Lisa Genova

LOVE ANTHONY

Copyright © 2012 by Lisa Genova

Originally published by Gallery Books, a Division of Simon & Schuster Inc.

All rights reserved

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© И. А. Тетерина, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2021

Издательство Иностранка^®

Лайза Дженова с отличием окончила колледж Бейтса по специальности биопсихология и получила докторскую степень в области неврологии Гарвардского университета, а в 2016 году почетную степень доктора гуманитарных наук в колледже Бейтса. Она путешествует по всему миру, рассказывая о неврологических заболеваниях, о которых пишет в своих романах. В 2015 году Лайза была включена в список 50 самых влиятельных лиц США, занимающихся проблемами пожилых людей. Она выступала в шоу доктора Оз, в передаче «Сегодня», на телеканалах CNN, PBS Newshour, а ее выступлении на конференции фонда TED «Что можно сделать, чтобы предотврадить болезнь Альцгеймера» было просмотрено более пяти миллионов раз.

Роман «Все еще Элис», бестселлер по версии «New York Times», долгое время держался в топах продаж и был награжден премией Шарлотты Бронте. В одноименном фильме сыграли такие звезды, как Алек Болдуин и Джулианна Мур, за эту роль получившая премии «Оскар», «Золотой глобус», SAG и BAFTA. В этом году увидит свет экранизация романа «Каждая сыгранная нота» с Анджнлиной Джоли и Кристофом Вальцем в главных ролях. Режиссер — Майкл Сакси («Привидение», «Девушка Гори», «Клятва», «Серые сады»).

По случаю Дня Колумба выходные на этой неделе выдались длинные, и с погодой им повезло просто сказочно, настоящее бабье лето, редко в октябре бывает такая теплынь. Она сидит в шезлонге с поднятой спинкой, погрузив босые ступни в горячий песок. Перед ней ослепительным серебром переливается в солнечных лучах океан. Сегодня не видно ни рыбачьих лодок, ни яхт на горизонте, ни серферов, ни пловцов близ берега — лишь чистая океанская гладь. Она с наслаждением дышит полной грудью, словно желая напитаться всем этим впрок.

Три ее дочери заняты сооружением замка из песка. Место, которое они выбрали, слишком близко к воде. Через час их замок смоет приливом, но они не вняли предостережению матери.

Самая старшая — ей без малого восемь — выступает в роли архитектора и прораба одновременно. «Сюда надо добавить еще песка. А сюда воткнуть перышко. Так, а теперь сходите и наберите ракушек, это будут окошки. Эту яму надо сделать глубже». Две младшие — ее верные подручные.

— Тащите еще воды!

Самая младшая, четырехлетняя, с готовностью бросается исполнять распоряжение. Схватив ведерко, она по колено забегает в океан, набирает воды и, пыхтя от натуги, спешит обратно к сестрам, увязая в песке и расплескивая по пути едва ли не половину. По лицу ее расплывается счастливая улыбка: и она тоже участвует в общем деле! И она тоже помогает!

Она любит наблюдать за дочками в такие моменты, когда они, как сейчас, увлечены игрой и не обращают на нее никакого внимания. Она любуется их гибкими телами в трогательных детских купальниках, их гладкой кожей, с которой еще не успел сойти загар, приобретенный за лето, проведенное на свежем воздухе, тем, как они без устали подпрыгивают, присаживаются на корточки, изгибаются, плюхаются на песок — и все это без малейшего стеснения.

Длинные выходные и хорошая погода привлекли на остров множество туристов. Такого количества народу — прогуливающегося и нежащегося на солнышке — здешние места не видели с самого лета. Только вчера она бродила по этому самому пляжу целый час и встретила лишь одного человека. Но это было утро пятницы, к тому же было холодно и туманно.

Ее внимание привлекает женщина, сидящая в точно таком же шезлонге у кромки воды, и маленький мальчик, который в одиночестве играет рядом с ней. Он очень худенький, без рубашки, в одних только голубых пляжных шортах. На вид ему где-то на год поменьше, чем ее младшенькой. Он аккуратно выкладывает на песке белые камешки в ровную линию.

Каждый раз, когда набегает волна, на мгновение заливая часть камешков белой пеной, он принимается с восторженным визгом подпрыгивать на одном месте. А потом забегает в воду, будто пытаясь догнать волну, и бежит обратно с улыбкой до ушей.

Почему-то завороженная этим зрелищем, она продолжает наблюдать за тем, как он методично добавляет к линии все новые и новые камешки.

— Грейси, сходи спроси того мальчика, может, он тоже хочет вместе с вами строить замок.

Общительная и привыкшая исполнять распоряжения, Грейси подбегает к мальчику. Она наблюдает за тем, как ее дочка, сложив руки на поясе, что-то говорит ему, но они слишком далеко, чтобы она могла расслышать, что именно. Мальчик словно не замечает ее. Его мать бросает на них мимолетный взгляд через плечо.

Грейси бежит обратно к их пляжному одеялу одна.

— Он не хочет!

— Ну ладно.

Вскоре вода подступает совсем вплотную к замку, да и девочкам уже самим наскучивает его строить, и они начинают канючить, что хотят есть. Время уже к обеду, а никакой еды с собой она не захватила. Пора уходить.

Она закрывает глаза и в последний раз набирает полные легкие теплого, свежего, соленого воздуха, потом делает выдох и встает. Вокруг в беспорядке разбросаны совки и формочки, и она, собрав их в охапку, несет ополоснуть от песка. Волна набегает на ее босые ступни. От ледяной воды ноги мгновенно немеют. Споласкивая одну за другой игрушки дочерей, она обводит песок взглядом в поисках ракушек или цветных стеклышек, обкатанных морем до идеальной гладкости, — чего-нибудь красивого, что можно было бы захватить домой.

Ничего стоящего не находится, но зато на глаза ей попадается блестящий белый камешек, выглядывающий из песка. Она поднимает его. Он овальной формы и абсолютно гладкий. Она подходит к мальчику, наклоняется и осторожно кладет свой камешек в конец его ряда.

Он взглядывает на нее так быстро, что она даже до конца не уверена, не почудились ли они ей — эти на мгновение вскинутые на нее из-под ресниц потрясающие карие глаза с пляшущими в них солнечными искорками, полные восторга оттого, что она приняла участие в его игре. Он с визгом подскакивает на месте и от избытка чувств несколько раз коротко всплескивает руками.

Она улыбается матери мальчика, и та улыбается в ответ, хотя сдержанно и устало, улыбкой, не предполагающей никакого продолжения. Она совершенно уверена в том, что не знакома ни с этой женщиной, ни с ее сынишкой, и у нее нет ровным счетом никаких причин полагать, что она когда-либо увидит их снова, но, разворачиваясь, чтобы уйти, она неожиданно для себя самой машет им рукой и с полной убежденностью произносит:

— Еще увидимся!

Бет одна дома, прислушивается к шторму и размышляет, чем бы таким заняться. Строго говоря, она не совсем одна. Наверху спит Джимми. Но она чувствует себя одинокой. Сейчас десять утра, девочки в школе, а Джимми проснется не раньше полудня. Она свернулась калачиком на диване и, прихлебывая горячее какао из своей любимой голубой кружки, смотрит на пылающий в камине огонь и слушает.

Дождь и песок хлещут в окна, точно атакующий неприятель. От кого-то из соседей доносится повторяющийся перезвон китайских колокольчиков, безумная музыка, скачущая порывами. Ветер воет, точно какой-то отчаянно тоскующий зверь. Штормы у них на Нантакете[1] зимой лютые. Лютые и неистовые. Раньше они ее пугали, но это было много лет назад, когда она только переехала сюда.

Радиатор шипит. Джимми храпит.

Со стиркой она уже разделалась, девочки придут из школы только через несколько часов, обед готовить еще рано. Хорошо, что вчера она накупила продуктов. Нужно еще пропылесосить весь дом, но она подождет, пока Джимми встанет. Он только в третьем часу ночи вернулся с работы.

Жаль, что у нее нет книги, которую нужно прочитать к следующему собранию книжного клуба. Она все время забывает заехать в библиотеку. В этом месяце они обсуждали «Загадочное ночное убийство собаки» Марка Хэддона. Это была незатейливая детективная история, написанная от лица мальчика-подростка, страдающего аутизмом. Бет она понравилась; в особенности ее очаровал странный внутренний мир главного героя, хотя она надеется, что следующая книга будет попроще. Обычно для обсуждения в книжном клубе они выбирают серьезную литературу, но сейчас она не отказалась бы отвлечься на какой-нибудь любовный роман, где действие происходило бы жарким летом. И никто бы не отказался.

Что-то с грохотом врезается в дальнюю стену дома, и Бет вздрагивает от неожиданности. Гровер, их черный лабрадор, мирно спящий на плетеном коврике, вскидывает голову.

— Все в порядке, Гров. Это всего лишь папино кресло.

Зная, что надвигается сильный шторм, она просила Джимми занести кресло в дом, перед тем как тот уйдет на работу. Это его курительное кресло. В сентябре кто-то из отдыхающих, которые приезжают сюда на лето, оставил его на обочине дороги, прилепив к спинке скотчем лист бумаги с надписью: «Забирайте, кто хотите», и Джимми не устоял, хотя, по правде говоря, этой рухляди самое место на свалке. Это классический садовый «адирондак» из кедрового дерева. Практически в любом другом месте на земле это кресло могло бы служить вечно, но здесь, на Нантакете, соль и влага в воздухе рано или поздно разъедают все, кроме самых плотных искусственных композитных материалов. Чтобы выжить в этих краях, все должно быть исключительно прочным. И пожалуй, более чем плотным.

Так что да, сгнившему и покрытому плесенью креслу Джимми место на свалке или, как минимум, в гараже, куда Бет предусмотрительно и предложила его убрать вчера вечером. Но вместо этого ветер оторвал его от земли и швырнул в стену дома. Она подумывает встать и оттащить злополучное кресло в гараж самостоятельно, но потом решает, что не стоит. Может, шторм разобьет наконец его в щепки. Разумеется, если такое случится, Джимми просто найдет себе какое-нибудь другое кресло, чтобы курить в нем свои вонючие сигары.

Она сидит на диване и пытается наслаждаться своим какао, штормом и огнем в камине, но мысль о том, что надо встать и чем-нибудь заняться, не дает ей покоя. Что бы такого сделать полезного? Она подходит к каминной полке и берет в руки их с Джимми свадебную фотографию. Мистер и миссис Джеймс Эллис. Четырнадцать лет тому назад. Тогда волосы у нее были более длинными и светлыми. А кожа безупречной. Ни пор, ни пигментных пятен, ни морщин. Она проводит кончиками пальцев по своей тридцативосьмилетней щеке и вздыхает. И Джимми выглядит просто потрясающе. Впрочем, он и сейчас так выглядит — бо́льшую часть времени.

Она внимательно разглядывает его улыбку на фото. Прикус у него чуть глубоковат, и верхние клыки слегка выдаются вперед. Когда они с ним только познакомились, она считала, что неровные зубы делают его обаятельней, придают его облику нотку брутальности, не превращая его при этом в деревенщину. На его губах играет самоуверенная, озорная, неотразимая ухмылка из тех, что заставляет людей — женщин — прикладывать значительные усилия ради того, чтобы ее удостоиться.

Однако в последнее время его зубы начали ее раздражать. То, как он проходится по ним языком после еды. То, как он жует с открытым ртом. То, как торчат его верхние клыки. Иногда она ловит себя на том, что смотрит на них, когда он говорит, и мечтает, чтобы он заткнулся. На свадебной фотографии они у него жемчужно-белые, а сейчас скорее даже не сливочного, а карамельного оттенка, пожелтевшие за годы ежедневного злоупотребления кофе и этими его вонючими сигарами.

Его когда-то прекрасные зубы. Ее когда-то прекрасная кожа. Его раздражающие привычки. Она, впрочем, в этом смысле тоже не без греха. Ее нудеж доводит его до белого каления, она знает это. Это обычное дело, когда люди становятся старше, когда они женаты четырнадцать лет. Она улыбается белозубой улыбке Джимми на фотографии, потом ставит снимок обратно на каминную полку чуть левее того места, где он стоял до этого, и, отступив на шаг назад, окидывает ее критическим взглядом.

Полка эта представляет собой цельный шестифутовый кусок топляка, прибитый над камином. Они нашли его однажды ночью у кромки воды на пляже Серфсайд в то их самое первое лето. Джимми поднял его и сказал: «Когда-нибудь мы повесим его над камином в нашем с тобой доме». Потом он поцеловал ее, и она поверила ему. Они тогда были знакомы всего несколько недель.

На полке стоят три фотографии, все в одинаковых состаренных белых рамках: слева — шестинедельный Гровер, посередине — Бет с Джимми, справа — пляжный портрет Софи, Джессики и Грейси в белых блузках и розовых крестьянских юбках в цветочек. Снимок был сделан сразу после второго дня рождения Грейси, восемь лет тому назад.

— Как быстро летит время, — говорит она вслух, обращаясь к Гроверу.

Слева фотографию Бет с Джимми обрамляет большущая персиковая морская звезда, которую Софи нашла неподалеку от маяка Санкати, справа — закрученная в идеальную спираль ракушка, тоже большущая и без единой щербинки или трещинки. Эту ракушку Бет нашла у маяка Грейт-Пойнт в тот год, когда они с Джимми поженились, и сумела сохранить ее в первозданном виде, несмотря на три переезда. С тех пор она подобрала несколько сотен подобных ракушек, но без изъяна среди них не было ни одной. Композиция, украшающая каминную полку, всегда неизменна. Ничего другого туда не допускается.

Она снова поправляет свадебную фотографию, сдвигая ее чуть вправо, и отступает назад. Ну вот. Так-то лучше. Точно по центру. Все как полагается.

А теперь что? Ее переполняет жажда деятельности.

— Вставай, Гровер. Пойдем пройдемся до почтового ящика.

Едва выйдя за дверь, она жалеет о своем решении. Ветер прохватывает насквозь самую плотную ее непродуваемую зимнюю куртку с такой легкостью, как будто это решето. Бет пробирает дрожь, холод пронизывает ее до костей. Косой дождь хлещет в лицо, не дает открыть глаза, так что она с трудом видит, куда они идут. Бедняга Гровер, который еще несколько минут назад мирно спал на теплой подстилке, жалобно поскуливает.

— Прости, Гров. Скоро уже пойдем домой.

От их дома до почтовых ящиков примерно с полмили. По соседству с Бет живут немногочисленные постоянные обитатели острова и те, кто приезжает сюда на лето, но в основном отпускники живут на ее пути к почте. Поэтому в это время года дома пусты и темны. В окнах не горит свет, из труб не идет дым, на подъездных дорожках не стоят машины. Все тихо и безжизненно. И серо. Небо, земля, кедровая дранка на каждом пустом и темном доме, океан, которого она сейчас не видит, но чувствует его запах. Все одинаково серое. Она до сих пор так к этому и не привыкла. Нантакетская зима с ее постоянной серостью способна расшатать самую устойчивую психику. Даже самые непробиваемые из местных, люди, любящие их остров сильнее всех, в марте дают слабину.

Какого черта мы делаем на этом богом забытом клочке серого песка?

Весна, лето и осень — дело другое. Весной глаз радуют желтые нарциссы, летом — ослепительно-синее, как на Миконосе, небо, осенью — ржаво-красные россыпи клюквы на болотах. И ко всему этому в комплекте прилагаются туристы. Конечно, свои минусы в этом тоже есть. Но с туристами приходит жизнь. Жизнь! После рождественских гуляний в декабре все они уезжают. Возвращаются на материк, туда, где есть «Макдоналдсы» и большие торговые центры и где все заведения открыты и в январе. И цвет. Там у них есть цвет!

Оливия скидывает с себя всю одежду до нижнего белья и натягивает спортивные штаны, носки и любимую старенькую фуфайку с логотипом Бостонского колледжа на груди. Переодетая в сухое, но все еще замерзшая, она спешит вниз, в гостиную, и нажимает кнопку на пульте дистанционного управления камином. Пламя занимается мгновенно, и она, встав перед ним, терпеливо ждет, но теплее ей так и не становится. Она трогает стеклянную дверцу ладонью. Стекло чуть теплое. Это была идея Дэвида — перевести камин на газ. Так-де лучше для сдачи в аренду. Удобнее и грязи меньше.

Хотя они с Дэвидом стали хозяевами этого коттеджа одиннадцать лет назад, сами они никогда здесь не жили. Они купили его в качестве вложения денег прямо перед тем, как на рынке недвижимости разразился бум и цены взлетели в несколько раз. Дэвид, который окончил бизнес-школу и после выпуска нехотя подключился к семейному бизнесу в сфере недвижимости, всегда зорко следит за рынком на предмет покупки какого-нибудь объекта с потенциалом. Главное для него — местоположение, местоположение и еще раз местоположение. Он выискивает какую-нибудь требующую ремонта развалюху в правильном месте, покупает ее задешево, нанимает строительную бригаду подновить кухню с ванной и подкрасить стены изнутри и снаружи, а потом продает. Его цель — провернуть всю эту комбинацию как можно быстрее, воткнуть на лужайке перед домом табличку «Продано» и положить себе в карман солидную прибыль.

Но с этим домом на Нантакете дело обстояло совершенно иначе. Поскольку почти пятьдесят процентов площади острова отведено под заповедник и доступной для застройки остается лишь половина от без малого пятидесяти квадратных миль территории, продавать этот дом в намерения Дэвида не входило. Он уверял Оливию, что его цена никогда не опустится ниже той, что они за него заплатили. Сам по себе дом не представляет собой ничего выдающегося: скромный четырехкомнатный коттедж, абсолютно ничем не примечательный ни с точки зрения интерьеров, ни с точки зрения планировки. Однако его расположение менее чем в миле от пляжа Толстух делает его крайне привлекательным в глазах отпускников, приезжающих сюда отдохнуть на лето, и Дэвид справедливо рассудил, что они всегда смогут с лихвой покрыть ипотечные платежи за год, сдавая дом в аренду на летние месяцы.

«Это выгодное вложение в наше будущее», — сказал он тогда. Это были те благословенные времена, когда они еще могли так беспечно строить планы на будущее.

Они жили в этом доме недельку-другую раз в год в межсезонье, как правило в октябре, но этим поездкам пришел конец, когда Энтони исполнилось три. Да практически всему в их жизни пришел конец, когда Энтони исполнилось три.

Где-то вдалеке яростно завывает налетевший ветер. Его вой напоминает Оливии плач ребенка, заходящегося в рыданиях от боли. В окнах дребезжат стекла, холодный сквозняк задувает ей за шиворот. Она ежится. Нантакет зимой. Да, привыкнуть к такому будет непросто.

Она трет ладони, пытаясь согреть их, но все без толку. Интересно, есть здесь где-нибудь плед? Она приехала сюда всего девять дней назад и до сих пор толком не знает, где что лежит, и чувствует себя гостьей в чужом доме. Постоялицей в гостинице. Она заглядывает в бельевой шкаф, находит серое шерстяное одеяло — она даже смутно помнит, как его покупала, — накидывает его на плечи и устраивается в кресле в гостиной разбирать почту.

Все счета по-прежнему присылают на адрес их дома в Хингеме, маленьком городке на атлантическом побережье чуть к югу от Бостона, так что до сих пор она не находила в своем почтовом ящике ничего, кроме рекламы разнообразных строительно-ремонтно-бытовых услуг, местных предвыборных листовок и скидочных купонов, но сегодня ей прислали настоящую почту!

Не успев еще даже вскрыть первый пухлый конверт, она уже знает, что там книга от ее бывшей начальницы, Луизы, старшего редактора «Тейлор Креппс». На конверте желтеет наклейка переадресации. Луиза не знает, что Оливия перебралась на Нантакет. И про Энтони тоже не знает.

Она вообще ничего не знает.

Оливия уже пять лет не работает младшим редактором в возглавляемом Луизой отделе популярной психологической литературы издательства «Тейлор Креппс паблишинг», но Луиза до сих пор шлет ей сигнальные экземпляры. Возможно, это ее способ дать Оливии понять, что двери для нее всегда открыты, выманить ее обратно на работу. Хотя Оливия подозревает, что у Луизы попросту так до сих пор и не дошли руки удалить ее адрес из своей почтовой рассылки. Оливия никогда не давала Луизе повода считать, что она может вернуться в издательство; прошло уже года два с тех пор, как она в последний раз письменно благодарила ее или как-то комментировала книгу, и еще больше с тех пор, как она прекратила их читать. Но они продолжают приходить.

У нее уже давным-давно нет ни сил, ни желания читать какую бы то ни было психологическую литературу. Ее больше не интересуют ни чужой опыт, ни чужие советы. Что они знают? Какое это имеет значение? Все это чушь собачья.

Она изучила вдоль и поперек всю психологическую литературу, потом все медицинские журналы, все мемуары, все блоги, все родительские группы поддержки в Интернете. Она читала Дженни Маккарти и Библию. Читала, надеялась, молилась и верила всему, что сулило помощь, поддержку, исцеление, спасение. Должен же был хоть кто-то хоть что-то знать. Должен же был у кого-то быть ключик, который подошел бы к ее сыну.

Оливия вскрывает конверт и, вытащив книгу, проводит пальцами по гладкой обложке. Она до сих пор обожает это ощущение, которое возникает, когда держишь в руках новую книгу. Эта называется «Трехдневная чудо-диета» некоего доктора Питера Фэллона.

Пфф. Чудо. Ага, держи карман шире.

Раньше она ходила по всяким конференциям и семинарам. «Пожалуйста, многоуважаемый доктор Такой-то, откройте нам тайну. Я верю в вас». Она ходила в церковь каждое воскресенье. «Пожалуйста, Господи, яви нам чудо. Я верю в тебя».

Простите, доктор Фэллон. Чудес не бывает. Она бросает книжку на пол.

Следующим она берет в руки картонный конверт от Дэвида и долго смотрит на него, прежде чем аккуратно оторвать клапан и перевернуть его.

На колени ей вываливаются три белых, круглых, гладких камешка. Она улыбается. Камешки Энтони. Да еще целых три. Она трясет конверт. Больше камешков нет. Он был бы доволен, что их три, а не один, не два и не четыре. Ему нравилось число три и все с ним связанное. «Три поросенка», «Раз-два-три-беги», «маленький-средний-большой». Разумеется, он никогда не говорил ей этого словами. «Мама, я люблю сказку про трех поросят». Но она это знала.

Она перекатывает три маленьких камешка на ладони, наслаждаясь их прохладной гладкостью. Когда она закончит разбирать почту, надо будет положить их в стеклянную миску на кофейном столике, где уже лежат еще по меньшей мере пятьдесят белых круглых камешков Энтони. Ее персональный ковчежец в миске.

Энтони, впрочем, его камни в миске на кофейном столике не понравились бы. Он предпочитал раскладывать их в идеально ровные линии на полу по всему дому. И упаси бог Оливию, наводя порядок, убрать его камешки на место, в ящик у него в спальне. Но иногда она просто не могла удержаться. Иногда ей просто хотелось пройтись по дому, не перешагивая через разложенные повсюду ряды камней. Иногда ей просто хотелось пройтись по нормальному дому. Это всегда была огромная ошибка. Они не жили в нормальном доме. А перемены, даже самые крошечные, никогда не были по вкусу Энтони.

Она заглядывает в конверт и обнаруживает сложенный лист бумаги.

Я нашел их под диваном.

С любовью, Дэвид

Она улыбается, мысленно благодаря его за то, что нашел время послать ей эти три камешка, зная, что они ее порадуют. И за слова: «С любовью, Дэвид». Она знает, что это не пустая формальность и не неискренность. Она тоже до сих пор его любит.

Остальные камешки Энтони лежат в его ящике, который теперь хранится у нее в спальне. Она настояла на том, чтобы взять его с собой в числе тех немногих вещей, которые она привезла в свою последнюю поездку сюда, и это была задача не из легких. Она тащила его, потея и сомневаясь в собственной нормальности, от заднего сиденья в машине Дэвида до парома в Хайаннисе, от парома до такси, от такси до своей спальни в этом доме. По пути она не единожды задумывалась о том, чтобы выбросить эти чертовы камни за борт и освободиться от физического и эмоционального груза, который они собой представляли. Но это были чертовы камни, которые принадлежали Энтони. Прекрасные чертовы камни, которые ее прекрасный мальчик подбирал на пляже и как одержимый раскладывал по всем комнатам и которые теперь украшали собой кофейный столик, сложенные в стеклянную миску.

Поэтому чертовы камни въехали в этот дом вместе с ней. Она бросила свои кулинарные книги, свою коллекцию книг, которые она помогала редактировать в «Тейлор Креппс», все свои романы. Она не взяла с собой ни мебель, ни бытовые приборы, ни кухонную утварь. Она оставила в ящиках комода одежду Энтони, его незаправленную, как была, постель, его диски с записями выпусков «Динозавра Барни и его друзей» в шкафчике под телевизором, все его развивающие игрушки, с которыми он никогда не играл, его зубную щетку в стаканчике в ванной, его куртку на вешалке у входной двери.

С собой она привезла только свою одежду, украшения, камеру и компьютер. И свои дневники. Когда-нибудь она наберется мужества и перечитает их.

В числе того, что она оставила, были и все ее фотографии — из колледжа, со свадьбы и из свадебного путешествия, ее коллекция художественных снимков, все эти бесконечные закаты, деревья и ракушки, самые лучшие из которых украшали стены их дома, младенческие фотографии Энтони. Она оставила их все у Дэвида. Ей кажется, что все это было не с ней. Все это было с какой-то другой женщиной.

С собой она взяла всего одну фотографию. Она вскидывает глаза на снимок размером восемь на десять дюймов в рамке, висящий на стене над камином, ту единственную фотографию, на то, чтобы сделать которую, у нее ушло много дней терпеливого ожидания. Она вспоминает, как сидела, поджав ноги, на полу у холодильника, приникнув к видоискателю и держа палец на кнопке, готовая нажать ее в любой момент, выжидая. Выжидая. Энтони проходил мимо нее много раз, семеня на цыпочках, повизгивая и всплескивая руками. Каждый раз она затаивала дыхание и замирала. Он ни разу на нее не взглянул.

Однажды он уселся на пол всего в паре футов от нее и час, если не больше, указательным пальцем крутил заднее колесо игрушечного грузовика. Она не пыталась встать и показать ему, как правильно катать грузовик. «Смотри, Энтони, грузовичок едет! Трр-трр!» Не пыталась переключить его. Не шевелилась. За все это время он так на нее и не взглянул.

Каждый раз колени, руки и задница у нее в конце концов затекали и требовали переменить позу. Ее внутренний голос пытался отговорить ее от этой затеи, насмехался над ней за то, что попусту тратит еще одно утро, просиживая на полу как идиотка. Она игнорировала его и сидела — безмолвная, нейтральная, невидимая.

А потом наконец это случилось. Он взглянул прямо в объектив. Возможно, ему захотелось пить, и он посмотрел на холодильник, где хранился сок. Возможно, это была чистая случайность, но она успела нажать на кнопку до того, как его взгляд ускользнул. Она посмотрела на жидкокристаллический экранчик и увидела их. Его глаза! Широко распахнутые окна в ясный погожий день. Не блуждающие, не обращенные внутрь себя глаза. Это были глубокие, темно-карие глаза цвета растопленного шоколада, принадлежащие ее маленькому мальчику, устремленные на его мать. Видящие ее.

Она сидит в кресле в гостиной с ворохом почты на коленях и растворяется в его глазах, утирая слезы со своих собственных, испытывая благодарность судьбе за возможность взглянуть в них и увидеть подлинный смысл, даже если она не понимает, в чем он заключается, даже если это был всего один краткий миг за почти девять долгих лет и даже если ей довелось увидеть их лишь сквозь объектив своего «Никона» и потом на двухмерном снимке. Она благодарна судьбе за то, что у нее есть этот снимок.

Оливия снова утирает глаза краешком одеяла и берет в руки последний конверт, пухлый, желто-коричневый, со штампом адвокатской конторы «Кауфман и Ренковитц». Она вытаскивает из него пачку документов и читает заголовок первой страницы.

Соглашение о раздельном проживании

Дэвида и Оливии Донателли

Оливия закрывает глаза и слушает, как дождь и ветер стучат в окна, грохочут по крыше, бушуют вокруг нее. Она укутывает ноги одеялом и крепко держится за три камешка, которые все это время сжимала в ладони. Как и все остальное, этот шторм не может длиться вечно.

Джимми все еще крепко спит, повернувшись спиной к ее половине кровати и натянув до подбородка двуспальное пуховое одеяло.

— Джимми, — произносит Бет громко, практически кричит, напугав даже себя саму.

Он подскакивает в постели.

— А? Что?

Джимми всегда был из тех людей, которые просыпаются с большим трудом. Со сна соображает он совсем туго, мысли у него в голове путаются и скачут, натыкаясь на стенки черепа, как будто он только что приговорил полдюжины бутылок пива. Резко разбуженный, он был бы не в состоянии воспроизвести ни последовательность букв алфавита, ни полные имена трех своих дочек. Да что там, сейчас он, наверное, вообще не помнит, что у него есть три дочери. Бет медлит, давая ему лишнюю минуту собраться с мыслями. А может, она медлит потому, что это ей самой нужна лишняя минута, чтобы собраться с духом перед тем, что ей сейчас отчаянно хочется оттянуть.

— Что такое? — спрашивает он, протирая глаза и нос.

— Это ты мне скажи, что это такое?

Она бросает в него открытку и конверт, целясь в голову. Но они, подобно неправильно сложенному бумажному самолетику, приземляются ему на колени, вместо того чтобы с размаху ударить в лицо. Джимми берет открытку в руки.

— Сегодня не мой день рождения, — говорит он, продолжая тереть глаза.

— Открой ее.

Бет дрожит в ожидании.

— Я ничего не понимаю.

— Не строй из себя идиота. Кто это прислал?

— Погоди, я возьму очки.

Значит, теперь он не только превратился в идиота, но еще и ослеп. Что дальше, интересно? Оглохнет? Как бы сильно какая-то часть ее существа ни желала не знать ответа, другая часть не может не противиться этому искушению, не толкать ее навстречу тому, что кажется неизбежным.

Джимми нашаривает на тумбочке очки, нацепляет их на нос и снова читает надпись на открытке. Потом несколько раз закрывает и открывает ее, глядя на текст с таким видом, как мог бы смотреть на кроссворд или на одну из алгебраических задач Софи, как будто это какая-то проверка.

«Это и есть проверка, Джимми. Проверка твоей честности. Проверка твоего характера».

Бет наблюдает за его лицом, в то время как он сосредоточенно разглядывает эти в высшей степени загадочные строки, упорно отказываясь поднимать на нее глаза. Пытается тянуть время.

— Джимми, это не налоговый кодекс. Кто это прислал?

— Понятия не имею.

Он наконец смотрит на нее. На некоторое время они схлестываются в безмолвной схватке, не мигая, не шевелясь и не произнося ни слова. Кто кого.

Наконец Джимми встает с кровати и, отправив открытку вместе с конвертом в мусорную корзину, проходит мимо Бет и скрывается в коридоре. Хлопает дверь в ванную. Судя по всему, на этом он считает разговор исчерпанным. Вне себя от злости, чувствуя, как разбегается по венам адреналин, она вытаскивает из мусорной корзины конверт и открытку и устремляется по коридору к закрытой двери ванной.

Воспитание заставляет ее остановиться, когда ее рука уже лежит на дверной ручке. Они с Джимми не относятся к числу тех супружеских пар, которые практикуют совместные походы в ванную. Она не забегает воспользоваться зубной нитью, когда он сидит на унитазе, он не болтает с ней, пока она принимает душ, она не меняет тампоны, пока он бреется. В обычных обстоятельствах она ни за что бы к нему не вошла. У них не те отношения.

А какие у них отношения? Она распахивает дверь ванной и смотрит на Джимми, который стоит над унитазом.

— Господи, Бет, ну неужели нельзя минуту подождать?

— Я хочу услышать настоящий ответ.

— Погоди секунду.

— Скажи мне, кто это прислал.

— Подожди.

Он спускает воду и разворачивается лицом к ней. Она стоит в дверном проеме, скрестив руки на груди и преграждая ему выход. На нем лишь клетчатые трусы-боксеры и очки, волосы взъерошены, руки тяжело висят по бокам, он выглядит беспомощным, уязвимым. Пойманным с поличным.

— Ты ее не знаешь.

Колени у Бет внезапно подгибаются, и она приваливается к дверному косяку, чтобы не упасть. У нее такое чувство, как будто она стоит на железнодорожных путях, привязанная к рельсам, и смотрит на неумолимо несущийся на нее поезд, который уже так близко, что ее лицо обдает горячим ветром.

— Кто она такая? — спрашивает она с чуть меньшим напором и неизмеримо бо́льшим страхом.

— Ее зовут Анжела.

Ну вот. Он признался. Все это происходит на самом деле. Он изменяет ей с женщиной по имени Анжела. Бет барахтается в захлестывающих ее волнах головокружения и усиливающейся тошноты, пытаясь представить себе эту Анжелу, но ее лицо ускользает. Если у нее нет лица, ее не существует на самом деле. Может, всего этого на самом деле не происходит.

— Какая Анжела?

— Мело.

Анжела Мело. Сейчас мертвый сезон на острове, размеры которого составляют четырнадцать миль в длину и три в ширину. Здесь все всех знают. Но он прав. Анжела Мело. Бет ее не знает. Но Петра наверняка должна.

— Ты зовешь ее Энжи?

Он вздыхает и переступает с ноги на ногу, и на его лице отражается внутренняя борьба, как будто впервые за все это время она задала ему слишком личный вопрос.

— Да.

Бет сосредоточенно рассматривает белую кафельную стену позади него. Ей так больно, что невозможно дышать. Джимми занимается сексом с женщиной по имени Анжела Мело. Энжи. Она представляет, как он, обнаженный, целует ее губы, ее грудь, ее всё. Интересно, он хотя бы презервативами пользуется? Эта мысль вызывает у нее слишком большое смущение и гадливость, чтобы задать ему этот вопрос.

Она идет обратно в спальню и опускается на свой край кровати, не понимая ни что делать, ни что говорить, ни какие чувства испытывать дальше. Забраться обратно в постель, проснуться и начать день заново. Главное — не ходить за почтой. Джимми, который зачем-то пошел за ней, стоит столбом рядом с кроватью и чего-то ждет.

— И давно это продолжается? — спрашивает она.

— Прилично.

— Прилично — это сколько?

Он мнется.

— С июля.

Она не знает, что́ ожидала от него услышать. У нее в мозгу не сложилось ни конкретных подозрений, ни возможных сценариев. Несколько случайных ночей. Может, месяц или два. С июля? Она отсчитывает в уме месяцы. Слишком много случайных ночей, чтобы она могла подсчитать их или нарисовать в своем воображении. По ее лицу начинают струиться горячие слезы.

«Черт тебя подери, Бет, не реви. Не смей раскисать».

Она не хочет чувствовать себя жертвой. Это слишком банально. Но она ничего не может с собой поделать. Сдавшись, она против воли принимается рыдать на своей половине кровати, в то время как Джимми по-прежнему стоит столбом в нескольких шагах от нее.

— Ты ее любишь? — спрашивает она, с трудом выдавливая из себя слова, бессмысленные и бесполезные.

— Нет.

Она принимается внимательно рассматривать лежащие на коленях руки, кольца — обручальное и то, которое он преподнес ей по случаю помолвки, — к которым прилагались обеты, оказавшиеся на поверку пустым звуком, потому что ей страшно посмотреть на него, страшно задать себе вопрос, говорит он правду или обманывает. Он обманывает ее уже несколько месяцев, так что, вполне возможно, сказал неправду и сейчас тоже. Раскусила бы она его сейчас, если бы посмотрела ему в глаза? Что она вообще о нем знает? Еще десять минут назад она ответила бы на этот вопрос: «Все».

Она закрывает глаза и спасается слезами. Должно быть какое-то логическое продолжение. Не может же она сейчас просто спуститься вниз, допить свое какао и пойти пылесосить.

— Думаю, тебе лучше уйти, — говорит она. — Съехать куда-нибудь в другое место.

Он неподвижен. Бет прекращает плакать и затаивает дыхание в ожидании его ответа.

— Ладно.

И тут он приходит в движение. Подойдя к шкафу, он принимается стаскивать с вешалок одежду, один за другим опустошает ящики комода. Набивает спортивную сумку.

Бет хочется закричать, но она настолько опустошена, что звуку просто неоткуда взяться. «Ладно»? Он даже не пытается возражать. Он даже не пытается извиниться или попросить прощения. «Ладно»? Он не просит дать ему второй шанс, позволить ему остаться.

Он хочет уйти.

Ей хочется ударить его, тряхануть изо всей силы, сделать ему больно. Запустить в него чем-нибудь тяжелым. Например, железным прикроватным светильником. Ей хочется его ненавидеть. Но, к ее замешательству и стыду, ей в то же самое время хочется обнять его, утешить, остановить. Сказать ему, что все будет хорошо. Ей хочется подойти к нему и поцеловать так, как они целовались раньше. Тем долгим глубоким поцелуем, от которого она вся таяла.

Теперь он так целует какую-то другую женщину по имени Энжи, и это она тает от его поцелуев.

Потом он чем-то гремит в ванной — наверное, забирает свои вещи из аптечки. Она смотрит на вмятину в матрасе, где он только что спал. Интересно, прошлой ночью он тоже был с Энжи, перед тем как прийти домой и завалиться в их общую постель?

Бет вдруг понимает, что не может больше ни одной секунды сидеть на этой кровати, их кровати. Она вскакивает и начинает снимать постельное белье. Все еще плача, она стаскивает с кровати толстое стеганое покрывало, одеяло, простыни и бросает их в смятую поверженную кучу на полу. Потом принимается сдирать наволочки с подушек, и в этот момент в глаза ей бросаются валяющиеся на полу носки Джимми, как ни в чем не бывало лениво дожидающиеся, чтобы она подняла их и отнесла в корзину для грязного белья. Она всегда подбирает за ним его вонючие носки. Его вонючие носки, его грязные трусы, его куртку, его ботинки, вечные крошки после его перекусов, потому что, решив подкрепиться сэндвичем с копченой говядиной или чипсами, взять для этого тарелку он не удосуживается; она вечно вытирает присохшие к раковине плевки зубной пасты, подметает песок, который он разносит по всему дому. Она подбирает его вонючие носки, подметает за ним крошки и песок, вытирает его плевки и обстирывает его, пока он крутит романы.

Джимми появляется на пороге со спортивной сумкой и большим красным чемоданом, который они купили в «Кеймарте» в Хайаннисе перед их поездкой в Диснейленд в октябре. В октябре, когда он уже вовсю изменял ей с Энжи Мело.

— Я позвоню, — произносит он с явной неохотой.

— Угу, — отзывается она, держа в охапке гору постельного белья и его грязные носки в придачу и стараясь не смотреть на него.

Он медлит, изо всех сил пытаясь сказать что-то еще, возможно надеясь, что она скажет что-то еще, что она остановит его. Бет уже ничего не знает. Она бросает на него быстрый взгляд. Его лицо искажено болью, в глазах стоят слезы. Она отводит взгляд. Он так ничего и не говорит. И она тоже. Он разворачивается и начинает спускаться по лестнице. Она не сходит с места, пока не слышит стук закрывающейся за ним входной двери.

В прачечной она тщательно отмеряет стиральный порошок. На улице с ревом заводится мотор фургона Джимми. Она наливает жидкий кондиционер в лоток стиральной машины. Он дает задний ход и выезжает со двора. Она выбирает программу для стирки постельного белья и нажимает кнопку «Пуск». Его грузовик переключается на первую передачу и, набирая скорость, едет по их улочке. Она смотрит, как в их постельное белье льется горячая вода. Барабан стиральной машины наполняется паром. Все приходит в движение и начинает крутиться.

Он ушел.

Бет идет в кухню, останавливается перед раковиной, устремляет взгляд в окно и ничего не делает. Она не знает, что ей делать. Потом она усилием воли заставляет свои мысли переключиться на запланированные домашние дела, надеясь, что привычная и безопасная ежедневная рутина поможет обуздать неконтролируемую панику, мощной волной поднимающуюся у нее внутри.

Необходимость пропылесосить дом никто не отменял. А потом она приготовит обед в мультиварке. Будет куриная лапша. А на десерт она испечет пирожные. Девочки заканчивают учиться в два. Потом у Софи театральный кружок, у Джессики баскетбол, а Грейси приглашена в гости.

Им она, разумеется, ничего говорить не будет. Во всяком случае, сегодня. Они ничего и не заметят. Джимми никогда не бывает дома ни в обед, ни в то время, когда они укладываются спать.

Она неподвижно стоит перед раковиной. Ветер завывает. Радиатор шипит.

Джимми ушел.

Она делает глубокий вдох и медленно выдыхает через рот. Ладно, пора браться за пылесос. Но сначала, прежде чем что-либо делать, она позвонит Петре.

Рассвет еще только близится, и на улице по-прежнему темно. Это не та непроглядная чернота, какая стоит на Нантакете беззвездными и безлунными ночами, когда невозможно разглядеть собственную руку даже прямо перед носом. Мир вокруг окрашен в цвет синей светокопии, этот предутренний оттенок серовато-сизого. Но вдобавок он еще и затянут туманом, что типично для столь раннего часа, в особенности вблизи побережья, и от этого вокруг кажется темнее, чем на самом деле. Даже несмотря на включенные фары ее джипа и работающие на максимальной скорости дворники, Оливия с трудом различает, куда едет. Она ведет машину медленно и аккуратно. Она никуда не спешит.

Сторожка у ворот Уоувинет при въезде на заповедную прибрежную территорию Коската-Коату пустует. Оливия заезжает на небольшую парковку и приспускает шины своего джипа. Потом забирается обратно и едет дальше. Асфальтированная дорога сменяется песком. Чем дальше, тем более рыхлым становится песок, и ее джип увязает, подскакивает и кренится из стороны в сторону по мере того, как она дюйм за дюймом продвигается вперед. Здесь туман еще гуще. По сторонам не разглядеть ничего вообще, а впереди свет фар рассеивает мглу лишь в пределах нескольких футов.

Мили примерно через четыре с небольшим — точнее она сказать не может, поскольку никаких ориентиров не разглядеть, — дорогу ей преграждает забор. Дальше на машине нельзя: таким образом пытаются сохранить популяцию занесенных в Красную книгу желтоногих зуйков, которые могут случайно устроить свои гнезда в следах шин. Оливия паркует свой джип у забора и вылезает.

Увязая в глубоком, скользком, выглаженном ветрами песке, она идет вдоль океана, который слышит и обоняет, но не видит, поскольку все по-прежнему утопает в тумане. Теперь уже точно должно быть недалеко. Она вытаскивает из кармана куртки фонарь и светит перед собой, но луч света рассеивается, распыляясь между висящими в воздухе молекулами воды, так что толку от него нет ровным счетом никакого. Оливия продолжает идти вперед. Она знает, куда направляется.

Когда мягкая податливость песка под ногами уступает место твердой почве, влажной после ночного прилива, она с облегчением выдыхает. Идти наконец становится легко. Несмотря на холод, она успела вспотеть, а мышцы ног у нее ноют от напряжения. Она проводит языком по губам, наслаждаясь вкусом морской соли. Хотя воды по-прежнему не видно, она знает, что сейчас океан прямо напротив нее. Жаль, что нельзя разглядеть маяк, который должен находиться всего в нескольких футах отсюда, скрытый плотной пеленой тумана.

Маяк Грейт-Пойнт был разрушен дважды, один раз в результате пожара, второй — в результате шторма, и оба раза его отстраивали заново. Его цилиндрическая башня из белого камня упрямо и величественно возвышается на этой хрупкой горке песка, где Атлантический океан встречается с Нантакетским проливом, бросая вызов эрозии и штормовым ветрам. Выживая.

Она надеется, что будет здесь одна, если не считать чаек и, возможно, нескольких желтоногих зуйков. С мая по сентябрь этот семимильный отрезок пляжа кишит полноприводными автомобилями, любителями пеших прогулок, семьями, приехавшими на экскурсию в заповедник, да и просто отдыхающими. Но семнадцатого марта здесь нет ни души. Она совершенно одна. Тридцать миль воды отделяют ее от полуострова Кейп-Код на севере, и около тридцати пяти тысяч миль океана пролегают между тем местом, где она сейчас стоит, и Испанией на востоке. Пожалуй, если и существует на свете Богом забытая глушь, это именно тут и есть. И это именно то место, где ей хочется сейчас находиться.

Раньше, еще не так давно, мысль о том, чтобы очутиться так далеко от всего, что было ей привычно, вовсе не показалась бы Оливии такой уж привлекательной. Более того, такая перспектива ее испугала бы. Одинокая женщина на уединенном пляже, где кричи не кричи, помощи не дождешься — как и большинство девушек, ее учили избегать подобных ситуаций. Но сейчас она не просто не боится, она предпочитает такие места. Здесь, на Грейт-Пойнт, ее ни на секунду не волнует возможность быть убитой или изнасилованной. Жизнь в тихом благополучном Хингеме в окружении обычных людей, занятых своими повседневными делами, — вот что убивало ее.

Стеллажи с чипсами и прочими тому подобными штуками в магазине. Матчи Детской бейсбольной лиги. Церковь Святого Христофора. Эскалаторы в торговом центре. Ее старые подруги, которым посчастливилось родить обычных детей. Одна из них простодушно хвасталась ролью, которую ее дочери поручили в школьном спектакле, другая ненавязчиво жаловалась, что программа третьего класса по математике недостаточно сложна для ее сына. Оливия избегает их всех.

Все эти люди, вещи и места заряжены, наполнены воспоминаниями об Энтони, или о том Энтони, каким она просила Бога в своих молитвах его сделать, или о том Энтони, каким он мог бы быть. И все они обладают способностью в один миг вывернуть ее наизнанку, заставить заплакать, спрятаться, завизжать, проклинать Бога, перестать дышать, утратить рассудок. А иногда и все это разом.

Она готова была сделать огромный крюк по пути в банк или на заправку, лишь бы только не проезжать мимо своей церкви. Она перестала отвечать на телефонные звонки. Прошлым летом в продуктовом магазине она заметила мальчика, примерно ровесника Энтони, который послушно шел рядом со своей мамой. Оливия неплохо держалась, пока у стеллажа с чипсами он не спросил: «Мама, можно мне взять вот эти?» В руках он держал упаковку «Принглз» с солью и уксусом, любимые чипсы Энтони. И тут в торговом зале без предупреждения закончился весь кислород. Парализованная, Оливия хватала ртом воздух, погружаясь в панику. Как только к ней вернулась способность двигаться, она выскочила из магазина, бросив полную тележку продуктов, и почти час рыдала в машине, пока не смогла взять себя в руки настолько, чтобы доехать до дома. С тех пор она никогда больше даже близко не подходила к стеллажу с чипсами. Там небезопасно.

Мир усеян ловушками вроде «Принглз» со вкусом соли и уксуса, которые так и норовят поглотить ее целиком, против чего она даже и не возражала бы, если бы они в конечном итоге каждый раз не выплевывали ее обратно с напутствием: «А теперь живи дальше». Все хотят от нее, чтобы она жила дальше. Жила дальше. Двигалась дальше. А она не хочет. Она хочет быть здесь, на Грейт-Пойнт, в одиночестве, вдали от всех ловушек. Стоять на месте, не шевелясь и никуда не двигаясь.

Она опускается на корточки и указательным пальцем выводит на влажном песке: «С днем рождения, Энтони». Сегодня ему исполнилось бы десять.

Память переносит ее в тот день, когда он появился на свет. Роды у нее были без осложнений, но затяжные. Она настраивалась на естественные роды, но после двадцати часов болезненных и непродуктивных схваток сдалась и попросила эпидуральную анестезию. Два часа, один укол окситоцина, и шесть потуг спустя родился Энтони. Розовато-лиловый, цвета петунии, спокойный, с широко распахнутыми глазами. Она полюбила его с первого же мгновения. Он был прекрасен, и у него обязано было быть столь же прекрасное будущее — у ее малыша, который когда-нибудь непременно должен был начать играть в Детской бейсбольной лиге, блистать в школьных спектаклях и щелкать математические задачки как семечки. Тогда она еще не знала, что ей следовало настраиваться на куда менее блестящее будущее для своего прекрасного мальчика, что надо было смотреть на своего новорожденного малыша и думать: «Надеюсь, к семи годам ты научишься говорить и пользоваться горшком».

Его первые два дня рождения прошли совершенно нормально — с тортами, которые Оливия выбирала и покупала в кондитерской, свечами, которые она же и задувала, подарками, которые они с Дэвидом разворачивали и сами же разыгрывали преувеличенный восторг. Но тогда он был еще совсем малышом, что в год, что в два, так что все это было вполне ожидаемо. После двух дни рождения начали чем дальше, тем больше отклоняться от нормы.

К четырем годам Энтони перестали приглашать на дни рождения к другим детям, а когда ему исполнилось пять, они с Дэвидом сдались и стали праздновать в узком семейном кругу. Так было проще. Все равно Энтони не принимал участия в общих играх и не обращал внимания на клоуна, приглашенного развлекать детей. Думать об этом ей до сих пор больно.

И в то время как темы праздников отражали изменение интересов ровесников Энтони по мере того, как они становились старше еще на год, — от Элмо к Бобу-строителю, Человеку-пауку и «Звездным Войнам», — Энтони вполне устраивала повторяющаяся из года в год вечеринка с Барни. Нет, она, разумеется, могла выбрать любого другого персонажа, но что толку было притворяться, что ему нравятся супергерои, роботы или ниндзя? Он любил Барни, и на его днях рождения не было других мальчишек, которые могли бы задразнить его за любовь к фиолетовому динозавру.

Так что каждый год Оливия с Дэвидом зажигали свечи на торте в виде Барни и пели «С днем рожденья тебя!». Потом она говорила: «Ну, давай, Энтони! Загадай желание и задуй свечки!» Он, разумеется, этого не делал, и она задувала их вместо него. И загадывала желание — каждый год одно и то же.

«Пожалуйста, не расти. Ты должен научиться говорить до того, как вырастешь. Ты должен сказать „мама“, и „папа“, и „мне шесть лет“, и „я хочу на детскую площадку“, и „мамочка, я люблю тебя“, прежде чем мы водрузим на кухонный стол очередной чертов торт в виде Барни. Пожалуйста, не расти. У нас почти не осталось времени».

Она никогда не переставала желать этого.

Они проделывали все это каждый год, но и ей, и Дэвиду эти дни рождения давались нелегко. Вместо того чтобы праздновать и радоваться, как все те родители, которых она рисовала в своем воображении, отчаянно завидуя, а иногда и ненавидя, вместо того чтобы поражаться тому, как сильно их ребенок вырос и изменился за прошедший год, они с Дэвидом в день рождения Энтони испытывали один лишь безмолвный ужас и отчаяние. Семнадцатое марта было единственным днем в году, когда они вынуждены были взглянуть в лицо степени тяжести аутизма их сына и признаться самим себе в том, что прогресса в его развитии практически нет. Отправляясь в магазин за подарком, она задумывалась, не посмотреть ли ей игрушки на возраст от пяти лет и старше, и неизменно вынуждена была признать, что эти игрушки будут ему совершенно неинтересны и он вряд ли станет с ними играть. Это было большими буквами написано на красочных коробках фирмы «Фишер прайс» — Энтони безнадежно отставал в развитии от своих ровесников.

Так что она покупала ему очередную развивающую игрушку, рекомендованную Карлин, психологом, которая занималась с ним терапией на основе прикладного анализа поведения[2], или новое видео с Барни, а однажды завернула в подарочную бумагу тубу «Принглз» с солью и уксусом. «Принглз» были гарантированным способом его порадовать. Но самую большую радость у него год из года вызывала открытка.

Когда ему исполнилось четыре, она купила ему первую из бесчисленной череды музыкальных поздравительных открыток. Та, самая первая, была с Хупсом и Йойо. Сначала Оливия показала ее ему. Он наблюдал, делая вид, что не смотрит. Она раскрыла открытку. Заиграла музыка, и розовый кот с зеленым кроликом начали петь. Она захлопнула открытку. Музыка и пение прекратились.

Оливия по сей день помнит его лицо, полное изумления и восторга, вызванного неожиданным открытием этого нового чуда, — как в тот раз, когда он обнаружил, как включается свет. Он распахнул открытку. Музыка заиграла. Он захлопнул ее. Музыка прекратилась. Распахнул. Музыка заиграла. Захлопнул. Музыка прекратилась. Эти открытки были для Энтони раем. Каждый раз, когда открытка распахивалась, играла одна и та же музыка и звучала одна и та же песенка; все было предсказуемо и полностью ему подконтрольно.

Остаток дня он провел с блаженной улыбкой на лице — снова и снова открывал и закрывал глянцевые картонные створки, открывал и закрывал, каждый раз восторженно взвизгивая и взмахивая руками, точно крылышками. И это было все, чего он хотел каждый год. Чтобы никто не мешал ему без конца открывать и закрывать свою открытку. И они с Дэвидом обеспечивали ему такую возможность.

Интересно, как-то сейчас Дэвид? Проснулся ли уже? Помнит ли, какой сегодня день, думает ли об Энтони? Оливия очень надеется, что ему удастся сегодня обрести душевный покой. При мысли об этом у нее начинает щемить сердце. Хотелось бы ей, чтобы он нашел этот покой в ней. Но это невозможно. Она сама бесконечно далека от душевного покоя, а ни один человек не может дать другому то, чего нет у него самого. И у Дэвида его тоже нет. Они оба это знают.

Оливия сидит на пляже, ожидая, когда рассветет, и слушая крики чаек, похожие на смех. Отлив уже закончился, вода начинает прибывать, и с каждой набегающей волной от надписи «С днем рождения, Энтони» остается все меньше и меньше, пока вода не слизывает ее совсем. Начисто, как будто никогда и не было. Если бы Оливия все еще верила в Бога, она попросила бы его доставить ее поздравление на песке ее сыну на небесах. Но она не просит об этом. Это всего лишь слова, начерченные на влажном песке ее пальцем и смытые в океан.

Она пишет у своих ног: «Я люблю тебя» — и ждет. Вода наступает, равнодушная и неумолимая, заливая букву за буквой и сглаживая контуры. Слова исчезают, так ни до кого и не дойдя.

Туман уже начал рассеиваться. Потихоньку светает. У ее ног тяжко волнуется свинцово-серый океан. Слева проступает из белесой дымки маяк. Следующая волна набегает на берег и, прошуршав по песку зыбким кружевом пены, оставляет у ее ног один-единственный круглый белый камешек. Оливия опускается на корточки, поднимает прекрасный гладкий голыш и стискивает его в ладони.

Энтони.

«Я скучаю по тебе, мой маленький».

Солнце выкатывается из-за горизонта, окрашивая край неба над океаном в розовый — цвет петуний, прекрасный и сулящий погожий день.

Бет и Петра сидят в гостиной Джилл и ждут Кортни и Джорджию. Сегодня у них собрание книжного клуба, но вечером по четвергам Кортни преподает йогу, и занятия заканчиваются только в шесть тридцать, так что они знают, что она немного опоздает. А Джорджия вообще всегда опаздывает. Джилл это знает, но все равно злится. Она держит их в столовой, пока все не соберутся, потому что хочет, чтобы столовую увидели сразу все. Она уже нарисовала в своем воображении пышный выход.

Бет тоже начинает нервничать. Петра собирается сегодня выложить им ее новости, но с каждым вздохом Джилл Бет все меньше и меньше уверена в том, что стоит это делать. Дело не в том, что она не хочет, чтобы ее подруги узнали, что Джимми завел роман на стороне и ушел от нее. Она не хочет, чтобы об этом узнали все на острове. А они узнают — Лен, директор школы, где учатся ее девочки; Патти, кассирша из супермаркета; Лайза, парикмахерша, которая стрижет Бет; тренер Джессики по баскетболу.

Но Петра права. Бет должна высоко держать голову, черпать силы в коллективной любви друзей… и что-то там еще. Эта банальность из вдохновенной речи, которую толкнула ей Петра сегодня днем, тогда пришлась к месту. А теперь Бет даже не в состоянии вспомнить, что там было. Петра читает кучу духоподъемных книг. А еще гадает на картах таро и раз в месяц ходит к шаману вместо обычного психотерапевта. У них на острове немало таких, кто считает Петру слегка чокнутой. И хотя Бет согласна, что Петру можно назвать немного эксцентричной, она в то же время считает, что та обладает внутренней мудростью, недоступной большинству людей, духовным стержнем, который вызывает у Бет восхищение и притягивает к себе, стержнем, которого, по ее собственному убеждению, она сама лишена.

И потом, оставляя в стороне честность, дружбу и всю эзотерическую муть, это просто настоящее чудо, что похождения Джимми до сих пор не стали достоянием широкой публики. Бет в курсе. Петра в курсе. Джимми с Анжелой в курсе, что Бет в курсе, так что, вероятно, они уже не так осторожничают. Кто-то из тех, кто работает в ресторане, наверняка тоже в курсе. И этот кто-то рано или поздно расскажет тому, кто расскажет Джилл, Кортни или тренеру Джессики по баскетболу.

Да и сами девочки тоже уже в курсе, что он ушел. Софи первой обратила внимание на то, что папы теперь никогда не бывает в привычных местах — в кровати, на диване, в его курительном кресле. Вопрос «А где папа?» оказался для Бет куда более затруднительным, чем «А что такое секс?» или «А ты когда-нибудь курила травку?». Бет кое-как сумела ответить, сознательно ограничившись максимально кратким и обтекаемым объяснением (к тому же абсолютно честным — она и сама понятия не имеет, где именно он сейчас живет) — в тщетной попытке защитить дочерей от картины мира, в которой их отец изменяет их матери. Так что девочки знают, что он не живет дома, но не знают всей подоплеки. Пока. Как это ни прискорбно, их отец действительно изменяет их матери, и это лишь вопрос времени, когда все до единого обитатели Нантакета, включая трех их прекрасных дочерей, будут знать это.

Бет берет с кофейного столика экземпляр «Нантакет лайф» и принимается листать его, надеясь отвлечься от своих мыслей, пока Джилл ворчит, что уже совсем поздно. Бет не может с ней не согласиться. Ну сколько можно ждать? У нее такое ощущение, как будто она сидит в приемной у стоматолога, понимая, что ей необходимо сделать чистку и что зубы после нее будут выглядеть великолепно, но слишком длительное ожидание превращает сочетание тревожности и воспоминаний в гремучую смесь. Она начинает зацикливаться на воображаемом звуке, с которым металлические инструменты будут скрести о ее зубы, на том, как начнут ныть ее потревоженные десны, на ощущении стыда, который она испытает, когда гигиенистка будет выговаривать ей за то, что недостаточно регулярно пользуется зубной нитью, на привкусе латекса и крови во рту. Если ей приходится ждать в приемной больше десяти минут, ей требуется все ее самообладание до последней капли, чтобы не встать и не уйти еще на шесть месяцев.

Ее гигиенистка и стоматолог тоже будут в курсе, что Джимми ей изменяет.

Бет пытается забыть про Джимми и стоматолога и про то, о чем они с Петрой говорили недавно, и сосредоточиться на Джилл. Та рассказывает про очередной проект Микки. Микки, ее муж, владеет собственной строительной компанией. И специализируется он не на строительстве новых зданий и не на возведении замысловатых пристроек, а на переносе уже существующих домов на несколько критических футов. Историческим коттеджам и особнякам, расположенным на утесах Сиасконсета, грозит неминуемая опасность ухнуть в море вместе с краем обрыва, беспрестанно подтачиваемого ветрами и волнами, словно каждый из этих домов расположен на ломте пирога и каждый год мать-природа методично отъедает от него по кусочку. Бригада Микки может, точно по волшебству, передвинуть весь дом подальше, на сотню футов, на четыре сотни, пока в конце концов дом не окажется у самой дороги. От пирога не останется ничего, кроме корки, но мать-природа по-прежнему будет голодна.

В настоящий момент Микки занимается переносом семикомнатной громадины на Бакстер-роуд, но с этим домом дело обстоит иначе. Его хозяева не так давно купили какую-то развалюху прямо напротив, через дорогу. Бригада Микки снесла ее, и теперь они переносят дом на другую сторону Бакстер-роуд, на новый ломоть пирога. Только на Нантакете!

— Дурдом, правда? Микки говорит, ему когда-нибудь придется опять переносить этот дом — если он доживет.

— Вот поэтому я и живу в глубине острова, — замечает Петра, которая живет в глубине острова, потому что выросла там и не может позволить себе купить дом ближе к океану.

Это интересная история, но Бет сейчас занята тем, что прикидывает про себя, под каким бы благовидным предлогом улизнуть домой, и с трудом удерживается, чтобы не вскочить со своего места. «Я забыла дома книгу. Грейси нездоровится. Мне что-то нехорошо».

Петра, которая сидит рядом с Бет, видимо, каким-то образом считывает намерение подруги сбежать и, протянув руку, незаметно сжимает ладонь Бет, крепко, но не слишком сильно, одновременно ободряя ее и удерживая на месте. «Я люблю тебя, и ты никуда не уйдешь».

В дверь негромко стучат, и на пороге появляются Кортни с Джорджией — ходячая иллюстрация понятия «полная противоположность». Круглое, без грамма косметики лицо Кортни залито розовым румянцем, волосы небрежно стянуты в хвост на затылке, завитки на лбу чуть влажные от пота. Из-под расстегнутого зимнего пальто из секонд-хенда виднеются майка цвета лаванды, черные спортивные штаны и шлепанцы. Книгу она несет в руках. Оживленная и улыбающаяся, она плюхается на диван с другой стороны от Бет, и вместе с ней в комнату вплывает облако ее энергии, которое медленно оседает, точно невесомый одуванчиковый пух, поднятый в воздух легким дуновением ветра. От нее пахнет пачули.

Джорджия же, напротив, выглядит забегавшейся и запыхавшейся со своим тяжелым вечерним макияжем, яркой помадой и броскими длинными золотыми серьгами, в черных туфлях-лодочках на шпильке и с оттягивающей плечо пухлой кожаной сумкой для ноутбука. Она стаскивает с себя шляпу, перчатки, шарф и пальто и, извинившись за опоздание, принимается ругать очередную чокнутую невесту, которая битых сорок пять минут продержала ее на телефоне, потому что никак не могла решить, какой должна быть ковровая дорожка, по которой она пойдет по проходу в церкви к алтарю. Если Кортни — легкая пушинка, подхваченная теплым ветерком, то Джорджия — ветка дерева, сломанная ураганом и падающая на землю. По их виду ни за что не скажешь, что эти двое — лучшие подруги, однако же это именно так.

Обрадованная тем, что все наконец-то в сборе, Джилл с извинениями спешит в кухню. Прежде чем Джорджия успевает усесться, она вновь возвращается и, дважды хлопнув в ладоши, точно учительница, пытающаяся привлечь к себе внимание класса, ведет подруг в столовую. Джорджия ахает первой, но в следующее мгновение уже они все эхом вторят ей. Джилл сияет, польщенная их охами и ахами и довольная тем, что ей удалось добиться именно той реакции, на какую она рассчитывала.

Действие книги, которую они выбрали для обсуждения в этом месяце, происходит в Японии после Второй мировой войны, и идеи оформления явно почерпнуты Джилл именно оттуда. В центре каждой тарелки восседает какое-нибудь животное-оригами: фиолетовый журавлик, белый лебедь, оранжевый тигр, серый слон. Справа от каждой бумажной фигурки зеленеет капля васаби и высится аккуратная горка мясистого розового имбиря, а рядом с каждой тарелкой лежат палочки и стоит маленькая розеточка с соевым соусом. По всей комнате расставлены свечки в цилиндрических жестяных подсвечниках, а на столе стоят две бутылки саке. В центре на овальном блюде ждут своего часа роллы с икрой масаго, лососем и тунцом.

— Ну ты даешь, Джилл. Только не говори мне, что ты сама накрутила все эти роллы, — подает голос Кортни.

— Ну разумеется, сама, — говорит Джорджия.

— Сама, — признается Джилл.

— И это все тоже сама? — спрашивает Кортни, беря в руки фиолетового бумажного журавлика.

— О, это было несложно. Я посмотрела в Интернете, как они делаются.

— Ничего себе. С ума сойти, — говорит Кортни. — Ты, должно быть, весь день готовилась.

— Не так уж много времени это и заняло, — отзывается Джилл, явно наслаждаясь восхищением подруг.

— Ты вполне могла бы зарабатывать этим себе на жизнь, — замечает Бет.

Джилл вот уже шестнадцать лет как домохозяйка, и пока недостатка в клиентуре у Микки не предвидится, выходить на работу у нее нет ровным счетом никакой необходимости, но это неплохая идея. Она могла бы устраивать шикарные книжные вечеринки на заказ для богатых отпускников. Они были бы в восторге.

— Так, ладно, а теперь выбирайте, кто куда сядет. Рядом с каждой тарелкой лежит карточка с именем одного из персонажей, так что…

— Мы не будем сегодня обсуждать книгу, — говорит Петра.

Желудок у Бет скручивается в узел. Жаль, что нельзя хлопнуть стакан саке, прежде чем углубляться во все это.

— Что?! — нервно улыбается Джилл. — Разумеется, будем.

— Нет, не будем, — говорит Петра.

Петра на пять лет младше самой младшей из них, но в их компании она бесспорный альфа-самец. Старшая из семи детей в семье польских иммигрантов и владелица ресторана «Диш», одного из самых популярных заведений на Нантакете, она отличается командирским характером. Сама она, беззастенчиво ухмыляясь, сказала бы, что другие в ее бизнесе не выживают. Но при всем при том она справедлива и начисто лишена склочности. Если кто-то и может укоротить книжное рвение Джилл без слез или демонстративного разрыва дружбы, то это Петра.

— И нам понадобится что-нибудь покрепче саке. Водка у тебя найдется? — спрашивает Петра у Джилл.

— Но это не по-японски, — возражает та, все еще пытаясь воспротивиться отклонению от темы книги.

— Джимми изменяет Бет с официанткой из его бара. Он ушел к ней, — говорит Петра.

И снова первой ахает Джорджия. Джилл поворачивается к Бет, и виновато-испуганное выражение в глазах подруги говорит ей все без объяснений. Ни словом больше не упомянув о Японии, она скрывается в кухне и возвращается к столу с бутылкой водки «Три восьмерки» в одной руке и бутылкой клюквенного сока в другой.

— Это подойдет? — спрашивает она, опускаясь на диван.

— Более чем, — кивает Петра и принимается разливать водку в винные бокалы, практически не оставляя места для сока. — Покажи им открытку.

Бет вытаскивает из книги открытку и конверт и послушно протягивает их Джорджии.

— Ох, Бет, — качает головой Джорджия, прочитав открытку и передав ее Кортни. — Это от той официантки? Как ее зовут?

— Анжела Мело, — отвечает Бет.

— Не знаю такой, — произносит Джилл скептическим тоном, кажется задетая за живое тем, что на Нантакете нашелся кто-то, кого она не знает.

— Она сюда только пару лет как перебралась. Из Бразилии. Приехала вместе с сестрой подработать летом, — поясняет Петра. — Они пытались устроиться ко мне в «Диш», но я их не взяла.

— Я ее тоже не знаю, — говорит Кортни. — И давно это все у них тянется?

— С июля, — отзывается Бет.

— О господи, Бет, — говорит Джилл.

— Я знаю, — вздыхает Бет.

Она делает большой глоток водки из своего бокала. Теплая водка, практически не разбавленная клюквенным соком, обжигает горло. Уж лучше бы они пили саке. И обсуждали эту несчастную книгу. Она делает еще один большой глоток.

— Я же говорила, не надо было тебе разрешать ему идти работать в «Солт», — говорит Джорджия. — Там у них все просто пропитано сексом. Эта их музыка, эти мартини. Даже мне через час пребывания там начинает хотеться заняться сексом с первым встречным.

С октября по март Джимми промышлял ловлей морского гребешка, а летом, когда промысел гребешка был запрещен, устраивался куда-нибудь подрабатывать барменом. Впрочем, реальной необходимости в этой подработке у него никогда не было. Ловцы гребешка на Нантакете всегда зарабатывали отличные деньги. Барменом он устраивался главным образом ради того, чтобы не сидеть без дела, а не от нужды. Многие годы у Джимми был солидный и надежный заработок, а Бет радовалась тому, что он может проводить летние каникулы с ней и детьми.

Однако несколько лет назад поголовье гребешка в их бухте вдруг начало стремительно сокращаться, и за пугающе короткое время их почти не осталось, а Джимми оказался практически без работы. Он винил в этом богатых владельцев особняков с их пышными зелеными лужайками, нашпигованными удобрениями, которые с грунтовыми водами попадали в бухту и отравляли акваторию, убивая гребешка и бог знает что еще.

В летние месяцы он продолжал подрабатывать барменом, но зимой работы у него больше не было, и некоторое время они с трудом сводили концы с концами. Джимми слонялся по дому, раздраженный и отказывающийся признавать очевидное, все еще надеясь на то, что гребешок появится вновь. Потом, года два с небольшим тому назад, его позвали работать барменом в «Солте» на полную ставку, круглый год. На Нантакете круглогодичная работа любого рода — неслыханная, просто редчайшая удача, а им были отчаянно нужны деньги, так что Джимми из ловца гребешка переквалифицировался в бармены.

— И давно ты узнала? — спрашивает Джорджия.

— С месяц назад, — отвечает Бет.

Это был самый долгий месяц в ее жизни. С тех пор как Джимми ушел, она видела его трижды, и каждый раз он заявлялся без предупреждения. Один раз он зашел с утра, когда девочки уже ушли в школу, но до того, как она успела принять душ, за рабочими туфлями. Остальные два раза он приходил вечером. Потоптался в кухне, поболтал с девочками, присесть отказался, спросил, не звонил ли ему кто-нибудь. Ему никогда никто не звонит.

Каждый раз, когда он появлялся на пороге, сердце у нее готово было выскочить из груди в надежде — практически в предвкушении, — что он пришел сказать ей, что был неправ, что это было временное помутнение рассудка, что он не может жить без нее и девочек и хочет вернуться домой. Но ничего подобного он так и не сказал, так что она каждый раз снова чувствовала себя последней дурой, обманутой в лучших чувствах. Она натягивала на себя личину притворного равнодушия, с безразличным видом чистя картошку, пока он болтал с Джессикой, притворялась, что поглощена чтением книги, пока он бестолково тыкался по углам в поисках своих туфель (она даже не собиралась облегчать ему эту задачу, хотя прекрасно знала, где они лежат).

Теперь, когда она дома, она постоянно ловит себя на том, что то и дело выглядывает в окно, прислушивается, не донесется ли с улицы шум мотора, напрягает зрение и слух, непроизвольно затаивает дыхание, даже оглядывает себя в зеркале, чтобы убедиться, что нормально выглядит, — просто на всякий случай. Ее выводит из себя, что она понятия не имеет, когда он явится в следующий раз. А еще больше ее выводит из себя то, что он считает себя вправе заявляться к ним, когда ему взбредет в голову, хоть днем, хоть ночью. А вдруг она занята? А вдруг момент не самый подходящий? А вдруг она тоже решит завести роман? Он не может больше приходить к ним как к себе домой. Он ушел. Она ненавидит его за то, что он ушел. Но больше всего, когда она позволяет себе на мгновение ослабить самоконтроль и раскиснуть, чистя картошку или глядя в окно, ее выбивает из колеи мысль о том, что однажды он может больше не прийти.

— Ты с ней знакома? — спрашивает Джилл.

— Нет, — говорит Бет.

— Ты не ходила в «Солт» посмотреть на нее? — спрашивает Джорджия.

— С ума сошла? Нет, конечно! — восклицает Бет.

— Я бы не успокоилась, пока не узнала, как она выглядит. А то окажешься за ней в очереди в банке и даже знать не будешь, с кем рядом стоишь. Надо пойти туда всем вместе и навести на нее порчу. Петра, вы с твоим колдуном должны наложить на нее какое-нибудь заклятие, — заявляет Джорджия.

Все смеются, и Бет, несмотря на ее душевное состояние, тоже. Она представляет себе тряпичную куклу вуду, одетую в миниатюрную черную футболку с логотипом «Солта», с воткнутыми в глаза портновскими булавками. Выпитая водка уже начинает давать о себе знать: в желудке у нее разливается приятное тепло, в голове шумит хмель. В обычных обстоятельствах она решила бы, что ей на сегодня уже хватит. Она не хочет завтра с утра чувствовать себя разбитой. Но сегодня она плохо спала, а по утрам так и так почти всегда чувствует себя разбитой, так что пропади оно все пропадом. А домой ее отвезет Петра. Она наливает себе еще водки.

— Не знаю, получится ли у меня. Посмотрим.

— А вы не пробовали походить на семейную терапию? — спрашивает Кортни.

— Нет.

— Может, вам стоило бы попробовать, — говорит Джорджия. — Мы с Филом ходили к доктору Кэмпбеллу. Он хороший специалист. Ну, то есть, может, не прямо супер, наш брак ведь он не спас. Впрочем, там и спасать-то уже было нечего.

Фил был вторым мужем Джорджии, его она любила больше всех. Она была замужем четырежды. Ее подруги сказали бы, что сейчас у нее временный перерыв между мужьями, но Джорджия настаивает на том, что она «разведена». Окончательно и бесповоротно. На холодильнике у нее, пришпиленный к дверце магнитиком на уровне глаз, висит бумажный стикер с надписью: «Никаких больше замужей». Но все они прекрасно знают, что никуда она не денется. Джорджия просто ничего не может с собой поделать. Она неисправимо романтична.

Свадебный организатор в агентстве «Голубая устрица», она на протяжении как минимум трех месяцев в году по два раза в неделю варится среди невест в платьях от Веры Вонг, похожих на диснеевских принцесс, и женихов в костюмах от Армани, похожих на Джеймсов Бондов, прослушивает «Аве Марию» на арфе (каковая в том или ином виде исполнялась на всех четырех ее собственных свадебных церемониях) и присутствует на свадьбах, где каждая самая микроскопическая мелочь доведена до недостижимого идеала. Каждое лето она еженедельно рассказывает им про самый прекрасный свадебный торт, который ей когда-либо доводилось видеть, самый элегантный букет, с которым невеста когда-либо шла к алтарю, самый трогательный тост, который она когда-либо слышала, и все это абсолютно с той же искренностью, широко распахнутыми глазами и восторгом, как и на самой первой свадьбе в своей карьере. Эти свадьбы никогда ей не приедаются. В глазах Джорджии каждая свадьба обладает своей собственной магией, служащей подтверждением ее веры в истинную любовь, судьбу и союзы двух сердец, которые заключаются на небесах. И она переносит флер этой сказочной романтики на ничего не подозревающего беднягу, с которым в тот момент встречается. А потом стикер с запиской исчезает с дверцы ее холодильника, и она в очередной раз меняет фамилию.

— Я не знаю, захотел бы он туда ходить или нет, — говорит Бет.

— А ты-то сама этого хочешь? — спрашивает Петра.

— Я не знаю.

— Ты хочешь с ним развестись? — спрашивает Кортни.

— Я не знаю.

Бет не знает, чего она хочет. Она хочет, чтобы это было самое обычное собрание их книжного клуба. Она хочет потягивать саке и говорить о Японии. Она не хочет, чтобы этот вечер стал тем самым вечером, когда все официально изменилось. Ее замужество, ее глянцево-открыточная жизнь жены и матери троих детей на Нантакете — все это навсегда осталось в прошлом. Ее брак потерпел крах.

«Я потерпела крах», — думает она.

Слезы выступают у нее на глазах и катятся по щекам. Джорджия придвигает свой стул к Бет и обнимает ее за плечи.

— Мне просто не верится, что все это происходит на самом деле, — всхлипывает Бет, смущенная тем, что плачет на глазах у всех, что ее муж изменяет ей на глазах у всех.

— У тебя все будет хорошо, — уверяет Джорджия, круговыми движениями поглаживая Бет по спине.

— Я бы развелась с этим козлом, — говорит Джилл.

— Джилл! — одергивает ее Петра.

— Ну, он действительно козел, и я действительно развелась бы, — пожимает плечами Джилл, устремляя взгляд на Джорджию в поисках поддержки.

— Ну вы же знаете, я-то турнула бы его без разговоров. Что, собственно, не раз уже и проделывала. Впрочем, я, пожалуй, всегда была слишком склонна рубить сплеча, особенно с Филом. Это та черта, которую мне надо в себе менять, если я когда-нибудь снова надумаю выйти замуж, чего я делать категорически не намерена.

Джорджия вскидывает свой бокал и залпом допивает оставшуюся на дне водку, тостуя за эту декларацию.

— Ты должна понять, чего ты хочешь, — говорит Петра. — Вы с Джимми можете сохранить семью, если это то, чего хотите вы оба. Или поставить на этом точку. Но ты должна решить, чего хочешь лично ты. Не позволяй ни ему, ни кому-либо другому принять это решение за тебя.

Петра права. Она всегда права. Но в голове у Бет все плывет, и единственное, чего ей хочется в данный момент, это чтобы Джорджия продолжала поглаживать ее по спине.

— И мы любим тебя, к какому бы решению ты ни пришла, — добавляет Петра.

Джорджия сжимает плечи Бет, и все согласно кивают — все, кроме Петры, которая, похоже, глубоко о чем-то задумалась, сведя брови к переносице. Бет чувствует себя пьяной и смущенной, раздавленной и ни в чем не уверенной, но внезапно ее охватывает неожиданный прилив благодарности.

— Я вас тоже люблю, — улыбается она сквозь слезы, потому что, пусть даже Джимми ее больше не любит, ей очень повезло иметь подруг, которые будут любить ее, что бы ни случилось.

Утреннее солнце нерешительно просачивается в спальню Оливии сквозь незанавешенные окна под жалобную перекличку голубей, омывая комнату мягким бледным светом. Так, синхронно с птицами и солнцем, обыкновенно начинается теперь каждый ее день. А если утро выдается хмурым или ненастным и птицы не расположены к воркотне, она может проспать как минимум до полудня, а то и намного дольше. Оливия не знает точно. Она перестала следить за временем. После того как с месяц назад на целый день отключилось электричество, в первый из такого количества раз, что она уже бросила их считать, она так и не собралась подвести ни одни из многочисленных электронных часов, питающихся от розетки. И наручные часы носить тоже перестала. Поскольку ей никуда не надо, это ей никоим образом не мешает. Она существует вне времени.

Она бросает взгляд на другую половину кровати, на нетронутые подушку и одеяло, и снова вспоминает, что Дэвида здесь нет. Он в Хингеме. А она — на Нантакете. Они разошлись. Она все еще спит, свернувшись калачиком на своей половине кровати, одной рукой держась за край матраса, по привычке оставляя место для него. Оливия передвигается на середину кровати и растягивается на спине, широко раскинув руки и ноги, чтобы занять как можно больше места. Ощущения у нее странные.

Она потягивается и зевает. Ей не надо поспешно выбираться из постели, можно сколько угодно нежиться под одеялом, перед этим сладко проспав всю ночь. А ведь словно еще вчера она каждое утро ошалело подскакивала ни свет ни заря от звонка будильника Дэвида или от «иия-иия-иия» Энтони, совершенно разбитая. Более чем разбитая. Разваливающаяся на куски. С каждым днем исчезающая все больше и больше. Все это было как вчера — и в то же самое время миллион лет назад. Время — странная штука, оно искажается и закручивается, растягивается и сжимается — в зависимости от того, под каким углом смотришь.

Сейчас апрель, но она знает это лишь потому, что письмо, которое она получила позавчера от своего адвоката, было датировано четырнадцатым апреля. Не будь этого письма, она пребывала бы в убеждении, что сейчас все еще март, все еще зима — такие стоят холода и настолько ничего не изменилось.

Вёсны, которые она провела в Бостоне, не идут ни в какое сравнение с буйными, теплыми, зелеными вёснами в Афинах, в Джорджии, где она выросла. В Бостоне «весна» — всего лишь еще одно обозначение зимы, второй ее половины. Когда в Афинах цветут магнолии, в Хингеме еще идет снег. И это отнюдь не легкий снежок, нет. Мартовские снегопады в Хингеме приводят к тому, что в школах отменяют занятия, а на улицы приходится выпускать снегоуборочную технику, и вопрос, куда девать весь этот снег, превращается в головную боль. Оливия никогда не делала секрета из того, как она ненавидит снег в марте, но нельзя не признать: его белизна, по крайней мере, хоть как-то скрашивала мрачный бесплодный пейзаж в преддверии зелени.

Здесь, на Нантакете, таких снегопадов, как в окрестностях Бостона, не бывает. Влияние океана приводит к тому, что воздух обыкновенно слишком влажный, чтобы могла сохраниться хрупкая структура снежинок, поэтому вместо снега тут идет дождь. За все время своего пребывания здесь Оливия пару раз замечала на земле подобие снежной слякоти, но в этом году ни разу еще не видела настоящего снегопада и ни разу не бралась за лопату. Она даже не уверена, есть ли у нее тут вообще лопата для расчистки снега. Единственная лопата, которую она может вспомнить, лежит на заднем сиденье ее джипа — она возит ее с собой на тот случай, если вдруг забуксует в песке.

Но даже несмотря на то, что здесь не бывает таких снегопадов, как на материке, приближения весны все равно не чувствуется. Даже в солнечные дни холод не спешит уступать позиции. И все кажется подернутым какой-то серой патиной, как будто смотришь на мир сквозь темные очки. Такое впечатление, что один и тот же серый зимний день стоит тут уже который месяц. Время здесь словно застыло в самом буквальном смысле.

Судя по тому, что пишет адвокат, ее бракоразводный процесс тоже застыл на одном месте. Разводятся они по взаимному согласию, претензий друг к другу не имеют. Необходимость развода — один из тех редчайших в последнее время вопросов, по поводу которых они с Дэвидом не ссорились. Оливия трижды прочитала весь текст бракоразводного соглашения от корки до корки. Ей нравится останавливаться взглядом на словах: «Стороны претензий друг к другу не имеют», черным по белому напечатанных в официальном юридическом документе, как будто штат Массачусетс тем самым персонально признает справедливость их решения, снимая ответственность с них обоих. В том, что их брак развалился, нет ничьей вины.

Буквально первое же, чем поинтересовался детский невропатолог, на прием к которому они привели Энтони, после того как прозвучало слово «аутизм», было: «Насколько прочен ваш брак?» Оливия тогда, помнится, сразу ощетинилась, подумав про себя: «А тебе-то какое вообще до этого дело?» — и: «Мы привели к тебе Энтони, при чем тут мы с Дэвидом?» Но невропатолог оказался провидцем. Он-то по опыту знал, что аутизм и развод слишком часто ходят рука об руку.

Она не помнит, ответила ли тогда ему. Она не помнит бо́льшую часть того, что последовало за словом «аутизм» в кабинете врача в тот день, но с тех пор не раз думала и о его вопросе, и о своем ответе. Если ей и удалось выдавить из себя вежливый ответ в тот день, который, как она была тогда совершенно уверена, должен был навсегда остаться в ее памяти как самый худший день в ее жизни — и однако же спустя несколько таких коротких и таких долгих лет безоговорочно отступил на второе место, — она, скорее всего, бросила что-то вроде: «У нас все в порядке». И их брак вполне мог бы остаться в порядке, если бы не подвергся таким испытаниям на прочность, каких два вступающих в брачный союз человека никак не могли себе представить, когда, стоя перед алтарем, нарядные и красивые, обещали друг другу быть вместе до гробовой доски.

Нет, после того дня у них определенно ничего и никогда уже не было в порядке. Да разве и могло быть иначе? Это как швырнуть стеклянную вазу в кирпичную стену и ожидать, что она не разлетится на тысячу осколков, а потом изумленно сетовать на то, что в нее нельзя больше налить воду. Ваза непременно разобьется. Это именно то, что случается, когда стеклянный предмет сталкивается с кирпичом. И вины вазы в этом нет.

Когда после колледжа, уже выйдя во взрослую жизнь, они продолжили встречаться и стало понятно, что это у них серьезно, Оливия задалась вопросом, получится ли из Дэвида хороший муж. Она составила мысленный перечень необходимых качеств и принялась ставить галочки. Красивый. Умный. С чувством юмора. Сможет обеспечивать семью. Рукастый. Любит детей. Полное соответствие по всем пунктам. Они поженились, когда ей было двадцать четыре.

Кто же тогда мог знать, что ей надо было включить в свой перечень еще множество дополнительных пунктов. Способность годами жить в условиях хронического недосыпа. Готовность каждый день снова и снова рвать себе сердце и душу. Согласие на то, чтобы без возражений спускать все заработанные деньги в бездонную трубу.

Нет, у нее нет претензий к нему за то, что он оказался не в состоянии всему этому соответствовать. Вот и штат Массачусетс с ней согласен.

Они обо всем договорились. Ей остается коттедж на Нантакете. Ему остается дом в Хингеме. Деньги делить нет надобности. Все свои сбережения они истратили на Энтони.

Терапия на основе прикладного анализа поведения, логопедические занятия, флортайм, сенсорная интеграция, хелирование, безглютеновые диеты, бесказеиновые диеты, уколы витамина В12. Педиатры, невропатологи, гастроэнтерологи, эрготерапевты, реабилитологи, разнообразные целители. Они перепробовали все — и традиционные методы, и альтернативную медицину, только что не вуду, и их страховка не покрывала из этого практически ничего. Дэвид работал все больше и больше. Они закладывали и перезакладывали дома. Забрали свои накопительные вклады в пенсионные фонды. Разве смогли бы они со спокойной совестью выйти на пенсию при наличии денег на счету в банке и сына с аутизмом, зная, что существует терапия, которая, возможно, могла бы ему помочь, но они не попробовали ее, потому что это слишком дорого стоило?

Они едва не продали этот коттедж.

Оливии вспоминаются их ночные разговоры в постели с выключенным светом: она на своей стороне кровати, Дэвид на своей, надежда и отчаяние физически отделяют их друг от друга. Она где-то услышала или прочитала про очередной новый метод лечения. «Да, этот метод не одобрен официально для лечения аутизма, и я согласна, звучит это слегка безумно, но эксперт, доктор такой-то и такой-то, сообщил на конференции в этом году, что он сработал на подгруппе детей. Стоит кучу денег. Что скажешь?» Потом она слышит его тяжелый вздох, и наступает тишина, которая означает, что он молча кивает в темноте.

Они пробовали и этот метод. У них не было выбора.

Так что денег у них не осталось, а половина от ноля — ноль. Делить нечего. Об алиментах, разумеется, тоже речи не идет. Так что все просто, как дважды два. Они могут дать друг другу свободу.

Но Дэвид так до сих пор и не подписал соглашение. Оливия знает, что он его подпишет. Просто ему нужно время. А поскольку время остановилось и никуда не движется, она не против того, чтобы подождать.

Она встает с кровати и идет в кухню. Потом открывает шкафчик и вздыхает. Ну вот, она забыла купить кофе.

Если бы здесь был Дэвид, он сказал бы на это что-то вроде: «Ничего страшного, пойдем завтракать в „Бин“». До того как у них родился Энтони, они устроили бы себе роскошное неторопливое утро. Они сели бы за столиком, по возможности в углу у самого окна, он просматривал бы «Бостон глоуб», а она читала бы какую-нибудь книгу по работе, и он заказал бы себе два больших кофе без молока, а она — большой латте и скон с голубикой. Время от времени он зачитывал бы ей вслух ту или иную новость, а она делилась с ним какой-нибудь особенно глубокой, блестяще сформулированной идеей или, наоборот, образчиком отборной бредятины. Она любила эти их беззаботные неспешные утра — в те благословенные времена, когда они еще только поженились.

Хотелось бы Оливии, чтобы он сейчас был здесь. Впрочем, повнимательнее прислушавшись к себе, она понимает, что на самом деле ей сейчас хочется латте со сконом и ленивого утра в «Бине», а для этого присутствие рядом Дэвида совершенно не обязательно. Поддавшись внезапному порыву и охваченная желанием куда-то выйти из дома, которого уже очень давно не испытывала, она натягивает джинсы и свитер, застегивает куртку, берет шапку, сумку и ключи, сует ноги в сапоги, стоящие у входной двери, и поспешно, пока не передумала, выходит из дома.

Бет вот уже двадцать минут рассеянно созерцает содержимое своего стенного шкафа, что примерно на девятнадцать с половиной минут больше того времени, которое она обыкновенно посвящает этому занятию. Шкаф представляет собой скромного размера четырехугольную нишу в стене с раздвижными дверями. Вдоль всей его длины тянется одна-единственная штанга, а над ней — одна-единственная полка. Ничего особенного. Половина Бет слева, половина Джимми — справа. Вернее, была справа.

Она сдвигает обе дверцы влево, открывая правую сторону — пустую штангу, клочья пыли на полу, — у нее никак не доходят руки здесь пропылесосить. Она годами жаловалась Джимми на то, что их шкаф слишком тесный. И только что слюни не пускала на гардеробную, которую Микки сделал для Джилл. (Там есть даже оттоманка посередине, чтобы можно было сидеть. Сидеть!) Теперь Бет получила, что хотела, места для ее вещей стало вдвое больше, но она не может заставить себя передвинуть свои вешалки на его половину штанги или переставить свою обувь на его половину пола. Просто не может.

Она сдвигает дверцы вправо и возвращается к насущной проблеме. Что же ей надеть? Как и во всем остальном доме, на принадлежащей Бет половине шкафа царит безупречный порядок. Все вешалки одинаковые — белые, пластмассовые и смотрят в одну и ту же сторону. Слева направо висят майки, потом футболки с короткими рукавами, футболки с длинными рукавами и юбки. Толстовки и свитеры сложены аккуратной стопочкой на полке над штангой, а обувь выстроена в два ряда на полу. По одной паре каждого вида: кроссовки, сноубутсы, кожаные сапоги, сабо, туфли на невысоком каблучке, босоножки, шлепанцы. Кроме кроссовок, которые когда-то были белыми, но давно уже посерели, вся ее обувь черного цвета.

В ее шкафу практически все черное. Не стильное черное. Не по-нью-йоркски шикарное черное. И даже не готическое черное. Все просто черное. Скучное и безопасное, абсолютно неинтересное черное. Делающее невидимой черное. А что не черное, то серое или белое.

Она перебирает свои футболки: прямые хлопковые с вырезом под горло и водолазки. Свитеры у нее длинные и бесформенные. Все они прикрывают задницу. Она прикладывает к груди черную футболку, которая неплохо смотрелась бы с джинсами. Но джинсы у нее недостаточно нарядные для «Солта». Они растянутые, практичные и удобные, отлично подходящие для того, чтобы водить в них минивэн, делать уборку, сидеть на диване или работать в саду, но неподходящие для того, чтобы пойти в них в «Солт». Совершенно неподходящие.

Бет вытаскивает из шкафа свои единственные два платья и кладет их рядышком на кровати. Они оба черные, но на «маленькое черное платье» не тянет ни одно. Первое она надевает на похороны — вырез под самое горло, длинные рукава, прямой фасон, длина до щиколоток. Изначально она купила его на похороны отца Джимми, потому что оно показалось ей приличным и неброским и ей нравилось, что оно ничем не привлекало к ней внимания, но сейчас, разглядывая его, она испытывает смущение. Оно выглядит как костюм для школьного спектакля, и спектакль этот о засидевшейся в старых девах квакерше из семнадцатого века.

Она переводит взгляд на другое платье в надежде, что оно ее выручит. Оно с овальным вырезом, короткими рукавами, завышенной талией и струящейся юбкой чуть ниже колена. А что, неплохо. Может, и подойдет. Оно даже миленькое. Она прикладывает его к груди и разглядывает себя в большом зеркале на двери своей спальни, пытаясь понять, как она выглядит, но внезапно вспоминает, когда в последний раз надевала его, и все ее мечты о том, чтобы выглядеть в нем мило, разбиваются вдребезги. Она бросает взгляд на ярлычок. «Мими матернити». В последний раз она надевала это платье, когда ждала Грейси. Она не может пойти в «Солт» в платье для беременных, даже если это самый сексуальный предмет одежды в ее гардеробе и этикетки никто не увидит.

Закусив ноготь, она разглядывает два своих единственных платья и чувствует, как в ее душе поднимается волна отвращения к ним. Она возвращает их на свое место на штанге на ее половине шкафа и принимается перебирать свои черные вещи. Свои старые, немодные, дурацкие черные вещи. Она не может. Она не может туда пойти. Просто не может.

Она хватает с прикроватной тумбочки телефон и набирает номер.

— Я не смогу пойти, — сообщает она Петре.

— Почему?

— Мне нечего надеть.

— Тебе что, шестнадцать лет? Надень черный топ и юбку.

— Мне нужно купить что-нибудь новое. Давай пойдем в следующие выходные.

Ей нужно время на поездку в Хайаннис-молл, сложную и дорогую, требующую покупки билета на паром и изучения расписания автобусов. Даже если бы она могла позволить себе покупать одежду в магазинах в центре, что ей совершенно определенно не по карману, — черт, да если бы они там даже раздавали одежду бесплатно, — она ни за какие коврижки не согласилась бы надеть девяносто девять процентов из того, что там продается. Ей никогда в жизни не понять, как женщины, которые способны купить себе вообще все, что угодно, могут по собственной воле щеголять в платьях с принтами в виде ананасов, в ядерно-розовых топах со стразами, украшенных вышивками в виде собачек, и юбках в морских звездах и китах.

— В следующие выходные Фигави, там яблоку будет негде упасть. Слушай, ты уже целый месяц это откладываешь. Надень какие-нибудь украшения и накрасься, будешь красавица.

Петра права. В следующие выходные День памяти павших и Фигави, международная регата из Хайанниса в Нантакетскую бухту. И в эти же выходные на Нантакете официально и с большой помпой открывается летний сезон. По всему острову будут пикники, благотворительные вечеринки и просто сборища. Все рестораны будут забиты битком.

— Я не знаю.

— Ты хочешь посмотреть на эту женщину или нет?

— Наверное, но…

— Тогда пойдем и посмотрим на нее.

— Как она выглядит?

Повисает нескончаемо долгая пауза, и Бет, прижав пальцы ко рту, затаивает дыхание. Кровь пульсирует у нее в висках. Сколько раз с того их собрания книжного клуба она хотела задать Петре этот вопрос, но страх услышать практически любой возможный ответ пересиливал, заставляя ее прикусить язык. Если Анжела красивая, то Бет тогда уродливая. И «уродливая» — это еще мягко сказано. «Омерзительная» — вот какое слово Бет примеряет на себя все это время; кажется, оно подходит ей идеально, куда лучше, чем все это черное тряпье, висящее в ее шкафу. А если Анжела не красавица, значит она наверняка милая, остроумная или обладает какими-то еще неодолимо притягательными качествами, которых Бет лишена, в противном случае Джимми не пришлось бы искать их на стороне. Значит, если Анжела красива, то Бет уродлива, а если Анжела уродлива, то Бет дрянь, в зависимости от того, что именно Джимми нашел в этой женщине.

— Вот сегодня мы это и выясним.

— Да, но ты-то ее уже видела. Что ты про нее скажешь?

— Скажу, что она тебе и в подметки не годится.

Бет улыбается, но потом ее взгляд возвращается к шкафу.

— Давай лучше после Фигави?

— Давай лучше сегодня?

— Петра, я вообще не обязана туда идти.

— Это правда.

— Но я умру, если не узнаю, какая она.

— Ну и?

Бет закусывает ноготь большого пальца.

— Ты одолжишь мне свои бирюзовые бусы?

— Они в твоем полном распоряжении. Я приду без малого в семь. Пойдет?

— Угу.

— Сейчас нет еще даже полудня. Сходи куда-нибудь. Оставь в покое свой шкаф.

— Обязательно. Как только придумаю, что надеть.

— Черный топ, юбку, бирюзовые бусы. Будешь как картинка. Все, увидимся вечером.

Черный топ и юбку. Бет вытаскивает длинную белую юбку с оборками и прикидывает, как она будет в ней выглядеть. Она выходит в коридор и останавливается перед их самой последней семейной фотографией, висящей на стене, — она была снята прошлым летом на пляже Майакомет. Она на ней в этой юбке. Они с Софи и Грейси в белых юбках с черным верхом, а Джимми с Джессикой, которая признает исключительно штаны, — в белых шортах с черным верхом. Это прекрасная фотография. Они впятером сидят на песке на фоне сухой травы, белых перистых облаков и голубого летнего неба. Ладонь Джимми лежит на ее коленке, поверх юбки, этой самой юбки, которую она сейчас держит в руках, касаясь ее так естественно, так непринужденно.

Ей вспоминаются те времена в самом начале их отношений, когда они встречались, и потом, когда только поженились, когда он прикасался к ней или даже просто проходил мимо и она чувствовала это. Чувствовала всей кожей. Магнетическое, электризующее тепло его прикосновения. Эту незримую, магическую, химическую связь. Куда все это ушло?

Когда был сделан этот снимок, он уже изменял ей. Бет зажмуривается и сглатывает, пытаясь сохранить самообладание. Что чувствует Джимми, когда прикасается к Анжеле? Чувствует ли он незримую, магическую, химическую связь? Чего ему не хватает, когда он прикасается к Бет? То есть когда он к ней прикасался. Она открывает глаза и отступает назад, окидывая взглядом всю стену — семейные портреты за семь лет и их с Джимми черно-белое фото со свадьбы. Смотрит на их улыбающиеся лица — ее собственное, ее мужа, ее дочерей. Ее счастливая семья. Ее жизнь. Она стискивает зубы и смаргивает слезы. Ее жизнь — один сплошной обман.

Бет поправляет две фотографии, которые висят слегка неровно, возвращается в спальню и забирается обратно в постель. В постели хорошо. В постели безопасно.

И не надо думать, что надеть. На ней заношенная розовая фланелевая пижама в катышках. Это самая яркая ее вещь. Надо пойти в «Солт» в пижаме. Она произведет на всех убойное впечатление. Только не совсем того рода, какого ей хотелось бы.

А какое впечатление она хочет произвести? Да она предпочла бы не производить вообще никакого, отправиться туда под маскировкой, нацепив парик и темные очки, чтобы можно было все видеть, оставаясь при этом незамеченной. Но в то же самое время она рисует в своем воображении картины, как заявляется туда и привлекает к себе всеобщее внимание. Она входит в зал обольстительной походкой, уверенная в себе и сексуальная (в рамках хорошего вкуса, ни в коем случае не вульгарно), выглядит, как минимум, получше Анжелы — задача нелегкая, учитывая, что она понятия не имеет, как выглядит Анжела. Ее приводит в ужас мысль о том, чтобы дать этой женщине хотя бы малейший повод испытать еще большее чувство собственного превосходства над Бет, чем она, вероятно, уже испытывает. К несчастью, если смотреть на вещи реалистично, шансы на то, что именно так и случится, более чем высоки. Бет не чувствует себя ни уверенной, ни сексуальной. И обольстительной походкой она не ходит никогда. Она смотрит на свой жалкий гардероб, поворачивается на другой бок, закрывает глаза и натягивает одеяло до подбородка.

Перед ее закрытыми глазами мелькает картина, как Джимми, смешивающий мартини, застывает с бутылкой в руке, сраженный зрелищем того, как она обольстительной походкой входит в ресторан в сопровождении своих подруг. Она представляет, как он отводит ее в сторонку и говорит, что чувствует себя последним идиотом, что ушел от нее. Она воображает, как он умоляет ее принять его обратно прямо там, за барной стойкой, на глазах у Анжелы.

Эта срежиссированная Бет мысленная сцена разыгрывается у нее в голове, и она улыбается. Она даже в красках представляет себе вымышленную Анжелу, раздавленную и потерпевшую поражение, с гладкими черными волосами, густыми бровями, кричащим макияжем и в обтягивающем платье из спандекса (вульгарная сексуальность). Единственная, кого она никак не может представить в этой маленькой фантазии, это она сама.

«Черт побери, что же мне надеть?»

Ей приходит в голову, что она как минимум раз в неделю сталкивается с этим нелепым вопросом с другой стороны, с Софи, своей тринадцатилетней дочерью, которая уже на всех парах входит в подростковый возраст. Обе младшие девочки, полностью экипированные и готовые выходить, стоят и ждут перед дверью, а Софи, полуодетая и в слезах, все еще психует в своей комнате посреди разбросанной одежды. «Я никуда не пойду! Мне совершенно нечего надеть!»

Куда больше озабоченная тем, что девочки опоздают в школу, нежели истерикой Софи, Бет обыкновенно прибегает к какой-нибудь первой пришедшей на ум банальности. «Ты прекрасно выглядишь. Просто будь собой, и никому не будет никакого дела до того, что на тебе надето. Давай скорее, пора ехать!»

Теперь Бет понимает, почему Софи в ответ только закатывает глаза и плачет еще сильнее. Пожалуй, ей стоит извиниться перед дочерью и отвезти ее в Хайаннис-молл на шопинг.

Она пытается последовать собственному же совету. «Будь собой». Но кто она? Она жена Джимми и мать. А если они разведутся, если она перестанет быть миссис Джеймс Эллис и останется только матерью, значит часть ее личности исчезнет? Она уже страшится этого и ощущает это — на физическом уровне, как будто от нее разом отсекли хирургическим скальпелем какую-то большую и жизненно необходимую часть. Без Джимми она перестала быть той, кем себя знала. Как такое возможно? Кто она теперь?

Она переворачивается на другой бок и устремляет взгляд на шкаф. В нем царит образцовый порядок. В этом смысле он является отражением ее личности. Но в остальном в нем от ее личности нет ничего. Она садится на кровати и смотрит на себя в зеркало на двери спальни: светлые, доходящие до подбородка волосы давно не мыты и спутались, голубые глаза запали и потухли, розовая пижама вся в катышках. «Это не я».

Она выбирается из постели и, выйдя в коридор, снова принимается разглядывать фотографии на стене. На самых последних портретах она видит исключительно жену и мать. Ей всегда нравилось, как она выглядит на этих снимках: волосы не слишком пушатся, макияж аккуратный и не бросается в глаза, ногти ухоженны, одежда отутюжена. Но сейчас, когда она внимательно вглядывается в свое лицо, собственная улыбка кажется ей вымученной, неестественной, а поза напряженной, как будто она не она, а картонная фигура с ее лицом. Как будто она позирует. Бет перемещается дальше во времени и переходит к самому давнему семейному фото и портрету с их свадьбы. На них гораздо лучше видна та женщина, какой она себя считает. В ее улыбке сквозит естественная раскованность, глаза светятся радостью. Куда подевалась эта женщина?

Она вскидывает глаза к потолку, и решение неожиданно приходит само собой, точно ниспосланное ей откуда-то свыше. Чердак!

Она встает на цыпочки, тянет за болтающийся белый шнур, раскладывает деревянную лестницу и начинает подниматься по ступенькам. Наверху ее встречает плотная стена спертого нагретого воздуха. Погода под конец мая стояла солнечная, но прохладная, не выше шестнадцати градусов, но скопившееся под крышей тепло создает у нее ощущение лета.

Она медлит, прежде чем окончательно решиться нырнуть внутрь. Крыша низкая и наклонная, из деревянного потолка там и сям торчат гвозди, поэтому стоять в полный рост невозможно и опасно. А пол так и остался недоделанным, в центре поперек чердака уложено всего несколько досок, похожих на мостик, переброшенный через море розовой стекловаты.

Бет не любит приходить сюда из опасения, что она или забудет про низкий потолок и поранит голову о гвозди, или случайно ступит мимо доски и провалится сквозь слой стекловаты вниз, в гостиную. Из-за этого она обыкновенно наведывается на чердак всего дважды в году: сразу же после Дня благодарения за елочными игрушками и первого января, чтобы вернуть елочные игрушки на место. Поднялась-спустилась, пришла-ушла, не задерживаясь.

В дальнем конце беспорядочной кучей свалены вещи Джимми — удочки, прислоненные к скату крыши, две из которых упали, спутанные сети, ящики с инструментами, один из которых открыт, набор клюшек для гольфа, разбросанных по полу, точно палочки для игры в бирюльки, пустая сумка для гольфа, одинокая туфля для гольфа, доска для серфинга, грабли для ловли моллюсков и ведро.

«Ох уж этот Джимми».

Бет мысленно возмущается им и с трудом удерживается от побуждения привести тут все в порядок. Она не за этим сюда пришла.

Чуть в сторонке от его барахла стоят три напольных вентилятора и два оконных кондиционера. За ними, аккуратно составленные в ряд, стоят шесть объемистых пластиковых контейнеров, на которых ее почерком, черным маркером на полосках скотча написано: «Рождество», «Хеллоуин», «Зимние вещи». По два контейнера на каждую позицию.

Оба зимних контейнера сейчас пустуют. Они с девочками до сих пор надевают зимние куртки по утрам и вечерам, да и зимние сапоги тоже не простаивают без надобности: почва наконец-то полностью оттаяла и сезон грязи в самом разгаре. Каждый год примерно в это время или на неделю-две попозже Джимми под ее руководством уносил все зимние вещи на чердак и возвращался с вентиляторами и кондиционерами. Она вздыхает, подумав о том, что теперь это будет ее забота.

Самый последний контейнер, далеко в углу, помечен надписью «Бет». Его крышка покрыта толстым слоем пыли. Она не открывала этот контейнер лет десять. С ощущением предвкушения и страха одновременно она по-турецки садится на пол перед ящиком и открывает крышку.

Первым делом она извлекает оттуда красную летающую тарелку с подписями всех членов ее команды по фрисби и, покрутив ее в руках, принимается разглядывать каждое напутствие и каждую подпись. Джонни К.! Ее четырехлетняя безответная любовь времен учебы в Ридовском колледже! Она много лет о нем даже не вспоминала. Он был такой славный парень. Готовился к поступлению на медицинский факультет. Интересно, где-то он сейчас? Наверное, выучился и стал известным врачом, который не изменяет своей жене.

Следующей на свет извлекается стопка билетных корешков, перетянутая резинкой. «Роллинг стоунз» «Стомп», «Рент», Цирк дю Солей, Метрополитен-музей, билет на самолет из Портленда до Нью-Йорка, еще один до Нью-Мехико, даже корешки от билетов в кино, на каждом из которых аккуратно написано имя бойфренда, с которым она туда ходила. Она не помнит, когда в последний раз была на концерте (пожалуй, это были «Роллинг стоунз»), а ее последний перелет был из Нью-Йорка на Нантакет, в один конец. Бет скучает по отпускным поездкам в новые места, по бродвейским шоу и музеям (обязательные походы с каждой из дочерей в музей китобойного промысла в третьем классе не считаются).

Она перебирает свои студенческие билеты и пропуска, фотографии с вечеринок и каникул. Адский начес на голове и жирно подведенные бирюзовым глаза вызывают у нее смех. Ох уж эти девяностые!

Потом она натыкается на стопку поздравительных открыток и некоторое время сидит, собираясь с духом, прежде чем их пересмотреть. Все они от ее матери. Она перечитывает их все, начиная с поздравления с шестнадцатым днем рождения, впитывая каждое слово, каждое «люблю тебя! мама», утирая глаза рукавом пижамы каждый раз, когда слова начинают слишком сильно расплываться, чтобы можно было прочитать их сквозь слезы.

За год до того, как Бет переехала на Нантакет, летом ее матери удалили небольшую опухоль, которую обнаружили в груди. Врач сказал, что они все вырезали. После операции она прошла курс облучения и химиотерапии. Все протекало без осложнений. Все выглядело хорошо.

Когда в сентябре Бет переехала в Нью-Йорк, у ее матери выпали волосы. Это была первая работа Бет после колледжа, должность младшего редактора в журнале «Селф». Мать настояла на том, чтобы она поехала и жила своей жизнью. Она заверила дочь, что с ней все будет в полном порядке.

Но все вышло совсем не так. Оказалось, что вырезали не все. В ноябре была повторная операция, на этот раз ей удалили всю грудь целиком и несколько лимфатических узлов. У Бет сжимается сердце. Если бы они сделали это с самого начала! И снова доктора сказали, что они все вырезали. Они с Бет праздновали это все выходные в честь Дня благодарения, радостные и благодарные.

Но радовались они напрасно, потому что микроскопические частицы рака успели покинуть грудь до того, как доктора удалили ее, и пустились в плавание по телу ее матери, подыскивая себе новое местожительство. Первой они нашли печень. А за ней легкие. В январе мамы не стало.

Бет держит в руках последнюю открытку, последнее «люблю тебя, мама». Это был ее двадцать третий день рождения, и ей тогда даже в страшном сне не могло привидеться, что мама не доживет до того дня, когда ей исполнится двадцать четыре, тридцать, тридцать восемь.

Она потом часто задавалась вопросом, вышла бы она замуж за Джимми, будь ее мать жива. После похорон она обнаружила, что встать с постели и пойти на работу стало для нее задачей практически непосильной. Помнится, она тогда чувствовала себя абсолютно не в состоянии исполнять свои обязанности, пусть даже они и ограничивались такими относительно нехитрыми вещами, как отвечать на телефонные звонки, принимать факсы и назначать совещания. В очередной раз продемонстрировав где-нибудь свой непрофессионализм, она с огромным трудом сдерживалась, чтобы не разразиться потоком слез. Ей отчаянно нужна была передышка. Она кое-как дотянула на работе до июня, потом уволилась и уехала из Нью-Йорка. На Нантакет.

От матери она унаследовала небольшую сумму денег, которых было достаточно, чтобы вскладчину с еще тремя подругами снять на лето коттедж и осенью пойти в магистратуру. Ее приняли в Бостонский университет на программу литературного мастерства. Дальнейших планов у нее не было. Она не планировала встретить Джимми и влюбиться в него. И уж совершенно точно не планировала выйти за него замуж и одну за другой родить трех дочерей, вместо того чтобы продолжить образование.

Но именно это она и сделала. В День труда, когда ее подруги сели на самолет и улетели обратно в настоящий мир, Бет осталась. Год спустя они с Джимми поженились, а еще через год родилась Софи.

Она частенько задавалась вопросом, что́ ее мать сказала бы про Джимми. Скорее всего, она была бы от него не в восторге. И уж определенно не одобрила бы его поведение сейчас. Ее мать всегда была не слишком высокого мнения о мужчинах. Они с отцом Бет развелись, когда ей было три, и с тех пор как ей исполнилось четыре, они никогда больше его не видели. Бет не помнила, чтобы ее мать когда-либо встречалась с мужчинами. Она всецело посвятила себя зарабатыванию денег и воспитанию единственной дочери.

Бет принимается рыться в ящике в поисках одной фотографии. Она точно должна там быть. Снимок обнаруживается на самом дне — единственная фотография отца, которая у нее есть. На снимке он в белой майке и черных роговых очках. Его светло-каштановые волосы уже начали редеть. Он улыбается. Руки у него мускулистые. На коленях он держит маленькую Бет. Она в нарядном розовом платье, а ее светлые волосы завязаны в два хвостика. Эта фотография сделана в ее второй день рождения. Она тоже улыбается. Оба они выглядят счастливыми. Бет не помнит ни этого мужчину, ни себя в этом возрасте, но она полагает, что это они с отцом. На обороте почерком ее матери выведено: «Денни и Бет, 2 октября 73 года». Бет судорожно вздыхает и бросает фотографию обратно на дно ящика.

Она прижимает стопку поздравительных открыток от матери к груди. Бет очень ее не хватает, в особенности сейчас. Она улыбается и промокает влажные глаза рукавом, погрузившись в мысли о собственных дочерях. Может, зятя ее мать не слишком жаловала бы, зато внучек обожала бы до беспамятства.

Бет возвращает открытки обратно в ящик и достает оттуда книжку в мягком переплете. «Писательство до костей» Натали Голдберг. Книга, которая заставила ее поверить в то, что когда-нибудь она сможет стать писательницей. Почему эта книга лежит здесь, а не на книжной полке в гостиной или на ее прикроватной тумбочке?

Когда она только переехала на Нантакет, она даже писала небольшие заметки для «Йестердей Айленд», ничего выдающегося, но она писала, и ей за это платили. После рождения Джессики она устроилась на работу получше — штатным автором в «Инквайрер энд миррор», но после того, как у нее родилась Грейси, она поняла, что совмещать работу в газете с воспитанием трех девочек ей не под силу, и уволилась. Но еще некоторое время продолжала понемногу писать «в стол».

Она находит свои эссе, стихи и рассказы. Находит свои тетради — самые обыкновенные тетради на пружинах, растрепанные и затертые, исписанные синими чернилами от корки до корки, — упражнения на развитие писательского мастерства, идеи для рассказов, коротенькие зарисовки, ее фантазии, ее мысли и эмоции, ее уязвимый, обнаженный внутренний мир, вывернутый наизнанку на этих разлинованных страницах формата А4. Она принимается листать их и неожиданно залипает на одном коротеньком рассказе о странном мальчике, который живет строго в границах своего причудливого, но прекрасного воображаемого мира. Она помнит, как написала этот рассказ. Это было лет шесть или семь назад, после того как она провела утро с девочками на пляже, где какой-то маленький мальчик играл с камешками у воды. Этот мальчик и вдохновил ее на написание рассказа. Тогда она еще черпала вдохновение в своей повседневной жизни здесь и писала о ней. В какой момент она перестала это делать? В какой момент ее жизнь перестала ее вдохновлять?

Одна из найденных ею тетрадей оказывается совершенно чистой, нетронутой. Бет берет ее в руки, дает себе одно обещание и откладывает ее в сторону.

Дальше она доходит до одежды — пальто под леопарда, которое когда-то принадлежало ее матери, кожаные штаны (черные, как у рок-звезды), розово-оранжевое, в стиле Голди Хоун, коротюсенькое платье с геометрическим узором. Она просто обожала это платье. Таскала его повсюду — на вечеринки, на дискотеки, на свадьбы, на первые свидания. На их первое настоящее свидание с Джимми.

Бет аккуратно стаскивает с себя заношенную пижаму и через голову натягивает платье, стараясь не задеть потолок. Поразительно, но оно оказывается ей впору! Ей не нужно зеркало в спальне, чтобы убедиться в том, что она выглядит потрясающе. Она и так это знает.

Она находит ворох дешевой бижутерии — огромные серебристые серьги-кольца, массивные цветастые пластмассовые браслеты, уйму искусственных бриллиантов, кучу перепутанных бус и цепочек — все это очень в духе Мадонны времен фильма «Отчаянно ищу Сьюзен». Надев кольцо с лунным камнем на средний палец правой руки, она любуется им. Интересно, почему она его убрала?

Интересно, почему она вообще все это убрала? Видимо, отчасти это связано с переездом из Нью-Йорка на Нантакет и желанием стать здесь своей. Те, кто постоянно живет на Нантакете, носят мешковатые флисовые куртки и болотные сапоги, а не платьица в стиле Голди Хоун и кольца-хамелеоны, меняющие цвет в зависимости от настроения хозяйки. Не стоит забывать и о наборе веса, который прилагался бонусом к трем беременностям. В эти рокерские кожаные штаны в облипку она нипочем бы не влезла уже лет сто как. Но если не принимать штаны в расчет, все эти вещи — тетради, одежда, фотографии и открытки — это часть ее, ее история, ее любовь к приключениям, ее стиль, ее мечты о будущем.

«Вот это — я», — думает она, глядя в ящик.

Когда-то они с Джимми устраивали дома импровизированные вечеринки, не имея никаких запасов, кроме пакета картофельных чипсов, полудюжины банок пива и бутылки дешевого вина. Каждый из приглашенных приносил с собой что-нибудь, и таким образом в общем котле всегда оказывалась куча всего. И им всегда было очень весело. Они с Джимми уже очень давно не устраивали вечеринок. Да и вечеринки тоже изменились, перестали быть спонтанными, как в те времена, когда достаточно было одной мимолетной игривой мысли: а почему бы нам сегодня вечером не позвать к себе друзей? Они стали требовать планирования, готовки, уборки дома. Все должно было быть как полагается. Они превратились в повинность, и она не помнит, когда им в последний раз было весело, помнит лишь, как они ругались с Джимми, как она взрывалась из-за какого-нибудь стрессового момента подготовки и еще долго не могла отойти после того, как последние гости расходились по домам.

Когда-то она носила голубое, зеленое и оранжевое. Когда-то она была бесшабашной. Когда-то она купалась голышом на пляже Толстух и танцевала под музыку, которая ей нравилась. А теперь она всегда накидывает поверх купальника просторную тунику-размахайку и слушает только то, что хотят слушать девочки — обычно это Бритни Спирс или какая-нибудь юная звездочка с глазами Бэмби с канала «Дисней».

Когда-то она писала.

Ей просто не верится, что она упрятала такую большую и важную часть себя в коробку и на столько лет задвинула ее в дальний угол чердака. Спасибо, что вообще не сдала себя в «Гудвилл»[4] или, того хуже, не выбросила на помойку. Бет продолжает рыться в ящике, с каждым извлеченным предметом заново погружаясь в прошлое, пока не достает медальон, самый первый подарок, который сделал ей Джимми. Она берет в руку гладкое, почерневшее от времени серебряное сердечко и открывает его. Они с Джимми целуются. Они с Джимми влюблены. Она вглядывается в миниатюрную фотографию, и у нее возникает ощущение, будто она смотрит на двух других людей, с которыми она когда-то в прошлом дружила, но давным-давно потеряла из виду и которые уехали куда-то очень далеко. У нее падает сердце. Она много лет подряд носила этот медальон не снимая и любила его. А потом в какой-то момент — она не помнит, когда именно, — серебряное сердечко начало тускнеть, и то, что когда-то казалось ей свежим, романтичным и взрослым, вдруг стало в ее глазах старым, скучным и детским. Оно надоело ей, и она убрала его.

Осторожно, чтобы не стукнуться головой о потолок и не оступиться, Бет волочит свой ящик к лестнице, потом спускает его по ступеням и несет в спальню. Удерживая ящик на бедре, она сдвигает дверь шкафа в сторону и плюхает его на пол на половине Джимми. Она достает оттуда «Писательство до костей» и свои старые тетради, включая и чистую, и аккуратной стопочкой складывает их на прикроватную тумбочку. И удовлетворенно кивает. Потом она застегивает медальон на шее, трет серебряное сердечко между пальцами и оборачивается, чтобы взглянуть на себя в зеркале на двери.

«Вот она я».

Она готова к походу в «Солт».

Солнце вот-вот зайдет, и Оливия идет по пляжу Толстух с камерой в руке. Она каждый вечер гуляет по этому пляжу и начала понимать, почему фотографы называют час перед закатом волшебным часом. Освещая землю в последние минуты уходящего дня из-за горизонта, а не прямо сверху, солнце омывает все мягким рассеянным сиянием. Цвета выглядят более насыщенными, золотистыми, романтичными. Волшебными.

Всю весну Оливия ходила на прогулки без камеры. Серость, царившая повсюду, совершенно ее не вдохновляла. Но потом, в эти выходные, всепроникающий серый растаял и исчез, как будто на Нантакете наконец стало достаточно тепло, чтобы остров сбросил серое зимнее пальто, явив миру свою изумительную красоту, в особенности в этот предзакатный час. Пронзительная синева неба, сливающегося с океаном, свежие нежно-зеленые травинки, поблескивающий песок и надвигающийся сумасшедший закат, когда кроваво-оранжевый шар солнца постепенно скрывается из виду, а на смену ему по всему небу начинает разливаться жаркое розово-лавандовое зарево, с каждой секундой полыхая все ошеломительнее, хотя, кажется, ошеломительнее уже некуда. Руки сами так и тянутся к фотоаппарату.

Оливия любит чувствовать свой «Никон» в руках. Она признает, что крохотные, размером с колоду карт, карманные камеры удобнее носить с собой, а с технической точки зрения они умеют делать практически все, что ей нужно от камеры, но они кажутся дешевыми игрушками. Она предпочитает свой громоздкий «Никон», его послушно щелкающую кнопку, удобно ложащуюся под указательный палец, отзывчивую ручную фокусировку, его увесистость.

Это напоминает ей, каким удовольствием было взять в руки только что вышедшую из печати книгу — кульминацию нескольких лет работы автора и нескольких месяцев ее редактирования, почувствовать под пальцами ее гладкую глянцевую обложку, иногда с тиснением, ощутить ее приятную тяжесть. Она до сих пор любит это ощущение новой книги. Хотя она ценит удобства современных электронных читалок, но они не дают ей того трехмерного сенсорного ощущения, которое прилагается к настоящей книге.

Она идет вдоль кромки воды, время от времени останавливаясь, чтобы сделать панорамный снимок горизонта или макрофото ракушки, щелкнуть песочника или силуэт женщины, выгуливающей вдалеке свою собаку. В отличие от предыдущих месяцев, когда она могла гулять здесь, сколько хотела, в полном и практически гарантированном одиночестве, теперь на пляже всегда кто-то есть. Остров возвращается к жизни, и, продолжая идти вдоль кромки воды, Оливия вдруг понимает, насколько она сама не совпадает с окружающим ее миром. Затягивающая все серость вокруг нее самой никуда не делась; в ее сердце по-прежнему зима. У нее такое ощущение, что она скорее смотрит на свою жизнь со стороны, нежели проживает ее. Эта женщина, которая живет на Нантакете, пьет кофе, читает журналы, ходит на прогулки и делает фотографии, словно на самом деле смотрит фильм, скучный фильм о жизни скучной женщины, в котором практически ничего не происходит, фильм, который она была бы рада выключить или переключиться на другой канал, но почему-то продолжает смотреть, точно приклеенная к экрану. Если она будет смотреть дальше, что-то начнет происходить.

В каком-то смысле что-то действительно должно произойти, и очень скоро. Ей нужно найти какую-нибудь работу. Хотя живет она более чем скромно, даже на такую жизнь все равно нужны деньги. Дэвид согласился содержать ее первые шесть месяцев, а это значит, что очень скоро рассчитывать на его щедрость она больше не сможет. Ей придется либо зарабатывать себе здесь на жизнь самостоятельно, либо продавать дом и переезжать, например, обратно в Джорджию, поближе к матери и сестре Марии с семьей. Ну или продавать дом и бежать куда-нибудь в еще бо́льшую глушь, на какой-нибудь остров в южной части Тихого океана, где она сможет исчезнуть.

Она уже думала об этом — о том, чтобы по-настоящему исчезнуть. С тех пор как она перебралась на Нантакет, в газете несколько раз писали об очередном самоубийстве. Психологи и психиатры давали комментарии на тему того, почему процент самоубийств на Нантакете выше, чем в других местах, кивая на депрессию и сезонное аффективное расстройство, накладывающееся на затяжные беспросветные зимы на этом крохотном клочке земли, затерянном в океане. Она воображает свое имя, напечатанное в газете, представляет, как станет главной героиней подобной статьи. Ей не так уж и сложно это представить. Каждое утро перед ней разверзается практически невыносимая пустота. А следом приходят вопросы.

«Зачем?»

«Зачем Энтони приходил в этот мир?»

«В чем был смысл его короткой жизни?»

У нее нет на это ответа.

«Зачем я здесь?»

«Зачем?»

У нее нет на это ответа. Ответы никогда не находятся, ни в ее молитвах, ни в ее снах, ни даже в ее дневниках и в вере в Бога и церковь, которая когда-то у нее была, ни в магии заката на пляже Толстух. Одна часть ее существа смирилась с тем, что ответов на эти вопросы она не найдет никогда, что в этой жизни нет вообще никакого смысла, другая же продолжает поиски, с глубочайшей искренностью задаваясь этими вопросами снова и снова, настойчиво прокручивая их в голове по много раз в день, повторяя их без конца.

Как кто-то, у кого аутизм.

Тишина, которая наступает следом за последним «Зачем?» каждого дня, повисает в воздухе, отзываясь долгим эхом, прежде чем уплыть в беспредельное ничто, оставляя ее в таком абсолютном, в таком мучительном одиночестве, что ее часто охватывает желание исчезнуть прямо здесь и сейчас, растворившись вместе со своими вопросами в этом ничто. Но какой-то импульс глубоко внутри ее раз за разом заставляет ее не сдаваться, стиснуть зубы и терпеть. Продолжать наблюдать за своей жизнью со стороны и ждать. И найти уже работу. Но какую работу? Что она может здесь делать?

«Зачем я здесь?»

«Зачем?»

Оливия приседает на корточки, приникает к видоискателю, наводит фокус и снимает берег: белую пену, влажный, отливающий металлом песок, слои текучей синевы. Потом отрывается от видоискателя и замечает в прибое глянцевитую черную тюленью голову. Она приближает изображение в кадре и щелкает затвором. Потом приближает еще больше, до тех пор, пока не начинает явственно различать круглые черные глаза тюленя, которые, кажется, устремлены прямо на нее. Она опускает камеру, и они долго смотрят друг на друга, потом тюлень скрывается под водой и исчезает, и Оливия остается одна.

За спиной у нее слышатся чьи-то голоса. Двое мальчишек бегут к океану, в ее сторону, и смеются. Их матери, сгибающейся под тяжестью объемистой пляжной сумки, висящей на одном плече, и третьего малыша, которого она несет на бедре, за ними не угнаться, и она кричит им вслед, чтобы не смели заходить в воду. Отец поначалу спокойно идет с ней рядом, потом переходит на бег. Все четверо босиком, в одинаковых голубых футболках и легких брюках.

Отец нагоняет старших мальчиков и подхватывает их на руки, по одному с каждой стороны, за мгновение до того, как они с разбегу влетят в воду. Мальчишки визжат от восторга. Отец крутит их вокруг себя, пока все трое, потеряв равновесие, не плюхаются на песок, где немедленно затевают шуточную борьбу.

— Вы Ребекка?

— Прошу прощения? — переспрашивает Оливия, не потому, что не расслышала вопрос матери, а потому, что он не сразу доходит до ее сознания, настолько она не привыкла к тому, что кто-то другой может обратиться к ней на этом пляже, попытаться проникнуть сквозь серую пелену, которая окутывает ее плотным коконом.

— Вы фотограф? — спрашивает мать, кивая на «Никон».

— Кто, я? Нет.

— Прошу прощения. Я спутала вас с ней. — Мать оглядывается через плечо на парковку и вздыхает, пытаясь пристроить повыше на бедре своего малыша, который явно желает сползти вниз. — Боюсь, мне не удастся слишком долго не давать этой троице вымокнуть и выпачкаться. Макс! Не смей!

Макс — средний из мальчиков, лет, наверное, пяти, и в данный момент он занят тем, что гоняет по пляжу чайку. Слова матери он пропускает мимо ушей. Отец устремляется за ним вдогонку.

Старший мальчик, лет восьми, медленно идет к матери, в отсутствие брата потеряв всякий интерес к холодной воде. Он останавливается рядом с ней и берет ее за свободную руку.

Все три мальчика кажутся Оливии одновременно чужими и знакомыми. Это тот обоюдоострый меч, каждое лезвие которого способно одинаково рассечь ее пополам. Все трое мучительно напоминают ей Энтони — его пятки, когда ему было два, его ноги, когда ему было пять, его руки в восемь.

Макс, мальчик, который несется по пляжу, не обращая никакого внимания на призывы родителей остановиться, совсем как Энтони. И в то же самое время у него нет ровным счетом ничего общего с Энтони. Этот мальчик вскакивает и срывается с места, и глаза его сверкают, а на губах играет озорная улыбка. Он играет и пытается вовлечь родителей в свою игру. «Ловите меня!» А пойманный, визжит от восторга.

Когда Энтони бегал по пляжу, он делал это ради того, чтобы ощутить воздействие твердой земли на свои суставы, почувствовать прохладный ветер на своей коже, горячий зернистый песок между пальцами ног, чтобы добраться до воды, которую он любил больше всего на свете. Когда он бежал, он тоже никогда не слушал их с Дэвидом призывов остановиться, но в его мире это никогда не было игрой, в которой они могли бы участвовать.

Наконец появляется фотограф, отец возвращается со средним мальчиком, неся его под мышкой, как футбольный мяч, и мать пытается собрать всех вместе и уговорить мальчиков улыбнуться.

— Посмотри на меня, — произносит фотограф, и Оливию вдруг пронзает дрожь.

«Посмотри на меня».

Сколько сотен тысяч раз она слышала эти три слова, произнесенные ею самой, Дэвидом, докторами, бесчисленными специалистами по ПАП-терапии и логопедами.

«Энтони, посмотри на меня», — держа чипсы у своего носа.

«Энтони, посмотри на меня», — затаив дыхание.

«Энтони, посмотри на меня». Ноль реакции.

Малыш запрокидывает голову и весь напрягается, заливаясь плачем. Личико у него красное и сморщенное, глаза зажмурены. Мать передает его отцу, потом вытаскивает из сумки игрушку в нераспечатанной магазинной упаковке и протягивает ее фотографу. Это грузовик. Взятка. А она умница.

— Посмотри на машинку.

Уловка срабатывает. Малыш заинтересовывается грузовичком, который фотограф коварно водрузила себе на голову. Он перестает плакать и указывает на него пальчиком. Указывает и произносит:

— Мое!

До этого у Оливии были подозрения, что он может быть в аутистическом спектре. Обоих старших она уже определила в нейротипичные, но вот насчет младшего на бедре у матери уверена не была. После того как Энтони поставили диагноз, она стала приглядываться ко всем мальчикам — к дошкольникам и подросткам, к сыновьям ее знакомых женщин и незнакомых женщин, к мальчикам, сидящим перед ней в церкви, и мальчикам, играющим на детской площадке, выискивая признаки аутизма. Даже сейчас она не в состоянии смотреть на какого-нибудь мальчика и видеть в нем просто мальчика. Ей непременно нужно увидеть аутизм — или его отсутствие — тоже. Ведь, глядя на буквы какого-то слова, она не может при этом не прочитать слово целиком. Они неразрывно взаимосвязаны.

И в то время как она ощущает молчаливую связь, душевное родство с матерями детей в спектре, родители обычных мальчиков и девочек нередко вызывают у нее целую гамму не делающих ей чести эмоций. Зависть, раздражение, ненависть, ярость, горе. Как смеют они выставлять перед ней напоказ свои нормальные, лишенные настоящих трудностей жизни, свое везение, которого они даже не понимают?

«Нет, вы только посмотрите на них», — думает она, одолеваемая завистью, раздражением, ненавистью и горем, которые разъедают ее душу, отравляют ее.

Но сегодня она совершенно неожиданно не испытывает ничего этого. Она чувствует облегчение и надежду на то, что эта мать получит на руки хотя бы одну пристойную семейную фотографию, на которой все улыбаются и смотрят в камеру. Малыш, сидя у нее на бедре, продолжает указывать пальчиком на грузовик, старшие братья кричат: «Сы-ы-ы-ы-ы-ыр!», отец одной рукой обнимает жену за плечо, а вторая его рука лежит на плече старшего мальчика, в то время как фотограф быстро-быстро щелкает камерой, продолжая повторять: «Смотрите все на меня».

Оливия поднимает свой «Никон» и смотрит на все семейство в видоискатель. Солнце уже практически касается горизонта. На их лицах играет теплый рассеянный свет. Щелк. Щелк. Щелк. Она смотрит на жидкокристаллический экранчик, на последний сделанный ею кадр, критическим взглядом оценивая насыщенность, яркость, контрастность и композицию, и остается довольна. Хорошая фотография. А потом вдруг что-то внутри ее словно переключается — возможно, это улетучивается часть окутывающей ее серости, — и она уже не думает о технических аспектах своих фото. Она смотрит на изображение на экранчике — и видит радость, близость, семью, любовь. Магию, которую ей удалось запечатлеть.

«Это то, чем я могла бы заниматься».

Бет и Петра встречаются с Джилл, которая уже ждет их, по обыкновению придя первой, перед входом в «Солт». Кортни не будет, потому что она сегодня вечером ведет йогу в двух группах, а Джорджия не смогла прийти, потому что у нее свадьба чуть дальше по улице, в «Голубой устрице». Но группы поддержки в лице Петры и Джилл вполне достаточно, и Бет чувствует себя в своем платье в стиле Голди Хоун уверенной и готовой. Однако, когда Петра первой из троих начинает подниматься по лестнице, Бет ловит себя на том, что сердце у нее колотится слишком быстро, настойчиво требуя от ее тела какого-то масштабного физического действия, чтобы поддержать эту бешеную гонку. «Беги!» Она сосредотачивается на шее Петры сзади, на застежке ее бирюзовых бус, которые Бет попросила ее одолжить, но не стала надевать, и заставляет себя контролировать каждый свой шаг вперед, медленный и размеренный, вопреки инстинктивному велению сердца, в направлении львиного логова.

— Привет, добро пожаловать в «Солт».

И прежде чем Бет успевает заметить что-либо еще, перед ними, широко улыбаясь Петре, возникает она. Субботняя хозяйка «Солта». Анжела.

Она моложе Бет, ей, наверное, чуть за двадцать пять. Волосы у нее длинные, вьющиеся и темно-каштановые. Одета она в скучный однотонный черный топ, однако на ней он сидит в обтяжку, к тому же у него глубокий треугольный вырез. Это и маленький золотой крестик, болтающийся на длинной золотой цепочке, неодолимо притягивают взгляд Бет, и, вероятно, взгляды всех остальных тоже, к ее большой соблазнительной груди. Ну разумеется. Чуть за двадцать пять и большая грудь.

Бет ссутуливается и скрещивает руки на своей собственной груди, уже и так скрытой за толстой броней полиэстера, из которого сшито ее платье. Даже приподнятая и сведенная к центру ее лучшим лифчиком от «Виктория сикрет», даже до того, как три беременности оставили на ней свой след в виде растяжек, а многолетнее грудное вскармливание лишило упругости, ее грудь никогда не выглядела так. Глаза Анжелы, большие, черные и обескураживающе прекрасные, все еще продолжают улыбаться, когда она переводит их на Джилл, но спотыкаются, как только видят Бет.

«Она уже знает, кто я такая».

Кашлянув, Анжела снова натягивает на лицо профессионально любезную улыбку:

— Столик на троих?

— Нет, спасибо, — отвечает Петра. — Мы сядем за барной стойкой.

«Мы сядем»? Бет хочет поправить Петру, сказать, что они предпочли бы столик, и желательно, чтобы он смотрел в сторону улицы, а не в сторону барной стойки, но со дна желудка уже поднимается кислая волна паники, и Бет может лишь молча сглотнуть. Как ягненок, которого ведут на заклание, она следом за Петрой и Джилл безропотно идет к барной стойке и забирается на свободный табурет между ними. И тут появляется Джимми.

В первый момент он приветствует их с нейтрально-оживленным выражением лица, как мог бы поприветствовать любых трех женщин, которые пришли и уселись перед ним за барной стойкой, явно не особо вникая, кто это. Но потом до него доходит. Он смотрит на Бет, и его улыбка смягчается, становясь искренней, но в следующее же мгновение ее сменяет напряженная ухмылка, выдающая изумление и неуверенность, а потом наконец его челюсти крепко сжимаются, чтобы не дать ему произнести то, что, вероятно, рвется у него с языка. «Вот черт».

— Дамы.

— Джимми, — говорит Петра.

— Бет, — говорит Джимми.

— Привет, — говорит Бет.

— Ну и какие у вас планы на вечер?

— А такие, — отзывается Петра. — Мы пришли за тобой шпионить.

Джимми разражается смехом и с удвоенным усердием принимается взбивать коктейль, приготовлением которого занят. Бет вытирает ладони о подол платья. Она даже не подозревала, что ее ладони способны так потеть.

— Что, Петра, дипломатичность — не твой конек, да? — спрашивает он.

— А я этого никогда и не скрывала, — отзывается та.

Прямолинейная и бесстрашная, Петра ни за что не станет сто раз легонько постукивать по гвоздю резиновой киянкой, если можно вогнать его куда нужно по самую шляпку одним ударом кувалды. Бет восхищается этим качеством в подруге, но сама этой чертой не обладает. Ее слишком пугает перспектива вообще промахнуться, проделать огромную уродливую дыру в стене аккурат по соседству с ее целью.

— Что пить будете? — спрашивает Джимми.

— А ты что можешь посоветовать? — интересуется Петра.

— На что вы настроены? Пиво? Вино?

— Нам бы чего-нибудь покрепче. Сделай нам чего-нибудь.

Он отливает часть напитка, который только что смешал, в небольшой стакан и ставит его перед Петрой. Та делает глоток.

— Неплохо. Эспрессо-мартини?

Джимми молча кивает.

— Вот его я и буду пить, — говорит Петра.

— И я тоже, — вступает Джилл.

— Попробуешь? — Петра протягивает Бет свой стакан с остатками мартини.

— Нет-нет, я… — начинает отнекиваться Бет.

— Она не пьет ничего кофеиносодержащего после четырех часов дня, — договаривает за нее Джимми, зная ее ответ. — А иначе потом всю ночь не будет спать. — Бет ерзает на своем табурете. — Может, чего-нибудь послаще? — спрашивает он, уже доставая бутылки.

Странно видеть его смешивающим модные коктейли. Джимми из той породы мужчин, которые всем напиткам предпочитают пиво прямо из горлышка бутылки. Причем не все эти новомодные сорта с мускатом, тыквой или голубикой. Он любит «настоящее» пиво. «Будвайзер» и «Коорс». В крайнем случае — «Вэйлс тейл», в любви к которому он признается крайне неохотно, но и то лишь потому, что пивоварня расположена в двух шагах от их дома.

И сам этот бар тоже не во вкусе Джимми. Он любит чисто мужские заведения, не обязательно спортивные пабы, хотя очень желательно, чтобы там на стене был большой плоский телевизор, по которому показывали бы игры «Ред сокс», «Пэтриотс», «Бруинс» или «Селтикс». Он любит бары, в которых темно и грязно, на барной стойке стоит стеклянная плошка со сваренными вкрутую яйцами и мисочки с соленым арахисом, деревянные половицы покоробились от пролитого пива, а из музыкального автомата звучит «Деф Леппард». В меню могут быть жареные сырные палочки и куриные крылышки с соусом баффало, но ни в коем случае ничего такого, что содержит фуа-гра или трюфельное масло. Там должен быть бильярдный стол, мишень для игры в дартс и вышибала, потому что какой-нибудь пьяница непременно затеет с кем-нибудь драку перед самым закрытием.

«Солт» — полная противоположность бару во вкусе Джимми. Медно-рыжие шары ламп свисают с металлического потолка, излучая мягкий романтический свет. Клиентура тут смешанная — часть местные, но большинство нет — со значительным перевесом в сторону женщин, и все хорошо одеты, изысканно выглядят, явно настроены цивилизованно провести вечер. Бет пробегает взглядом перечень коктейлей в меню и ахает при виде цен. При ценнике в двадцать баксов за порцию все пришедшие настроены провести вечер не только цивилизованно, но и с размахом. Она оглядывает бар, мужчин и женщин, сидящих за барной стойкой, пытаясь составить себе представление о том, какого рода публика сюда ходит. Ничего из ряда вон выдающегося она не замечает, пока ее взгляд не падает на большую плетеную сумку в виде традиционной нантакетской корзинки, которая стоит на стойке. Она принадлежит блондинке, сидящей рядом с лысым мужчиной в полосатом пиджаке. Для тех, кто действительно живет на Нантакете, это вещь просто космически дорогая. Бет видела такие сумки, только меньшего размера, которые стоили больше чем тысячу долларов.

Сама барная стойка представляет собой отшлифованную каменную плиту грубой фактуры, в которой там и сям поблескивают янтарного цвета кусочки обточенного морем стекла. Бет проводит рукой по ее прохладной поверхности. Она очень красивая, настоящее произведение искусства. Из колонок гремит техно. «Деф Леппард» здесь не услышишь.

— Вот, пожалуйста, — говорит Джимми, ставя перед Бет бокал для мартини, до краев полный розовой жидкости. — Лучший напиток в меню.

Бет делает небольшой глоток. Коктейль сладкий и пряный, явно крепкий, но не дерущий горло. Она с легкостью могла бы таким напиться.

— Приятная штука. Что там намешано? — спрашивает Бет.

— Водка, ром, чили, лайм и имбирь. Называется «Обжигающая страсть».

«Обжигающая страсть?» Что он делает? Бет чувствует себя смущенной, негодующей, а потом странно польщенной.

— Что это ты вдруг решил отпустить бороду? — интересуется Петра.

— Подумал, почему бы не попробовать, — отзывается Джимми, почесывая заросшие щетиной щеки. — Тебе нравится?

— Нет, — отрезает Петра.

Он отращивает бороду уже примерно месяц, и Бет кажется, что она ему идет, придает мужественности, маскулинности. Скрывает безвольный подбородок. И она хорошо его знает, он не просто решил попробовать. Джимми перестает бриться каждый раз, когда в его жизни настает тяжелый период — когда умер его отец, когда гребешки перестали ловиться и им не на что стало жить, когда Джессике делали операцию на ушах в Бостоне. И вот теперь. Бет улыбается про себя, довольная тем, что, по меньшей мере, их расставание стоит для него в одном ряду со смертью отца, что она до сих пор что-то для него значит. И он перестает бриться не просто из-за того, что, когда количество стресса в его жизни начинает зашкаливать, ему становится не до бритья, но главным образом потому, что борода дает ему чувство защищенности, прячет от мира. Борода Джимми — это аналог больших бесформенных черных свитеров Бет, которые она носит, потому что они скрывают ее задницу.

Но сегодня она не в одном из этих свитеров. Сегодня она в платье в стиле Голди Хоун, а Джимми с бородой. Забавно. Ей не приходило в голову, что ему тоже может быть без нее тяжело. Может быть, это не то, чего он хочет. Может быть, он тоже страдает.

Анжела проскальзывает за стойку и говорит Джимми что-то, чего Бет не может расслышать. Она смеется, и он улыбается, сверкнув своими ослепительными кривоватыми зубами. Это мимолетная улыбка, которая быстро сходит с его лица, но это же было, было. Она вызвала у него улыбку.

«Продолжай страдать. Продолжай прятаться от мира. Надеюсь, в конце концов ты станешь похож на «Гризли» Адамса»[5].

Джилл наклоняется к Бет:

— Ну надо же, какая тяга к новизне у человека.

Джимми отвлекается на парочку, сидящую по соседству с Джилл, и начинает откупоривать для них бутылку вина. Бет потягивает свой коктейль, остро ощущая, что в нескольких футах позади нее Анжела, а в нескольких дюймах перед ней ее почти уже бывший муж, что она сидит между ними. Ощущения у нее странные. Бет одним глотком приканчивает свой коктейль. Ей отвратительна мысль о том, что Анжела сейчас рассматривает ее, оценивает ее без ее ведома. Она чувствует себя обнаженной, уязвимой. Бет потирает ладони одна о другую, как будто ей холодно, и проверяет свой телефон. Сообщений от девочек нет.

Не имея возможности наблюдать за Анжелой, в чем, собственно, и заключался весь смысл этой затеи, она сидит и наблюдает за Джимми. Она не помнит, когда в последний раз так долго смотрела на него не отрываясь. До того как он ушел, они спали, отвернувшись друг от друга, — так повелось из-за того, что он храпел, и потому что от него пахло сигарами. Из-за его графика ели они вместе тоже редко, а когда это все-таки случалось, они обыкновенно устраивались с тарелками в гостиной перед телевизором и утыкались в экран. А каждый раз, когда они ругались, что в последние несколько лет случалось более чем часто, она вообще переставала замечать сам факт его существования.

И вот теперь она оказалась в первом ряду, не имея возможности занять себя чем-то иным, кроме как наблюдать за ним. Она никогда раньше не видела его за барной стойкой. Он находится в постоянном движении, уверенный, явно чувствующий себя как рыба в воде. Его руки, откупоривающие винные бутылки, разливающие мартини по бокалам, помешивающие содержимое долькой лайма, действуют умело, споро, играючи. Он знает, где стоит каждая бутылка и лежит каждый инструмент. Он назубок помнит, как смешивается каждый коктейль. Он хорош в своем деле, и она любуется им.

Она ничего этого не знала. Она испытывает удивление, к которому примешивается некоторая толика острой обиды: оказывается, она знала о Джимми не все! А ведь его даже нельзя назвать какой-то особенно сложно устроенной личностью. Еда, сон, телевизор, дети, сигары. Работа бармена — это, конечно, не нейрохирургия и не вождение гоночного автомобиля, но все равно у него явный талант. Барная стойка — узловой элемент заведения. Все крутится вокруг нее, а Джимми обеспечивает бесперебойную работу всего механизма, чтобы клиенты остались довольны.

Это кардинально отличается от промысла гребешка, которым ее муж занимался в одиночестве и под открытым небом. Она считала, что эта работа идеально ему подходит. Однако же вот пожалуйста, он работает в переполненном ресторане, в тесном закутке за барной стойкой, весело болтая с незнакомцами, смешивая девчачьи коктейли, — и, похоже, все это ему нравится. Он производит впечатление человека, находящегося в своей стихии.

Вот только одет он не так, как всегда одевался дома. Дома он носил джинсы или шорты, некогда бывшие джинсами, — потертые, с неровно обрезанными штанинами, футболки, кепку с эмблемой «Ред сокс» и грубые ботинки. Здесь же на нем рубашка в вертикальную бело-голубую полоску. Она даже отглажена. Он носит ее навыпуск, закатав рукава до локтей и расстегнув воротник на одну пуговку ниже, чем расстегнули бы большинство мужчин, так что в вырезе виднеется верхняя часть груди. Грудь у него красивая и мускулистая. С этой бородой, улыбкой, небрежно закатанными рукавами и в расстегнутой на груди рубахе он выглядит расслабленным и — она готова убить себя за это признание — сексуальным. Подогретая как минимум отчасти «Обжигающей страстью», Бет чувствует, что ее против воли влечет к нему, и в то же самое время он страшно ее злит.

Значит, тут он может быть собранным, увлеченным и умелым, а дома едва ноги передвигает и сил у него нет ни на что, кроме как лежать на диване? Значит, тут он может собраться и выглядеть презентабельно, а дома таскает заношенные футболки с пятнами от кетчупа на груди и от пота под мышками? Значит, на работе он демонстрирует живую и обаятельную часть своей личности, а ей с девочками всего этого не достается?

— Слушай, Джимми, а здесь у вас всегда так людно? — спрашивает Петра.

— Людно? Да это вообще не людно. Подожди еще часик, народ тут будет у вас за спиной в три ряда стоять.

— Ха, — хмыкает Петра.

У ее ресторана дела тоже идут неплохо, но не настолько, чтобы люди в три ряда толпились перед барной стойкой, во всяком случае в это время года.

— Ну, как тебе коктейль? — спрашивает он Бет.

— Нормально.

— Еще сделать?

— Спасибо, не надо, — отказывается Бет, подумав про себя, что хватит с нее на сегодня его «Обжигающей страсти».

— Тебе не понравилось?

— Понравилось, я просто хочу теперь попробовать что-нибудь другое.

— Может, бокал вина? Тебе точно понравится вон…

— Я в состоянии решить, чего я хочу, без твоей помощи.

— Ладно.

— Я хочу эспрессо-мартини.

— Ты точно уверена? — спрашивает Джимми.

— Точно.

Он пожимает плечами, уступая. Потом берет две бутылки и переворачивает их над шейкером из нержавеющей стали.

— Как девочки?

— Хорошо.

— Как Джессика сыграла?

— Сыграла, и ладно. Они продули.

— А Софи?

— Переживает из-за контрольной по математике, думает, она ее завалила, но я уверена, что все в порядке.

— А Грейси как?

— Хорошо. — «Она скучает по тебе. Все трое скучают».

— Ну и хорошо.

— А как поживает Бет, тебя не интересует? — осведомляется Петра.

— Разумеется, интересует. Как твои дела, Бет?

— Хорошо.

— Отлично выглядишь.

— Спасибо.

— Мне нравится твоя цепочка.

Бет накрывает ладонью медальон. Щекам становится жарко. Она почти и забыла, что надела его. Но прежде чем она успевает что-либо ответить, Анжела снова просачивается за барную стойку и что-то показывает Джимми на своем телефоне, завладевая его вниманием. Она смеется и касается его предплечья. Ладонь Анжелы на руке Джимми. Бет может пережить ее смех, улыбки, игривость и ее грудь, но что-то в этом мимолетном прикосновении, интимность этого жеста становится для нее последней каплей.

— С тобой все нормально? — на ухо спрашивает у Бет Джилл. — Что-то ты какая-то бледная.

Бет кивает и, стиснув зубы, сглатывает. Говорить она не может. Если она сейчас заговорит, то разрыдается. С какой бы целью она сюда ни явилась, сейчас ее цель — уйти отсюда, не разрыдавшись на глазах у Джимми с Анжелой.

— Думаю, тебе просто надо что-нибудь съесть.

Бет снова кивает, теребя серебряный медальон в пальцах и ненавидя ту глупышку, которая надела его на шею несколько часов тому назад.

Джимми подает Бет ее эспрессо-мартини, потом приносит всем троим их еду. Петра заказала морского окуня. Джилл, которая с апрельского собрания их книжного клуба подсела на суши, ролл с тунцом, а Бет — бургер с жареной картошкой. С жареной картошкой на трюфельном масле.

— Ну, как вам еда? — интересуется Джимми через несколько минут.

— Отличная, — отзывается Петра. — Еда просто отличная, Джимми. Кто у вас шеф-повар?

Пока Петра с Джимми обсуждают ресторанный бизнес, а Джилл переписывается с сыновьями, Бет сосредоточенно ест и пьет. После второго коктейля она ловит себя на том, что плакать ей больше не хочется. Все ее чувства как-то притупились, как будто ее, словно кокон, куда более действенный, нежели борода или черный свитер, окутал непроницаемо толстый слой электрических помех.

Она приканчивает свой третий коктейль, еще один эспрессо-мартини, когда за спиной у нее раздается возглас: «Бет!» — и она оборачивается. Это Джорджия, которая, помахав ей рукой, начинает пробираться сквозь толпу к барной стойке, задевая на ходу людей и стаканы и оставляя за собой след из пролитых напитков и недовольных лиц.

— Как я рада, что вы еще здесь! — восклицает она, отдуваясь. — Ну, как дела? Где эта метресса?

Бет с Петрой и Джилл смотрят друг на друга, потом на Джимми, который совершенно точно это слышал. Петра разражается смехом.

— Ты хочешь сказать, хостесса? — уточняет она.

— Тьфу ты! — смеется Джорджия. — А ведь я даже ничего еще не пила. Так где она?

— Ты не видела ее на входе?

— Нет, а где она?

— У тебя за спиной. У двери.

— Где?

— Такая темненькая, кудрявая. — Джорджия привстает на цыпочки и старательно щурится. — В черной блузке, — делает еще одну попытку Петра. — Джорджия качает головой, продолжая вглядываться в толпу. — С большими сиськами.

— А, поняла! — говорит Джорджия. — Профурсетка. Вот уж никогда бы не подумала, что Джимми из тех, кто западает на большие сиськи.

Бет машинально прижимает руку к собственной груди. Ну да, что уж теперь, ее бюст хоть сколько-нибудь выдающимся назвать нельзя, и Джимми действительно всегда обращал внимание в первую очередь на ноги. У Бет великолепные ноги, длинные и стройные. Она всегда любила ходить пешком: по пляжу, по ферме Бартлетта, по всему Нью-Йорку, пока не перебралась сюда.

Ей вдруг приходит в голову, что она никогда в жизни не слышала, чтобы о каком-то мужчине говорили, что он западает на глаза, или на мозги, или на характер. Она в один глоток допивает свой коктейль. Да ну их, этих мужчин. Может, оно и к лучшему. Может, без Джимми ей будет проще. Зачем ей мужчина в доме? Никто не будет разводить грязь и беспорядок и пахнуть плохо тоже не будет. И никаких больше ссор. С тех пор как он ушел, в доме мир и покой.

— Ты только не подумай, я не хочу сказать, что с твоей грудью что-то не так, — поспешно добавляет Джорджия.

— Ничего, родит — и у нее тоже обвиснут, как у нас всех, — говорит Джилл.

Шуршащее отупение алкогольной брони Бет, должно быть, дало трещину, потому что это замечание пробивает ее и поражает в самое сердце. А что, если Анжела забеременеет? Бет думает о том, что все три раза зачатие далось ей совершенно безо всяких усилий. Едва стоило им с Джимми перестать предохраняться, как все получалось с первого же раза. Перед глазами у нее все начинает плыть. Надо уходить отсюда.

— Привет, Джорджия, — говорит Джимми.

— Я на тебя зла, — заявляет та.

— Я знаю.

— Но если Бет тебя простит, то и я тоже прощу.

— Это справедливо. — Он устремляет вопросительный взгляд на Бет, как будто ждет, когда приоткроется окошко, хотя бы самую капельку.

— Бет, ты что-то опять вся бледная, — замечает Джилл.

Несмотря на то что она сидит вплотную к Бет, ее голос звучит так, как будто доносится откуда-то издалека.

— Бет, с тобой все в порядке? — спрашивает Петра.

— Что-то мне нехорошо, — еле слышно выдавливает из себя Бет.

— Я отвезу ее домой, — говорит Петра.

— А я останусь и выпью еще по рюмочке с Джорджией, — говорит Джилл.

Петра расплачивается за них с Бет, и Джорджия обнимает Бет на прощание.

— Она профурсетка, — говорит она.

— Спасибо.

— А ты королева. — (Бет улыбается.) — И мне очень нравится твое платье.

— Спасибо.

Джилл, поднявшись со своего места, тоже обнимает Бет.

— Ты отлично держалась. Я позвоню завтра.

Бет кивает. Прежде чем двинуться к выходу, она бросает взгляд на Джимми.

— Спокойной ночи, Бет, — говорит он.

— С-спокойной ночи, Джимми.

Петра берет ее за руку, и они принимаются пробираться сквозь толпу к выходу. А Джимми остается. Остается там с Анжелой. Это кажется непоправимо неправильным. Где-то под шуршанием помех ее внутренний голос исходит криком: «Не оставляй его! Не оставляй!» Но уже поздно, и на сегодня она уже достаточно съела и более чем достаточно выпила и насмотрелась на сиськи Анжелы и на улыбку Джимми, так что не остается больше ничего другого, кроме как уйти.

— Хорошего вам вечера, — слышится откуда-то позади нее голос Анжелы.

Судя по ее тону, она улыбается, а может, даже злорадствует, но Бет не проверяет. Она уже на улице и назад не оглядывается.

Петра сворачивает на подъездную дорожку, ведущую к дому Бет. Дом погружен в темноту. Девочки забыли включить свет на крыльце. Ладно, по крайней мере, они уже улеглись.

— Ты в порядке? — спрашивает Петра.

— Угу.

— Ты какая-то слишком притихшая.

— Все нормально.

— Передо мной тебе не надо держать лицо.

— Ничего я не держу. Со мной все нормально, — отзывается Бет; выговорить «не держу» у нее получается не без труда. — Я немного пьяная, но со мной все в полном порядке. Я пьяная и в полном порядке.

— Вам двоим надо как можно скорее поговорить и обсудить, что вы будете делать дальше.

— Я знаю.

— Выпей воды и ложись спать.

— Обязательно.

— Люблю тебя.

— И я тебя.

Все изменилось в июне, и Оливия, никогда прежде не бывавшая на этом крохотном островке в это время года, попросту не могла этого предвидеть. Началось все с выходных по случаю Дня памяти, когда ее уютный маленький мирок, в котором тихо и мирно текла ее незамысловатая жизнь, вдруг со всех сторон подвергся натиску пришельцев, стремительным и неукротимым потоком хлынувших на остров. Отпускники. У нее ушла пара недель на то, чтобы перестать воспринимать их присутствие как угрозу или как непрошеное вторжение на ее территорию, вернуть себе душевное равновесие и перестроить образ жизни. Однако через пару недель она наконец выдохнула, придя к выводу, что не так уж все и ужасно.

А потом наступил июль. И она поняла, что в июне были еще цветочки. Июнь — пологий холм в предгорьях Аппалачей, а июль — настоящий Эверест. Дороги в июле запружены мопедами и громадными джипами, загрязняющими чистый летний воздух своими выхлопами и орущим из окошек радио. Еще недавно полупустые и уединенные пляжи забиты семьями и их шезлонгами, зонтами, досками для серфинга, их принадлежностями для пикников и их нескончаемыми разговорами, и каждый сдающийся в аренду домик, каждая комната и подъездная дорожка заняты: жильцы отмечают свои недельные отпуска еженощными вечеринками и посиделками с барбекю на открытом воздухе.

Это и есть настоящие отпускники, и они приезжают десятками тысяч, увеличивая население острова в пять раз. Они прилетают на самолетах и приплывают на паромах, они везут с собой своих детей, собак, нянь, помощников, личных поваров и гостей. И все (за исключением собак) приезжают со своими мобильными телефонами. Оливия представляет себе геологический шельф, на котором лежит Нантакет, — хрупкий и непрочный, и она беспокоится, что он может в самом деле просесть под тяжестью всех этих туристов с их скарбом, и тогда остров окажется на дне океана. Современная Атлантида.

Столпотворение происходит даже в небе. Над головой раз в несколько минут пролетают рейсовые самолеты и частные джеты из Бостона и Нью-Йорка. Круглые сутки.

Если в июне она приспособилась, то в июле просто выживает. Она чувствует душевное родство с остальными местными, которых в толпе отпускников видно издалека, как диких лошадей в стаде цирковых зебр, но знает, что это чувство не взаимное. Хотя, прожив здесь часть зимы и всю весну, она тем самым заслужила определенное уважение, она не успела еще прожить на острове полный год. Она еще не совсем своя. Она не провела здесь достаточно времени. Но даже через год — будем честны, даже через пятьдесят лет — на нее все равно будут смотреть как на прибившуюся, приезжую, не совсем местную и абсолютно точно совсем не как на коренную жительницу (для этого на острове надо родиться).

Она уже усвоила новые привычки, которые стали ее летними правилами жизни.

Никогда не ходить на пляж с десяти утра до трех дня. В три они все уходят.

Всеми силами избегать поездок в город. Если ехать все-таки необходимо, то ни в коем случае не в обед и не после шести вечера. Иначе парковки не найдешь вообще нигде.

Ни в коем случае не ходить в супермаркет по пятницам и субботам.

На все дела закладывать на тридцать минут больше.

Эти правила она записала на листке бумаги и повесила его на стену у входной двери — юмористическое, но вполне серьезное напоминание на тот случай, если она забудется или решит, что ей море по колено. Поэтому-то она и ругает себя сейчас за самонадеянность, стоя у края стеллажа с макаронными изделиями перед банками с соусом маринара практически в самом хвосте ужасающе длинной очереди в кассу в супермаркете в разгар субботнего дня.

У нее заканчивались яйца и кофе, и она подумала, что неплохо было бы сделать на ужин салат, не вспомнив ни про календарь, ни про свои летние правила. Она не отдавала себе отчета в том, какой сегодня день, до тех пор, пока не въехала на забитую машинами парковку, и немедленно все поняла. Она заколебалась, думая, что, пожалуй, лучше забыть про салат и поехать домой, но тут женщина на «лендровере» позади нее бибикнула, чтобы Оливия проезжала вперед, и она так и поступила, подумав: «Ну ладно, переживу я это как-нибудь».

Это было час с лишним назад. Она пересчитывает свои покупки. Их четырнадцать. Если она выложит буханку хлеба и туалетную бумагу (той, что есть, до понедельника хватит), то можно перейти в очередь к экспресс-кассе, но она еще длиннее и кажется более враждебной.

— Господи, ну когда уже подойдет эта очередь, — бормочет себе под нос женщина, стоящая позади Оливии. — Я точно опоздаю.

Какое счастье, что Оливия, по крайней мере, никуда не спешит. Сегодня у нее нет фотосессии на пляже. Семья, с которой она договорилась на сегодняшний вечер, утром все отменила.

Стать профессиональным пляжным фотографом в итоге оказалось куда проще, чем она себе это представляла. Первым делом она провела небольшое предварительное исследование, обзвонив других фотографов на острове и узнав их расценки. Потом все внимательно подсчитала и прикинула, что если она будет делать по четыре фотосессии в неделю с июня до сентября, то заработает достаточно денег, чтобы на них можно было жить целый год. Более чем достаточно.

Однако в этом плане обнаружилась одна закавыка: как убедить хотя бы одного клиента, не говоря уж о четырех в неделю, отдать предпочтение именно ей, не имеющей в этой сфере ни опыта, ни образования, лишь интуитивное чувство кадра и природное умение обращаться с камерой. Для того чтобы решить эту большую проблему, она сделала две маленькие вещи. Во-первых, напечатала рекламные объявления и расклеила их по всему городу: у туристического центра, у прокатного бюро «Янгс», у «Бина», у библиотеки, у здания Торговой палаты, у паромного причала, даже здесь, у этого самого супермаркета. И во-вторых, установила цену на двести долларов ниже цены самого дешевого предложения ее потенциальных конкурентов.

На нее тут же посыпались телефонные звонки и имейлы, и, сверх ее самых смелых ожиданий, она получила столько заказов, что теперь фотосессии у нее от четырех до шести раз в неделю, нередко по две за один вечер. Одна семья даже уже забронировала время на выходные по случаю Дня труда в сентябре. Печать фотографий заказывается через Интернет у отдельной компании, так что все, что требуется от нее, — это сделать снимки на свою цифровую фотокамеру, обработать их с помощью фотошопа на компьютере и загрузить готовые изображения на сайт. Оплата тоже через Интернет, кредитной карточкой. Не надо ни посылать бумажные счета, ни ждать, когда ей по почте пришлют чек. Никаких накладных расходов, кроме платы за Интернет. Все проще простого.

Женщины, стоящие перед ней, все это время преспокойно болтают, словно их ни в малейшей степени не волнуют ни длиннющая очередь, ни возрастающее нетерпение толпы вокруг. Одна натуральная, судя по всему блондинка, одета в черную хлопчатобумажную майку без логотипов и прочих украшательств, белую хлопчатобумажную юбку и шлепанцы, на остальных одежда для занятий йогой. Ни броских украшений, ни дизайнерских вещей, ногти без маникюра, и сумочки, судя по виду, стоят меньше пятидесяти долларов. Местные.

— Это глупо, что я не хочу обращаться к Роджеру?

— Нет, разумеется, нет.

— Все прошлые разы мы обращались к нему, и все всегда выходило отлично. Не знаю, у меня такое чувство, что я ему изменяю, но просто странно будет, если мы придем без Джимми.

— Я понимаю.

— Он первым делом спросит: «А где Джимми?» — и тогда мне придется признаться, что он не придет, и это будет странно.

— Так обратись к кому-нибудь другому. Он ни о чем даже не узнает.

— Здесь все всё знают.

— Это да. Ну, тогда он, скорее всего, уже и так в курсе про вас с Джимми.

— Наверное.

— Ты знаешь, ему наверняка не будет до этого никакого дела. Такие вещи случаются сплошь и рядом. По-моему, он и сам только что развелся, если я не ошибаюсь.

— По-моему, нет.

— Развелся. Его жена уехала с острова, перебралась в Техас.

— А, ну да, точно. И к кому бы ты тогда на моем месте обратилась?

— Не знаю, спроси лучше у Джилл. Они прошлым летом у кого-то снимались.

— Они снимались у Роджера.

— А-а.

— Я знаю, что не надо бы тратить на это деньги, но мне нужны фотографии. Они будут служить мне визуальным напоминанием, что мне и без него хорошо, что зато у меня есть мои замечательные девочки и что для того, чтобы быть счастливой, он мне совершенно не нужен.

— Визуализация — дело хорошее.

— Это мой первый шаг по направлению к новой жизни.

— Ты воплощаешь в жизнь то, что рисуешь в своем воображении.

— Угу. И мне необходимо сделать это как можно скорее. Эти пустые рамки на стене в коридоре действуют на меня угнетающе.

— Почему бы тебе не попросить Грейси нарисовать какие-нибудь картинки, которые можно было бы временно туда вставить?

— Я просила, она отказывается. Все трое отказываются. Они страшно злы на меня за то, что я порвала наши семейные фотографии. И я их не виню. Это было глупо с моей стороны.

— Это со стороны Джимми было глупо изменять тебе. Так что у тебя теперь руки развязаны.

— Тише ты!

— Что такое?

— Мы в супермаркете, тебя кто-нибудь услышит.

— О господи. Все и так всё знают.

— Наверное, ты права.

Оливия теребит сумочку, в которой лежит ее рекламная листовка. Стоило бы похлопать блондинку по плечу и протянуть ей листовку, но такое поведение кажется ей слишком нахрапистым. К тому же ей не хочется ни перебивать, ни признаваться в том, что она стала невольной слушательницей их личного разговора. Она решает не лезть не в свое дело и надеется, что блондинка заметит ее объявление, висящее на доске у выхода.

Их очередь наконец-то выползает из-за стеллажа с макаронными изделиями, и теперь Оливия может видеть очереди ко всем кассам в магазине. Слева от нее она замечает какую-то женщину с сыном. Ему лет шесть или семь, и он сидит на детском сиденье в тележке для покупок. Его длинные загорелые ноги болтаются, практически доставая до пола. Он крутит вертушку, прижимая ее к носу. Аутизм.

Он настолько затянут во вращающийся мир размытых переливчатых красок, что, кажется, не замечает ни длинной очереди, ни толп раздраженных людей вокруг него, ни режущего глаз света, ни Майкла Бубли, перепевающего Тони Беннетта из динамиков. А потом вдруг что-то меняется. То ли он понимает, что проголодался, то ли ему становится скучно, то ли он ненавидит Майкла Бубли, то ли ярлычок футболки наконец раздражает его кожу сильнее, чем он в силах вытерпеть. Кто знает, почему именно? Он швыряет вертушку на пол и, заткнув уши большими пальцами рук и зажмурившись, открывает рот и начинает вопить.

Мать поднимает вертушку и крутит ее, поднеся к его лицу, в попытке вновь поймать его на крючок ее очарования, но мальчик упорно не желает открывать глаза. Она пытается успокоить его, силится сама сохранить спокойствие, убеждая его, что они уже скоро будут дома, но его заткнутые уши одинаково глухи как к доводам логики, так и ко лжи. Она не делает попыток прикоснуться к нему. Оливия-то знает, что это, скорее всего, только ухудшит ситуацию. Намного ухудшит.

Но со стороны это выглядит так, будто мать ничего не делает. Как будто она не обращает на сына внимания.

Оливия видит косые взгляды и слышит осуждающие шепотки, которые расползаются по всей длине очереди.

«Он уже слишком большой, чтобы закатывать такие скандалы».

«Я бы никогда в жизни не позволила своим детям так себя вести».

«Какая невоспитанность».

«Что же это за мать такая?»

Они не понимают. А вот Оливия понимает. Эта мать, которая стесняется схватить сына в охапку и вытащить на улицу, сейчас делает то, что на ее месте делала бы любая мать ребенка с аутизмом в очереди на кассу с полной тележкой продуктов. Она глубоко дышит, с такой силой, что белеют костяшки пальцев, держась за ручку тележки и за остатки своего мужества, и молится.

«Господи, пожалуйста, пусть он успокоится».

«Господи, пожалуйста, пусть скорее подойдет наша очередь, пока у меня самой не случился нервный срыв».

«Господи, пожалуйста».

— Очень его понимаю, — говорит женщина в одежде для йоги. — Если наша очередь на начнет продвигаться хотя бы капельку быстрее, я тоже сейчас завизжу.

— Какой же ты будешь после этого йог? — хмыкает ее светловолосая подруга, та самая, которой нужны фотографии.

— Неважнецкий. Зато это поможет мне выпустить всю негативную энергию, которую я впитала за то время, что стою здесь. В этом магазине моя четвертая чакра блокируется просто намертво.

Блондинка смеется. Оливия улыбается. Пока они стоят в очереди, блондинка пристально наблюдает за мальчиком и его матерью. На ее лице нет ни намека на осуждение, оно выражает скорее острый интерес, даже удивление. Оливии до смерти хочется узнать, что она думает, но она ничего не говорит.

Наконец Оливия все-таки оказывается у кассы. Она дружески здоровается с кассиром, укладывает свои покупки в холщовую сумку, доносит их до своего джипа и едет домой.

Тридцать минут — и она там.

Сейчас девять пятнадцать, и Бет уже высадила девочек у местного общественного центра. Грейси с Джессикой там нравится, а вот Софи терпеть его не может. Игры, поделки и прочие подобные развлечения она явно переросла уже к концу прошлого лета, в свои двенадцать, когда начала жаловаться, что в городском лагере «скучища». Что ж, если в прошлом году была скучища, то в этом просто мучение. Но что поделать, если именно там во время каникул организуют городской лагерь для ребят, которые еще недостаточно взрослые, чтобы устроиться куда-нибудь подрабатывать на лето. Пусть уж лучше ее старшая дочь мучается в общественном центре, чем весь день слоняется по дому, точно так же изнывая от скуки и мучаясь.

Высаживая девочек на парковке общественного центра, Бет пожелала всем троим:

— Хорошо вам провести время!

Джессика с Грейси улыбнулись и помахали ей руками на прощание, Софи же ответила:

— Можешь не беспокоиться, мне там точно хорошо не будет! — И хлопнула дверцей машины.

Ох уж эти подростки.

Городской лагерь работает до двух. У Джимми сегодня выходной, и он предложил забрать девочек из лагеря, провести с ними вечер, а потом сводить поужинать в «Бразерхуд». Он пообещал, что привезет их домой к восьми.

Так что у Бет в распоряжении почти одиннадцать часов, и она может заняться чем угодно. Полная свобода. Еще неделю назад она воспользовалась бы этой возможностью, чтобы устроить уборку, что-нибудь масштабное, например перемыть все окна, или обработать средством от плесени уличную мебель на террасе, или выполоть сорняки на участке. Но она начала читать «Писательство до костей», просматривать свои тетради, свои старые стихи, свои рассказы, многочисленные неоконченные зарисовки и поняла, что получает от этого удовольствие. И она снова начала мечтать.

Так что она решает, что окна, плесень и надоедливые сорняки могут и подождать. Вместо всего этого она едет в библиотеку, чтобы там спокойно и без помех заняться писательством. Сегодня она чувствует себя готовой сдуть пыль с той творческой части себя, которую задвинула в дальний угол много лет назад, и посмотреть, способна ли она еще на что-нибудь. Она наконец выделила себе пространство и время исследовать тот эмоциональный голос внутри себя, который оказался случайно заглушен — сначала придушен в угоду требованиям материнства, а потом ее так заел быт, что она и сама о нем уже не вспоминала.

Бет поднимается на второй этаж и устраивается за внушительным деревянным столом, намного превышающим размерами тот, что стоит у нее в столовой, лицом к такому же громадному окну, футов по меньшей мере восьми в высоту. Оно открыто, и с улицы веет свежим утренним ветерком. Кроме того кресла, в котором сидит она, вокруг стола стоят еще девять ровно таких же. Все они не заняты.

Она вытаскивает из сумки тетрадь на пружине, ту самую, что была куплена много лет назад, и раскрывает ее на первой чистой странице. Давненько она не писала ничего, кроме своего имени и сумм на чеках, которыми оплачивала счета. Ее переполняет нервное возбуждение. Она вытаскивает свою любимую ручку и смотрит на чистый лист, пытаясь придумать, с чего начать. Ей всегда было трудно начинать. Она барабанит по зубам кончиком ручки — эту привычку она приобрела еще подростком, сражаясь с домашними заданиями, — и мамин голос в ее голове немедленно произносит: «Не надо так делать, Элизабет» — и она подчиняется.

Она бросает взгляд на часы на стене. Они показывают девять двадцать пять. Как и стол с окном, часы здесь тоже больше обычных. Массивные, в дубовом корпусе, с римскими цифрами на циферблате из слоновой кости. Деревянные панели украшены затейливой резьбой, которая похожа на кудрявые океанские волны. Часы кажутся старинными, и, скорее всего, они действительно старинные, с прошлым, имеющие историческую ценность, но Бет не знает какую. Сегодня в библиотеке безлюдно и тихо, так тихо, что она слышит, как тикают часы.

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Интересно, почему в библиотеке сегодня так пусто? Она глядит в окно. На голубом небе ни облачка, веет легкий ветерок. Идеальная погода для пляжа. Пожалуй, вот чем она может заняться в свой свободный день. Она может пойти на пляж! Бет отодвигает стул, но не успевает она закрыть ручку колпачком, как понимает, что́ на самом деле стоит за этой внезапной идеей. Страх. Страх перед этой чистой страницей. К тому же это глупая внезапная идея — идти на пляж в разгар дня в июле, чтобы конкурировать там за клочок песка с отпускниками. Все сейчас именно там. Она не настолько глупа, чтобы ввязываться в это безумие.

Она придвигается обратно, умостив ноги под столом, и пытается усесться поудобнее. Так, ладно. За дело. Но за какое именно? Чего она хочет? Продолжить один из своих неоконченных рассказов? Тогда надо было взять их с собой. Где будет происходить действие? Здесь, на Нантакете? Или, может, в Нью-Йорке? Вопросы возникают один за другим, эхом отзываясь у нее в голове и парализуя руку.

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Может, сделать какое-нибудь упражнение из «Писательства до костей»? Размяться, разогреть перо, так сказать. Ей вспоминается, что именно таким образом она раньше и начинала.

Она расстегивает свою сумку — объемистый черный потрепанный нейлоновый баул. Его ей кто-то подарил. Джорджия? Это было так давно, что она уже даже не помнит. Это был подарок к рождению Софи. Ее баул — на самом деле сумка для подгузников. Джилл считает, что это просто позорище.

Бет согласна, сумка не самая изящная, и да, надобности носить с собой подгузники у нее давно нет, поскольку даже ее младшенькая уже несколько лет как приучена к горшку, но ей нравится широкий ремень, то, что сумка сшита из водонепроницаемого материала и с нее легко стереть влажной салфеткой практически любую грязь, что внутри у нее уйма практичных кармашков. В кармашке для детского рожка она теперь носит бутылку с водой. В кармашке для влажных салфеток очень удобно разместился кошелек. В отделении на молнии, где она раньше держала пустышки, теперь живет мобильный телефон. А в среднее отделение она сваливает все остальное.

Все остальное, но, кажется, не «Писательство». Книги там нет. Она забыла захватить ее. Черт. Может, съездить за ней домой? Бет смотрит на лежащую перед ней на столе тетрадь.

Пустую.

Ей нужна книга. Но если она уедет, то уж точно не вернется назад. Если она уедет, то уже через двадцать минут на ней будут желтые резиновые перчатки и ведро с хлоркой в руках. Она крепко ставит ноги на пол, как будто это два якоря, и глубоко дышит. Она остается.

Она решает, что хочет продолжить свой рассказ про мальчика, который находил утешение и смысл в воображаемом мире, где цвета способны были испытывать эмоции, вода умела петь, а мальчик мог становиться невидимым. Но потом она вспоминает мальчика, которого однажды видела на пляже, его странную даже для ребенка увлеченность и восторг, с которыми он выкладывал в линию белые камешки, и их мимолетный контакт, который оставил у нее ощущение общего секрета. Оба этих мальчика — воображаемый и настоящий — не дают ей покоя и завораживают ее. Возможно, у нее получится каким-то образом их объединить. Но каким?

Бет барабанит ручкой по зубам и думает о совете: «Пишите про то, что знаете». Что она знает? Она утыкается взглядом в девственно-чистую страницу своей тетради.

Потом снова смотрит на часы и вздыхает. Десять двадцать пять. Может, лучше пойти в «Бин», взять себе кофе и что-нибудь перекусить. Может, это именно то, что ей нужно: кофеин, еда и смена обстановки. Может, здесь просто неподходящая атмосфера. Она оглядывается вокруг: сливочно-белые полки, плотно заставленные книгами в твердых переплетах, персидские ковры, на стенах живописные портреты знаменитых писателей: Ральфа Уолдо Эмерсона, Генри Дэвида Торо и Германа Мелвилла — и эти проклятые часы. Все это слишком серьезное, слишком академичное, слишком угрожающее. Слишком давящее.

У нее довольно причин уйти, предлогов от нелепых до веских, и тем не менее она остается. Она хочет писать. Она обводит взглядом вокруг себя, глядя на все эти книги на полках. Их тут сотни, и каждую кто-то написал. Она решает воспринимать их не как угрозу, а как вдохновляющий пример. Чем она хуже?

Ее взгляд останавливается на книге, выставленной лицом к ней в стеллаже у окна, на второй полке сверху. «Осада». Обложка в серо-белых тонах, на ней черно-белая фотография маленькой девочки. Девочка чем-то напоминает Софи, когда та была малышкой, но внимание Бет привлекает не это неуловимое сходство. Ничто из этого — ни название, ни обложка, ни даже фотография девочки — не кажется ей ни примечательным, ни особенно интригующим, и тем не менее что-то притягивает ее, можно даже сказать, завораживает.

Она заставляет себя отвести взгляд и продолжить разглядывать другие стеллажи. Но там нет книг, которые стояли бы обложкой к ней. Ни одной. Она возвращается к «Осаде», снова поймав себя на том, что не в силах отвести взгляд, не потому, что это повод отвлечься, как ее сумка или злополучные часы на стене, и не ради того, чтобы не смотреть на чистую страницу, но потому, что книга странным образом притягивает ее.

Примерно то же чувство у нее было, когда она встретила Джимми. Это было поздним вечером в «Чикенбоксе», легендарном нантакетском баре. Она не могла оторвать от него глаз. И это было не потому, что он был привлекательным, хотя он был. В то лето на Нантакете отдыхала уйма привлекательных одиноких парней, куда ни брось взгляд. И не потому, что она перебрала с пивным желе, хотя она перебрала. В тот вечер для нее не существовало никого, кроме Джимми. Все происходившее в баре было шуршанием помех, а Джимми был чисто звучащим каналом. Он словно приворожил ее, как будто был магнитом, который тянул ее к себе.

Вот так и сейчас с этой книгой на полке. Бет смотрит на нее, завороженная ее обыкновенной, простой обложкой, и думает, о чем она может быть. Потом немалым усилием воли стряхивает с себя чары и возвращается к своей пустой странице.

Пустая. Пустая. Пустая-препустая.

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Она вскидывает глаза на книгу. Теперь у нее такое чувство, что девочка с обложки смотрит на нее.

Только этого еще и не хватало.

Она подходит к стеллажу и возвращается на свое место с книгой. «Осада», автор Клара Клейборн Парк. Документальная история, написанная матерью о ее аутичной дочери. Бет понравилось «Загадочное ночное убийство собаки», но аутизм — это не та тема, о которой она готова читать добровольно. Впрочем, написать первую страницу величайшего американского романа ей сегодня явно не суждено. И надраивать дом она тоже не станет. Бет надевает на ручку колпачок, раскрывает книгу и погружается в чтение.

Дэвид идет за Оливией в кухню, держась чуть позади и на ходу оглядываясь по сторонам: видимо, наметанным взглядом оценивает состояние полов и оконных рам, прикидывая текущую стоимость дома. Привычка — вторая натура. Она наливает бокал вина и протягивает ему.

— Дом неплохо выглядит.

— Спасибо. Есть хочешь? Я сделала салат, — говорит она.

— Нет, я по дороге купил себе сэндвич с омаром. Хорошее вино. Вот, держи, это тебе.

Он протягивает ей небольшой белый бумажный пакет.

— Ой, моя любимая помадка. — Она с улыбкой встряхивает пакетик, еще до того, как открыть его, уже зная, что там окажется, и видит кусок шоколадной помадки.

— Хорошо выглядишь, — говорит он.

— И ты тоже.

Это правда. На нем расстегнутая клетчатая хлопчатобумажная рубашка навыпуск поверх серой футболки, джинсы и черные итальянские кожаные туфли. Волосы, черные, но уже начинающие седеть на висках, намного длиннее, чем он носил раньше. Густые и прямые, раньше короткие, теперь, успев за это время отрасти, они лежат небрежными естественными волнами. Оливии это нравится.

В остальном это все тот же Дэвид. Его оливковая кожа, его очки в роговой оправе, его выступающий кадык, его карие глаза, как у нее, только темнее. Как у Энтони. Потом она замечает его руки — непривычно голые без кольца.

— Прости, что я без звонка, но мне действительно надо было с тобой увидеться, а я подумал, что ты можешь сказать мне, чтобы не приезжал.

— Тогда идем в гостиную.

Он идет за ней, и они садятся на диван — рядом друг с другом, но на вежливом расстоянии. Дэвид вскидывает глаза на стену над камином, где висит фотография Энтони. На его лице отражаются любовь, радость и горе, все это одновременно и в равных пропорциях, как будто эти эмоции борются внутри его за то, какая из них завладеет им полностью. Он шумно и протяжно выдыхает, потом делает глоток вина.

— Я переезжаю.

— Куда? — спрашивает Оливия, в глубине души вдруг испугавшись, что он скажет: «Сюда».

— В Чикаго.

Она все еще не отошла от удивления, вызванного его неожиданным появлением, тем, что он здесь, сидит рядом с ней на диване в гостиной. А теперь еще и это. Родившийся и выросший неподалеку от Бостона, окончивший Бостонский колледж и с тех самых пор занимающийся продажей недвижимости вместе с родителями и братом, Дэвид накрепко связан с Бостоном. Если, увидев его на пороге, она была удивлена, то эта новость стала для нее шоком.

— Почему именно в Чикаго?

— Даже не знаю. Там Салли, а он все время предлагает мне переехать туда и работать на него. Главным образом потому, что это не Хингем. Мне надо оттуда уехать. Там все напоминает мне об Энтони.

Он снова вскидывает глаза на фотографию над камином, как будто включает Энтони в разговор, потом переводит взгляд обратно на Оливию.

— И о тебе, Лив. Все напоминает мне об Энтони и о тебе.

В гостиной повисает молчание. Оливия забывает про свое вино и помадку. Она смотрит Дэвиду в глаза и ждет, ничего не говоря, надеясь не спугнуть то, что он наконец готов произнести.

— Мне нужно уехать куда-нибудь, где я не буду в каждой комнате видеть вас с Энтони. Сейчас, если даже я просто прохожу мимо его комнаты, это выбивает меня из колеи на весь день. Это ужасно. И дело не только в доме, дело во всех. Мои родители и Дуг, они говорят со мной такими печальными сочувственными голосами и смотрят на меня с обеспокоенным видом, и я, наверное, на их месте вел бы себя точно так же, но я не могу этого больше выносить. Я не могу до конца жизни быть тем самым бедолагой, понимаешь?

Оливия кивает. Уж кто-кто, а она понимает.

— Я не могу быть тем самым бедолагой каждый божий день. Я хочу быть Дэвидом Донателли. — На собственном имени голос у него срывается, и он утирает глаза. — Я уже почти не помню, кем я был когда-то. Я думал, со временем станет легче, но почему-то не становится. Даже близко.

— Я знаю, Дэвид. Я знаю.

— Мне даже пришлось начать покупать другой стиральный порошок, потому что от меня пахло вами. Это бред, да?

Оливия качает головой. Это не бред. Она сделала то же самое.

— Ну вот, отсюда и Чикаго, — произносит он так, как будто это очевидный ответ, как дважды два — четыре.

— Мне переезд помог. И тебе тоже поможет.

Переезд на Нантакет спас ее от встреч со всеми, кого она знала, от исполненных лучших побуждений, но больно ранящих добрых пожеланий и жалостливых взглядов, от невозможности не нюхать его подушку и не гладить его обувь, от жизни в выкрашенных в яркие тона стенах, которые должны были быть их счастливым семейным гнездышком. Она поражена, что они с Дэвидом, оказывается, испытывают одни и те же чувства. А еще больше она поражена тем, что он сейчас сидит здесь, перед ней и открыто говорит об этих чувствах вслух. Общается.

Ах, если бы.

— И потом, зачем мне одному теперь четырехкомнатный дом в пригороде? Пора перебраться в какое-нибудь более скромное жилье, так ведь?

— Ты продаешь дом?

Ситуация на рынке сейчас такая, что продавать невыгодно, и Оливия ожидала, что он не станет спешить с продажей дома, а будет пока сдавать его в ожидании, когда цены пойдут вверх.

— Дуг уже выставил его на продажу. Я могу на время перевезти твои вещи к нему, если хочешь.

— Ладно.

— А ты? Ты не собираешься переехать куда-нибудь в другое место?

— А куда мне ехать?

— Ну, может, обратно в Джорджию, поближе к твоим маме и сестре.

Когда-то она думала, что в конце концов вернется домой, в материнские объятия, в свою детскую комнату, в особенности в те первые холодные мартовские недели. Но теперь она понимает, что не вернется. Погостить на время — да, а переехать насовсем — нет. Там ей гарантировано именно то, от чего сейчас пытается убежать Дэвид: исполненная самых благих побуждений жалость, бесконечные напоминания о ее горе и утрате.

— Нет, мне здесь нравится, — говорит она.

— Как ты справляешься? Я имею в виду, финансово. Я знаю, мы договаривались о шести месяцах, но, если тебе нужно…

— Все в порядке. Я снова начала фотографировать. Делаю пляжные фотосессии. Денег хватает.

— Точно?

— Да, я хорошо зарабатываю.

Он снова вскидывает глаза на портрет Энтони.

— Уверен, у тебя отлично получается.

Она улыбается:

— Пока свои деньги назад никто не требовал.

Он обводит гостиную взглядом, вновь превратившись в профессионала, но, может, отчасти и ради того, чтобы не смотреть на Оливию рядом с ним на диване и Энтони на стене.

— Я думал, ты тут все переделаешь.

— Эй!

— Нет, тут очень симпатично. Я имею в виду, в этом доме сейчас очень мало от тебя.

В Хингеме она первым делом, переехав, перекрасила все комнаты в разные цвета. Золотисто-желтый, ярко-голубой, цвет морской волны. Теплые уютные стены, обнимавшие каждую комнату. Здесь же все стены остаются некрашеными, белыми. Вся мебель, картины, безделушки — скромные и нейтральные, те же самые, которыми они наспех обставили дом сразу после покупки, чтобы могли заселиться первые жильцы.

— Она мне нравится, — говорит он, кивая на стеклянную миску на кофейном столике, с горкой наполненную круглыми белыми камешками.

Она приносит их отовсюду.

— Спасибо.

— И вообще мне здесь нравится. Я всегда думал, что когда-нибудь мы будем тут жить. Вместе.

— Я тоже так думала.

— У нас были мечты, до того как…

«До того как…» Эти слова повисают в воздухе, не требуя продолжения.

Дэвид склоняется над столиком и берет из миски камешек. Он зажимает его в кулаке и закрывает глаза, как будто загадывает желание. Потом открывает их и возвращает камешек в миску.

— Уже поздно, — говорит он, глядя на часы. — Если я хочу успеть на последний паром, мне пора идти.

— Можешь остаться, если хочешь.

Он склоняет голову набок и пристально смотрит на нее, не до конца понимая, как расценивать это приглашение.

— В гостевой комнате даже постель застелена. Ты не помешаешь.

На его лице отражается облегчение. И разочарование.

— Ты уверена?

— Да, а завтра с утра можем сходить в «Бин» перед тем, как ты уедешь. Как в старые времена.

Он улыбается:

— Я с радостью. И можно мне еще вина, если у тебя осталось?

Чем-то внезапно разбуженная, Бет подскакивает в постели и, затаив дыхание, прислушивается с широко раскрытыми глазами. Что это было? Она смотрит на будильник. 3:23. Ну вот, опять! Сердце у нее готово выскочить из груди. Она садится прямее, глаза раскрываются еще больше.

Кто-то ходит там, внизу, кто-то большой и грузный, не одна из девочек. С тех пор как Бет переехала сюда, она никогда ничего не запирала — ни дом, ни машину. И она не знает никого, кто запирал бы. На Нантакете дома и машины запирают только отпускники. Заходи кто угодно. Снова эти тяжелые шаги! Вор? Насильник?

Джимми?

Она с колотящимся сердцем выходит из спальни, жалея, что она единственный взрослый человек в доме и нельзя послать вниз посмотреть, что происходит, кого-то другого. Дойдя до лестницы, она останавливается на верхней ступеньке и прислушивается. Ничего не слышно. Может, ей просто почудилось? В последнее время ей снятся такие яркие сны. Может, и шум внизу ей тоже приснился? Она уже разворачивается, чтобы вернуться обратно в постель, как вдруг слышит скрип половицы. Не почудилось. Не приснилось.

Перед тем как двинуться вниз по ступенькам, Бет замечает в коридоре теннисную сумку Джессики. Она расстегивает молнию, достает дочкину ракетку и выставляет ее перед собой, словно меч. Не очень понятно, чем ей поможет теннисная ракетка, если она в самом деле обнаружит в доме вора или насильника (подача никогда ей особенно не удавалась), но не с пустыми руками она чувствует себя несколько уверенней.

Держа свой меч-ракетку наперевес, она на цыпочках спускается по лестнице и через темную гостиную идет в кухню. Там, досчитав до трех, она включает свет, и вот он, голубчик, улыбающийся и застигнутый с поличным. И вдрызг пьяный.

— Джимми, какого черта ты здесь делаешь?

Он жмурится и моргает, потом прикрывает глаза ладонью, пытаясь защититься от внезапно вспыхнувшего электрического света, ослепительно-яркого после кромешной темноты. Лицо у него блестит от пота, кепка с эмблемой «Ред сокс» перевернута козырьком назад и сдвинута набекрень, от него несет табаком и перегаром.

— Я пришел передать тебе вот это.

Он протягивает ей белый конверт вроде того, в какие вкладывают поздравительные открытки.

— О нет. Иди и скажи своей подружке, что день рождения у меня в октябре и никакие открытки от нее мне не нужны.

— Это от меня, и она не моя подружка. — У Бет замирает сердце. Если он сейчас скажет: «Она моя невеста», Бет изобьет его до смерти этой теннисной ракеткой. Честное слово. — Мы разошлись. Я от нее съехал.

Кровь приливает обратно к ее голове. Руки, сжимающие ракетку, слегка расслабляются.

— Ну, мне жаль, что у вас ничего не вышло, но ты не можешь вот так взять и просто вернуться сюда.

— Я и не собираюсь. Я просто хотел отдать тебе это.

Он сует ей конверт.

Опасаясь прикоснуться к тому, что скрывается внутри, Бет осторожно протягивает ракетку, и Джимми кладет на нее конверт. Вытянув ракетку перед собой, как будто несет дохлую мышь или что-нибудь омерзительное и потенциально ядовитое, Бет отходит в другой конец кухни и сбрасывает конверт на обеденный стол.

— Вот, я его взяла. Теперь можешь уходить.

Она указывает ракеткой на дверь.

— Давай сначала поговорим?

— Ты не в том состоянии, чтобы вести с тобой разговоры.

— Я в полном порядке.

— А по запаху и не скажешь.

— Пожалуйста.

— Сейчас четвертый час ночи.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— У тебя были месяцы, чтобы со мной поговорить. Ты прибежал ко мне только потому, что твоя подружка тебя выставила.

— Она не моя подружка, и она меня не выставляла. Это я от нее ушел. Сам.

— Уходи, — говорит Бет так настойчиво, как только может, не повышая голоса. Не хватало только разбудить девочек.

— Ты откроешь конверт до того, как я уйду?

— Нет.

Она поворачивается к двери. Если он не намерен уходить, значит уйдет она. На часах четвертый час ночи. Она возвращается в постель.

— Бет! — Он ловит ее за руку, не давая уйти. — Посмотри на меня.

Она вскидывает на него глаза.

— Я скучаю по тебе.

— Скучай дальше.

— Я правда скучаю.

— Ты скучаешь по мне только потому, что у тебя никого нет.

— Я все это время скучал по тебе.

— Уходи.

Не отпуская ее руки, он притягивает ее к себе и целует.

От него пахнет потом, пивом и сигарами. Ей следовало бы испытывать к нему отвращение и чувствовать себя оскорбленной. Ей следовало бы вышвырнуть этого жалкого пьяницу за порог, предварительно ударив его по голове ракеткой-мечом. Но вопреки всякой логике она выпускает из рук свое оружие и растворяется в его поцелуе.

Теперь он стаскивает с нее ночную рубашку, и она не сопротивляется. Он по-прежнему целует ее, царапая ей лицо своей бородой, и она отвечает на его поцелуи, а где-то в ее голове возмущенный внутренний голос вопит: «ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ?!» Однако второй голос, представляющий другую часть ее существа, вполне спокойно ему отвечает: «Ш-ш-ш, мы поговорим об этом потом. А теперь умолкни и расстегивай его ширинку».

В следующее мгновение они уже лежат на кухонном полу. Она голая, его джинсы спущены ниже колена, но ботинки и рубашка по-прежнему на нем. За все пятнадцать лет, что они знакомы, они ни разу не делали это на кухонном полу. Вообще говоря, она никогда не бывала голой за пределами своей спальни и ванной.

Он овладевает ею торопливо, жадно и без прелюдий, и, несмотря на то что лежать на твердом полу больно и все заканчивается примерно через минуту, это неожиданно хорошо. Абсолютно глупо и, вероятно, опрометчиво, но неожиданно и несомненно хорошо.

Бет вдруг мерещится какой-то звук наверху. Неужели проснулся кто-то из девочек? О господи, они с Джимми слишком шумели, и теперь кто-то из девочек, похоже, спускается по лестнице, чтобы посмотреть, что происходит! Бет спихивает Джимми с себя и принимается поспешно натягивать трусы и ночную рубашку.

— Быстрее, кажется, мы разбудили девочек! — шепчет она. — Надевай штаны!

Он прислушивается и не делает никакой попытки одеться.

— Я ничего не слышу.

Он прав. Все тихо.

— Тебе лучше уйти.

— Хорошо, но можно, мы сначала поговорим?

Джинсы у него по-прежнему находятся где-то в районе коленей.

— Не сейчас. Как-нибудь потом. В дневное время, когда ты будешь трезвый и в штанах.

Он ухмыляется той самой шальной ухмылкой, от которой она до сих пор теряет разум.

— Договорились.

— А теперь уходи.

— Хорошо, хорошо. Где моя бейсболка?

— Вон она.

Бет указывает на столешницу, куда бросила ее.

Он надевает ее на голову, на сей раз козырьком вперед и ровно.

— Я скучал по тебе.

— Иди.

— Ладно. — Он подходит к двери. — Но мы ведь увидимся, да?

Она кивает, и он уходит. Бет очень надеется, что он достаточно протрезвел, чтобы благополучно доехать туда, где он теперь живет. Она задается вопросом, где это. И о чем он хочет поговорить. И что это такое только что между ними произошло.

Та часть ее существа, которой придется смотреть в глаза Петре и остальным подругам, даже Джорджии, чувствует себя глупой и пристыженной. Та ее часть, которая постоянно ощущала какую-то угрозу, как будто ее вынудили вступить в непрошеное соревнование с этой потаскухой Анжелой, торжествует победу. Оставшаяся же ее часть пока не знает, что и думать о том, что только что произошло.

Она подходит к кухонному столу, берет конверт и раскрывает его.

Половина одиннадцатого утра. Бет в библиотеке. Она пишет. То, что она пишет, начиналось как небольшой рассказ, идею которого она увидела во сне, но он стремительно перерастает в нечто иное, нечто большее, то ли в серию рассказов, связанных сквозным сюжетом, то ли в повесть, а может, даже в полноценный роман. Она пока еще не знает.

Она пишет о мальчике с аутизмом, но его история отличается от истории героев «Осады» и «Загадочного ночного убийства собаки», да и всех других книг об аутизме, которые она успела прочитать. История, которую она пишет, — о мальчике с аутизмом, который не говорит, и все же она рассказывает ее от его лица, дав голос этому безгласному ребенку.

Сегодня она пишет в своей тетради, а не на ноутбуке Софи. Пишет она существенно быстрее, чем печатает, но, даже несмотря на это, не поспевает записывать слова с такой скоростью, с какой они возникают в ее воображении, и так крепко сжимает ручку, что у нее начинает сводить пальцы. Она делает перерыв, чтобы размять руку, и пробегает глазами по своему описанию того, как именно, по мнению ее героя, работает его мозг.

25 января 2004 года

Вчера был не самый лучший день. У меня случилась отвратительная дичайшая истерика. Они происходят все чаще и чаще. Мой психотерапевт считает, что мне пора начать принимать антидепрессанты. По-моему, это какая-то извращенная шутка. Все это время я мечусь в поисках ответов, стучусь во все двери и молюсь, чтобы наконец нашлось лекарство, которое все исправило бы, и это вот ответ на все мои чертовы молитвы? У Энтони аутизм, поэтому давайте Я буду принимать антидепрессанты — и все, проблема решена!

А как насчет лекарства для НЕГО? А? Только чтобы оно действительно работало, пожалуйста. Как насчет средства, которое заставит его говорить, строить башни из кубиков и прекратить щелкать выключателями, вопить и скрипеть зубами? И чтобы оно еще при этом не превращало его ни в зомби со стеклянными глазами, ни в безумного психопата? А? Чтобы его не рвало от него фонтаном на все вокруг, включая меня? А?

Но нет, давайте лучше будем пичкать лекарствами МЕНЯ. Ну вот, так-то лучше.

У Энтони случается как минимум одна истерика в день, а теперь еще и у меня случается как минимум одна истерика в день, но с его истериками мы справиться не можем, поэтому давайте будем справляться с моими. Давайте сначала починим меня, а уж потом все вместе займемся аутизмом Энтони.

В прошлом месяце мой психотерапевт выписала мне рецепт на «Целлекс». Я его выкинула. Я вижу ее логику, и она не вызывает у меня ничего, кроме ненависти. Я очень стараюсь не возненавидеть ее саму. Если у меня депрессия, так тому и быть. Странно было бы не быть в депрессии при такой-то жизни. Пожила бы она моей жизнью, тоже очень скоро впала бы в депрессию. Кто угодно впал бы. Пусть себе рецепты выписывает. А я как-нибудь вином обойдусь.

Так вот, к вчерашней истерике. Я пошла в магазин, одна, а Дэвид остался дома с Энтони. Я была в хорошем настроении. Люблю ходить в магазин одна. А когда я вернулась домой, то первое же, что увидела, когда открыла входную дверь, был Энтони, который стоял посреди гостиной. Он искоса взглянул на меня, а потом запрыгал на месте, прижав локти к бокам и с визгом всплескивая кистями рук, как крылышками. Так Энтони радуется, когда видит меня. И первое, что я подумала, было: «Привет, Энтони. Я тоже рада тебя видеть».

А потом у меня мелькнула мысль: может, мне тоже попробовать так сделать? Если он не подражает нам, может, мне стоит попробовать подражать ему? Я бросила на пол мешки с продуктами и заставила себя громко завизжать, а потом запрыгала и замахала руками, как крыльями.

Ну и вот — Дэвид сидит на диване и смотрит по телевизору футбол, а мы с Энтони на пару визжим, прыгаем и машем руками. Это было так неестественно и странно, как будто я передразниваю его. У меня возникло ощущение, что я делаю что-то неправильное. Люди выражают радость или любовь совсем не так. И я подумала: я веду себя как умственно отсталая. Мне сразу же стало стыдно за эту мысль. Я ненавижу это выражение.

Ну почему он не может просто улыбнуться и сказать: «Привет, мама, как здорово, что ты пришла»? Потому что он не может. Потому что у него аутизм. Ненавижу аутизм. Он визжит, машет руками и ведет себя как умственно отсталый, и таким образом Энтони выражает радость, а я не могу присоединиться к нему и разделить с ним его радость.

А потом я подумала: это все. Это все, на что ты можешь рассчитывать. Никаких объятий и поцелуев. Никаких «Привет, мама!». Никаких «Я люблю тебя, мама». Никаких самодельных открыток на День матери. Он прыгает, машет руками и визжит, и это тот способ, которым он выражает радость. И любовь. И это все.

Бывают дни, когда у меня получается быть благодарной за это. У меня получается. Но вчера меня накрыло. Я была просто вне себя от злости. Рассудком я понимаю, что это максимум, на который он способен, и люблю его за это. Я злилась не на него. Я злилась на Бога.

Я оставила Энтони и сумки, позвонила отцу Фоули и выплеснула все это на него. Это каким же ужасным Богом надо быть, чтобы дать маленькому мальчику аутизм? Это каким же ужасным Богом надо быть, чтобы обречь ребенка на такие страдания? Почему? Почему Энтони не может разговаривать с нами? Почему он не может посмотреть на меня, улыбнуться и прибежать в мои объятия с криком «Мама!», как другие маленькие мальчики? Почему он должен так жить? Чем он заслужил такую жизнь? Чем я заслужила такую жизнь? Почему? За что?

Отец Фоули разразился потоком абсолютно бесполезных слов, что-то насчет попущения Божия, проявлений зла и первородного греха. Не помню точно. Все это слилось для меня в бессмысленный белый шум. Я ничего не говорила. С языка у меня по-прежнему рвался вопрос: «За что?», и я ждала настоящего ответа.

А потом он сказал: продолжайте молиться, Оливия. Господь услышит вас, если вы будете Ему молиться.

И тут у меня сорвало крышу. Я заорала что-то в том роде, что мне не нужно, чтобы Он меня УСЛЫШАЛ. Мне нужно, чтобы он что-нибудь СДЕЛАЛ. Мне нужны хоть какие-то ОТВЕТЫ. Меня уже тошнит от молитв. К черту молитвы. Я завязываю с молитвами. Я завязываю с Богом.

Я швырнула телефонную трубку в стену и визжала и выла так, как будто меня убивают. Как будто все это меня убивает. И пожалуй, так оно и есть.

Все это меня убивает.

Дэвид пропустил всю первую половину матча, пытаясь успокоить меня. Пока он смотрел вторую половину, я выпила бутылку вина и пошла спать без ужина.

Сегодня с утра я проснулась с такой дикой головной болью, какой у меня не было еще никогда в жизни. Я выпила четыре таблетки ибупрофена, и к обеду самая страшная головная боль в моей жизни прошла.

У нас есть таблетки от головной боли. У нас есть антидепрессанты от депрессии. У нас есть Бог для верующих.

И только от аутизма у нас ничего нет.

Бет принимает душ, одевается и жарит оладьи к завтраку. Потом собирает три ланча, протирает стол, моет посуду и поливает цветы. Завозит девочек в общественный центр, едет в город, без труда находит место для парковки на Индия-стрит, как всегда радуясь тому, что туристы спят допоздна. Утро протекает по типичному сценарию ровно до того момента, пока она не входит в библиотеку. А потом все идет кувырком.

Кто-то сидит на ее месте.

Захватчица — пожилая женщина за семьдесят, с короткими ослепительно-белыми волосами и в толстых очках на бисерном шнурке, висящем на шее. С карандашом в руке она разгадывает судоку. Рядом с ней на полу стоит стеганая сумка, из которой торчат клубки ниток, спицы и какая-то книга в мягком переплете. Похоже, она расположилась с прицелом провести в библиотеке весь день. Здесь, на месте Бет.

Разумеется, Бет понимает, что это кресло ей не принадлежит. Это не «ее место». Но она сидит на нем каждое утро с тех пор, как стала ходить сюда писать в начале лета. Ей нравится сидеть спиной к стеллажам, заставленным книгами, лицом к окну, имея возможность видеть часы на стене. Ей нравится левый конец стола, где у нее уйма места, чтобы разложить по правую руку свои тетради, бумаги и ноутбук. И если уж быть совсем честной, она верит в магическую силу этого места. В этом кресле она пишет страницу за страницей, не внося в свой текст бесконечные правки, не сомневаясь в каждом слове своих диалогов, не испытывая парализующего страха, не останавливаясь. Пока она сидит в этом деревянном кресле за этим деревянным столом лицом к востоку, история маленького мальчика продолжает звучать и она продолжает записывать ее.

А теперь какая-то подслеповатая пенсионерка расходует его магические силы на решение судоку.

Бет обдумывает возможные варианты. Можно устроиться в кресле по соседству с пожилой женщиной и, придвинувшись к ней вплотную, начать сморкаться, кашлять, жевать жвачку, барабанить ручкой по передним зубам, пока та, потеряв терпение, не переберется куда-нибудь подальше. Можно вежливо и максимально дружелюбно попросить ее пересесть в другое кресло. Можно поехать обратно домой и устроить уборку. А можно повести себя как взрослый человек и найти другое место.

Она выбирает кресло с другой стороны стола, на почтительном расстоянии, но в то же время достаточно близко, чтобы можно было в мгновение ока подхватить вещи и перебраться на свое законное место, если пожилая любительница судоку вдруг решит уйти. Она открывает ноутбук Софи, который ее старшая дочь теперь вынужденно делит с матерью, и устремляет взгляд на экран. Она сидит лицом на восток, и кресло под ней шатается. Она барабанит по передним зубам кончиком ногтя и вздыхает, с сожалением признавая очевидное. На этом месте магия не работает.

Промаявшись некоторое время, Бет оборачивается и смотрит на часы. Она провела в библиотеке уже целый час и так ничего и не написала, только перечитывала уже написанное. Как она и опасалась, теперь пожилая женщина принялась за вязание. Наверное, лучше поехать домой. Она смотрит на курсор, гипнотизируя его взглядом, словно ожидая, что он сейчас оживет и на белом поле ноутбука, как на спиритической доске, сами собой начнут зарождаться слова. Слова не появляются, но в глубине экрана возникает отражение женского силуэта. Бет оборачивается в своем немагическом кресле. За плечом у нее, улыбаясь, стоит Кортни.

— О, садись, — говорит Бет, радуясь возможности отвлечься. — Что ты здесь делаешь?

— Пришлось приехать в город по делам. Вот я и решила зайти глянуть, как ты тут. Как продвигается твоя книга?

Кортни кивает на чистое белое ничто на экране ноутбука Бет.

— Да пожалуй, очень даже неплохо. Понятно будет, когда допишу.

— Название уже придумала?

— Пока нет.

— Как допишешь, надо будет нам всем ее прочитать, чтобы обсудить на собрании нашего книжного клуба. Здорово будет, правда?

Бет с улыбкой кивает. Ей нравится эта мысль, если ее книга и в самом деле выйдет неплохой, но если она получится отстойной, это будет унизительно.

— Вот, это тебе.

Кортни протягивает Бет книгу. Это «Как реанимировать ваш брак» Джоанны Хэмилл. Бет принимается листать ее и замечает, что некоторые абзацы подчеркнуты ручкой, а поля пестреют пометками. Почерк принадлежит Кортни. Ничего не понимая, она озадаченно вскидывает глаза на подругу.

— Это моя. Она показалась мне довольно неплохой, во всяком случае получше всей остальной мути на тему того, как спасти брак.

— Но значит, ты это читала? Зачем?

— Стив изменил мне.

— Ты это серьезно?!

Пожилая женщина отрывается от своего вязанья и косится на них.

— Когда? — понижает голос Бет.

— Четыре года назад.

— Что?! Я думала, ты скажешь: «На прошлой неделе».

Бет оторопело таращится на обложку книги и качает головой, не зная, что ее больше потрясло: неверность Стива или то, что Кортни четыре года хранила это в тайне.

— С кем?

— С какой-то богатенькой разведенкой. Он работал с бригадой Микки на Мадакете, переделывал ей спальню и ванную. Он сказал, она сама на него повесилась, и я ему верю. Ну, ты же знаешь, некоторые из этих состоятельных приезжих баб ведут себя так, как будто все должно доставаться им по щелчку пальцев. Он сказал, это случилось всего один раз.

— Значит, ты спокойно это пережила? Ты его простила?

— Ну, поначалу не очень. Мне хотелось его убить. Так было довольно долго. Потом мне перестало хотеться его крови, но я не могла его простить. Я перечитала уйму всяких книг, и эта, возможно, тебе поможет, но мне ни одна из них не помогла. Я все равно не могла простить его. Я не могла ему доверять. Баланс сил был нарушен. На его стороне было все, а на моей ничего.

Бет кивает, внимательно слушая и сопереживая.

— Ну и, в общем, я ему тоже изменила.

— Ты это серьезно?! — Пожилая женщина снова отрывается от своего вязанья и косится на них поверх очков, на сей раз уже с неприкрытым осуждением. Тем лучше. Может, тема или громкость их разговора заставит ее уйти. Кортни с улыбкой кивает. — С кем?

— Да с мальчиком одним молоденьким, лет двадцати с небольшим. Его звали Генри. Я его в ресторане подцепила. Это был просто секс, без продолжения. — Кортни ухмыляется, зная, что потрясла подругу до глубины души. — На следующий день я рассказала об этом Стиву. И сказала: «Теперь мы квиты. Больше никаких интрижек». И мы дали друг другу слово не поднимать больше эту тему и стали жить дальше.

— Это дурдом какой-то.

— Я знаю. Да, это был дурдом, но для меня это был единственный способ остаться с ним, а я хотела с ним остаться. Я люблю Стива и нашу жизнь здесь. Мне не хотелось его потерять. Так что мой тебе совет: если хочешь принять Джимми обратно, прочитай книгу, а если это тебе не поможет, пойди и найди себе своего собственного Генри.

— Но Джимми изменял мне целый год, я не думаю, что…

— Одного раза будет вполне достаточно. Это уравняет ваш счет.

— Это ты в своей книжке вычитала?

— Это мой тебе совет. Брак держится не только на взаимной любви. Между вами должен быть баланс сил, взаимное доверие. Ты доверяешь Джимми?

— Нет. Но ты хочешь сказать, что, если переспать с другим мужчиной, это поможет?

— Мне же помогло.

Бет качает головой, силясь разобраться в этой извращенной математике адюльтера, уложить в голове мысль, что ее измена Джимми способна привести к чему-то иному, кроме как закрепить за ними обоими репутацию непорядочных изменщиков, которым нельзя доверять.

— У меня все крутится в голове фраза: «Изменивший однажды изменит не единожды». Кто это сказал? Опра? Доктор Фил?

— Понятия не имею. У нас со Стивом не так.

— Значит, в вашей жизни это был единичный эпизод.

— Угу.

— И вы счастливы.

— Да, очень.

— И вы друг другу доверяете.

— Достаточно. Когда ты с кем-то в отношениях, этот кто-то всегда может сделать тебе больно, верно? Случиться может что угодно. Но я достаточно ему доверяю.

— А вдруг он снова тебе изменит? — спрашивает Бет.

— Тогда я его убью.

— Нет, серьезно.

— Не знаю. Может, найду себе еще одного Генри.

— Я не знаю, Кортни. Мне кажется, я не смогу.

— Ты хочешь, чтобы у вас с Джимми все наладилось, или нет?

Бет всегда думала, что они с Джимми — идеальные половинки. Когда они только познакомились, у них оказалось столько общего! Они оба единственные дети, выросшие в неполных семьях. Его отец умер от рака легких через год после смерти ее матери. Независимые и в некотором смысле бесстрашные, они оба были исполнены горячей решимости идти за своей мечтой, заниматься в жизни тем, что им больше всего нравилось. Для Бет это было писательство. Для Джимми — ловля гребешка.

Джимми вырос в штате Мэн. Его отец занимался ловлей омаров и откладывал каждый пенни, чтобы Джимми мог пойти в колледж, в надежде на то, что его сын сможет найти себе более стабильный и менее изнурительный заработок. Джимми поступил в Университет штата Мэн и, окончив его, получил, как и мечтал его отец, непыльную офисную работенку в какой-то компании, занимающейся разработкой программного обеспечения. Но он всей душой ненавидел свою работу, свой офис и необходимость сидеть в четырех стенах и восхищался рыбацкой жизнью своего отца.

Проработав год на своей «бездушной» работе, на следующее лето он поехал на Нантакет. В планах у него было провести там длинный уик-энд, мини-отпуск с друзьями. Как и Бет, он влюбился в остров. И решил остаться, но вместо ловли омаров, которая была с детства ему знакома, он освоил промысел гребешка, в то время приносивший хорошие деньги.

Они любили одну и ту же музыку, одну и ту же еду, Нантакет. И друг друга. А теперь что? Джимми бросил ловлю гребешка, а она до недавнего времени не вспоминала про писательство, Джимми спит с другой женщиной, а она сама уже не знает, что у них осталось общего.

Она бросает взгляд на пожилую женщину с вязаньем. Бет еще молода, она могла бы начать все сначала, и не обязательно с другим мужчиной. Она могла бы перестроиться, жить жизнью матери-одиночки. Дописала бы свою книгу, может быть, уехала бы с острова, устроилась на работу в какую-нибудь газету или журнал, где-нибудь в горах или большом городе, может, даже в ее родном Портленде. Где-нибудь, где нет ни песка, ни тумана, ни толп туристов. Ни Анжелы Мело.

Все эти возможности, даже простое обдумывание слов «Я могла бы», вызывают у Бет воодушевление. Перед ней открыты все возможности. Но чего она хочет? Ей радостно, что Джимми хочет вернуть ее, но она не до конца понимает, что именно скрывается за этой радостью. Он выбрал ее. Она победила Анжелу. Так что не исключено, что она скорее торжествует победу над соперницей, нежели радуется.

И потом, кто может дать гарантию, что он не передумает через неделю, через месяц, через год и в один прекрасный день не появится в кухне у Анжелы в три часа ночи с открыткой в руках и без штанов? Нет уж, наступать на эти грабли у нее нет никакого желания.

Может, они вовсе никакие не идеальные половинки. Может, мужья — это всего лишь мужчины, которых женщины в конечном итоге просто терпят в своей жизни ради того, чтобы было кому таскать на чердак и обратно кондиционеры, любить их детей и составлять им компанию. Но Бет в состоянии дотащить кондиционер до чердака самостоятельно, для компании ей более чем достаточно ее подруг, а их совместных детей он прекрасно может любить, даже если она его не любит. Но в этом-то и загвоздка. Есть вероятность, что она все еще его любит.

— Я не знаю.

— Послушай, сейчас баланс сил на стороне Джимми. Дело не только в том, сможете ли вы продолжать любить друг друга или доверять друг другу, дело в том, чтобы выровнять баланс сил.

Пока Бет размышляет про составляющие брака, про любовь, доверие и баланс сил, ее мысли перескакивают на поиски правды. Без правды в браке нельзя никак.

— Позавчера ночью мы с Джимми занимались любовью.

— Я знаю, Петра рассказала. Поэтому я и принесла тебе эту книгу.

На секунду Бет охватывает возмущение Петрой, которая предала ее доверие, но потом она подавляет его.

— Это ведь ничего не уравняло, да?

— Идея верная, мужчина неправильный.

— Он хочет поговорить.

— Для Джимми это уже немало.

— Я знаю.

— Вы могли бы попробовать походить к семейному психологу. — Интересно, Джимми на это согласился бы? — Если надумаете, идите к доктору Кэмпбеллу.

— Это который держит сокола?

— Я знаю, но единственная альтернатива — Нэнси Гардинер.

Нэнси Гардинер — дважды разведенный семейный психолог, сестра которой классная руководительница у Грейси.

— Я не знаю, — в который раз за сегодняшний день говорит Бет.

— Он отличный специалист. Джилл с Микки к нему ходят.

— Серьезно?

Кортни кивает, многозначительно приподняв брови.

— Зачем? У них что, какие-то проблемы?

Кортни пожимает плечами:

— В каждой избушке свои погремушки, Бет.

Она бросает взгляд на часы на стене и встает:

— Ладно, мне пора бежать. Прочитай книгу, сходи к доктору Кэмпбеллу, найди себе своего личного Генри. Или пошли Джимми к черту. Это тоже вариант.

Кортни уходит, и Бет снова остается в одиночестве в своем расшатанном кресле перед пустым экраном ноутбука. Она косится на пожилую женщину. Ее вязанье стремительно обретает форму варежки. Магическое кресло.

Она со вздохом выключает ноутбук. Потом складывает тетради и ручки в сумку и некоторое время задумчиво держит в руках книгу, которую принесла Кортни, прежде чем бросить в сумку и ее тоже. Выходя из библиотечного зала с чувством поражения, она думает о любви, доверии и балансе сил. И о правде. Спускаясь по ступеням, она размышляет о том, что правда, а что неправда в ее собственной жизни, и в голове у нее выкристаллизовываются четыре простые и честные мысли.

Она не станет читать «Как реанимировать ваш брак».

Она не станет искать себе своего личного Генри и ничего уравнивать.

Она запишется к доктору Кэмпбеллу, если Джимми согласится ходить к психологу, а она надеется, что он согласится.

Если эта бабка и завтра будет сидеть на ее месте, она за себя не ручается.

За вчерашний день Бет ничего не написала, и слова, которые она не выплеснула из себя накануне, копились и набирали громкость, пока не достигли оглушительного крещендо, настойчиво распирая ее изнутри, точно весенний паводок, грозящий прорвать хлипкую дамбу. Сегодня утром она проснулась на рассвете, ощущая, что они уже пришли в движение и текут сквозь нее бурным потоком, захлестывая ее с головой, увлекая за собой, вытесняя ее обычные, повседневные мысли, до тех пор, пока не изгнали их все до единой. Теперь Бет не может думать ни о чем другом.

Она приезжает в библиотеку практически к самому открытию, спешит по лестнице наверх и с облегчением видит, что в зале никого нет. Никто не сидит на ее месте. Она устраивается в своем кресле, открывает тетрадь, снимает с ручки колпачок и начинает писать.

Бет смотрит на часы. У них есть еще пять минут до выхода из дома. Грейси с Джессикой, готовые ехать, в одинаковых полупрозрачных белых рубашках и светло-голубых джинсах сидят за кухонным столом в ожидании Софи, которая все еще копается наверху.

— Софи! — кричит Бет. — У тебя две минуты!

Она заходит в ванную, чтобы напоследок окинуть себя взглядом в зеркале. Пригладив пальцами прядь волос, норовящую стать дыбом, она промокает успевший заблестеть лоб. Потом растягивает губы в широкой улыбке. В зубах ничего не застряло. Хотя она знает, что ей с ее светлой кожей, склонной в два счета обгорать докрасна и покрываться веснушками, а в последнее время еще и морщинками, стоит избегать солнца; всю эту неделю она ежедневно по часу в день лежала на террасе, пытаясь добиться здорового золотистого загара. На щеках у нее играет розовый румянец, глаза сияют. Миссия выполнена.

Фотографа с дешевыми расценками на пляжные фотосессии Бет нашла по рекламной листовке на доске объявлений в супермаркете, а идеальные белые рубашки купила через Интернет в «Олд Нэви» в прошлом месяце. Она заказала сразу четыре, для каждой из них, и они несколько недель ждали своего часа в шкафу, выстиранные и отглаженные. Накануне вечером они вчетвером покрасили ногти на ногах одинаковым перламутрово-голубым лаком. На всех четверых миленькие жемчужные сережки и подходящие к ним серебряные браслеты. Образцово гармоничное семейство с головы до пят. Бет улыбается и поздравляет себя с тем, как прекрасно она все организовала и все продумала.

— Мама!

Пронзительный вопль одной из ее дочерей заставляет Бет со всех ног броситься в кухню. Она окидывает Джессику взглядом. Крови не видно. Слез тоже. Никакой катастрофы нет. А потом Бет переводит взгляд на Грейси. Весь перед ее прекрасной полупрозрачной белой рубашки залит красным фруктовым пуншем. Грейси с полными слез глазами и потрясенным лицом держит в руке практически пустой стакан. А вот это катастрофа. Это просто катастрофа.

— Боже мой, Грейси! Что ты наделала!

— Это все Джессика! Она толкнула меня, когда я наливала себе пунш!

— Я ее не толкала!

— Толкнула!

— Я случайно, — говорит Джессика.

— Зачем ты вообще стала наливать себе пунш? — спрашивает Бет. — Я же сказала, что мы выходим через две минуты.

— Я захотела пить.

— Поди сюда.

Не дожидаясь, когда дочь подойдет ближе, Бет через голову стаскивает с нее рубашку и, оставив голую по пояс рыдающую Грейси в кухне, мчится в ванную. Там она заливает пятно жидким мылом и принимается тереть его под проточной водой. Пятно из темно-красного становится розовым, но никуда не девается. К тому же вся рубашка теперь насквозь мокрая. Надевать ее на Грейси нельзя. Бет бросает взгляд на часы. Им уже пора выходить.

Думай. Думай. Думай.

Бет снова трет рубашку. Пятно по-прежнему на месте. Рубашка по-прежнему мокрая. Времени уже нет. Ей придется с этим смириться. У них не будет фотосессии в одинаковых прекрасных полупрозрачных белых рубашках. С этой мечтой придется расстаться.

Ей нужен план Б. Ну хорошо, одинаковых белых рубашек на них не будет, но они все равно могут быть все в чем-нибудь белом.

— Грейси! — зовет дочь Бет. — Беги в свою комнату и надень белую рубашку!

— Какую?

— Любую! Бегом!

Бет делает глубокий вдох и медленно выдыхает через рот, пытаясь не утратить самообладания. Она возвращается обратно в кухню и устремляет взгляд на Джессику, которая стоит неестественно неподвижно, как будто боится моргнуть.

— Зачем ты толкнула сестру?

— Я не нарочно!

— Ладно. Постой пока здесь, только ничего не трогай. И не вздумай ничего пить!

Грейси возвращается в кухню в белой футболке с объемной фиолетовой надписью «Девчонки рулят, мальчишки молчат» на груди.

— Нет, нет, нет, — восклицает Бет, уже еле сдерживаясь. — Это не годится. Никаких надписей. Нужно что-нибудь без надписей. Пойди и найди однотонную белую рубашку!

— У меня нет однотонной белой рубашки! — говорит Грейси, все еще плача.

— Должна быть!

— Нету!

— Тогда пойди и возьми какую-нибудь у Джессики!

— Она будет велика!

Бет принимается мысленно перебирать весь гардероб девочек. Грейси права. Все белые футболки с рисунками. Бет смотрит на часы. Они опаздывают. Она никогда не опаздывает. Она любит приезжать заранее. Лицо у нее горит. Ее нежный золотистый румянец стал багровым от стресса.

В ход идет план В.

— Так, слушайте. У всех есть однотонные майки. Мне все равно, какого цвета. Главное, чтобы без надписей. Идите найдите любую и наденьте ее. Бегом!

Грейси с Джессикой наперегонки мчатся по лестнице на второй этаж, и Бет бежит следом за ними.

— Софи! — кричит она сквозь полупрозрачную ткань свой прекрасной белой рубашки, сдирая ее с себя в ванной. — Переоденься в какую-нибудь майку!

— Что? Это еще почему? — кричит в ответ Софи.

— Потому что я так сказала!

Все майки у Бет черные, так что переодевается она в мгновение ока. Она дожидается девочек у лестницы в коридоре, где на стенах висят грустные одинокие рамки из-под фотографий. Каждая уходящая секунда, кажется, отщелкивает у нее в висках. К ее удивлению, первой к ней присоединяется Софи. На ней красная майка без надписей, и выглядит она просто замечательно, если не брать в расчет лицо.

— Ты что, накрасилась? — спрашивает Бет.

— Самую чуточку.

— Где ты взяла косметику?

— У Алины. Ее мама разрешает ей краситься.

— А твоя мама тебе — нет.

— Это несправедливо!

— Жизнь вообще несправедлива. Поди-ка сюда.

Бет смотрит на подведенные глаза Софи потрясающего синего цвета. Она всего на пару дюймов ниже самой Бет. Вряд ли у нее еще долго получится запрещать старшей дочери пользоваться косметикой, но, по крайней мере, сделать так, чтобы на сегодняшней фотографии ее не было, в ее силах.

Она подавляет побуждение послюнить палец и потереть им накрашенное лицо Софи. Вместо этого она хватает дочь за руку и тащит в ванную. Выдавив на уголок полотенца немного жидкого мыла из дозатора, она мочит его под краном и принимается оттирать глаза и щеки Софи.

— Ай, у меня там прыщик!

— Прости. Блеск для губ можешь оставить, но это все.

Две младшие уже стоят в коридоре. На Грейси розовая майка, на Джессике голубая. Без надписей. И без пятен.

— Так, ладно. Выходим!

Они сбегают по лестнице, Бет хлопает в ладоши, давая Гроверу команду следовать за ними, и все мчатся к машине. Бет вставляет ключ зажигания и бросает взгляд на девочек в зеркало заднего вида. У Грейси глаза опухли от слез. У Софи все лицо в красных пятнах от слишком усердного трения, а на щеке действительно выскочил прыщ. Джессика сидит, сцепив зубы и скрестив руки на груди. Вид у нее надутый, но Бет понятия не имеет почему. Майки у всех четверых разного цвета, а лицо у Бет до сих пор пылает.

Они должны быть в белом. Они должны излучать спокойствие и счастье. Они должны приехать вовремя. И Джимми. Это их семейный портрет. На нем должен быть Джимми.

Наверное, надо позвонить и отменить съемку. Бет думает о прекрасных полупрозрачных рубашках и о коридоре с грустными пустыми рамками из-под фотографий. Она снова смотрит на трех своих девочек, потом на пустое пассажирское место справа. Это ее семья. Она делает глубокий вдох, медленно выдыхает через рот, сдает задним ходом и везет свое опоздавшее, разношерстное, зареванное, пятнистое, прыщавое, надутое обезджимленное семейство на пляж Циско.

Оливия смотрит на часы. Клиентка опаздывает. Это, как она уже успела сделать вывод из своего непродолжительного опыта, абсолютно рядовая ситуация. Если не вся семья целиком, то какой-нибудь заплутавший кузен, которому не объяснили, как добраться, или любимая сестра, которая должна явиться на съемку прямо с парома, или отец семейства, который на самом деле уже приехал, но сидит в машине с телефоном, потому что ему внезапно позвонили по работе. Он освободится через минуту. А может, через тридцать.

Поэтому Оливия стала носить с собой на съемки складной шезлонг. Она не против подождать на прекрасном пляже, если есть где посидеть. Небо с самого утра хмурится, того и гляди, пойдет дождь, и она сомневается, что сегодня вообще на пляже было много народу. Сейчас он практически пуст. Чаек больше, чем людей.

Оливии нравятся здешние чайки, чье сходство с чайками, которых она привыкла видеть на пляже Нантаскет, куда она всегда ездила гулять, когда жила в Хингеме, ограничивается лишь тем, что и те и те — черно-белые морские птицы. Нантаскетские чайки — ненасытные вороватые летающие крысы, готовые утащить любое съестное в хрустящих пакетиках, которое плохо лежит. Они бродят между пляжными подстилками, зорко поглядывая по сторонам, чтобы, улучив момент, когда на них никто не смотрит, проделать клювом дыру в нераспечатанном пакете картофельных чипсов или взвиться в воздух с целым сэндвичем.

Здешние же чайки практически не обращают внимания на людей с их снедью. Оливия наблюдает за тем, как одна из них вылавливает на мелководье краба, потом опускается с ним в ямку в теплом песке и, оторвав клешни, лакомится мясистым брюшком. Потом переключается на другую, которая, подлетев к парковке, бросает на асфальт моллюска, чтобы расколоть раковину. Кому нужны «Читос», когда вокруг полным-полно свежайших морепродуктов? Эти чайки — прекрасные величавые птицы.

Оливия провожает взглядом еще одну чайку, кувыркающуюся над морем на фоне облаков, и задается вопросом, может ли эта красота когда-нибудь приесться. Лазурная вода у самого края берега подернута мелкой сеткой переливчатой ряби, но дальше, ближе к горизонту, водная гладь становится неподвижной и почти белой. Лазерно-четкая темно-синяя граница отделяет океан от розовеющего неба на горизонте. Потрясающе.

Чайка превращается в точку и исчезает из виду. Оливия вновь смотрит на часы. После тридцати минут ожидания она обыкновенно звонит клиентам, чтобы убедиться, что они опаздывают, а не забыли и не передумали. Она принимается рыться в сумке в поисках своего ежедневника, куда записывает клиентов, и телефона и тут видит, что они уже идут: мать с собакой на поводке впереди, три девочки в разноцветных майках и джинсах позади, на некотором расстоянии.

— Оливия? Здравствуйте, я Бет Эллис. Простите за опоздание.

— Здравствуйте, Бет. Ничего страшного.

— У нас возникла непредвиденная проблема с одеждой. Я знаю, что все обычно одеваются в одном стиле. Как думаете, это будет нормально выглядеть на фотографиях?

Бет права. Все семьи всегда приходят одинаково одетые, словно члены одной команды в униформе. В голубых рубашках и песочных слаксах или в белых рубашках и слаксах того фирменного припыленно-розового оттенка, который почему-то именуется нантакетским красным. Выглядит это мило, но чем-то непреложным не является. Интересно, кто придумал для семейной фотосъемки это прямо-таки аутистическое правило?

— Вы отлично выглядите.

Бет закатывает глаза:

— Отлично мы выглядели полчаса назад. Надеюсь, это будет хотя бы не очень ужасно.

— Ну что вы, много разных цветов — это очень здо́рово.

— И еще раз прошу прощения. Прежде чем мы начнем, моя старшенькая хотела бы узнать, сможете ли вы зафотошопить ее прыщик.

— Мама! — возмущается старшенькая.

Все три девочки теперь сгрудились за спиной у Бет. Оливия бросает взгляд в свою шпаргалку. Софи, Джессика и Грейси.

— Считай, что его уже нет, Софи. Его никто не увидит, — заверяет Оливия.

Софи из вежливости улыбается. Прыщик у нее на щеке выглядит болезненным.

— Раз уж мы об этом заговорили, не могли бы вы заодно убрать и это тоже? — спрашивает Бет, указывая на глубокую вертикальную морщинку у себя между бровями. — И все, что выглядит старше чем на тридцать пять вокруг глаз?

Цифровая пластическая хирургия. Оливия может парой-тройкой точных щелчков компьютерной мышки стереть все следы темных кругов, гусиных лапок и пигментных пятен. Хотя в ее арсенале множество самых разнообразных приемов: волшебный час, правильная регулировка диафрагмы, грамотная композиция, умение подловить нужный момент так, чтобы у всех на фотографии было осмысленное выражение лица и чтобы все улыбались с открытыми глазами, глядя в объектив, — способность незаметно стереть признаки возраста с женского лица, пожалуй, самый востребованный ее навык.

— Вы будете выглядеть ни на один день не старше тридцати. Давайте начнем со снимков у воды.

В том, что касается пляжной съемки, Оливия выработала тактику: «Сначала овощи». Первым она всегда делает самый сложный снимок. В девяноста девяти процентах случаев это общая фотография на фоне океана, та, ради которой ее клиент к ней обращается, и та, которая вызовет у клиента самое сильное недовольство, если что-то выйдет неидеально. Все остальные снимки — индивидуальные, парные и всевозможные комбинации разных людей и животных на разном фоне — это уже бонус. Так сказать, десерт.

Сегодня с «овощами» не должно возникнуть никаких проблем. Три послушные, хотя и слегка недовольные жизнью девочки, чудесный пес и мать семейства. Ни рыдающих младенцев, ни неуправляемых трехлеток, упорно норовящих удрать в океан, ни дошкольников, которые не желают улыбаться, ни дошкольников, которые желают исключительно улыбаться и растягивают рот в чудовищно неестественном «Сы-ы-ы-ы-ыр». Ни мужа.

Хотя супружеские пары стараются не ругаться на берегу прямо у нее на глазах и Оливии ни разу еще не доводилось становиться свидетельницей полномасштабной ссоры, она все равно уже успела навидаться сполна. Раздражение, недовольство, презрение, напряженность между мужем и женой в результате какой-то более ранней стычки, сквозящие в их взглядах и улыбках, такие же бросающиеся в глаза, как прыщик на щеке у Софи. И никаким фотошопом все это не исправить.

Кроме того, их немного, поймать четыре пары глаз открытыми куда проще, чем десяток. Когда в группе десять и более человек, это очень сложно. Кто-нибудь обязательно да испортит фотографию: или будет смотреть мимо камеры, или сойдет со своего места, или моргнет. Четверо — это проще пареной репы. Она нащелкает кадров шестьсот, из которых выйдет штук двести удачных, чтобы Бет было из чего выбрать.

Они выстраиваются в ряд перед набегающей волной.

— Улыбаемся и смотрим на меня, — командует Оливия.

Все подчиняются, кроме средней девочки.

— Прости, пожалуйста, ты, в голубом, как тебя зовут? — спрашивает Оливия, глядя поверх камеры.

— Джессика.

— Джессика, улыбнись, пожалуйста.

— Она не станет, — говорит Бет. — У нее брекеты. Она не будет показывать зубы.

— Э-э, ладно, — отзывается Оливия. — Ну, тогда просто не такое сердитое выражение лица сделать можно?

— Джесс, сделай веселое лицо, — говорит Бет.

— Но мне ни капли не весело!

— А ты сделай вид, будь так добра, — нараспев цедит Бет угрожающим тоном сквозь застывшую улыбку.

— Ладно.

Джессика слегка изгибает поджатые губы, изображая намек на веселье. Ладно, сойдет. Оливия принимается щелкать камерой. Потом смотрит на жидкокристаллический экранчик и листает кадры. С «овощами» покончено. А теперь к «десерту».

Она снимает девочек во всевозможных комбинациях друг с дружкой без матери, с собакой и без, сидя и стоя. Потом Бет с каждой из дочерей, потом каждую девочку поодиночке, потом пса.

— Может, теперь вас отдельно? — предлагает Оливия.

— Меня? Одну? — переспрашивает Бет.

— Ну да.

— Да нет, мне не надо.

Это Оливия тоже уже уяснила: клиент не может купить снимок, которого не существует. Лишних кадров не бывает.

— Давайте я вас все-таки поснимаю. А там уж вы сами решите, нужны вам эти фотографии или нет.

Вдруг ей понадобится фотография крупным планом на работу, кем бы она ни работала. Она молодая мать-одиночка. Фотография может пригодиться ей для «Фейсбука» или сайта знакомств.

— Ладно, — пожимает плечами Бет.

— Отлично. Так, посмотрите-ка на меня. Подбородок повыше, плечи опустить.

Щелк. Щелк. Щелк.

После того как Оливия заканчивает снимать Бет, они все вместе перемещаются к дюнам и по второму разу улыбаются в камеру в тех же самых позах. Хотя с «овощами» покончено, Оливия обнаружила, что нередко во втором раунде съемок фотографии получаются лучше. На новом месте все четверо как-то разом расслабляются, и мало-помалу начинают проявляться их истинные характеры и взаимоотношения. Софи и Джессика явно очень близки. Софи резкая и любит командовать, а Джессика боготворит ее. Грейси производит впечатление недотепы, и, хотя ей уже девять или десять, она все еще мамина малышка. Фотографируя Бет в одиночку на фоне дюн, Оливия видит решимость, проступающую сквозь приросшую маску неуверенности, искренность, читающуюся в ее позе, неподдельную радость, рвущуюся наружу.

Отщелкав за час 652 кадра, Оливия решает, что можно закругляться.

— Так, девочки, пойдите немного пройдитесь с Гровером вдоль берега, а я пока поговорю с фотографом. Вот вам мешочек для какашек.

Бет идет за Оливией к ее складному шезлонгу, где лежит чехол от камеры.

— И когда фотографии будут готовы?

— Недель через шесть-восемь.

— Ого! Так не скоро?

— Ну, может быть, я справлюсь и побыстрее, но да, обычно не раньше чем через шесть недель.

К приятному изумлению Оливии, заказов у нее все лето было хоть отбавляй. В среднем каждую неделю у нее выходило по пять съемок, а значит, она сама себя обеспечивает. Но вот обработка всех этих фотографий оказалась делом куда более трудоемким, чем она это себе представляла, так что теперь она существенно отстает от графика. Особенно много времени занимает обработка больших семейных портретов. У нее была одна семья из тридцати двух человек, которая в полном составе собралась на Нантакете по случаю пятидесятилетней годовщины свадьбы их бабушки и дедушки. Обработку этой фотосессии она будет помнить до конца жизни. И на то, чтобы стереть все признаки возраста с лиц всех этих женщин, тоже уходит уйма времени.

— И тогда мы получим наш альбом с образцами?

— Да, я пришлю вам ссылку по электронной почте.

— Ссылку?

— Ну да, все онлайн.

— Так, значит, мы не сможем просмотреть альбом?

— Нет, я все делаю онлайн.

— А-а, — разочарованно тянет Бет.

— Это очень удобно. Вот увидите. Вы сможете самостоятельно выбрать, в каком размере напечатать понравившиеся вам фотографии, черно-белые или в цвете. Разобраться с навигацией очень просто, но, если у вас вдруг возникнут какие-то вопросы, не стесняйтесь, пишите или звоните.

Оливия убирает камеру в сумку и застегивает молнию. Потом складывает свой шезлонг. Пора идти. Она с радостью поможет Бет по телефону или по электронной почте на всех дальнейших этапах, но это конец очного этапа их совместной работы.

— Понятно. Спасибо вам большое. Простите за кислую мину Джессики.

— Ничего страшного. Она будет отлично выглядеть на фотографиях.

— Думаю, она расстроилась из-за того, что ее отец не участвовал в фотосессии. Мы с ним разошлись этой зимой, и девочки тяжело это переживают.

— Мне очень жаль.

Оливия стоит с тяжелой камерой на плече и шезлонгом под мышкой.

— Я тоже тяжело это переживаю. Вы часто такое видите? Семьи без отца?

Какая-то смутно знакомая нотка в голосе Бет задевает непонятную струнку в душе Оливии, и она, несмотря на желание поскорее уйти, перестает торопиться. Она вглядывается в лицо Бет, и тут до нее доходит. Это острая потребность почувствовать себя нормальной. Желание быть принятой.

— Постоянно, — кривит душой она.

Бет благодарно улыбается.

Оливия чувствует в Бет еще что-то знакомое, но никак не может уловить, что именно. А потом вдруг словно оказывается перед зеркалом. Вот оно. Одиночество. Оливия решает подождать вместе с Бет, пока ее дочери не вернутся с собакой.

Небо теперь полностью затянуто облаками, и солнце уже готово садиться. Воздух стал заметно более прохладным, чем был еще пять минут назад. Бет вытаскивает из сумки толстовку. Пока она через голову натягивает ее, Оливия замечает в раскрытой сумке Бет книгу «Как реанимировать ваш брак».

— Ой, это же моя книга, — сама того не замечая, произносит она вслух.

— Что?

— Ну, в смысле, я помогала ее редактировать. Я раньше работала в издательстве.

— А-а. Я ее еще не читала. Это книга моей подруги.

Женщины стоят в неловком молчании. Бет оборачивается и окидывает взглядом пляж. Ее дочери — три точки где-то вдалеке. Она поворачивается обратно и принимается пальцами босой ноги чертить линии на песке.

— Значит, вы раньше занимались издательским делом?

— Пять лет назад. А кажется, что целую вечность.

— Я понимаю, что слегка забегаю вперед, но я пишу книгу. Это серия связанных друг с другом рассказов или даже роман, я пока точно не знаю, но мне хотелось бы, чтобы кто-нибудь взглянул на нее профессиональным взглядом.

— О, я занималась популярной психологией, а не художественной литературой…

— Ничего страшного. Я была бы вам очень признательна за ваше мнение, если у вас найдется время.

За пределами работы Оливия никогда никому не предлагала почитать никакие пробы пера. Она никогда не хотела быть тем человеком, который говорит другим, чтобы не вздумали бросать свою стабильную работу, который способен разбить чужую мечту. Она смотрит на босые ноги Бет, на ее накрашенные перламутрово-голубым лаком ногти, на «Как реанимировать ваш брак», на обручальное кольцо, которое она все еще носит на пальце, на ее полное надежды лицо и вздыхает. У нее найдется время.

— Конечно. Я с радостью взгляну на вашу книгу, когда вы закончите. Напишите мне.

— Спасибо вам большое! — говорит Бет, просияв.

Оливия улыбается и поудобнее пристраивает под мышкой шезлонг, который по-прежнему держит на весу. Поначалу он казался легким, но теперь мешает и оттягивает руку. А ремешок камеры больно врезается в голое плечо. Она не захватила с собой ни свитера, ни толстовки и теперь мерзнет в своем сарафане без рукавов. Она бросает взгляд поверх плеча Бет.

— А вот и ваши девочки.

Бет оборачивается и видит идущих к ней дочерей и собаку.

— Ну ладно. Спасибо вам еще раз. Я так и знала, что не случайно выбрала вас делать нам фотосессию.

Оливия неловко протягивает ей для рукопожатия относительно свободную руку, но Бет, умудрившись каким-то образом обойти этот формальный жест, сумку с камерой и шезлонг, горячо обнимает Оливию. По коже у нее пробегают мурашки, но это не потому, что она замерзла. Просто ее уже очень давно никто не обнимал.

— Приятно было с вами поработать.

Девочки гуськом выстраиваются рядом с Бет. Софи держит в одной руке большущее перо чайки, а в другой руке поводок, а Джессика несет мешочек с собачьими какашками.

— Мама! Смотри, что я для тебя нашла! — возбужденно кричит Грейси, улыбаясь во весь рот.

Она протягивает матери на ладони маленький янтарный панцирь мечехвоста.

— Спасибо, милая, — благодарит ее Бет.

— А это вам! — говорит девочка, протягивая Оливии другую ладонь.

Оливия подставляет Грейси свободную руку, и та кладет ей на ладонь белый, почти прозрачный, влажный овальный камешек. По коже у Оливии снова пробегают мурашки.

— Это жемчужина, — сообщает Грейси.

— Спасибо, — произносит Оливия срывающимся голосом. — Она очень красивая.

— Ладно, мы поехали. Спасибо вам огромное еще раз, — говорит Бет, и они вместе идут на парковку.

— Значит, через шесть недель? — уточняет Бет, когда они останавливаются у машины.

— Через шесть недель, — подтверждает Оливия, хотя они вполне могут растянуться на восемь.

Бет машет ей рукой, садится в машину и уезжает.

Оливия закидывает сумку с камерой и шезлонг на заднее сиденье своего джипа и садится за руль. Нагретый воздух внутри теплым одеялом окутывает ее голую кожу. Она сдает задом, и тут наконец начинается дождь. Оливия включает фары и дворники, радуясь тому, что непогода не помешала их фотосессии. Она выезжает с парковки, не выпуская из руки подарка Грейси и улыбаясь непонятно чему, и, все так же улыбаясь, под проливным дождем едет по Хаммок-Понд-роуд.

Добравшись до дома, она первым делом отправляет камешек Грейси к своей изрядно разросшейся коллекции в стеклянной миске на кофейном столике. Потом подсоединяет камеру к компьютеру и приносит из кухни свой дневник. Пока фотографии с сегодняшних съемок скачиваются на компьютер, она сидит в кресле в гостиной и думает о Бет и ее трех дочерях, о ее одиночестве и ее книге. Интересно, о чем она?

Потом она открывает дневник и начинает читать.

12 апреля 2005 года

Сегодня я словно снова очутилась в восьмом классе. Все началось на детской площадке. Мы приехали туда уже ближе к полудню, и Энтони, как обычно, сразу побежал на качели. Он уже слишком большой для малышовых качелей, но упорно даже не желает попробовать качели для больших мальчиков, поэтому я с грехом пополам впихнула его в сиденье и стала качать моего пятилетку рядом с другой матерью, качавшей своего двухлетку. Она нервозно мне улыбнулась и ничего не сказала.

Сегодня наконец потеплело, и на площадке яблоку было негде упасть. Там было множество ребятишек возраста Энтони, которые играли вместе. Два мальчика и девочка носились друг за другом по горкам. Они громко смеялись, и им явно было очень весело. Еще четверо играли в «Повтори движение» на лужайке рядом с площадкой: то поднимали руки, то опускали их, потом ползали, потом хлопали в ладоши. Еще одна компания играла под лазалками.

Две девочки продавали мороженое, роль которого исполняли щепки. «Покупатели» выстроились в очередь к «прилавку», делали заказы, расплачивались деньгами-щепками и делали вид, что с аппетитом поедают лакомство, после чего подходили за добавкой. Наблюдать за этим было бы умилительно, если бы мне так сильно не хотелось разрыдаться.

Энтони до всего этого как до луны пешком. Интерактивные игры. Воображаемые игры.

Друзья.

Все эти вещи, которые другие дети делают спонтанно и естественно, для Энтони приходится разбивать на отдельные кусочки, над каждым из которых Карлин работает с Энтони часами, неделями и месяцами, прежде чем Энтони, возможно, научится делать вид, что деревянная щепка — это ванильное мороженое. Но все это будет отнюдь не ради невинного чистого удовольствия. Он будет делать это ради того, чтобы в награду получить вожделенные «Принглз» или чтобы Карлин наконец перестала донимать его и оставила уже в покое. Ведь это именно то, чего он хочет. Чтобы все оставили его в покое. В одиночестве. Потому что это приносит ему удовольствие.

На площадке Энтони интересуют исключительно качели, и ничего больше. Но я вижу, как другие ребятишки играют, и мне хочется большего, мне надоедает стоять на одном месте, раскачивая качели. Я несколько раз переставала качать и спрашивала, не хочет ли он попробовать скатиться с горки, поиграть с другими детьми или пойти в песочницу. Он любит песок. Но с качелями не сравнится ничто, и он непреклонен. Поэтому я продолжала качать его. Я чувствовала себя деморализованной, и мне казалось, что на нас все косятся.

Ну почему я не могу радоваться тому, что он счастлив в одиночестве на качелях? Почему я упорно считаю, что для счастья он должен делать то, чего от него хочу я? Потому что мир заполнен людьми, Энтони, а не качелями, а я хочу, чтобы ты был счастлив в мире, а не только на качелях. Неужели я слишком многого хочу? Неужели хотеть этого — эгоизм?

Все остальные дети на площадке способны играть самостоятельно и не сидят на качелях все утро, поэтому их мамы могли позволить себе устроиться вместе за одним из столов для пикника. А я качала Энтони и издали слушала, как они болтают и смеются, как им весело вместе. И чувствовала себя так, как будто снова вернулась в свой восьмой класс — белой вороной, исключенной из общего круга.

Говорят, что сейчас аутизм диагностируют у одного ребенка из ста десяти, но я не знаю ни одну другую мать в нашем городке, у чьего ребенка был бы аутизм. Где они все? Где? Я уже полгода как ушла с работы, и мне отчаянно не хватает взрослого общения. Разговоров. Утренних совещаний.

Друзей.

Карлин и Риа заходят каждый день, но они занимаются с Энтони. Они не считаются. А Дэвид реагирует так, как будто я прошу его в одиночку перекрыть крышу, каждый раз, когда я задаю ему простейший вопрос. Наверное, я слишком остро на все реагирую, потому что у меня сейчас месячные, но я вдруг поняла, как мне одиноко, глядя на компанию этих женщин. Компанию, в которую меня никогда не примут. Как это было в восьмом классе с компанией популярных девочек с их идеальными прическами, как у Фарры Фосетт, и модными джинсами «Джордаш». Я ненавидела их и в то же время до боли хотела стать одной из них.

Мы прокачались на качелях больше часа, когда те мамы позвали детей к столу перекусить. Дети подошли. Мамы открыли нарядные корзиночки для пикника и стали раздавать сэндвичи, йогурты, четвертинки апельсинов, сырные палочки, крекеры и коробочки с соком.

Пикник на площадке. Не для нас.

Нам пора было домой. Я заранее трижды сказала Энтони, что мы скоро пойдем, что иногда срабатывает, но не в этот раз. Когда я остановила качели, он завизжал и замахал руками, но когда я тут же не продолжила его качать, а вместо этого стала снимать с качелей, он устроил дичайшую истерику. Все его тело напряглось, и он завопил так, как будто его убивают. Мне пришлось употребить все мои силы на то, чтобы вытащить его с сиденья, унести его сорок пять фунтов живого веса, вопящих от горя разлуки с качелями, на которых он только что провел полтора часа, с площадки и не оглядываться на мамаш за столом, которые, я уверена, все это время смотрели на меня с осуждением, думая: «Слава богу, что я не ОНА». В точности как в восьмом классе.

Я затолкала Энтони в машину, как можно быстрее включила ему «Барни», и он успокоился. Какое счастье, что есть Барни. А потом мне пришла в голову идиотская идея по пути домой заехать в аптеку. У меня сегодня утром начались месячные, а тампонов оставалось всего пара штук. Будь на моем месте любая из тех мамаш с площадки, идея заехать по дороге домой в аптеку, если у нее месячные, а тампонов осталось всего пара, совсем не была бы идиотской. Она заскочила бы туда и преспокойно поспешила дальше по своим делам, и никаких проблем. Возможно, она даже не вспомнила бы об этом мимолетном эпизоде к вечеру. Но для меня это была исключительно идиотская идея. Никогда этого не забуду.

Мы всегда едем с площадки прямо домой, и я всегда сворачиваю с Сентер-стрит на Пиджен-лейн, но аптека в другой стороне. Я надеялась, что Энтони ничего не заметит. Что ему будет без разницы. Что это займет всего несколько минут. Надо же было быть такой идиоткой.

Как только я выехала с парковки налево, а не направо, Энтони завизжал. Когда я продолжила ехать, он начал колотить ногами по спинке моего кресла. Надо было сразу же развернуться и поехать домой, но я не вняла. Он начал вопить, мотая головой и хлопая руками, пытаясь вырваться из своего кресла, как будто его били ножом.

Исполненная железобетонной и опять-таки идиотской решимости сделать простейшее и совершенно необходимое дело, я доехала до аптеки, но зайти туда у меня не оказалось никакой возможности. Я попросту физически не смогла бы дотащить его до входа в том состоянии, в каком он находился. О том, чтобы оставить его в машине одного, не могло быть и речи, а что бы то ни было объяснить ему рационально не представлялось возможным.

«Маме нужны тампоны, милый. Пожалуйста, прекрати истерику. Мы будем дома через пять минут».

Поэтому я поехала домой.

К ужину тампоны у меня закончились. Но рисковать получить еще одну истерику в машине я боялась, поэтому мне пришлось дожидаться Дэвида, чтобы можно было съездить в аптеку одной. Чтобы продержаться до его возвращения, я соорудила из нескольких слоев мятой туалетной бумаги самодельную прокладку. Но Дэвид задержался на сорок пять минут (и даже не позвонил, чтобы предупредить!), а от туалетной бумаги в качестве прокладки толку оказалось не очень много, так что кровь протекла на мою любимую юбку.

И снова все как в восьмом классе. Хорошо хоть эта маленькая авария произошла дома, а не на площадке на глазах у тех мамаш.

Пока я во второй раз за сегодня ехала в аптеку, мне вдруг подумалось, что я провела всю свою жизнь с восьмого класса в страхе опять оказаться белой вороной, изо всех сил стараясь вписаться, быть принятой. Энтони все это совершенно не волнует. Ему и в одиночестве вполне неплохо. Ему это нравится. Его не заботит, что о нем думают люди. Он не станет требовать купить ему дорогую дизайнерскую одежду или последнюю модель кроссовок за сто долларов. Он не начнет пить или курить травку, чтобы произвести на кого-то впечатление. Он не станет делать что-то только потому, что все это делают.

Ему все равно, что другие люди носят, думают и делают. Ему нравится то, что ему нравится. Он делает только то, что хочет делать. До тех пор, пока я не говорю ему, что пора идти домой, и не стаскиваю его с качелей.

Я подумала о тех ребятишках, которые играли в «Повтори движение» на площадке. Энтони никогда не будет ничего ни за кем повторять. Но и примером для подражания тоже ни для кого никогда не будет. Раньше от этой мысли у меня защемило бы сердце и из глаз потекли слезы, но тут я вдруг ощутила неожиданное умиротворение.

Он попросту не играет в эти игры.

Дописав очередную главу, Бет раньше обычного уехала из библиотеки и теперь сидит на диване в кабинете доктора Кэмпбелла, по совместительству выполняющем роль гостиной в его доме, жалея, что не осталась ждать в машине. Она приехала вовремя, а вот Джимми опаздывает, и ей невыносимо неловко в одиночестве на диване у семейного психолога, которому ей нечего сказать.

Диван, по правде говоря, лишь добавляет ситуации неловкости. Усевшись, Бет немедленно провалилась в мягкие подушки так, что ее согнутые колени оказались приблизительно где-то в районе ушей, а ступни и вовсе оторвались от пола. Она пыталась усесться поудобнее, не привлекая к своему бедственному положению излишнего внимания, но чем больше она ерзала, тем глубже увязала. Диван доктора Кэмпбелла — это какой-то зыбучий песок.

Доктор Кэмпбелл сидит напротив в солидном кожаном кресле, мелкими глотками прихлебывая кофе, и молча изучает ее. Наверное, это какой-то психологический тест. Он пригласил ее располагаться и махнул рукой в сторону дивана. Наверное, он пытается определить, что она за человек, наблюдая за ее реакцией на то, как ее затягивает в недра дивана. Интересно, если она продолжит сидеть, будет ли это означать, что она уравновешенная женщина с легким характером или бесхребетная тряпка, которая безропотно позволяет делать с собой все, что угодно? Может, вежливо спросить его, нельзя ли ей куда-нибудь пересесть?

В конце концов Бет решает промолчать. Она болтает ногами в воздухе, словно под веселую музыку, и разглядывает комнату, пытаясь вести себя непринужденно.

У доктора Кэмпбелла длинные волнистые седые волосы, очки и борода. Он походил бы на Санта-Клауса, не будь он худым, как жердь. На пальце у него блестит золотое обручальное кольцо. Это хорошо. Семейный психолог должен иметь семью. Бет всегда казалось неправильным, что у педиатра, который лечит ее дочек, нет детей. Учебники и дипломы известных университетов — дело хорошее, но лучшей школы, чем реальная жизнь, не придумаешь.

Кофе доктор Кэмпбелл пьет из большой белой кружки с логотипом «Старбакса». Бет она заинтересовывает. Она никогда в жизни не видела ни одного «Старбакса». Она уехала из Нью-Йорка еще до того, как там открылся самый первый. Она знает о его существовании лишь потому, что за годы ее жизни на Нантакете к ней много раз обращались туристы с вопросом: «Вы не подскажете, где здесь „Старбакс“?» Она никогда не забудет, какое выражение лица было у мужчины, когда в самый первый раз она недоуменно переспросила: «А что это — „Старбакс“?» Как будто он решил, что разговаривает с женщиной, которую только что выпустили из сумасшедшего дома. Теперь на такие вопросы она просто отвечает: «У нас тут их нет» — и отправляет ошарашенных туристов в «Бин».

Интересно, где доктор Кэмпбелл взял эту кружку? Наверное, он часто путешествует. Интересно куда? Бостон, Нью-Йорк — экзотические края, где водится кофе из «Старбакса».

Несмотря на то что в комнате нет ни одного книжного шкафа, книги и журналы здесь повсюду — громоздятся кривобокими башнями высотой в рост Бет вдоль стен, с обеих сторон от кресла доктора Кэмпбелла, там и сям в случайных местах прямо посреди пола. Это библиотека, сконструированная доктором Сьюзом. Некоторые из башен выглядят так, как будто еще одна книга или журнал — и они рухнут; ни дать ни взять книжная версия игры в «Дженгу» за мгновение до того, как кто-то проиграет.

На белых стенах ничего не висит, за исключением одной картины, разветвленного генеалогического древа, каллиграфическим почерком изображенного на бумаге цвета разбавленного чая, который, очевидно, призван демонстрировать старину. Разглядывая ветви, Бет осознает, что это генеалогическое древо самого доктора Кэмпбелла и что, если древо не врет, он — прямой потомок Эдварда Старбака, одного из первых поселенцев, в 1659 году обосновавшихся на Нантакете. Этот факт производит на нее впечатление. Удивительно, что она про него этого не знала.

Островное происхождение тут дает в глазах окружающих определенный статус. Джимми прожил здесь двадцать один год, а она пятнадцать, но они оба все равно будут всегда считаться приезжими. Людьми второго сорта. Их дети здесь родились, так что Софи, Джессика и Грейси — местные, но лишь в первом поколении. Хотя и свои, но прямые потомки второсортных чужаков. Доктор Кэмпбелл — коренной островитянин, ведущий свое происхождение прямо от первых поселенцев. Здесь, на Нантакете, доктор Кэмпбелл — аристократ. Пусть местного разлива, без папарацци, родового замка, роскоши, антуража и даже без подлинного состояния, но его принадлежность к аристократии неоспорима. Это нечто незыблемое.

Интересно, «Старбакс» имеет какое-нибудь отношение к потомкам Эдварда Старбака с Нантакета? Наверное, нет, в противном случае у них на острове наверняка была бы хоть одна их кофейня. Спрашивать ей неловко.

Но самый интересный объект в этой комнате — это сокол в огромной клетке рядом с камином за спиной у доктора Кэмпбелла. Размером он с небольшого ястреба, с темно-серыми крыльями, белым в серую крапинку брюшком и серыми перьями, которые образуют вокруг его недобрых черных глаз некое подобие маски злодея. Одно крыло у него, похоже, когда-то было повреждено, сломано. Сокол сидит на куске топляка, почти не двигаясь, и не сводит немигающего взгляда с Бет. Выглядит это угрожающе, как будто он хочет выклевать ей глаза.

— Это Оскар. Не волнуйтесь, он ручной. Он нам не помешает, — заверяет ее доктор Кэмпбелл.

Бет кивает. Ей лично Оскар уже мешает.

Раздается звонок в дверь. Слава богу. Доктор Кэмпбелл поднимается и впускает Джимми.

— Это для вашей птички, — говорит Джимми, протягивая доктору Кэмпбеллу черный мусорный пакет.

Доктор Кэмпбелл заглядывает внутрь и улыбается.

— Прекрасно. Располагайтесь. Я на минуточку.

Нантакетцы обожают бартер. Бет с Джимми раньше расплачивались за ремонт машины гребешками. Муж Джилл, Микки, производит ремонтные работы в обмен на зубоврачебные. Доктор Кэмпбелл принимает в счет оплаты за свои услуги сбитых на дороге животных.

Джимми устраивается на противоположном конце дивана, оставив между собой и Бет пустую подушку. Он тоже немедленно проваливается, в точности как и Бет, но, судя по его виду, отнюдь не испытывает по этому поводу такого неудобства, как она. Впрочем, у него-то ноги достают до пола.

— Ты опоздал! — шепчет она.

— Я долго не мог ничего найти.

— Что было в пакете?

— Белка.

— Фу. Гадость какая. Почему нельзя было просто купить какого-нибудь птичьего корма в магазине?

— Потому что вся затея была ради того, чтобы сэкономить двадцать баксов. Если я буду покупать ему еду, смысл теряется.

— Где ты нашел эту белку?

— На Майлстоун-роуд.

— Ты руки-то потом хоть вымыл?

Прежде чем Джимми успевает что-либо ответить, доктор Кэмпбелл возвращается — судя по запаху, с мертвой белкой в руках, на мгновение приоткрывает клетку, затем запирает ее (Бет специально обращает на это внимание), после чего усаживается обратно в свое кожаное кресло и с улыбкой хлопает себя по бедрам.

«Что, руки сегодня вообще никто мыть не собирается?»

— Давайте приступим, — говорит доктор Кэмпбелл.

Никто не отвечает. Бет с Джимми сидят, погрузившись каждый в свое уютное привычное молчание и неуютную диванную подушку. Бет косится на Джимми, который разглядывает свои немытые, трогавшие дохлую белку руки. Потом на Оскара, у которого из желтого клюва торчит слизкий кусок этой самой белки. Его черные хищные глаза все так же внимательно следят за ней.

— Джимми, — говорит доктор Кэмпбелл. — Давайте начнем с вас.

— Ну, э-э… мы разошлись. Мы женаты четырнадцать лет, и мы разошлись, а теперь пытаемся сойтись обратно.

Джимми складывает руки в замок и ждет. На этом все. Это его резюме.

«Фас, Оскар. Давай выклюй ему глаза».

— Мы разошлись, потому что он изменил мне, и я не уверена, что хочу сходиться обратно.

— Хорошо, — говорит доктор Кэмпбелл, не выказывая ни намека на возмущение поведением Джимми, ни готовности встать на ее сторону, как надеялась Бет. — Джимми, почему вы изменили Бет?

Джимми принимается ерзать и еще глубже увязает в своей подушке. В комнату вальяжной походкой входит черный кот с белыми лапками и, мимоходом задев хвостом болтающиеся ступни Бет, сворачивается клубочком на полу у одного из окон, на солнышке, чуть за границей тени от одной из книжных башен. У Джимми аллергия на кошек.

— Я не знаю.

— Бет, а вы как думаете, почему он вам изменил?

«Этот их „Солт“ — один сплошной секс, и Анжела тоже один сплошной секс, а я нет, я его больше не привлекаю, он меня больше не любит, он придурок, он лжец, он изменник, он мужчина».

— Я хотела бы для начала услышать версию Джимми.

Бет с доктором Кэмпбеллом выжидательно смотрят на Джимми. Еще один кот, на этот раз серый, влетает в комнату и сгоняет черного с солнечного местечка на полу. Оба скрываются за диваном. Оскар курлычет и хлопает здоровым крылом по клетке. Джимми потирает нос и откашливается.

— Послушайте, я знаю, что был неправ. Я поступил плохо и очень сожалею об этом. Я надеялся, что мы сможем оставить это в прошлом и начать все сначала. Если мы начнем пережевывать эту тему заново, разве это не будет всего лишь бессмысленно растравлять чувства Бет?

— «Пережевывать заново» значило бы, что это уже когда-то было пережевано. А мы, вообще-то, никогда эту тему не обсуждали, — замечает Бет.

— Бет, вы простили Джимми?

— Нет.

— Вы готовы оставить его измену в прошлом и начать все сначала?

— Нет.

— Если вы хотите снова быть вместе, очень важно, чтобы вы оба осознали, почему это произошло, и научились как-то жить с этим. Если вы не сделаете для себя никаких выводов и просто сойдетесь обратно, с большой долей вероятности рано или поздно все повторится снова. Так что вам придется сделать над собой усилие и обсудить некоторые вопросы, которые будут неприятными и даже болезненными для вас обоих, понимаете?

Где-то в глубине дома звонит телефон. Доктор Кэмпбелл продолжает преспокойно пить свой кофе, как будто ничего не слышит. Все трое сидят в молчании. Телефон перестает звонить. Все трое сидят в молчании.

— Она постоянно была мной недовольна. Я не помню, когда я в последний раз пришел домой и она была рада меня видеть.

— Ты приходишь домой в два часа ночи! Я в это время обычно сплю, Джимми. Прости, что не вскакиваю и не мчусь каждый раз встречать тебя у двери с тапочками в зубах и сигарой.

— Ты с трудом переносила мое присутствие еще до того, как я устроился в бар.

— Ты не работал. Я с трудом переносила тот факт, что ты не работаешь. Ты целыми днями слонялся по дому в плохом настроении, разводя повсюду свинарник, который мне приходилось убирать, как будто у меня и без того мало дел по дому. Как будто ты живешь в отеле, а я уборщица.

— Все в этом доме должно быть в точности так, как она считает правильным. Все должно быть идеальным. Но я не идеален, Бет. Идеальных мужчин не существует.

— А я и не ищу идеального, Джимми. Меня вполне устроит нечто среднее между недовольным жизнью изменщиком и идеалом.

Он ничего не отвечает. Она скрещивает руки на груди и принимается болтать ногой, довольная, что последнее слово осталось за ней.

— Ладно, Джимми. Давайте вернемся к нашему обсуждению, — говорит доктор Кэмпбелл, мягко возвращая их обоих к нужной теме, как будто он родитель, а они два дошкольника. — Вы чувствовали себя нежеланным и несчастным. Вы говорили с Бет о том, какие чувства испытываете?

— Нет, но это и так было очевидно.

— Может, да, а может, и нет. Не говоря Бет о своих чувствах, вы не дали ей шанса ни помочь вам, ни что-либо изменить. Вы должны говорить ей о своих потребностях, быть откровенным, давать Бет возможность понять, что с вами происходит. К несчастью, мы, люди, не умеем читать чужие мысли.

Джимми кивает.

— Бет, вы были недовольны Джимми?

— До того, как я узнала, что он мне изменяет?

— Да.

— Ну да, а кто на моем месте не был бы недоволен? После того как он перестал заниматься ловлей гребешка, он нигде не работал. Его довольно трудно было выносить.

— Ну так и ты тоже не слишком меня поддерживала, — говорит Джимми.

— В каком смысле? Как это я тебя не поддерживала?

— Как только мы встречали кого-то знакомого, ей непременно надо было сразу же всем рассказать, что я бездельник.

— Я никогда такого не говорила. Я упоминала об этом при других людях только ради того, чтобы они знали, к кому обращаться, если у них будет какая-нибудь работа.

— А ты? Я что-то не видел, чтобы ты сама искала какую-то работу, чтобы помочь нам удержаться на плаву.

— Я обращалась во все газеты. Ни в одной из них не было вакансий. И я работала, если ты забыл. Я присматривала за летними домиками.

— Это приносило от силы пару сотен долларов в месяц. Это не работа.

— А что еще мне здесь делать, Джимми? Я бросила всю свою жизнь пятнадцать лет тому назад ради того, чтобы выйти за тебя замуж, родить тебе детей и жить на этом богом забытом острове! Я собиралась пойти учиться и стать писателем!

— Я никогда не требовал от тебя бросить писать.

Когда Грейси была малышкой, а Софи с Джессикой еще не ходили в школу, Бет порой даже душ принять было некогда, не то что написать что-нибудь для души. Пожалуй, именно тогда все ее тетради с эссе и рассказами и переехали на чердак. У нее не было ни времени, ни сил. Но девочки выросли и стали более самостоятельными. Они пошли в школу, и времени на то, чтобы принять душ, у Бет стало в избытке. И сил, и времени на то, чтобы вернуться к писательству, у нее хватало, но она не вернулась. Что-то ей мешало, но это был точно не Джимми.

— Ну, теперь я снова пишу, — сообщает она таким тоном, как будто это угроза.

— Думаешь, я всю жизнь мечтал стать барменом?

— Тебе нравится это занятие.

— Поначалу оно мне совсем не нравилось. И даже сейчас я предпочел бы ходить в море.

— А я предпочла бы, чтобы мой муж не трахался с официанткой.

Ее голос звучит глухо и дрожит от гнева. Она смаргивает слезы. Ну почему она сразу же начинает плакать каждый раз, когда злится? Как будто в ее эмоциональной проводке перепутаны провода. Сердце у нее колотится от гнева, пылающее лицо чувствует этот гнев, разум понимает причины этого гнева, а ее глаза собирают всю эту информацию и делают вывод: «Ей грустно. Включаем слезы». Это просто невыносимо.

— Я очень об этом сожалею, — говорит Джимми.

— И правильно делаешь.

— Этот роман уже закончен? — спрашивает доктор Кэмпбелл.

— Да. Она хотела, чтобы я развелся и женился на ней, но я не собирался этого делать. Все это было огромной ошибкой с моей стороны. Там все кончено, честное слово, и это никогда больше не повторится. Бет, я не хочу тебя потерять.

— Бет, вы ему верите?

Бет задумывается. Она не знает, что думать. Ей хотелось бы верить, что теперь он выходит из «Солта» в одиночестве, отправляется прямиком в квартиру своего друга Гарри, спит в одиночестве в гостевой спальне у Гарри до полудня, день проводит в угрызениях совести из-за того, что он сделал, а вечером снова идет на работу.

Но она тоже работает в «Солте». Бет представляет себе их вместе. Она рисует в своем воображении улыбку, смех, мимолетное прикосновение, ее руку поверх его руки, поцелуй. Эти картины ей представить почему-то легче, они более яркие и реалистичные, нежели те, которые возникают у нее при мысли о Джимми в одиночестве в чужой квартире, которую она никогда не видела. Она воображает цепочку с крестиком, болтающуюся в роскошном декольте Анжелы, и вдыхает резкий запах дохлой белки и чего-то еще. Кошачья моча? Кажется, ее сейчас стошнит.

— Я не знаю, чему верить. Они проводят вместе каждую ночь.

— Мы не проводим вместе ночь. Мы работаем в одном баре.

— Допустим. Она работает там, где он барменствует. Я не знаю, могу ли я снова ему доверять.

— Честное слово, у меня с ней все кончено.

— Угу, только твое честное слово ничего не стоит.

Доктор Кэмпбелл опускает свою кружку с логотипом «Старбакса» и склоняет голову набок. Все ждут.

— Вы это слышали?

Бет качает головой. Джимми ничего не говорит.

— Послушайте, — настаивает доктор Кэмпбелл.

Бет слышит, как сопит Джимми и шуршат шины проезжающей по улице машины.

— Прошу прощения, я на секундочку, — говорит доктор Кэмпбелл и выскакивает из комнаты.

Бет с Джимми сидят в молчании, глядя прямо перед собой и ожидая, что доктор Кэмпбелл сейчас вернется. Этого не происходит, и Джимми начинает ерзать. Он откашливается — куда громче, чем позволил бы себе, если бы доктор Кэмпбелл находился в комнате. Бет ковыряет кожицу вокруг ногтей. Джимми проверяет своей телефон. Бет — свой.

Они не слышат никакого шума. Может быть, это какой-то специальный тест, этакий тайм-аут для пар, которые плохо себя вели, — чтобы посидели и подумали о своем поведении? Может быть, «послушать» им предлагалось друг друга?

Как бы там ни было, это не работает. Они не умеют разговаривать друг с другом. Они не умеют слушать. Поэтому они и здесь. Вдобавок к тому, что Бет чувствует себя увязшей в диване доктора Кэмпбелла, преследуемой его соколом, зла на Джимми за то, что он изменил ей, смущена тем, что плачет, когда злится, и ее тошнит при мысли о том, что Джимми с Анжелой до сих пор видятся каждый день, теперь она чувствует себя брошенной и предметом манипуляций. Кто вообще выдал этому человеку диплом психолога?

Доктор Кэмпбелл все не возвращается и не возвращается, и молчание между ней и Джимми растет и ширится. Доктора Кэмпбелла нет, и молчание развивается, превращаясь в отдельное, самостоятельное существо, такое же реальное и хищное, как сокол в клетке. У него злые глаза, неотступно следящие за ними, вот только в отсутствие доктора Кэмпбелла его некому укротить, и он плотоядно облизывается, поджидая удобного момента, чтобы наброситься. Молчание между ней и Джимми только и думает о том, чтобы сожрать их, как грозило годами.

Спустя целую вечность, которая, вероятно, на самом деле была несколькими минутами, доктор Кэмпбелл наконец возвращается в комнату и, усевшись в свое кожаное кресло, вздыхает:

— Прошу прощения. Собаки выскочили на улицу. Давайте вернемся к нашим баранам. Джимми, вам важно чувствовать себя желанным и ощущать, что Бет счастлива с вами. Бет, вам важна уверенность в том, что, если Джимми почувствует себя несчастным, он придет к вам и скажет об этом и что он никогда больше не будет вам изменять. Так? Справедливо будет это утверждать?

— Мне кажется, несправедливо будет утверждать, что Джимми тут единственный, кто чувствует себя нежеланным. Я не искала себе другого мужчину. Это он мне изменил. И после этого я должна чувствовать себя желанной?

— Да. Верно. Ладно, давайте добавим еще и это. Вы оба хотите чувствовать себя желанными, счастливыми, любимыми и уверенными в своей безопасности? Это справедливо?

— Да, — говорит Бет.

— Да, — говорит Джимми.

— Тогда именно над этим мы и будем работать, — заключает доктор Кэмпбелл, хлопая себя по бедрам.

— Но разве все эти вещи не случаются автоматически, если вы подходите друг другу?

— Иногда да, а иногда для этого требуются определенные усилия.

Джимми чихает. «Будь здоров», — произносит Бет про себя и скованно улыбается доктору Кэмпбеллу.

— Так, — подытоживает доктор Кэмпбелл, бросив взгляд на часы. — Вот ваше домашнее задание. Я хочу, чтобы вы оба взяли по четыре листа бумаги и расписали на каждом из них, что для вас значит чувствовать себя желанным, счастливым, любимым и уверенным в своей безопасности. Какие конкретно слова и действия со стороны вашего партнера вам нужны для этого. Записывайте все, что придет вам в голову. Без утайки.

— Э-э… что вы имеете в виду? — спрашивает Джимми.

— Ну, эти четыре ощущения необходимы вам обоим, но не исключено, что они для вас выражаются в разных вещах. Например, для того, чтобы ощущать себя любимым, вам может быть нужно, чтобы Бет обнимала и целовала вас каждый раз, когда вы приходите домой с работы. Или, допустим, чтобы она приносила вам сигару и тапочки. А может, секс. Для Бет это может выражаться в том же самом, вероятно, за минусом тапочек и сигары, а может, и в чем-то другом. Любовь для Бет может выражаться в том, чтобы вы сняли с нее часть дел по дому или время от времени водили ее поужинать в ресторан.

Бет кивает.

— Любовь, счастье, ощущение себя желанным, чувство безопасности — это же все базовые вещи, так ведь? А поскольку они базовые, люди часто пребывают в убеждении, что они должны происходить автоматически. Но то, что важно вам, совершенно не обязательно будет важно ей. Мы все разные. Если вы не донесете до своего партнера, что конкретно дает вам ощущение того, что вы любимы и счастливы, ваш партнер может сам и не догадаться. И тогда вы будете чувствовать себя нелюбимым и несчастным. Так?

Джимми кивает.

— Ладно, тогда на сегодня все. Отлично поработали, — говорит доктор Кэмпбелл.

Джимми вскакивает, как мальчишка, который услышал звонок на перемену. Пока он отсчитывает доктору Кэмпбеллу наличные за вычетом двадцати долларов за подобранную на дороге дохлую белку, Бет пытается выбраться из диванных подушек. Засунув руки в карманы, она с улыбкой благодарит доктора Кэмпбелла, и они с Джимми выходят из дома на подъездную дорожку.

— Ну, что скажешь? — спрашивает она, как только они оказываются на достаточном расстоянии от дома.

— Скажу, что этот психолог очень странный тип. — (Бет смеется.) — По-моему, ему самому не помешало бы подлечить голову, — говорит Джимми, улыбаясь.

— А если серьезно? — настаивает она, пытаясь не дать ему отделаться шуткой.

— Психотерапия — это не мое. — (Она кивает.) — Но если это сработает, оно того стоит, так ведь? — спрашивает он. — (Она кивает.) — Ладно. Мне надо делать домашнее задание, — говорит он, улыбаясь. — Увидимся.

— Увидимся, — эхом отзывается Бет.

Она садится в свою машину и принимается смеяться. Это скорее нервная разрядка, нежели искренний смех над чем-то забавным. Ощущения от этого приема у нее остались крайне странные. Гостиная, этот диван, дохлая белка в счет оплаты, черные глаза сокола, коты, «шумные» собаки.

На обратном пути в библиотеку, уже предвкушая, как она сейчас начнет писать следующую главу, Бет думает о своем домашнем задании. Желанная, счастливая, уверенная в своей безопасности, любимая. Что ей нужно, чтобы чувствовать себя желанной? Чтобы чувствовать себя любимой? Что напишет на своих четырех листках Джимми? Что нужно мальчику из ее книги, чтобы чувствовать все эти вещи?

Всю дорогу она снова и снова возвращается мыслями к разговору с психологом, проигрывая весь прием в памяти.

Доверие. Гнев. Молчание. Обсуждение. Сокол. Этот диван. Запах. Коты и собаки.

Потом ее мысли перескакивают на темноглазого мальчика из книги, которую она пишет, она перебирает в памяти главы, которые уже написала.

Отсутствующая речь. Голубое небо. Повторяющиеся ритуалы. Его мать.

Желанность. Счастье. Безопасность. Любовь.

Может, доктор Кэмпбелл и странный, но он определенно гений.

Начало октября, новая страница календаря и первый по-настоящему холодный день осени, но смена сезона — переход от летней жизни к чему-то заметно иному — произошла, по ощущениям Оливии, еще месяц назад. Отдыхающие с детьми школьного возраста снялись со своих мест и устроили массовый исход с острова сразу же после Дня труда. В тот праздничный понедельник островная жизнь еще била ключом, а к полудню вторника стало пусто и тихо, и, казалось, остров тихонько вздохнул с облегчением. Теперь Оливия может снова расслабиться, ездить в супермаркет в любой день недели, поворачивать налево, не дожидаясь по несколько минут, когда наконец появится просвет во встречном потоке машин, и гулять по пляжу в одиночестве; однако, как это ни странно, не только наплыв отпускников в начале лета потребовал от нее большой и сознательной адаптации, но и их резкий отток тоже.

Хотя после Дня труда прошел уже целый месяц, Оливия до сих пор пребывает в каком-то угнетенном состоянии духа. Она любит одиночество, даже предпочитает его, но почему-то, когда в сентябре все разъехались с Нантакета, она почувствовала себя брошенной, как будто в буквальном смысле слова опоздала на последнюю шлюпку. Пляжных фотосессий у нее больше не запланировано. Страницы ее ежедневника на октябрь, ноябрь и декабрь пусты. У нее до сих пор осталась уйма фотографий с летних съемок, требующих обработки, так что в ближайший месяц заняться ей точно будет чем, но каждое утро она просыпается с чувством, что у нее нет никаких дел. Никакого четкого распорядка. Никакой цели.

Она постоянно думает об Энтони, яркие, практически осязаемые воспоминания то и дело накрывают ее в самые неожиданные моменты. Едва стоит ей закрыть глаза, как она видит перед собой завиток волос на его шее, его маленькие ладошки и пальчики, так похожие на ее собственные, его костлявые плечики, его неподвижно-спокойное, точно изваянное из мрамора, спящее лицо. Она слушает стрекот сверчков по вечерам, и в ушах у нее звучит топот его босых ног по полу, его мелодичный смех, его «иия-иия-иия». Она вдыхает прохладный осенний воздух и ощущает запах его кожи после целого дня на солнце или после ванны с пеной.

Она все еще пытается понять, зачем все это было, все еще пытается слушать ответы Бога сердцем, хотя по-прежнему не уверена в том, что понимает, как это делается. У нее такое чувство, что она пытается нюхать глазами или слушать носом, или, того глупее, что она пытается заставить какую-то часть своего организма или души, в существовании которой даже до конца не уверена, превратиться в антенну, в спутниковую тарелку, способную принимать мудрость с небес. Это кажется непродуктивным и не вполне нормальным.

Впрочем, сегодня хороший день, сегодня у нее есть возможность отвлечься от безответных молитв и бесцельного одиночества. Сегодня она ассистирует самому Роджеру Келли на свадьбе в «Голубой устрице». Роджер Келли — самый востребованный на острове свадебный фотограф. Какие-то форс-мажорные обстоятельства в семье вынудили его постоянную помощницу уехать на материк перед самой свадьбой, и Роджер оказался в безвыходном положении. В июле Оливия делала пляжную фотосессию для семьи Морган, а миссис Морган оказалась лучшей подругой матери лучшей подруги невесты, и по ее рекомендации в самый последний момент Оливия и получила эту работу. Да, ей придется быть на ногах весь день с раннего утра до позднего вечера, а по деньгам выйдет не очень много, может, чуть больше, чем за пляжную фотосессию, зато ей не надо будет ничего обрабатывать плюс будет возможность чем-нибудь себя занять.

Роджер попросил ее взять на себя неформальную съемку, что-то типа свадебного фоторепортажа, которые сейчас в моде, а он будет заниматься более формальными, традиционными снимками, для которых нужно позировать. Он отвечает за «овощи», а она — за «десерт». Оливия просматривает кадры, которые уже успела отщелкать с утра, задерживаясь на тех, которые нравятся ей больше других. Отец невесты целует дочь в щеку. Невеста смеется. Жених нашептывает что-то на ушко невесте. Одна из маленьких гостий приподнимает подол своего пышного тюлевого платьица, чтобы полюбоваться нарядными лакированными туфельками.

Саму свадебную церемонию устроили на скромном насыпном пляже «Голубой устрицы» с видом на бухту, а банкет, который сейчас в самом разгаре, проходит на террасе отеля. Уже вечер, ярко светит луна, и мерцают звезды. Огонь, пылающий в облицованном камнем специальном углублении, и уличные обогреватели, точно фонари, расставленные между столиками, не дают прохладному ночному воздуху проникнуть за границы изящно украшенного белого шатра. Оливия снимает луну над бухтой, чайные свечи и стеклянные вазочки, наполненные ярко-красными ягодами клюквы, на белоснежных льняных скатертях, букет невесты из белых роз рядом с бокалом шампанского.

Действие перемещается на танцпол, но внимание Оливии привлекает мальчик, в одиночестве сидящий за шестиместным столиком. На вид ему лет семь или восемь, у него длинные, в небрежных завитках светлые волосы, а одет он в белую рубашку, слаксы и мокасины. Выглядит он просто восхитительно. Он сидит, заткнув указательными пальцами уши и широко расставив локти, и раскачивается взад-вперед в своем кресле. Щелк-щелк-щелк. Оливия смотрит на экранчик своей камеры. Взгляд у мальчика отсутствующий, расфокусированный.

Музыканты заканчивают играть очередную песню, и мать мальчика подходит к столику проведать его. Она целует его в макушку. Щелк. Щелк. Щелк. Женщина возвращается на танцпол. Мальчик продолжает раскачиваться, по-прежнему затыкая пальцами уши.

Гремит музыка. Людям приходится кричать, чтобы поговорить друг с другом. Голос певца, усиленный микрофоном, рокочущие басы, сотня людей, перекрикивающих друг друга, чтобы быть услышанными, танцы, огни, запах дыма — всего этого слишком много. Этот маленький мальчик сражается с валом раздражающих стимулов извне, изо всех сил стараясь отгородиться от них, раскачиваясь, чтобы создать себе свой собственный стимул — успокоительный мерный ритм, — убаюкивая себя, как в колыбели.

Отец подходит к столику и садится рядом с сыном. Щелк. Щелк. Щелк. Мать возвращается к столику, разгоряченная и счастливая. Она что-то говорит мальчику. Он раскачивается и не смотрит на нее. Она тянет мужа за руку. Тот улыбается. Щелк. Щелк. Они возвращаются на танцпол.

Оливия чувствует, как внутри у нее все сжимается, и вдруг понимает, что все это время сдерживала дыхание. Она делает выдох. Все это хорошо ей знакомо. Она была на месте этих родителей. Этот чудесный маленький мальчик сможет выдерживать это все лишь ограниченное время. Что для всех остальных праздник, для него мучение. Ему тут совершенно невесело, и Оливия думает, что лучше бы его родители оставили его дома с няней, ну или, по крайней мере, не засиживались на вечеринке слишком долго. Но с другой стороны, ей более чем понятно их желание не исключать его из жизни, нарядить его, как всех остальных мальчиков, приглашенных на свадьбу, и взять с собой, рискнуть и остаться еще на одну песню, повеселиться и развеяться самим, в кои-то веки выбраться куда-то вместе, всей семьей.

Они с Дэвидом в конце концов перестали брать Энтони на свадьбы, дни рождения и праздничные вечеринки, потому что проще и безопаснее было оставить его дома, чем рисковать получить публичную истерику. Аутизм и шумные вечеринки плохо совместимы, и если родители этого мальчика задержатся здесь слишком надолго, ничем хорошим это не кончится. В какой-то момент раскачивания в кресле с заткнутыми ушами станет недостаточно, и его нервная система пойдет вразнос, не в состоянии ни секунды больше выносить это безумие. Он или устроит истерику, или сбежит прочь. Борись или беги.

Оливия полагает, что родители мальчика понимают весь этот расклад лучше, чем кто-либо еще, и хотя она, вновь сдерживая дыхание, переживает за их сына, она в то же самое время болеет за них, надеясь, что им удастся протанцевать хотя бы еще один танец, еще немного побыть просто мужем и женой, прежде чем запал этой невидимой бомбы сдетонирует и весь их мир превратится из чудесного вечера на свадебном торжестве в мучительную эвакуационную операцию. Но пока что они танцуют, явно позабыв про тлеющий запал. Оливия с беспокойством смотрит на часы, понимая, что время поджимает.

Музыканты меняют ритм и принимаются играть медленный танец. Отец мальчика притягивает жену к себе, и она утыкается лицом ему в шею. Они покачиваются туда-сюда, не сходя с небольшого пятачка танцпола, и, хотя их со всех сторон окружает толпа людей, видно, что они всецело сосредоточены друг на друге и на том ритме, в котором танцуют, как будто на всем свете не существует больше никого, кроме них двоих. Щелк. Щелк. Щелк.

Оливия опускает свою камеру и смотрит на эту пару без разделяющего их объектива. Горло у нее вдруг перехватывает от накатившей волны эмоций, и ей приходится несколько раз сглотнуть, чтобы загнать эту волну обратно глубоко внутрь.

Дэвид.

Ну почему они не смогли так? Почему не смогли держаться друг за друга и отгородиться от всего остального мира? Почему не смогли покориться тому, чего не могли контролировать? Почему у них не хватило мужества радоваться жизни, в которой присутствовал аутизм? Она хотела этого и, пожалуй, в конце концов пришла к этому, но ей потребовалось слишком много времени. К тому моменту, когда она готова была танцевать, музыка перестала играть.

Она смотрит на столик мальчика. Его там нет. Паника затапливает каждую ее клеточку, на секунду парализуя ее, но потом включается мощный и натренированный инстинкт.

Где выходы? Она бросает взгляд на двери отеля, которые ведут на парковку. Он хочет домой, а туда надо ехать на машине. Машина — это нечто привычное и безопасное. Хотя, может, они остановились в отеле. В любом случае ему пришлось бы протискиваться сквозь толпу людей, снующих туда-сюда, чтобы воспользоваться туалетами, слоняющихся в шумном вестибюле возле швейцара и стойки регистрации.

Она смотрит в другую сторону, туда, где нет людей, шатра и всего этого шума, на лужайку, за которой начинается извилистая тропка, ведущая к лестнице на пляж, к бухте, к воде. Если бы на месте этого мальчика был Энтони, он убежал бы именно туда.

Забыв обо всем, Оливия бросается бежать. Каблуки ее туфель увязают в мягкой почве ухоженной гостиничной лужайки, замедляя ее бег. Она сбрасывает их и босиком мчится к холодным каменным ступеням, молясь, чтобы он оказался там, когда она завернет за угол и увидит пляж.

Бет выглядывает из окна кухни, провожая взглядом уезжающих Джимми и девочек и чувствуя себя брошенной. Уже практически вечер субботы, а примерно с час назад к ним заехал Джимми, сообщил, что у него сегодня выходной, и предложил свозить девочек на прогулку на ферму Бартлетта, а потом куда-нибудь поужинать. Бет поначалу колебалась, отпускать их или нет, не потому, что у них были какие-то неотложные планы на вечер, а потому, что ей было обидно, что ее не позвали.

Хотя в последние месяцы такие внезапные появления Джимми выбивали Бет из колеи или злили, сегодня она получила от его компании неожиданное удовольствие. Он вытер ноги, прежде чем войти в дом, заменил перегоревшую лампочку в люстре в гостиной, пообещал разобраться с засорившимся дымоходом и расспросил каждую из девочек о том, как у них дела в школе. А еще он задал Бет множество вопросов об аутизме и о книге, которую она пишет. Он был внимателен, полезен и искренне вовлечен в разговор.

Перед тем как они уехали, Джимми с гордостью сообщил Бет о том, что сделал домашнее задание доктора Кэмпбелла, и был явно задет за живое, когда она призналась, что даже к нему не приступала. А между тем задание сделать нужно. Она отдает себе отчет в том, что сознательно избегает этого. И думать о том, почему избегает, тоже избегает.

Она находит лист бумаги для принтера и устраивается за кухонным столом. Потом расчерчивает лист крест-накрест, так что получается четыре квадрата, и пишет наверху в каждом: Желанность. Счастье. Безопасность. Любовь. Ее взгляд, устремленный на бумагу, затуманивается и становится отсутствующим. Она барабанит ручкой по зубам и думает об отвлеченных вещах. Потом усилием воли выдергивает себя из этого состояния и возвращается к заданию. Желанность. Счастье. Безопасность. Любовь. Ноль идей. Ноль идей. Ноль идей. Ноль идей.

Она со вздохом складывает листок и убирает его в карман. Она займется этим как-нибудь в другой раз. Потом.

К счастью, этот писательский ступор ограничивается только ее личной жизнью и не распространяется на ее роман, название для которого она пока так и не придумала. Она по-прежнему практически ежедневно ездит в библиотеку и каждое утро с нетерпением ждет, когда окажется в читальном зале. Пишется ей легко, и она гордится тем, что уже успела написать. Когда она перечитывает готовые главы, ей кажется, что каким-то образом ей удается передать голос этого вымышленного мальчика с аутизмом.

Она сидит с ручкой в руке, перебирая в голове сцены своего романа, и на нее вдруг накатывает нестерпимое желание писать. Она бросает взгляд на часы. Потом смотрит из кухонного окна на то место, где еще несколько минут назад был припаркован фургон Джимми. Охваченная внезапной решимостью, она поднимается, берет ключи и сумочку и выходит из дома. Вместо того чтобы заняться выполнением домашнего задания, которое задал ей семейный психолог, или сделать уборку, или завалиться на диван перед телевизором до конца вечера в ожидании возвращения девочек, она едет в библиотеку, чтобы писать.

Она взбегает по лестнице на второй этаж и с упавшим сердцем видит, что за ее обычно пустым столом сидят четыре человека. Ее кресло занял Эдди Антико из Торговой палаты, а за кафедрой на сцене Памела Винсент что-то читает вслух. Бет подходит к Мэри Кроуфорд за стойкой информации.

— Что у вас тут происходит? — шепотом спрашивает она.

— Двадцатичетырехчасовой марафон чтения «Моби Дика».

— Серьезно? И сколько они уже читают?

Мэри смотрит на часы на стене и что-то подсчитывает в уме.

— Шесть часов сорок минут. Не хотите присоединиться? На промежуток с четырех до шести утра у нас пока нет желающих.

Ну еще бы.

Мэри показывает Бет расписание. Роуз Дрисколл, глава садового клуба, которой никак не меньше семидесяти, должна читать в три утра. Сама Мэри Кроуфорд записана на шесть.

— Нет-нет, спасибо большое, — поспешно говорит Бет, стараясь не рассмеяться.

Она не представляет себе, кому в здравом уме может прийти в голову запланировать поход в библиотеку, чтобы читать или слушать «Моби Дика» в четыре утра, да и вообще в любое время суток, если уж на то пошло. Да уж, в мертвый сезон у них на Нантакете каждый развлекается как может.

Бет обреченно обводит читальный зал взглядом, тщетно пытаясь найти какой-нибудь способ остаться и написать очередную главу. Уходить ей очень не хочется. Можно попытаться спуститься на этаж ниже или пойти в «Бин», а можно поехать домой и устроиться с ноутбуком в кухне, все равно девочек нет и помешать ей некому, но в последнее время она стала исключительно суеверно относиться к тому месту, где ей пишется. Она должна сидеть в библиотеке, за длинным столом, в кресле, ближайшем к сцене, лицом к окну. Она понимает, что эта ее фанатичная вера в абсолютную необходимость строгого сочетания всех этих условий граничит с психозом и что на самом деле это не может иметь такого значения, но все равно верит в это. Это то место, где к ней приходит история Энтони. То место, где происходит волшебство.

Она нехотя выходит на улицу и застегивает куртку, но, уже дойдя до машины, останавливается. Она ехала сюда не для того, чтобы развернуться и вернуться домой несолоно хлебавши. Чем еще она может заняться в городе? А вдруг Джорджия сейчас в «Голубой устрице»? Может, у нее получится выкроить время для перерыва и выпить с ней чего-нибудь в баре отеля? Отличный план!

Она быстрым шагом преодолевает четыре небольших квартала, предвкушая возможность повидаться с Джорджией и выпить мартини, но, дойдя до «Голубой устрицы», видит, что на их маленьком насыпном пляжике в самом разгаре свадебная церемония, и с упавшим сердцем останавливается. Если там сейчас свадьба, значит Джорджия занята и не сможет с ней выпить. И что теперь? Стоило ради этого ехать в город да еще тащиться пешком до «Голубой устрицы»?

Она замечает Джорджию, стоящую поодаль за двумя аккуратными рядами белых складных стульев, и решает, пока никто не видит, подойти к ней и, по крайней мере, хотя бы поздороваться.

— Привет, — шепчет Бет, когда наконец оказывается рядом с подругой.

— Привет, — шепотом отзывается та.

Лицо Джорджии раскраснелось от восхищения и сентиментальной радости. Она растроганно промокает глаза салфеткой.

— Они сами написали свои брачные обеты. Обожаю, когда так делают.

Бет смотрит на жениха и невесту и напрягает слух, пытаясь различить, что́ они говорят. Она слышит голос жениха, но, поскольку тот смотрит в другую сторону, слов разобрать не может. Юное лицо невесты светится счастьем. Интересно, когда она выходила замуж за Джимми, у нее тоже было такое лицо? Наверное, да. Она светилась в день своей свадьбы. Но в какой-то момент ее брака, она и сама не может сказать точно, когда именно, этот свет погас. Джимми прав. Она уже очень давно не была рада его видеть. В постели, на диване, за кухонным столом, когда он входил в дом, — никакого света. Может ли она вернуть этот свет, или он погас навсегда? А то, что она почувствовала сегодня? Не искорка ли того света затеплилась сегодня вновь в ее душе?

Она косится на Джорджию, которая никак не может слышать, что именно говорит жених, но все равно вся светится. Впрочем, Джорджии для этого много не надо. Она способна расчувствоваться даже от рекламного ролика.

— Мне, наверное, пора, — говорит Бет.

— Почему? Оставайся. Я скоро закончу, и тогда мы с тобой сможем пойти чего-нибудь выпить.

— Ладно.

Бет улыбается, радуясь тому, что подруга прочитала ее мысли.

Жених и невеста целуются, и все хлопают.

— Пойдем со мной. Я должна проводить их на террасу.

Джорджия ведет гостей на террасу, в шатер, где их уже ждут закуски, шампанское и живая музыка. Жених с невестой все еще на пляже, позируют фотографу. Бет с Джорджией стоят в уголке, за танцполом и столиками, у двери в отель.

— Нам нужно дождаться жениха и невесту. Я должна убедиться, что все расселись, а потом можно будет уйти.

— О’кей.

— Прекрасная церемония, правда?

— Угу. Кажется, мы с Джимми тоже были такими миллион лет тому назад.

Миллион лет и вчера.

— Как, кстати, у вас с ним дела?

— Даже не знаю. Мы ходим к доктору Кэмпбеллу. Но я все равно не знаю. А ты на моем месте как поступила бы? — спрашивает Бет, заранее зная, какой услышит ответ.

— Если ты сможешь простить его, я бы приняла его обратно.

— Что? Ты-то сама ни одного из своих мужей обратно не приняла!

— Я знаю, но я об этом жалею. Мне жаль, что я не умею проносить любовь через все невзгоды. У меня никогда не было такой любви, которая все превозмогает. Мне хотелось бы, но, наверное, мне это просто не дано. Я не умею любить вопреки всему.

Джорджия всегда хотела любви, как в сказке, и чтобы непременно «жили они долго и счастливо». Но пока что ни один из ее принцев не обладал той силой характера и стойкостью, которые необходимы, чтобы благополучно добраться до конца сказочной истории. Прекрасные принцы не спят с девицами легкого поведения, не накачиваются пивом еще до полудня и не перестают обожать своих возлюбленных. Но даже после четырех недотянувших до идеала принцев Джорджия все еще в глубине души верит, что брак может быть чем-то из диснеевского фильма. Надо просто найти правильного принца.

А во что верит Бет? Верит ли она в Джимми, в то, что он никогда больше ей не изменит? А в то, что у нее самой будет это «долго и счастливо»? И что оно будет с Джимми? Верит ли она вообще в любовь?

— Я тоже не знаю, умею ли я так.

— Но у меня никогда не было детей, интересы которых приходилось бы принимать во внимание, так что мне проще было уйти с концами и не оглядываться.

— Но я же не могу остаться с ним только ради девочек, правда?

— Нет, ты и не должна. Но думаю, ради них я бы еще какое-то время постаралась все наладить.

— Значит, ты приняла бы Джимми обратно? — уточняет Бет, ни на секунду не веря в это.

Джорджия склоняет голову набок, как будто всерьез задумывается над этим вопросом, но очень быстро прекращает притворство и смеется над собой.

— Нет, я бы не смогла. Я бы поставила на этом точку. Но я не говорю, что это правильно.

Бет могла бы поспорить, что правильно было бы восстановить ее брак. Простить Джимми, принять его обратно, и все вернется в привычную колею. Прощать — хорошо. Привычная колея — это счастье. У девочек снова будет отец. Они заслуживают жить со своим отцом. Это было бы самоотверженное решение из разряда тех, что хорошая мать приняла бы ради счастья своих детей. Это было бы великодушно.

«Прими его обратно ради своих детей!»

Но и довод против того, чтобы принимать его обратно, звучит в ее душе столь же громко и уверенно, возмущенные слова царапают какую-то тонкую внутреннюю мембранку ее раненого сердца, едва сдерживающую ее горечь и ненависть к самой себе.

«Ты это серьезно? Если ты не разведешься с этим козлом, то ты — бесхребетная тряпка, напрочь лишенная чувства собственного достоинства!»

Она представляет себе, как Памела Винсент в библиотеке шепчет Дебби Макмахон, пока Эдди Антико на седьмом часу марафона читает вслух «Моби Дика»: «Ты слышала, Бет и Джимми Эллис снова сошлись, и это после того, как он целый год изменял ей? Надо же быть такой дурой!»

Она представляет себе, как Джилл с Кортни сплетничают за бокалом ледяного шардоне. «Бедные девочки, теперь им придется расти без отца. Бет даже не попыталась дать ему второй шанс. В конце концов, все мы люди. Все мы делаем ошибки».

Бет переживает, что все, кого она знает, будут осуждать ее, как бы она ни поступила. Она качает головой и закрывает глаза, пытаясь игнорировать все доводы на тему того, как она должна поступить и что подумают все вокруг, включая ее собственных детей, выкинуть все это из головы и обратить взгляд внутрь себя, понять, что́ истинно и непреложно для ее собственного, когда-то тоже светившегося сердца. На самом деле это очень простой вопрос.

Любит ли она Джимми настолько, чтобы принять его обратно?

Она открывает глаза. Жених с невестой уже торжественно вступили под сень шатра и теперь танцуют свой первый танец как муж и жена. Лицо у жениха напряженное и сосредоточенное, и их движения на танцполе нельзя назвать плавными, что, очевидно, является следствием недостаточного количества взятых уроков танцев, но, несмотря на всю неуклюжесть этих усилий, выглядят эти двое ужасно трогательно. Бет с Джимми не стали даже пытаться выучить к свадьбе танцевальные па. Они просто топтались на месте, как подростки на школьной дискотеке.

Невеста держится непринужденно и сияет. Ее неуклюжий жених, наверное, безропотно ходил вместе с ней на уроки танцев раз в неделю и, наверное, ненавидел их всей душой, но все равно ходил. Он делал это, потому что любит ее. Он готов танцевать как дурак перед сотней гостей, лишь бы его любимая была счастлива. А через десять лет он хорошо если будет готов вставлять новый рулон туалетной бумаги в держатель и не мусорить по всему дому.

— Обожаю мужчин, которые умеют танцевать, — говорит Джорджия.

— Ну, он, конечно, не Джин Келли.

— Он старается. Мне это нравится.

За первым танцем следуют другие традиционные танцы: невеста с отцом (он тоже не умеет танцевать), жених с матерью, потом жених с бабушкой, отчего Джорджия впадает в еще больший восторг. Если бы его только что не окольцевали, она была бы его навеки. Теперь танцпол открыт для всех желающих. Духовой квинтет играет что-то громкое и веселое. Расслышать друг друга, не крича, невозможно, и Бет с Джорджией прекращают болтать. Джорджия смотрит на часы и берет с подноса бокал шампанского.

— Вот, выпей пока! Мне нужно еще быстренько кое-что уладить, а потом мы сможем уйти!

— Хорошо!

Бет прислоняется к стене, пьет свое шампанское и наблюдает за гостями, испытывая неловкость из-за того, что она без пары, и остро ощущая, что на ней джинсы и что она присутствует на свадебном торжестве, куда ее никто не приглашал. Она старательно избегает встречаться глазами с незнакомцами, которые проходят мимо нее по пути в туалет, надеясь, что никто из них не заговорит с ней, не станет спрашивать, откуда она знает невесту и жениха, или, боже упаси, не пригласит ее на танец.

Ее внимание привлекает маленький мальчик, который в одиночестве сидит за одним из столиков в переднем ряду. Он заткнул уши и раскачивается на стуле. Аутизм. Теперь она достаточно знает об аутизме как из всех тех книг, которые прочитала, так и из той, которую пишет сама, чтобы опознать его где угодно. И как это случается с никогда не слышанным малоизвестным понятием, едва стоило ей узнать про него, как оно начинает попадаться ей повсюду.

Но, начав писать свою книгу, она не просто стала опознавать его. Теперь всякий раз, когда она видит ребенка с аутизмом, как этот симпатичный маленький мальчик, сидящий за столом, она мгновенно ощущает с ним какую-то связь, теплоту в сердце, как будто они друзья, которые знают один и тот же секрет. До того как начать писать свою книгу, при виде этого мальчика она подумала бы: «Странный он какой-то. Что-то с ним не так». И сознательно отвела бы от него взгляд. Теперь же она улыбается, глядя на него, и думает: «Я знаю, милый, здесь слишком шумно для тебя. Мне тоже хочется оказаться где-нибудь подальше от этого шума».

Родители мальчика то и дело подходят к столику проведать сына, но он не обращает на них никакого внимания. Хороший мальчик. Умница. Если он даст им понять, что замечает их присутствие, если он будет слушать, что они говорят, если он хотя бы самую капельку приоткроет дверцу, дающую доступ в его внутренний мир сигналам из внешнего мира, она тут же распахнется настежь, и тогда труба с тромбоном, пение и тысяча других агрессивных звуков обрушатся на его мозг вместе с голосами родителей. И это будет настоящая катастрофа.

Он раскачивается все быстрее. Его глаза, хотя все еще расфокусированные, уже начали метаться из стороны в сторону. Защитные механизмы уже не справляются. Сейчас что-то будет. Бет чувствует это.

И, полностью оправдывая ее предчувствия, он вскакивает со своего стула и несется прочь. Он выбегает из-под шатра и бежит по лужайке в ночь. Бет обводит глазами танцпол и обнаруживает его родителей в объятиях друг друга. Забыв обо всем на свете, они танцуют медленный танец.

Не задумываясь, Бет ставит куда-то свой бокал и бросается за мальчиком. Он успел уже пересечь лужайку и теперь проворно спускается по каменной лестнице, ведущей к пляжу, на котором проходила свадебная церемония. Замешкавшись на спуске из страха, что упадет, Бет теряет его из виду, но продолжает спускаться, убеждая себя в том, что он будет на пляже, что никуда он не денется. Если его там не окажется, он может быть где угодно.

Она доходит до песка и видит беглеца. Он успел по колено зайти в воду и теперь погружает в нее руки и вскидывает их над головой, так что брызги летят во все стороны. Он восторженно визжит и повторяет все сначала.

Бет останавливается и, опершись ладонями о бедра, пытается отдышаться, радуясь, что ее погоня окончена и мальчику ничто не грозит, и думая, как ей действовать дальше. Надо было, конечно, до того как бежать, оповестить его родителей, но теперь они уже наверняка заметили его отсутствие. Она просто побудет с ним до тех пор, пока они не подоспеют.

Мальчик идет по воде вдоль берега и, похоже, не собирается заходить глубже чем по колено. Вот и славненько. Бет не горит желанием прыгать в ледяной океан, чтобы спасти тонущего ребенка. Он между тем, не обращая никакого внимания на Бет, которая теперь стоит довольно близко к нему, продолжает с видимым удовольствием плескаться в воде. Бет слышит на тропинке чьи-то шаги. Она оборачивается, ожидая увидеть родителей мальчика, но это оказывается какая-то женщина. Ее лицо Бет знакомо, но, поскольку это не те, кого она ожидала, она не сразу понимает, откуда именно. Потом она замечает в руке у женщины профессиональную фотокамеру, и в мозгу у нее что-то щелкает. Это же Оливия, у которой они летом фотографировались!

Та с белым от ужаса лицом бежит к воде. Но мальчик визжит и смеется. С ним все в полном порядке. Оливия останавливается у кромки воды и тяжело дышит. По ее щекам текут слезы, но она улыбается.

— Оливия!

Оливия вздрагивает и хватается за сердце.

— Господи, Бет, я вас не заметила! — говорит она, вытирая глаза и лицо. — Вы знаете его родителей?

— Я знаю, как они выглядят, но я с ними не знакома.

— И я тоже. Может, вы сходите за ними, а я пока постою здесь с ним? — спрашивает Оливия.

Бет кивает и разворачивается, чтобы идти, но тут на каменной лестнице появляются родители мальчика.

Его мать, уже босая, забегает прямиком в холодную воду, замочив подол своего длинного черного платья.

— Оуэн! Ну сколько можно убегать! Ты должен прекратить так делать! Мы не хотим тебя потерять!

Она подхватывает Оуэна под мышки и кружит его так, что его ноги волочатся по воде, поднимая тучу брызг. На его лице написан чистый восторг.

Счастье.

Оливия вскидывает свою камеру. Щелк. Щелк. Щелк.

— Спасибо вам за то, что приглядели за ним, — говорит отец мальчика Оливии с Бет. — Я был совершенно уверен, что он будет на парковке.

— Не за что, — отзывается Бет.

Они с отцом мальчика и Оливией долго стоят рядом в безмолвном облегчении, глядя, как мальчик с мамой плещутся, кружатся и смеются в ярком сиянии луны. Они оба прямо-таки светятся.

Любовь.

Щелк. Щелк. Щелк.

— Вот ты где!

Бет оглядывается через плечо и видит Джорджию, которая машет ей рукой, ковыляя по лестнице в своих туфлях на высоком каблуке. Очутившись на нижней ступеньке, она сбрасывает туфли и подходит к их маленькой разношерстной компании, явно не очень понимая, что они все тут делают.

— Все в порядке?

— Угу, — говорит отец, снимая туфли и закатывая брюки. — Уже все хорошо.

Безопасность.

— Отлично, — кивает Джорджия.

У матери, видимо, закружилась голова, потому что она перестает крутить своего мальчика и просто смотрит, как он плещется в воде. Отец присоединяется к ним и берет жену за руку.

Желанность.

Щелк. Щелк. Щелк. Щелк.

Счастье. Любовь. Безопасность. Желанность. Бет явственно видит эти элементы, эти необходимые для подлинных отношений составляющие, которые так открыто демонстрирует сейчас эта семья. Она видит каждую из них в этом маленьком мальчике с аутизмом так же отчетливо, как яркую луну на ночном небе, и тем не менее по-прежнему не может четко сформулировать, в чем эти вещи выражаются для нее самой.

— Я уж думала, ты меня бросила, — говорит Джорджия.

— Не дождешься. Ну что, ты готова идти? — спрашивает Бет.

— Угу, идем.

Прежде чем двинуться к лестнице, Бет оглядывается на пляж, чтобы попрощаться с Оливией, но та сидит на корточках у кромки воды, фотографируя мальчика и его родителей, и Бет не хочет ей мешать. Она улыбается, представляя, какие красивые получатся фотографии. Она ждет не дождется снимков с их собственной фотосессии. Они скоро уже должны быть готовы. Она хотела спросить про них Оливию.

Пока они поднимаются по каменным ступенькам, Бет задается вопросом, что побудило Оливию броситься вдогонку за этим маленьким мальчиком. Наверное, беспокойство, которое на ее месте испытал бы любой нормальный взрослый, заметивший маленького ребенка, в одиночестве побежавшего к открытому водоему. Но, уже идя вместе с Джорджией по лужайке «Голубой устрицы», она вспоминает полные панического страха глаза Оливии и слезы на ее побелевшем лице и задумывается, не стоит ли за этим что-то большее.

Надо будет обязательно спросить ее об этом, когда они увидятся в следующий раз.

Бет с самого утра сгорала от нетерпения, изнывая от желания поехать в библиотеку, но сперва у нее было слишком много неотложных дел по дому, а теперь она должна присутствовать на футбольном матче у Джессики. Джимми тоже приехал. Один. Они смотрят, как Джессика носится туда-сюда по полю, стоя врозь, но в то же время рядом друг с другом в неловком молчании на боковой линии.

— Как продвигается твоя книга? — спрашивает наконец Джимми, все так же глядя на поле.

— Неплохо. Продвигается помаленьку, — отзывается Бет, как и он, не отводя глаз от игры, но не потому, что боится пропустить острый момент.

— Здорово. Очень здорово, что ты снова начала писать. Я тобой горжусь.

— Спасибо, — отзывается Бет, неожиданно чувствуя себя польщенной.

Она поворачивается и смотрит на него. Теперь он тоже смотрит на нее, а не на игру и улыбается.

— Я с удовольствием бы ее прочитал.

Ее лицо заливается краской, и она принимается рассматривать носки своих черных туфель. Она изливает в своей книге всю душу и сердце, вплетая в эту историю все, что она знает, чувствует и во что верит. Внезапный интерес, который Джимми по собственной инициативе проявил к ее книге, к ней самой, ее радует. Но мысль о том, чтобы позволить Джимми заглянуть в ее сердце и душу, открыться ему так глубоко и безгранично, задевает какую-то болезненную струнку у нее внутри, которую она пока не готова трогать. Доверие.

Она вскидывает на него глаза и робко улыбается в ответ, прежде чем заставить себя снова переключиться на бегающих по полю девочек.

Когда игра подходит к концу, Джимми забирает Джессику, а Бет едет прямиком в библиотеку. Она поднимается на второй этаж и заглядывает в читальный зал. Эдди Антико и Памелы Винсент там нет. Никто не читает «Моби Дика», и ее кресло свободно. Она улыбается и устраивается за столом.

Ночью ей снилась ее книга, и, когда она проснулась, следующая глава, уже полностью оформившаяся у нее в голове во всех мельчайших подробностях, ждала ее на блюдечке с голубой каемочкой. Бет обрадовалась, но потом начала все сильнее и сильнее переживать, что она существует только в ее голове и в любую минуту может испариться, если как можно скорее не перенести ее на бумагу. Она открывает свою тетрадь, снимает колпачок с ручки и пишет так быстро, как только может, спеша выпустить слова на волю, пока они не улетучились.

Мое одно имя — Энтони. Когда я был маленьким мальчиком, я думал, что у меня два имени: Энтони и ТЫ.

Мои мама и папа говорили мне такие слова:

«Энтони, подойди сюда».

«ТЫ хочешь пойти погулять?»

«ТЫ хочешь сок?»

«Энтони, держи свой сок».

«ТЫ можешь сказать: ГРУЗОВИК?»

«Энтони, скажи: ГРУЗОВИК».

«Энтони, надень кроссовки».

«Давай теперь ТЫ».

«ТЫ можешь это сделать».

«Энтони, сделай это».

Несложно понять, почему я путался. Эти другие слова — ТЫ, Я, МЕНЯ, МЫ, ВЫ, ОН, ОНА — я до сих пор иногда в них путаюсь, но теперь я уже почти с ними разобрался, хотя они мне и не нравятся. Эти другие слова зависят от ситуации, а я не люблю вещи, которые зависят от ситуации.

Поэтому мне и нравятся числа. 6 + 3 = 9. Всегда. 6 + 3 Принглз, или 6 + 3 пончика, или 6 + 3 камешка в линии, или 6 + 3 серебристых минивэна на парковке. Ответ: 9. Всегда.

А ТЫ может означать Энтони, или мою маму, или моего папу, или вообще кого-то незнакомого на парковке.

Как ТЫ поживаешь?

ТЫ — это моя мама, если это говорит мой папа, когда рядом есть мама, но ТЫ — это Дэниел, если говорит моя мама, и есть еще Дэниел, но если есть сразу Дэниел и мой папа, тогда ТЫ может значить моего папу или Дэниела. Поэтому хозяин слова ТЫ зависит о того, кто говорит и кому он это говорит. Как я уже сказал, ТЫ зависит от ситуации. ТЫ подчиняется Правилу ситуации, а я не люблю такие правила. Я люблю Всегдашние правила, которые всегда остаются правилами, и не важно, где ты и кто говорит.

Всегдашние правила лучше всего, потому что они всегда строятся на такой штуке — причине и следствии, и от этого мне становится хорошо и спокойно. Раньше я думал, что выключатели — это Всегдашнее правило. Если я нажимал на выключатель снизу, свет загорался. Если я нажимал на выключатель сверху, свет выключался. Каждый раз. Всегда.

А потом выключатели превратились в Правило ситуации. Прошлой зимой случился очень большой шторм и отключилось электричество, и я нажимал на выключатели во всем доме сверху и снизу, но ничего не происходило. Свет не загорался.

Так что оказалось, что выключатели — это не Всегдашнее правило, а Правило ситуации. Если нажать на выключатель снизу, свет загорится, но только если электричество не испортилось от большого шторма. Выключатели зависят от погоды. После того большого шторма прошлой зимой я перестал любить выключатели.

Глаза — это тоже Правило ситуации. Глаза могут быть счастливыми, сердитыми, заинтересованными или грустными, они могут быть бодрствующими или спящими, оживленными или усталыми, они могут пристально смотреть на тебя или в другую сторону. Иногда они даже плачут. Глаза всегда немного разные, в зависимости от ситуации. Иногда, когда мы с мамой едем в магазин, у нее оживленные глаза, а иногда в магазине они усталые. И в церкви иногда у нее глаза счастливые, а иногда они в церкви плачут. Так что даже в одинаковой ситуации я никогда не знаю, что будут делать глаза. Поэтому я глаза и не люблю.

Такие вещи, как Правило ситуации, как ТЫ, выключатели и глаза, плохие, потому что им нельзя доверять. С ТЫ, выключателями и глазами я никогда не могу знать наверняка, что будет дальше, а это значит, что может случиться ВСЕ, ЧТО УГОДНО, а это слишком много. Я могу оказаться в коридорах в своем мозгу и не буду знать, в какую комнату мне идти, мне будет страшно и непонятно. Когда мне приходится иметь дело с Правилом ситуации, обычно я в конечном итоге забиваюсь в угол в Комнате ужаса.

Поэтому я избегаю Правил ситуации, таких как глаза и выключатели. Но других слов, как ТЫ, избежать не получается. Они везде, поэтому мне пришлось научиться мириться с другим словом ТЫ.

Но вообще мне нравятся только Всегдашние правила. Мне нравятся причина и следствие. Что-то происходит в результате чего-то, и я знаю, что сейчас произойдет, до того, как это происходит, потому что это происходит всегда. От этого мне становится хорошо.

А с Правилом ситуации случиться может все, что угодно, и от этого мне становится страшно. От этого я кричу и плачу.

У меня такая штука — АУТИЗМ. Мои мама и папа не понимают причину моего аутизма, и от этого им страшно. От этого они кричат и плачут. Наверное, им тоже нравятся причина и следствие и Всегдашние правила, прямо как мне.

Если ты мальчик, это не значит, что у тебя должен быть аутизм, потому что у большинства мальчиков нет аутизма, а у некоторых девочек — есть. Если тебе делают прививки, это не значит, что у тебя должен быть аутизм, потому что многим девочкам и мальчикам делают прививки, но у них нет аутизма. Значит, аутизм должен подчиняться Правилу ситуации. Аутизм — не как математика. Аутизм — как ТЫ и зависит от ситуации. Поэтому я избегаю думать про аутизм, потому что не люблю Правила ситуации.

Я считаю плитки на полу в кухне. 180. На полу в кухне всегда 180 плиток. Всегда.

От всегда мне становится хорошо.

От всегда я чувствую себя в безопасности.

Всегда.

Оливия сидит в кресле в гостиной с одним из своих дневников в руках и смотрит в окно на деревья во дворе. Они ей не нравятся. Это низкорослые сосны и дубы. Они какие-то слишком тонкие и мелкие и кажутся чахлыми и заморенными. Но здесь все деревья такие. Вот во дворе ее бывшего дома в Хингеме уж деревья так деревья: исполинские вековые дубы со стволами, за которыми без труда можно спрятаться, и кронами, которые заслоняют небо. В это время года их листва окрашивается золотом и багрянцем, и от этого зрелища захватывает дух. Оливия вздыхает, глядя на ржаво-бурые листья карликовых дубов за окном и скучая по осени в Хингеме.

Уже ноябрь, и остров продолжает пустеть, сбрасывать жирок, с каждой неделей все меньше и меньше народу приезжает сюда на выходные и в однодневные поездки. Выбравшись пройтись по пляжу или вдоль дороги неподалеку от дома, Оливия может за всю прогулку ни разу никого не встретить. Магазины и рестораны в центре еще работают, но лишь потому, что коммерсанты дожидаются рождественских гуляний, последнего в году шанса подзаработать на туристах, прежде чем зима официально вступит в свои права. В конце декабря бо́льшая их часть закроет свои двери как минимум на три месяца. До тех пор, пока Торговая палата не придумает какой-нибудь коллективный повод для туристов приехать сюда зимой: Нантакетский фестиваль ледяной скульптуры в январе, Нантакетские Зимние Олимпийские игры в феврале, Нантакетский фестиваль кофе в марте — до весны сюда больше никто не вернется. Нантакет — сезонная островная площадка, а не зимний курорт и определенно не то место, где разумный человек станет по собственной воле жить круглый год.

Профессиональная жизнь Оливии тоже вот-вот прекратится на зиму. Ей осталось обработать всего одну фотосессию, и больше делать будет нечего. Ее дни становятся скудными на события и неспешными, расслабленными и простыми, и она приветствует эту перемену.

Время уже далеко за полдень, и она идет к своему почтовому ящику, потому что забыла сделать это с утра, перед завтраком, после чтения одного из своих дневников, как это уже вошло у нее в обыкновение. За эти месяцы, читая и перечитывая свои дневники, она получила возможность мягко погрузиться в прошлое, взглянуть на то, что произошло, с состраданием и любовью, понять то, чего она не знала тогда, то, чего она и не могла знать, потому что все было слишком болезненно, слишком свежо. Тогда она находилась слишком внутри этих эмоций и всей ситуации, чтобы их видеть, не говоря уж о том, чтобы понимать. А теперь понимает.

Она видит свое отрицание и гнев, порожденный страхом, который пришел на смену отрицанию. Видит свое отчаяние — и отчаяние Дэвида, эту непреодолимую пропасть, которая росла и ширилась между ними. Но то, что она сейчас видит с предельной ясностью, которая никуда не исчезает даже много часов и дней спустя после того, как она закрывает свой дневник, это Энтони. Не отрицание аутизма Энтони, не гнев на его аутизм и не отчаяние из-за его аутизма. И даже не Энтони с его аутизмом. Просто Энтони.

Оливия вздыхает. Жаль, что она тогда не знала всего того, что понимает сейчас.

Она в одиночестве идет посреди дороги, перечерченной длинными тенями, вслушиваясь в крики чаек над головой, перезвон китайских колокольчиков вдалеке и скрип песка под ее подошвами на мостовой. Влажный холодный ветер дышит солью ей в лицо. Прогуляться на свежем воздухе приятно. Это помогает прочистить голову, убедить испуганные и глубоко затаившиеся мысли в том, что они могут без опаски выйти из укрытия, побудить незавершенные мысли показать свои зазубренные края, обратить внимание на мысли блуждающие и смутные.

Когда она гуляет, ее мысли выстраиваются в мозгу, как белые камешки, позволяя хорошенько себя рассмотреть и обдумать со всех сторон. Сегодня, гуляя, она размышляет о своих сестре и матери.

Мария хочет, чтобы на День благодарения она приехала домой, в Джорджию. Повидаться было бы замечательно. Оливия скучает по старшей сестре. Но складывать вещи, выбираться с острова на пароме или на самолете, потом лететь как минимум еще с одной пересадкой, ночевать на диване у Марии в гостиной — ей даже думать обо всем этом страшно.

И хотя ей чем дальше, тем больше стыдно, что она уже сто лет не видела детей Марии, Оливия пока не готова проводить время с ними, со своими чудесными племянником и племянницей, двоюродными братом и сестрой Энтони, уже такими большими, благополучными, такими способными. Живыми. Но дело не только в детях. Дело во всей жизни Марии. Ей все и всегда давалось без каких-либо усилий. Ее оценки были лучше, а бойфренды — симпатичней. Она училась в более престижном колледже и нашла себе более высокооплачиваемую работу. Она выше ростом. А теперь еще у нее прекрасный счастливый брак и двое здоровых детей. Оливия понимает, что сравнивать себя с кем-то глупо и бессмысленно, но если она поедет на День благодарения в гости к Марии, она все равно неизбежно будет сравнивать.

И она совершенно определенно не готова общаться с их матерью, которая, если верить Марии, по-прежнему каждый день ходит в церковь, с головы до пят одетая в черное, и там, в добавок к молитвам за упокой Энтони, теперь молится еще и за разведенную душу Оливии. Не исключено, что она также читает молитву-другую, чтобы обелить себя, чтобы Бог ни в коем случае не подумал, что она в какой-то мере ответственна за постыдное и греховное поведение ее дочери. У Оливии нет сил приехать домой и там предстать перед судом свой религии и своей матери.

Мария говорит, что Оливия не сможет прятаться вечно. Да, это именно то, ради чего она приехала сюда в марте, но, сама того не ожидая, в то время как все остальные жители острова готовятся впасть в зимнюю спячку, она, наоборот, ощущает в себе возможность пробуждения, начала новой жизни. Быть может, для нее Нантакет не просто временное пристанище, убежище, в котором можно укрыться от горя и жизни, которую ей не довелось прожить. Быть может, это ее дом.

Кроме того, ее удаленное местожительство — отличный предлог, ее спасение от утомительного перелета, недостойной зависти и вечных адских мук. Нет, она не полетит на День благодарения в Джорджию. Она останется дома, на Нантакете, радуясь такой возможности.

Оливия доходит до почтового ящика, открывает дверцу и вытаскивает небольшую стопку корреспонденции. Потом разворачивается, чтобы идти обратно, и видит женщину с черным псом на поводке, неторопливо идущую вдоль дороги. От неожиданности Оливия застывает на месте с почтой в руке, осознав, что они направляются прямо к ней. Это Бет Эллис.

— Привет! — с улыбкой произносит Бет. — Вы живете где-то поблизости?

— Да, на Мортон-стрит.

— Серьезно? А я на Сомерсет-роуд. Мы с вами соседи. Как мы могли никогда раньше не сталкиваться?

Оливия пожимает плечами. Пес Бет несколько секунд обнюхивает кроссовки и джинсы Оливии, прежде чем всерьез заинтересоваться ее пахом. Бет дергает его за поводок.

— Нельзя, Гровер! И давно вы здесь живете?

— С марта.

— В самом деле? Не лучший месяц для переезда на наш остров.

— Ну да.

— Вы замужем? — спрашивает Бет, поскольку Оливия в перчатках и определить, есть у нее на руке кольцо или нет, невозможно.

— Разведена.

Бет открывает свой почтовый ящик и вытаскивает оттуда толстую кипу каталогов и конвертов, переваривая это сообщение.

— А дети у вас есть? — спрашивает она.

— Сын.

— О, и сколько ему?

— Десять.

Было бы десять.

— Столько же, сколько моей Грейси! Он тоже в четвертом классе у миссис Гиллис?

— Нет, он здесь не живет.

— А-а.

Это положило конец расспросам, но Оливия чувствует, что невысказанные вопросы крутятся в голове у Бет. «Что это может значить? Он живет с отцом? Какой же матерью нужно быть, чтобы не жить со своим ребенком? Где он?» Прежде чем Бет успевает задать их вслух, Оливия меняет тему, надеясь, что Бет поймет намек.

— Забавно, я как раз собиралась вам написать. Ваши фотографии готовы. Простите, что так долго.

— Ой, как здорово! Я уже начала волноваться. Мне не терпится их увидеть. Я хотела сделать из какой-нибудь из них рождественскую открытку.

— Я пришлю вам ссылку, как только доберусь до дома. Фотографии получились просто отличные. Вам понравится.

Две женщины идут рядом.

— Я думаю, моя книга уже практически дописана, — говорит Бет после нерешительного молчания.

— Я очень рада. Поздравляю.

— Но я не знаю… Наверное, это глупый вопрос, но как узнать, что книга закончена?

Концовка — дело сложное. Необходимо увязать все крепким элегантным бантом. Чтобы у читателя, когда он перевернет последнюю страницу, осталось чувство удовлетворения. С ним попрощались.

— У книги должны быть все необходимые элементы. Начало, середина и конец. Вы просто это чувствуете. Мне кажется, это интуитивное. Когда вы закончите, вы это поймете.

— Я уже не знаю, понимаю я что-нибудь или нет. Я столько раз ее читала и перечитывала, что мой взгляд просто скользит по словам. Я перестала их видеть.

— Возможно, тогда вам стоит на некоторое время ее отложить, а потом перечитать свежим взглядом.

Бет кивает на ходу:

— Я все равно хотела бы показать ее вам, если вы еще не передумали.

— Я с радостью ее прочитаю, когда вы будете готовы.

— Спасибо вам большое, — с улыбкой говорит Бет. — Я положу ее вам в почтовый ящик, когда доведу до идеала.

— Не стремитесь к идеалу. Стремитесь к завершенности.

Идеал — недостижимая иллюзия.

— Хорошо, — говорит Бет неуверенным тоном, как будто не до конца понимает разницу. — Я постараюсь.

На развилке дороги они останавливаются и некоторое время молча стоят, глядя друг на друга. Дальше Бет прямо, а Оливии — направо. Бет с улыбкой машет ей рукой и уходит.

По дороге Оливия вновь погружается в свои мысли. Она думает о Бет и ее романе. Интересно, о чем он? Она забыла спросить. Она думает о концовках и об интуиции. Она думает о своем браке, о том, как они с Дэвидом поняли, что он себя исчерпал еще задолго до того, как добрались до последней страницы. Она думает о том, как она в последний раз его видела, как они вдвоем лежали под звездным небом и держались за руки, когда входит в дом и принимается просматривать ворох корреспонденции, который держит в руке.

Между счетом за электричество и информационным бюллетенем из библиотеки лежит письмо от Дэвида.

Бет сидит на своем месте в библиотеке, держа в руках распечатанные на принтере страницы своего романа, и читает. Ей кажется, что он дописан, но, с другой стороны, всякий раз, когда у нее возникает намек на эту мысль, где-то под ложечкой появляется грызущее ощущение, как будто изнутри начинают бегать горячие мурашки. Чего-то не хватает. Пусть даже она не стремится к идеалу, а только к завершенности, она не может объявить свою книгу законченной.

Сегодня она читает то, что написала, наслаждаясь этой историей, но пока так и не поняла, чего же в ней недостает. Сейчас она на десятой главе, про «Трех поросят».

— Так почему ты сегодня не пишешь? — спрашивает Петра.

Бет с Петрой сидят в угловой кабинке в «Дише», располовинив на двоих огромную, с горкой, тарелку бессовестно жирной и вкусной сырно-макаронной запеканки с омаром. Посетителей днем в среду в ноябре в ресторане нет. Два человека, заходившие пообедать, ушли час назад. По будням в ноябре ресторанный бизнес на Нантакете примерно так и выглядит. Петра дотянет до рождественских гуляний, а потом закроется до первого апреля.

— Мне кажется, я дописала, — говорит Бет.

Глаза Петры возбужденно расширяются.

— Правда? Ты закончила свой роман?

— Не знаю, я не уверена. Я решила отвлечься от него на некоторое время, чтобы потом взглянуть свежим взглядом и решить, закончен он или нет. — Петра фыркает с полным ртом запеканки с омаром. — Что? — спрашивает Бет.

Петра глотает.

— То, что ты только что сказала. Это ты о своей книге или о своем браке?

Интересно. Бет задается вопросом, существует ли между ними какая-то связь.

— Наш семейный психолог задал нам домашнее задание, которое я должна была сделать еще два месяца тому назад, но я к нему до сих пор даже не притронулась. Я заставила Джимми отменить следующий прием, потому что я его не сделала. Я не понимаю, в чем у меня затык.

— Может быть, ты просто боишься того, что ты обнаружишь.

— Может быть.

— Не исключено.

Петра смотрит Бет прямо в глаза, прямо внутрь ее, как не отваживается смотреть практически никто. Взгляд у нее внимательный, неторопливый, не боящийся задержаться — и добрый.

— Думаю, мне страшно, что он снова мне изменит.

— Такое возможно.

— Если я приму его обратно, я каждое утро буду просыпаться и думать: сегодня он может мне изменить.

— Он может, но это было так и до того, как он в самом деле тебе изменил, понимаешь? Каждый новый день — это новое обязательство и новый выбор для вас обоих.

— Я знаю, но он выбрал изменить. После каждой пустяковой ссоры я буду беспокоиться, что он снова к кому-нибудь уйдет. Каждый раз, когда я его вижу, я думаю: ты спал с другой женщиной. И представляю их вместе. Это отвратительно, но я ничего не могу с собой поделать. Это просто наваждение какое-то. Мне очень хотелось бы стереть это из памяти.

— Ты все еще его любишь?

— Да, но это не мешает мне его ненавидеть.

Это правда. Бет одновременно любит Джимми и ненавидит. Она скучает по нему и хочет никогда в жизни больше его не видеть. Ее тошнит при мысли о нем, и в то же самое время она не может перестать думать о той ночи на полу в кухне.

Петра вздыхает.

— Мне просто хотелось бы понять, как мне быть, — говорит Бет.

— Да примерно так же, как с книгой. Отвлекись на некоторое время от мыслей об этом. А потом, когда будешь готова, взгляни на все свежим взглядом.

Бет кивает. Она обнаруживает в расплавленном сыре большой кусок омара и накалывает его на вилку.

— А ты что думаешь? — спрашивает она Петру.

— О чем?

— О Джимми. Думаешь, мне надо принять его обратно?

— На этот вопрос ответить можешь только ты сама.

— А ты как бы поступила на моем месте?

Петра отковыривает запекшийся кусочек макарон с сыром с краю тарелки и отправляет его в рот. Потом делает глоток воды и промокает губы салфеткой. Бет ждет. Петра улыбается, не разжимая губ.

— Петра? Ну серьезно, мне нужен твой совет.

Петра вскидывает брови и ничего не говорит.

— Вот как я бы поступила, — произносит она наконец. — Прекратила бы все разговоры. Прекратила бы искать ответы на этот вопрос у окружающих. Прекратила бы метаться, успокоилась и задала себе те самые вопросы из домашнего задания, которых ты так боишься. Те ответы, которые ты дашь себе, и будут правдой. Вот как я бы поступила.

Бет вздыхает, разочарованная, но не удивленная. Она могла бы догадаться, что Петра не станет делать за нее ее домашнее задание.

— Ты слишком мудрая, чтобы быть одинокой.

Петра смеется:

— Вот именно поэтому я и одна! Нет, я с радостью разделила бы с кем-то свою жизнь и завела семью. Когда-нибудь я это сделаю. Просто пока в моей жизни нет места всему этому. Все мои силы уходят на «Диш» и моих сотрудников, которым нужна их работа, и на заботу о моих родителях. Но когда-нибудь, когда-нибудь я хотела бы иметь то, что есть у тебя.

— Не есть, а было.

— И есть. Я буду считать себя счастливицей, если у меня будет то, что есть у тебя.

Бет улыбается, благодарная подруге за напоминание. У нее три чудесные здоровые девочки, уютный дом, замечательные подруги и, возможно, дописанная первая книга. Это очень много. Она смотрит на часы:

— О господи, мне пора бежать! Надо забрать девочек.

Бет обматывает вокруг шеи ярко-фиолетовый шарф, хватает сумку и обнимает Петру на прощание.

— Спасибо за потрясающий обед!

— Всегда пожалуйста, — отзывается Петра, обнимая ее в ответ. — Очень была рада тебя увидеть.

— И я тебя.

Бет спешит к выходу, не желая опаздывать.

— Ты со всем разберешься, — говорит Петра, но Бет уже скрылась за дверью и не слышит ее.

Оливия стоит у стола, где в тазах с холодной водой остывают две дюжины стеклянных банок со свежесваренным клюквенным желе. Последние две недели она пребывала в состоянии лихорадочной активности, видимо готовясь к зиме. Она убрала садовую мебель и гриль в сарай. Она сгребла во всем дворе палую листву и перекрыла воду в уличном душе. Она заказала дюжину книг и ящик своего любимого мерло. И все это время готовила как одержимая.

Она уже успела приготовить все свои старые любимые блюда — пасту фаджоли, крем-суп с моллюсками, ризотто с тыквой, суп из черных бобов — и опробовать новые рецепты: пад-тай, макаронно-сырную запеканку с омаром — какую-то безумную прорву еды для женщины, которая живет одна и у которой никогда не бывает гостей. Она готовит каждый день, производя галлоны вкуснейших блюд, которые, едва попробовав, раскладывает по пластиковым контейнерам и аккуратно составляет в морозилку. Когда морозилка заполнилась до отказа, она переключилась на клюкву: хлеб с клюквой и грецким орехом, апельсиново-клюквенные маффины, а теперь вот взялась за клюквенное желе.

Оливия говорит себе, что с ее стороны это всего лишь разумная запасливость. Если зима окажется суровой, если начнутся метели и ее занесет снегом (а лопатой, кроме той, маленькой, для песка, она до сих пор так и не обзавелась), ей не надо будет выбираться из дома, чтобы купить еды. Впрочем, это то, что она себе говорит. На самом деле у этого приступа хозяйственности совершенно иные причины.

Она начала готовить сразу же после того, как прочитала то письмо от Дэвида. Первым блюдом, которое она приготовила, была паста фаджоли, рецепт которой она помнит наизусть, суп, который ее мать готовила по воскресеньям. Когда она шинковала лук, глаза у нее щипало, и она была рада этим жгучим слезам. Она плакала, шинкуя чеснок, сельдерей и помидоры. Она всхлипывала, помешивая бульон и фасоль, а когда суп был готов, перестала. То же самое повторилось, когда она готовила суп из черной фасоли, томатный биск и тефтели, но когда дело дошло до нарезки луковиц для ризотто с тыквой, она сунула их под холодную воду, утерла глаза рукавом, и после этого с рыданиями было покончено.

Всё, все свои слезы она уже выплакала, но готовить по-прежнему продолжает. Похоже, это единственное, что помогает ей не сойти с ума. Надо чем-то занять сосущую пустоту внутри. Ее руки машинально проделывают все операции, необходимые для приготовления клюквенного желе, и она может думать о Дэвиде и его письме, не рассыпаясь на куски. Она уже столько раз перечитывала его, анализируя каждое слово и обливаясь слезами, что теперь помнит его наизусть так же крепко, как и рецепт пасты фаджоли.

— Брр, ну и погодка, — говорит Джимми, примостив свои ботинки у двери, прежде чем усесться на диване напротив Бет.

Он дует на руки, покрасневшие и мокрые от холодного дождя, и трет их друг о дружку. За окнами настойчиво завывает ветер, как будто по округе бродит серый волк из «Трех поросят», задавшийся целью сдуть все дома до единого. Где-то дребезжит ставень, и Бет ощущает на своем лице дуновение сквозняка, струю холодного воздуха, проникающего в гостиную сквозь многочисленные щели в старых рассохшихся окнах. Она обхватывает ладонями кружку с какао, впитывая блаженное тепло.

У нее вдруг мелькает мысль, что именно так это все и начиналось. Зимний шторм, кружка какао, огонь в камине, Гровер, дремлющий на своем коврике. Все кажется знакомым, как будто уже происходило в прошлом, и тем не менее она не может отделаться от ощущения, что стоит на цыпочках на краю пропасти и заглядывает в нее, готовая сделать шаг в неизвестность.

— Хорошо выглядишь, — говорит Джимми.

Бет застенчиво улыбается и стряхивает с плеча красной футболки пушинку.

— Спасибо. Ты тоже.

Он сбрил бороду, но оставил бачки, и ей это нравится. Его лицо выглядит молодым и гладким. И пахнет от него тоже приятно, каким-то цитрусовым лосьоном после бритья или одеколоном, который она не узнает. В руках у него тетрадный листок, сложенный до размеров игральной карты.

— Я рад, что мы наконец делаем это, — произносит он с улыбкой, излучая радостное предвкушение, как ребенок, готовый развернуть свой рождественский подарок и уверенный, что это именно то, о чем он мечтал.

Листок Бет, сложенный пополам, лежит рядом с ней на диване.

— Как мы это организуем? — спрашивает Джимми.

— Я не знаю.

— Может, ты первая?

— Давай лучше просто обменяемся листками и прочитаем?

— Ладно.

Бет передает ему свое домашнее задание, а он протягивает ей свой бумажный пакетик. Засаленный и обтрепанный по краям, он, наверное, пролежал у Джимми в кармане месяца два. Она разворачивает его и читает.

— Оливия, вы вся промокли, — ахает Бет. — Заходите скорее.

— Простите, что зашла без предупреждения, — извиняется Оливия, пытаясь говорить обыденным тоном, но у нее не получается.

Голос у нее нервный, напряженный, слишком высокий и пронзительный.

— Ничего страшного, проходите.

Оливия входит в дом и оказывается в прихожей — пол, выложенный серой плиткой, вязаный сине-зеленый коврик, детские кроссовки и сапоги, аккуратно составленные в ряд под длинной деревянной скамьей, куртки, висящие на крючках на стене. В доме тепло и уютно пахнет печеньем.

Прежде чем закрыть входную дверь, Бет некоторое время колеблется, глядя на пустую подъездную дорожку. Вид у нее расстроенный, если не сказать убитый. Наверное, Оливия выбрала для своего визита не самое подходящее время.

Впрочем, она не выбирала.

— У меня тут ваша книга, — говорит Оливия, прижимая коробку, которую держит в руках, к груди, как будто это бесценный дар, священное приношение, любимое дитя.

— О, замечательно! — Лицо Бет проясняется. — Давайте я возьму у вас куртку. Пойдемте в гостиную, там камин.

Бет вешает на пустой крючок совершенно мокрую куртку Оливии. Оливия снимает обувь и следом за Бет идет в гостиную.

— Прошу прощения за беспорядок.

Оливия обводит взглядом комнату. Все ее чувства обострены до предела, болезненно напряжены, насторожены. Она пытается не упустить ни мельчайшей подробности. Белые стены, кремовые римские шторы на окнах, бледно-голубой ковер на паркетном полу, скромный телевизор, установленный в белой стенке, закрытые шкафчики, охапка дров в железной тележке у камина, свеча и маленькая белая подарочная коробочка на кофейном столике, два коричневых дивана лицом друг к другу напротив традиционного, облицованного кирпичом камина, на полке над ним сделанная ею фотография Бет с дочками в рамке, с одной стороны от нее лежит крупная ракушка, а с другой — высушенная морская звезда. На полу рядом с одним из диванов стоит голубая пластмассовая корзина с выстиранным бельем, которое еще не успели разложить, в остальном же в комнате царит безукоризненный порядок.

Оливия опускается на диван напротив Бет.

— Смотрите, это одна из фотографий с той нашей фотосессии, — говорит Бет, с улыбкой указывая на каминную полку. — А еще восемь висят в коридоре наверху. Я вам потом их покажу.

— Обязательно. Рада, что фотографии вам понравились, — отзывается Оливия, пытаясь говорить небрежным тоном, не зная, сколько еще времени она сможет поддерживать этот вежливый разговор.

— Принести вам что-нибудь выпить?

— Э-э… да, пожалуйста. То же самое, что пьете вы, — говорит она, заметив в руках Бет голубую кружку и решив, что это кофе.

Впрочем, кофеин — это последнее, что ей сейчас нужно. Когда вчера вечером она села за чтение книги Бет, она поначалу подчеркивала и выделяла красным цветом слова и фразы, которые напоминали ей об Энтони. Читая эти первые несколько страниц, она улыбалась, восхищаясь тем, как точно Бет описывала мальчика с аутизмом, так похожего на Энтони. То, что книга Бет оказалась посвящена теме, настолько близкой самой Оливии, показалось ей поразительным совпадением. Она аплодировала выбору Бет, которая приняла решение вести повествование от лица этого мальчика, его голосом.

К третьей главе слова, которые она читала, и голос, который она слышала, начали казаться ей чем-то сверхъестественным, не укладывающимся в голове, невероятным. Руки у нее задрожали, сердце забилось как безумное. По коже побежали мурашки, которые до сих пор никуда не делись. Она вооружилась маркером и принялась выделять целые абзацы, в которых речь могла идти только об Энтони, и ни о ком больше. К тому времени, когда она дошла до четвертой главы, выделенным оказалось каждое слово в каждом предложении на каждой странице.

Она жадно глотала слова и к полуночи дочитала всю рукопись, потрясенно хватая ртом воздух. Сердце у нее колотилось, по лицу текли слезы. Она долго сидела неподвижно, остолбенело глядя на последнюю страницу, улыбаясь сквозь слезы, веря и не веря.

Наконец она перевернула последнюю страницу, собрала всю рукопись в стопку и положила ее себе на колени, ощущая ее тяжесть и веря. «Эти слова, написанные Бет, принадлежат Энтони. Голос этого мальчика — это голос моего безголосого сына. Мальчик из этой книги — Энтони».

Она вернулась к началу и тут же перечитала книгу еще два раза подряд. Она не спала всю ночь, но никогда еще ее сознание не было более ясным и четким. Каждая клеточка в ее теле напряжена, насторожена, до краев полна адреналина, так что, кажется, в любой миг готова лопнуть.

— Это какао, — говорит Бет, потом заминается. — И, не судите меня строго, немного водки.

— Пойдет.

— Правда?

Бет с улыбкой скрывается в кухне.

Оливия вынимает рукопись из коробки и кладет ее на колени, пытаясь еще хотя бы ненадолго удержать то, что ее переполняет, внутри себя; у нее такое чувство, что ее сейчас в самом деле разорвет на миллион окровавленных кусочков плоти и костей, если она не выскажет то, с чем сюда пришла. С кухни доносится гудение микроволновки; Бет хлопает дверцами шкафчиков, готовя какао. Ну вот, уже сейчас. Голова у Оливии идет кругом, живот крутит; так, должно быть, чувствует себя актер перед тем, как в первый раз выйти на сцену в премьере спектакля, или заключенный, приговоренный к высшей мере наказания, в утро своей казни, хотя на самом деле она не ощущает себя ни тем ни другим. В кухне пищит микроволновка. Бет возвращается в гостиную с еще одной голубой кружкой и нетерпеливой улыбкой.

— Мне просто не верится, что вы здесь с моей книгой. Я так нервничаю.

Она ставит кружку на кофейный столик перед Оливией и садится, вся подавшись вперед, само внимание, словно прилежная студентка.

— Ваша книга… — У Оливии перехватывает горло. Сердце у нее колотится о грудную клетку, как пленник, барабанящий в запертую дверь кулаками, требуя, чтобы его выпустили на волю. — Ваша книга… — делает она вторую попытку. — Как вы это написали?

— В каком смысле?

— Эта история… Это история моего сына.

— Да?

Бет вскидывает брови и склоняет голову набок, не до конца понимая, что происходит, но пока еще не начав тревожиться.

— Моего сына зовут Энтони, и у него был аутизм.

— О господи. — Ошеломленная, Бет ставит кружку на столик. — Это невероятно.

— Да.

— Это поразительное совпадение. Я даже не подозревала.

— Нет. Это не совпадение. Вы не просто написали историю про мальчика с аутизмом по имени Энтони. Вы написали про моего Энтони.

Бет сводит брови на переносице и ничего не говорит.

— Все подробности. Вы описали все в точности до мельчайших деталей. Барни, камешки, «Три поросенка». Он умер, когда ему было восемь, почти два года назад.

— Боже мой, Оливия, я очень вам сочувствую.

— Вы слышите его голос?

— Прошу прощения?

— Он с вами говорит? Словами?

Оливия проглатывает застрявший в горле комок и смаргивает слезы. Чего бы она только не отдала за то, чтобы услышать, как Энтони говорит.

— Я не очень понимаю, о чем вы меня спрашиваете.

— Я не знаю, как еще это выразить. Ваша книга — не вымысел. Это голос моего сына, — говорит Оливия, поднимая рукопись.

Бет неуверенно вглядывается в лицо гостьи, как будто ждет, что та сейчас объяснит ей, в чем соль анекдота, который она не до конца понимает.

Оливия молча смотрит на нее, дожидаясь ответа. В кухне жужжит холодильник, в камине шипят и потрескивают дрова. Оливия чувствует каждый свой взмах ресниц, каждую капельку воды, стекающую с мокрых волос ей за шиворот.

— Послушайте, я действительно очень вам сочувствую, но я не…

— Как вы это написали?

— Я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Откуда вы узнали про аутизм? Вы знакомы с кем-то еще, у кого он есть?

— Нет. Но я читала про него…

— Вы не могли узнать все это, просто прочитав то, что про него пишут.

— И я наблюдала за детьми, у которых аутизм. Мне кажется, я обращала внимание на детей с аутизмом еще до того, как начала про него читать.

— Это все мой сын, — говорит Оливия, снова потрясая рукописью.

— Я очень вам сочувствую, Оливия. Я не знала, что у вас был сын по имени Энтони, у которого был аутизм. И не подозревала, что прошу вас прочитать вещь, которая настолько переплетается с вашей личной историей. Просто поразительно, что Энтони оказался так похож на вашего мальчика.

— Это голос моего сына. Я понимаю, что кажусь вам обезумевшей от горя матерью, которая хочет верить, что кто-то состоит в контакте с ее умершим сыном. Но я не сумасшедшая. Это мой Энтони, — говорит Оливия, перелистывая страницы.

Бет замечает красные чернила и розовый маркер, которыми сплошь исчеркана ее рукопись, и ее глаза расширяются.

— Простите. Я не знаю, что сказать, — произносит она.

— Я понимаю. Я понимаю, что напугала вас. Поверьте мне, я и сама напугана. Но никакого другого объяснения этому нет.

— Это случайное совпадение.

— Нет. Это мой сын, — упрямо повторяет Оливия, потирая верхний лист ладонью. Рука у нее дрожит.

— Послушайте, я вам сочувствую, я правда очень вам сочувствую. Но я не слышала никаких голосов. Эта книга основана на рассказе, который я написала много лет назад про мальчика, которого как-то раз видела на пляже. Он выкладывал на песке линию из камешков. А за последнее время я прочитала еще несколько книг об аутизме, которые каким-то образом наложились на мальчика из моего рассказа и того мальчика с пляжа, и я объединила их в этого персонажа. Честно.

Мальчик, выкладывающий на песке линию из камешков. Когда Энтони был маленьким, Оливия привозила его сюда, на Нантакет, на пляж Толстух и на Майакомет. Энтони и есть тот мальчик, который запомнился Бет, Оливия уверена в этом. Ее пробивает озноб.

— Я не знаю как и почему, но это мой сын руководил вами, когда вы писали эту историю. Она пришла не от вас. Она пришла через вас.

Бет оторопело смотрит на Оливию и ничего не говорит. Оливия сжимает рукопись, которую держит на коленях. Она не может уйти из этой гостиной, не убедив Бет в своей правоте. Она выдыхает и меняет тактику.

— Позвольте мне начать с самого начала. Мне очень понравилась ваша книга. Она берет за душу и не отпускает. — Бет, на мгновение растаяв, осторожно улыбается — словно лучик света пробивается сквозь крошечную щелочку в неприступной бетонной стене. — Но только вы ее не дописали. Ваша история не заканчивается там, где вы поставили в ней точку. — Улыбка Бет гаснет, но она внимательно слушает. — Нам нужно знать, что́ Энтони думает о том времени, которое он провел в этом мире, о своей жизни и об аутизме. В чем, по его мнению, заключалась цель его жизни? Это важный вопрос, который вы в своем романе оставили без ответа. Что значила для него его жизнь?

У Оливии срывается голос. У нее такое чувство, что ответ на этот вопрос ей необходим больше, чем воздух. Она столько времени задавала его в пустоту, моля об ответе, и вот перед ней сидит эта женщина, абсолютно ничем не примечательная, но теперь совершенно напуганная и сбитая с толку, ее соседка, которую она едва знает, но которая каким-то немыслимым образом, по какой-то непостижимой причине имеет доступ к ответу. Доступ к Энтони.

— Даже если вы считаете меня совершенно ненормальной, пожалуйста, послушайте меня. Вернитесь к вашей истории и допишите ее. Поверьте мне. У вас пока нет правильной концовки.

Вид у Бет по-прежнему слегка испуганный, но она слушает. И кивает:

— Я подумаю.

Оливия заглядывает Бет в глаза. Это максимум напора, который она может себе позволить.

— Спасибо. Я не могу выразить, как я вам благодарна. И поверьте мне, вы сами увидите. Вы поймете, что у вас получилась правильная концовка, как только ее напишете.

Бет прикусывает ноготь указательного пальца и смотрит на свою рукопись на коленях у Оливии.

— Вы в самом деле верите, что то, что я написала, исходило от вашего сына?

— Я это знаю.

У Оливии карие глаза. Эта книга — Энтони. Она не обладает сходством с ним и не основана на его истории. Она не напоминает ей о нем. Она и есть он.

Оливия поднимается, чтобы уйти, и по выражению глаз Бет понимает, что та намеревается забрать у нее рукопись. О нет, она не может оставить слова Энтони здесь. Она просто не может.

— Пожалуйста, можно мне взять этот экземпляр для себя?

Бет колеблется. Вид у нее озадаченный и измотанный.

— Ладно.

— Спасибо вам. Я не могу выразить, как я вам благодарна за то, что вы написали это. Вы позволили мне узнать моего сына так глубоко, как я никогда не могла его узнать.

Оливия убирает рукопись обратно в коробку, и Бет провожает ее к выходу. В прихожей Оливия заглядывает Бет в глаза, чтобы убедиться, что Бет видит ее по-настоящему, а потом крепко ее обнимает.

— Спасибо вам.

Бет, кивнув, шепчет:

— Пожалуйста.

Оливия влезает во все еще мокрые ботинки и куртку, неохотно прощается и уходит. Едва она успевает переступить через порог, как ветер срывает капюшон у нее с головы. Она бежит через лужайку к своему джипу, но, прежде чем открыть дверцу, останавливается. Она запрокидывает голову, подставляя лицо бескрайнему серому небу, ветру и дождю, и молится.

«Энтони, я знаю, что это ты. Пожалуйста, расскажи ей еще что-нибудь. Позволь мне узнать еще немного больше».

Она стоит на дороге под проливным дождем, беззащитная перед этим ветром, перед небесами, перед Богом. Она не представляет себе, почему Энтони предпочел обратиться к ней через Бет, а не напрямую. Но он обратился к ней. Она верит в это. Больше чем верит. Она это знает. Это Энтони, а не написанная пока концовка романа Бет — ответ на ее молитвы.

Ранним утром воскресенья Бет сидит на диване в гостиной у Петры, дожидаясь, когда та вернется из кухни с травяным чаем. Она снимает с обивки дивана черную ворсинку и щелчком отправляет ее на пол. У Петры белый диван, которому уже много лет, но он по-прежнему как новенький, без единого пятнышка. Сразу видно, что это комната женщины, которая живет одна, без мужа и детей!

Напротив дивана стоит кресло для медитаций, низенькое, цвета черного кофе, плетенное из ротанга, с высокой спинкой и белой подушкой (опять-таки без единого пятнышка!). Красивый розово-серый плед ручной работы свисает с сиденья, обозначая то место, где только что сидела Петра. На круглом низеньком кофейном столике рядом с кулинарным журналом и колодой карт таро горит лавандовая ароматическая свеча. Из декора здесь только черно-белая фотография Петры с братом, сестрой и родителями, живописное полотно, на котором изображен восход над морем, резная деревянная статуэтка в виде кашалота, денежное дерево в большом голубом керамическом горшке на полу, украшенное к Рождеству крохотными золотыми елочными шариками, и стеклянная миска с разноцветными стекляшками, обточенными морем. Телевизора у Петры нет.

Петра — все еще в пижаме, босая, с накрашенными ярко-розовым лаком ногтями на ногах — входит в комнату и протягивает Бет дымящуюся чашку. Потом по-турецки устраивается в своем кресле, закутывается в плед, отхлебывает из своей чашки и всем телом подается вперед, готовая продолжать разговор.

— Ну так это же просто потрясающе, — говорит она.

— Это бред какой-то, а вовсе не потрясающе.

— Ну, это, конечно, не очень просто уложить в голове, но я все равно считаю, что это потрясающе.

— Петра, это просто невозможно, невероятно.

— Да, это надо переварить, — соглашается Петра.

— Это чистой воды совпадение.

— А может, и не совпадение.

— Это не может не быть совпадением.

— Почему?

— Значит, ты веришь в такие штуки?

— В какие штуки? — уточняет Петра, прекрасно зная, что именно Бет имеет в виду.

— Ну, в способность слышать умерших. В разговоры с духами.

Петра смеется и заправляет за ухо выбившуюся прядь волос.

— Я верю в божественные сущности и существование нематериального мира.

— И что это значит?

— Я верю в то, что мы — это нечто большее, чем только наши тела из плоти и крови, что мы все — духовные сущности, живущие здесь, на Земле, с целью совершенствования наших душ.

Бет вздыхает и пьет свой чай. Ее собственный опыт знакомства с религией, с концепциями и верованиями относительно нематериального мира и жизни после смерти крайне ограничен. Ее мать не ходила в церковь. Бет даже не очень уверена, к какой конфессии она могла принадлежать. Когда Бет была подростком, они с матерью какое-то время по выходным ходили в разные церкви, иногда даже ездили ради этого в соседние городки, с целью хотя бы немного познакомить Бет с организованной религией.

У нее не осталось об этом практически никаких воспоминаний. Там были какие-то странные хоровые песнопения, слов которых она не понимала, и статуи Иисуса, прибитого к кресту, из-за которых ей потом снились кошмары. Это практически все. После церкви они обычно шли есть пончики с повидлом. Вот пончики она помнит хорошо. А потом в один прекрасный день эти церковные экскурсии прекратились, и ее мать предоставила ей самой решать, нужно ей это или нет. Бет тогда было что-то около шестнадцати. Она решила, что лучше уж подольше поспит по воскресеньям.

Когда ее мать умерла, Бет пожалела, что тогда сделала такой выбор. Она полагала, что ее мать в раю, но, будучи не религиозной, не очень верила, что рай — это что-то реальное. Рай рисовался ей чем-то вроде части неба, полной пушистых белых облачков и голых пухлых младенцев с крылышками. Представить частью этой картины свою мать ей было сложно. Ей до сих пор это сложно.

— Ладно, давай вернемся к тому, во что верит Оливия, — говорит Бет. — Ты веришь в то, что такое вообще возможно?

— Да, верю. Иногда я ощущаю присутствие духовной энергии, когда медитирую.

— И ты хочешь сказать, что в самом деле слышишь голоса?

— Нет, но есть люди, которые слышат, а есть, которые видят различные образы, визуальные вспышки. В моем случае это не голоса и не образы, а скорее как бы внезапное осознание, но осознание это исходит не от меня.

— Это называется «мышление», Петра.

— Нет, это совершенно другое. Это какая-то мысль, которая в обычных обстоятельствах никогда не пришла бы мне в голову, или она доходит до меня каким-то не свойственным мне образом. Оно исходит не от меня, а приходит ко мне откуда-то извне или даже через меня. Это трудно объяснить.

— Ну ладно, допустим, но если бы я даже верила в это, зачем дух этого мальчика стал бы выбирать для этой цели меня? В смысле, почему нельзя общаться напрямую со своей матерью?

— Я не знаю. Возможно, его мать не могла его услышать. Слишком много горя перекрывало канал.

Бет обводит взглядом гостиную Петры: карты таро, кристалл розового кварца в форме сердца на шнурке, поблескивающий на одном из окон, кресло для медитаций. Если духу мальчика по имени Энтони нужна была какая-то женщина с Нантакета, через которую он мог бы донести до мира свою историю, почему нельзя было выбрать Петру? Почему нельзя было выбрать кого-то, кто верит во все эти штуки?

— Да, но почему именно я? До того как написать эту книгу, я никак не была связана ни с ним, ни с аутизмом.

— Мы все связаны друг с другом, даже если сами не знаем, каким образом. Возможно, то, что он решил говорить через тебя, дает тебе что-то такое, что понадобится тебе в этой жизни.

— Мне? Что, например?

— Не знаю. Может быть, шанс на новую жизнь, на творческую реализацию. Может быть, это какой-то урок, что-то такое из твоей истории, что ты должна усвоить.

Начав писать эту книгу, Бет получила доступ к той части себя, о существовании которой совсем забыла, к творческой мечтательнице, которую она столько лет назад упрятала в угол чердака. Но урок? Ее книга — про аутизм, не про нее. Бет качает головой.

— Когда ты писала, у тебя ни разу не возникало ощущения, что ты подключилась к чему-то или к кому-то другому? — спрашивает Петра.

— Да нет.

Неуверенные нотки в собственном голосе становятся для Бет неожиданностью. Она никогда не слышала никаких голосов. Это абсолютно точно. Но порой, когда она писала, могли пройти часы, целое утро или целый день, а ей казалось, что всего несколько минут. А иногда она перечитывала то, что написала, и думала: «Откуда у меня взялись эти мысли? Откуда я узнала, как это написать?» А еще были сны. Яркие и реалистичные сны про Энтони.

— Но, Петра, это я написала эту книгу.

— Я знаю, что ты, но, может, это его дух давал тебе вдохновение, направлял тебя, открывал тебе необходимую истину.

Бет прикусывает ноготь большого пальца и изо всех сил сосредотачивается на том, что только что сказала Петра.

— Ну ладно, допустим, но если я должна была стать каналом передачи для чьего-то духовного послания, почему это оказался этот мальчик, а не моя родная мать, бабушка или дедушка? Почему этот мальчик?

— Я не знаю. Опять-таки, возможно, на то есть какая-то причина. Возможно, в том, что он говорит, есть что-то важное для тебя. А может, эта твоя Оливия — всего лишь мать, которая очень любит своего сына и скучает по нему, и между ними осталось что-то незавершенное.

Бет делает глоток чая и на некоторое время задумывается.

— Она хочет знать, какой смысл был в его жизни.

— Ну вот. А твоя книга так сильно напоминает ей про него, что она видит в истории, которую ты написала, свой шанс понять, зачем он приходил в этот мир, и обрести душевный покой. Что скажешь?

Бет кивает:

— Такое толкование мне подходит.

— Ну хорошо, а что тогда ты думаешь про ее слова? Ты считаешь, что у твоей книги правильная концовка?

И снова, как в тот раз, когда Оливия сидела в гостиной Бет, ее пробирает этот тошнотворный электрический озноб.

— Я не знаю. Теперь я вообще уже ни в чем не уверена.

— Я бы на твоем месте вернулась в библиотеку и попыталась написать что-нибудь еще. Посмотрела бы, вдруг у Энтони еще осталось что сказать. Хуже точно не будет.

— Есть еще один момент, — признается Бет.

Петра вскидывает брови и молча ждет.

— Каждый раз, когда она повторяла: «У вас пока нет правильной концовки», меня просто как током прошибало и желудок уходил куда-то в пятки. Я как раз прямо перед этим сказала Джимми, что между нами все кончено.

— Интересно. — Петра барабанит по кружке указательным пальцем. — И что, теперь ты готова передумать?

— Я не знаю, но каждый раз, когда она повторяла: «Это еще не конец», это было как удар молнии. Как будто она говорила про нас с Джимми, а не про книгу.

— Значит, не исключено, что между тобой и Джимми ничего пока не кончено.

— Петра, она говорила про книгу. Она вообще понятия не имеет про нас с Джимми.

— Да, она говорила про книгу, но ты-то слышала про Джимми.

Бет вздыхает. Она считала, что ее книга завершена. И их с Джимми совместная жизнь тоже. А теперь эта женщина, которую она едва знает, является к ней в дом, и внезапно она уже ни в чем не уверена.

— Ты можешь верить во все эти эзотерические штуки или нет, — говорит Петра. — Можешь считать все это безумным совпадением, если хочешь. А я в это верю и в тебя тоже. Поезжай и пиши. У тебя пока нет правильной концовки.

Ну вот, опять. Удар молнии. Желудок, скручивающийся узлом. Джимми.

— Не знаю. Я подумаю. — Бет бросает взгляд на часы. — Мне надо идти.

— Поди-ка сюда.

Обе женщины встают и крепко обнимаются, сердце к сердцу.

— Спасибо тебе за разговор, — говорит Бет.

— Всегда пожалуйста.

Бет натягивает куртку, берет сумочку и, уже выходя за порог, машет подруге рукой, по-прежнему ни в чем не уверенная, включая круглый и гладкий лунный камень на серебряной цепочке, который лежит у нее в кармане.

Оливия сидит за кухонным столом и читает. Она планировала перечитать кое-какие записи из одного из своих дневников, но решила сперва разобрать почту и, открыв сигнальную копию книги под названием «Поверить в блаженство. Как найти счастье внутри себя: двенадцать шагов», которую прислала ей Луиза, невольно зачиталась. Она дочитывает короткую первую главу, закрывает книгу и принимается разглядывать обложку, удивленная тем, что так заинтересовалась, потом откладывает книгу в сторону.

Она пьет кофе и думает о Бет. Та пока больше не объявлялась. Каждый день Оливия молится о том, чтобы Бет решила написать еще немного. Она не в состоянии думать практически ни о чем другом, сходя с ума от желания прочитать еще одну весточку от Энтони, услышать его голос, получить ответ, в котором она так нуждается.

«Зачем ты приходил в этот мир, Энтони?»

Она делает глоток кофе и вздыхает. Сегодня ей придется ограничиться своим дневником. Она открывает его и отыскивает одну из своих любимых записей.

Бет сидит на своем месте за столом в библиотеке с ноутбуком Софи, на котором открыта последняя страница ее книги. Она перечитывает концовку. Ей это нравится. Это работает, но Бет нехотя вынуждена согласиться, что дыхание от этого не перехватывает.

Но как еще ей закончить свою книгу? Она барабанит по зубам обгрызенным ногтем указательного пальца и снова перечитывает концовку. Потом откидывается на спинку кресла и рассеянно смотрит на сцену и портреты Торо, Эмерсона и Мелвилла на стене за ней.

«У вас пока нет правильной концовки».

Почему она вообще должна слушаться Оливию? Концовки — это так субъективно. Она снова перечитывает последнюю главу. Это абсолютно логичное завершение этой истории.

«В чем заключалась цель жизни Энтони?»

Это меткий вопрос, и, если честно, Бет видит, что в своей книге она обошла его молчанием и что читатель, перевернув последнюю страницу, вполне может остаться озадачен. Но что в этом плохого? Что плохого в том, чтобы оставить читателя озадаченным? Разве это не хорошо? Пусть читателю будет о чем подумать. Резонанс.

Бет со вздохом отодвигает ноутбук в сторону. Потом вытаскивает из сумки чистую тетрадь и, открыв ее на первой странице, барабанит по зубам ручкой и смотрит в окно. Сегодня в читальном зале ни души, если не считать Мэри Кроуфорд, которая сидит за своей стойкой.

В библиотеке жарко, тихо и безлюдно. Тикают часы. Она смотрит в свою тетрадь.

В голове у нее нет никаких мыслей.

Она не обязана больше ничего писать. Концовка, которую она выбрала, достаточно хороша. Даже если она напишет другую, Оливия все равно может не найти в ней ответа на свой вопрос. Бет не может ей ничего гарантировать. Она надевает на ручку колпачок и закрывает тетрадь, но не уходит. Она смотрит в окно, ведя спор с самой собой и прислушиваясь к тиканью часов.

«У тебя пока нет правильной концовки».

«Концовка, которую ты написала, всем хороша».

«В чем был смысл жизни Энтони?»

«Может быть, в этой истории заключен урок для тебя».

«Джимми».

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Она вытягивает руки над головой и выгибает спину. Ставит ступни на пол, садится в своем кресле немного прямее, открывает тетрадь и снимает колпачок с ручки. И смотрит на чистую страницу.

Никаких мыслей.

Такого ступора у нее не бывало с тех самых пор, когда она только начала приходить сюда писать много месяцев назад. И тем не менее она снова уткнулась в эту глухую каменную стену, стоящую между ней и возможностью новой концовки. Может быть, дописывать в самом деле больше нечего.

«В чем был смысл жизни Энтони?»

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

— Привет, Энтони. У тебя еще есть что сказать? — шепчет Бет.

Она затаивает дыхание и прислушивается.

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Ни намека на голос из другого измерения. Она выдыхает, испытывая облегчение. Но тут вдруг внутри у нее оформляется вопрос, заданный ее собственным голосом.

«А у моей жизни какой смысл?»

А потом в ее мозгу вспыхивает ослепительная мысль, спокойная и твердая, не составленная ни из звуков, ни из зрительных образов, а скорее осознание, сверхъестественное и в то же самое время столь же реальное и несомненное, как и кресло, в котором она сидит, — ответ на ее вопрос.

«Он заключается в одном и том же».

Она закрывает глаза и дышит. Она дышит в ритме тиканья часов, и вскоре и то и другое словно бы замедляется и растягивается. Она представляет себе эту глухую каменную стену, нависающую над ней, но, вместо того чтобы попытаться перебраться через нее или пробить ее, она в своем воображении начинает идти вдоль нее. И улыбается, оценивая ее с этой новой перспективы. В ширину эта невероятно высокая стена оказывается всего в несколько футов. Она огибает ее и видит перед собой стоящего на фоне чистого голубого неба Энтони. Он смотрит ей прямо в глаза и улыбается. Она улыбается ему в ответ и кивает.

Бет открывает глаза, берет ручку и, чувствуя неожиданно мощный прилив вдохновения, принимается писать с такой скоростью, что ее рука, кажется, летает над бумагой.

Оливия с трудом разлепляет глаза, все еще чувствуя себя разбитой. За окном снова эта тоскливая серая хмарь, и она не может даже толком сказать, какой сегодня день. Она долго стоит под горячим душем, потом одевается и устраивается за кухонным столом с чашкой кофе и книгой, как всегда по утрам. И лишь когда она допивает последний глоток кофе, на нее с размаху обрушивается осознание того, какое сегодня число.

Десятое января. День мгновенно утрачивает всякое сходство с нормальным днем.

Как и сегодня, два года назад десятое января начиналось как самое обычное утро. Это было воскресенье. Энтони проснулся первым, и Оливия спустилась за ним на первый этаж. Пока она пила кофе и готовила завтрак, а Дэвид принимал душ, Энтони устроился на диване смотреть своего «Барни».

Она сделала Энтони три французских тоста и, положив их на голубую тарелку, полила кленовым сиропом. Потом поставила тарелку на стол перед его стульчиком, налила в стакан его любимый виноградный сок, положила вилку и салфетку, а сама пошла наверх, чтобы принять душ, пока Дэвид еще дома. Когда она, уже одетая, снова спустилась вниз, Энтони уже позавтракал, а Дэвид залил в себя свой кофе. Дэвид попрощался и уехал на показ очередного дома на пару часов раньше, чем требовалось, — у него давно вошло в привычку избегать ее.

Энтони был наверху, в ванной, играл с водой в раковине. Так у них проходили каждые выходные. После завтрака Энтони шел играть с водой в ванную, а Оливия мыла посуду, пила кофе и читала «Глоуб». Она уже давно перестала присматривать за ним во время этих игр. Знала, что без нее он в ванну не полезет. Время купания было вечером, и он понимал это правило. Он любил правила.

И он наконец-то освоил горшок. Обычно он ходил по-маленькому перед завтраком, и, как правило, в следующий раз ему нужно было в туалет уже только после обеда. Так что, пока он играл в ванной по утрам, она могла не опасаться, что он решит воспользоваться туалетом или сходить по-большому и устроить неаппетитные развлечения, которые у него нередко за этим следовали.

Таким образом они проводили каждые выходные. Она пила свой кофе и читала газету, а Энтони плескался в раковине. Он любил подставлять руки под холодную воду из крана. Ему нравилось наполнять большую пластмассовую чашку водой и выливать ее в раковину, снова, и снова, и снова. А еще ему нравилось затыкать слив пробкой и наполнять раковину водой. После этого он зачерпывал воду чашкой и выливал ее обратно.

Еще он любил шампунь. Она мешками покупала ему миниатюрные бутылочки с шампунем и прятала от него подальше свои дорогие флаконы. Сначала он снимал с себя рубашку. Потом выливал целую бутылку в раковину и взбивал пену. Еще ему нравилось размазывать шампунь по рукам и телу. Нравилось ощущение своей влажной и скользкой от жидкого мыла кожи.

Допив кофе, Оливия поднималась наверх, в его комнату, брала его одежду, шла в ванную, давала Энтони сухое полотенце и говорила, что пора одеваться. После этого они спускались на нижнюю ступеньку, и там она помогала ему одеться.

Два года назад десятого января она неторопливо пила свой утренний кофе и читала газету, пока Энтони плескался в воде в ванной, а Дэвид прятался от нее на работе. Возможно, если бы она не пила свой кофе так долго. Возможно, если бы Дэвид не сбежал на работу так рано. Возможно, если бы она не была так поглощена чтением газеты.

Вкус того кофе до сих пор стоит у нее во рту. Она любит его, но он внезапно кажется слишком горьким, отвратительным, тошнотворным. Она бросается в ванную, и ее выворачивает в раковину. Отдышавшись, она чистит зубы, тщательно полощет рот ополаскивателем и опускается на холодный кафельный пол.

Два года назад она пила ту чашку кофе в абсолютной тишине и покое. Она читала рубрику «Искусство», когда что-то в тишине наверху внезапным холодком заползло под кожу и заставило ее замереть. Она отложила газету и прислушалась, но не услышала ничего необычного, лишь журчание воды по трубам.

«С ним все в порядке», — подумала она и в следующую же секунду услышала глухой грохот.

Он был слишком громкий, слишком тяжелый, чтобы его можно было объяснить упавшей на пол бутылочкой из-под шампуня или пластмассовой чашкой с водой. Между креслом в кухне и ванной в памяти у Оливии зияет провал. Она помнит этот глухой грохот, а потом сразу же Энтони, бьющегося в судорогах на кафельном полу.

Она заставляет себя подняться с пола ванной. Потом надевает зимнюю куртку, шапку и сапоги и отправляется на улицу погулять, пытаясь избежать воспоминаний о том, что произошло дальше. Может, если она постоянно будет двигаться, а не сидеть на одном и том же всегдашнем месте, воспоминания о том, как закончилось то утро, не смогут найти и накрыть ее.

Поначалу этот план даже срабатывает. Она сосредотачивается на процессе ходьбы, на противостоянии пронизывающему холоду, преодолевая резкий ветер. Но вскоре она в самом буквальном смысле заледеневает, перестав чувствовать что бы то ни было, и все, мимо чего она проходит, кажется одинаково серым: дома, улицы, деревья, небо. Все сливается в одно длинное знакомое серое равнодушное пятно, в котором ни ее разуму, ни ее телу не на что отвлечься. И на нее обрушивается поток воспоминаний.

Энтони, лежащий на полу ванной. Его глаза, закатившиеся так, что видны одни белки. Скрюченные пальцы на его ногах. Его маленькое тельце в одних лишь пижамных штанах, каждый дрожащий мускул которого сведен судорогой, немыслимо выкручен, искорежен.

С ним уже было такое однажды, когда ему было четыре. За мгновение до того, как это произошло, на его лице появилось странное отсутствующее выражение. Его взгляд устремился куда-то в никуда еще больше, чем обычно, стал каким-то безжизненным. А потом он упал на пол без сознания, все его тело напряглось и стало содрогаться. Это продолжалось примерно с минуту, абсолютно ужасную, показавшуюся ей часом минуту. Потом его отпустило, и еще минуту спустя он пришел в себя, обессиленный, но в целом такой же, как и всегда.

Тогда они с Дэвидом оба были дома. Дэвид позвонил в 911, и их с Энтони увезли на «скорой», а Дэвид поехал следом за ними в детскую больницу на своей машине. Там Энтони сделали электроэнцефалограмму и еще какие-то исследования, она уже не помнит, какие именно. Невролог сказал, что у Энтони случились судороги. Он сказал, что судороги нередко сопутствуют аутизму и что примерно треть детей с аутизмом страдают эпилепсией. Он сказал, что судороги обычно хорошо контролируются медикаментами и что припадок у Энтони, вполне возможно, никогда больше не повторится.

После того эпизода Оливия еще долго следила за ним, как встревоженная орлица, но приступы у Энтони больше не повторялись. Она расслабилась и убедила себя, что судороги ушли навсегда, что это был единичный случай. Хоть в чем-то им повезло.

Тот первый припадок, который они пережили, когда Энтони было четыре года, никак не подготовил ее к этому. Этот был другим. Судороги не прекращались. Они накатывали волнами, скручивая его все сильнее, тряся все яростней. Словно кто-то подбрасывал хвороста в огонь и пламя разгоралось все больше, жарче, ярче.

Она подсунула ему под голову полотенце, не подозревая, что он уже слишком сильно ударился затылком о твердый кафельный пол, и смотрела на него в бессильном ужасе. Потом его отпустило. Судороги прекратились, и он, обмякнув, неподвижно лежал на полу. Глаза у него все еще были закачены. Ноги широко раскинуты. Губы из розовых стали фиолетовыми. Фиолетовыми, медленно переходящими в синие.

Энтони!

Она обхватила его и трясущимися пальцами попыталась нащупать пульс на его безвольных запястьях, потом на шее. Пульса не было. Она приложила ухо к его скользкой от мыла, влажной груди. Кажется, именно тогда она и начала кричать.

Она позвонила в 911. Она не помнит, что именно им сказала. И что они ей сказали делать, тоже не помнит.

Она зажала ему нос и начала вдувать воздух в его синеющие губы.

Дыши!

Она принялась давить на его худенькую голую грудь ладонями, как ее учили когда-то давно на курсе первой помощи в старших классах на безжизненной кукле по имени Энни.

Энтони, дыши!

Потом откуда-то возникли двое мужчин. Пожарные. Они взялись за дело. Ко рту Энтони приставили какой-то мешок, здоровенный пожарный начал ритмично нажимать своими большущими ручищами на грудь Энтони. «Прекратите! — хотелось закричать ей. — Вы делаете ему больно!»

Картины в ее мозгу начинают сменять друг друга все быстрее и быстрее. Еще два человека. Энтони на какой-то доске. Энтони спускают по лестнице. Энтони на носилках. Еще один мужчина, крупнее даже, чем Дэвид, усевшись на Энтони верхом, снова и снова с силой вдавливает ладони в его грудную клетку. Яростно. Неотступно. Чьи-то руки качают пластиковый мешок у рта Энтони, нагнетая воздух. И все это на ходу. Двое мужчин бегом выносят Энтони и того огромного мужчину на носилках из дома, к машине «скорой», стоящей на подъездной дорожке.

Эти картины слишком яркие и фантасмагоричные. Оливия вспоминает каждое мгновение, заново переживая их все, и все равно все это кажется неправдоподобным, как будто такое просто не могло случиться. Она ускоряет шаг.

Потом она сидела на переднем сиденье «скорой», развернувшись лицом назад, пытаясь увидеть Энтони, понять, что они там с ним делают, мысленно умоляя его дышать, открыть глаза.

«Энтони, посмотри на меня».

Она не помнит, как звонила Дэвиду, хотя, по идее, должна была. А может, это сделал кто-то другой. Он тоже был там, рядом с ней, в коридоре приемного отделения, когда к ним подошел лысеющий коротышка с птичьим носом, который в ее памяти почему-то выглядит как ее собственный дед, — он тоже был невысокого роста и лысый.

«Мне очень жаль» — вот и все, что она помнит до того, как услышала собственный вопль. Ее вопль — это последнее, что она более-менее отчетливо помнит из событий того десятого января.

Она делает уже третий круг по их району, обходя одни и те же серые пустые дома и серые голые поля, не собираясь ни менять свой маршрут, ни возвращаться домой. И делает остановку лишь однажды на каждом круге — перед домом Бет Эллис.

На подъездной дорожке стоят рядышком черный фургон и голубой минивэн, в окнах горит свет. Бет дома. Оливия останавливается на улице перед домом, сражаясь с отчаянным желанием позвонить в дверь. С того памятного утра в гостиной Бет та больше не объявлялась. Но, проходя мимо ее дома, Оливия каждый раз уговаривает себя не делать этого. Она сейчас не в том состоянии, чтобы вести с кем-то осмысленные разговоры.

Не сегодня.

Оливия делает еще три круга по тому же маршруту и останавливается. Она продрогла до костей и еле держится на ногах. Она бросает взгляд на часы.

Господи, еще всего только полдень.

До конца десятого января еще целых двенадцать часов. Она больше не может ходить. Надо идти домой.

На обратном пути она делает небольшой крюк к почтовому ящику. Внутри пара счетов, каталог и коричневый конверт, на котором написано только ее имя. Марки нет. Она запихивает все остальное обратно в ящик и с замирающим сердцем вскрывает конверт.

В нем лежит тоненькая стопка бумаги, сколотая скрепкой в левом верхнем углу. Верхний лист чистый, но посередине на него наклеен квадратный розовый стикер.

Сегодня у их книжного клуба заседание, совмещенное с воскресным бранчем, в доме у Джилл. Вообще-то, в этот раз принимать всех у себя была очередь Бет, но Джилл настояла на том, чтобы собрание было у нее. Бет, приехавшая пораньше, оказывается первой. Джилл ведет ее в столовую.

— Ну, как тебе? — спрашивает Джилл, сияя в предвкушении реакции подруги.

Бет обводит комнату взглядом. Голубые тарелки на белых в голубую полосочку сервировочных салфетках. Белая закладка в центре каждой тарелки. Большой гладкий белый камешек поверх каждой сложенной вчетверо голубой полотняной салфетки. Большая стеклянная ваза с фиолетовыми тюльпанами на круглом металлическом подносе, усыпанном маленькими белыми камешками, в центре стола. Высокие бокалы для шампанского. Пузатый графин с апельсиновым соком и кофейник с кофе. Сбоку на приставном столике ждет угощение: миска с ягодным ассорти, бейгели со сливочным сыром, яичная запеканка, бекон и тосты из французских хлебных палочек.

— Потрясающе, — говорит Бет. — Ты просто невероятная. Спасибо тебе за эту красоту.

Джилл отмахивается от комплимента и скрывается в кухне под тем предлогом, что у нее там еще что-то готовится. Бет выбирает место и берет со своей тарелки самодельную закладку.

Это «Основные тезисы для обсуждения на собрании клуба» с перечнем десяти вопросов, составленные Джилл и распечатанные изящным каллиграфическим шрифтом. Бет улыбается.

Примерно в это же время год назад они тоже собирались в столовой у Джилл. Только тогда вместо книги они обсуждали измену Джимми. Она помнит тот вечер так, как будто это было вчера и одновременно миллион лет тому назад. Она испытывала ужас, унижение, сходила с ума от беспокойства и была пьяна. В тот вечер она была уверена, что это начало конца.

Просто поразительно, какие перемены могут произойти всего за год.

Открывается входная дверь.

— Ау! — слышится чей-то голос.

— Заходите! — кричит в ответ из кухни Джилл.

Через несколько секунд в столовой появляются Кортни с Джорджией. На мгновение они замирают, оглядывая накрытый стол и Бет. Обе, кажется, вот-вот лопнут от нетерпения, точно дети, увидевшие под елкой кучу рождественских подарков.

— Бет! — восклицает Джорджия. — Я только вчера дочитала твою книгу. Хотя точнее будет сказать, уже сегодня, потому что закончила я в два часа ночи, не могла оторваться, пока не дочитала. Это просто потрясающе!

— А я еще несколько недель назад закончила. Прочитала в три присеста. И я умираю от желания ее обсудить, — говорит Кортни.

— Правда? — улыбается Бет, краснея от смущения.

Джилл заставила всех пообещать, что они не будут обсуждать книгу друг с другом до сегодняшнего дня, чтобы оставить все дискуссии до заседания их книжного клуба, где они смогут обсудить ее все вместе. Хотя Бет это требование показалось слишком уж диктаторским, даже для Джилл, она согласилась. Они все согласились. Однако Бет обнаружила, что сдерживать слово ей удается с огромным трудом. Она не находила себе места от беспокойства, каждый день на протяжении всего последнего месяца сражаясь с практически непреодолимым желанием поинтересоваться у всех своих подруг: «Ну что, ты уже прочитала? И как тебе?» Каждый раз, когда она разговаривала с Петрой, ее так и подмывало засыпать ее вопросами, особенно относительно концовки. Но она каждый раз прикусывала язык. Это были мучительно долгие тридцать дней.

Петра приходит следующей, неся под мышкой толстую стопку белой бумаги. Сегодня все они пришли на заседание их книжного клуба не с покетбуком, библиотечной книгой или с электронной книжкой, а с распечаткой — 186 страниц. Рукопись Бет.

Петра плюхает свою стопку на стол и улыбается:

— Это изумительно.

— Кто мог знать, что в тебе скрывается такой талант? Откуда ты вообще взяла все эти подробности? Ты знаешь какого-нибудь мальчика с аутизмом?

— Нет, — говорит Бет. — Это нельзя так назвать.

— Эй, я, кажется, только что слышала вопрос, — говорит Джилл, выходя из кухни с бутылкой шампанского в каждой руке. — Никаких вопросов, пока все не соберутся!

— Да, такое, конечно, просто так не напишешь, честное слово. Полное проникновение в его голову. Я его действительно поняла. Он мне понравился, — говорит Джорджия.

Бет обводит взглядом комнату. Джилл, Петра, Кортни и Джорджия. Обычно их всего пятеро, но сегодня стол накрыт на шестерых, и одно место все еще пустует.

И тут, словно по заказу, раздается звонок в дверь. Джилл улыбается Бет и идет к входной двери.

— Прекрасно выглядишь, — говорит Джорджия.

— Спасибо.

Заседание книжного клуба, созванное в ее честь для обсуждения книги, которую она написала, ее первого романа, потребовало покупки нового наряда. Бет специально съездила за ним в Хайаннис-молл. Софи поехала с ней. На Бет красно-оранжевое платье в цветочек, новые кремовые босоножки с открытым носком на танкетке и длинные висячие серьги, которые выбрала для нее Софи. Она даже слегка подкрасилась.

— А мне нравится твоя цепочка, — замечает Кортни. — Новая?

Бет накрывает ладонью мерцающий голубовато-белый лунный камень чуть выше ее сердца.

— Новая, — подтверждает она с улыбкой.

Джилл возвращается в столовую в сопровождении Оливии. В руках у нее распечатка. Бет встает и идет навстречу ей — ее фотографу, ее соседке, ее редактору, ее подруге — и обнимает ее.

— Спасибо, что пришла.

Положив руку на плечо Оливии, Джилл подводит ее к соседнему с Бет стулу и представляет всем остальным.

— Ну что, готовы? Давайте выпьем, — говорит Джилл, дожидаясь, когда все поднимут свои бокалы, — за Бет и ее прекрасную книгу!

— За Бет и ее книгу!

Все чокаются и пьют шампанское.

— Это единственное, что меня очень смущает в твоей книге, — говорит Кортни.

Бет сглатывает и ждет, чувствуя, как у нее начинает сосать под ложечкой.

— У нее до сих пор нет названия!

— Я знаю, — говорит Бет, испытывая облегчение. — Я никак не могу ничего придумать.

— Она и детей своих тоже долго никак не могла назвать, помните? — говорит Джилл.

Она права. Бедняжка Грейси почти неделю прожила безымянной, прежде чем они придумали для нее имя.

— А имя Энтони ты как выбрала? — спрашивает Джорджия.

Бет косится на Петру, потом на Оливию и улыбается, как будто собирается раскрыть им какой-то секрет.

— Не знаю. Мне просто понравилось это имя.

Она действительно не знает, почему никогда даже не рассматривала для своего главного героя никакие другие имена. И у нее нет ни одного знакомого, которого звали бы Энтони.

— У меня до сих пор слезы к горлу подступают каждый раз, когда я вспоминаю концовку, — говорит Джорджия.

— Я тоже плакала, — признается Джилл. — Меня пробрало до мурашек.

Бет вскидывает бровь и смотрит на Петру, затаив дыхание.

— Концовка просто идеальная, — говорит та.

Бет выдыхает. Она готова поклясться, что чувствует, как ее сердце улыбается.

— Спасибо вам большое. Мне тоже нравится концовка, — говорит она, переглянувшись с Оливией. — Это моя самая любимая часть книги.

Помнится, когда Бет только начинала писать эту историю, он казался ей совершенно чуждым и непонятным — этот мальчик с аутизмом, который не говорил, не выносил, когда к нему прикасались, не смотрел в глаза и который любил Барни, число «три» и выкладывать линии из камешков. Но чем дольше она писала, чем больше узнавала о его аутизме, тем больше и больше начинала обнаруживать между ними общего: она грызет ногти, чтобы справиться со стрессом, она чувствует себя спокойно, когда у нее в доме идеальный порядок и все фотографии висят ровно и симметрично, ей невыносима мысль о том, что кто-то другой сидит в ее кресле в библиотеке, она начинает нервничать, когда вокруг нее слишком шумно, и временами ей просто жизненно необходимо побыть в одиночестве.

Впрочем, их сходство не имеет никакого отношения к аутизму. По мере того как продвигался ее роман, она начала осознавать, что эта история скорее просто о мальчике по имени Энтони, чем о мальчике с аутизмом по имени Энтони. Аутизм практически перестал иметь какое-либо значение, и под конец она просто писала об Энтони, мальчике, который заслуживал счастья и безопасности, ощущения быть любимым и желанным. В точности как она сама. Чем больше она писала об Энтони, тем больше осознавала, что на самом деле пишет о себе.

Ей нравится вся книга, но последняя глава, та самая, которая чуть было не осталась ненаписанной, у нее, без сомнения, самая любимая. И самая важная. Это был тот урок, который был необходим ее сердцу, тот совет, который в глубине души она так жаждала получить.

«Спасибо тебе, Энтони».

— Думаю, концовку все же логичнее обсуждать уже после того, как мы обсудим начало, — говорит Джилл. — Я набросала для нас план дискуссии на закладках. Вся еда на столе. Шампанского еще уйма, и кофе, и апельсинового сока тоже, только, умоляю, не мешайте «Mоэт» с соком. Для этого есть «Корбел». А теперь давайте есть и обсуждать книгу!

День еще только начинается, и солнышко ласково пригревает спину Оливии, которая идет вдоль кромки воды по пляжу Толстух. Утро совсем ясное, погожее, даже тумана нет, только легкий ветерок. Небо радует глаз чистейшей нежной голубизной, а воздух пахнет свежестью. Вчера, когда небо было обложено низкими серыми облаками, а ветер неистовствовал, весь пляж был усеян кайтсерферами в черных гидрокостюмах. Они носились на своих досках по бурным волнам вдоль берега. Сегодня же ищущие адреналина серферы остались дома, а их место заняли собачники. Оливия уже успела обменяться приветствиями как минимум с десятком хозяев, вышедших на прогулку со своими питомцами. Такое столпотворение на пляже Толстух нехарактерно для апреля. Впрочем, в эти выходные оно вполне ожидаемо. В эти выходные проводится Фестиваль нарциссов.

Она понимает, что уже нагулялась, но не хочет уходить, пока не отыщет еще один. Закатав джинсы до лодыжек и держа кроссовки в руке, она неторопливо идет по гладкому слежавшемуся песку, влажному и холодному после недавнего прилива, оставляя за собой следы босых ступней. Она идет, низко опустив голову и пристально вглядываясь в золотистые песчинки под ногами. Пляж выметен дочиста. Повсюду лишь мелкий песок, лишь изредка там и сям попадаются на глаза обломки ракушек. Но она настойчива.

И, как она и была уверена, она его находит, полузасыпанный песком, белый и поблескивающий в лучах солнца. Она подбирает его, потом опускается на корточки у края воды и ждет, когда набежавшая волна слизнет с ее камешка песок. Она любуется им, держа на ладони. Белый, круглый и гладкий. Энтони был бы в восторге. Оливия улыбается. Вот теперь можно идти обратно.

Вернувшись в свой район, она идет по центру дороги, восхищаясь бесчисленными нарциссами, этим неожиданным буйством ликующего цвета, словно три миллиона ярко-желтых фениксов одновременно восстали из пепельной серости. Жизнь возрождается. В этом году весна выдалась необыкновенно теплой, и нарциссы зацвели на две недели раньше обычного. Они повсюду. И они прекрасны.

На подъездных дорожках уже много где стоят машины, там и сям в домах распахнуты окна. Откуда-то доносится жужжание газонокосилки и стук молотка. Пахнет мульчей и свежей краской. Наконец-то весна!

Оливия останавливается перед домом Бет. Подъездная дорожка пуста. Наверное, они уже всей семьей уехали в Сиасконсет. Бет говорила, они сегодня собирались на пикник. На лужайке перед домом рядышком стоят два «адирондака», яркие и белоснежные, выкрашенные свежей краской. Оливия улыбается и бросает взгляд на часы. Она уже не успеет попрощаться с Бет перед отъездом, но они скоро увидятся снова.

Прежде чем развернуться и пойти домой, она доходит до почтового ящика, чтобы в последний раз проверить почту. Там ничего нет. Вот и хорошо.

Она возвращается обратно в коттедж, дом, который они с Дэвидом купили, планируя свое совместное будущее. Это был милый и романтический план, но ему не суждено было сбыться. Может, сбудется для кого-то другого. Она останавливается на улице перед домом. Серая кедровая дранка, белые наличники, широкая терраса вдоль фасада, облицованная камнем дорожка. На лужайке у самой дороги, блестя в солнечных лучах, красуется воткнутая в землю табличка «Продается». Оливия вздыхает. Для кого-то другого.

Она уже упаковала вещи. Бо́льшую часть она отправила еще вчера, а все остальное лежит в ее джипе. На самом деле увозит она отсюда даже меньше, чем привезла сюда год назад. В дом можно уже не заходить.

Прежде чем забраться в свой джип, она некоторое время сидит на траве на солнышке — оно уже успело подняться по небу намного выше, чем было на пляже, — и любуется своими нарциссами. В этом году она посадила еще дюжину, так что теперь их восемнадцать. Восемнадцать радостных желто-белых цветков, танцующих на легком ветерке, празднуя День нарциссов.

Обещание нового начала.

Сегодня они празднуют свой день на клумбе, выложенной белыми камешками, равномерно распределенными по земле вокруг. Сад камней и восемнадцать нарциссов. Идеальный дом для камешков Энтони.

Оливия хочет добавить к ним тот камешек, который она нашла на пляже сегодня утром и который до сих пор держит в руке, но потом передумывает. Вместо этого она подбирает с земли еще два и сжимает все три в кулаке. Три. Три камешка. Это все, что ей нужно.

Она срывает один из нарциссов, вдыхает его маслянисто-сладкий аромат и вставляет в волосы за правым ухом. Потом садится в свой джип, в последний раз окидывает взглядом свой дом, свои нарциссы и камешки Энтони и едет прочь.

На момент написания этой книги глубинные нейроанатомические, нейрохимические и нейрофизиологические причины аутизма остаются неустановленными. Хотя я с нетерпением жду того дня, который, надеюсь, наступит в ближайшем будущем, когда ученые определят эти причины, освещение нейробиологических аспектов аутизма не входило в цели написания этого романа и было сознательно оставлено за его рамками.

Приблизительно треть всех детей с аутизмом также страдают эпилепсией. У большинства этих детей судороги успешно сдерживаются медикаментозными средствами. Однако в случае с невербальными детьми подбор эффективного препарата и правильной дозировки является особенно сложной задачей.

Ребенок с аутизмом или аутичный ребенок? Специфический язык, который мы используем, говоря о людях, способен в значительной мере влиять на то, как мы воспринимаем этих людей и как к ним относимся. Я читала и понимаю доводы сторонников обоих подходов в этой области.

«Ребенок с аутизмом» — здесь фокус на человеке. Ребенок в первую очередь человек, который не определяется только и исключительно своим аутизмом. С другой стороны, если мы говорим «ребенок с аутизмом», аутизм в таком случае может восприниматься как заболевание, как в случае, когда мы описываем человека, у которого болезнь Альцгеймера или рак. Он может восприниматься как что-то негативное, как болезнь, требующая лечения.

«Аутичный ребенок» — сторонники использования этого термина аргументируют это тем, что аутизм — это черта, которую нужно принимать как есть. Это часть человека, как карие глаза или светлые волосы.

Признавая правоту доводов обеих сторон, я сознательно использовала в этой книге оба способа говорить об аутизме, в том виде, в каком они используются в сегодняшней культуре, будучи в курсе общественной дискуссии на эту тему и уважая оба мнения.

В 2010 году, когда я начинала писать эту книгу, аутизм в Соединенных Штатах встречался у 1 из 110 детей. Согласно данным, опубликованным Центром по контролю заболеваний в марте 2012-го, эта цифра возросла до 1 из 88.

Это вымышленная история о мальчике в спектре аутизма. Я неоднократно читала и слышала от родителей и профессионалов: если вы знаете одного ребенка с аутизмом, вы знаете одного ребенка с аутизмом.

Энтони, вымышленный герой этого романа, это один ребенок с аутизмом. Хотя он ни в коей мере не может быть воплощением всех аутичных людей, я надеюсь, что история Энтони и его матери позволит читателям обрести понимание и чуткость, которые они смогут распространить на всех людей с аутизмом.

После того как на протяжении двух лет я разговаривала с родителями, врачами и психологами и читала об аутизме все, что могла, я пришла вот к какому убеждению.

Аутистический спектр невероятно обширен, и все мы без исключения находимся в той или иной точке внутри его. Едва стоит это осознать, как ты сразу начинаешь видеть, каким образом мы все связаны друг с другом.

Больше информации об аутизме можно получить на сайте autismspeaks.org.

Прежде всего я хотела бы поблагодарить всех тех потрясающих родителей, которые так щедро делились со мной своим опытом. Спасибо вам за то, что впустили меня в свою личную жизнь, научили меня тому, что вы знаете об аутизме, и доверили мне это знание. Я отдаю себе отчет в том, что это поистине бесценный дар. Благодарю Трейси Грин, Келли Григлевич, Кейт Джейкобсон, Джеки Мост, Сюзанну О’Брайен, Холли Шапиро, Джинджер Шепард и Джима Смита.

Благодарю доктора Барри Кософски, детского невролога, одного из моих первых учителей, за профессиональные замечания и за описание текущих научных и медицинских представлений об аутизме. Получить возможность снова стать вашей ученицей было поистине замечательно.

Благодарю Коринну Мерфи Дженову за сведения о том, как работает терапия на основе прикладного анализа поведения (ПАП-терапия).

Спасибо Дженнифер Бакли и Рейн Слоан за великодушие и помощь в понимании того, что происходит до, в процессе и после судорожного припадка, а доктора Джессику Визелквист — за объяснение этого с клинической точки зрения.

Благодарю Джессику Лукас за то, что поделилась знаниями о том, как организована работа скорой помощи.

Благодарю всех, кто помог мне познакомиться с необыкновенным и прекрасным островом Нантакет и полюбить его всем сердцем: Джона Бердока, Сару Кроуфорд, Майкла Гэлвина, доктора Джона Дженову, Венди Хадсон, Тину и Ричарда Лофтин, Жаклин и Винсента Пицци, Нэнси и Питера Родтс, Сьюзен Шейде, доктора Луизу Шнейдер.

Благодарю также Энн Кэри, Сью Линнелл и Кристофера Сьюферта за сопровождение меня в различных поездках по острову.

Благодарю отца Джима Хокера за сведения о католической церкви.

Благодарю Мэри Энн Роббат за ознакомление с концепцией ченнелинга.

Спасибо Эдди Морфуту Кауффману за помощь с подробностями профессиональной жизни Бет в Нью-Йорке до ее переезда на Нантакет.

Спасибо Джилл Абрахам за участие в разыгрывании со мной в лицах ключевой сцены в «Старбаксе» (Джилл была Петрой, а я Бет).

Спасибо моим бариста и добрым друзьям в «Старбаксе» за то, что берегли «мое место» и готовили для меня чай латте: Лорен Фаулер, Дезире Гур, Брендону Лопесу, Эрин Маккенне и Мэри Трейнор.

Спасибо Энн Худ за уютное писательское гнездышко в Спанноккье.

Спасибо фонду Пикт-Траст за возможность пожить в летнем домике Марго-Гельб в дюнах под Провинстауном.

Спасибо Дэниелу Мэттисону за возможность писать без помех в потрясающем номере в гостинице «Четем-Барс-Инн».

Моя благодарность за то, что высвободили мне время и пространство для написания этой книги, моим родителям, Мэри и Тому Дженове, моей свекрови Мэрилин Сьюферт и моему свекру Гэри Сьюферту, Сью Линнелл и особенно моему мужу Кристоферу Сьюферту.

Благодарю Вики Бижур, Энн Кэри, Лорел Дэйли, Ким Хауленд, Мэри Макгрегор и Кристофера Сьюферта за то, что читали каждую главу, делили со мной это путешествие и бесконечно подбадривали меня на всем его протяжении.

Благодарю всю мою невероятную команду в издательстве «Саймон энд Шустер» за то, что поверили в эту историю, — Кэти Саган, Джин Энн Роуз, Айлет Грюнспехт, Энтони Зиккарди, Дженнифер Бергстром и Луизу Бурке.

Благодарю Вики Бижур и Кэти Саган за то, что читали и перечитывали, за ваши неоценимые замечания. Ваш вклад сделал эту книгу неизмеримо лучше.

Спасибо Крису, Алине, Итону и Стелле за вашу любовь и терпение.

И наконец, спасибо Трейси Грин. Спасибо тебе, Трейс, что доверила мне написать эту историю. Я писала эту книгу для тебя — с огромной любовью.

Нантакет — остров в Атлантическом океане у восточного побережья Северной Америки. Входит в состав штата Массачусетс.

Прикладной анализ поведения, также ПАП-терапия или АВА-терапия — один из методов коррекционной работы с детьми с расстройствами аутистического спектра.

Дуглас Флути — бывший квотербек (лидер футбольной команды) в Национальной футбольной лиге, Канадской футбольной лиге и Футбольной лиге Соединенных Штатов. В начале своей карьеры играл за Бостонский колледж.

«Гудвилл» — сеть благотворительных комиссионных магазинов в США и Канаде.

Джон «Гризли» Адамс (1812–1860) — дрессировщик медведей-гризли и других диких животных, которых сам ловил. Стал героем американского фольклора. Носил косматую окладистую бороду.