейс, создавая себе безопасное гнездышко, в котором можно спрятаться. Она пообещала себе, что это будет ее временным убежищем.

Карина вспоминает свою мать. Та родилась в угнетенной стране, застряла в бедном, отсталом городке из-за мизерного жалованья своего вкалывающего на угольных шахтах мужа, увязла из-за своей религии в несчастливом браке, сидела взаперти в грязно-бежевых стенах маленького домика, воспитывая пятерых детей. Она каждый день надевала обтрепанный белый фартук и стягивала свои преждевременно поседевшие волосы в пучок, в ее глазах сквозила обреченность, а артритные руки были стерты до костей готовкой, уборкой и уходом за детьми, чьей единственной мечтой было как можно быстрее убраться из этого дома, этого города и этой страны. Они все оттуда уехали.

Карина поклялась, что не повторит жизнь своей матери. Как бы Карине ни нравилось быть мамой Грейс, она не будет рожать ребенка за ребенком, добавляя по кирпичику в стену тюрьмы материнства. Грейс будет ее единственной дочкой. Раз родила — и хватит. Но Ричарду хотелось иметь много детей, большую семью.

На долю секунды из своего укрытия выглядывает ее тщательно запрятанный обман, но этого хватает, чтобы через стенки желудка начал просачиваться, вызывая тошноту, стыд. Она допивает мартини, туманя свой измученный, кругом виноватый рассудок уютным теплом алкоголя.

Когда Грейс исполнилось пять лет и она пошла в нулевой класс[37], у Карины должно было высвободиться время для занятий джазом. Таков был план. Но вот Грейс начала учиться в школе, и отговоркой Карины снова стал Ричард. Она нашла платежи за ужин в дорогом ресторане и напитки на двоих в выписке по кредитной карте мужа, сообщения непристойного содержания от некой дамы по имени Роза в его телефоне, пару черных кружевных трусиков, которые явно не предназначались в подарок жене, в его чемодане. Сперва эти предательства разбили Карине сердце. Она чувствовала себя оглушенной, опустошенной, униженной, опозоренной. Рыдала, бушевала, угрожала разводом. Однако позднее, после нескольких дней, проведенных на пике эмоций, вдруг почувствовала, что вымотана донельзя. Теперь она была спокойна и странным образом довольна. Со временем все это перестало трогать ее зачерствевшее сердце. Она едва ли не жаждала поиграть в детектива, испытать острое возбуждение от обнаружения очередной изобличительной эсэмэски, сиюминутного ощущения трагедии. А самое главное, она могла выстроить на этом материале целый сюжет.

Грейс ходила в первый класс, восьмой, десятый, а Карина все еще представляла себя жертвой, пойманной в ловушку несчастливого брака по законам церкви, в которые больше не верила, но которым до сих пор подчинялась, и место ее заключения было окружено колючей проволокой придуманных ею причин. Она тщательно выстраивала свою жизнь, привнося в нее предсказуемую стабильность в виде безопасной учительской карьеры, преподавания игры на классическом фортепиано в личных пределах гостиной пригородного дома, где все ее ученики неизменно слишком юны, неразвиты и в музыкальном отношении невежественны, чтобы сомневаться в ней, провоцировать или выталкивать ее из зоны комфорта.

А она при этом легко обвиняла Ричарда с его интрижками в том, что это он не дает ей двигаться вперед. Он был неправ и аморален, а она права и высоконравственна и могла злиться на него за свои нереализованные джазовые мечты — это было идеальным оправданием, отличной дымовой завесой, отражающей любые попытки докопаться до правды. А правда заключалась в том, что она смертельно боялась неудачи, того, что не пробьется, что никогда не станет музыкантом столь же признанным и любимым публикой, как Ричард.

Но потом она получила развод, Грейс уехала в университет, и отговорки в буквальном смысле были, да все вышли. Виноватых вроде как не осталось, и она наставила свой обвиняющий палец на стрелки часов. Прошло чересчур много времени. Она упустила свой шанс. Было слишком поздно.

Она смотрит на выступающего Александра, новичка на джазовой сцене, по виду ее ровесника, и все в ее голове окончательно становится на место. Сейчас она видит, что все неуклюжие оправдания, за которые она цеплялась, как за божественные заповеди, существовали только в ее воображении. Ее нереализованная жизнь всегда была тюрьмой, ею же и сотворенной, выдумкой, в которую она сама уверовала; страх и чувство вины парализовали ее ощущением неудовлетворенности, и она внушила себе, что ее мечты слишком дерзкие, слишком романтические, слишком невероятные, слишком трудноосуществимые, что она их не заслуживает, что ей не следует себя ими тешить, что они ей не нужны. Все эти мечты играть джаз были для кого-то другого, кого-то вроде Александра Линча. Не для нее.

Слушая игру Александра, она делает шаг из тщательно продуманной, уже незапертой клетки своего разума. Карина слышит, как Линч вольничает с мелодией, делая акцент на восходящие аккорды и варьируя фразировку, и ощущает в его импровизации восторженное любопытство, смелые поиски чего-то нового. И Карина заражается этой свободой. Она видит, чего может достичь, если только отважится.

Трио заканчивает свое последнее произведение на этот вечер, встает и кланяется. Зрители поднимаются с мест, аплодируют, просят сыграть еще, пока музыканты скромно покидают сцену. Карина между хлопками утирает слезы, чувствуя себя запыхавшейся, расколотой, пульсирующей от желания и, пусть она еще точно не знает как, готовой жить.

Ричард пробуждается от дремы, сидя с прямой спиной в оставленном напротив телевизора кресле-коляске и жалея, что не может откинуться назад. Билл устроил его здесь утром и включил ему телевизор, но Ричард уже не меньше пары часов не смотрит на экран. Его отяжелевшая голова упала вперед, уткнувшись подбородком в грудь, и перекатилась вправо, а мышцам шеи не хватает сил, чтобы ее выправить. Нагрудник из полотенца слетел вниз, и рубашка спереди пропиталась слюной. Глаза слишком устали от напряжения, чтобы взглянуть вверх и влево — в телевизор, поэтому Ричард смотрит в пол, в единственно доступном направлении, и, смирившись со своим положением, слушает «Судью Джуди».

Ричард сидит в кресле-коляске с электроприводом — в своем классе это настоящий «мазерати». Помимо переднего привода с двумя электромоторами, навороченная модель оснащена хромированными колесами, восьмидюймовыми самоориентирующимися колесиками, функцией отклонения кресла вперед-назад, а также рычагом ручного управления, который был в базовой комплектации. Но так как рук у Ричарда все равно что нет, управлять он коляской не может. Он заказал ее очень давно, когда еще мог двигать левой рукой, когда еще мог играть на фортепиано, когда еще мог надеяться, что это кресло ему вовсе не понадобится. И вот он сидит на водительском месте крутого суперкара, не в состоянии ни руки на руль положить, ни ногой до педали газа дотянуться, и из гаража ему уже никогда не выкатиться.

Существуют технические устройства, которые позволили бы ему управлять креслом при помощи подбородка или даже дыхания, но Карина с Ричардом ничего такого не заказали. Требуемые для этого усилия стали для них непреодолимым препятствием — огромное количество страховых форм, астрономические, несмотря на какое-то возмещение, затраты, ожидание получения устройства. Вероятно, любому из окружения Ричарда тяжело вкладывать время или деньги в его возможность двигать подбородком или языком. Долго ли он будет дышать самостоятельно? При заказе устройства, обеспечивающего управление креслом-коляской при помощи дыхания, хорошо бы иметь ответ на этот вопрос, Ричард же предпочитает им не задаваться. Поэтому вынужден торчать в том месте, где его «припарковали», чаще всего здесь, перед телевизором, или в гостиной. Он застрял в доме, пока не закончится строительство пандуса, потому что его кресло не проходит в дверь, ведущую в гараж.

Как бы нелепо это ни звучало, отказ ног застал их с Кариной врасплох. Хотя не должен был. Билл и другие помощники по уходу на дому из «Керинг хелс», физиотерапевт, Кэти Девилло и невролог — все в один голос говорили, предупреждали, чуть не умоляли поторопиться с установкой пандуса. Не надо ждать. И Ричард, и Карина, оба прохлопали нужный момент. Ричард искренне верил, что сможет обойтись без этой чертовой коляски. Он так давно носил ортез на правой щиколотке, что уже привык, а его левая нога вроде была в полном порядке. Он сформулировал собственную, в высшей степени ненаучную, клинически недоказанную теорию, согласно которой болезнь приостановилась и перешла в его ногах в латентную форму, и уверовал в нее со всей истовостью религиозного фанатика. Ноги ему никогда не откажут. Аминь и аллилуйя.

Вскоре после того, как БАС вывел из-под его контроля правую ногу, белый флаг выбросила и левая. Паралич наступал стремительно, словно кто-то выдернул пробку из голеностопа и из него высыпался весь песок. Сейчас, сидя в кресле-коляске, глядя в пол и не имея возможности покинуть дом, Ричард все понимает с кристальной ясностью. Ничто в его теле не застраховано от этой болезни.

Он надеялся, что не придется тратиться на никому не нужный строительный проект, уродливое утилитарное сооружение, растянувшееся от парадной двери до подъездной дорожки. К счастью, на прошлой неделе его квартиру наконец продали, так что пандус он может себе позволить. Но Ричард предпочел бы оставить эти деньги Грейс.

Вот он здесь и сидит, мистер Картофельная Голова[38] без рук и ног, живой болванчик с качающейся головой. Его шея слишком ослабла, чтобы удерживать голову в вертикальном положении, особенно ближе к вечеру, что превращает использование головной мыши, даже когда на нем шейный бандаж, в пытку сводящим с ума бессилием. Так что с компьютером придется подождать, пока не привезут устройство для отслеживания направления взгляда от «Тобии». Заказ уже сделан. Ричард похудел со ста семидесяти фунтов до ста двадцати. Физически он исчезает, но при этом пространства занимает все больше — это кресло-коляска, медицинская кровать, БиПАП-аппарат, стул для душевой кабины, подъемник Хойера, который должен прибыть со дня на день.

Перемещение Ричарда из кровати в кресло по утрам и из кресла в кровать по вечерам — тяжелый труд, требующий большой силы и грамотной техники. Несмотря на субтильность и легкость, его вес — мертвый, как у спящего ребенка. Карине не справиться. С тех пор как Ричарду отказали ноги, Билл приходит два раза, утром и вечером, и задействует все свои мышцы, рост и специальный пояс, чтоб безопасно перенести тело Ричарда из пункта «А» в пункт «Б». Подъемник Хойера, который выглядит как нечто среднее между спортивным тренажером и гамаком, позволит любому безопасно перемещать больного в кровать и из нее.

Раздается звонок в дверь. Считаные недели назад это мог бы быть звон приклеенной к полу у кровати кнопки вызова, на которую наступил Ричард, сейчас же вариантов нет: кто-то пришел и хочет войти в дом. До Ричарда доносятся мужские голоса и звук чего-то вкатываемого в гостиную. Должно быть, доставили подъемник.

Спустя несколько минут перед Ричардом появляются ноги Билла.

— Ну что, Рикардо, давай-ка вытащим тебя отсюда. У Карины кое-что есть для тебя.

Билл произносит это с непомерным восторгом, точно родитель, перед тем как вручить маленькому ребенку особенный подарок. «Вот здорово! Подъемник Хойера! Всегда мечтал о таком!»

Билл кладет обратно на подголовник голову Ричарда, и того теплой волной накрывает неописуемое облегчение. Билл выкатывает его в гостиную. Ричард смотрит на рояль, стоящий перед эркерными окнами, которые выходят на улицу. Раньше там был диван. Карина сияет.

— Чо э-то?

— Я его спасла, — говорит Карина.

— Он мо?

— Я не могла допустить, чтобы твой рояль попал в чужие руки.

Он не может поверить, что она пошла на такое. С ее стороны это невероятно внимательно и трогательно! Поступок, сделанный из самых лучших побуждений. Однако при виде своего рояля, после того как он с ним попрощался, как смирился с тем, что больше уже никогда его не увидит, не услышит, не коснется, в душе у него все переворачивается, будто Ричард неожиданно натолкнулся на бывшую любовницу, чувства к которой до сих пор не угасли. Он задыхается от нахлынувших эмоций и подступающих слез, растеряв все слова.

Карина с Биллом пристально смотрят на него, затаив дыхание в ожидании какого-то проявления радости с его стороны. Он не хочет их разочаровывать. Бросает через всю комнату взгляд на свой рояль, на свою любовь. Невыносимо знать, что они оба, инструмент и он сам, оцепенеют и умолкнут.

— Сы-га-ешь ля ме-ня?

— Его нужно настроить.

— Э-то ни-че-го.

Карина мнется. Она никогда не играла на рояле Ричарда. Рояль был только его. Он улыбается и, глядя в ее сторону, долго моргает — его версия «разрешаю» и «пожалуйста». Она уступает, садится на банкетку и, подняв руки над клавишами, замирает.

Оборачивается:

— Что мне сыграть?

Он задумывается, все его любимчики истово тянут руки, словно ретивые ученики, знающие ответ. Моцарт, Бетховен, Шопен, Дебюсси, Лист. Выбери меня! Нет, меня! Слишком много голосов в голове сливаются в нестройный хор. Сидящая за его роялем Карина ждет ответа. Ждет, чтобы начать играть. Уже двадцать лет, как ждет.

— Сы-гай шо-ни-бу жа-зо-вое.

На этот раз уже Карина улыбается и медленно моргает — ее версия утвердительного кивка и «спасибо», и между ними, вспыхнув искрой, устанавливается на мгновение невидимая, но крепкая связь. Чары рассеивает Карина, она размышляет, решая, что ей сыграть, обратив бегающий взгляд вверх, словно читая собственные мысли.

Широко улыбается:

— Сыграю-ка я «Где-то над радугой»[39]. Билл, ты как, в настроении попеть?

— Летают ли синие пташки счастья?[40] Еще как в настроении!

Билл присаживается на банкетку Ричарда, подвинув Карину. Карина начинает играть, задавая настроение вступительным проигрышем. Ричард ожидал, что ее изложение будет легким, предсказуемым регтаймом, радостным и свинговым, но вместо этого она выбирает гораздо более медленный темп, задерживается на нотах, добавляет интересные созвучия и мелизмы, и он искренне удивлен. Впечатлен. Ему нравится. Она с головой погрузилась в музыку. Вступает Билл. Их версия получается сдержанной и романтичной. Она навевает нежную грусть, милое сердцу воспоминание о потерянной любви. Эта мечтательная колыбельная, пожалуй, самое красивое, что исполнял на его памяти Билл.

Ричард слушает, как играет Карина и как поет Билл. Нет, он не убит горем и не мучается завистью, оттого что никогда больше не сможет сыграть на своем рояле, — напротив, он чувствует себя странным образом счастливым. Он освобождает свой рояль, отпускает его, отправляет в дальнейшее путешествие, а сам остается. И когда Карина отыгрывает завершающую фразу и его сердце следует за нотами, Ричарду приходит на ум, что это не свой рояль он отпускает и освобождает.

А Карину.

Подъемник Хойера все еще не доставили, и пока его не привезли, подъемником работает Билл. Он напевает «Будто молитва» Мадонны, связывая ременным поясом для перемещения ноги Ричарда чуть выше щиколоток. Сейчас вечер, и Билл уже почистил Ричарду зубы и умыл его. Пусть даже Ричард заснет не раньше чем через пять часов, его пора перенести из кресла в кровать. Ричард — последний клиент Билла в эту смену, Билл — последний приходящий помощник Ричарда в этот день, а Карина не сможет поднять его из кресла. Потому Ричард и отправляется в кровать.

Под взглядом Карины Билл оборачивает второй ремень вокруг торса Ричарда и плотно его фиксирует. Потом хватает трубку отсасывателя со стоящей рядом тележки, щелчком включает аппарат и отсасывает слюну, собравшуюся у Ричарда во рту. Билл по собственному опыту понял, что лучше делать это перед перемещением Ричарда, в противном случае озерцо слюны, скопившейся у того во рту, выплескивается на Билла, когда больной оказывается в вертикальном положении. Эта работа не для брезгливых. Затем он надевает на склоненную шею Ричарда мягкий шейный воротник, чтобы его голова не завалилась вперед, и ставит одетые в носки и перетянутые ремнем ноги Ричарда параллельно друг другу на вращающийся диск, похожий на крутящийся сервировочный столик. Диск стоит у подножки кресла, непосредственно примыкая к пункту назначения — кровати. Требуется взрослый мужчина, куча времени и специальное снаряжение, чтобы переместить неподвижного человека на несколько дюймов. Билл приседает перед Ричардом, точно олимпийский лыжник.

— Раз, два, три.

Правой рукой Билл дергает за вспомогательный ремень, затянутый на туловище Ричарда, а левой тянет его вверх, придерживая под лопаткой. Резкий рывок, и Ричард стоит на своих парализованных ногах.

Мышцы-разгибатели в его ногах спазмированы и ригидны, что позволяет им удерживать вес тела — тела, которое совершенно не реагирует ни на какие сознательные приказы, но, подобно детской пластиковой фигурке героя, при соблюдении правильного баланса может удержаться в вертикальном положении. Билл поднимает и кладет руки Ричарда на свои плечи, чтобы они не свисали плетьми, болезненно напрягая плечевые суставы. Потом пропускает свои руки под мышками Ричарда и сцепляет их за его спиной. Ричард чуть выше Билла, но их глаза оказываются практически на одном уровне.

— Мой приятель Дэвид обзавидовался бы, если б узнал, что мне каждый вечер выпадает вот так танцевать с тобой медляк. Он на тебя крепко запал.

Ричард вскидывает брови, запрашивая дополнительную информацию.

— Он видел твое выступление с Бостонским симфоническим оркестром три года назад. Забавно, да? Я тебя вроде как знал еще до нашего знакомства.

Ремень, которым перевязаны внизу ноги Ричарда, не дает щиколоткам подвернуться. Не будь на них ремня, Ричард стоял бы на лодыжках, а не на ступнях. Билл продолжает удерживать его на ногах не меньше минуты, каким-то шестым чувством улавливая, какое это восхитительное ощущение: распрямиться, оказаться в вертикальном положении, нагрузить кости, словно ты наконец встал из тесного кресла самолета после трансатлантического перелета. Ричард просидел в своем кресле, не меняя положения, целых восемь часов. Он вздыхает, наслаждаясь блаженным облегчением оттого, что выпрямился, и освежая воспоминание о том, каково это — стоять прямо.

Их медленный танец заканчивается, когда Билл разворачивает стоящего на диске Ричарда на девяносто градусов так, чтобы тот оказался спиной к кровати. Используя поддерживающий ремень, закрепленный вокруг торса Ричарда, Билл осторожно опускает его на матрас. Приземление у Билла, по обыкновению, выходит удачным.

— Мне все еще кажется, что я бы справилась, — говорит Карина.

— Я уже очень давно этим занимаюсь, милая. Поэтому со стороны все выглядит гораздо легче, чем есть на самом деле. Поверь мне. Ты же не хочешь его уронить. Вы оба можете расшибиться. Дождись Хойера. Его привезут со дня на день.

Билл дергает за каждую из сторон скользящей простыни, подтягивая тело Ричарда к центру кровати, и раскладывает конечности Ричарда так, будто поправляет цветы в вазе. Потянувшись к прикроватной тумбочке, Билл берет что-то смахивающее на литровую прозрачную пластиковую бутылку для воды. Засовывает руку в трусы-боксеры Ричарда, вытаскивает пенис, вставляет его в бутылку и несколько секунд ждет. Ничего не происходит, как и всегда. Ожидание было лишь любезностью. Затем Билл нажимает основанием ладони на живот Ричарда, снова и снова надавливая на мочевой пузырь, словно выкачивая воду из колодца. Прием срабатывает, и бутылка медленно наполняется мочой.

Карина отводит взгляд в попытке создать видимость уединения — странный и бесполезный жест. Части тела Ричарда с утра до ночи находятся в разной степени обнаженности, и церемоний с ними никто не разводит. Его моют, сажают на унитаз, подтирают, бреют, одевают и раздевают. Его тело — всего лишь очередное задание, которое надо выполнить, очередная работа, которую нужно сделать. Все помощники по уходу, все патронажные сестры, все физиотерапевты обращаются с его голым телом отстраненно, между его кожей и собственно прикосновением другого человеческого существа — тонкий слой латексной перчатки. Это всего лишь очередной пенис, всего лишь очередная отвисшая задница, всего лишь немощное тело очередного больного. Так что Карине нет нужды отводить взгляд. Он всего лишь очередной бывший муж с БАС.

Как только мочевой пузырь опорожнен, Билл заправляет член Ричарда обратно в трусы и выходит из комнаты, чтобы вымыть бутылку в ванной. Теперь черед Карины. Она задирает футболку Ричарда, подсоединяет шприц с водой к порту его зонда и пускает воду. Та обычно освежает, но сегодня ощущается в желудке тревожно холодной. Затем Карина вводит «Ликвид голд» из сашета.

— Ладно, ребята. — Билл уже стоит в пальто и шапке. — Я удаляюсь, покачивая бедрами. — Приобняв Карину одной рукой, целует ее в щеку. — Будь умницей, — говорит он Ричарду. — До завтра.

— Спасибо, Билл, — благодарит Карина.

Ричард медленно моргает. Сейчас конец дня. Он слишком устал, чтобы шевелить языком.

Карина медленно и уверенно надавливает на поршень, наполняя жидким ужином желудок Ричарда. Весь прием пищи занимает около получаса, и они обычно проводят это время в компании телевизора. Происходящее на экране отвлекает и надежно притягивает их внимание, но сегодня телевизор остается выключенным. Должно быть, пение Билла сбило в мозгу у Карины какие-то настройки. Рассеянно уставившись в стену, она мурлычет «Будто молитву», не открывая рта, а на ее губах играет полуулыбка. Ему становится интересно, о чем она думает.

С тех пор как она вернулась из Нового Орлеана, в ней чувствуется какая-то легкость. Ричард слышит, как она распевает попсовые песенки, пока занимается в кухне готовкой, и наигрывает по утрам джазовые риффы на своем пианино. Ловит на ее лице мечтательно-радостное выражение. У нее изменилась энергетика. Атмосфера ее присутствия кажется менее тяжелой, менее давящей, более счастливой, даже оптимистичной, и хотя ему ни за что не дойти своими парализованными мозгами до причин происходящего, эта необъяснимая перемена в ней вызвала у него ответную перемену. Глядя ей в лицо, Ричард узнает в ней ту женщину, в которую когда-то влюбился. Она его кормит, ухаживает за ним, и то, что он эгоистично воспринимал как проявление мученичества или долга, неожиданно видится ему проявлением любви.

Его потрясенное сердце переполняется эмоциями, и под ее мурлыканье песни Мадонны он вспоминает, как впервые услышал голос Карины, ее польский акцент, как отчаянно мечтал, чтобы она с ним заговорила, какой восторг испытал, когда это наконец случилось. Ричард неотрывно смотрит в ее зеленые глаза, на ее улыбающийся рот и надеется, что она поймает его взгляд.

Как и много лет назад, ему безумно хочется, чтобы она с ним заговорила. Он до сих пор не сказал Карине, как сожалеет о том, что изменял ей, что ранил ее, что так долго лишал ее губы этой улыбки. Действительно сожалеет и надеется, что она узнает об этом, что сможет почувствовать его сожаление и раскаяние так же, как он чувствует ее недавно обретенную радость. Хочет услышать ее голос, заверяющий его, что у нее нет на него обид. Хочет ее прощения. Просто хочет.

Шприц опустел. Карина наполняет его второй порцией. Когда она присоединяет шприц повторно, ее теплая, не обтянутая перчаткой рука дотрагивается до голого впалого живота Ричарда, и хотя, с ее точки зрения, она сосредоточена на кормлении своего бывшего мужа через гастростомическую трубку, Ричарду ее прикосновение кажется интимным, личным, человеческим.

Сначала он испытывает неловкость и надеется, что она не заметит его возбуждения под простыней и тканью боксеров. Потом надеется, что заметит. Он каждое утро просыпается с эрекцией и ничего не может с этим поделать, разве что переждать. Он не мастурбировал с октября, с тех самых пор, когда ему отказала левая рука. Во время этого ежедневного взлета и падения он сознательно гонит от себя любые мысли о сексе. Однако сейчас, неожиданно возбудившись, представляет себе, как Карина касается его напряженного члена, касается его самого, и его желание становится мучительно назойливым, разгораясь в пенисе, сердце и голове, безмолвно выпрашивая у нее внимания. Он хочет, чтобы она легла с ним рядом и поцеловала, не переставая поглаживать. Он хочет побыть в постели мужчиной, а не развалиной. Хочет, чтобы его касались и любили. Хочет кончить. У него так давно этого не было. Просто хочет.

Она выдавливает из шприца остатки содержимого, промывает трубку под водой и закрывает порт заглушкой. Опускает рубашку на Ричарде, подтягивает к груди одеяло и поднимается:

— Так, до десяти тебе этого должно хватить. Телевизор включить?

Ричард смотрит на нее, не мигая.

— Может, хочешь чего-нибудь?

Он улыбается. Были бы у него силы ответить.

Карина мешкает, озадаченно его разглядывая:

— Тогда ладно, еще зайду попозже.

Выходя, она не закрывает за собой дверь полностью. Ричард сидит в кровати и, уставившись на приоткрытую дверь, слушает, как она готовит себе в кухне ужин. И хочет.

Ричард сидит в своем кресле-коляске в гостиной, где Карина оставила его полчаса назад и где он пробудет до тех пор, пока она или следующий помощник по уходу его не перекатит. Карина «припарковала» Ричарда в квадрате солнечного света, лицом к окну, как будто вид на Уолнат-стрит в теплый погожий денек должен сподвигнуть его воспринимать происходящее с бо́льшим оптимизмом, а не так, словно он застрял в ловушке. Ричард знает, что намерения у нее самые добрые. Наблюдает за беспечной суетой белок и птиц. Все живое пребывает в движении.

Он слышит, как Карина чихает три раза подряд. Всю последнюю неделю она боролась с простудой и держалась от него как можно дальше, чтобы не заразить. Сейчас она в кухне готовит завтрак. От мучительно-восхитительных ароматов кофе и бекона его рот наполняется слюной, которая клокочет у него в горле. Ричард сглатывает снова и снова, стараясь протолкнуть вязкую жидкость вниз и при этом не подавиться. С его нижней губы свисает клейкая струйка, доходя до груди, которая по этой самой причине прикрыта хлопчатобумажным полотенцем, выполняющим роль слюнявчика. Ричард вертит головой из стороны в сторону, но паутинка слюны не желает рваться. Он сдается.

Ричард переносит свое внимание с солнца и преисполненного движения существования за окном на свой «Стейнвей». Восемьдесят восемь блестящих черных и белых клавиш. Боже, чего бы он только не отдал, лишь бы к ним прикоснуться!

До него десять футов.

Миллион миль.

Ричард глядит на свой инструмент с щемящей тоской и извинением, как будто нарушил священный обет, брачную клятву. Он представляет себе нажатие каждой клавиши, смешение оттенков звука, появление на свет музыки, порожденной его телом. Воображает серию восходящих арпеджио, и они превращаются в звук Карининого смеха.

Его рояль. Между ними все кончено. Но Ричард так его и не отпустил. Дело не в тебе, а во мне. Взятие вины на себя ни черта не меняет. Они в разводе, отвергнутые и брошенные, сведены до уровня жалких статуй, собирающих пыль в гостиной.

Стараясь не наклонять голову даже чуть-чуть — она может завалиться вперед, уткнувшись подбородком в грудь, а вернуться в прежнее положение не получится, — Ричард смотрит на свои ноги. Ступни развернуты носками внутрь под углом друг к другу, как если бы он косолапил, и его неожиданно задевает, что Билл поставил их так немужественно, в положение, говорящее о неуверенности, смирении, покорности. Потом Ричард сам над собой смеется: как будто заморенный, умирающий от БАС мужчина в инвалидном кресле в принципе может источать мачизм! И разве в комнате есть тот, кто мог бы оценивать его? Рояль, право, не в счет. Нынче утром Билл обрядил ноги Ричарда в тонкие шерстяные носки и черные лоферы. В туфли! И это человека, чьи ноги никогда больше не будут ступать по земле. Какая в этом ирония и трагедия! Ричарду хочется плакать. Ему не вынести разглядывания своих ног. Буквально.

Вместо этого он изучает жесткую плоть своей плоской правой кисти, безвольной и безжизненной; свою скрюченную, деформированную левую, которая больше ему не принадлежит; обе лежат на подушечках подлокотников его кресла в том же положении, в котором Билл оставил их больше часа назад. Все тело Ричарда — сброшенный костюм, закончившаяся вечеринка. Он снова обращает взгляд на то, что когда-то было его изящной левой рукой, и приказывает пальцам распрямиться, зная, что они не послушаются. Ричард меняет тактику. Ну пожалуйста. Его конечности — капризные дети, на них не действуют ни мольбы, ни подкуп, ни ультиматумы, ни уговоры.

Он пытается вообразить себе войну, идущую у него под кожей; подвергнувшиеся вторжению страны его нейронов и мускулов захвачены и превращены в руины; нейтральные территории костей, связок и сухожилий в окружении чудовищных разрушений оказались бесполезны. Все его тело отделяется, отстегивается от души.

Он поворачивает голову на девяносто градусов влево, потом вправо, проверяя себя, и чувствует облегчение оттого, что пока в состоянии это сделать. Как только его шею и голос парализует, ему останется использовать устройство для отслеживания направления взгляда и синтезированный компьютером голос для общения. Он широко раскрывает глаза, затем их зажмуривает. Хорошо. Потеряв возможность моргать, он будет заперт внутри. Он не хочет умирать, но надеется, что умрет до того, как это случится. Вдруг этого не случится?..

Он чувствует, как во рту беспокойно шевелится язык, извиваясь внутри клубком дождевых червей, танцующих в преддверии ливня. Когда говорит, язык кажется ему толстым, а звук тонким и едва слышным. Его речь, когда-то богатая нюансами картина, теперь рождается мучительно медленно; сдавленная и почти лишенная согласных, она едва поддается пониманию. Работа Поллока. Фри-джаз.

При уже снизившейся форсированной жизненной емкости легких — сейчас ее уровень, по словам доктора Голдштейна, составляет тридцать девять процентов — каждый следующий вдох — это борьба. Каждый выдох неполон. Ричард вынужден хватать воздух по чайной ложечке, в то время как отчаянно мечтает заглатывать его галлонами. Каждая крохотная порция — разочарование, доказательство дряблости мышц, которые окружают его ребра, брюшную полость, диафрагму. Втягивать достаточный объем воздуха, чтобы просто неподвижно сидеть в кресле-коляске, — это сознательный, изматывающий труд.

Надо думать, он уже близок к тому моменту, когда не сможет обходиться без БиПАПа, но вслух в этом ни за что не признается и даже не попросит включать аппарат ненадолго в течение дня, чтобы передохнуть. Ни за что не позволит никому даже колесом завести его кресло на этот пандус, построенный на скользком склоне, даже сейчас, когда каждую ночь без исключения он не может поверить в то, что такова теперь его действительность. Он променял красавиц-любовниц на БиПАП. Это худшие моногамные отношения за всю его жизнь. И их невозможно разорвать. Существует опасность, что без использования БиПАПа во время ночного сна у него в крови скопится слишком много углекислого газа, а это может привести к повреждению головного мозга, удушью и смерти.

Он не хочет умирать.

Ричард несколько раз широко открывает и закрывает рот, с сожалением отмечая новый и безошибочный симптом: вялость нижней челюсти. Начинается. Как только за этим последует слабость, не будет никаких остановок, отступлений, только неумолимый, невидимый глазу спуск вниз, в паралич. Скоро у него отвиснет челюсть, по нижней губе будут безостановочно стекать ленточки слюны, он не сможет говорить. Ричард хмурится, воображая себе это весьма вероятное развитие событий, не поддающийся маскировке спектр эмоций от жалости до отвращения в глазах Карины, Билла и каждого постороннего при взгляде на него. Ему не хочется, чтобы даже рояль видел его таким.

Когда будет нанесено это очередное неотвратимое оскорбление? Завтра? На следующей неделе? В конце месяца? Этим летом? Ответ: да.

Ричард изучает свои руки, которые никогда больше не вернут себе знакомый ему вид, пальцы, которые обладали некогда отменной силой и ловкостью и которые полтора года назад отыграли восемьдесят семь страниц Первой симфонии Брамса, не допустив ни одной ошибки. Он скучает по тому времени, когда исполнял Брамса, сам кормил себя обедом и чесал себе нос, касался женщины, смешил Карину. Он просит прощения у своего любимого рояля за то, что бросил его, у Карины за то, что бросил ее, и вдруг ощущает, как на него рухнувшей на грудь бетонной плитой наваливается совокупный вес всего-всего, что он потерял.

И он не может дышать. Даже до упавшей на грудь плиты каждый вдох напоминал неудавшееся погружение в открытый океан: только хотел нырнуть поглубже, как внезапно случился отлив и он застрял на отмели, где воды по щиколотку. Теперь хватает ртом воздух, тонет на суше. Он чувствует всплеск адреналина, отчего срабатывает инстинкт «борись или убегай». Его жизнь в опасности. Воздуха, сейчас. И все же он не может убежать, не может бороться, не может сейчас втянуть в себя побольше воздуха. Пытается использовать следующий выдох, чтобы позвать на помощь, но лишь брызгает слюной. Карина пьет кофе в кухне, а к нему в гостиную без всякого предупреждения заглянула смерть.

Вдох. Выдох.

Тело словно заклинило, сухожилия и мышцы шеи судорожно сокращаются, бешено дрожа от напряжения. Каждый вдох — словно втягивание воздуха через тонкую забитую трубочку. Ощущение удушья. В горле, там, где должен струиться кислород, поднимается страх. Ричард сглатывает, давясь им.

Вдох. Выдох.

Мелкие глотки. Как же ему не хватает воздуха! Его клетки буквально изголодались по кислороду. Не сбивайся, дыши.

Ричард вызывает в памяти то, как тяжело ему давался рахманиновский Концерт для фортепиано № 3. Десять изматывающих часов каждый день, постоянная сосредоточенность, проигрывание фрагментов снова и снова, преодоление невыносимой физической боли и нервного истощения — пока он не смог исполнить все произведение по памяти без единой ошибки. Сейчас его упорство, его воля, его целеустремленность брошены на то, чтобы продолжать дышать.

Вдох. Выдох.

Теперь это его песня. Он больше не парализованное тело, не надрывающиеся легкие, не первобытный страх. Он станет инструментом дыхания.

Дыши.

Еще. Втягивай воздух. Теперь выталкивай его. Еще. Этого мало. Он обессилел. Задыхается. Без воздуха невыносимо. Он не справляется.

Несколько коротких и длинных месяцев тому назад играть на фортепиано для него было все равно что дышать. Сейчас дышать для него значит дышать. Его работа. Его цель. Его страсть. Его существование. Надо продолжать дышать.

Он не хочет умирать.

Карина ударилась в панику и позвонила в 911. Женщина с невероятно сосредоточенными голубыми глазами и выступающей родинкой цвета кофейного зерна над правой бровью интубировала Ричарда прямо в машине «скорой помощи». Сознание он не терял и все то время, пока она над ним работала, не спускал с нее взгляда. Введение эндотрахеальной трубки оказалось процедурой яростно быстрой и насильственной, однако огромное облегчение от движения воздуха в дыхательных путях быстро затмило неприятное, провоцирующее позывы к рвоте давление первых нескольких мгновений. Как только он попал в приемное отделение Масс-Дженерал, у него взяли кровь и сделали рентген грудной клетки, который показал пневмонию. Медсестра поставила ему капельницу с антибиотиками, сейчас он находится в отделении интенсивной терапии и вместе с Кариной ждет Кэти Девилло.

Карина стоит рядом, над ним, скрестив руки на груди и обхватив плечи ладонями, будто обнимая себя, и сосредоточенно его рассматривает, изучает, и это вызывает у него беспокойство, поскольку он ничего не делает. Она выглядит испуганной.

Бегущий по его венам раствор антибиотика холоден как лед. Разглядывая Ричарда как под микроскопом, Карина, похоже, не замечает, что его кожа покрылась мурашками. Хорошо бы она накинула на него тяжелое одеяло. Лицо зудит там, где проходящая через рот трубка зафиксирована пластырем, и Ричард хочет попросить Карину почесать это место. Пытается заговорить, но его попытка оказывается задавленной, задушенной, когда наталкивается на неприступную стену из твердого пластика, уходящую глубоко в горло. Он не может говорить. Смотрит широко раскрытыми глазами на Карину, разделяя ее страх.

При подключении к БиПАПу дышал он все-таки сам. Инициировал вдох, а устройство помогало ему, отслеживая, чтобы вдохи были глубокими, а выдохи полными. Наблюдая за тем, как поднимается и опадает его грудная клетка, Ричард понимает, что здесь его участия не предполагается. Аппарат вентиляции легких полностью выполняет за него всю работу. «Дышит» вместо Ричарда. В нем вспыхивает страх. Сердце колотится так, словно он бежит, спасая свою жизнь. При этом его дыхание остается ровным, словно оно никак не связано с испуганным сердцем и разгоняющейся по замерзшим венам кровью.

В палату заходит Кэти Девилло. На ней черные лосины, невзрачный мешковатый серый свитер, мягкий розовый шарф, никаких украшений, ни грамма косметики. Сегодня воскресенье. Он представляет себе, как она, устроившись на диване у себя дома, смотрела фильм на «Нетфликсе», когда получила вызов. Жаль, он не может попросить у нее прощения за то, что побеспокоил подобным образом. Кэти встает по другую сторону кровати, напротив Карины, и явно медлит, прежде чем заговорить. Рот ее сурово поджат. Глаза смотрят в глаза Ричарда, точно не желающие воевать бойцы.

— Привет, Ричард. Привет, Карина. Ну что ж… — вздыхает Кэти. — Вот мы и здесь. Мне надо о многом с вами поговорить. Готовы?

Никто не отвечает.

— Да, — наконец отзывается Карина.

Кэти улыбается Карине, не размыкая губ, а затем снова смотрит на Ричарда в упор, немного выжидая. Он боится того, что она собирается сказать. Хотя Ричард ни разу не слышал речи, которую она сейчас произнесет, он знает, что будет дальше. Этот поезд уже пятнадцать месяцев несется к нему на всех парах по однопутной железной дороге. А он до сих пор не готов.

— Итак, вы знаете, что вам была произведена срочная интубация и сейчас вы находитесь в отделении интенсивной терапии. Моя цель сегодня — предоставить вам всю имеющуюся у меня информацию. Я ваш навигатор, но за рулем все еще сидите именно вы, хорошо? Я здесь для того, чтобы сообщить: повернете направо — произойдет одно. Повернете налево — произойдет другое. Решение за вами, но у любого решения имеются свои последствия, это понятно? Моргните один раз, если да. Держите глаза открытыми, если нет.

Ричард моргает.

— Если бы вас не интубировали и не подключили к аппарату искусственного дыхания, вы бы скончались. Падения, значительная потеря веса и пневмония — три звоночка БАС. Они говорят о прогрессировании болезни и гипотрофии. Эти сигналы означают, что вы перешагиваете определенную грань. Примерно месяц назад ваша ФЖЕЛ составляла тридцать девять процентов. Пневмония толкнула вас за ту самую грань. Вы не получали достаточного количества кислорода, резерва дыхания не хватает. Сейчас выбор стоит между двумя сценариями: либо трахеостомическая операция и жизнь на вентиляторе, либо экстубация и терминальное отлучение[41].

Она прерывается. Все молчат. Отлучение. Это значит именно то, о чем он думает? Никак не спросить.

— Давайте рассмотрим первый сценарий. Операцию. Хирург общей практики скажет: «Пфф, трахеостомия плевое дело» — и будет прав. Сама-то процедура простая. Но это если говорить его цеховым языком, а не языком БАС. В том, что касается вашего психологического состояния, это решение изменит всю вашу жизнь. Так что операция — дело совсем не плевое. Если вы на нее решитесь, вам понадобится о-о-очень мощная поддержка по уходу на дому.

Кэти переводит взгляд на Карину, и по выражению ее лица все ясно как день. Поддержка ляжет на плечи Карины.

— В теории с трахеостомой и на вентиляторе вы вполне можете рассчитывать на нормальную продолжительность жизни. Но вам двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году будет требоваться уход того же уровня, какой оказывается в отделении интенсивной терапии. Вам придется либо выкладывать около четырехсот тысяч долларов в год за индивидуальный сестринский уход, либо найти как минимум двух человек, которые согласятся ухаживать за вами на дому. Это непреложное условие. Вы попали в реанимацию. С этого времени вами могут заниматься только узкопрофильные врачи и медсестры. Если хотя бы двое не пройдут углубленную подготовку, чтобы выступить вашими реанимационными медсестрами или медбратьями, мы не сможем выписать вас домой, так как это будет небезопасно. Этим людям предстоит посменно находиться рядом с вами семь дней в неделю, круглосуточно и круглогодично, без отпусков.

— А как насчет заведений с длительным уходом? Можно ли его разместить в таком? — спрашивает Карина.

— В штате Массачусетс всего три учреждения, оборудованных для ухода за людьми с трахеостомой и на ИВЛ, но очередь на места расписана где-то на год вперед, к тому же они очень дорогие. Далеко не каждая страховка покроет подобные расходы. Ваша не покрывает.

Ричард видит, как от осознания ужасных последствий этого сценария лицо Карины белеет.

— Трахеостома не панацея. В случае если вы прооперируетесь и ляжете на ИВЛ, то променяете один клубок проблем на другой. Но проблемы получите в любом случае. Это не лекарство, понятно? Важно, чтобы вы это себе уяснили. Болезнь будет прогрессировать и дальше. В итоге вы можете оказаться запертым в собственном теле. Все, что вы сделаете, — это защитите дыхательные пути.

— Что произойдет, если его не прооперировать?

Хотя вопрос задает Карина, Кэти отвечает Ричарду. Она ни на секунду не отрывает от него взгляда.

— Если решите не делать операцию, мы либо договоримся, чтобы вас проконсультировали по вопросам оказания паллиативной помощи здесь, либо вы отправитесь домой и получите услуги хосписа уже там. Вас экстубируют и подключат к БиПАПу. Вам будут давать препараты, чтобы обеспечить комфорт, и медленно снижать интенсивность подачи воздуха через БиПАП. Ваше дыхание будет становиться все более и более поверхностным, пока рано или поздно вы не утратите способность дышать самостоятельно. Смерть наступит от респираторной недостаточности.

Смерть от удушья… Ричард отказывался представлять себе в подробностях, каким в действительности будет его конец при БАС. Пусть он нуждается в гастростоме и БиПАПе, пусть у него паралич ног и его ждет полная утрата подвижности, пусть!.. Все равно мысли о смерти оставались смутными и далекими, как промчавшийся вдали автомобиль, марку и модель которого разобрать невозможно. Сейчас же эта чертова штуковина припаркована прямо у него под носом, и сердце Ричарда колотится, грохочет, заходится в панике. При этом дыхание опять остается спокойным, ритм вдохов-выдохов навязан вентилятором, и это физиологическое несоответствие производит впечатление землетрясения, разрушающего самую основу его существа. Такое чувство, будто он разваливается на части.

— Есть ли вероятность, что антибиотики справятся с пневмонией и тогда он вернется к тому состоянию, в котором был прежде, и сможет дышать сам?

— Мы говорим не о повреждении спинного мозга или легких. Его диафрагма больше не работает. Это не лечится.

— Но он же дышал сегодня утром! Разве все это не может быть просто временным ухудшением? Когда его снимут с вентиляции, он не будет дышать сам?

— Это крайне маловероятно. Я каждый год вижу по три сотни человек в той же ситуации, что и ваша. И за все двенадцать лет, что я этим занимаюсь, такое произошло лишь однажды.

Значит, шанс все-таки существует. Правда, мизерный. И Кэти проживала этот ужасный разговор больше трехсот раз. Ричарду хочется разрыдаться за них обоих.

— Как бы вы поступили на нашем месте?

— Я не на вашем месте, и хотя я каждый день имею дело с такими пациентами, мне никогда не узнать, каково это — болеть БАС. Я не в курсе ваших финансов или отношений, поэтому действительно не могу вам ответить. Скажу следующее. Если вы выберете трахеостомию, каждые полгода я буду задавать вам один и тот же вопрос: «Еще или всё?» По нашему опыту, больные, которые решились на ИВЛ, как правило, ловят одну пневмонию за другой. А болезнь продолжает прогрессировать. Подвижность глазных яблок может сохраняться многие годы, но, как я уже сказала, в конечном счете человек может оказаться запертым в собственном теле.

— Как поступают чаще всего?

— ИВЛ выбирают примерно в семи процентах случаев.

— Почему так редко?

— Это очень трудное и глубоко личное решение. Если Ричарду проведут эту операцию и ухаживать за ним будете вы, качество вашей жизни резко ухудшится. Не важно, насколько вы добрая или непробиваемая, рано или поздно у вас разовьется так называемая усталость от сострадания. По сути дела, то же посттравматическое расстройство.

Кэти ждет, видимо предположив, что у Карины появится еще один вопрос. Но та подавленно молчит. Кэти снова переключает свое внимание на Ричарда.

— В штате Массачусетс порядок такой: если вы решите произвести трахеостомию, а позже передумаете, то можете быть отлучены от ИВЛ в больнице или дома с сотрудниками хосписа. Сколько, напомните, лет Грейс?

— Двадцать, — отвечает Карина.

— Учится в колледже, верно?

— Да.

Ричард моргает.

— Если вы хотите увидеть, как она получит диплом или выйдет замуж, если хотите задержаться чуть подольше, то некоторые решаются на ИВЛ ради этого последнего важного события, а потом выбирают отлучение.

Грейс должна получить диплом через два с небольшим года. Он хотел бы это увидеть. Хотел бы увидеть, как она выйдет замуж. Хотел бы узнать своих внуков. Хотел бы жить.

Кэти садится на край его кровати — так их глаза находятся почти на одном уровне — и накрывает его руку своей. У нее глаза цвета круто заваренного чая, усталые и добрые. А рука благословенно теплая и человеческая.

— Вы боитесь умирать?

Он моргает.

— Простите за прямолинейность. Вы боитесь, что будете мучиться, когда это произойдет?

Моргает.

— Чего еще вы боитесь?

Отпустить всё. Исчезнуть. Не существовать больше. Есть еще один страх, притаившийся в темном уголке его сознания, но он не может его распознать.

— Я оставлю вам с Кариной кое-какую информацию и наборную доску. Знаю, вам пока не приходилось такой пользоваться. Дело пойдет медленно, вы будете раздражаться, но она даст вам возможность выразить все, что вы хотите спросить или сказать.

— Сколько у нас времени на принятие решения?

— Я не хочу, чтобы вы принимали его сегодня. Все взвесьте, подумайте о вопросах. Я вернусь завтра. Его нельзя надолго оставлять интубированным вот так. Решение должно быть принято в течение недели. Слишком долго ждать нельзя.

Кэти объясняет, как пользоваться наборной доской. Но Ричард слушает ее вполуха. Его больше занимают размеренные, ритмичные звуки вентилятора, принудительное движение воздуха в и из него, перкуссионная музыка дышащего тела. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Тиканье часов. Кэти заканчивает свой инструктаж.

— Хорошо, завтра снова зайду. Итак, повторюсь, чтобы убедиться, что мы все предельно ясно представляем, между чем и чем стоит выбор. Либо вас экстубируют и вы, скорее всего, умрете, либо сделаете трахеостомию и попросите Карину ухаживать за вами в круглосуточном режиме без выходных. Вы понимаете, что придется принять одно решение из двух и каковы последствия каждого?

Ричард моргает и не смотрит на Карину. Ему сдается, она тоже понимает, что у них за выбор.

Либо его жизнь, либо ее.

Карина стоит в конце длинной очереди в больничном кафетерии, чтобы заплатить за вторую чашку кофе. Она не спешит. Мужчина перед ней в синей медицинской униформе держит поднос с йогуртом, мюсли, фруктами и апельсиновым соком. Она проголодалась, но при мысли о еде ее желудок нервно сжимается. От еще одной чашки кофе он только больше съежится, но Карине надо было что-то купить, чтобы задержаться в кафетерии, а кофе показался ей самым простым выбором. Она покинула палату Ричарда в отделении интенсивной терапии прошлым вечером и все еще не набралась смелости туда вернуться. Карина так и не взяла в руки ту наборную доску. Ей неизвестно, о чем он думает, как хочет поступить. Не спросила. Но знает, что спросить придется. Только сначала — еще одна чашка кофе.

Если бы все происходило в кино, Карина прикрыла бы глаза руками и, затаив дыхание, молча умоляла женщину, стоящую в очереди за кофе, не подниматься в отделение интенсивной терапии. Если бы все описывалось в книге, она бы захлопнула ее, не перелистывая страницу. Ей не хочется знать, что он решил.

Какая же она трусиха! А ведь раньше не была такой. Раньше она ничего не боялась. Оставила свою семью, дом, страну, когда ей было восемнадцать, и ни разу не оглянулась. Куда подевалась та девушка? Как бы ей хотелось вернуть себе отвагу, благодаря которой она с отличием окончила колледж в чужой стране и выступала в Нью-Йорке с лучшими джазовыми музыкантами города! Возможно, стоит начать с того, чтобы допить свой кофе, подняться на лифте в отделение интенсивной терапии, взять в руки наборную доску и выяснить, что будет дальше.

А если он захочет сделать операцию?

Она не может быть его постоянной круглосуточной сиделкой. Но больше никого нет. Его родители умерли. У братьев работа, жены и дети, которыми нужно заниматься. Частная помощь стоит безумных денег, у Ричарда таких нет, все спущено на уход за ним, кресло-коляску, подъемник, учебу Грейс. Он не может попросить дочь отказаться от суммы, отложенной на ее образование. Карина ему этого не позволит.

Он ей больше не муж. Она не обязана этим заниматься. Не ей нести это бремя. Она вспоминает о его романах, обо всех женщинах, с которыми он спал. Ну и где все эти женщины сейчас? Не в больничном кафетерии. Не в отделении интенсивной терапии. Не в ее доме каждый день до конца его жизни.

Карина задумывается о тех десяти годах, на протяжении которых она ему врала, притворяясь, будто хочет еще детей, каждый месяц изображала огорчение, водила его за нос правдоподобными медицинскими объяснениями своего мнимого бесплодия, делая вид, что посещает врача. Первая чашка кофе оборачивается в желудке уксусом, и кажется, ее может вырвать.

Ричарду хотелось еще детей. Особенно сына. И он каждый месяц думал, что они пытаются зачать ребенка. Она поставила себе внутриматочную спираль, когда Грейс было три годика, и так ему и не призналась. Боялась сказать ему правду, боялась, что он отвернется от нее, подаст на развод. И что бы с ней тогда было? Осталась бы в чужой стране совсем одна, опозоренная, разведенная и безработная мать-одиночка с дошкольницей на руках.

Когда Грейс было тринадцать, Карина пошла к своему гинекологу, чтобы заменить спираль. Но та не вынималась. Вросла в стенку матки, и для ее удаления требовалась операция. Это заставило Карину окаменеть от ужаса, и она рассказала Ричарду обо всем. О десятилетии обмана.

Когда Карина позволяет себе вернуться воспоминаниями в тот день, ей до сих пор видится, как на лице Ричарда сменяют друг друга выражения потрясения, горя, гнева. Гнев никуда не делся, въелся в его черты и, верно, в сердце. Через год они разошлись, еще через два развелись официально, но их браку пришел конец в тот день, когда она созналась в содеянном.

Ричард так ее и не простил. Карина его не винит. Сколько бы грехов за ним ни водилось, этот был исключительно на ее совести. Может, уход за ним на протяжении следующих десяти лет, пока он находится на ИВЛ, есть воздаяние ей по заслугам, искупление того непростительного греха. Может, она наконец получит прощение.

Если он решится на операцию, позволительно ли ей отказаться быть его сиделкой? Ведь, по сути, она вынесет ему смертный приговор. Если Ричард хочет жить, кто она такая, чтобы обрекать его на смерть? Стоит ли ей заткнуться и сделать все, как он хочет, все, что необходимо, чтобы сохранить ему жизнь? В Карине вспыхивает старое, но знакомое чувство обиды. Двадцать лет тому назад он согласился на должность преподавателя в Консерватории Новой Англии, принял решение перевезти их из Нью-Йорка в Бостон без оглядки на ее счастье, свободу, карьеру. Он украл у нее жизнь, о которой она мечтала. И вот посмотрите-ка на нее! Спустя столько лет она серьезно думает о том, чтобы снова играть джаз, а Ричард все еще вправе остановить ее.

Она не желает быть пожизненно приговоренной к работе сиделки, не хочет становиться узницей, прикованной к его парализованному телу! Как он поступит? Кому из них двоих вынесет смертный приговор?

— Это все?

— А? — Карина растерянно поднимает взгляд.

— Только кофе? — спрашивает кассир.

— Ах да. Извините.

Карина расплачивается и находит пустое место за столиком на двоих. Обхватывает руками бумажный стаканчик и подносит его к носу, вдыхая аромат, вместо того чтобы пить. Проверяет свой телефон, надеясь на эсэмэску или письмо на электронной почте, которыми можно было бы себя занять. Ничего.

Она пытается представить, что творится у Ричарда в голове, предугадать его решение. Хотя его тело ни на что не годно и по большому счету уже мертво, его разум, его интеллект, его личность нисколько не пострадали. Как бы поступила она? Карина делает глоток кофе, которого ей не хочется, и знает ответ, не успев даже сглотнуть. Она бы не согласилась на операцию. Не легла бы на вентиляцию. Не приняла бы жертвы от того, кто поступился бы своей свободой и, в общем-то, жизнью, чтобы не дать ей умереть. Отказалась бы от жалкой участи быть запертой в собственном теле, целиком и полностью зависимой от других.

Но у нее есть Грейс. Она бы не захотела оставить дочь так рано. Чем Грейс займется после университета? За кого выйдет замуж? Какой будет ее жизнь? Каким человеком она станет? Карина желала знать это, быть здесь и увидеть все собственными глазами.

А что, если решение будет временным? Если он выберет операцию, чтобы увидеть, как Грейс получит диплом через два года, или ему потребуется уход только в течение одного года, пока не освободится место в подходящем учреждении? С этим бы она справилась? Она оставалась в браке с ним, застряв в ловушке их разбитых отношений, упорствуя в течение десяти лет ради Грейс, приличий, своей религии и некоторой защищенности. Так что уход она бы год-два потянула. Но что, если этим все не ограничится? Что, если он захочет продолжать жить любой ценой?

Карина закрывает глаза и молится, пытаясь отыскать правильное решение. Открывает глаза, смотрит в свой кофе, на врача, читающего что-то в телефоне за столиком напротив, на кассира, подзывающего следующего клиента. Никто и ничто ей не подскажет ответа.

Даже Кэти не смогла сказать им, как поступить. Трахеостомия — ужасный выбор. Я бы ни за что на такое не пошла. Рекомендую экстубацию и смерть от удушья дома с сотрудником хосписа. Это единственно верное решение. Вот бы все решения следовали такому черно-белому мышлению. Их же с Ричардом, наоборот, забросило в самое глубокое место серого океана. Горизонта нет, Полярной звезды на сером небе не видно, а впереди только этот невозможный выбор…

Карина сидит там, пока ее нетронутый кофе не становится ледяным. На часах почти одиннадцать. Пора держать ответ. Она выбрасывает стаканчик в мусорное ведро, поднимается на лифте в отделение интенсивной терапии и, сделав глубокой вдох, заходит в палату к Ричарду.

Спинка его кровати приподнята, так что он находится в полусидячем положении. Ричард в сознании, смотрит на Карину круглыми внимательными глазами. Он как будто уменьшился в размерах со вчерашнего дня, его истощенное тело, словно по волшебству, исчезло под больничными простынями, эндотрахеальная трубка и аппарат ИВЛ подавляют его съежившуюся массу. Аппарат щелкает и жужжит, и по его воле грудная клетка Ричарда примерно каждые три секунды то поднимается, то опускается. Карина обращает внимание на наборную доску на столике у кровати и тут же переводит взгляд на грудь Ричарда, делая вид, что ничего не заметила.

Пытается выдавить из себя улыбку:

— Кэти уже заходила?

Ричард по-прежнему смотрит на нее широко раскрытыми глазами, и она гадает, что значит это отсутствие реакции: нет, он ее не расслышал или он ее игнорирует?

— Ты все еще ждешь Кэти?

Он моргает.

— Ясно.

Она может дождаться Кэти, чтобы узнать его решение. Ей нет необходимости самой его спрашивать. Есть же Кэти. В этом и состоит план Карины. Она садится на стул для посетителей и собирается занять себя телефоном до прихода медсестры. Карина равнодушно пролистывает ленту новостей в «Фейсбуке». Она сидит справа от кровати и странным образом ощущает на себе взгляд Ричарда, хотя тот не может повернуть голову. Карина косится на него, и глаза Ричарда, отчаявшиеся и умоляющие о разговоре, впиваются в ее лицо.

— Мы подождем Кэти, ладно?

Он смотрит на нее, не мигая.

— Хочешь что-то мне казать, пока она не пришла?

Он моргает.

Черт.

— Решил, как хочешь поступить?

Снова моргает.

В ее животе образуется пустота, а сердце стучит в горле. Карина медленно, неохотно берет наборную доску. Поворачивается к двери, пытаясь вызвать Кэти усилием воли. Никто не появляется. Карина разворачивается обратно к Ричарду и поднимает доску повыше.

— Первая буква из первого ряда?

Ждет. Ничего.

— Из второго?

Он моргает.

— Это «Г»? «Д»?

Моргает.

— Значит, «Д». Вторая буква из первого ряда?.. Второго?.. Третьего?.. Четвертого?.. Пятого?

Моргает.

— Пятого?

Моргает.

— Это «О»?

Моргает.

— Хорошо, у нас уже есть «ДО». Третья буква из первого ряда?.. Второго?.. Третьего?.. Четвертого?

Моргает.

— «М»?

Моргает.

— «ДОМ»?

Моргает. Из его правого глаза выкатывается слезинка. Карина вытаскивает из кармана пальто бумажную салфетку и промокает ему лицо.

— Ты хочешь домой?

Ричард моргает.

Но значит ли это, что он хочет сделать операцию и лечь дома на вентиляцию или экстубироваться и просто вернуться домой?

— Ты хочешь прооперироваться? — слышит свой голос Карина.

Ричард смотрит на нее широко раскрытыми глазами, из которых текут слезы. Он их не смаргивает.

— Ты хочешь, чтобы из тебя вытащили трубку, а потом отвезли домой?

Моргает заплаканными глазами.

— Бог ты мой, Ричард… Ты ведь понимаешь, что это значит, да?

Опять моргает, и она одновременно испытывает облегчение и опустошение. Разражается слезами, горько рыдает, утирая лицо то ему, то себе одной и той же жалкой салфеткой.

— Ричард, мне так жаль… — Роется по карманам в поисках другой салфетки, но не находит. — Мне так жаль. Хочешь, чтобы я вызвала Грейс?

Он моргает.

— Ладно. Она приедет. Кого еще? Братьев?

Держит взгляд прямо.

— Билла?

Моргает.

— Тревора?

Не моргает.

— Хорошо. Итак, буду я, Грейс и Билл. Позвать кого-то еще?

Ричард смотрит ей прямо в глаза через блестящую завесу слез. Карина вытирает нос влажной салфеткой и с шумом втягивает воздух.

— Тебе страшно?

Он моргает.

— Мне тоже.

Карина садится на кровать и берет его безжизненную, с выступающими костями руку в свои. Она вытягивает рукав своей блузки и его краем нежно вытирает слезы с глаз и щек Ричарда, а потом и со своих.

— Спасибо, — шепчет она.

Он моргает.

Грейс до сих пор не сняла пальто. Так и стоит в нем на расстоянии от кровати, рядом со своим чемоданом. Она приехала около часа назад прямо из аэропорта. У нее осунувшееся лицо, жесткий взгляд, выражение бесстрастное и Ричарду незнакомое. Такое ощущение, будто она бесконечно далеко. Это не обычное ее лицо. Жаль, что нельзя попросить Грейс подойти ближе и улыбнуться — просьба в данных обстоятельствах нелепая, даже если бы он мог ее озвучить, — но ему хочется увидеть лицо дочери таким, каким он любит его больше всего: улыбчивым и счастливым, с ясными глазами и высокими розовыми скулами. Надо полагать, его небритое лицо с трубкой, вставленной в рот и приклеенной к щеке, ей тоже кажется незнакомым.

Едва Грейс зашла, Карина засыпала ее вопросами об учебе и о бойфренде, но в какой-то момент разговор себя исчерпал. Все, кто был в палате, притихли. Карина сидит на стуле рядом с Ричардом, крепко скрестив на груди руки, будто ей холодно. Она выглядит уставшей, серьезной и смутно настороженной. Кэти стоит у аппарата ИВЛ и читает что-то в телефоне. Билл примостился в изножье и растирает ступни и икры Ричарда своими теплыми сильными руками. Боже, храни Билла.

Ощущение ожидания похоже на густой туман, зловещий, сюрреалистический. Ситуация кажется важной, безотлагательной, но ничего не происходит. Она до смешного обыденная.

В палату заходит стройная женщина с мальчишеской стрижкой. Ее уши утыканы серебряными сережками-гвоздиками.

— Здравствуйте. Это Ричард?

— Привет, Джинни, — отвечает Кэти. — Да, это Ричард Эванс. А это его бывшая супруга Карина, их дочь Грейс и гениальный помощник по уходу за больными на дому Билл. Это Джинни из службы хосписа.

Вместо того чтобы пожать руки, вновь прибывшая обнимает каждого. Подходит к Ричарду и, наклонившись, кладет руку ему на плечо. У нее карие ненакрашенные глаза, ясные и спокойно-уверенные, и естественная, вовсе не кажущаяся в этой ситуации неуместной улыбка. В ее жесте нет ни радости, ни жалости, ни натужного притворства, он без слов говорит: «Я здесь, с тобой». Ричард жалеет, что не может ее поблагодарить.

— Я дам доктору знать, что ты здесь, — говорит Кэти и выходит из палаты.

— Давайте обсудим несколько моментов, пока не подошел врач. Наша цель сегодня — подготовить вас к переезду домой с максимальным комфортом. Доктор вытащит эндотрахеальную трубку и переключит вас на БиПАП. Пока он этого не сделает, мы не узнаем, в каком состоянии находится ваша дыхательная мускулатура. Если она вообще не работает, БиПАП не сможет поддерживать ваше дыхание. При таком развитии событий я введу вам морфин и седативный препарат через капельницу, они подействуют мгновенно. Буду рядом и прослежу, чтобы вы чувствовали себя спокойно. Вы не будете мучиться, не испытаете ощущения удушья. И все будут прямо здесь, рядом. Такой расклад вас устраивает?

Аппарат ИВЛ делает за Ричарда вдох. Потом выдох. Его не устраивает абсолютно все, что она сейчас сказала. Он моргает. Карина держит его руку в своих. Билл сжимает его ступню. Джинни, которую Ричард впервые увидел всего минуту назад, кладет руку на его плечо, и он чувствует благодарность за ее присутствие и прикосновение, они действуют на него успокаивающе. Ей это все не впервой.

Кэти Девилло возвращается с доктором Коннорсом. Из-под его застегнутого на все пуговицы белого лабораторного халата выглядывает синий галстук, ручка и телефон спрятаны в нагрудный карман, на шее стетоскоп. Когда Ричард поступил в отделение интенсивной терапии, доктор был гладко выбрит, но теперь у него пробивается борода. Это не первый его визит, за последние три дня он неоднократно заглядывал к Ричарду, проверял его самочувствие.

— Как у нас дела? — интересуется доктор Коннорс.

Трахея Ричарда ощущается поврежденной, сухой, травмированной. Губы растрескались и болят. Он одержим желанием прокашляться и изо всех сил пытается игнорировать мучительный зуд на макушке — такое чувство, что кто-то полон решимости вгрызться ему в мозг. Вдобавок, если все пойдет наперекосяк, он сегодня умрет.

— Мы еще кого-нибудь ждем? — спрашивает Кэти.

Все смотрят на Ричарда. Он не моргает.

— Нет, — говорит Карина.

— Да, — поправляет ее Джинни. — Я пригласила музыкального терапевта.

— Кого? — удивляется Карина.

— Нашего сотрудника, он придет и сыграет на гитаре что-нибудь расслабляющее, чтобы Ричарду было спокойнее.

Ричард встревоженно поднимает брови, надеясь, что Карина заметит.

— Боже, только не это! — умоляет Карина. — Не надо. Отменяйте.

— Вы уверены? — уточняет Джинни.

— На сто процентов. Ему бы это очень не понравилось.

Ричард моргает несколько раз кряду.

— Я проиграю что-нибудь с айфона. — Карина смотрит на Ричарда. — Моцарт?

Он думает. Нет. Дальше.

— Бах?

Ричард смотрит на нее, не мигая.

— Шуман?

Он моргает.

— Хорошо.

Произведение Карина не уточняет. Он верит, что она и так знает. Наблюдает за ее поисками. И вот звучит музыка.

Конечно же, она знала. Это шумановская Фантазия до мажор, соч. 17, величайший шедевр композитора и любимое произведение Ричарда как исполнителя. Он слушает первые такты с удивлением.

— Да, это ты в Карнеги-холле, — говорит Карина.

Его рот неподвижен, но глаза улыбаются. Он моргает.

Пока все слушают, предстоящее им серьезное дело отходит на второй план. Первая часть Фантазии насыщенная и романтичная, проникнутая страстной патетикой. В ней Шуман выразил тоску по своей возлюбленной Кларе, с которой их разлучил ее отец. Ричард встречается взглядом с Кариной, зная, что той известен смысл композиции, и его сердце щемит от желания дать ей понять, насколько он благодарен ей и как ему жаль прошлого. Даже если бы у него в горле не торчала трубка, если бы он не был таким усталым, испуганным и обратился к наборной доске или вернулся в то время, когда мог еще говорить, вряд ли он сумел бы найти слова достаточно искренние и емкие, чтобы залечить нанесенные им раны.

Он смотрит только на Карину, мысленно приказывая нотам говорить за него, и тонет в ее взгляде. По его лицу катятся слезы. Карина сжимает ему руку и кивает.

Во второй части происходит резкая смена настроения. Наступает черед величественного марша, мощного, громкого, помпезного, быстрого, крайне сложного для исполнения. В сознании Ричарда прокручивается вся его профессиональная карьера. Кёртис, Консерватория Новой Англии, престижные концертные и симфонические залы, всемирно известные дирижеры, оркестры, фестивали, сольные концерты, публика, овации стоя, пресса и восторженные отзывы. Прекрасная была жизнь. Но так быстро пронеслась.

Доктор Коннорс проверяет жизненные показатели Ричарда и поясняет свои последующие действия.

— Готовы?

Ричард смотрит на Грейс. Билл замечает это и протягивает ей руку, приглашая подойти поближе, присоединиться к их кругу. Она жмется к матери.

— Я здесь, пап. — Грейс выглядит испуганной. — Люблю тебя.

Ричард моргает, давая понять, что тоже ее любит. Мысленно молится, чтобы не в последний раз услышать эти ее слова.

Доктор Коннорс встает перед Ричардом, наклоняется к его лицу и отклеивает пластырь.

— Ладно, на счет три. Раз, два, три!

Коннорс резко дергает за конец трубки, и та выскальзывает из Ричарда на неожиданную длину: процедура оказалась столь же по-звериному грубой и неприятной, как и введение трубки. Но трубка удалена, и все в ожидании смотрят на Ричарда. Никто, включая его самого, не дышит.

А тем временем звучит третья часть. Мелодия торжественная, примирение. На его лице маска для БиПАПа, но воздух все еще не поступает. Вентилятор хранит безмолвие. Ничего не слышно — только Шуман в исполнении Ричарда. В голове начинает шуметь, палата будто сжимается. Он удерживает все свое внимание на Грейс, Карине, Билле и музыке, и внезапно границы между отзвуками нот и людьми в его палате исчезают. Он не хочет их оставлять. Он хочет продолжать слушать, звучать, дышать, быть.

Он хочет еще нот. Еще одну часть. Чуть подольше. Он не хочет умирать в отделении интенсивной терапии.

Его легкие взывают к диафрагме и мышцам брюшной полости, ищут, умоляют. Он извлекает финальные ноты шумановской Фантазии медленнее, тише, с надеждой, точно шепчет молитву Богу. В наступившей тишине все в палате и легкие Ричарда ждут ответа.

Сегодня уже третий день, как они дома. Два дня назад Джинни с разрешения Ричарда начала его отлучение от БиПАПа. Дышит он очень поверхностно, но все-таки дышит. Несмотря на затрудненное дыхание, непохоже, чтобы он беспокоился или мучился. Джинни регулярно вводит ему дозы морфина и ативана от тревожности. В Ричарде столько седативных, что он то приходит в сознание, то отключается и бо́льшую часть времени спит. Карина гонит от себя мысли о том, надолго ли его хватит. Они сами лезут в голову, хотя думать так нехорошо…

После благополучного прибытия домой Карина с Биллом перекатили медицинскую кровать Ричарда в гостиную, чтобы он мог быть рядом со своим роялем. Грейс с постельным бельем и подушкой перебралась на диван. Она до сих пор, а время уже обеденное, не вылезла из пижамы и сейчас работает за ноутбуком, печатает какой-то учебный доклад. Спит Грейс на диване, не выпуская отца из зоны видимости ни днем ни ночью, ожидая конца. Они все ждут.

В доме пугающе тихо. Телевизор не включают. Карина на неделю отменила свои уроки и уже три дня не выходит из дома. Они существуют вне времени, укрывшись за стенами гостиной, ничего не знают о ситуации в мире и прислушиваются к слабому, прерывистому звуку упорного дыхания Ричарда.

Не сказать что Карина нужна дома. Дел сейчас особых нет. Она готова взвыть от сидения взаперти и с удовольствием выбралась бы на утреннюю прогулку с Элис, но не рискует покидать дом. Ричард может даже не прийти в себя, когда это случится, но она чувствует, что ей необходимо быть здесь. Уж это она должна для него сделать. А может, и для них обоих.

Джинни приходит каждый день часа на два, чтобы проконтролировать положение дел, отследить изменения в состоянии Ричарда и заодно ввести лекарства. Она ушла всего несколько минут назад. Билл появляется по вечерам. Ухаживает за Ричардом и составляет Карине компанию. Он должен прийти через пару часов.

Карина уточняет время. Обычно в этот час она кормила Ричарда. Но теперь вводит ему шприцем воду через гастростому и закрывает крышечку порта. Два дня назад Ричард оказался в сознании во время визита Джинни. Она спросила его, хочет ли он прекратить питание. Он моргнул. Тогда она спросила, хочет ли он прекратить БиПАП-терапию. Он моргнул.

У него пневмония, но лечение от нее он больше не получает. Его парализованное тело весом сто десять фунтов накачано морфином и ативаном. Он не ест уже два дня. И все же какая-то его часть продолжает цепляться за жизнь.

— Я в душ, — сообщает Грейс.

— Хорошо, милая.

Карина садится в кресло, стоящее рядом с кроватью Ричарда. Пока он спит, она рассматривает его лицо. Щеки под неровно отросшей бородой ввалились. Шесть дней без бритья, с тех самых пор, как его в срочном порядке госпитализировали. Губы растрескались и покрылись корками. Волосы и ресницы все еще черные и красивые.

Выдох. Карина ждет и ждет. Неужели? Склоняется к нему. Вдох. Откуда у него берутся силы, чтобы дышать?

Она накрывает руку Ричарда своей. Его рука, костистая, холодная, никак не реагирует на ее прикосновение. На коже выступили пятна от кровоизлияний. Эта болезнь чудовищна. Никто не должен проходить через такое.

— Мне так жаль, Ричард. Так жаль… — Она начинает плакать. — Так жаль…

Сперва ее слова относятся только к несправедливости и ужасу БАС, но по мере того, как она плачет и повторяет их раз за разом, они наполняются другим смыслом. Карина подвигается к краю кресла и наклоняет голову к уху Ричарда.

— Мне жаль, Ричард. Прости, что я не дала тебе той семьи, которую ты хотел. Прости, что обманула. Мне следовало набраться смелости и сказать тебе правду. Следовало отпустить тебя, чтобы ты прожил ту жизнь, о которой мечтал, с кем-нибудь другим. Прости, что перестала быть женщиной, в которую ты влюбился. Я оттолкнула тебя. Я знаю. Прости.

Она наблюдает за его лицом, думая, рыская по темным коридорам их общей истории в поисках более емких, не высказанных еще слов. Не находит. Слезы отступают. Карина вытягивает одноразовую салфетку из коробки на прикроватном столике, вытирает глаза и высмаркивается. Делает глубокий вдох и вздыхает, звук получается неожиданно низким и исполненным муки, точно вой. Она делает еще один вдох и чувствует себя на двадцать лет моложе.

— Мы сделали все, что было в наших силах, верно?

Карина ждет, прислушиваясь к дыханию Ричарда. Снова накрывает его руку своей и осматривает его лицо, ища хотя бы намек на какую-то реакцию. Она понятия не имеет, спит ли он, без сознания после высоких доз ативана или в коме. Он не открывает глаз. Карина ищет хотя бы случайное, невольное сокращение лицевой мышцы, которое можно принять за знак. Ричард неподвижен. Он не может сжать ей руку. А она не может узнать, услышал ли он ее.

— Жаль, что у меня не вышло лучше.

— Все хорошо? — спрашивает Грейс.

Карина оборачивается. У подножия лестницы стоит дочь в темно-бордовой толстовке Университета Чикаго, черных легинсах и тапочках, мокрые волосы забраны в хвост на затылке. По ее позе и выражению лица непонятно, услышала ли она признания и слезы Карины.

— Все по-прежнему. Есть хочешь?

— Не-а.

Словно из солидарности с отцом, Грейс со вчерашнего дня ничего не ест. Она снова устраивается на диване. День быстро сменяется ночью, и гостиную заполняет мрак. Лицо Грейс подсвечивается экраном ноутбука, точно фонариком. Карина встает, намереваясь включить лампу, но, поднявшись, решает пройти к роялю.

Садится и опускает пальцы на клавиши. Без раздумий начинает играть шопеновский Ноктюрн ми-бемоль мажор, соч. 9, № 2. Мелодия нежная, довольно простая, играть ее лакомое удовольствие. Ей нравится свобода варьировать темп, которую позволяет это произведение, стеклянные трели, мелизмы. Мелодия пробуждает в ней чувственные воспоминания о варениках, приготовленных матерью, о ласковом дождике, накрапывающем за окном общежития в Кёртисе, о вальсе, который они с Ричардом танцевали в Нью-Йорке. Музыка нарастает — ее кульминация словно страстное объятие — и обрывается журчащим ручейком, россыпью конфетти. Возвращение домой.

Карина нежно извлекает последнюю ноту, и звук плывет по комнате, пока не исчезает приятным сердцу воспоминанием. Она оборачивается и с удивлением видит, что Грейс переместилась с дивана на кресло. Ее мокрые от слез глаза блестят. Сначала Карина думает, что Грейс растрогал шопеновский ноктюрн. Но потом прислушивается.

И прислушивается. И ждет, и задерживает дыхание, силясь расслышать вдох. В комнате стоит полная тишина. Она ждет, пока не знает точно, пока не уверена.

Его больше нет.