Lisa Genova

LEFT NEGLECTED

Казалось, какая-то часть меня понимала, что моя жизнь невыносима. Она то и дело шептала мне: «Сара, пожалуйста, сбавь скорость. Все это тебе не нужно. Ты не можешь так больше». Но остальная я — сильная, умная и нацеленная на успех, успех и еще раз успех, — не слышала ни слова. Если подобным мыслям и удавалось иногда просочиться в мое сознание, я шикала на них, распекала и отправляла обратно на место. Тихий голосок: неужели ты не видишь, что у меня еще миллион дел?

Даже сны начали похлопывать меня по плечу, пытаясь привлечь внимание: «Ты хоть понимаешь, что делаешь? Давай я тебе покажу». Но все они исчезали после пробуждения и, как юркие рыбки, пойманные голыми руками, ускользали и уплывали, прежде чем я успевала хорошенько их рассмотреть. Странно, что сейчас я помню все до единого. В последние ночи перед аварией мои сны, видимо, пытались разбудить меня. После всего произошедшего я искренне считаю их намеками, подсказками свыше — посланиями от Бога. А я их игнорировала. Наверное, мне было нужно что-то менее эфемерное и более конкретное.

Например, удар по голове.

— Оставшиеся в живых, готовы?

Джефф, умопомрачительно красивый ведущий телевизионного реалити-шоу, улыбается, затягивая паузу и зная, что сводит нас с ума.

— Марш!

Я бегу по тропическому лесу, мошкара врезается мне в лицо. Я живое ветровое стекло. Меня от них тошнит.

Плюнь на них. Быстрее!

Острые ветки хлещут и царапают лицо, запястья и лодыжки. Течет кровь. Больно.

Плюнь. Еще быстрей!

Ветка цепляется за мою любимую, самую дорогую шелковую блузку и разрывает ее от плеча до локтя.

Отлично, я не смогу ее надеть на утреннее совещание. Потом зашью. Быстрей, быстрей!

Я выбегаю на берег и вижу кучу плавника. Я должна построить плот. Но никаких инструментов не видно. Рою песок руками — инструментов нет. Затем припоминаю карту, которую Джефф мельком показал нам, прежде чем поджечь. Карта горела, а ведущий ухмылялся. Легко веселиться, если твой живот набит едой и ты одет по последнему писку апрельской моды. Я не ела и не была в душе много дней.

— Мам, помоги мне, — ноет Чарли где-то возле моего пояса. Его не должно здесь быть.

— Не сейчас, Чарли. Мне нужно найти красный флаг и набор с инструментами.

— Мам, мам, мам! — не отстает он. Он дергает меня за рваный рукав и раздирает его до манжеты.

Отлично, теперь блузка совершенно убита. И сомневаюсь, что до работы у меня будет время переодеться.

Я замечаю красный отблеск над ровным пляжем — метрах в ста отсюда. Я бегу к нему, а Чарли — за мной, отчаянно канюча:

— Мам, мам, мам!

Я смотрю под ноги и вижу повсюду блестящие зеленые и коричневые осколки. Стекла. Не обкатанные морем — свежие стекла, острые и зазубренные. Пляж покрыт битыми бутылками.

— Чарли, стой! Не иди за мной!

Я ловко огибаю стекла на бегу, но потом слышу вопль Чарли, смех Джеффа — и оступаюсь. Зеленый осколок глубоко врезается мне в свод левой стопы. Ужасно больно, море крови.

Наплюй. Быстрей!

Я добегаю до красного флага. Комары лезут в нос, рот и уши, вынуждая меня кашлять и отплевываться. Не тот белок, которого мне не хватает. Я закрываю лицо ладонями, задерживаю дыхание и отхожу на двенадцать шагов к западу от красного флага.

Копаю руками, окруженная тучей москитов, нахожу ящик с инструментами и ковыляю к доскам. Чарли там, сидит на корточках и строит замок из стекла.

— Чарли, прекрати! Ты порежешься.

Но он не слушает и продолжает игру.

Плевать. Быстрей!

Я уже наполовину построила плот, и тут раздается волчий вой.

Громче, громче.

Быстрей!

Половина плота недостаточно прочна, чтобы удержать нас обоих. Я хватаю Чарли, отрывая от стеклянного замка. Он визжит, пинает меня и молотит кулаками, а я тащу его на плот.

— Доберешься на другую сторону — беги за помощью.

— Мама, не бросай меня!

— Здесь опасно. Тебе нужно плыть!

Я спихиваю плот в воду, и его подхватывает сильное течение. Как только Чарли скрывается из виду, волки начинают рвать мою любимую блузку и брюки, раздирая кожу, пожирая меня заживо. Джефф улыбается, а я думаю, умирая: «Почему я вообще захотела играть в эту дурацкую игру?»

— Мам, можно мне кусочек? — спрашивает Люси.

— Конечно, солнышко, какой ты хочешь?

— Можно твои глаза?

— Возьми один.

Я вынимаю свой левый глаз из глазницы. На ощупь он немного похож на фаршированное яйцо, но теплее. Люси выхватывает глаз из моей руки и, подпрыгивая, бежит прочь, на бегу ударяя им о землю, как «супермячиком».

— Поосторожней: он мне еще понадобится!

Я сижу за кухонным столом, глядя одним глазом на сотни цифр в экселевской таблице. Я щелкаю курсором по пустой клетке и ввожу новые данные. Пока я набираю цифры, глаз замечает что-то чуть выше и дальше моего фокуса на экране ноутбука. Мой отец, одетый в полную форму пожарного, сидит на стуле напротив меня.

— Привет, Сара.

— Господи боже, папа, ты напугал меня до смерти!

— Мне нужно, чтобы ты отдала мне свой аппендикс.

— Нет, он мой.

— Сара, не пререкайся. Он мне нужен.

— Никому не нужен даже собственный аппендикс, папа. И новый тебе незачем.

— Тогда почему он убил меня?

Я перевожу взгляд на свой ноутбук. На экране появляется презентация в «Пауэрпойнте». Я читаю:

Я сижу в первом ряду Театра Вана, чуть правее середины. Гляжу на часы, снова поднимаю глаза и вытягиваю шею, выискивая среди плотной толпы в проходах лицо Боба. Ко мне идет невысокая пожилая дама. Сначала я думаю, что она хочет мне сказать что-то важное, но потом понимаю, что старушка нацеливается на пустое кресло слева от меня.

— Это место занято, — говорю я и кладу на кресло руку.

— Здесь кто-то сидит? — спрашивает дама, ее карие глаза мутноваты и выражают растерянность.

— Будут сидеть.

— А?

— БУДУТ СИДЕТЬ.

— Я ничего не увижу, если не буду сидеть впереди.

— Извините, здесь занято.

Мутный старческий взгляд вдруг становится ярким и пронзительным:

— Я бы не была так уверена.

Мужчина двумя рядами дальше встает с места и уходит вверх по проходу, возможно в туалет. Старушка замечает это и оставляет меня в покое.

Я трогаю ворот своего облегающего пиджака. Не хочется раздеваться. В театре холодно, и в пиджаке я чувствую себя прекрасно. Но я не хочу, чтобы кто-то занял место Боба. Сверяю время и билет — я именно там, где и должна быть. Но где же Боб? Снимаю пиджак и прикрываю им соседнее кресло. Холодок разбегается по спине к плечам. Я потираю голые руки.

Снова ищу взглядом Боба, но вскоре отвлекаюсь, завороженная великолепием театра: имперский занавес красного бархата, высокие колонны, античные мраморные статуи. Я смотрю вверх: вместо потолка — открытый воздух, захватывающий дух вид ночного неба. Все еще зачарованная звездами над головой, чувствую легкую тень, упавшую на мое лицо. Я ожидаю увидеть Боба, но это Ричард, мой начальник. Он спихивает мой пиджак на пол и плюхается в кресло.

— Удивлен, что вижу тебя здесь, — говорит он.

— Ничего странного. Я так хочу увидеть этот спектакль.

— Сара, представление закончилось. Ты все пропустила.

Что? Я оглядываюсь на людей, стоящих в проходах, и вижу только затылки: все уходят.

Вторник

Сейчас половина четвертого, и у меня первый перерыв за день — полчаса перед следующим совещанием. Я приступаю к салату «Цезарь» с курицей, который ассистентка заказала мне на обед, и перезваниваю в сиэтлский офис. Жую салат, слушаю гудки в ожидании ответа и одновременно просматриваю письма, скопившиеся в почтовом ящике. Менеджер снимает трубку и просит меня помочь решить, кто из четырех тысяч наших консультантов свободен и лучше подойдет для проекта по информационным технологиям, начинающегося на следующей неделе. Я говорю с ним, параллельно отвечая на письма из Англии по поводу аттестации сотрудников, и ем.

Уже и не припомню, когда я научилась вести два совершенно разных профессиональных диалога одновременно. Я делаю это уже довольно давно и знаю, что это не самый рядовой навык даже для женщины. Я освоила также умение печатать бесшумно, чтобы человек на другом конце провода не отвлекался на звук или, того хуже, не обиделся. Справедливости ради замечу, что, пока я говорю по телефону, отвечаю только на самые простые письма, над которыми не надо особенно думать, а требуется только «да» или «нет». По ощущениям это немного похоже на раздвоение личности: Сара говорит по телефону, а ее безумное альтер эго печатает. Ну по крайней мере оба моих «я» работают в команде.

Я заместитель директора по кадрам в «Беркли консалтинг». В «Беркли» около пяти тысяч сотрудников и семьдесят офисов, расположенных в сорока странах. Мы предлагаем стратегические решения компаниям по всему миру во всех отраслях экономики — как внедрять инновации, конкурировать, управлять, развиваться, осуществлять реструктуризацию, слияние и рутинную деятельность, создавать и раскручивать торговые марки и, самое главное, как делать деньги. Большинство консультантов, разрабатывающих эти решения, имеют высшее образование и степень в области бизнеса, но среди них также много ученых, юристов, инженеров и врачей. Все они весьма умны, обладают выдающимися аналитическими способностями и превосходно находят творческие решения для сложных проблем.

Кроме того, они в большинстве своем молоды. Консультанты в «Беркли» обычно выезжают туда, где работает клиент. Сами консультанты проекта могут проживать в любой точке мира, но если клиент — фармацевтическая компания из Нью-Джерси, то консультационной команде придется жить там до завершения проекта. Так что двенадцать недель консультант из нашего лондонского офиса, приглашенный в проект из-за своего медицинского образования, будет с понедельника по четверг жить в гостинице в Ньюарке.

Такой стиль жизни подходит молодым и одиноким и, ненадолго, молодым и женатым. Но после нескольких лет и пары детей жизнь на чемоданах быстро приедается. Степень профессионального выгорания очень высока. Бедный парень из Лондона будет скучать по жене и детям. «Беркли» может предлагать ему все большие суммы, чтобы удержать, но в какой-то момент большинство людей приходят к выводу, что деньги не компенсируют напряжения, которое такая работа вызывает в семье. Тех немногих консультантов, кто продержался больше пяти лет, повышают до управляющих. Любой, кто остается в игре больше десяти лет, становится партнером и в результате очень богатым человеком. Почти все они мужчины. Разведенные.

Я пришла в «Беркли», имея за плечами работу в кадровой сфере и гарвардскую степень магистра делового администрирования — идеальное сочетание опыта и образования. Моя работа занимает много времени, семьдесят-восемьдесят часов в неделю, но мне не нужно путешествовать, как выездным консультантам. Я езжу в Европу раз в восемь недель, в Китай — раз в квартал и в Нью-Йорк — на сутки, раза два в месяц, но эти поездки полностью предсказуемы, ограничены по времени и удобны.

Моя ассистентка Джессика стучит в дверь и входит с бумажкой, на которой написано «Кофе?». Я киваю и показываю три пальца, означающие тройной эспрессо, а не три кофе. Джессика понимает мой язык жестов и уходит выполнять заказ.

Я заведую всем подбором персонала, формированием команд для приоритетных проектов, аттестацией сотрудников и развитием карьеры в «Беркли». «Беркли консалтинг» продает идеи, поэтому люди, рождающие эти идеи, являются нашими самыми ценными инвестициями и активами. Идея, которую предложит любая из наших команд сегодня, завтра легко может оказаться на первой полосе «Нью-Йорк таймс» или «Уолл-стрит джорнэл». Команды «Беркли» ведут дела некоторых самых успешных мировых компаний и даже создают такие компании. А я создаю эти команды.

Мне необходимо знать сильные и слабые стороны каждого консультанта и каждого клиента, чтобы подобрать оптимальный вариант и максимально увеличить вероятность успеха. Командам поручают решать всевозможные задачи (интернет-коммерция, глобализация, управление рисками, повседневная деятельность компании) во всех отраслях экономики (автомобильной промышленности, здравоохранении, энергетике, розничной торговле), но не всякий консультант наилучшим образом подходит для любого проекта. Я жонглирую множеством шариков: дорогих, хрупких, тяжелых, незаменимых шариков. И как раз в тот момент, когда я думаю, что их у меня в воздухе ровно столько, сколько я могу удержать, кто-нибудь из партнеров подбрасывает мне еще один. Я как клоун из Цирка дю Солей, на чье место стоит очередь: ни за что не признаюсь, что шариков у меня уже слишком много. Я одна из немногих женщин, добравшихся до такого уровня, и ни при каких обстоятельствах не желаю увидеть в глазах партнеров: «Вот и все. Она уперлась в потолок. Мы ее завалили с головой. Узнай, смогут ли Карсон или Джо взять это на себя». Так что меня нагружают все большим и большим количеством обязанностей, и я ловлю каждую с улыбкой, иной раз чуть не убиваясь, чтобы казалось, что мне все легко. Мою работу никак не назовешь простой. Говоря откровенно, она очень и очень трудная. Именно за это я ее и люблю.

Но даже при всех годах опыта и учебы, при всей моей строгой трудовой этике и способности одновременно есть, набирать текст и говорить, сложность моей работы иногда зашкаливает. Бывают дни, когда нет права на ошибку, нет времени пообедать или сходить в туалет, нет лишней минутки, чтобы выжать из себя что-нибудь еще. В такие дни я чувствую себя как воздушный шарик, надутый до предела и готовый лопнуть. А потом Ричард добавит к эвересту моей работы еще одну папку с наклейкой «Займись как можно скорее». Это еще одна изрядная доза воздуха: пуфф! Джессика пришлет мне сообщение о новом совещании, втиснутом в единственный незанятый час дня, — пуфф! Я словно становлюсь прозрачной и неприятно напряженной. Тут позвонит Эбби: у Линуса сыпь и температура, а она не может найти тайленол. Последний пуфф.

Когда я чувствую, что вот-вот лопну, закрываю дверь своего кабинета, сажусь в кресло, разворачиваюсь лицом к окну, выходящему на Бойлстон-стрит — на случай, если кто-нибудь заглянет, — и позволяю себе пять минут поплакать. Не больше. Пять минут молчаливого плача сбрасывают напряжение, и я возвращаюсь к работе. Обычно этого достаточно, чтобы перезагрузиться. Помню, как впервые позволила себе заплакать — это было на третьем месяце работы в компании. Я почувствовала слабость и стыд и, как только вытерла глаза, тут же поклялась себе, что больше никогда не буду так делать. Святая наивность! Напряжение в «Беркли», как и в любой консалтинговой фирме такого масштаба, запредельное и когда-нибудь добирается до каждого. Кто-то пьет мартини в «Лигал Си Фудз» за обедом. Кто-то курит за вращающимися дверями на Хантингтон-авеню. Я пять минут плачу на рабочем месте. Я стараюсь совершать свой слезный грех не больше двух раз в месяц.

Сейчас без десяти четыре. Я договорила по телефону и пью кофе, принесенный Джессикой. Он мне совершенно необходим. Кофеин разгоняет мою вялую кровь и обливает холодной водой сонный мозг. У меня есть десять ничем не занятых минут. Чем бы их заполнить? Смотрю на календарь:

16:00 — телефонное совещание, проект «Дженерал электрик».

16:15 — урок фортепиано у Люси.

16:30 — Чарли, футбол. ПОСЛЕДНИЙ МАТЧ.

Я всегда записываю занятия детей в календарь, чтобы, подобно авиадиспетчеру, знать, где каждый из них находится в конкретный момент. На самом деле, я и не думала идти на игру Чарли до этой самой минуты. Боб сказал, что вряд ли ему удастся еще раз отпроситься на неделе, Эбби привезет Чарли на стадион, но не сможет остаться и посмотреть матч, потому что ей уже пора будет ехать в другой конец города, чтобы забрать Люси после фортепиано. У Чарли это последний матч в сезоне. Я представляю себе: игра заканчивается и все остальные дети бегут с поля в торжествующие объятия родителей. И прямо вижу огорчение на лице Чарли, когда он поймет, что ни мама, ни папа не пришли его обнять. Этой картины я вынести не могу.

Подпитанная тройной дозой эспрессо и двойной — вины и жалости, в последний раз смотрю на часы, потом хватаю сотовый, папку с проектом «Дженерал электрик», сумку, куртку и выхожу из кабинета.

— Джессика, скажи на четырехчасовом совещании, что я буду разговаривать по сотовому.

Не вижу причин, которые могли бы помешать мне успеть все.

Я иду по Паблик-гарден, мимо конной статуи Вашингтона, мимо лодок-лебедей в пруду, под огромными ивами, мимо Лэка, Мэка и остальных бронзовых утят.

На мне любимые туфли от Кристиана Лубутена, черные лакированные, на десятисантиметровой шпильке, с открытым носом. Обожаю, как они стучат при ходьбе: «Цок… цок… цок… цок… цок… цок».

Я перехожу через улицу к парку Бостон-Коммон. Высокий мужчина в темном костюме движется следом. Я иду по парку мимо бейсбольных площадок и Лягушачьего пруда. Мужчина идет за мной. Я ускоряю шаг: «Цок. Цок. Цок. Цок. Цок. Цок».

Он тоже.

Быстро прохожу мимо бездомного, спящего на парковой скамейке, мимо станции метро «Парк-стрит-Ти», мимо бизнес-воротилы, говорящего по сотовому, мимо наркодилера на углу. Мужчина по-прежнему идет за мной.

Кто он такой? Чего он хочет? Не оглядывайся.

«Цок, цок, цок, цок, цок».

Вперед, мимо ювелирных магазинов и старого здания «Файленз бейсмент». Я петляю и просачиваюсь сквозь толпу покупателей и сворачиваю налево, в переулок. Улица пуста, только мужчина, преследующий меня, теперь еще ближе. Я бегу.

«ЦОК! ЦОК! ЦОК! ЦОК! ЦОК! ЦОК!»

Он тоже. Он гонится за мной.

У меня никак не получается оторваться. На стене впереди я вижу пожарную лестницу. Это выход! Я бегу к лестнице и начинаю карабкаться вверх. Преследователь лезет за мной, его шаги по металлическим ступеням эхом повторяют мои, подгоняя меня.

«ЗВЯК! ТОП! ЗВЯК! ТОП! ЗВЯК! ТОП!»

Я переставляю ноги — вверх, вверх и вверх. Легкие разрываются, ноги горят.

Не оглядывайся. Не смотри вниз. Лезь. Он прямо за тобой.

Я добираюсь до самого верха — плоская крыша пуста. Бегу к дальнему краю, больше некуда. Сердце колотится в груди. У меня нет выбора. Я поворачиваюсь к преследователю.

Никого нет. Я жду. Никто не появляется. Я осторожно возвращаюсь к пожарной лестнице.

«Цок. Цок. Цок. Цок. Цок. Цок».

Лестницы нет. Обхожу крышу по периметру — пожарная лестница исчезла. Я попалась в ловушку, я заперта на крыше этого здания.

Нужно перевести дух и подумать. Я сажусь, смотрю, как из аэропорта Логан взлетает самолет, и пытаюсь вообразить какой-нибудь другой путь вниз, кроме прыжка.

Среда

Я бостонский водитель. Ограничения скорости и «кирпичи» считаются в этом городе скорее рекомендацией, чем законом. Я петляю по городским улицам с односторонним неупорядоченным движением, огибая выбоины и наглых пешеходов-нарушителей, нутром чуя очередной объезд из-за ремонтных работ и всякий раз пролетая на желтый с удалью опытного лихача. И все это на протяжении четырех кварталов. Следующий светофор переключается на зеленый, и я тут же давлю на клаксон, однако «хонда» впереди меня с нью-гэмпширскими номерами не двигается. Как и любой уважающий себя бостонский водитель.

Поездка домой в конце дня требует гораздо больше терпения, чем утром, а терпение никогда не входило в число моих добродетелей. И утром, и вечером — пробки, но вечерняя, из города, значительно хуже. Не знаю, почему так получается. Свисток, ворота открываются — и мы все жмем на газ, как миллион муравьев, заполняющих три дорожки из сладких крошек: те, кто живет на Северном или Южном побережье, — Девяносто третье шоссе, а те, кто обитает к западу от Бостона, — Масс-Пайк. Проектировщики трассы, должно быть, не рассчитывали на такое количество жителей пригородов. А если рассчитывали, то наверняка сами они живут и работают в Вустере.

Я виляю по Масс-Пайку, стирая тормозные колодки. Клянусь, когда-нибудь наконец начну пользоваться подземкой! Я ежедневно подвергаю износу тормоза и собственное душевное здоровье по одной-единственной причине: так мне удается увидеть собственных детей до того, как они лягут спать. Большинство людей в «Беркли» не уходят раньше семи, а многие заказывают ужин и остаются после восьми. Я стараюсь уезжать в шесть, в самой гуще парада под лозунгами «Домой, домой!» Мой ранний отъезд не проходит незамеченным, особенно молодыми одинокими консультантами, и каждый вечер, выходя из кабинета, я с трудом подавляю порыв напомнить всем этим осуждающим лицам, по сколько часов я работаю вечером из дома. У меня есть свои недостатки, но я не филонщица и никогда ею не буду.

Я ухожу «рано», потому что надеюсь продраться сквозь пробки и успеть домой к половине восьмого: к десерту, ванне, чтению перед сном и укладыванию детей в постель. Но каждая минута, которую я провожу неподвижно в своей «акуре», означает, что я проведу с ними сегодня на минуту меньше. В шесть двадцать уже больше часа как стемнело, и кажется, что время совсем позднее. Начался дождь, и движение еще больше замедляется. Наверное, в этот раз я пропущу десерт, но машины все-таки ползут вперед, и я должна успеть к ванне, книжке и укладыванию.

И вдруг все останавливается. Половина седьмого. Красные тормозные фары светятся по всей непрерывной цепочке до самого горизонта. Наверное, кто-то попал в аварию. Поблизости нет съездов с трассы, так что я даже не могу выскочить из ряда и поехать обходными путями. Я выключаю радио Эн-пи-ар, на котором кто-то на что-то сетует, и прислушиваюсь, ожидая сирены скорой помощи или полиции. Ничего не слышно. Шесть тридцать семь. Никто не двигается. Я опаздываю, я в ловушке, и мое едва сдерживаемое беспокойство внезапно прорывается: «ЧЕРТ! Что там происходит?»

Я смотрю на парня в «БМВ» рядом со мной, будто он может знать ответ. Он видит меня, пожимает плечами и мотает головой, досадливо и обреченно. Он говорит по телефону. Может быть, и мне стоит — хоть проведу время с пользой. Я вытаскиваю ноутбук и начинаю читать отчеты проектной команды. Но я слишком раздражена, чтобы сделать что-нибудь толковое. Если бы я хотела поработать, то осталась бы в офисе.

Уже шесть пятьдесят три. Масс-Пайк по-прежнему парализован. Пишу Бобу эсэмэску, чтобы он знал, где я. Семь часов — время ванны. Я тру лицо и дышу на ладони. Хочется заорать, чтобы выплеснуть напряжение из тела, но я опасаюсь, что парень в «БМВ» подумает, будто я сошла с ума, и будет болтать обо мне по телефону. Так что я сдерживаюсь. Я просто хочу домой — щелкнуть каблуками своих туфель от «Коул Хаан» и оказаться дома.

Когда я подъезжаю к дому номер двадцать два по Пилгрим-лейн, уже семь восемнадцать. Четырнадцать миль за семьдесят восемь минут — победитель Бостонского марафона наголову разбил бы меня даже пешком. Именно так я себя и чувствую: разбитой. Я тянусь к козырьку над ветровым стеклом и нажимаю кнопку открывателя гаражной двери. Уже в считаных сантиметрах от въезда я вдруг осознаю, что дверь не открылась, и бью по тормозам. Я преодолела корявые улочки Бостона и забитый машинами Масс-Пайк без единой царапины, а на собственной подъездной дорожке чуть не разбила машину в хлам. Я несколько раз нажимаю дурацкую кнопку, кляня ее на чем свет стоит, и выбираюсь из машины. Пока бегу к парадной двери — по лужам, под холодным дождем, мне на ум приходит поговорка о соломинке, переломившей спину верблюда.

Я молюсь, чтобы успеть домой хотя бы к вечернему чтению и поцелуям перед сном.

По пути в прачечную я замечаю дверь, которой никогда раньше не видела, — за тренажерами. Я останавливаюсь и разглядываю ее. Как такое может быть?

— Боб, откуда взялась эта дверь? — кричу я.

Он не отвечает.

Я берусь за дверную ручку, которой, клянусь, до сих пор не было, и останавливаюсь. Голос моей матери произносит: «Сара, занимайся своими делами».

Я поворачиваю ручку вправо.

Зловещий голос из хичкоковского фильма говорит: «Не делай этого».

Мне нужно знать.

Я толкаю дверь и оказываюсь на пороге комнаты, где раньше никогда не бывала; в дальнем углу из большой нержавеющей кастрюли для варки омаров пьет лев. Комната больше нашей кухни, но это единственная подробность, которую я успеваю заметить, потому что все мое внимание занято львом — его мускулистыми задними ногами, подвижным хвостом, непереносимой вонью. Я прикрываю нос и рот рубашкой, чтобы не стошнило.

Шевелиться было не самой лучшей идеей. Лев оглядывается через плечо, видит меня, разворачивается ко мне и рычит. Его смрадное дыхание на моем лице горячо и влажно. Я не решаюсь вытереться. Из пасти льва стекает слюна, собираясь на полу в лужу приличных размеров. Наши глаза прикованы друг к другу. Я стараюсь не моргать — и не дышать.

Входит Боб, он несет пакет размером с Линуса, завернутый в белую оберточную бумагу. Боб проходит мимо меня, снимает со свертка скотч и шмякает на пол кусок сырого красного мяса. Лев забывает обо мне и набрасывается на мясо.

— Боб, что происходит?

— Я кормлю льва ужином.

— Откуда он взялся?

— В смысле? Лев наш. Достался нам вместе с домом.

Я неуверенно хихикаю, предположив, что это соль типичной для Боба странной шуточки, но умолкаю, поскольку муж не смеется вместе со мной.

Теперь, когда лев с увлечением пожирает что-то другое, не меня, я оглядываю комнату. Стены обшиты филенкой, бетонный пол покрыт сосновой стружкой, а потолок с выступающими балками поднимается на высоту двух этажей. На стене в рамочке висит наша с Бобом фотография. Напротив льва замечаю другую дверь в стене. Эта дверь маленькая, в половину высоты нормальной двери.

Мне нужно знать.

Я на цыпочках прокрадываюсь мимо льва, открываю дверь и вползаю внутрь. Дверь захлопывается за мной, и я оказываюсь в полной темноте. Я ничего не вижу, но полагаю, что через некоторое время мои глаза приспособятся, как в кино. Я сажусь у двери, скрестив ноги, моргаю и с любопытством жду, что будет.

Я не боюсь.

Четверг

В назначенное время мы с Бобом стоим в пустой классной комнате Чарли, сунув руки в карманы куртки, и ждем мисс Гэвин. Каждая косточка моего тела мечтает сбежать отсюда подальше. Как бы долго ни продлилась встреча, скорее всего я опоздаю на работу и уже предвижу, как буду гнаться за графиком остаток дня, но так и не нагоню. Я чувствую себя так, будто заболеваю банальной простудой и забыла принять дейкил, прежде чем мы выскочили за дверь. И больше всего я не хочу слышать то, что собирается сообщить мисс Гэвин.

Я не доверяю этой мисс Гэвин. Кто она такая, в конце концов? Может, она ужасная учительница? С родительского собрания я помню, что она молода, ей нет и тридцати. Неопытна. Возможно, она обескуражена работой и запланировала такую встречу с родителями каждого ребенка в своем классе. Может, она точит зуб на детей, которые не слушаются ее или спорят с ней. Бог свидетель, Чарли любит поспорить. Может быть, она не любит мальчиков. Миссис Найт вызывала только девочек, только на их работах рисовала улыбающиеся рожицы и всякий раз выгоняла какого-нибудь мальчика в коридор или отправляла к директору. А девочек — никогда.

Может быть, вся проблема в мисс Гэвин.

Я оглядываю класс, ища подтверждений моим вполне резонным подозрениям. Вместо отдельных парт с прикрепленными к ним стульями, которые я помню по своей начальной школе, стоят четыре низких круглых стола, похожие на маленькие обеденные столики, вокруг каждого — по пять стульев. Я бы сказала, это прекрасно подходит для общения, но не для учебы. Но мой замечательный длинный список того, что глупая и некомпетентная мисс Гэвин делает не так, заканчивается на этом единственном сомнительном пункте.

По стенам развешаны художественные проекты. В передней части класса распечатанные фотографии детей приклеены на две гигантские доски для объявлений, озаглавленные «Звезды правописания» и «Олимпийские чемпионы по математике». Фотографии Чарли нет ни на одной. Пять ярких мягких кресел, подходящих по размеру для ребенка, стоят в углу под табличкой «Книжная норка» рядом со стеллажом, набитым книгами. В задней части класса два стола: на одном хомячок в клетке, а на другом — аквариум с рыбкой.

Класс выглядит хорошо продуманным, жизнерадостным и увлекательным. Похоже, мисс Гэвин любит свою работу. И делает ее неплохо. Я совсем не хочу здесь находиться.

Я уже собираюсь спросить Боба, не хочет ли он сбежать, когда появляется учительница.

— Спасибо, что пришли. Садитесь, пожалуйста.

Мы с Бобом усаживаемся в детские кресла, оказываясь всего в паре десятков сантиметров над полом. Мисс Гэвин садится высоко — за свой стол, на взрослый стул. Мы коротышки, а она Великая и Ужасная мисс Гудвин из Страны Оз.

— Итак, табель Чарли, видимо, обеспокоил вас обоих. Начну с вопроса: вас удивили его отметки?

— Шокировали, — отвечает Боб.

— Ну, они примерно такие же, как и в прошлом году, — уточняю я.

Погодите-ка, на чьей я стороне?

— Да, но прошлый год был как бы подготовительным, — возражает Боб.

Мисс Гэвин кивает, но не потому, что согласна с ним.

— Вы не замечали, есть ли у Чарли сложности с выполнением домашних заданий? — спрашивает мисс Гэвин.

Эбби днем начинает делать с ним уроки, а мы с Бобом продолжаем, зачастую и после того, когда ему пора спать. Предполагается, что домашние задания занимают двадцать-тридцать минут. Чарли трудится, мучается, застревает, отвлекается, ноет, плачет и ненавидит уроки. Ненавидит больше, чем брокколи. Мы угрожаем, подкупаем, умоляем, объясняем и иногда просто делаем задание за него. Ну да, я назвала бы это «сложностями».

В защиту могу сказать, что я в его возрасте, помнится, не делала домашние задания. Сомневаюсь, что дети, за исключением некоторых не по годам развитых девочек, готовы к обязательным домашним заданиям в возрасте семи лет. Я считаю, школы слишком сильно нагружают маленьких детей. Однако речь идет о страничке упражнений на «больше — меньше» или правописании слов типа «мама — рама». Не ядерная физика.

— Есть, — говорю я.

— И огромные, — добавляет Боб.

— Как вы это видите? — решаюсь я на вопрос.

— Ему трудно. В классе он не может выполнить ни одного задания вовремя, перебивает меня и других детей и постоянно витает в облаках. Я вижу, как он смотрит в окно, по меньшей мере шесть раз до обеда, каждый день.

— Где его место? — спрашиваю я.

— Вон там.

Она указывает на стул, стоящий ближе всех к ее столу, но и прямо под окном. Ну и кто бы не заглядывался и не уплывал в свои мысли, если за окном такой вид? А может быть, Чарли сидит рядом с кем-то, кто его отвлекает? Хулиган. Красивая девочка. Возможно, я зря так зауважала мисс Гэвин?

— А вы можете попробовать пересадить его в другую часть класса? — спрашиваю я, уверенная, что решила проблему.

— Там он сидел в начале года. Если я хочу хоть как-то удерживать его внимание, мне нужно, чтобы он находился прямо передо мной.

Она ждет: вдруг у меня появятся еще какие-нибудь блестящие идеи. Их нет.

— У него проблемы с выполнением инструкций, в которых больше двух шагов. Например, если я велю классу пойти к шкафчикам, взять папки с математикой, взять со стола с инструментами линейку и принести все это на рабочий стол, Чарли пойдет к своим вещам и принесет еду или не принесет ничего, а начнет просто бродить по классу. Вы видите подобное поведение дома?

— Нет, — отвечает Боб.

— Что? Это же Чарли, как он есть.

Боб смотрит на меня, как будто совершенно не представляет, о чем я говорю. А он-то замечает что-нибудь вокруг себя? Интересно, какой бы табель принес он?

«Чарли, иди оденься и надень ботинки. Чарли, надень пижаму, сложи одежду в грязное белье и почисти зубы». С таким же успехом можно говорить по-гречески.

— Да, но он просто не хочет все это делать. Это не значит, что не может. Все дети стараются не делать то, что им велели, — говорит Боб.

Я чихаю и извиняюсь. Заложенный нос меня просто убивает.

— Кроме того, он не очень хорошо проявляет себя в занятиях, требующих очередности. Другие дети стараются не играть с ним, потому что он не следует правилам игры. Он импульсивен и безрассуден.

Мое сердце окончательно разбито.

— Он что, один так себя ведет? — спрашивает Боб, уверенный в обратном.

— Да.

Боб оглядывает восемнадцать пустых маленьких стульчиков и шумно выдыхает в сложенные ладони.

— Итак, к чему вы ведете? — уточняю я.

— К тому, что Чарли не способен сосредоточиться на всех составляющих школьного дня.

— Что это значит? — спрашивает Боб.

— Это значит, что Чарли не способен сосредоточиться на всех составляющих школьного дня.

— Из-за чего? — дожимает Боб.

— Не могу сказать.

Мисс Гэвин смотрит на нас и молчит. Я понимаю, в чем дело. Я представляю меморандум о политике школы, подписанный и опечатанный школьными юристами. Никто не говорит того, о чем мы все, полагаю, думаем: мисс Гэвин — по юридическим соображениям, мы с Бобом — потому что речь идет о нашем маленьком Чарли. Моя мать прекрасно бы справилась с этим разговором. Ее следующие слова были бы о нынешней прекрасной погоде или симпатичной розовой блузке мисс Гэвин. Но я не могу вынести невысказанное напряжение.

— Вы полагаете, у него СДВГ[1] или что-то в этом роде?

— Я не врач. Я не могу этого сказать.

— Но вы так думаете.

— Я не могу этого сказать.

— Тогда что же вы вообще говорите? — взрывается Боб.

Я кладу ладонь на его руку: это ни к чему не приведет. Боб стискивает зубы и, кажется, хочет немедленно уйти. Я готова схватить учительницу и трясти с криком: «Это мой мальчик! Скажи мне, что с ним, по-твоему, не так?», но вовремя всплывает опыт, приобретенный в школе бизнеса, и спасает всех нас: переформулируем проблему.

— Что мы можем сделать? — спрашиваю я.

— Видите ли, Чарли прекрасный мальчик и на самом деле очень умен. Но он сильно отстает, и разрыв между ним и другими детьми будет все увеличиваться, если мы ничего не сделаем. Однако в таких ситуациях ничто не делается достаточно быстро, если только родители не попросят об аттестации. Вам нужно подать прошение в письменном виде.

— Прошение о чем именно? — спрашивает Боб.

Я слушаю вполуха, пока мисс Гэвин описывает размеченный красными ленточками маршрут восхождения к индивидуальной учебной программе и особому коррекционному образованию. Помню, как после рождения Чарли я осматривала его, проверяя, все ли пальчики на месте, разглядывая его нежные розовые губки и изгибы его ушных раковин. «Он идеален», — подумала я, восхищенная и благодарная за такое совершенство. И вдруг у моего идеального мальчика может обнаружиться синдром дефицита внимания. В моем сознании отказываются совмещаться две эти мысли.

Его будут дразнить дети. Учителя поставят на нем клеймо. Как назвала Чарли мисс Гэвин? Безрассудный. Дети будут бросаться словами острее, обиднее и страшнее этого, и мишенью станет его голова.

— Я хочу, чтобы он встретился с педиатром, прежде чем мы начнем что-то делать в этом направлении, — заявляет Боб.

— По-моему, это отличная идея, — отвечает мисс Гэвин.

Врачи прописывают детям с СДВГ риталин. Это какой-то амфетамин, кажется. Мы собираемся накачивать наркотиками нашего семилетнего сына, чтобы он не отставал в учебе. Кровь отливает, будто мое кровообращение не собирается поддерживать эту идею: голова и пальцы немеют. Мисс Гэвин продолжает говорить, но ее голос звучит приглушенно и отдаленно. Я не хочу знать эту проблему и не хочу ее решать.

Я хочу возненавидеть мисс Гэвин за то, что она нам тут рассказала. Но смотрю в ее искренние глаза и не могу. Я понимаю, что это не ее вина. И я не могу ненавидеть Чарли. Он тоже не виноват. Но в груди все растет ненависть, ей нужен выход, иначе я начну ненавидеть и обвинять себя. Я оглядываю класс: невинные личики детей на доске «Звезды правописания», нарисованные сердечки, полумесяцы и радуги, хомячок, бегающий в колесе. Ненависть остается запертой в груди, круша легкие. Мне нужно убраться отсюда.

Боб благодарит мисс Гэвин за информацию и обещает, что мы окажем Чарли всю необходимую помощь. Я встаю и пожимаю ей руку. Кажется, я даже улыбаюсь, как будто наш разговор доставил мне удовольствие. Какая чушь! И тут я останавливаю взгляд на ее ногах.

В коридоре, после того как мисс Гэвин закрыла дверь в свой класс, Боб обнимает меня и спрашивает, все ли со мной в порядке.

— Я ненавижу эти ее туфли!

Озадаченный ответом, Боб решает пока больше не задавать вопросов, и мы молча идем в спортзал.

«До уроков» вот-вот закончится, и дети строятся, чтобы идти в класс. Сказав «привет» и «пока» Люси, мы с Бобом находим в строю Чарли.

— Эй, парень, дай-ка пять! — говорит Боб.

Чарли хлопает по его ладони.

— Пока, солнышко, увидимся вечером. Делай сегодня то, что скажет мисс Гэвин, хорошо? — прошу я.

— Ладно, мам.

— Люблю тебя. — Я крепко его обнимаю.

Дети впереди Чарли начинают идти, один за другим, колонна выползает из зала, как большая гусеница. Цепочка рвется на Чарли, который не двигается с места.

— Ладно, дружище, иди уже! — говорит Боб.

Не отставай, мой идеальный мальчик.

Мама Рики, миссис Салливан, говорит нам, что бассейн еще не готов. Мистеру Салливану еще нужно его прочистить и помыть. В мутной воде плавают бурые старые листья, бассейн больше похож на лужу, но нам все равно. Сегодня первый день летних каникул, и мы не можем ждать мистера Салливана.

Я нахожу оранжевый надувной наплечник и натягиваю на левую руку до хилого бицепса. Роюсь в ящике с поплавками и надувными игрушками, но не могу найти второй. Поднимаю глаза — Нейт нацепил его, как налокотник.

— Отдай, — говорю я и сдергиваю наплечник с его руки.

Обычно брат впадает в бешенство, когда не получает чего хочет, так что я удивлена, что он не препятствует мне. Вдруг он наконец-то зауважал старшую сестру, как и положено? Я надеваю оранжевый наплечник на вторую руку, а Нейт находит маску и доску для плавания.

Я окунаю большой палец ноги в воду и отскакиваю:

— Да она ледяная!

— Малявка, — заявляет Рики, пробегая мимо меня и обрушиваясь в воду, словно пушечное ядро.

Здорово быть такой же, как он, но вода слишком холодная.

Я поднимаюсь на террасу и сажусь на пластиковый реечный стул рядом с мамой. Они с миссис Салливан лежат на подушках в шезлонгах, повернутых к солнцу. Пьют из банок «Тэб», курят «Мальборо лайт» и болтают с закрытыми глазами. Ногти на маминых ногах накрашены лаком «Красный перчик». Я очень хочу быть как она.

Я стаскиваю наплечники и тоже разворачиваю свой стул к солнцу. Миссис Салливан жалуется на своего засранца-мужа, и мне неловко слышать «засранец», ведь я знаю, что это плохое слово и меня бы за него отхлестали по щекам. Я изо всех сил стараюсь сидеть тихо и не ерзать, потому что думаю, будто мама не замечает, что я слушаю. Мне неловко, но ужасно хочется услышать еще какие-нибудь неприличные слова про мистера Салливана.

Рики появляется на террасе, стуча зубами.

— Я превращаюсь в ледышку.

— Я тебе говорила, — говорю я, по-глупому выдавая себя.

— Полотенца в ванной. Пойди поиграй на «Атари», — говорит миссис Салливан. — Хочешь тоже пойти в дом, Сара?

Я качаю головой.

— Она хочет остаться с девочками. Верно, милая? — спрашивает мама.

Я киваю, она протягивает руку и похлопывает меня по ноге. Я улыбаюсь и чувствую себя особенной.

Рики идет в дом, мама и миссис Салливан разговаривают, а я закрываю глаза и слушаю. Но миссис Салливан больше не говорит ничего плохого о муже, и мне становится скучно. Я раздумываю, не пойти ли в дом поиграть в «Пэкмена», но Рики наверняка занял приставку и режется в «Космических захватчиков», а мне хочется быть девочкой среди девочек, так что я остаюсь.

И вдруг, совершенно неожиданно, мама кричит. Я открываю глаза, а она визжит: «Нейт!» — и бежит. Я встаю, чтобы увидеть, что происходит. Нейт плавает в бассейне лицом вниз. Сначала я думаю, что это розыгрыш, и восхищаюсь, как ловко он нас провел. Затем мама оказывается в бассейне рядом с ним, и я думаю, что подло с его стороны так ее пугать. Но тут мама переворачивает его, и я вижу закрытые глаза и синие губы, сердце мое уходит в пятки, и я пугаюсь по-настоящему.

Мама несет Нейта на траву, дико и странно кричит (я никогда не слышала, чтобы взрослые так делали), вдувает воздух Нейту в рот и умоляет его очнуться, но Нейт не двигается. Я больше не могу смотреть на брата, лежащего на траве, и маму, вдувающую в него воздух, поэтому опускаю глаза и вижу оранжевые надувные наплечники на полу террасы рядом со стулом.

— Очнись, Нейт! — рыдает мама.

Я не могу на это смотреть. Я пялюсь на собственные эгоистичные, жадные ноги и яркие оранжевые наплечники возле стула.

— Очнись, Нейт!

— Очнись!

Расплывчатая сияющая белизна надо мной фокусируется и превращается в люминесцентную лампу на потолке. Кто-то что-то говорит, повторяя снова и снова. Я изучаю яркость и форму свечения, но в конце концов понимаю, что кто-то что-то говорит мне.

— Сара, можете сделать глубокий вдох?

Я полагаю, что могу, но когда пытаюсь, горло сжимается вокруг чего-то твердого, и я давлюсь. Я уверена, что перестала вдыхать, но мои легкие все равно полны воздуха. Горло совсем пересохло. Хочется облизать губы и сглотнуть слюну, но что-то во рту не дает мне это сделать. Я хочу спросить, что происходит, но не могу заставить слушаться ни дыхание, ни губы, ни язык. Паникую.

— Не пытайтесь говорить. У вас во рту трубка, чтобы помогать вам дышать.

Люминесцентная лампа на потолке над моей головой, трубка во рту, помогающая мне дышать, и женский голос, который спрашивает:

— Вы можете сжать мою руку?

Я сжимаю, но чужой руки в своей не чувствую.

— Можете сжать другую руку?

Я не понимаю вопроса.

— Можете показать мне два пальца?

Я вытягиваю указательный и средний пальцы.

Ножницы.

Я выиграла. Игра, дождь. Машина. Авария. Я помню. Я слышу электронное попискивание и жужжание каких-то механизмов. Люминесцентный свет, трубка, женский голос. Я в больнице. О господи, что со мной случилось? Я пытаюсь вспомнить, что было после аварии, но макушку пронзает жгучая боль, и ничего не получается.

— Хорошо, Сара. Ладно, на сегодня достаточно. Мы собираемся снова усыпить вас, чтобы вы отдохнули.

Погодите! Игра, машина, дождь, авария — а что потом? Что случилось? Со мной все в порядке?

Люминесцентный свет на потолке становится ярче, его края размываются. Все расплывается в сияющей белизне.

— В чем дело, Сара? Вы не хотите обедать? — спрашивает медсестра.

Я уже некоторое время смотрю на очередную миску куриного бульона с вермишелью, гадая, как же его есть. Пахнет он восхитительно. Наверняка его запах гораздо лучше, чем вкус, к тому же суп уже остывает и подернулся жирком, но я умираю с голоду. Я хочу его съесть.

— У меня нет ложки.

Медсестра смотрит на мой поднос, потом опять на меня.

— А как насчет шоколадного кекса?

Я смотрю на поднос, с которым сижу, потом опять на медсестру.

— Какого кекса?

Совершенно из ниоткуда медсестра достает ложку и кладет завернутый в целлофан кекс на поднос рядом с тарелкой супа. Я пялюсь на нее так, будто она только что вытащила четвертак у меня из уха.

— Вы не видели их на своем подносе? — спрашивает она, вручая мне ложку.

— Их там не было.

— Но теперь вы их видите, — говорит она, более утвердительно, чем вопросительно.

— Ну да.

Я заглатываю ложку бульона. Я была права: не суп, а помои. Перехожу к кексу — шоколад съедобен всегда.

— Я вернусь через пару минут с доктором Квоном, — говорит медсестра.

«Отлично. Может, заодно наколдуете мне стакан молока?»

Я в больнице уже почти две недели. Меня перевели из реанимации в отделение неврологии, где я в последние пару дней работаю любимой морской свинкой доктора Квона. Он хочет побольше узнать о синдроме игнорирования, прежде чем меня отправят на реабилитацию. Доктор Квон говорит, что это состояние не так уж изучено, и эта новость кажется мне более чем удручающей. Но может быть, он откроет на моем примере что-нибудь такое, что продвинет клиническое понимание синдрома игнорирования вперед. И может быть, это мне поможет. Я рада сотрудничеству, потому что изучение моего состояния подразумевает только вопросы, головоломки, ручку и бумагу, а не уколы, анализы крови и томограммы мозга. И все это занимает довольно много времени, которое иначе мне было бы нечем заполнить, кроме навязчивого беспокойства по поводу работы, тоски по Бобу и детям и разглядывания люминесцентной лампы и облупившейся краски на потолке. Так что мы с доктором Квоном проводим время с пользой и удовольствием.

Отвечая на вопросы и решая головоломки, я стараюсь работать с доктором Квоном совместно; как ни странно, я нахожу это увлекательным по сравнению с безнадежным страхом, что я больше никогда не замечу ничего слева от меня и не научусь этим пользоваться. Я даже не осознаю, что что-то проигнорировала, пока доктор Квон или кто-нибудь из моих терапевтов или медсестер не скажет мне, что я пропустила. А когда я понимаю, как много всего для меня не существует, то вместо того, чтобы заливаться слезами или стенать «О, как это ужасно, это поистине чудовищно», я выдавливаю из себя самую позитивную мысль, какую только могу придумать. Обычно это что-то вроде «вау!». Чувствую я себя при этом так, будто мэр Думсвилля предлагает мне ключи от города, но я изо всех сил стараюсь даже не заглядывать за городские ворота.

Кроме того, мне очень нравятся тесты с рисунками. Кажется, прошел миллион лет с тех пор, когда я повсюду таскала с собой блокнот для рисования. В колледже я специализировалась по экономике, но набрала почти столько же курсов по графическому дизайну, живописи и искусствоведению. Я пытаюсь вспомнить, где на моем захламленном чердаке сложены альбомы, но не могу их найти. Возможно, они где-то слева. Надеюсь, я их не повыбрасывала.

Доктор Квон просит меня нарисовать цветок, часы, дом, лицо.

— У вас очень красиво получается, — говорит он.

— Спасибо.

— Вы нарисовали все лицо?

— Да.

Я смотрю на свой рисунок с гордостью и любовью: я нарисовала Люси. Пока я восхищаюсь ее милым личиком, в мою голову закрадывается сомнение.

— Разве нет?

— Нет. Сколько глаз обычно у людей?

— Два.

— Вы нарисовали два?

Я смотрю на портрет Люси.

— По-моему, да.

Доктор Квон щелкает ручкой и что-то пишет. Он пишет что-то нехорошее про мой портрет Люсены-Гусены, а никто не имеет права этого делать. Я пододвигаю лист бумаги к нему:

— Теперь вы нарисуйте лицо.

Он в секунду рисует простой смайлик.

— Вы нарисовали все лицо? — спрашиваю я.

— Да.

Я как можно сочувственнее щелкаю ручкой высоко в воздухе, а потом будто бы делаю записи на невидимом планшете.

— Что вы пишете, доктор Никерсон? — спрашивает Квон, изображая глубочайшую заинтересованность.

— Разве у людей нет ушей, бровей, волос? Боюсь, вы в очень тяжелом, хотя и любопытном состоянии, доктор.

Он смеется и добавляет посередине линии рта высунутый язык.

— Верно, верно. Обычно нашему мозгу не нужны все подробности, чтобы достроить целое. Вот, например, слепое пятно. У всех нас есть слепое пятно там, где зрительный нерв выходит из сетчатки, но обычно мы не видим пустого пространства в поле зрения, потому что наш мозг достраивает картину, — говорит доктор Квон. — Возможно, вы делаете именно это. Вы опираетесь только на правую половину, достраивая целое, и ваш мозг бессознательно заполняет пустоты. Замечательное наблюдение. Поистине поразительно.

Мне приятны его внимание и лесть, но я знаю: то, что восхищает высоколобого доктора, наверняка покажется жутким и странным миру за пределами этой палаты. Я хочу нарисовать оба глаза Люси. Я хочу обнять Чарли обеими руками, поцеловать обе пяточки Линуса и увидеть Боба целиком. И я недалеко уйду, если буду читать только правую сторону экселевской таблицы. Мне нужно, чтобы мой мозг снова научился видеть то, что слева, где бы это лево ни находилось, и перестал так много домысливать. От домыслов одни только неприятности.

В неврологическом отделении Болдуинского реабилитационного центра сорок мест. Я это знаю, потому что только две из сорока кроватей стоят в отдельных палатах и страховкой не покрываются. За уединение приходится платить из своего кармана.

Боб постарался, чтобы я получила «одиночку», где окно справа от кровати. Мы оба полагали, что вид жизни вне палаты должен положительно повлиять на мое душевное состояние. Однако мы не догадывались, что это простое требование нуждается в уточнениях.

Так что в этот солнечный день я смотрю в окно на тюрьму. Мне не видно ничего, кроме кирпичей и железных решеток. Абсурд ситуации вполне до меня доходит. Очевидно, на другой стороне неврологического отделения пациенты смотрят на мост Леонарда Закима — поразительное архитектурное сооружение днем и умопомрачительный подсвеченный шедевр ночью. Конечно же, все эти палаты — двушки. Везде есть свои плюсы и минусы. Будьте осторожней в просьбах. Я прямо-таки кладезь банальностей с поврежденным мозгом.

Чем бы мне ни пришлось здесь заниматься, я готова. Усердно трудиться, делать домашние задания, получать пятерки, вернуться к Бобу и детям и на работу. Вернуться к нормальной жизни. Я настроена выздороветь на сто процентов. Сто процентов всегда были моей целью во всем, а если можно получить дополнительные баллы, тогда я мечу еще выше. Слава богу, я соревновательная перфекционистка первого типа. Я совершенно уверена, что буду лучшей пациенткой с поврежденным мозгом, какую только видел Болдуинский центр. Но не так уж долго меня здесь будут видеть, потому что я планирую выздороветь быстрее, чем они могут предсказать. Интересно, каков рекорд?

Но всякий раз, как я пытаюсь получить четкое представление о том, сколько времени может занять полное восстановление у пациента с синдромом игнорирования левой стороны, получаю неопределенный и неудовлетворительный ответ.

— Очень по-разному бывает, — сказал доктор Квон.

— А какое среднее время? — спросила я.

— Мы, вообще-то, не знаем.

— Хм. Ну ладно, каков разброс?

— Одни поправляются спонтанно, за пару недель, на других лечение и переобучение начинают действовать месяцев через шесть, а бывает, и дольше.

— А что определяет, кто поправится за две недели, а кто дольше?

— Неизвестно.

Не перестаю поражаться, как мало медицинская наука знает о моем состоянии. Полагаю, именно поэтому ее и называют медицинской практикой.

Сейчас девять пятнадцать утра, и я смотрю шоу Риджиса и кого-то еще. Раньше были Риджис и какая-то другая женщина, не могу припомнить ее имя. Столько времени прошло с тех пор, как я смотрела утренние программы! Марта, мой физиотерапевт, только что вошла ко мне в палату и представилась. У нее мелированные светлые волосы, стянутые в тугой хвост, и четыре серьги с бриллиантами вокруг мочки уха. Сложена она как регбистка. Марта кажется деловой и жесткой. Хорошо. Вот пусть и ответит.

— Так когда, вы думаете, я смогу вернуться к работе? — спрашиваю я, пока она читает мою медкарту.

— А чем вы занимаетесь?

— Я заместитель директора по кадрам в фирме стратегического консультирования.

Марта смеется, не открывая рта, и качает головой:

— Давайте сосредоточимся на том, чтобы снова научить вас ходить и пользоваться туалетом.

— Полагаете, недели две? — уточняю я.

Она снова смеется и качает головой. Потом долго и пристально разглядывает мою бритую макушку.

— Полагаю, вы не вполне понимаете, что с вами произошло, — отвечает она.

Я долго и пристально разглядываю ее ухо:

— Вообще-то, понимаю. Я отлично понимаю, что уже произошло. Но я не понимаю, что будет происходить.

— Сегодня мы будем пробовать садиться и ходить.

Боже мой, неужели нельзя описать общую картину? У меня более масштабные цели, чем просмотр шоу Риджиса и прогулка до туалета.

— Ладно, но когда, вы полагаете, я вернусь к нормальной жизни?

Марта берет пульт, выключает телевизор и, прежде чем ответить, награждает меня суровым взглядом — такой я адресую Чарли, когда мне действительно нужно, чтобы он меня услышал.

— Возможно, никогда.

Мне не нравится эта женщина.

Сейчас раннее утро: еще не приносили завтрак, никто из терапевтов не пришел со мной работать, — возможно, даже дети дома еще не оделись. А Боб уже здесь.

— Видишь меня сейчас? — спрашивает Боб.

Я вижу тюрьму, окно, кресло для посетителей, телевизор.

— Нет, — отвечаю я.

— Поверни голову.

Я поворачиваю голову. Теперь видно только тюрьму.

— Нет, в другую сторону.

— Другой стороны нет.

— Есть, есть. Поверни голову налево. Я стою там.

Я закрываю глаза и представляю Боба. В моем воображении он одет в черную футболку с длинными рукавами и круглым вырезом под горло и джинсы, пусть даже Боб никогда не ходит на работу в джинсах. Он небрит, руки сложены на груди. Открываю глаза и поворачиваю голову — вижу тюрьму.

— Не могу.

— Да можешь. Это легко.

— Не легко.

— Не понимаю, почему ты просто не можешь повернуть голову.

— Я повернула.

— Налево.

— «Лева» нет.

Я слышу его разочарованный вздох.

— Милый, перечисли мне все, что ты здесь видишь, — говорю я.

— Ты, кровать, окно, кресло, стол, цветы, открытки, фотографии мои и детей, туалет, дверь, телевизор.

— Это все?

— Практически да.

— Ладно, а теперь представь: я говорю тебе, что все перечисленное — это только половина того, что здесь есть на самом деле. И прошу повернуть голову и посмотреть на другую половину. Куда ты посмотришь?

Он ничего не отвечает. Я жду, представляя, как Боб в футболке и джинсах стоит и думает.

— Не знаю, — наконец говорит он.

— Вот именно.

Матери нет уже целую вечность. Понятия не имею, что ее так задержало. Странно хотеть, чтобы она вернулась. Я перестала бросать монетки в этот колодец давным-давно. Но вот она я, сижу на больничной койке, говорю «привет» Джессике и Ричарду, пытаясь вести себя как обычно, и желаю, чтобы моя мать побыстрее приехала. Мне необходима эта чертова шляпа.

Джессика вручает мне огромную и тяжелую коробку шоколадной помадки с арахисовым маслом, садится в кресло матери и спрашивает, как у меня дела.

Своим фирменным будничным тоном «ничего особенного» я уверенно говорю:

— Хорошо. Гораздо лучше. — И благодарю Джессику за помадку.

Предлагаю им, но оба говорят:

— Спасибо, нет.

Я зарываюсь в коробку, вытаскиваю самый толстый кусок и сую в рот целиком. Большая ошибка: теперь я не могу начать разговор с полным ртом шоколада и арахисового масла, а Джессика и Ричард тоже ничего не говорят, просто смотрят, как я жую. Молчание становится тяжелым и еще более неудобным, чем гигантский кусок помадки у меня во рту. Я стараюсь жевать побыстрее.

Вид у меня, судя по выражению лица Джессики, не особенно хорош. Послеоперационные рубцы, кровоподтек, совершенно лысая голова. Я оживший персонаж фильма ужасов, и Джессика отчаянно жаждет уткнуться лицом в чье-нибудь плечо. Хорошие манеры не позволяют ей отвернуться, но скрыть, что мой вид ее пугает, не получается. Я-то надеялась создать совсем иной образ: уверенности, выздоровления и готовности к работе. Где, черт побери, мать со шляпой? Я наконец проглатываю помадку.

— Огромное вам спасибо, что пришли. Мне надо было выйти на связь, но у меня не было телефона, а ноутбук не пережил аварию. Если вы пришлете мне новый, то я запросто смогу работать отсюда.

— Не беспокойся о работе, Сара. Мы обо всем позаботимся, пока ты не вернешься, — говорит Ричард.

Джессика кивает, сквозь ее слабую вежливую улыбку проступают отвращение и ужас.

— Но мне же нужно вести набор. Сейчас решающий момент. Мой почтовый ящик, наверное, уже лопается.

— Мы перенаправили всю твою почту Джессике и Карсону. Пусть они справляются с решающим моментом, — говорит Ричард.

— Да-да, не волнуйся, — кивает Джессика с настолько встревоженным видом, насколько это возможно для человека.

Разумеется, им пришлось перенаправить всю мою почту, — более чем логично. Они не знали, как долго я буду вне игры, а решения ждать не могут. Это здесь, в «Болдуине», время может стоять, как окаменелый лес, но в «Беркли» оно — стремительный бурный поток.

— Знаю, физически я еще не могу вернуться в офис, но не вижу причины, почему бы мне не работать отсюда, — говорю я Ричарду, глядя на Джессику.

Погодите-ка. Я говорю с Ричардом, но смотрю на Джессику. Я только что осознала, что не вижу Ричарда. Должно быть, он стоит справа от Джессики и слева от меня. Поразительно! Я мысленно представляю Ричарда: стройный, почти тощий, рост шесть футов два дюйма, волосы цвета перца с солью, карие глаза, синий костюм, красный галстук, ботинки с дырчатыми накладками. Стройность — это недавнее приобретение. Из чуть более давнего банка памяти я могу извлечь образ Ричарда и до развода: фунтов на пятьдесят тяжелее, розовое мясистое лицо, брюшко размером со среднюю дыню, костюм большего размера, тот же красный галстук. Воображаю себе содержимое холодильника в его холостяцких апартаментах в «Ритце»: упаковка «Короны» на шесть банок, пара-тройка лаймов, кварта просроченного молока. Я пытаюсь мысленно увидеть его костистое лицо и гадаю, неужели он выглядит хотя бы вполовину таким же выбитым из колеи, как Джессика.

— За всем следят, Сара, — произносит голос Ричарда.

— А что с ежегодной аттестацией?

— Этим занимается Карсон.

— Даже Азией?

— Да.

— И Индией?

— Да.

— Хм, ладно, ну, если у него будут какие-то вопросы или если я ему для чего-нибудь понадоблюсь, пусть звонит.

— Я ему передам.

— Я могу, если нужно, подключаться по телефону к внутренним совещаниям. Джессика, можешь прислать мне мой календарь и пометить, чтобы меня подключали к общему каналу?

Звонит сотовый. Боже, как я скучаю по звонку своего телефона!

— Алло? Да, — отвечает голос Ричарда. — Хорошо, скажи ему, что я перезвоню через пять минут.

Повинуясь знаку Ричарда, которого я не вижу, Джессика поднимает сумку с пола на колени. Титры, конец фильма — она готова убраться из этой проклятой дыры.

— Извини, что приходится так быстро уходить, но мне нужно перезвонить, — говорит Ричард.

— Конечно, все в порядке, спасибо, что пришли. И не волнуйтесь, я скоро отсюда выберусь.

— Хорошо.

— Но пока я здесь, Джессика, можешь прислать мне ноутбук и сообщать о совещаниях?

— Сара, мы скучаем по тебе. — Мне отвечает не Джессика, а Ричард. — Но мы хотим, чтобы ты не торопилась и вернулась, когда полностью поправишься. Чем скорее ты выздоровеешь, тем скорее мы сможем бросить тебя на передовую. Сосредоточься на себе, не волнуйся о работе. Все под контролем.

— Я пришлю тебе еще помадки, — говорит Джессика тоном родителя, торгующегося с ребенком и предлагающего неважную замену тому, что ребенок хочет, но не может получить.

— Может быть, прислать тебе что-нибудь еще? — спрашивает Ричард.

Компьютер, зарядку для сотового, мой календарь, что-нибудь для связи с работой.

— Нет, спасибо.

— Поправляйся. Мы по тебе скучаем, — говорит Джессика, отходя назад.

Теперь в поле зрения появляется Ричард.

— Приятно было тебя увидеть, Сара.

Он наклоняется надо мной и вежливо целует в щечку. По крайней мере, я так думаю. Я собираюсь ответить ему таким же невинным поцелуем, но его рот удивительным образом оказывается прямо перед моим, и я, не успев сообразить, что делаю, отвешиваю Ричарду полновесный поцелуй прямо в губы.

Я уверена, изумление в его распахнутых глазах ничуть не больше моего. В смущении лихорадочно ищу объяснения. Наверное, Ричард тянулся к моей левой щеке — к той, о существовании которой я знаю только теоретически. Эта неврологическая логика меня удовлетворяет, но начальник смотрит так, будто я забыла, каков характер наших отношений. Как будто я сошла с ума.

— Ну, хм, ладно, — говорит он, откашлявшись. — Поправляйся быстрее.

И оба выходят за дверь.

Отлично. Я только что до смерти напугала свою ассистентку и сексуально домогалась собственного босса.

Я открываю коробку с помадкой и беру еще один большой кусок. Они вообще не хотят, чтобы я возвращалась, если не выздоровею на сто процентов. Жуя помадку, я пытаюсь переварить эту информацию. «А что, если я полностью не выздоровею?»

Я сую в рот новый кусок. «Что, если я полностью не выздоровею?» Съедаю еще кубик. Я ем, пока меня не начинает тошнить, но по-прежнему не могу ответить на собственный вопрос и не могу перестать задавать его — так я приканчиваю всю коробку. Однако же она все равно кажется тяжелой. Я трясу коробку, слышу и чувствую, как помадка ударяется о стенку — с другой, левой стороны, которую я вообще никак не воспринимаю. Я снова трясу коробку, на этот раз так, будто пытаюсь ее убить, и несколько кусочков попадают в поле зрения. Я их съедаю.

«Что, если я так полностью и не выздоровею?»

Пожалуйста, скажи мне, что это не все, — говорю я.

Моя мать только что примерила три шляпы, которые купила для меня в торговом центре. Третья — до нелепости огромная викторианская шляпа для чаепитий, усыпанная целым букетом красных роз, — на ней до сих пор. И мать по-прежнему сохраняет чуть поблекшую улыбку.

— О чем ты? С этой-то что не так?

— Ты похожа на Минни Перл.

— Ничего подобного.

Со шляпы все еще свисает ценник.

— Ну ладно, на сумасшедшую.

— У меня есть очень похожая, я ее ношу на встречи «Красных шляп».

Она снимает шляпу с головы и в восхищении вертит на коленях. Потом нюхает искусственные розы, возвращает шляпу на голову, заламывает набекрень и улыбается мне, будто спрашивая: «Ну а теперь как?» Точно, эта шляпа создана для безумных дам.

— Ты правда не привезла ничего больше?

Вместо ответа мать пожимает плечами, словно извиняясь, и протягивает два других варианта: коричневую кожаную ковбойскую шляпу и кислотно-розовую лыжную шапочку.

— Я торопилась. Здесь все время прохладно, так что я подумала, что флисовая шапка пригодится, а у Боба в машине нашлось несколько дисков с кантри-музыкой, и я решила, что вам, наверное, нравится этот стиль.

Любопытно, как бы она обосновала выбор «Минни Перл». Решила, что я похожа на нее? Я слишком боюсь ответа, чтобы спрашивать.

— Я возьму розовую.

Пусть она цвета кислотного маркера, но, по крайней мере, во флисовой лыжной шапочке я буду чувствовать себя собой. Мы с Бобом любим кататься на лыжах. У его семьи была квартира в Норт-Конвее, в Нью-Гэмпшире, и все выходные с декабря по апрель они обычно проводили на трассах Эттитеша и Крэнмора. Счастливейшие воспоминания его детства — о гонках со старшими братьями вниз по горе. Я же выросла на Кейп-Коде, где самые большие холмы — это песчаные дюны, и мы никогда не отдыхали за мостом. А открыла я для себя лыжи, только когда поехала учиться в Мидлбери-колледж в Вермонте — там лыжи, по сути, часть обязательной учебной программы.

Мой первый день на лыжах оказался болезненным, леденящим и выматывающим уроком унижения, и единственная причина, по которой я нашла в себе силы выдержать еще один день истинной пытки, — то, что я купила билет на все выходные и хотела получить за свои деньги все. Честно говоря, я не ожидала никакого улучшения и не предполагала наслаждаться процессом. Но на второй день случилось чудо. Каким-то образом мои неуклюжие конечности поняли, когда и куда им двигаться, и я съехала вниз на лыжах, а не на заднице. И с тех пор полюбила кататься.

Мы с Бобом купили домик в Кортленде, в Вермонте, на следующий год после дома в Велмонте. Дополнительные выплаты по ипотеке не позволили нам приобрести в Велмонте дом побольше, с еще одной спальней, которая понадобится, если мы надеемся когда-нибудь нанять няню с проживанием, но жертва того стоила. Зимой, когда мы перебегаем из дома в машину, из машины в офис и обратно и дышим перегретым, кишащим вирусами гриппа воздухом, который гоняют по замкнутому циклу, лыжи по выходным означают два полных дня на свежем здоровом горном воздухе. Кроме того, все эти зимние месяцы, когда мы перебегаем из дома в машину, из машины в офис и обратно, мы много сидим. Мы сидим в пробках, сидим за столом и на диванчиках, держа ноутбуки на коленях. Почти всегда, когда не спим, мы сидим — пока не устаем настолько, что уже не можем сидеть ни секундой дольше.

В Вермонте же мы суем ноги в ботинки, пристегиваем ботинки креплениями и катаемся. Мы виляем между кочками, взрезаем заледеневшие ближе к вечеру участки склона и со свистом проносимся на пьянящей скорости по самым сложным трассам — «черным ромбам». Мы сгибаемся и растягиваемся, пока не падаем от изнеможения. Но в отличие от утомления, идущего от постоянного сидения, это изнеможение, как ни странно, придает силы и заряжает энергией.

К тому же в сочетании горного воздуха и физической активности есть какое-то волшебство, заставляющее умолкнуть настойчивый, бесконечно повторяющийся голос в моей голове, который обычно непрерывно перечисляет, что мне еще нужно сделать. Даже сейчас, когда это совершенно бессмысленно, я все равно слышу бесконечное ворчание.

«Тебе нужно позвонить в Гарвард до полудня, начать годовые итоговые аттестации сотрудников, закончить учебную программу бизнес-школы для кандидатов-естественников, позвонить ландшафтному дизайнеру, написать в лондонский офис, сдать в библиотеку просроченные книжки, вернуть в „Гэп“ не подошедшие Чарли штаны, подобрать детское питание для Линуса, заехать в химчистку и за едой на ужин, назначить визит к зубному для Люси по поводу ее зуба и визит к дерматологу для себя по поводу родинки, сходить в банк, оплатить счета… и не забудь позвонить в Гарвард до полудня, напиши в Лондон…»

Ко второму или третьему спуску с горы этот постоянно бубнящий голос в голове умолкнет, и безмятежная благодарность заполнит пространство, прежде занятое одним лишь начальственным монологом. Даже когда склоны запружены другими лыжниками и даже если мы с Бобом разговариваем, пока едем на подъемнике, спуск вниз, к базе — восхитительный опыт сконцентрированной тишины. Никакого списка дел в голове, никакого телевизора, радио, телефона, почты. Только тишина горы. Тишина. Вот бы закупорить ее в бутылку, взять с собой в Велмонт и отхлебывать по глоточку много-много раз на дню.

Мать вручает мне шапку. Я пытаюсь ее надеть, но напялить ее на голову не получается.

— Она не налезает.

— Погоди, дай помогу, — говорит мать.

Она растягивает шапку и надевает мне на голову. Мягкий флис уютно облегает кожу, и я вынуждена признать, что результат мне нравится.

— Вот. Выглядишь отлично. — Мать сияет так, будто решила мою главную проблему. — И Люси понравится цвет.

Странно слышать, что она что-то знает о моих детях, например, что Люси без ума от розового. Конечно, чтобы обнаружить любовь Люси к розовому, нужно примерно столько же времени и наблюдательности, сколько чтобы заметить мою лысину. Но все равно. Мама знает Люси. Мою дочь. Свою внучку.

— Это точно ей понравится. Спасибо, просто идеально.

Я трогаю шапку у себя на голове и закрываю глаза. В моем воображении сейчас — вечер долгого лыжного дня, мы с Бобом сидим на полу в гостиной перед бушующим в камине пламенем, отогреваясь под толстыми флисовыми одеялами, едим горячий чили и пьем из запотевших кружек ледяное пиво «Гарпун». Бывает, мы играем в нарды или криббидж, бывает, пораньше ложимся спать. Иногда мы занимаемся любовью прямо там, на флисовых одеялах перед камином. Я улыбаюсь, вспоминая последний раз. Но я нежусь в мягком сиянии этих теплых воспоминаний лишь секунду, а потом начинаю листать страницы назад в попытках вспомнить, как давно мы в последний раз так развлекались.

Господи, похоже, мы не видели этот камин уже года три. Неужели это и правда было так давно? Кажется, будто каждый раз, как мы планируем поехать в Вермонт, миллионы мелких поводов и предлогов устраивают заговор, чтобы помешать нам загрузить машину и отправиться на север: работа, командировка, беременность, субботние тренировки по карате у Чарли зимой, детский бейсбол весной, отиты у Люси, мы слишком заняты, мы слишком устали… А теперь еще и это.

Я стискиваю зубы и решаю, что буду есть, пить и веселиться с Бобом перед нашим камином после долгого дня катания на лыжах уже этой зимой. Без всяких поводов и предлогов. Бубнильщик начинает зачитывать новый список дел: «Тебе нужно выздороветь, тебе нужно выбраться отсюда, вернуться домой, вернуться на работу, съездить в Вермонт, выздороветь, выбраться отсюда, вернуться домой, вернуться на работу…»

Почти загипнотизированная этим внутренним монологом, я все четче слышу другой голос — тихий шепот, искренний и перепуганный. Я узнаю его: это мой собственный голос, снова и снова повторяющий мучительный вопрос, на который я отказываюсь отвечать с тех пор, как смотрела «Эллен», с тех пор, как увиделась с Ричардом и Джессикой.

«Что, если я никогда не выздоровею?»

Я прошу маму рассказать о путешествии в торговый центр, надеясь, что ее болтовня заглушит этот голос. Мать с удовольствием пускается в описание своего выхода в свет.

«Что, если я никогда не выздоровею?»

Этот шепот удивительно трудно игнорировать.

Сейчас первая неделя декабря, после аварии прошло четыре недели. Я не вернулась домой и не вышла на работу. Я пропустила самую важную часть сезона набора в «Беркли» и День благодарения. Конечно же, Боб и мама привезли детей и целый праздничный пир сюда, в «Болдуин», и мы все поужинали в столовой, так что формально я День благодарения не пропустила. Домашняя еда была восхитительна (уж точно куда лучше сероватой индейки и картофельного пюре с подливкой, которые я видела на подносах некоторых других пациентов), и все мы собрались вместе, но ощущения праздника и благодарения не получилось. И впечатление осталось печальное и жутковатое.

Я сижу в комнате, которую тут называют спортзалом. Я фыркаю про себя каждый раз, как сюда прихожу, думая: «Смотрите-ка, чего стоит затащить меня в спортзал». Но это не спортзал в обычном смысле, как тот, в который я ни разу не сходила в Велмонте. Здесь нет ни беговых дорожек, ни тренажеров со свободными весами, ни эллиптических машин. Здесь стоит один аппарат, похожий на «Наутилус», выше Боба, с подъемными блоками и ременной сбруей, свисающей с подобия гигантской вытянутой стальной руки. Я не хочу ничего такого, что делают на этой штуковине.

В придачу к этому средневековому устройству вдоль стены стоят два длинных стола. На одном покоится аккуратная стопка бумажно-карандашных тестов, а на другом свалены всевозможные игрушки и головоломки типа кубика Рубика. Есть несколько степ-платформ «Рибок» и большие синие мячи «Физиоболл» для занятий фитнесом — вот их-то, думаю, можно найти и в настоящих спортзалах, набор параллельных брусьев для практики в ходьбе с опорой и большое зеркало на стене. И все.

На стене над столом с головоломками висит плакат, который меня совершенно зачаровал. Это черно-белая фотография кулака, расположенного под словами «ударный дух», которые написаны жирными красными буквами. Заголовок и картинка кажутся не совсем подходящими друг другу, но чем чаще я возвращаюсь к плакату и прокручиваю его в голове, тем больше это сочетание меня вдохновляет. Кулак — это сила, мощь, решительность, борьба. И настрой, дух. Позитивный дух. Я привнесу позитивный дух в свою борьбу за возвращение собственной жизни. Я стискиваю ладонь в знак солидарности с кулаком на плакате. Я сильная. Я борец. Я смогу это сделать.

Я сижу лицом к стене с большим зеркалом. Я провожу очень много времени перед этим зеркалом, ища свою левую сторону. То и дело мне удается найти кусочки себя: левый глаз (на секунду). Шнурки левой кроссовки. Левую кисть. Такая кратковременная и крошечная награда требует продолжительных и утомительных усилий. Я обнаружила, что кисть левой руки мне засечь проще, чем какую-либо другую свою левую часть, потому что я могу искать кольцо с бриллиантом. Я привыкла считать это кольцо символом преданности Бобу, но теперь оно — прекрасная двухкаратная мерцающая цель. Я сказала Бобу, что мое выздоровление, пожалуй, может ускориться от большего количества украшений: «теннисный» браслет с бриллиантами для левого запястья, гроздь бриллиантов, свисающих с левого уха, бриллиантовый браслет на щиколотке, бриллиантовое кольцо на большом пальце ноги. Боб посмеялся, но я шутила только наполовину.

Марта запаздывает, мама пошла в туалет, и, кроме меня, здесь действительно больше нет ничего левого, на что можно посмотреть, так что я продолжаю разглядывать себя. Видок у меня еще тот. В комнате всегда жарко, так что я без своей флисовой шапочки. Волосы чуть отросли, но лишь настолько, чтобы торчать во все стороны. Я похожа на фигурную клумбу — садовую скульптуру с волосами из растений. Макияжа на мне нет — пока. Вероятно, он часть того, чем мы будем заниматься здесь сегодня. Марта попросит меня накраситься, и я накрашусь, а потом моя мать, которая обычно маячит на заднем плане, или захихикает, или ахнет — в зависимости от того, как идет день, а Марта скажет, что я не накрасила ничего слева. На левой половине моих губ не будет помады, на левом глазу — туши, подводки и теней, а на левой щеке — румян.

А потом я буду изучать свое лицо в зеркале и изо всех сил пытаться заметить то, что видно им, но увижу себя полностью накрашенной, прекрасно выглядящей, если не считать фигурной клумбы на голове. Это пугающий и иногда весьма неловкий момент — понять, что видят они, и сравнить с тем, что вижу я. И с тем, чего я не вижу. Я упускаю целый континент восприятия и даже не осознаю этого. Я не осознаю, что не замечаю левую половину своего лица, левую половину Марты, левую половину той страницы из Джуни Б. Джонс. Для меня все на месте.

Первый шаг в моем выздоровлении — осознавать собственное неосознавание: постоянно и непрерывно напоминать себе, что мой мозг считает, будто видит все целиком и полностью, но на самом деле воспринимает только правую сторону всех вещей, а левую — нет. Похоже, я забываю об этом каждую секунду. Поскольку та часть моего мозга, которая в норме отвечает за это осознание, ушла в отпуск, мне нужно подрядить другую часть моего мозга на роль няньки, чтобы она отслеживала каждое мое движение и вмешивалась, когда требуется подсказка.

«Эй, Сара, ты думаешь, что видишь все лицо, но на самом деле замечаешь только правую его половину. Есть еще одна, называется левая. Честное слово.

Эй, Сара, ты же читаешь слова только на правой половине страницы, на которую смотришь. А иногда только правую часть слов. Честно-честно. Есть еще левая сторона. Вот почему текст кажется тебе бессмыслицей, поверь мне».

Но до сих пор внутренняя нянька оказывалась более чем ненадежной, чаще всего даже не являясь на работу. Она безответственный подросток, зацикленный на своем бойфренде. Возможно, стоит ее уволить и нанять кого-нибудь другого.

Второй шаг — как только я осознаю, что не осознаю, — распространить это знание на левую сторону, протянуть внимание и воображение за пределы того, что кажется мне краем мира, и найти вторую половину. То, что обычно происходило автоматически и совершенно бессознательно — восприятие мира как цельного и неразрывного, — теперь превратилось в трудоемкие попытки вернуть разъединившуюся левую сторону в сознание. Смотреть налево, искать лево, двигаться влево. Кажется, довольно просто, но как мне смотреть и искать то, что для моего сознания не существует, и двигаться туда?

Боб продолжает настаивать, что я смогу сделать все, за что возьмусь всерьез. Но он говорит о моем прежнем разуме, а новый неисправен, и ему нет никакого дела до левой стороны или до моей хваленой успешности.

Дух. Кулак. Борьба. Я смогу это сделать.

Самое странное в сидении перед этим большим зеркалом каждый день — видеть себя в кресле на колесиках. Инвалидном. Я не чувствую себя инвалидом, однако сижу в инвалидной коляске. Но я, слава богу, на самом деле не парализована. Моя левая нога может двигаться. Мышцы, связки, сухожилия и нервы в моей ноге прекрасно связаны между собой и ожидают авторитетного руководства, как какой-нибудь герой Чарли в играх «Уи», который ждет, когда хозяин нажмет кнопку А. «Давай, Сара, нажми А».

Марта входит в спортзал и встает у меня за спиной.

— Доброе утро, Сара, — говорит она моему отражению в зеркале.

— Доброе утро.

— Ты сегодня сама сюда добралась?

Ну вот, опять. Так мы с Мартой начинаем каждое утро. Я знала, что она это спросит, и знала, что ей известен ответ, но представление все равно продолжается. Такое у нас развлечение.

— Нет, — отвечаю я, словно свидетель на суде.

— Тогда как ты сюда попала?

Я указываю на виноватое отражение матери, которая сейчас стоит позади Марты.

— А сама ты пробовала?

— Не понимаю, почему я должна терять время, учась пользоваться инвалидной коляской. Я собираюсь выйти отсюда на своих ногах.

Дух. Кулак. Борьба.

— Сколько раз мы еще будем это повторять? Тебе нужно пользоваться любой возможностью поработать левой стороной.

Прежде чем я успеваю опровергнуть это, Марта берется за спинку кресла, разворачивает меня и выкатывает из спортзала. Слышно, как за нами быстро цокают каблуки матери. Мы проезжаем по длинному коридору мимо моей палаты к лифтам и останавливаемся. Марта разворачивает меня.

— Ладно, Сара, давай посмотрим, как ты доберешься до спортзала.

— Я не хочу пользоваться этой штукой.

— Тогда сегодняшнее занятие ты проведешь в коридоре.

— Отлично, мне здесь нравится.

Марта упирает руки в широкие бедра и меряет меня суровым взглядом, плотно сжав губы. Я стискиваю зубы, чтобы не показать ей язык. Эта женщина вытаскивает на свет не самую привлекательную часть меня.

— Хелен, дайте мне знать, если она передумает, — говорит Марта и идет прочь.

— Погодите, — кричу я ей вслед. — Но почему я не могу учиться пользоваться своей левой стороной, пробуя ходить в спортзале?

— Ты попробуешь. Но сначала мы займемся этим, — отвечает она, останавливаясь и оборачиваясь, чтобы понять, стоит ли ей идти дальше.

Дух. Кулак. Борьба. Ладно.

— Ладно.

Марта возвращается, самодовольно пружиня на каждом шаге темно-синих кроксов. Она кладет мою руку на колесо и постукивает по ней.

— Чувствуешь свою руку? — спрашивает она.

— Да.

— Чувствуешь колесо?

— Да.

— Отлично, тогда поехали. Вперед по коридору, вдоль по линии.

На полу вдоль всего коридора проведена прямая желтая полоса — наверное, чтобы помогать пациентам-инвалидам вроде меня. Я качу коляску. Качу коляску. Качу коляску. Я врезаюсь в стену. И хотя так происходит каждый раз, столкновение меня ошеломляет. Я и не заметила, как отклонилась от желтой линии, и не видела стену, пока в нее не врезалась.

— Тебе нужно пользоваться левой рукой, иначе ехать прямо не получится, — говорит Марта.

— Знаю, — сообщаю я с подростковой язвительностью.

Конечно, я это знаю. Я хорошо представляю физическую основу процесса пользования инвалидным креслом. Проблема не в этом. Проблема в том, что я не могу удерживать внимание на левой руке, или левом колесе, или надвигающейся слева стене. База — левая рука на левом колесе — у меня есть. Но как только я начинаю передвигать по правому колесу правую руку, все слева исчезает, пффф — и нет. И без всяких спецэффектов: ни тебе дыма, ни «до свидания», ни фанфар. Пока я качу кресло правой рукой, я не только не замечаю, что больше не работаю левой, но и, честно говоря, совершенно забываю, что у меня есть левая рука. Мне это кажется абсолютно нерешаемой проблемой, и я не желаю начинать с такого домашнего задания. Я не хочу учиться пользоваться инвалидной коляской.

Марта возвращает меня на линию.

— Давай попробуем еще раз, — говорит она.

Она кладет мою левую руку на колесо и стучит по ней.

— Чувствуешь руку на колесе?

— Да.

— Отлично, продолжай ее чувствовать, все время помни о левой руке и поезжай по линии.

Я закрываю глаза и представляю, как моя левая рука со сверкающим бриллиантом в кольце лежит на резиновой шине. Затем я придумываю, о чем хочу ее попросить: «Дорогая левая рука, пожалуйста, кати колесо этого кресла вперед». Но вместо того, чтобы сказать это своей блистающей драгоценностями руке словами, я представляю, как разум превращает вежливую просьбу в теплую жидкую энергию и вливает ее в нервы, идущие к моей левой руке. Я практически чувствую, как эта восхитительно теплая жидкость от головы переливается по шее в левое плечо и растекается по руке до самых кончиков пальцев.

— Отлично, Сара, продолжай, — говорит Марта.

Похоже, мое жидкое моджо работает. Я «соображаю» еще одну порцию и посылаю вниз по руке.

— У тебя получается! — удивленно и восторженно восклицает мать.

Я открываю глаза. Я больше уже не сижу рядом с лифтами и пока не врезалась в стену, а прилично продвинулась. Мать пару раз подпрыгивает и хлопает в ладоши. Если бы кто-нибудь дал ей черлидерские помпоны, она бы, пожалуй, стала ими махать и приплясывать.

— То, что нужно, — говорит Марта. — Давай еще разок.

Я смотрю на желтую линию: до спортзала мне еще довольно далеко. После последнего хлопка мать так и не разняла руки и теперь как будто молится: «Давай, Сара, сделай это еще раз». Я вливаю в левую руку еще один жидкий коктейль.

Но, видимо, у меня не получается применить тот же метод — что-то идет не так. Я съезжаю с желтой линии и чувствую боль, но не могу понять, что болит. Я поднимаю глаза на мать — судя по ее сморщившемуся лицу, то, что у меня сейчас болит, и должно болеть, причем очень сильно. Тут я догадываюсь, что это, должно быть, моя левая рука.

— Стой, стой, рука попала в колесо. Погоди, — говорит Марта.

Она опускается на корточки и откатывает коляску чуть назад, высвобождая мою левую руку из ступицы.

— Схожу за льдом. Хелен, отвезете ее обратно в спортзал? Я приду туда. В следующий раз попробуем ходить с поддержкой.

— Конечно.

Мать везет меня по коридору в спортзал и оставляет перед большим зеркалом — там же, откуда я начала. Пальцы адски болят, но я улыбаюсь. У меня получилось: я буду пользоваться левой рукой и больше не буду пользоваться коляской. Если бы я могла ходить, то тоже бы самодовольно пружинила на каждом шаге.

Я сижу в инвалидном кресле (отказываюсь называть его своим инвалидным креслом) перед ростовым зеркалом в палате и пытаюсь надеть штаны. Я занимаюсь этим уже довольно долго — не могу сказать, сколько именно, потому что не надела часы. Эта часть ежедневного шоу Железного человека под названием «Одевание» последует, когда я влезу в рубашку. Если у меня останутся силы.

По какой-то причине надевать все, что ниже пояса, мне намного легче, чем одевать верхнюю половину, но и это бесконечно далеко от легкости и простоты. Теперь я сама могу надеть оба носка. Ногти на моей левой ноге накрашены самым ярким красным лаком в стиле «хучи-мама», какой только мать смогла найти в «Си-ви-эс», а на ногтях правой ноги — простое прозрачное покрытие. Я понимаю, что это странно, но вряд ли я в ближайшее время смогу носить босоножки. Яркий лак играет роль большого красного флага, как и мое бриллиантовое кольцо, — он помогает мне находить левую ногу. А найдя ее, я уже могу натянуть носок правой рукой.

Кроме того, я теперь ношу разные носки. Та же логика, что и с лаком «хучи-мама». Мои терапевты пытаются сделать левую сторону всего, включая левую сторону меня, как можно более интересной и заметной. Так что правый носок у меня обычный белый, по щиколотку, а левый — радужно-полосатый, в горошек или ромбик. Сегодня он зеленый, с оленями. Хорошо бы все они были красноносыми Рудольфами и носы бы у них светились.

Я уже просунула правую ступню в правую штанину и сижу наклонившись, лежу грудью на голых бедрах, стискивая расстегнутый пояс своих джинсов правой рукой и готовясь ловить левую ступню, как только ее увижу — как будто выслеживаю с сачком редкую бабочку. Проблема в том, что я, похоже, не могу делать две вещи одновременно. У меня получается или видеть носок с оленями, или действовать правой рукой. Я замечаю носок, но, как только пытаюсь поймать его правой рукой, он исчезает.

Носок с оленями снова появился в моем поле зрения, и я решаю, что на этот раз ни за что его не упущу. Я задерживаю дыхание и пробую набросить лассо штанины на ногу, собрав всю целеустремленность, какая у меня есть. Но теряю носок из виду, целеустремленность побеждает чувство равновесия, и я выпадаю из кресла. Клонясь вперед и чувствуя, что не могу остановиться, я понимаю, что не успеваю выбросить вперед руки, чтобы прервать падение. Моя правая рука все еще занята проектом «левая штанина», а левая — кто знает, где она?

Мама взвизгивает и ловит меня, прежде чем я стукаюсь головой о выцветший линолеум. Слава богу. Вот уж что мне нужно в последнюю очередь, так это еще одна травма головы — из-за надевания штанов.

Мать снова прислоняет меня к спинке кресла, берет мою левую ногу и поднимает ее так, будто я тряпичная кукла.

— Ой, я не настолько гибкая, — говорю я.

— Прости, попробуй откинуться на спину.

— Предполагается, что ты не должна мне помогать.

— Если бы я тебе не помогла, ты бы лежала на полу.

Верно подмечено.

— Ладно, только не так высоко. Держи ногу вот так, там я ее вижу.

Наконец-то я продеваю ступню с оленями и прикрепленную к ней ногу в левую штанину. Я вспотела и очень хочу отдохнуть, но вижу себя в зеркале — с джинсами, натянутыми до колен, и голую выше пояса. Надо продолжать.

Мама помогает мне натянуть штаны на задницу. Это занимает несколько минут. Затем она с усилием пытается стянуть пояс.

— Эти штаны тебе маловаты, — говорит мать.

— Я знаю. Просто застегни их.

Она пробует снова и кряхтит, чтобы показать мне, как сильно старается.

— Не застегивается, — говорит мать, глядя на меня, как на слишком туго набитый чемодан.

— Попробуй сейчас, — говорю я.

Я глубоко-глубоко вдыхаю, стараясь прижать пупок к позвоночнику.

— Тебе нужны штаны побольше, — говорит мать, сдаваясь.

— Мне не нужны штаны побольше. Мне нужно похудеть.

— Ты хочешь добавить диету ко всему, что тебе и так приходится делать? Это безумие. Давай я куплю тебе штаны побольше.

Я чувствую, как она водит холодными пальцами по моей пояснице в поисках ярлыка.

— Прекрати.

— Сара, тебе нужно принять себя такой, какая ты есть.

— Я вот такая и есть. Это мой размер. Я не собираюсь толстеть.

— Но ты уже потолстела.

Я снова вдыхаю и тяну за собачку молнии — никакого эффекта.

— Тебе нужно начать принимать сложившуюся ситуацию.

— Ха! Мы говорим сейчас о моих джинсах или о чем-то другом?

Уж ей-то бы подумать, прежде чем читать мне наставления. Когда она сама принимала сложившуюся ситуацию? Когда она меня принимала? Внезапно, к собственному удивлению, я понимаю, что меня охватывает жаркое, яростное возбуждение, как будто все неоднозначные чувства, которые я когда-либо испытывала к своей матери, до сих пор лежали неразобранные и нетронутые, подобно толстому слою пыли на столе на чердаке, куда не заглядывали тридцать лет. Но вот мать дунула на крышку, и все до единой крупицы боли взметнулись и закружились вихрем.

— Только о штанах, — отступая, отвечает она, заметив мою взвинченность.

— Я не ношу больший размер, — чеканю я, дрожа в адреналиновом угаре борьбы или бегства, причем сейчас бегство — неприемлемый вариант.

— Отлично.

— Отлично.

Я в упор разглядываю отражение матери в зеркале — эмоциональное торнадо во мне все еще бушует, — и гадаю, как долго еще мы сможем сидеть в одной комнате и не коснуться того, о чем никогда не говорили. Мать подает мне домашние черные сабо от «Меррелл» — мою единственную обувь на плоской резиновой подошве, без шнурков и пряжек, и с помощью зеркала и рождественского носка я напяливаю тапочки на обе ноги без посторонней помощи. Так, низ готов: носки с оленями, тапки и незастегнутые обтягивающие джинсы.

Будучи вполне компетентной в одевании нижней своей половины (для ясельного малыша), я совершенно теряюсь, приступая к верхней. Вопреки планам по полному выздоровлению у меня не получается даже представить день, когда я смогу понять, как самостоятельно надевать бюстгальтер. А ведь я делала это каждый день с тринадцати лет: совала левую руку в левую лямку, левую грудь — в левую чашечку, да еще не находила ничего сложного в застежке на спине. Мой бедный поврежденный мозг весь завязывается узлом, как цирковой эквилибрист, даже пытаясь вообразить, как должна происходить эта процедура. Предполагается, что я хотя бы буду пробовать каждый этап одевания самостоятельно, но, когда дело доходит до бюстгальтера, я даже не собираюсь напрягаться. Мама просто сделает это за меня, а терапевтам мы ничего не скажем.

Мать берет один из моих белых лифчиков «Миракл бра» от «Виктория сикрет». Я закрываю глаза, отгораживаясь от унизительной картины: моя мать хватает меня за груди. Но даже с закрытыми глазами я ощущаю холодные пальцы на своей голой коже, и поскольку не перестаю мысленно представлять, что она делает, унижение вальяжно появляется, усаживается в кресло и закидывает ноги на стол. Теперь оно делает так каждый день.

Когда с этим покончено, наступает очередь рубашки. Сегодня это великоватая мне белая рубаха «с бойфрендова плеча», с пуговицами сверху донизу. Правую руку в правый рукав я просовываю относительно легко, но левый оставляю матери. Не могу достоверно описать невозможность нахождения левого рукава левой рукой. В итоге моя левая рука поднимается высоко в воздух, как будто я на уроке и у меня есть вопрос, и далеко промахивается мимо левого рукава. Или я хватаюсь за левый рукав правой рукой, и когда пытаюсь натянуть его на левую руку, то каким-то образом в конце концов задираю всю рубашку над головой. Уже от самого предложения «левую руку в левый рукав» ум заходит за разум, и у меня начинает кружиться голова. Это совершенно невозможно.

Так что теперь я сижу в коляске, одетая до пояса снизу. Моя рубашка распахнута, лифчик и живот, похожий на тесто для пиццы, выставлены на всеобщее обозрение. Я в ужасе от того, что мне предстоит.

Пуговицы.

Застегивание всех пуговиц на рубашке при синдроме игнорирования и работе одной только правой рукой требует такой же исключительной, полнейшей, бездыханной концентрации, какая, наверное, необходима человеку, пытающемуся обезвредить бомбу. Я уже покончила с тремя пуговицами из пяти, которые собиралась застегнуть, и совершенно выдохлась. Прежде чем приступить к четвертой, я замечаю в зеркале Хайди и выдыхаю трехпуговичный объем воздуха и напряжения. Трех вполне достаточно.

— Отлично, — пораженно произносит Хайди.

— Спасибо, — говорю я, искренне гордясь собой.

— Но на кой черт тебе это носить? — спрашивает она.

— Ты о чем?

— Зачем тебе носить рубашки с пуговицами?

— Потому что мне нужно пользоваться любой возможностью, чтобы поработать левой стороной? — Я цитирую Марту, полагая, что это тестовый вопрос.

— В разумных пределах. Давай будем еще и практичной.

— Так что, мне не стоит такое носить? — спрашиваю я.

— Я бы не стала. Засунула бы все рубашки с пуговицами куда подальше и носила только пуловеры и футболки.

Я думаю о своем гардеробе, полном рубашек и блузок на пуговицах, — я ношу их на работу.

— Надолго?

— На какое-то время.

Я провожу мысленную инвентаризацию рубашек в моем шкафу: «Армани», «Донна Каран», «Греттакоул», «Энн Тейлор» — модные, стильные, дорогие, все на пуговицах. И это даже без того, что предположительно висит в моем шкафу с левой стороны. Хайди чувствует мое настроение.

— Вот, к примеру, когда родился Бен, у него была ужасная отрыжка. Много месяцев она оказывалась на мне повсюду: на плечах, на спине, на животе. Это было чудовищно. Мне пришлось почти год не носить все свои блузки-только-для-химчистки и свитера. Они обошлись бы мне в целое состояние, не говоря уже о катании взад-вперед по химчисткам. Вместо этого я перешла на хлопковые вещи, которые можно стирать в машине. Но это было не навсегда — только на тот период моей жизни. Сейчас в твоей жизни просто непуговичный период.

Мы обе смотрим на меня в зеркало.

— По правде говоря, для штанов на молнии тоже не время, — добавляет Хайди.

До меня только в этот момент доходит, что она предлагает не просто попрощаться со всеми моими прекрасными блузками, джинсами и брюками, но и переодеться. Мне следует снять рубашку и джинсы, а значит, и туфли, и начать все с самого начала с другой одеждой, а я не могу перенести даже мысли об этом. Из моих глаз катятся слезы.

— Все нормально. Смотри, ведь твой день и так достаточно труден?

Я киваю, плача.

— Ну вот. Так давай внесем некоторые простые коррективы, где сможем. Майки, которые надеваются через голову. Штаны на резинке.

Наши взгляды сами собой упираются в мою мать, одетую в черные синтетические штаны на резинке и бесформенный белый пуловер. Я плачу еще горше.

— Я все понимаю. Я знаю, ты привыкла к стильному и цельному образу. Но я думаю, нам сейчас лучше уйти от моды. «Вог» придется подождать с твоей фотосессией.

Не смешно.

— Думаешь, я люблю кроксы? — спрашивает Хайди, поднимая ногу в фиолетовом шлепанце. — Поверь мне, я бы с гораздо большим удовольствием носила «Джимми Чу», но они слишком непрактичны для того, чем я здесь занимаюсь.

Она вручает мне платок.

— Но если я стремлюсь вернуться к полному здоровью, разве мне не следует тренироваться делать то, что я могла до аварии?

— Сара, я надеюсь, что все получится; надеюсь, что ты вернешься к полному здоровью. Но может ведь и не получиться. И вместо того чтобы фокусироваться только на выздоровлении, ты могла бы также учиться как можно лучше с этим жить.

Я уже привыкла слышать такие пораженческие высказывания от Марты и игнорировать их, но не могу поверить, что это говорит Хайди, моя союзница и подруга.

— Я знаю, это действительно трудно принять, но, если ты сумеешь, тебе это очень поможет.

Опять двадцать пять. Принять ситуацию. Может, они с моей матерью пьют один и тот же кул-эйд? Принять. Приспособиться. Эти слова мне совсем не симпатичны. Фактически мне трудно даже мысленно произнести их, не слыша взамен «сдаться», «проиграть», «не справиться». Принять и приспособиться. Сдаться. Проиграть. Не справиться.

— Так ты говоришь, мне нужно начать все сначала? — спрашиваю я, кивая на свою одежду.

— Нет, конечно же нет. Но на завтра, Хелен, давайте подберем что-нибудь попроще, хорошо?

— Хорошо, — отвечает мама.

— Что-нибудь еще осталось надеть? — спрашивает Хайди.

— Часы.

Мать передает Хайди «Картье», а Хайди вручает их мне. Но вместо того чтобы начать долгий процесс надевания, я сравниваю их с часами на запястье Хайди. У нее розовые пластиковые спортивные часы, электронные, без пряжки. Они сделаны в форме буквы «С» и, похоже, просто висят у нее на запястье, как полукольца на столбе. И у меня появляется идея.

— Махнемся? — спрашиваю я, как будто мы в начальной школе и я предлагаю поменять мой бутерброд с тунцом на ее, с арахисовым маслом.

— Нет, Сара, твои слишком…

— …сложные, — договариваю я.

— Дорогие, — возражает она.

— Ежедневный источник раздражения. Чтобы справиться с застежкой, нужна степень Массачусетского технологического института.

— Я не могу, — говорит Хайди, но я вижу, что она обдумывает предложение. — Мои часы стоят долларов тридцать. Твоя мама или Боб могут заказать такие для тебя.

— Да, но я хочу сейчас. Как насчет речи, которую ты только что произнесла? Принять и приспособиться. Думаю, сейчас у меня период розовых пластиковых часов.

В глаза Хайди прокрадывается улыбка.

— Ладно, но когда захочешь получить свои обратно, только скажи.

— Заметано.

Хайди заменяет мои платиновые с бриллиантами часы своими розовыми, пластиковыми. Я держу конец браслета в правой руке, нахожу бриллиантовое кольцо на левой и за одну удачную попытку натягиваю часы Хайди на свою левую руку. Я даже вижу время: одиннадцать двенадцать. Моя мать аплодирует.

— Вау, Сара, это просто великолепно, — говорит Хайди, восхищаясь статусной обновкой. — Ты уверена?

Я думаю о мучительных минутах, от которых я только что избавилась.

Принять и приспособиться.

Ты сдаешься. Ты проигрываешь. Ты не справляешься.

Дух. Кулак. Борьба.

— Я уверена. Но что бы ты ни говорила и как бы мне ни приходилось мучиться, я никогда не попрошу у тебя кроксы.

Хайди смеется:

— Заметано.

«Не беспокойся, я не сдаюсь», — говорю я своему возмущенному «я». Иногда я просто слишком устаю, чтобы бороться.

К списку реабилитационных техник, которые могут помочь или не помочь мне вернуться к прежней жизни, прибавилась медитация. И я медитирую — ну, то есть пытаюсь. Я никогда не обнаруживала в себе ни малейшей склонности к этому занятию и, более того, не могу вообразить, как кому-то может этого хотеться. Для меня «медитация» звучит очень похоже на «ничегонеделание». Я не занимаюсь ничегонеделанием. Я заполняю каждую секунду каждого дня чем-то, что нужно сделать. Есть пять минут? Отошли электронное письмо. Прочитай пометки учителя. Забрось белье в стирку. Поиграй в «ку-ку» с Линусом. Есть десять? Перезвони, кому должна. Набросай программу совещания. Прочитай отзыв о сотруднике. Почитай Люси книжку. Но сидеть с закрытыми глазами и дышать, вместо того чтобы планировать, организовывать или делать хоть что-нибудь? Вряд ли.

Так что, когда я воображаю медитирующего человека, он оказывается совсем не похож на меня. Чаще всего я представляю себе старого лысого буддийского монаха, восседающего с прямой спиной на бамбуковой циновке в древнем храме где-нибудь в Тибете — его глаза закрыты, лицо умудренно и безмятежно, как будто он постиг секрет внутреннего спокойствия. Хоть я и восхищаюсь способностью своего воображаемого монаха достигать столь явного состояния умиротворения, но спорю на свою правую сторону: у него нет троих детей, двух ипотек и четырех тысяч консультантов под началом.

Но теперь мне не надо заниматься письмами, телефонными звонками, учительскими пометками или стиркой (отсутствие стирки — один из немногих приятных моментов пребывания в реабилитационном центре), и моих детей здесь нет. «Болдуин» — не буддийский храм, но я по-прежнему несколько лысовата, а времени у меня хоть отбавляй. Кроме того, я уже начала опасаться, что слишком много смотрю телевизор и это может повредить остатку моих мозгов. Так что пробую медитировать.

Хайди говорит, медитация поможет мне повысить концентрацию, а это бы мне точно пригодилось. До аварии я умела сосредоточиваться на пяти делах одновременно. Я была многозадачным гением с кучей мыслительных ресурсов, которые могла тратить на что угодно. Но если раньше сосредоточенность на пяти делах требовала пяти галлонов мозгового горючего — по одному на дело, то сейчас четыре галлона уходит только на то, чтобы осознавать левую сторону, и остается всего один галлон, которого хватает для сосредоточенности на одном деле. А потом горючее у меня заканчивается. Так что умение лучше концентрироваться очень бы мне пригодилось. К тому же помогло бы понизить давление и уровень тревожности — они оба нездорово и непродуктивно высоки.

Итак, начнем. Я закрываю глаза.

Вдох, выдох. Сосредоточься на дыхании. Дыши, и все. Ой, нужно не забыть сказать маме, чтобы подложила несколько одеялец под один конец матрасика Линуса, чтобы малышу лучше дышалось. Боб говорит, у него ужасный насморк. Ненавижу, когда дети болеют, пока не умеют сморкаться. Сколько лет было старшим, когда они научились?

Бедняжка Линус. Он, наверное, будет все время чем-нибудь болеть до самого мая. Вот ей-богу, как только из шкафов появляется зимняя одежда, в нашем доме всегда кто-то болен. Дети в школе и яслях чихают и кашляют один на другого, облизывают игрушки, вытирают сопливые носы руками, а потом этими же руками трогают соседей, касаются губами питьевого фонтанчика, меняются игрушками и микробами. Ужас просто.

Бедный малыш! Надо еще сказать матери, чтобы включала как можно более горячий душ и давала Линусу дышать паром. Это поможет. Я скучаю по нашему душу. Здесь вода еле течет и быстро становится холодной.

Я скучаю по нашим банным полотенцам. Толстый, мягкий, чудесный турецкий хлопок. И они божественно пахнут, особенно когда прямо из сушилки. Здесь полотенца тонкие и жесткие и слишком сильно отдают промышленным отбеливателем. Надо попросить Боба привезти мне банное полотенце.

Погодите-ка, чем это я занимаюсь? Перестань думать о банных полотенцах. Перестань думать. Помолчи. Дыши. Наблюдай за дыханием. Медитируй. У меня с этим проблемы. У меня со всем проблемы. Не припомню, чтобы я когда-либо работала над чем-нибудь так усердно и у меня бы ничего не получалось. У меня не получается. Я не справляюсь. Я не принимаю и не приспосабливаюсь — я просто не справляюсь. Я не могу допустить, чтобы Боб увидел мой провал. Или коллеги — как кто-то из них согласится иметь со мной дело, если я не стану такой, как раньше? Мне нужно вылечиться. Меня не возьмут обратно на работу, пока я не вылечусь. И я их не виню: я бы и сама себя не взяла.

А Боб? Примет ли он меня назад? Конечно да. Он бы выглядел полным ничтожеством, если бы бросил жену после мозговой травмы. Но он не заслуживает жены с поврежденным мозгом. Он женился на равной партнерше, а не на ком-то, кого надо одевать, обеспечивать и опекать до конца дней своих. На это Боб не подписывался. Я стану его тяжким крестом, и он будет на меня злиться. Он окажется прикован к больной на голову жене, о которой нужно заботиться; несчастный, измотанный и одинокий, он заведет роман на стороне, и я не стану его винить.

Погодите-ка, а смогу ли я с этим делом вообще заниматься сексом? Наверное, да, смогу. Все необходимые части расположены посередине. Слава богу, у меня нет левой вагины, которую приходилось бы искать. Но захочет ли Боб вообще заниматься сексом со мной, вот такой? Иногда у меня течет слюна из левого уголка рта, а я ничего не подозреваю. Просто очаровательно. И я не могу побрить ни подмышки, ни левую ногу. Я слюнявая мохнатая фигурная клумба, не умеющая ходить. Мы с Бобом так редко занимались сексом до того, как это случилось. А что будет теперь? Что, если он останется со мной только из чувства долга и секса у нас больше никогда не будет?

«Сара, стой. Оставь эти негативные мысли, они не помогают. Настройся позитивно. Может быть, обычный больной и не выздоровеет, может, даже большинство людей не выздоравливают, но некоторым все же удается. Ты сможешь это сделать. Помни про дух. Борись. Ты можешь поправиться. Это все-таки возможно. Не сдавайся. Дыши. Сосредоточься. Очисти свое сознание».

Ты права. Дыши. Сосредоточься. Дыши. Кого я дурачу? Я страшно далека от выздоровления. Здоровье — крошечная деревушка, затерянная где-то в амазонской сельве, не указанная ни на одной карте. Удачно тебе туда добраться, да хоть куда-нибудь добраться. Пока я даже не могу ходить. Линус ходит лучше, чем я. Боб говорит, он уже может обойти вокруг кофейного столика. А я все еще волоку себя между параллельными брусьями, и Марта повелевает каждым моим вымученным движением. Линус начнет ходить раньше меня, а меня не будет дома, и я не увижу его первые шаги. Правда, меня не было дома, когда первые шаги делали и Чарли с Люси. Я была на работе. Но все равно я хочу домой.

«Перестань думать! Ты же должна медитировать. Ты все равно не поедешь домой прямо сейчас. Тебе некуда идти и нечего делать. Просто будь здесь. Дыши. Ни о чем не думай. Пустая стена. Представляй себе пустую стену. Дыши. Разве ты не всю жизнь мечтала о таком отдыхе, чтобы расслабиться и перевести дух?»

Да, но я не мечтала получить черепно-мозговую травму, чтобы иметь шанс сидеть и ни о чем не думать среди бела дня. Это какая-то завышенная цена для небольшого отдыха, тебе не кажется? Я могла бы просто съездить на выходные на курорт.

«Сара, ты опять отвлекаешься. Тебя бросает во все стороны сразу».

Так вот как чувствует себя Чарли, да? Держу пари, именно так. Боб вчера возил его к врачу, без меня. Пропустить это было тяжело. Не могу поверить, что его проверяли на синдром дефицита внимания. Пожалуйста, пусть у него этого не будет. Но одновременно я почти хочу, чтобы у него оказался СДВГ. По крайней мере, это бы объяснило, откуда все его проблемы. И если у него СДВГ, то мы хотя бы сможем что-нибудь для него сделать, а не только все время орать. Да, но это «что-то» — держать его на лекарствах. Мы собираемся накачивать Чарли лекарствами, чтобы он обращал на нас внимание и мог сосредоточиться. Я не хочу даже думать об этом.

«Привет! Вот и не думай об этом! Предполагается, что ты вообще не должна ни о чем думать. Так перестань».

Извини.

«Не извиняйся. Просто помолчи. Выключи мысли. Представь, что поворачиваешь выключатель».

Ты права. Перестань думать. Дыши. Вдох. Выдох. Хорошо. Вдох. Выдох. Хорошо. Я это делаю. Продолжай, продолжай.

«Ладно, только перестань за себя болеть. Ты же не твоя мать».

Слава богу. Сколько она еще собирается здесь ошиваться? У нее что, нет на Кейп-Коде своих дел, к которым нужно вернуться? Наверное, нет. Она вычеркнула себя из жизни, когда Нейту было шесть и он утонул в соседском бассейне. Так почему она вдруг хочет быть частью моей жизни? Она не может вот так просто взять и решить быть моей матерью, обратить на меня внимание после всех этих лет. Где она была раньше, когда я в ней нуждалась? Нет, она уже упустила шанс быть моей матерью, когда мне была нужна. Сейчас я и вправду в ней нуждаюсь. Но так будет не всегда. Я перестану испытывать в ней потребность, как только выздоровею, и тогда она сможет вернуться на свой любимый Кейп-Код, а я смогу вернуться в свою любимую жизнь, и мы обе снова станем друг другу не нужны. И так будет лучше для всех.

Я открываю глаза и вздыхаю. Беру пульт и включаю телевизор. Интересно, кто сегодня придет на «Эллен»?

Сейчас около десяти утра, а у меня уже по-настоящему все из рук вон плохо. Несколько минут назад я пыталась позвонить Бобу, но он не ответил. Интересно, он вообще заметил?

Я в спортзале, сижу за столом с головоломками и играми и занимаюсь перетаскиванием красных пластиковых бусин из белой миски, стоящей справа от меня, в невидимую миску слева при помощи ложки, которую держу в левой руке. Моя правая рука согнута в локте и висит на перевязи, плотно притянутая к груди. Предполагается, что «терапия движением, индуцированным ограничением» поможет мне не поддаваться желанию воспользоваться правой рукой, а поскольку соревнование между руками устранено, то я вроде бы должна чувствовать себя более комфортно, выбирая для работы левую руку. Но я по большей части от этого чувствую себя безрукой.

Даже до того, как мне пришлось близко познакомиться с терапией смирительной рубашки, я уже была расстроена и деморализована. На совещании, которое врачи провели сегодня утром без меня, было решено, что меня выпишут домой через три дня. Ну не то чтобы решено — просто торжественно подтверждено печатью. Задолго до моей аварии страховая компания рассчитала при помощи анализа экономической эффективности (не слишком отличающегося от тех анализов, которые многие консультанты в «Беркли» наверняка проводят в экселевских таблицах для разных компаний прямо сейчас), что меня выпишут домой через три дня. Это было предрешено пересечением какого-то медицинского биллингового кода и кода моего состояния здоровья с минимальным учетом прогресса в моем лечении или его отсутствия. Или, возможно, мою выписку предначертала ретроградная Венера в Скорпионе. Но не важно, кто тут постарался, безликая бюрократия или мистика, — такова моя судьба. Я отправляюсь домой через три дня.

Пока медицинская команда сообщала мне прекрасные новости преувеличенно жизнерадостными голосами и с улыбками, достойными любительского театра, я сидела молча, ошеломленная, с ничего не выражающим лицом. Вот она я, на реабилитационной кровати в реабилитационном центре, изо всех сил трудившаяся каждый день на реабилитационных занятиях и полагавшая, что пробуду здесь до полной реабилитации. Однако вдруг выясняется, что так никто никогда не считал, а я сама себя одурачила.

Вот что я узнала сегодня утром. В мире реабилитационных больниц считают так: если состояние пациента ухудшается, то он остается на лечении. Все думают: мы должны его спасти. И если пациент, наоборот, демонстрирует значительные подвижки к выздоровлению, он тоже остается. Все надеются: мы же можем его спасти. Ускорение продвижения вверх или вниз означает больше реабилитационных мероприятий. Но если пациент стоит на месте и бесконечная равнина тянется перед ним до самого горизонта, его выписывают домой. Все соглашаются: не стоит терять время, его спасти нельзя. Если путь к выздоровлению выводит на плато, страховка больше не будет оплачивать счета, а они, кстати, почти так же велики, как холм, на который я пытаюсь взобраться.

Мне бы обрадоваться — я еду домой через три дня. В самый раз к годовщине нашей свадьбы и Рождеству. Я еду домой. Я так молилась об этом дне. Мне бы наслаждаться победой. Но вместо этого узлы испуганной неуверенности накрепко затягиваются в моем животе так, что меня, кажется, вот-вот стошнит. Здесь со мной покончили. Страховая компания постановила, что попытки меня реабилитировать больше не являются разумным вложением капитала. «Ее спасти нельзя».

Этого не может быть. Мне нужно еще. Я могу ходить сама, но очень плохо и только при помощи ходунков, которые мне выдали. Это стандартные больничные ходунки, с такими ходят старушки — из нержавеющей стали, с четырьмя подбитыми резиной ногами. Боже правый, мои ходунки носят кроксы! Совсем не круто. В этой четвероногой конструкции нет никакого изящества, она прямо-таки кричит: «Смотрите, у меня серьезное повреждение мозга!» Я ненавижу свои ходунки и очень хочу научиться ходить без них.

Я по-прежнему не могу прочитать левую сторону страницы без кучи ошибок, подсказок и напоминаний воспользоваться моей красной закладкой в форме буквы L. «Посмотри налево, найди левый край, продолжай двигаться, пока не найдешь красную закладку». Я по-прежнему не одеваюсь без посторонней помощи. Мне нужно помогать чистить зубы и принимать душ. Как я собираюсь заботиться о своих детях и доме? Как я собираюсь работать? Я даже не могу выпустить из левой руки ложку без профессионального руководства. Я хочу, чтобы специалист по страхованию, который определял длительность моего лечения, пришел сейчас сюда и посмотрел мне в глаза, точнее, в глаз, а я бы нацелилась ложкой ему в голову и угрожающе вопросила: «Я кажусь вам здоровой?»

Марта объяснила, что дома я продолжу работать с техниками, которым научилась здесь. Хайди заверила, что я найду других терапевтов, делающих то же самое на дому у пациента. Доктор Нельсон, мой здешний лечащий врач, сказал:

— Мозг — забавная штука. С ним никогда ничего не знаешь наверняка.

И ради этих мудрых слов он учился медицине!

Ничто из того, что мне рассказывают, не кажется хорошей новостью. Все это говорится чуть расплывчато и пренебрежительно, не глубоко, менее убежденно и незаинтересованно — так, будто прогресса нет и я уже не на пути к выздоровлению. Как будто я заехала на какой-то дрянной тупиковый проселок, ведущий к заброшенному заколоченному зданию, где меня все и оставят.

Узлы в моем животе скручиваются и сжимаются. Я теряю внимание и просыпаю полную ложку красных бусин. Бусы кружатся, скачут и скатываются со стола. Пока я слушаю их перестук по линолеуму и размышляю, не зачерпнуть ли еще одну ложку, скручивание и сжатие превращаются в кислоту яростной злости, которая проедает дыру в моем желудке и расползается по всему телу. Я даже чувствую, как злость жжется в левой руке. Я хочу бросить ложку, но не могу разжать собственный кунфуистский захват и, наоборот, стискиваю руку изо всех сил и чувствую, как мои ногти впиваются в нежную ладонь. Это больно, наверное, даже идет кровь, но я не могу разжать руку и посмотреть.

— Я больше этим не занимаюсь. Я хочу вернуться в свою палату.

— Ладно. Просто перенеси еще одну ложку. У тебя здорово получается, — говорит Марта.

Какой смысл? Как это нелепое задание может что-то изменить? Почему бы мне просто не поехать домой прямо сегодня? Что могут изменить еще три дня в этой тюрьме? Да ничего. Все уже решено. «Ее спасти нельзя».

Мое лицо покраснело и вспотело, жаркие слезы наполняют и режут глаза. Я хочу вытереть их, но моя правая рука связана, а лучшее, что я могу надеяться сделать левой рукой, это ткнуть в глаз ложкой.

— Я хочу вернуться в свою палату, — говорю я срывающимся голосом.

— Давай же, закончи сначала это. Ты можешь это сделать.

— Я не хочу. Я плохо себя чувствую.

— Она и выглядит нехорошо, — поддакивает мать.

— А где плохо? — спрашивает Марта.

— В животе.

Марта смотрит на часы.

— Уже почти обед. Как думаешь, еда поможет?

Нет, я не думаю, что мерзкий столовский обед поможет.

Я пожимаю плечами.

Она снова смотрит на часы.

— Ладно, за оставшееся у нас время ты вполне можешь прогуляться до палаты с ходунками и мамой, а я пойду раздобуду тебе досрочный обед, и встретимся там.

Великолепно! Следующие двадцать минут я проведу, ковыляя по коридору, который должна проходить секунд за тридцать.

— Хелен, вы поможете ей снять перевязь и дойти до палаты?

— Конечно, — говорит мать.

Марта смотрит на мою руку, все еще сжимающую ложку.

— Я принесу суп.

Мать высвобождает мою правую руку из повязки, вручает ходунки, и мы начинаем путешествие обратно в палату. У меня больше нет позитивного духа. Нет кулака. Нет борьбы. Мне уже совсем неинтересно принимать и приспосабливаться. У меня поврежден мозг, он не исцелился и никто не гарантирует, что исцелится. Прежде я жила полной и успешной жизнью. Что у меня осталось теперь?

В одной руке ходунки, в другой — ложка.

И еще три дня.

Я в спортзале, сижу за одним из длинных столов и срисовываю кошку. Закончив, я удовлетворенно кладу карандаш. Хайди оглядывает рисунок.

— А у тебя действительно здорово получается, — говорит она.

— У меня получилась целая кошка?

— Нет, но то, что ты нарисовала, гораздо лучше, чем то, что вышло бы у меня.

— Что я упустила?

— Левое ухо, усы слева и левые лапы.

Я изучаю два рисунка, переходя от первоначальной кошки к своей. Для меня они выглядят совершенно одинаковыми.

— Ой, — говорю я упавшим голосом.

— Но ты нарисовала оба глаза, левые стороны носа и рта и большую часть туловища слева. Это действительно здорово, Сара. Ты воспринимаешь намного больше, чем когда впервые сюда пришла, — говорит Хайди, пролистывая рисунки, которые я копировала уже все утро.

У меня есть улучшение. Но «действительно здорово» — это большая натяжка. Чарли и Люси смогли бы срисовать всю кошку. А я все еще не могу. И сегодня я здесь последний день.

Хайди кладет на стол новый лист, очень детальное изображение городской площади: со зданиями, машинами, людьми, фонтаном, голубями — куда более сложную, чем любая картинка, которую меня просили срисовать за время моего пребывания. Я беру в руку карандаш, но застываю, не зная, откуда начать. Мне нужно найти левую сторону всей картинки. Затем нарисовать все, что я вижу в этом чудовищно неустойчивом пространстве, включая и чудовищно неустойчивые левые стороны всех предметов, какие только сумею отыскать. Затем мне нужно будет также найти левую сторону каждого предмета на правой стороне картинки — левую сторону каждой машины, каждого голубя, каждого человека, левую половину фонтана. Я замечаю человека с собакой справа от фонтана, но потом меня начинает безнадежно сносить к человеку справа от него, держащему букет красных шариков, и человек с собакой исчезают. Как, ради всего святого, я должна это проделать? Наверное, это картинка, которую я смогла бы скопировать в последний день в центре, если бы полностью выздоровела, — и взята она с последних страниц какой-нибудь реабилитационной хрестоматии, на сотню страниц дальше той главы, на которой я застряла.

— Что не так? — спрашивает Хайди.

— Я не могу это сделать, — отвечаю я, и в моем горле набухает панический комок.

— Да можешь, конечно. Попробуй начать с домов.

— Нет. Нет, я не могу. Я даже кошку срисовать не могу.

— У тебя отлично получилась кошка. Рисуй по одному предмету.

— Я не могу. Я не могу вернуться домой такой, Хайди. Как я буду делать все, что должна?

— Успокойся. Все у тебя будет в порядке.

— Нет, у меня все не в порядке. Я даже кошку срисовать не могу.

— Ты нарисовала бо́льшую часть кошки…

— Я училась в Гарварде, а теперь стала идиоткой, которая кошку не может срисовать, — говорю я, глотая слезы.

До аварии я могла быстро вникнуть в суть любой бумажки — сложного ценового анализа, штатного расписания, диаграммы решений. Теперь даже страничка из Чарлиного «Где Уолдо?», скорее всего, поставит меня на колени. Я снова смотрю на картинку в поисках парня с красными шариками. Уолдо пропал.

— Погоди-ка секунду, — говорит Хайди.

Она забирает со стола картинку с площадью — возможно, чтобы не дать мне расклеиться еще пуще, — и выбегает из спортзала. Я пытаюсь взять себя в руки, пока Хайди не вернулась, будто моя истерика нуждается в публике для вящего эффекта. Куда она пошла? Может быть, ищет задание полегче — что-то, что я легко смогу выполнить и удовлетвориться, чтобы ловко закончить последнюю сессию на позитивной ноте. Или, может, побежала к доктору Нельсону и просит его пересмотреть решение о выписке: «Она даже кошку не может срисовать!»

— Ладно, — говорит Хайди, держа в руках холщовую сумку, и возвращается на свое место рядом со мной. — Посмотри-ка на эту картинку.

Она кладет белый лист бумаги по центру стола. Я вижу два простеньких домика — один на верхней половине листа, другой на нижней. У обоих два окна и дверь. Они совершенно идентичны.

— В каком бы ты больше хотела жить? — спрашивает Хайди.

Я бы не хотела жить ни в одном из этих тесных несимпатичных домиков.

— Они одинаковые, — говорю я.

— Ладно, но если бы тебе нужно было выбрать один, то в каком бы ты жила?

— Все равно.

— Тогда просто выбери один для меня.

Я изучаю домики-близнецы в последний раз, ища в них что-нибудь незаметное, что я могла пропустить: лишнюю форточку на окне или недостающую черепицу на крыше. Нет, они одинаковые.

— Ладно, — говорю я, указывая на верхний.

Хайди улыбается, неизвестно почему восхищенная моим выбором гипотетической резиденции. Она вытаскивает красную закладку в форме буквы L и кладет ее на лист.

— Отлично, теперь двигайся влево. Найди красный край.

Мои глаза скользят «на запад» по белой странице, пока я не вижу красное. Затем я перевожу взгляд вправо от красного края и поражаюсь тому, что обнаруживаю на картинке, — так однозначно, так очевидно! Я вижу два домика, совершенно идентичных, кроме того, что левая половина нижнего охвачена огнем.

— О господи! — говорю я.

— Видишь? — спрашивает Хайди.

— Нижний горит.

— Да! А ты выбрала верхний!

— И что? Шансы были пятьдесят на пятьдесят.

— Тут дело не в шансах. Твой мозг видел всю картинку. Ты просто не всегда осознаешь, что видишь слева. Но интуиция подсказала тебе выбрать верхний домик. Тебе нужно слушать интуицию. Ты не идиотка, Сара. Твой интеллект не пострадал.

Похоже на правду. Но что с того, что мой мозг видит всю картину? Если он не делится со мной тем, что знает, таким образом, чтобы и я могла осознать, тогда какая мне от этого польза?

— Тебе очень повезло. Здесь очень много людей, которые не могут больше думать, или не могут никого вспомнить, или говорить, или двигаться. Вообрази, что ты не можешь говорить с Бобом и детьми или не можешь их узнать и обнять.

Много раз за последний месяц я краем глаза видела чудовищные разрушения, которым подвергают человеческое тело и разум, — и они все равно остаются. В столовой, в коридорах, в лифте, в вестибюле я иногда вдруг встречала людей без рук и ног, с недостающими кусками черепа, изуродованными лицами, стертой памятью, подавленной речью, с трубками и машинами, поддерживающими питание и дыхание. Я всегда заставляла себя отвернуться и говорила себе, что не смотрю из вежливости. Но по правде говоря, просто не хотела видеть никого в худшем состоянии, чем я, потому что не желала ни на дюйм углубляться в мысль, только что высказанную Хайди, — что мне повезло.

— И ты запросто могла погибнуть, Сара. Ты могла умереть во время аварии, или во время операции, или после нее. Ты могла врезаться в другую машину и кого-нибудь убить. А если бы с тобой в машине были дети? Тебе очень повезло.

Я смотрю Хайди в глаза. Она права. Я настолько сосредоточилась на отвратительных, несправедливых и пугающих аспектах своего состояния, что не желала видеть в нем ничего позитивного, как будто это позитивное сидело себе тихонечко в дальнем углу с левой стороны, — оно всегда было там, но я его совершенно игнорировала. Я не могу срисовать кошку полностью. Но я могу ее узнать и назвать, знаю, какие звуки она издает и какова на ощупь, я могу нарисовать большую ее часть, и любому, кто посмотрит на мой рисунок, этого будет достаточно, чтобы понять, что я нарисовала. Мне повезло.

— Спасибо, Хайди. Спасибо, что ты мне напомнила.

— На здоровье. Ты поправишься, я знаю. И…

Она наклоняется, лезет в холщовую сумку и вручает мне бутылку белого вина с праздничной красной ленточкой вокруг горлышка.

— Та-дам! Для следующей нашей встречи, в твоей гостиной или моей.

— Спасибо, — говорю я, улыбаясь. — Дождаться не могу.

Хайди ставит бутылку на стол, прямо на горящий домик, и обнимает меня, долго и крепко.

Доверяй своей интуиции. Она тебя не подведет.

— Спасибо, Хайди. Спасибо за все, — я обнимаю ее чуть сильнее правой рукой.

Жужжит телефон. Хайди выпускает меня и читает сообщение.

— Мне нужно позвонить. Я вернусь через минутку, и мы подготовим тебя к отъезду домой.

— Хорошо.

Оставшись в одиночестве в спортзале в последний раз, я блуждаю взглядом по комнате. До свидания, брусья. До свидания, зеркало. До свидания, плакат. До свидания, стол с играми и головоломками. До свидания, бусины и миски. До свидания… Погодите-ка!

Я возвращаюсь к плакату. Что-то изменилось. Я осознаю только, что в плакате что-то изменилось, но несколько секунд не могу определить, что именно, а потом вижу — так же однозначно и очевидно, как горящий домик.

На фотографии на плакате две руки, а не одна. И руки не сжаты в кулаки по отдельности, готовые к борьбе. Руки сцеплены одна с другой — это рукопожатие. И слова над рукопожатием, написанные красными буквами, не «ударный дух». Слова над рукопожатием — «благодарный дух».

Я начинаю плакать от любви к этому плакату, который я воспринимала совершенно неправильно. Я думаю о Хайди и Бобе, о детях и даже о Марте, и о матери — и о помощи и любви, которые от них получала, обо всем, что у меня есть. Наверное, мой мозг все это время видел плакат целиком и продолжал привлекать к нему мое внимание, пытаясь показать правду. Часть меня, бессловесная, бессознательная и невредимая, всегда знала, о чем этот плакат. «Спасибо, что поделилась этим со мной».

Сегодня я еду домой. У меня не получилось полностью срисовать кошку, но я сумела увидеть целиком плакат — и полна благодарности.

Боб везет нас домой. Домой! Даже в двухдверном «фольксвагене-жуке» матери, в котором я раньше никогда не бывала, я уже чувствую себя как дома. Я снова в машине! Вон Музей науки! Я на Девяносто третьей трассе! Вот река Чарльз! Я радостно приветствую каждый знакомый элемент пейзажа, как будто случайно наткнулась на старого доброго друга, и во мне нарастает волнение, какое я испытываю всякий раз, когда еду домой из аэропорта Логан после долгой командировки. Но сегодня можно смело умножить это волнение на десять. Я уже почти на месте. Я почти дома!

Все вокруг будто подсвечено. Даже дневной свет за дверями больницы кажется необычайно ярким и восхитительным, и теперь я понимаю, почему фотографы предпочитают естественное освещение. Все выглядит более ярким, более объемным и выпуклым, более живым, чем все виденное мной за последний месяц под унылым люминесцентным освещением в «Болдуине». И меня завораживает не только ясная красота уличного света. Солнечные лучи, проходящие сквозь ветровое стекло, восхитительным теплом ложатся на мое лицо. Мм! Лампы дневного света такого эффекта не дают. Никакого сравнения.

И воздух в «Болдуине» всегда был застывший и затхлый. Я снова хочу ощутить настоящий воздух, его свежую шероховатость (пусть даже загрязненную выхлопами), его движение. Я откручиваю окно вниз, на щелочку. Морозный воздух со свистом врывается в машину через щель и пляшет на моих коротких волосах. Я втягиваю его носом, наполняю легкие и выдыхаю с истинным блаженством.

— Эй, холодно же, — говорит Боб, поднимая стекло обратно водительским пультом. Я смотрю в закрытое окно, но через несколько секунд опять поддаюсь острому желанию ощутить вольный ветерок. Я нажимаю кнопку, но мое окно не двигается. Я нажимаю и нажимаю, снова и снова.

— Э, мое окно заклинило, — сообщаю я ноюще-обвиняющим тоном, понимая, что Боб наверняка нажал кнопку блокировки, решив, что в машине окна останутся закрытыми для всех. Теперь я знаю, как себя чувствуют дети, когда я проделываю это с ними.

— Слушай, пока мы еще не доехали, я хочу поговорить о твоей матери, — произносит Боб, не обращая внимания на мою жалобу. — Она собирается остаться у нас еще на некоторое время.

— Я знаю, она мне сказала, — отвечаю я.

— А-а. Хорошо.

— Не-е-ет, не хорошо, — заявляю я. — Я не хочу, чтобы она оставалась. Она нам не нужна. Со мной все будет в порядке.

Боб не отвечает. Возможно, обдумывает сказанное. Или, может быть, радуется, что наконец выяснил мое твердое мнение по этому вопросу (которое ему следовало узнать давным-давно), и соглашается со мной на сто процентов. Вероятно, даже улыбается и кивает. Но я понятия не имею, что Боб делает или думает. Я слишком поглощена видом в окне, чтобы направлять внимание влево, так что не знаю, что означает его молчание. Он на водительском сиденье. Он — голос в машине, когда говорит, и невидимый шофер, когда молчит.

— Сара, ты пока не можешь оставаться дома одна. Это небезопасно.

— Я в порядке. Я могу с этим справиться.

— Что нам требуется для тебя? Что-то типа программы «Двенадцать шагов»? Ты пока еще не готова оставаться дома одна. Все врачи и терапевты так сказали.

— Тогда мы можем кого-нибудь нанять.

— Если честно, не можем. Ты использовала весь свой отпуск и больничные, а твоя страховка по нетрудоспособности не приносит даже половины того, что ты зарабатывала раньше. Я цепляюсь за работу зубами и когтями. Нанять кого-нибудь — дорого, а твоя мать здесь, и бесплатно.

Конечно, моя мать может и не брать почасовую оплату, но я гарантирую, что, если она останется, я заплачу за это самую высокую цену. Должно найтись другое решение. Я прекрасно понимаю, насколько серьезна наша финансовая ситуация. Я зарабатывала больше, чем Боб, а теперь мой доход изрядно снизился, и я не могу точно предсказать, когда именно сумею войти в прежнюю колею. Вероятность, что я никогда не верну все, теперь кружится по залу среди моих тревожных мыслей по меньшей мере раз в день, выделывая головокружительные прыжки и пируэты, слишком долго занимая авансцену, прежде чем упорхнуть за кулисы. Мне необходимо вернуть свою зарплату. Это должно произойти. Даже если Бобу удастся удержаться на работе и экономика после кризиса выправится, мы не сможем позволить себе наш уровень жизни без моего полного вклада.

Должна признаться, я молюсь, чтобы Боб потерял работу. Даже больше: я молюсь, чтобы он потерял эту и не нашел другую в течение четырех месяцев. Я знаю, это игра с огнем, и вообще вряд ли Бог обратит внимание на такую молитву, но я то и дело замечаю, что безнадежно застреваю в этом желании по многу раз на дню. Если Боба сейчас уволят, ему полагается четырехмесячная компенсация, а если он сразу не найдет другую работу, то может остаться дома со мной. А если он будет дома со мной, то нам не потребуется помощь моей матери, и тогда она сможет погрузиться в свой «фольксваген-жук» и уехать обратно на Кейп-Код. А к концу четырех месяцев, когда Боб выйдет на новую, стабильную и даже лучше оплачиваемую работу, я не только буду готова оставаться дома одна, я буду готова вернуться в «Беркли». Но пока ничего из этого не происходит. Если Бог и слушает меня, то у него другой план.

— А как насчет Эбби? Может, Эбби сможет бывать у нас чуть больше? — говорю я.

Снова молчание. Я смотрю в окно. Толстый слой снега на деревьях и полях сияет на позднем солнце. Я не заметила снега в городе, но сейчас, когда мы вырвались на запад, в пригороды, появились деревья и площадки для гольфа и открытые пространства, где снег спокойно лежит и его не сгребают и не убирают.

— Эбби уезжает после Рождества на учительскую стажировку в Нью-Йорк.

— Что?

— Знаю, момент совсем неподходящий.

— Это худший момент, какой только можно вообразить!

— Я знаю, и она прямо разрывалась по поводу этого решения, но я велел ей ехать. И сказал, что ты хочешь, чтобы она поехала.

— Зачем было говорить такой бред?

— Сара…

— Почему ты мне не сказал об этом?

— Я знал, что это тебя расстроит.

— Чушь собачья! — говорю я, совершенно расстроенная.

— Верно. Так что у нас нет Эбби и нет времени искать замену, а твоя мать все намекала, что никуда не торопится, и я попросил ее остаться. Она нам нужна, Сара.

Я продолжаю смотреть в окно, на проносящийся пейзаж, пока мы быстро приближаемся к дому. Мы уже почти дома — с моей матерью и, совсем скоро, без Эбби. Солнце на западе — теперь ровно на уровне глаз: ослепляя меня, оно висит чуть ниже того места, где солнцезащитный щиток скрывал бы его. Лучи, восхитительно согревавшие мое лицо в начале поездки, теперь неприятно горячи, и я чувствую себя как муравей под увеличительным стеклом, который вот-вот обратится в пепел.

— Можно мне все-таки самой управлять окном?

Я нажимаю кнопку и держу, сворачивая окно до самого низа. Холодный воздух, словно хлыст, врывается в машину. Несколько секунд это ощущение кажется прекрасным, а потом становится слишком холодно и слишком ветрено, но я оставляю окно как есть, намеренная хоть что-то сделать по-своему.

Боб сворачивает на нашу дорогу, и мы выезжаем прямо на Мейн-стрит, главную улицу Велмонта. Центр города весь разукрашен к Рождеству. На фонарях висят венки, гирлянды и белые лампочки окаймляют витрины магазинов, и величественная двухсотлетняя ель перед зданием муниципалитета до самой верхушки увешана разноцветными фонариками, которые еще не зажглись. Солнце уже низко и больше не слепит. Совсем скоро стемнеет, и Мейн-стрит засияет открыточной праздничной радостью. Ближе к самому короткому дню года день переходит в ночь в мгновение ока, напоминая мне, как все может измениться за незаметную секунду.

Боб сворачивает на Сикамор-стрит. Мы забираемся на холм, поворачиваем и оказываемся на Пилгрим-лейн. Боб останавливается на нашей подъездной дорожке — и вот он, дом.

Я дома.

Я помню, как вернулась домой после рождения Чарли: вошла через парадную дверь в прихожую, заглянула в гостиную и кухню за ней — я думала, что все изменилось. Конечно, я увидела тот же кухонный стол, те же стулья, тот же коричневый диван и парный к нему двухместный диванчик, ту же свечу «Янки», стоявшую посередине того же кофейного столика, наши туфли на полу, наши фотографии на стенах, стопку газет у камина — все точно такое же, как мы оставили два дня назад. Даже бананы все еще желтели в миске на кухонной стойке. Единственное, что по-настоящему изменилось, это я. Я покинула дом сорок восемь часов назад огромной беременной женщиной, а вернулась (лишь чуть менее огромной) матерью. И все же дом, в котором я прожила почти год, ощущался как-то странно: как будто мы были знакомыми, впервые формально представленными друг другу.

И сегодня у меня такое же чувство. Только на этот раз изменилась не я одна. Пока я по сантиметрам продвигаюсь по прихожей, с ходунками в правой руке, а Боб охраняет меня слева, меня охватывает всепоглощающее, но непонятное ощущение, будто что-то изменилось. Затем, по одному, начинают проявляться изменения.

Первое, самое заметное — оранжевый цвет. Яркие оранжевые штрихи разбросаны по всей кухне. Стены, оконные рамы, стол, шкафы, полы — все покрыто яркими оранжевыми граффити, как будто призрак Джексона Поллока нанес нам визит вдохновения. Или, скорее, кто-то дал Чарли тюбик оранжевой краски и позабыл о нем на целый день. Но прежде чем я успеваю заорать, чтобы кто-нибудь принес бумажные полотенца и бутылку «Клорокса», до меня доходит. Штрихи — это не краска, и расположение их не случайно и не хаотично. Яркий оранжевый скотч отмечает левую сторону дверного проема. Он бежит по левому краю шкафчиков, по левой стороне холодильника. Он покрывает ручку двери, ведущей на задний двор. И кто знает, сколько еще оранжевых полос скотча наклеено там, где я их даже не замечаю? Наверняка много, много больше.

Затем я вижу поручни, привинченные к стене лестницы — из нержавеющей стали, как скобы для рук в «Болдуине», совсем не похожие на красивые дубовые перила с другой стороны лестницы. Наверное, это было необходимо. Красивые дубовые перила располагаются справа, когда поднимаешься по лестнице, но когда спускаешься, они слева, то есть их, по сути, нет вообще. Появилась и новая промышленного вида дверца для ребенка, установленная внизу лестницы, и вторая, наверху — сначала я предполагаю, что их поставили для нашего Линуса, начинающего ходить, но потом думаю, что, возможно, и для меня. Нам нельзя ходить вверх-вниз без надзора взрослых. Мой дом теперь не только Линусобезопасен, но и Саро-безопасен.

Мои ходунки и правая нога делают первые шаги в гостиную и приземляются на пол, который на ощупь кажется совершенно незнакомым.

— А где ковры? — спрашиваю я.

— На чердаке, — отвечает Боб.

— А, да. — Припоминаю, Хайди говорила, что нам нужно от них избавиться.

Три дорогих восточных ковра ручной работы — травмоопасные препятствия — скатаны и убраны. Ладно, по крайней мере полы из твердого дерева в хорошем виде. Сияют, как новенькие. Я оглядываю гостиную по всей длине. Здесь нет — если только они не громоздятся кучей где-то слева от меня — мэтчбоксовских машинок, тиар, кусочков пазлов, мячиков, лего, цветных карандашей, рисовых колечек, крекеров, кружек-непроливаек и сосок, разбросанных по всему полу.

— Дети все еще живут здесь? — спрашиваю я.

— А что?

— Где все их барахло?

— А, твоя мать поддерживает тут абсолютный порядок. Все вещи или у них в комнатах, или внизу, в игровой. Мы не можем допустить, чтобы ты спотыкалась об игрушки.

— А-а.

— Давай усадим тебя на диван.

Боб заменяет мои ходунки своим предплечьем, другую руку просовывает мне под мышку, исполняя трюк, который терапевты в «Болдуине» назвали бы умеренной верхней поддержкой. Я глубоко погружаюсь в плюшевую подушку и выдыхаю. Нам потребовалось, наверное, минут пятнадцать, чтобы дойти от машины до гостиной, и я уже совершенно вымоталась. Я стараюсь не думать о том, как легко, как неосознанно я раньше вбегала в дом и как много успевала сделать за пятнадцать минут. В обычной ситуации я бы уже загрузила ноутбук, прослушала сообщения на автоответчике, просмотрела почту, включила бы телевизор, поставила кофе и по меньшей мере один ребенок был бы уже у моих ног или на коленях.

— А где все? — спрашиваю я.

— Эбби забирает Чарли с баскетбола, а Линус и Люси должны быть где-то с твоей матерью. Я попросил ее держать их подальше от гостиной, пока ты не устроишься. Сейчас схожу их поищу.

Теперь, когда я сижу лицом туда, откуда пришла, мне открывается другая сторона гостиной и застекленной террасы-солярия за ней, прятавшихся в тени моего синдрома игнорирования, пока я шла. Наша елка стоит наряженная, гирлянда на ней включена, на верхушке крутится ангел. В этом году дерево большое, даже больше, чем обычно, изрядно выше десяти футов. Потолок у нас в гостиной сводчатый, метров шесть высотой, и мы всегда покупаем самую большую елку на базаре. Но каждый год перед покупкой я сомневаюсь: «Тебе не кажется, что она немного великовата?» А Боб всегда отвечает: «Больше — значит лучше, детка».

Я более чем немного огорчена тем, что не заметила елку, как только вошла в гостиную. Одно дело — игнорировать кусок курицы на левой стороне тарелки или слова, напечатанные на левой стороне страницы, но совсем другое — то, что только что я пропустила трехметровое дерево, увешанное мигающими разноцветными лампочками и блестящими украшениями. Даже любимый мной свежий запах хвои, который я все-таки заметила, меня не насторожил и ничего не подсказал. Как только я начинаю думать, что мое расстройство, пожалуй, не так уж заметно и велико, я получаю что-нибудь вроде этого — неоспоримое подтверждение обратного. Степень моего игнорирования всегда больше, чем я думаю. «Извини, Боб, иногда больше не значит лучше».

Французские двери в солярий закрыты, что необычно, когда там нет никого из нас. Боб или я уходим туда и закрываем двери, если нужно сделать звонок по работе и требуется приглушить шум остального дома, а в остальное время держим их открытыми. Я люблю сидеть там одна утром в воскресенье, в пижаме, попивая кофе из самой большой гарвардской кружки, читать «Нью-Йорк таймс» в своем любимом кресле и пропитываться теплом — от кофе в руках и солнца на лице. В моей воображаемой жизни я провожу все воскресное утро в этом святилище, никем не потревоженная, пока не приканчиваю и кофе, и газету, а потом, в моем идеальном мире грез, я закрываю глаза и погружаюсь в блаженную дрему.

Так не бывает никогда. У меня получается посидеть там от силы минут пятнадцать кряду, прежде чем заплачет Линус, завопит Люси или Чарли задаст вопрос, прежде чем кому-нибудь понадобится что-нибудь съесть или сделать, прежде чем зажужжит мой сотовый или ноутбук объявит о пришедшем письме, прежде чем я услышу, как что-то разбивается или проливается или — сигнал опасности — как все внезапно и неестественно стихло. Но и пятнадцать минут могут быть счастьем.

До меня доходит, что теперь я смогу запросто воплотить эту фантазию в жизнь — с понедельника по пятницу, когда дети разъедутся в школу и ясли, а я не буду на работе. У меня будет целых шесть часов ничем не нарушаемого покоя в день. И мне потребуется, пожалуй, как раз шесть часов в день пять дней в неделю, чтобы целиком прочитать воскресную газету, но это не важно. От открывшейся перспективы я в восторге. Сегодня четверг. Устрою себе первый день солярного ретрита завтра же.

Я украдкой бросаю взгляд с дивана на стекла французской двери и замечаю, что в солярии, похоже, сделали перестановку. Мое любимое кресло для чтения развернуто и придвинуто к стене, а кофейного столика я вообще не вижу. Зато вижу какое-то зеленое лиственное растение в напольном горшке, которое выглядит так, будто нуждается в частом поливе — в таком случае, если я вообще за это отвечаю, оно загнется через неделю. Любопытно, откуда оно взялось? И вот это что, комод?

— Мама! — вопит Люси, выбегая на верхнюю площадку лестницы.

— Помедленнее, — говорит моя мать, идя за ней с Линусом на руках.

У меня на секунду перехватывает дух и, ей-богу, сердце пропускает удар. Я слышу, как моя мать по-матерински поучает Люси, вижу, что мой малыш чувствует себя как дома у нее на руках — и вообще, я вижу свою мать, она живет в моем доме. В моей жизни. Сомневаюсь, что могу с этим справиться.

Люси открывает обе дверцы, едва замедляя шаг, проносится по гостиной и прыгает мне на колени.

— Полегче, Гусена, — замечает Боб.

— С ней все в порядке, — говорю я.

Люси босая, ее глаза улыбаются, и она хихикает и вертится, подпрыгивая у меня на коленях. Она более чем в порядке.

— Мама, ты дома! — говорит она.

— Да! Это что-то новенькое? — спрашиваю я, имея в виду ее платье диснеевской принцессы.

— Ага, бабуля мне купила. Я Белль. Правда, я красивая?

— Самая красивая.

— А Линус — Чудовище.

— Ну, Линус слишком славный, чтобы быть Чудовищем. Я думаю, он Прекрасный Принц, — говорю я.

— Нет, он Чудовище.

— Добро пожаловать домой, — произносит моя мать.

Мой внутренний подросток запальчиво вскидывает голову и ноюще нетвердо умоляет меня притвориться, что я не слышала.

— Спасибо, — говорю я едва слышно — компромисс моего внутреннего взрослого.

— Что скажешь про елку? — спрашивает Боб, сияя.

— Она огромная. Мне очень нравится. Удивляюсь, что ты не поставил ее в этом году в солярии, чтобы Линус до нее не добрался, — отвечаю я, воображая, как они постоянно защищают соблазнительные стеклянные и фарфоровые украшения.

— С кроватью там нет места, — говорит Боб.

— С какой кроватью?

— Футон. Там спит твоя мама.

— А.

Ну да, вполне логично. Ей нужно где-то спать, а у нас нет запасной спальни (если бы была, то мы бы наняли няню с проживанием, и тогда моей матери не нужно было бы здесь оставаться). Однако я почему-то представляла ее на раскладном диване в подвале — возможно, потому, что, закрыв дверь в подвал, я могла бы делать вид, что ее здесь нет. Но даже при закрытых дверях в солярий я буду видеть мать сквозь стекла. Она здесь. Может быть, купить какие-нибудь шторы?

Но где же я буду читать газету и пить кофе? Как насчет моего ретрита? Внутренний подросток в ярости: «Она украла твое священное место!» Я серьезно сомневаюсь, что могу с этим справиться.

— Мамочка, смотри, как я танцую! — зовет Люси.

Она спрыгивает на пол и начинает кружиться, подняв руки над головой. Мать опускает Линуса мне на колени. Он тяжелее, чем я помню. Линус поворачивает головку, смотрит мне в глаза, трогает за лицо, улыбается и говорит:

— Мама.

— Здравствуй, солнышко, — говорю я, крепче обнимая его одной рукой.

— Мама, — говорит он опять, снова и снова шлепая меня по щеке.

— Здравствуй, мой сладкий мальчик. Мама дома.

Он устраивается у меня на коленях, и мы оба смотрим выступление Люси. Она машет босыми ногами, покачивает бедрами и кружится, в восторге от возможности продемонстрировать развевающуюся красную с золотом юбку, и мы все аплодируем и просим еще. Всегда охочая до внимания, Люси с радостью подчиняется крикам «бис».

Мой взгляд скользит поверх головы Люси через кухню к окнам, выходящим на задний двор. Горят фонари. Я вижу игровой комплекс и домик, укутанные снегом. Я вижу снеговика в одной из зимних шляп Боба, с морковным носом и по меньшей мере пятью руками-палками. Я вижу красные санки-ледянку на вершине нашей скромной горки и мешанину из отпечатков ног и санок.

И никакой тюрьмы. В каком-то смысле все в моей жизни поразительно изменилось. Но в другом смысле жизнь все та же. Зимние радости на заднем дворе, танцующая Люси, пальчики Линуса на моем лице, смеющийся Боб, запах рождественской елки… Вот с этим я справиться могу — и жадно впитываю все в себя.

Самым главным изменением дома оказался не оранжевый скотч на стенах и не мама, спящая в солярии. У Чарли СДВГ — синдром дефицита внимания и гиперактивности. Боб сообщил мне эту новость в постели в первый же вечер, сказав, что врач уверен и что симптомы у Чарли классические, но не слишком ярко выраженные. Я тихонько плакала в объятиях мужа и, пока я не заснула, он убеждал меня, что с Чарли все будет в порядке.

Чарли принимает концерту, которая похожа на риталин, но высвобождает действующее вещество равномерно в течение двенадцати часов. Он принимает одну таблетку каждое утро. Мы называем их витаминами, так что Чарли не считает себя больным или ущербным. Он ни разу не жаловался на головные боли или отсутствие аппетита, и мисс Гэвин говорит, что замечает положительные изменения в его поведении в школе.

Мы также стали вносить множество корректировок в стиль жизни, которые помогут Чарли справляться с трудностями. Мы изменили его диету — никаких хлопьев с сахаром, мармеладных акул и леденцов на палочке с красителями «красный № 40» и «синий № 2», никакой газировки и никакого фастфуда. Он совершенно не в восторге от этой конкретной перемены, и я его не виню. Даже я скучаю по мармеладным акулам. У Чарли теперь есть утренний и вечерний списки того, что нужно сделать, аккуратно распечатанные в виде таблицы на плакатной доске, приклеенной на стену его спальни, так что он может проверять, что ему нужно сделать до школы и перед сном каждый день. А «Правила Чарли» написаны на листе бумаги, прилепленном к холодильнику магнитом.

«Не драться».

«Не кричать».

«Не перебивать».

«Слушать и делать, что говорят».

«Делать домашнее задание без нытья».

Под руководством мисс Гэвин мы с Бобом также разработали программу мотивации — минутные шарики. Чарли начинает утро с шестью шариками в кофейной кружке. Каждый шарик равен десяти минутам телевизора плюс/минус видеоигры. Если Чарли соблюдает все правила без нарушений весь день, то к пяти часам он может получить час телевизора. Но за каждое совершенное нарушение он теряет шарик.

Сегодня у Чарли обычный день. Сейчас четыре часа, и он уже лишился половины шариков. Вырвал айпод у Люси и ударил им ее по голове, когда она пыталась отобрать его назад. Маме пришлось три раза просить его подобрать куртку с пола и повесить на крючок в прихожей. И я говорила по телефону с приходящим трудотерапевтом, а он забрасывал меня градом «мам, мам, мам, мам, мам, мам!». Я бы забрала по шарику за каждое «мам», но Чарли отчаянно хочет поиграть в «Супер-Марио», а я уже знаю, что не стоит лишать его всех шариков, пока мы не принялись за домашнее задание.

Мы сидим за кухонным столом, его задание — перед ним, мое задание от трудотерапевта — передо мной, и оба мы желали бы заняться чем-нибудь другим. Я знаю, он молится, чтобы не потерять оставшиеся шарики. Надеюсь, мои шарики тоже не потеряются и не закатятся за ролики. Боб на работе, а моя мать с Линусом — на танцевальном занятии Люси. Телевизор выключен, в доме тишина, на столе пусто.

— Ладно, Чарли, давай это сделаем. Кто первый начинает?

— Ты, — говорит он.

Я окидываю взглядом поднос, стоящий передо мной. Вертикальная полоса оранжевого скотча разделяет поднос пополам. На нем пусто.

— Ладно, поехали, — говорю я.

Задача Чарли — бросить до пяти красных резиновых мячиков размером с клементин на левую сторону моего подноса. Моя первая задача — определить, сколько там шариков.

— Готово, — говорит Чарли.

Я начинаю свое домашнее задание с обследования правой рукой края подноса и передвигаю ее влево, пока не нащупаю правую сторону левого нижнего угла. Сложности у меня начинаются, когда я пересекаю свою личную среднюю линию правой рукой и погружаю ее куда-то в неведомую Левую страну. Ощущение напоминает мне упражнение на доверие, в котором я однажды участвовала на тренинге для сотрудников «Беркли». Стоя с закрытыми глазами, я должна была упасть назад, в уверенности, что сотрудники меня поймают. Я помню ту долю секунды, прежде чем позволила себе упасть, не имея возможности видеть и контролировать, как и где я приземлюсь: я не желала удариться головой о твердый пол из-за дурацкого упражнения, притом что здравый смысл и примитивный инстинкт хором заклинали: «Не делай этого». Но где-то внутри себя я смогла нажать кнопку преодоления. И конечно же, коллеги меня поймали. Я переживаю подобный опыт, когда вижу, как моя рука пересекает оранжевую линию. Инстинктивный страх, внутренняя смелость, слепая вера.

Теперь я смотрю вправо от своей правой руки — это кажется естественным и легким и как бы совершенно случайно захватывает левую сторону подноса.

— Четыре, — говорю я.

— Да! Отлично, мама! — восхищается Чарли. — Дай пять!

Найти шарики — самая легкая часть моего домашнего задания и не заслуживает торжественного отмечания, но я не хочу обесценивать его поддержку. Я улыбаюсь и быстро хлопаю его по ладони.

— Дай пять левой рукой, — говорит Чарли.

Он любит ставить мне задачи. В любом случае мне нужно найти свою левую руку для следующего упражнения, так что я уступаю и начинаю поиски. Оказывается, рука висит вдоль бока. Я умудряюсь ее поднять, но теперь не могу точно сказать, где она. Чарли ждет, его растопыренная пятерня поднята вверх, как мишень для меня. Но он-то поднял правую руку, которая слева от меня, отчего мне нелегко ее заметить. Чарли, пожалуй, самый строгий трудотерапевт из всех, что у меня были до сих пор. Без всякой уверенности, что у меня получится, я машу рукой от плеча и, промахнувшись мимо ладони Чарли, попадаю ему прямо в грудь.

— Мам! — говорит он, смеясь.

— Прости, милый.

Он сгибает мою руку в локте, как будто я одна из его игрушек-трансформеров, растопыривает мне пальцы, замахивается и хлопает по моей ладони своей — они соприкасаются с громким убедительным хлопком.

— Спасибо. Ладно, следующий шаг, — говорю я, спеша поскорей закончить.

Теперь мне нужно взять левой рукой один из шариков и сжать его. Ладонь левой руки до сих пор еще покалывает от хлопка сына — и это удача, потому что покалывание мешает руке исчезнуть, и я могу двигать ею по подносу относительно легко. Я шарю вокруг и хватаю ближайший мячик. Затем слабо сжимаю его.

— Здорово, мам! Теперь положи его обратно.

Вот на этом я застреваю: я не могу отпустить мячик. Я унесу его с собой в постель, даже не осознавая присутствия лишнего пассажира, и проснусь назавтра с мячиком, по-прежнему зажатым в моей упрямой руке, если только кто-нибудь не придет и милосердно не вытащит его из моего захвата.

— Не могу. Не могу отпустить.

Я пытаюсь потрясти рукой, чтобы освободиться, но хватка слишком крепкая. Я пробую расслабить руку — ничего не происходит. Мой мозг всегда предпочитал удерживать, а не отпускать.

— Чарли, поможешь мне?

Он извлекает мячик из моей жесткой неподвижной руки, бросает его на поднос и отодвигает поднос на другую сторону стола. Теперь его очередь.

— Вот бы мне твое задание. Твое легкое, — говорит Чарли.

— Не для меня, мне совсем не легко, — возражаю я.

Он кладет мою красную закладку на левый край своего домашнего задания, чтобы я могла следить за ним, и мы оба начинаем читать. Но через пару секунд самым заметным из того, что он делает, становится не чтение или письмо. Чарли двигается. Он ерзает по сиденью стула, раскачивается вперед-назад, привстает на колени, снова плюхается на стул, болтая ногами. До аварии я всегда подключалась к процессу спустя несколько часов, когда домашняя работа уже замучивала Чарли вконец. К этому времени его тело уже походило на вялый комок, совсем не напоминающий тот хаотически волнующийся сгусток энергии, который я вижу сейчас.

— Ты вот-вот упадешь со стула. Сядь спокойно.

— Извини.

Его внутренний вечный двигатель утихомиривается на минуту, но потом что-то срывается, и все передачи снова включаются и работают на полную мощность.

— Чарли, ты ерзаешь.

— Извини, — опять говорит он и смотрит на меня — в его прекрасных глазах вопрос, потеряет ли он еще один шарик.

Я вижу, что он не нарочно шалит и не слушается. Я не собираюсь наказывать его за ерзание. Но ясно, что он никак не может сосредоточить свою мыслительную энергию на написанном, когда она в таком количестве носится, отдаваясь рикошетом, по его телу.

— Как насчет того, чтобы убрать твой стул? Можешь делать домашнее задание стоя? — спрашиваю я.

Чарли отпихивает стул и встает, и я немедленно замечаю разницу. Он стучит ногой по полу, как будто отбивает время секундомером, но ерзание и дергание исчезли. И он решает задачи.

— Готово! — заявляет сын, бросая карандаш. — Можно я теперь пойду поиграю в «Марио»?

— Погоди, погоди, — говорю я, все еще читая третью задачку.

«Джейн забила два гола в первом гейме и четыре во втором. Сколько всего голов она забила?» Я проверяю ответы.

— Чарли, первые три ответа неправильные. Вернись.

Он стонет и топает ногами:

— Видишь, я глупый!

— Ты не глупый. Не говори так. Как думаешь, я глупая?

— Нет.

— Верно. Ни ты, ни я не глупые. Наши мозги работают по-другому, чем у большинства людей, и нам нужно придумывать, как заставить их потрудиться. Но мы не глупые, правда?

— Правда, — отвечает он, вовсе мне не веря.

— Ладно. А вот скажи, зачем ты так торопился?

— Не знаю.

— У тебя куча времени, чтобы поиграть в «Марио». Тебе незачем торопиться. Давай притормозим и будем вместе решать по одной задачке. Прочитай-ка опять первую.

Я тоже перечитываю задачу. «У Билли два цента в левом кармане и пять центов в правом. Сколько всего центов у Билли?» Я смотрю на Чарли, ожидая, что он уже тоже глядит на меня, готовый к дальнейшим инструкциям, но он все еще читает. И его глаза сфокусированы на три четверти страницы ниже задачи.

— Чарли, трудно сосредоточиться на одной задачке, когда на странице так много всего?

— Да.

— Ладно, у меня есть идея. Принеси ножницы.

Карандашом Чарли я рисую горизонтальную линию под каждым вопросом. Он возвращается к столу с ножницами — именно тем, что я просила, и это исключительно его важная победа.

— Отрежь каждый вопрос по линиям, которые я нарисовала.

Он режет.

— Теперь сложи их, как колоду карт, и дай мне.

Сначала я даю ему задачку номер семь. Чарли стучит ногой и читает.

— Восемь? — спрашивает он.

— Верно!

Его лицо озаряется. Я шлепаю его по ладони, чтобы поздравить, но не хочу отвлекать его или терять настрой. Переворачиваю другую карту. Чарли читает ее и шепотом считает, по одному прижимая пальцы к столу.

— Шесть?

— Да!

Когда нет отвлекающих моментов, Чарли видит только одну задачку, и она не перемешивается с другой информацией. Я даю ему все десять карточек задач, и все десять он считает правильно. Мы сделали все за пятнадцать минут. Рекорд Пилгрим-лейн, двадцать два.

— Все, Чарли, больше карточек нет. Ты их все сделал.

— Я все сделал?

— Ага. Отлично.

Торжествующая гордость разливается по каждому сантиметру его лица. Меня поражает, что он выглядит точь-в-точь как я.

— Можно я пойду играть в «Марио»?

— Можно. Но знаешь что? Это было так здорово, что я думаю, ты заработал три шарика.

— Правда?!

— Ага. Можешь играть целый час, если хочешь.

— Урра! Спасибо, мам!

Он выбегает из кухни и тут же мчится обратно.

— Эй, мам, а ты можешь рассказать мисс Гэвин про карточки и стояние? Я хочу все задания так делать.

— Конечно, милый.

— Спасибо!

Он снова уносится так же быстро, как вернулся, и я слышу, как его ноги поспешно грохочут по ступенькам в подвал — словно барабанная дробь.

Я смотрю на задание мисс Гэвин, разрезанное на полоски, и надеюсь, что она поймет. Мы всегда можем склеить их скотчем, если ей это важно. Наши мозги устроены по-другому, и нам нужно придумывать, как заставить их потрудиться.

Я слышу знакомое пиликанье «Супер-Марио» и представляю непривычное выражение на лице Чарли — довольства собой. Остаюсь сидеть за кухонным столом и жду, пока домой вернутся мама и двое других детей. Я тоже чувствую себя довольной. Как Супер-Мама.

Сегодня годовщина нашей свадьбы, и мы с Бобом едем в «Рыбы» — наш любимый ресторан в Велмонте. Я ужасно волнуюсь. Там не будет еды, поданной на пластиковых подносах или в пенопластовых контейнерах; там в меню нет макарон с сыром и куриных наггетсов; там мы не встретим плачущих или орущих детей и их родителей, умоляющих своих чад съесть макароны с сыром и наггетсы; и на каждом столике там стоят соль и винная карта. Сколько времени прошло с тех пор, как я наслаждалась цивилизованной трапезой в цивилизованной компании? У меня уже слюнки текут.

— Сегодня просто все на улице, — говорит Боб, пока мы ползем по Мейн-стрит, почти отчаявшись найти место для парковки, выслеживая людей, которые, как нам кажется, собираются уехать, и приводя в бешенство всех водителей за нами.

Мы проезжаем парковочные места для инвалидов — они пусты и потому очень соблазнительны. Но у нас нет разрешения парковаться на местах для инвалидов, и я не хочу его получать. По той же причине, по какой мы называем концерту Чарли витаминами, я не хочу получать номер, или наклейку, или бумажное удостоверение, помеченное штампом с изображением человечка из палочек в инвалидной коляске. Я не человечек в инвалидной коляске. Боб поддерживает эту точку зрения и аплодирует моему образу себя-здоровой, но прямо сейчас я бы с удовольствием заняла инвалидное место. По мере приближения к «Рыбам» машина замедляет ход, и мы уже ползем, а потом останавливаемся во втором ряду, прямо перед дверями ресторана.

— Почему бы не высадить тебя тут, а я еще покружу? — спрашивает он.

— Конечно-конечно, я выскочу и побегу, — отвечаю я, не двигаясь с места.

— А, точно, — говорит Боб, вспоминая, что я теперь не прыгаю и не бегаю. — Им давно пора завести парковщика.

Наконец мы находим место перед «Сырной лавкой», в четырех кварталах от «Рыб». В четырех длинных кварталах.

— Сколько времени? — спрашиваю я.

— Шесть сорок пять.

Столик у нас заказан на семь. Пятнадцать минут, чтобы пройти четыре квартала. Должно быть близко. Я смотрю на свои ноги. Я хотела надеть каблуки, но мои домашние — и Боб, и мать — настояли, чтобы я шла в «мерреллах»-сабо. С платьем они смотрятся нелепо, но слава богу, я не настояла на своем. Я бы ни за что не прошла четыре квартала на десятисантиметровых шпильках.

Боб открывает дверь с моей стороны, отстегивает ремень безопасности (мы бы точно потеряли заказанный столик, если бы мне пришлось расстегивать его самой), обнимает меня под мышками, поднимает, вытаскивает из машины и ставит на тротуар, где меня уже ожидают ходунки. Я хватаюсь за них, а Боб берет меня под левую руку.

— Готовы, миледи? — спрашивает он.

— Идем.

И мы идем — пара черепах, спешащих на ужин. Раньше я никогда не была тихоходом. Я не семеню и не прогуливаюсь — я включаю пятую передачу и жму на газ. И в этом отношении я типична. По-моему, большинство бостонцев ходят быстро и целенаправленно. У нас есть дела, которыми нужно заниматься, важные дела, их множество, и мы опаздываем. У нас нет времени болтаться без дела, сплетничать или расслабляться, нюхая розы. Такая позиция может казаться заносчивой, грубой или даже некультурной, но это не так. Мы скорее практичны, ответственны и просто стараемся не отставать во всем, что от нас требуется. И, кроме того, с ноября по май эти самые розы все равно не цветут. На улице жутко холодно, и мы ходим как можно быстрее, чтобы скорее вернуться в теплое помещение.

Так и сегодня: вечером температура упала до минус пяти, и ветер, хлещущий по Мейн-стрит, пробирает до костей. Плохо и то, что я застегнула только две верхние пуговицы своего шерстяного пальто, прежде чем бросила это дело, рассудив, что мы будем на улице всего какую-то секунду. Если бы у меня не было синдрома игнорирования, получился бы бег наперегонки. Но синдром у меня есть, так что мы плетемся медленно. Ходунки, шаг, подтягиваем, дышим.

Тротуар вымощен кирпичом и непредсказуемо неровный, кроме того, он спускается и поднимается на каждом перекрестке, что делает их куда более труднопроходимыми, чем коридоры «Болдуина» с желтыми полосами или пол нашей гостиной без ковров. С каждым шагом и подтягиванием я благодарю Бога за ходунки и Боба. Без них обоих я бы наверняка распростерлась на холодной твердой земле, униженная и опоздавшая на ужин.

И благодарю даже больше, чем обычно, потому что сейчас неделя перед Рождеством, и тротуары похожи на высокоскоростную ленту транспортера в супермаркете. Встречные покупатели проносятся мимо нас на завидной скорости, а позади движение стопорится, нетерпеливо наступая нам на пятки, пока небольшая прореха во встречном потоке не позволяет нас обогнать. Типичная демографическая картина: женщины с новейшим маникюром и только что от парикмахера, с одного локтя свисают пакеты из модных бутиков, с другого — безвкусный, но дорогой кошелек; подростки, всегда группами по трое и больше, всегда с айподами и айфонами, попивающие фрапучино мокко, — и все тратят уйму денег.

В те редкие моменты, когда я отваживаюсь украдкой взглянуть на приближающуюся толпу, я замечаю, что никто не смотрит прямо на меня. Все прохожие отличаются туннельным зрением, направленным строго вперед, на какой-то ориентир в отдалении или вниз на мостовую. Во мне поднимается, а потом пытается спрятаться смущенная неуверенность. Взглянем ей в лицо: может быть, у меня и не вытатуирован на лбу человечек из палочек в инвалидной коляске, но я инвалид. Люди не смотрят на меня, потому что на меня слишком неловко смотреть. Я уже почти собираюсь сказать Бобу, что хочу домой, но потом напоминаю себе, что большинство людей, идущих по торговому центру Велмонта (и я в том числе), обычно не встречаются глазами ни с кем, особенно если эти люди пробиваются по людному тротуару холодным вечером, чем явно все и заняты. Ничего личного. Смущенная неуверенность извиняется и покидает меня, оставляя только дикий холод и растущий голод. «Рыбы» — всего в одном мучительном квартале от нас.

— Поехали, — говорит Боб.

На нем синяя лыжная куртка «Норт фейс», лыжные штаны, солнцезащитные очки, которые висят на черном шнурке на шее, и Боб излучает свой наиболее жизнерадостный оптимизм. Он держит мои новые лыжи «К2 Бернинг лав». Лыжи глянцевые и блестящие, ржаво-оранжевые завитки узора бегут по никогда не использовавшемуся белому — это большой рождественский подарок мне от Боба. Они великолепны, и в норме у меня бы голова закружилась при виде совершенно нового снаряжения последней модели, и я бы тут же вообразила, как чудесно они будут отзываться на движение, и заволновалась бы, стремясь попасть на склон как можно раньше. Но все, что я чувствую сейчас, — это диктат.

— Я не готова, — отвечаю я.

Прошло три дня с Рождества — и мы в Вермонте. Линус спит, а Чарли и Люси в прихожей одеваются для лыж. Я сижу за обеденным столом, все еще в пижаме, передо мной раскрыта свежая воскресная «Нью-Йорк таймс». Боб приехал только на выходные, а мы с детьми и мамой остаемся на неделю школьных каникул. Боб не горит особенным желанием оставлять меня на целую неделю в доме, где не обеспечена профессиональная Саро-безопасность, но я убедила его, что время в Вермонте пойдет мне на пользу. Время в Вермонте всегда идет мне на пользу.

— Это была твоя идея, — говорит Боб.

— Я не говорила, что хочу кататься, — отвечаю я.

— Тогда зачем мы здесь, если ты не хочешь кататься? — спрашивает он.

— Мне здесь нравится.

— Да пойдем, я думаю, тебе нужно попробовать, — подзуживает Боб.

— Как я буду кататься? Я даже ходить не могу.

— Может, это будет проще, чем ходьба.

— Как это?

— Не знаю, может быть, твою связь с левой стороной восстановит не собирание мячиков с подноса. Может, надо заниматься тем, что ты любишь.

Может быть. Может, лыжи пробудят ту дремлющую часть моего мозга, которая, похоже, совершенно не увлечена собиранием красных мячиков. Может, я могу просто направить свои новые «К2» вниз по склону Маунт-Кортленд, и мои левые и правые конечности сами собой начнут работать согласованно, бережно и аккуратно донося меня до подножия горы. Или, может быть — и это более вероятно, — я упаду и сломаю ногу, или порву связки в колене, или съеду с трассы и врежусь в дерево. Занятия с красными мячиками, возможно, и не волшебная пилюля, но, по крайней мере, нет риска, что я окажусь в итоге в инвалидной коляске и даже больше зависимой от матери, чем сейчас.

— Что худшее может случиться? — спрашивает Боб.

Две сломанные ноги. Еще одна травма головы. Смерть. Бобу стоило бы подумать, прежде чем задавать — именно мне — прямой вопрос о возможном ужасном исходе. Я наклоняю голову и поднимаю брови. Боб понимает, что выбрал неправильную тактику, и исправляется:

— Единственный способ узнать, сможешь ли ты снова скакать верхом, это сесть в седло.

Неудача, затасканное ковбойское клише. Я качаю головой и вздыхаю.

— Пойдем. Попробуй. Мы можем ехать медленно и аккуратно. Мы останемся на зайчиковом склоне с детьми. Я буду придерживать тебя и все время буду с тобой.

— Боб, она не готова кататься на лыжах. Она может сломать ногу, — вмешивается мать.

Она стоит позади меня на кухне и моет посуду после завтрака. Она приготовила оладьи на пахте и сосиски. Странное ощущение: мать здесь, готовит завтрак для моей семьи. И так же странно слышать, что она встала на мою защиту и разделяет мое мнение. Но должна признать, ее оладьи восхитительны, а ее прямо выраженное беспокойство дает мне прекрасный предлог остаться дома, в пижаме. «Извини, мама говорит, мне нельзя».

— Ты ничего не сломаешь. Обещаю, я останусь с тобой, — убеждает Боб.

— Слишком скоро. Ты на меня давишь, — говорю я.

— На тебя нужно немножко надавить. Пойдем, я думаю, тебе это пойдет на пользу.

Лыжи пошли бы мне на пользу. Но даже если вычесть вероятность смерти или серьезной травмы, я все равно могу представить себя только в виде постоянно запутанного узла из лыж и ног. В моем воображении лыжи уезжают после каждого неуклюжего падения, у меня не получается балансировать на левой ноге на скользком склоне, когда я пытаюсь вставить правую ногу в крепление, и даже подумать страшно, чтобы балансировать на правой ноге и пытаться вставить совершенно непослушную левую ногу в крепление левой лыжи, носком вперед. Ни одна секунда этого действа не кажется мне удовольствием. И вряд ли это можно назвать катанием.

— Я не хочу.

— Помнишь, ведь это ты говорила, что хочешь покататься в этом году, — подначивает Боб.

— В этом сезоне, — поправляю его я. — Я хочу. И буду. Но не сегодня.

Он смотрит на меня, стоит подбоченившись и думает.

— Ладно, но ведь ты не можешь все время сидеть тут, как белка в дупле, — говорит он, подчеркнуто косясь на мою мать. — Тебе нужно вернуться ко всему, что ты делала обычно, к работе, лыжам. Мы затащим тебя на гору в этом сезоне, Сара.

— Отлично, — отвечаю я, зная, что он хочет как лучше. Но я скорее напугана, чем вдохновлена его энтузиазмом.

Боб прислоняет мои новые лыжи к кухонному столу напротив моего обычного места — возможно, чтобы я смотрела на них и понимала, чего лишаюсь из-за своего отказа. Я целую Боба и детей на прощание, желаю им веселого и нетравматичного дня и слушаю, как они, выходя, шуршат спортивными нейлоновыми штанами и топочут тяжелыми ботинками.

Услышав шум отъезжающей машины, я вздыхаю и готовлюсь провести спокойное утро за чтением. Я ищу то место, где оторвалась от страницы, читаю пару слов и смотрю через стол на блестящие новенькие лыжи. «Хватит на меня пялиться. Сегодня мы никуда не идем». Я читаю еще пару слов. Мать гремит посудой и сковородками в раковине. Я не могу сосредоточиться. Мне нужно выпить кофе.

Я купила Бобу на Рождество новую кофеварку, «Импресса S9 уан тач», лучшую из лучших, вершину линии машин для капучино, мокко латте и латте макиато. Она безумно дорогая, так что это была не слишком разумная покупка в нынешней финансовой ситуации, но я не смогла удержаться. После нажатия всего одной кнопки на полированной поверхности из нержавейки «Импресса» мелет зерна, взбивает молоко и варит кофе ровно желаемой температуры, объема и крепости. Она автоматически чистится, считается самой тихой из доступных на рынке кофеварок и чудно смотрится на кухонной стойке. Она как идеальный ребенок — хорошо воспитанный и образованный, — делает именно то, чего мы хотим, убирает за собой, даже когда ее не просят, и не приносит ничего, кроме радости.

Мы с Бобом вчера по-идиотски перепили кофе. Я ходила по малой нужде по меньшей мере дюжину раз, включая три раза на необходимых заправках по пути до Кортленда (Боб был готов надеть на меня подгузник), и лежала с открытыми глазами, чувствуя, как кофеин все еще бродит по жилам, не в силах унять сумбурные мысли еще несколько часов после того, как должна была крепко спать. Но оно того стоило.

Поскольку мы оба не могли перенести выходных без нашего нового детища, то привезли «Импрессу» с собой в Вермонт. Но к сожалению, забыли привезти кофе в зернах, а ближайший магазин, который продает кофе, достойный прикосновения «Импрессы», находится в Сент-Джонсбери, в двадцати милях к югу. И поэтому, при том, как я хочу выпить еще один великолепный латте макиато и вдохнуть богатый и успокаивающий аромат, растекающийся по всему дому, сегодня утром самый быстрый путь к чашке кофе (и облегчению кофеин-абстинентной головной боли, шурупами ввинчивающейся в мои виски) — это съездить в кафе «Би-энд-Си».

— Мама! — кричу я через правое плечо в кухню за моей спиной, где она моет посуду. — Можешь съездить в «Би-энд-Си» и привезти мне большой обезжиренный латте?

Мать приехала за нами вчера вечером на своем «фольксвагене», чтобы у нас была под рукой машина, когда Боб уедет на неделю.

— Это в деревне?

— Да.

Здесь все в деревне. В Кортленде всего один светофор, а несколько проселочных дорог ведут или в деревню, или в горы, или на шоссе. А сама деревня — лишь короткий отрезок Мейн-стрит, усеянный в основном семейными лавочками, продающими лоскутные одеяла, чеддер, помадку и кленовый сироп. Кроме того, в деревне имеется магазин спорттоваров, единственная заправка, церковь, библиотека, пара ресторанов, художественная галерея и кафе «Би-энд-Си». Моя мать пробыла здесь меньше суток, но уже вроде освоилась, даже без навигатора Боба. Кафе смог бы найти и пятилетний ребенок. Черт, даже тридцатисемилетняя тетка с синдромом игнорирования левой стороны, наверное, смогла бы доехать без происшествий в деревню и обратно.

— С тобой без меня все будет в порядке? — спрашивает мать.

— Все будет со мной хорошо. Это же всего несколько минут.

Она мнется, сомневаясь.

— Я читаю газету. Линус спит. Все со мной будет в порядке.

— Ладно, — говорит мать, — я скоро вернусь.

Я слышу, как закрывается дверь, а потом ее машина отъезжает от дома. Я улыбаюсь, зная, что получу истекающий паром горячий стакан с кофе через несколько минут. И через те же самые несколько минут Чарли и Люси, вероятно, начнут дневное занятие, а Боб поедет на подъемнике на вершину горы. К своему удивлению, я не чувствую ни малейших признаков зависти. Вид с Маунт-Кортленд на заиндевелые верхушки деревьев, величественные Зеленые горы, скованные льдом озера и холмистую долину внизу поражает воображение. Омытый светом раннего утра, весь мир с вершины кажется тихим, мирным и спокойным. Роскошным. Я попаду туда. Непременно.

Но сейчас, пока Линус спит, а все остальные уехали, тихо, мирно и спокойно и здесь. Я смотрю на улицу через раздвижные стеклянные двери, выходящие во двор, — три акра просторного луга, упирающегося в заповедный лес. Зигзаг следов какого-то животного — возможно, оленя — пятнает в остальном нетронутое ровное покрывало снега. Здесь нет забора, не допускающего на участок диких животных, или ограждающего детей от мира, или перегораживающего панораму. Дом ближайших соседей можно увидеть только от входной двери и только когда опадают все листья с кленов. Жизнь здесь уединенная, спокойная, просторная. Роскошная.

Я читаю эту газету уже шесть дней. Теперь я добралась до раздела «Воскресный бизнес» — последнего. Аллилуйя. Если совсем уж начистоту — я не прочитала каждое слово в каждом предыдущем разделе. Я прочитала большую часть статей на первых полосах, и это заняло все воскресенье и большую часть понедельника. Колонки плотные и трудные для восприятия, они обычно посвящены событиям национального и международного масштаба, нищете, коррупции, катастрофам и политике перекладывания ответственности. После прочтения я чувствую, что нашпигована информацией, но необязательно — что потратила силы не зря.

Я полностью пропустила раздел «Спорт». Меня совсем не интересуют НФЛ, НХЛ, НБА, Н-что-то-там-еще, и никогда не интересовали. Я никогда не читала спортивные страницы и не собираюсь сейчас начинать только потому, что, как перфекционистке первого типа, мне приспичило доказать, что я могу прочитать всю воскресную газету. Я пропустила также обзоры книг (поскольку газета и сама по себе достаточно трудна) и «Стиль» (поскольку я низведена до штанов на резинке и тапочек). Доаварийная «я» неодобрительно качает головой, потрясая указательным пальцем и обзывая меня филонщицей и разгильдяйкой. Но поставарийная «я» велит ей твердым и не терпящим возражений тоном остыть и замолчать. Жизнь, может, и не слишком коротка, чтобы прочитать всю воскресную «Нью-Йорк таймс», но неделя требуется уж точно. По крайней мере, для меня. Пропускаем, пропускаем и пропускаем!

Раздел бизнеса, вне всяких сомнений, мой любимый, и не только потому, что идет последним. Поскольку консультанты «Беркли» обслуживают все отрасли бизнеса почти во всех развитых странах, большинство колонок в этом разделе каким-нибудь образом связано с прошлым, текущим или будущим проектом «Беркли». Почти каждая статья обладает восхитительным вкусом сочного, соленого, горько-сладкого корпоративного мира, в котором я жила и который любила. Уолл-стрит, торговля с Китаем, автопром, большая фармацевтика, технология топливных элементов, доли рынка, слияния и поглощения, доходы, убытки, первичные публичные предложения… В бизнес-разделе я чувствую себя как дома.

И, возможно потому, что мне так нравится содержание, читать этот раздел мне проще всего. Ха. Я поднимаю глаза на свои блестящие новенькие лыжи. Может быть, в выдвинутой Бобом теории лыжетерапии что-то есть — выздоровление и нормальное функционирование скорее придет от погружения в занятия, которые я люблю, чем от усердного исполнения движений в каком-то бессмысленном, эмоционально пустом для меня задании.

— Я знаю, вы до смерти хотите кататься, но мне нужно больше времени, — говорю я лыжам. Честное слово, они выглядят разочарованными.

Я заметила, что теперь могу прочитать каждое слово на странице, и этот восхитительный прогресс не ограничивается только бизнес-разделом. В придачу к красной закладке, отмечающей вертикальный левый край, которую я привезла домой из «Болдуина», я теперь пользуюсь второй закладкой — обычной, из белого картона, из одной из велмонтских книжек. Я держу ее горизонтально под строчкой, которую читаю. Дойдя до конца строчки, я двигаюсь влево, через слова, которые только что прочитала, пока не замечу красное, тогда я перемещаю закладку ниже и начинаю читать следующую строку. Когда я так делаю, то чувствую себя как каретка пишущей машинки, и всякий раз, как я возвращаюсь к левому краю и двигаюсь вниз, в голове даже звучит «дзынь».

Без горизонтальной закладки я часто безнадежно застревала на странице, стараясь вернуться к левому краю. Я добиралась до красной закладки, но мой фокус, как слабый пловец, пытающийся грести против сильного океанского течения, по пути уплывал вверх-вниз, иногда на целые абзацы от слов, которые я только что прочла. И я всегда понимала, когда уклонялась к северу или югу от пункта назначения, потому что предложение, которое я читала, внезапно превращалось в абсурдную «Безумную библиотеку». Дополнительная же закладка удерживает меня на строке. Любопытно, идея этой закладки пришла не от Марты или Хайди, или Боба, или кого-то из моих приходящих терапевтов — она пришла от Чарли. Он так читает. И теперь так читаем мы оба.

С применением этой техники я уже вполне снова могу считать точность и правильность своего чтения и, соответственно, понимания нормальными — и это прекрасные новости. По правде говоря, это настолько прекрасно, что мне бы сейчас начать подпрыгивать (образно говоря, конечно) и звонить Ричарду с сообщением, что я выздоровела и готова вернуться на работу. Но я еще никому не сказала о своих невероятно хороших новостях, даже Бобу.

Я не понимаю причины собственной нехарактерной скрытности. Думаю, это потому, что я знаю: я еще не готова. Скорость чтения по-прежнему намного, намного ниже, чем была, и если раньше я обычно пробегала текст глазами, то теперь я так делать не рискую. Я читаю каждое слово, что очень хорошо для точности, но убийственно для скорости и эффективности. Читаем, двигаемся влево, «дзынь», вниз, читаем. Этот метод действует, однако процесс трудоемок и громоздок, и с такой скоростью чтения я ни за что не смогу осилить дневной объем почты и бумаг в «Беркли». Моя работа и так занимает семьдесят-восемьдесят часов в неделю, на полной скорости. Там нет возможности действовать медленнее. Так что объявлять о возвращении было бы преждевременным. Мудрее промолчать.

Но истинная причина, по которой я медлю раскрывать свое читательское выздоровление миру, по моим ощущениям, коренится не в разумной осторожности или страхе, что я не угонюсь и не справлюсь. И уж точно не в скромности или стремлении к таинственности. На самом деле обычно я вполне беззастенчиво хвастаюсь своими успехами почти до невыносимости — особенно Бобу, который всегда рад о них слышать. Но сейчас я не хочу никому рассказывать, и пока это так, я буду уважать свои инстинкты и подержу эти прекрасные новости при себе.

Я дочитываю раздел бизнеса и переворачиваю последнюю страницу газеты. Победа! «Ага, кроме „Спорта“, „Стиля“ и книжного обозрения». Цыц. «Сомнительный повод для гордости». Цыц. «Это заняло у тебя семь дней! Ты должна прочитывать ее за одно утро». Цыц, цыц и цыц! Я изгоняю доаварийную себя из сознания и продолжаю наслаждаться великолепием момента. Я в Вермонте, на небе солнце, в доме тихо, и я дочитала воскресную «Нью-Йорк таймс». Я улыбаюсь своим лыжам, желая с кем-нибудь разделить торжество. Честное слово, лыжи улыбаются в ответ. Единственное, чего не хватает в этот момент, — горячего кофе. Где мама? Она уже должна была вернуться.

Не в состоянии прождать лишнюю минуту без кофеина в каком угодно виде, подбодренная уверенностью от моего прогресса как читателя, я решаю дойти до холодильника за диетической колой. Если Боб полагает, что я способна проехать шестьсот метров по вертикали лыжной трассы, тогда я должна быть способна пройти несколько метров по горизонтали до кухни, разве нет? Я беру ходунки, и мы на пару ковыляем несколько шагов от обеденного стола до холодильника. Я нахожу ручку на дверце, расположенную слева и даже не помеченную ярким скотчем. Так, пока полет нормальный. Я отпускаю ходунки и хватаюсь за ручку — получилось. Тяну дверцу на себя, но поскольку стою прямо перед холодильником, то мне удается только себя ударить. Я закрываю дверцу. Сначала нужно передвинуться. Влево. Пользуясь ручкой холодильника как поручнем, я двигаюсь вбок достаточно, чтобы дверца могла открыться, и снова тяну.

Но между больничными поручнями и ручками холодильника есть важное отличие: поручни не двигаются. Я могу на них опираться, балансировать, толкать и тянуть, налегая всем весом, но поручень (как и Боб в большинстве споров) не сдвинется ни на дюйм. С ручкой холодильника, когда дверь открыта, все иначе. Я понимаю, это очевидный факт, но прежде я никогда не проверяла его физически и потому не учитывала его важность, пока не потянула за ручку.

Дверца открывается, мои рука и тело двигаются вместе с ней, и я неожиданно отклоняюсь от пояса в сторону, чувствуя себя по-прежнему привязанной, — каждый мускул в моей вытянутой руке дрожит от неудобства. Глядя вниз, на пол, и изо всех сил цепляясь за ручку, собираю все силы тела и ума и пытаюсь выпрямиться, но переоцениваю необходимое усилие и в итоге слишком отклоняюсь обратно и захлопываю дверцу. Я пробую снова, и получается ровно то же самое. Я пробую снова и снова. Я наклоняюсь и возвращаюсь обратно. И всякий раз, как я наклоняюсь и открываю дверцу, ловлю дразнящий блеск серебристых банок с диетической колой на верхней полке. Затем я отшатываюсь назад, дверца захлопывается, и банки исчезают.

Вспотев и задохнувшись, я решаю на минутку перевести дух. Несмотря на серьезность, с которой я выполняю это задание, меня душит хихиканье. Боже правый, я стала Лаверной Де Фацио[3]. Ладно, Сара, давай. Должен быть способ прорваться внутрь.

На этот раз, потянув за ручку, я делаю быстрый шажок и двигаюсь вперед. Это не дает мне отклониться, но теперь я зажата между дверцей, за которую по-прежнему держусь, и полками внутри холодильника. Не идеально, но уже прогресс. Теперь пять банок диетической колы прямо у меня перед лицом.

Из-за позы, в которой стою, я не уверена, что могу отпустить ручку и не упасть на пол. Притом что никого нет дома, я не хочу так рисковать. Так что остаются либо моя левая рука, либо бюст. Края полок холодные и врезаются мне в левое плечо, локоть и запястье, что неприятно, но это и удачно, потому что сенсорная стимуляция позволяет осознавать наличие у себя левой руки и кисти. Но когда я посылаю своей замерзшей левой руке просьбу: «Дорогая левая рука, пожалуйста, поднимись и возьми колу», — она не двигается. Она придавлена к полкам. Я пытаюсь высвободить ее, чуть сильнее потянув за ручку, но тут же начинаю отклоняться назад вслед за правой рукой. С некоторым усилием возвращаюсь обратно, думаю, думаю и ни к чему не прихожу. «Хорошая попытка, Лаверна. Теперь-то ты точно влипла».

Я смотрю на банки с колой: они в считаных дюймах от моего носа и все же так далеки. Пытаюсь придумать план, как или достать колу, или выбраться из холодильника (или, если честно, и то и другое), и ухитряюсь заметить позади банок пакет. Это пакет с кофе! Мы не забыли его привезти! Боже мой, как же Боб его там не увидел?

Это меня прямо-таки сводит с ума. Боб никогда не был асом в поисках в холодильнике. Вот типичный пример (когда он лезет искать, я всегда сижу в другой комнате):

— Сара, у нас есть какой-нибудь кетчуп?

— На верхней полке!

— Я его не вижу!

— Рядом с майонезом!

— Я не вижу никакого майонеза!

— Посмотри на дверце!

— Его нет на дверце!

— Проверь все!

В конце концов я слышу, как холодильник пищит, что дверца открыта слишком долго, и решаю, что пришло время всех спасать. Иду к холодильнику, где по-прежнему безуспешно роется Боб, секунду смотрю на верхнюю полку, протягиваю руку, беру кетчуп (который стоял рядом с майонезом) и вручаю мужу. У него как будто синдром игнорирования холодильника. Но, учитывая то, что он мне устроил сегодня утром, ему необходимо пойти на какую-нибудь реабилитационную программу.

Когда мне надоедает воображать нотации и подтрунивания, которым подвергнется Боб, когда приедет домой, я ухмыляюсь, восхищенная и гордая собой. Я нашла пакет с кофе! Я могу воспользоваться «Импрессой»! «Ага, только ты — тридцатисемилетняя женщина — тетка, застрявшая в холодильнике». Цыц.

У меня появилась новая миссия. Теперь моя цель — не какая-то жалкая холодная банка диетической колы, а святой кофеиновый грааль — горячий свежесваренный латте. Время сделать шаг вперед, Сара. Давай. Ты отучилась в Гарвардской школе бизнеса. Реши эту проблему.

Я наклоняю голову вперед и нацеливаюсь сшибить банки, до которых мне больше нет дела, как будто моя голова — шар в боулинге, а банки — кегли. Я сшибаю их все с двух попыток — приличный удар. Затем я вытягиваю шею как можно дальше и хватаю зубами пакет с кофе. Есть!

Теперь выбраться. Я решаю, что нужно отступить назад. Звучит-то просто, но нет никакой уверенности, что так и получится. Я не шагала назад со времен до аварии. Подозреваю, хождение назад физио- и трудотерапевты в «Болдуине» не расценивают как необходимый навык. Они явно не предвидели, что один из их пациентов застрянет в холодильнике, держа в зубах пакет с кофейными зернами. Надо будет сказать Хайди, что этот навык обязательно нужно добавить в схему реабилитации.

Итак, я отступаю назад правой ногой, но прежде чем успеваю хотя бы подумать, что делать дальше, инерция движения назад побуждает меня качнуться наружу. Дверца распахивается слишком быстро, и моя рука соскальзывает с ручки. Я падаю назад и ударяюсь затылком о плитку пола.

Я уже столько раз падала, что само падение меня даже не расстраивает. Боль, шишки, синяки, унижение — я научилась встречать их всей грудью (буквально и фигурально). Все они — часть восхитительного ежедневного опыта жизни с синдромом игнорирования левой стороны. Расплакаться меня заставляет не падение.

Я плачу потому, что в полете разжала зубы и уронила пакет, а он, ударившись о плитку, открылся и рассыпал драгоценные кофейные зерна по всему полу. Я плачу потому, что не могу пройти несколько метров по горизонтали до холодильника и достать себе диетическую колу. Я плачу потому, что не могу сама съездить в «Би-энд-Си», и потому, что хотела бы сейчас кататься на лыжах с Бобом. Я плачу потому, что так и буду валяться на полу, пока меня кто-нибудь не спасет.

Предаваясь жалости к себе на полу, я забыла, что Линус спит, и мои скорбные завывания его будят. Теперь он плачет вместе со мной.

— Прости, малыш! — кричу я ему на второй этаж. — Не плачь! Все в порядке! Бабушка скоро приедет домой!

Но фальшиво-уверенный утешительный звук материнского голоса с другого этажа — не то, чего хочет Линус. Он хочет маму. Он хочет, чтобы мама поднялась на второй этаж и взяла его на ручки. А я не могу. И я плачу.

— О господи, что случилось? — слышу я голос матери.

— Со мной все в порядке, — рыдаю я.

— Ты ушиблась?

Теперь она стоит надо мной с пенопластовым стаканчиком в руке.

— Нет. Сходи принеси Линуса. Я в порядке.

— Он может подождать минутку. Что случилось?

— Я пыталась достать кофе.

— Я привезла тебе кофе. Почему ты не подождала меня?

— Ты ездила слишком долго.

— Ох, Сара, ты всегда такая нетерпеливая, — укоряет мама. — Давай тебя поднимем.

Она тянет меня за руки, усаживая, и разгребает зерна на полу, освобождая себе место. Потом садится рядом со мной и вручает стакан с кофе.

— Он не из «Би-энд-Си», — говорю я, не найдя логотипа на стакане.

— «Би-энд-Си» закрыто.

— В воскресенье?

— Совсем. Там пусто и в окне табличка «Сдается».

— А это откуда? — спрашиваю я.

— С заправки.

Я отпиваю глоток — кофе отвратительный — и снова начинаю плакать.

— Я хочу быть в состоянии сама сварить себе чашку кофе, — рыдаю я.

— Я знаю. Я понимаю, что ты этого хочешь.

— Я не хочу быть беспомощной, — признаюсь я и рыдаю еще громче, услышав слово «беспомощной» из собственных уст.

— Ты не беспомощна. Тебе просто нужна некоторая помощь. Это не одно и то же. Ну вот, давай я тебе помогу встать.

— Почему? Почему ты мне помогаешь?

— Потому что тебе это нужно.

— Почему ты? Почему сейчас? С чего тебе хотеть помогать мне сейчас?

Мать берет у меня стакан и заменяет его своей рукой. Она сжимает мою ладонь и смотрит в глаза с твердой, спокойной решимостью, какой я у нее никогда раньше не видела.

— Потому что я хочу снова присутствовать в твоей жизни. Я хочу быть твоей матерью. Мне очень жаль, что меня не было с тобой, пока ты росла. Я знаю, что тогда не была тебе матерью. Я хочу, чтобы ты меня простила и позволила помогать сейчас.

«Абсолютно невозможно, ни за что! У нее был шанс, и она бросила тебя. Как насчет всех этих лет, когда ты в ней нуждалась? Где она была тогда? Она слишком эгоистична, слишком поглощена собой. Она опоздала. Ты не можешь ей доверять. У нее уже был шанс, и она его упустила».

Цыц.

— Да ладно, — говорю я с полным ртом зубной пасты, — оставайся.

Мы с Бобом в нашей ванной. Я стою, наклонившись над раковиной, и готовлюсь ко сну. Боб ждет за моей спиной, готовясь ехать обратно в Велмонт. Кроме того, он надзирает за тем, как я чищу зубы, — точно так же, как несколько минут назад наблюдал за Чарли и Люси.

Детям невозможно доверить чистить зубы без родительского надзора. Чарли отправится в ванную и забудет, зачем пришел. Он будет рисовать на стенах мелками для ванны или превратит рулон туалетной бумаги в необратимую груду на полу, или начнет Третью мировую войну с сестрой. Люси никогда не забывает, зачем ее сюда послали, но она хитрюга: намочит зубную щетку, вернет ее в подставку, а следующие двадцать минут проведет, строя всевозможные гримасы перед зеркалом и разговаривая со своим отражением. Так что не стоит отправлять их в ванную одних и надеяться в результате хоть на какую-то зубную гигиену.

Мы не даем им отвлекаться словесными напоминаниями: «Почисти верх. Пройдись обратно. Это было слишком быстро, ты не все прочистил». Иногда мы поем «Ярко, звездочка, сверкай», и они чистят зубы, пока песенка не закончится. А Боб завершает процесс нитью.

Теперь моя очередь. Мне тоже нельзя доверять чистить зубы без надзора. Сейчас слишком ранний вечер, чтобы готовиться ко сну, но Боб хочет, чтобы я все закончила до того, как он уедет.

— Я не могу, — говорит он. — Ты не чистишь левую сторону.

Глядя на свое лицо в зеркале, я начинаю бешено возить щеткой во рту, надеясь случайно встретиться с левой стороной. Бог свидетель, я не могу попасть туда намеренно. Если только я не концентрируюсь совсем уж сильно, то совсем не осознаю, что левая сторона моего лица существует, а в конце дня ужасно трудно хорошо сконцентрироваться на чем-либо.

Вне зависимости от времени суток отсутствие левой стороны лица создает менее чем желательные последствия. Иногда у меня течет слюна из левого уголка рта, и я не подозреваю об этом, пока кто-нибудь (мама) не вытрет меня салфеткой или Линусовым слюнявчиком. Если струйка слюны, стекающая по подбородку, сомнительно выглядит даже на Линусе, то и меня она наверняка не красит.

К тому же я теперь обзавелась склонностью незаметно для себя накапливать комки частично пережеванной пищи между зубами и щекой с левой стороны, как бурундук, запасающий орехи на зиму. Это не только отвратительно выглядит, но и создает опасность поперхнуться, так что мать несколько раз в день устраивает мне «бурундучный тест». Поймав меня на скопидомстве, она или вычищает пищу пальцем, или дает мне стакан воды и просит прополоскать рот и сплюнуть. В любом случае решение так же отвратительно, как и проблема.

И у меня осталась дорогая коллекция косметики, которая больше не видит света дня. Тушь, подводка и тени на один глаз, румяна на щеке и губы, накрашенные рубиново-красным только справа, вызывают у всякого заметный ужас. Я попросила Боба накрасить меня только один раз и в результате выглядела так, будто собралась прогуляться в район красных фонарей. Поскольку выбор мой, видимо, сузился до городской сумасшедшей или проститутки, я решила, что всем будет лучше, если я стану держать свою косметику в ящике комода.

Итак, нет нужды уточнять, что чистка зубов слева — не тот вид спорта, где я могу рассчитывать на золотую медаль. Боб, как всегда, заставляет меня сначала сделать герлскаутскую попытку, а потом чистит мне зубы сам. Я шарю ощупью, случайно тыкаю себя щеткой в горло и давлюсь. Сгибаюсь над раковиной, отплевываюсь и передаю щетку Бобу.

— Кто-нибудь еще собирается выходить? — спрашиваю я.

— Сомневаюсь. Может, Стив и Барри.

Руководство компании мужа сообщило всем в канун Рождества, что фирма закрывается на неделю между Рождеством и Новым годом — вынужденный неоплачиваемый отпуск для всех сотрудников, попытка уменьшить издержки во время ежегодной вялой даже в отсутствие кризиса праздничной бизнес-недели. Судя по тому, что Боб мне рассказывал, Стив и Барри — ненормальные трудоголики, даже по нашим стандартам. Стив брезгует своей женой, детей у них нет, а Барри в разводе. Конечно, они выйдут на работу, больше-то им нечего делать.

— Это глупо. Оставайся. Устрой себе недельный отпуск. Катайся с детьми, смотри кино перед камином со мной. Спи, отдыхай, расслабляйся.

— Я не могу. У меня тонны дел, и это идеальный шанс их доделать. Перестань говорить, тогда я смогу почистить тебе зубы.

Из-за сокращения у Боба мало подчиненных, и он выполняет работу трех других сотрудников плюс собственную. Я поражаюсь, как ему удается все это делать, но беспокоюсь, что это не пройдет для него бесследно. Кроме времени, которое Боб посвящает помощи мне и детям по утрам перед школой и по вечерам перед сном, и нескольких часов собственно сна, он не занимается ничем, кроме работы, легко устраивая себе восемнадцатичасовые рабочие дни. Он жжет свечу с обоих концов, и я боюсь, что в какой-то момент от него не останется ничего, кроме лужицы воска.

Я поднимаю правую руку, сигнализируя, что мне надо сплюнуть.

— Значит, ты едешь работать бесплатно, вместо того чтобы провести неделю с нами, — констатирую я.

— Я бы очень хотел остаться, Сара, но мне нужно сделать все, что могу, чтобы удержать компанию и работу на плаву. Ты же понимаешь, это необходимо.

Каждый раз, как мать приносит домой почту и я вижу белые конверты, лежащие грудой на кухонной стойке, пугающая темная яма внутри меня становится глубже и страшнее. Даже при условии, что Боб сохранит свою работу и зарплату, если я не вернусь на работу, получается, что мы живем не по средствам. Счета продолжают приходить, как безжалостный зимний буран, и нас начинает ими заваливать. А если Боб потеряет работу, не присмотрев другую, прежде чем я смогу вернуться в «Беркли», нам придется делать весьма неприятный, даже жуткий выбор. Сердце начинает выпрыгивать у меня из груди, уже зная то, что мой ум не решается вообразить.

— Я знаю, я понимаю. Я просто хотела бы, чтобы ты мог остаться. Когда мы в последний раз проводили неделю отпуска вместе? — спрашиваю я.

— Не помню.

Мы не были в недельном семейном отпуске и не ездили никуда вдвоем без детей с тех пор, как Люси была совсем крошкой. Когда я могла взять неделю, не мог Боб, и наоборот. Чаще всего мы выбирали дни отпуска по крохам и по поводам, которые никак нельзя было считать праздниками: обычно когда Эбби уезжала или звонила, что заболела. За исключением этого года, когда я истратила весь отпуск, сидя на кровати в чудесном курортном отеле «Болдуин», я никогда не использовала все положенное мне в год время. И Боб свой отпуск тоже никогда целиком не выбирает. А ведь отпуск не переходит на следующий год: если мы им не воспользовались, он сгорает навсегда.

Впервые это поведение поражает меня своей абсолютной неправильностью. Наниматели предлагают платить нам, чтобы мы пять недель в год проводили вместе, не за столом, на совещаниях и в дедлайнах, и каждый год мы обычно говорим: «Спасибо, мы лучше поработаем». Что с нами не так?

— Ты уверен? Компания не может развалиться или спастись за эту неделю, иначе они бы не закрылись. Ты вымотан. Оставайся. Покатайся на лыжах, отдохни. Неделя отпуска точно пошла бы тебе на пользу.

— Открывай, — говорит Боб, наматывая на пальцы зубную нить. Кажется, он ужасно доволен, что может меня заткнуть.

Я подчиняюсь, и он начинает чистить мне зубы нитью. Этого я никак не могу сделать. Пожалуй, мне было бы проще натренировать большой палец правой ноги, чтобы удерживать один конец нити и правой рукой в это время чистить зубы, чем пытаться включить в этот процесс левую руку. Но даже ради здоровья своих зубов я не хочу выглядеть как шимпанзе. И слава богу, что Боб делает это за меня, иначе я бы, наверное, обеззубела годам к сорока.

Я смотрю в его глаза, сосредоточенные на моей ротовой полости. До того как выписаться из «Болдуина», я плакала всякий раз, представляя, что Бобу придется заботиться обо мне вот так. Я оплакивала воображаемую потерю нашего равного партнерства, рыдала над досадным бременем, насильственно возложенным на него как на моего опекуна и сиделку, и была совершенно обескуражена нашей печальной участью. Но теперь, видя, как он заботится обо мне, я не чувствую ничего из того, что тогда воображала. Я смотрю на спокойную и нежную сосредоточенность мужа, и мое сердце переполняется теплой и благодарной любовью.

— Не могу, детка, мне очень жаль. Я вернусь в конце недели.

Доаварийная «я» киваю, полностью понимая, что ставка сейчас жизнь-или-смерть. Боб делает ровно то, что сделала бы я. Но я больше беспокоюсь о нем, чем о его работе, и вижу то, чего не замечает доаварийная «я»: что он и его работа, вообще-то, существуют отдельно друг от друга.

Покончив с моими зубами, идем в постель. Боб достает из шкафа мою пижаму.

— Руки вверх, — командует он тем же веселым игровым тоном, каким мы оба разговариваем с детьми.

— Как у меня получилось? — спрашиваю я, не зная, подчинилась ли команде левая рука.

— Сама мне скажи.

Он стучит по моему браслету с подвесками, и я слышу звяканье где-то возле бедра, а не над головой. Я не удивлена: когда я командую обеим рукам, ладоням или ногам сделать что-то одновременно, все выглядит так, будто стороны соревнуются и правая сторона всегда выигрывает. Когда мой мозг слышит «руки вверх», стреляет пистолет, и правая рука бежит к финишу, пока левая, зная, что это далеко за пределами ее возможностей, не пытается подвинуть за линию старта даже ноготь, застыв на месте и восхищаясь фантастическими способностями правой.

«Давай, левая рука, ВВЕРХ!»

Я воображаю, как моя левая рука отвечает голосом, похожим на Иа-Иа: «Зачем беспокоиться? Ведь правая рука уже там». Вот бы моя левая сторона осознала, что здесь не соревнование.

Боб стягивает с меня свитер без пуговиц через голову, вниз по левой руке, и снимает. Потом тянется мне за спину, чтобы расстегнуть бюстгальтер. Он никогда не медлил ни секунды, расстегивая мои лифчики, когда мы только встречались, но теперь они его озадачивают. Полагаю, все дело в мотивации. Пока Боб возится с крючками, его щека оказывается рядом с моей — и я целую мужа. Это не просто поцелуйчик, не поцелуй типа спасибо-что-почистил-мне-зубы и не один из наших торопливых вежливых прощальных поцелуев. Все мои желания — выздороветь, вернуться на работу, желание, чтобы Боб остался и чтобы он понял, как я люблю его, — в этом поцелуе. Он отвечает мне, и, клянусь, я чувствую его поцелуй даже пальцами левой ноги.

— Ты же не собираешься соблазнять меня остаться? — спрашивает Боб.

— Ты же не останешься, — говорю я и снова его целую.

Уже без всяких сложностей он снимает с меня лифчик, помогает мне лечь и стягивает с меня штаны и трусы. Потом раздевается сам и ложится на меня сверху.

— Мы уже давным-давно этим не занимались, — говорит он.

— Я знаю.

— Я беспокоюсь, что могу сделать тебе больно, — говорит Боб, гладя меня по волосам.

— Главное, не колоти меня головой об изголовье, и со мной все будет в порядке, — улыбаюсь я.

Боб смеется, выдавая, насколько нервничает. Я обхватываю его за шею и притягиваю к себе для еще одного поцелуя. Его обнаженная грудь, широкая, сильная и гладкая, так приятно лежит на моей. И так приятна тяжесть его тела поверх моего! Я и забыла, как люблю чувствовать его тело на своем.

Я не думала об этом до того, как поцеловала Боба, но даже в этой самой пассивной из поз мне нужно активно пользоваться левой стороной. Моя правая нога обхватывает тело Боба, но левая так и лежит на кровати — безжизненная груда плоти, не возбужденная ни на йоту, — и моя асимметрия мешает попасть, так сказать, в борозду. И хотя я с большим интересом опробую все виды дурацких реабилитационных инструментов и техник на чтении, ходьбе и еде, я отказываюсь допускать всевозможные красные закладки, оранжевый скотч, ходунки и терапевтические секс-подпорки в нашу спальню. Я хочу заниматься нормальным сексом со своим мужем. Ну, пожалуйста!

— Извини, я не могу найти левую ногу, — говорю я, внезапно охваченная желанием, чтобы она была протезом и я могла просто отстегнуть эту бесполезную штуковину и швырнуть на пол.

— Все хорошо, — отвечает Боб.

Мы ухитряемся продолжать, и я замечаю, что Боб поддерживает мою левую ногу под колено, компенсируя движение, это напоминает, как он держал мою ногу, когда пришло время тужиться во время рождения наших детей. Мое сознание уплывает в воспоминания о родах — схватках, эпидуральной анестезии, подставках для ног, эпизиотомии. Ловлю себя на этом и вырываюсь, осознав, что такие образы совершенно неуместны и противопоказаны тому, чем я занимаюсь.

— Прости, моя нога такая волосатая, — говорю я.

— Ш-ш-ш.

— Извини.

Боб целует меня, возможно, чтобы заставить замолчать, и это срабатывает. Все посторонние назойливые мысли растворяются, и я таю в его поцелуе, под его весом, от того, какой он приятный на ощупь. Это, может быть, и не безупречно нормальный секс, но вполне нормальный. И на самом деле безупречный.

Потом Боб одевается, помогает мне облачиться в пижаму, и мы снова ложимся рядышком.

— Я скучаю по этому с тобой, — говорит он.

— И я.

— Как насчет свидания перед пылающим камином, когда я вернусь?

Я расплываюсь в улыбке и киваю. Боб смотрит на часы.

— Пора ехать. Хорошей тебе недели. Увидимся в субботу, — говорит он, целуя меня.

— Приезжай в пятницу.

— Я буду здесь первой пташкой субботнего утра.

— Возьми в пятницу выходной. Приезжай утром в пятницу.

— Не могу. Мне правда нужно поработать.

Но Боб сделал малюсенькую паузу перед словами, и я понимаю: в его броне появилась щель.

— Давай на пальцах, — предлагаю я.

Мы смотрим друг на друга долгую секунду, оба вспоминая, что случилось после нашей предыдущей игры.

— Ладно, — отвечает он и приводит меня в сидячее положение лицом к себе.

Мы оба поднимаем кулаки.

— Раз, два, три, старт! — командую я.

Бумага Боба оборачивает мой камень. Я проигрываю. Но Боб не радуется своей победе.

— Возьму полдня в пятницу. И приеду пораньше вечером, — говорит он.

Я тянусь к руке Боба, привлекаю его к себе и заключаю в крепкое однорукое объятие:

— Спасибо.

Он укладывает меня под толстое флисовое одеяло и нижнее стеганое.

— Тебе хорошо? — спрашивает он.

Еще не время спать, но я не против лечь пораньше. Я отсыпалась с тех пор, как вернулась домой из «Болдуина», по меньшей мере девять часов каждый день и час-другой дневной дремы, и мне это ужасно нравится. Впервые за многие годы, сколько себя помню, я не чувствую усталости, просыпаясь утром.

— Да. Пожалуйста, поезжай осторожно.

— Я осторожно.

— Я люблю тебя.

— И я тебя. Сладких снов.

Я слушаю, как Боб уходит, а потом смотрю, как лучи фар пробегают по стенам спальни, когда он трогается и уезжает. Сейчас больше восьми часов, но я различаю ветки и стволы кленов и сосен за окном, угольно-черные силуэты на бархатно-синем небе. Должно быть, сегодня яркая луна. Сомневаюсь, что во всем Кортленде найдется хоть один фонарь.

Боб оставил дверь спальни приоткрытой — возможно, чтобы мама могла услышать, если мне понадобится помощь. Свет пламени, все еще горящего в камине, пляшет в щели. Я слушаю щелканье и потрескивание дров, уплывая в серые тени сна.

Сейчас утро понедельника, и моя мать убирает посуду после завтрака. Я завтракала овсянкой с кленовым сиропом и клубникой и латте, а дети и мама ели омлет, бекон, английские маффины, запивая апельсиновым соком. Моя мать твердо уверена в необходимости горячего плотного завтрака, что для меня новость. Я выросла на шоколадных хлопьях, печенье «Поп-тартс» и молочном «Гавайском пунше».

С тех пор как вернулась домой из «Болдуина», я многое узнала о своей матери. Она еще верит в молитву перед едой, что дома надо ходить в тапочках и носках, а не в туфлях или босиком, что все постиранное белье нужно гладить, включая полотенца и нижнее белье, что каждый должен проводить на воздухе по крайней мере пятнадцать минут в день независимо от погоды, что у детей слишком много «барахла» и они слишком много смотрят телевизор, что Боб — хороший парень, но «доработается до ранней могилы» и что у Бога есть план. За исключением навязчивой глажки, я соглашаюсь с ее представлениями и образом жизни (даже если сама я так не жила) и поражаюсь, насколько мы похожи.

Но во всем, что я узнаю о матери, очень мало проявляется то, во что она верит в отношении меня, кроме веры, что мне нужна ее помощь. Я обнаруживаю, что сама хочу знать больше, и ищу какие-то намеки, не в силах спросить, как будто вернулась в начальные классы старшей школы и, неловко молча, пялюсь на затылок Шона Келли в «домашней комнате» и гадаю, нравлюсь ли я ему. Верит ли моя мать, что я хорошая женщина? Хорошая мать? Гордится ли она мной? Верит ли она, что я полностью выздоровею? Вот бы узнать.

И чем больше я узнаю, тем больше вопросов возникает, особенно о прошлом. Где была эта женщина во времена моего детства? Где были мои правила, горячая еда и выглаженная одежда? Интересно, знает ли она, сколько часов я провела с «Семейкой Брэди», сколько ужинов из бутербродов с колбасой и майонезом съела одна перед телевизором, без молитвы, пока она сидела, затворившись в своей комнате, а отец работал в ночную смену на пожарной станции? Почему ей было недостаточно меня? Вот бы узнать.

Прогноз погоды в Маунт-Кортленде сегодня утром обещает сильный ветер, и все подъемники закрыты. Хотя это и не должно отразиться на Чарли и Люси, которые катаются на трассах для новичков, мы решили сегодня залечь на дно и остаться дома. Я думала, что они захотят смотреть кино или играть в видеоигры, поскольку не занимались этим с пятницы, как мы уехали, но оба хотят пойти во двор поиграть.

— Лыжные костюмы, шапки, варежки, ботинки, — говорю я, пока они бегут наперегонки в прихожую.

— А где пляжные штуки? — вопит Чарли, имея в виду коробку с совками, ведерками и формочками, так же подходящими для игр в снегу, как и в песке.

— Все уже на улице, — кричит в ответ моя мать. — Чарли! Стой! Твои витамины!

Он шуршит и топает в комбинезоне и ботинках в кухню и послушно глотает свою концерту.

— Молодец. Беги теперь, — говорит мама.

Мы смотрим на них в венецианское окно. Люси, нацепившая поверх куртки, как рюкзак, крылышки феи, одни из множества, собирает палочки в красное ведерко. Чарли отбегает ближе к лесу и начинает кататься по снегу. Тем временем Линус бродит вокруг кофейного столика в гостиной, все еще в длинной пижаме, сталкивая и раздвигая магнитные вагончики.

— Я на несколько минут вынесу Линуса на улицу подышать свежим воздухом, — говорит мать.

— Спасибо.

Она садится в кресло рядом со мной, справа от меня — ее любимая позиция, чтобы я точно ее видела. Берет кружку с травяным чаем и открывает журнал «Пипл». Передо мной вчерашняя «Нью-Йорк таймс». Я ищу страницу С5 с продолжением статьи, которую начала читать вчера на первой странице, — про затраты на Афганскую войну, — и не могу ее найти.

— Я знаю, что у тебя пунктик на воскресной «Таймс», но есть более простые пути узнавать новости и тренироваться читать.

— Но ты же не имеешь в виду, что журнал «Пипл» — это новости?

— Я просто говорю. За сегодня ты могла бы прочитать его целиком.

Она не понимает. Дело не в том, чтобы читать что попало или найти легкий путь. Дело в том, что я читаю обычно, в нормальном состоянии. Чтение воскресной «Таймс» — способ вернуть прежнюю жизнь.

— Но из газеты ты же ничего не узнаешь об Анджелине Джоли, — глупо ухмыляясь, говорит мать.

— Как-нибудь переживу, — отвечаю я.

Все еще улыбаясь своей маленькой шутке, мать открывает прозрачную пластиковую таблетницу, высыпает в ладонь кучку белых и желтых пилюль и глотает их по очереди, запивая каждую глотком чая.

— Это для чего? — спрашиваю я.

— Это? — переспрашивает она, встряхивая таблетницу. — Это мои витамины.

Я жду дальнейших объяснений.

— Это мои таблетки счастья. Антидепрессанты.

— А…

— Без них я — не я.

За все это время мне ни разу не пришло в голову, что у матери могла быть клиническая депрессия. Мы с отцом говорили друг другу и всем, кто спрашивал, что она все еще горюет, или занята на работе, или плохо себя чувствует сегодня, но никогда не произносили слово «депрессия». Я думала, что отсутствие интереса к тому, что осталось от ее семьи, ко мне, было ее собственным выбором. Впервые я обдумываю возможность иного расклада.

— Когда ты начала их принимать?

— Года три назад.

— Но почему ты не пошла к врачу раньше? — спрашиваю я, подозревая, что таблетки были ей нужны задолго до этого шага.

— Мы с твоим отцом об этом никогда не думали. Наше поколение не ходило к врачам из-за чувств. Обращались по поводу переломов, для операции или чтобы родить. Мы не верили в депрессию. Мы оба считали, что мне просто нужно время, чтобы погоревать, а потом я смогу нацепить на лицо улыбку и продолжать жить как прежде.

— И так не получилось.

— Да, не получилось.

При всем моем ограниченном опыте общения с матерью наши разговоры всегда скользили по поверхности и уходили в никуда. Такая малость — услышать, как мать говорит о том, что никогда не обсуждалось, что она не была счастлива и никогда не вернулась к прежней жизни! Но ее откровенное признание побуждает меня продолжать беседу, нырнуть глубже в обширный мутный пруд. Я делаю глубокий вдох, не зная, сколько еще остается до дна и на что я могу наткнуться по пути.

— И ты заметила изменения, когда начала принимать таблетки?

— Да, прямо сразу. Ну, через месяц или где-то так. Это было, как будто я существовала внутри темного грязного облака и наконец-то оно поднялось и уплыло прочь. Я снова захотела что-то делать. Я снова начала заниматься огородом. И читать. Я вступила в книжный клуб и в клуб «Красных шляп» и стала гулять по берегу каждое утро. Я захотела просыпаться утром и что-нибудь делать.

Три года назад. Чарли было четыре, а Люси — два. Боб все еще восторженно мечтал о своем проекте, а я работала в «Беркли» — писала отчеты, летала в Китай, утверждая успех и процветание компании-мультимиллионера. А мама снова занялась огородом. Я помню ее огород. И она читала и гуляла по пляжу. Но она не пыталась связаться со своей единственной дочерью.

— Пока я не начала принимать лекарства, я не хотела просыпаться по утрам. Я была парализована всякими «что, если». Что, если бы я внимательнее следила за Нейтом в бассейне? Он бы остался жив. Я была его матерью, и я его не защитила. Что, если бы что-то случилось с тобой? Я недостойна быть твоей матерью. Я недостойна жить. Я молила Бога дать мне умереть во сне каждую ночь почти тридцать лет.

— Это был несчастный случай. Ты была не виновата, — говорю я.

— Иногда я думаю, что твой несчастный случай — тоже по моей вине.

Я изумленно таращусь на мать, не понимая, что она может иметь в виду.

— Я привыкла молиться Богу о поводе снова появиться в твоей жизни, поводе снова познакомиться с тобой.

— Мам, ну пожалуйста, Бог треснул меня по башке и отобрал левую сторону вовсе не для того, чтобы ты появилась в моей жизни.

— Но я в твоей жизни, потому что тебя треснуло по башке и левая сторона всего пропала.

«У Бога есть план».

— Знаешь, ты могла просто мне позвонить.

И не припутывать сюда Господа Бога и травму головы с тяжелыми последствиями.

— Я хотела. Я пыталась, но каждый раз, когда бралась за телефон, застывала, не закончив набирать номер. Я не могла придумать, что сказать, чтобы этого было достаточно. Я боялась, что ты, наверное, меня ненавидишь, что уже слишком поздно.

— Я тебя не ненавижу.

Эти слова вырываются из моего рта без сознательного размышления, как будто я произнесла стандартный вежливый ответ, что-то вроде «хорошо», когда кто-то спрашивает: «Как дела?» Но в следующие молчаливые мгновения я осознаю, что эти слова — правда, а не просто услужливость голосового аппарата. В сложной паутине не столь уж приятных чувств по поводу моей матери ни одна нить не спрядена из ненависти. Я изучающе смотрю на мать и замечаю ощутимые перемены в ее настроении, как будто базовый уровень нервной тревожности вдруг уменьшился. Не совсем исчез, но значительно снизился.

— Мне так жаль, что я подвела тебя, Сара. Я живу с такими сожалениями! Потому что не следила за Нейтом внимательнее, не прибежала к нему до того, как было слишком поздно, пропустила все эти годы, когда должна была поддерживать тебя, не начав пить антидепрессанты раньше. Вот бы фармацевтические компании сделали таблетку от сожалений!

Я принимаю и разделяю это искреннее желание и изучаю лицо матери: тревожные морщины, куда больше похожие на тревожные траншеи, прорытые между бровями и поперек лба, печаль в глазах, сожаление, вытравленное в каждой черточке. Будущее рецептурное средство, одобренное ФДА, — не лекарство от ее боли. Моей матери не нужна еще одна таблетка в таблетнице. Ей нужно прощение — мое прощение. И хотя «я не ненавижу тебя» и «ты была не виновата» получились честными и прямыми, я знаю, что они — в лучшем случае паллиативы. «Она не уродина» не равно «она красавица», а «он не глуп» не то же самое, что «он умен». Лекарство моей матери от сожалений всей жизни заключается в словах «я прощаю тебя», которые должна произнести я, и только я. Я интуитивно это знаю, но какая-то часть меня, прежняя, уязвленная и нуждающаяся в собственном чудесном исцелении, противится подобному благородству и не позволяет словам прощения появиться на моих устах. И, кроме того, прежде чем я смогу их произнести, они должны проделать долгий путь из моей головы к сердцу, чтобы приобрести искренность, необходимую для лечебного эффекта.

— Мне тоже очень жаль, — говорю я взамен, зная, что сожаления маленькой сестры наверняка должны казаться ничтожными по сравнению с материнскими — комочек пыли, лежащий на моих плечах, против целой планеты на ее. — Я все еще тоскую по нему.

— И я. Каждый день. И я все еще горюю. Но горе уже не поглощает меня целиком, как раньше. Теперь появилась радость. Я вижу немножко Нейта, когда он был малышом, в Линусе, и его много в тебе и Чарли. Это бальзам на мою душу — видеть, что частички его по-прежнему живы.

Я смотрю, как Линус возит дюжину вагончиков по краю кофейного столика. Мне было всего три, когда Нейт был в возрасте Линуса, и я недостаточно его помню, ни внешне, ни как личность, чтобы заметить сходство. Интересно, что видит моя мать? Я смотрю в окно и вижу Чарли, строящего поодаль снежную гору. Я помню Нейтово чувство большого приключения, его решительность и воображение. У Чарли все это есть. И у меня.

— А Люси? В ней ты видишь Нейта?

Люси все так же играет близко к дому. Ее варежки на земле, и она брызгает блестками на несколько гнезд, сделанных из прутиков, камешков и сосновых шишек — вероятно, домики для лесных фей, в которых она верит.

— Не-а. Эта прелестная маленькая штучка сама в себя пошла.

Мы обе смеемся. Мне нравится ее смех. Вот бы она добыла эти таблетки, когда я была маленькой, чтобы мне не пришлось узнавать звук смеха собственной матери в возрасте тридцати семи лет и ценой черепно-мозговой травмы! Я смотрю на ее таблетницу. До меня внезапно доходит, что она приняла намного больше лекарств, чем могут выписать при одной только депрессии. От чего еще она может лечиться? Вот бы узнать.

Сегодня четверг, и у всех чудесная каникулярная неделя. Правда, я провела первую пару дней тише воды ниже травы, осознав, что мы забыли привезти с собой из Велмонта «Уи». Я думала, что этот недосмотр непременно вызовет колоссальную катастрофу со слезами, вспышками гнева и, возможно, ночной посылкой от Боба, но дети про приставку даже не спросили. Чарли и Люси или играют на улице, или довольствуются «древними» играми в доме со мной и бабушкой — играми, в которых не требуется левая сторона, вроде «я еду на пикник», «я задумал животное» и «камень-ножницы-бумага» (даже дети всегда у меня выигрывают). Мама купила коробку пластилина двенадцати цветов, и мы все с удовольствием часами его раскатываем, лепим и разыгрываем спектакли. Линус уже успел попробовать пластилин на вкус.

Я не забыла привезти кружку с шариками Чарли, но они нам тоже не понадобились. При том, сколько времени дети проводят на улице, к концу дня они ужасно устают, и я счастлива подарить им час «Ника Джуниора»[4] перед сном совершенно бесплатно. И со вниманием у Чарли вроде бы было нормально всю неделю. Это можно списать на концерту, но мы с мамой думаем, что на него так благотворно повлияло большое количество неструктурированного времени на улице, отсутствие ограничений в виде стен и заборов или сидения в классе, физическая нагрузка и то, что не надо целыми днями бросаться от одного дела к другому.

Честно говоря, думаю, что и я получаю пользу от отсутствия графика и постоянной связи. Единственное, что я смотрю по телевизору всю неделю, это «Эллен». Я не заглядывала в бегущую строку Си-эн-эн, не смотрела никаких новостей и великолепно без них обхожусь. Конечно, я скучаю по работе, но не по тому дерганому ощущению, вызванному необходимостью весь день в любую секунду реагировать на очередной срочный телефонный звонок, тридцать неожиданных писем, приходящих, пока я на совещании, и любой непредвиденный кризис, который, несомненно, свалится мне на голову до шести часов вечера. Конечно, это увлекательно, но не менее увлекательно смотреть на семью оленей, переходящих лужайку на заднем дворе.

Сегодня утром мать повезла Чарли и Люси на гору на занятия, а Линуса захватила прокатиться. После долгих горячих просьб я разрешила Чарли переключиться с лыж на сноуборд. Вчера у него было первое занятие, и он совершенно влюбился в новый вид спорта. Катание на сноуборде теперь — самый класс, а я была объявлена самой классной мамой в мире за то, что позволила ему стать чертовски крутым сноубордистом.

Сегодня утром после завтрака Чарли оспаривал, причем довольно умело, разрешение пропустить занятие и покататься самостоятельно, но я сказала «нет». Мы с Бобом не умеем кататься на сноуборде, поэтому не сможем оказать ему никакую помощь на трассе (если предположить, что я вообще вернусь на трассу). Чарли нужно хорошенько вдолбить базовые навыки, и я почему-то уверена, что это занимает больше одного дня. Он заявляет, что уже всему научился и сегодняшнее занятие будет скучным, но у Чарли всегда больше уверенности, чем умения, и еще больше нетерпения, а я не хочу, чтобы он сломал себе шею. Тогда он попробовал надуться, но я не поддалась. Тогда он попытался перетянуть на свою сторону Люси, надеясь навалиться на меня всей шайкой и побороть, но Люси ее занятия нравятся. Она осторожна и общительна и предпочитает учиться под внимательным присмотром и с энергичной поддержкой и одобрением инструкторов. Когда Чарли наконец осознал, что получит или занятие, или ничего, он сдался, но отобрал у меня статус «самой классной в мире мамы». Что ж, по крайней мере, один-то день он у меня был.

Я сижу за кухонным столом, рисуя пейзаж заднего двора красками из чудесного художественного набора, который мать подарила мне на Рождество. Набор — это гладкий плоский деревянный чемоданчик снаружи, а внутри в нем ряды масляных красок, мелков, акрила, угольных карандашей и кисточек — пир цвета и возможностей для творчества. Я выдавила липкие лужицы титановых белил, ламповой сажи, желтого кадмия, ультрамариновой сини, жженой сиены, умбры, ализаринового красного и фталоцианинового зеленого на стеклянную палитру и смешала множество комбинаций своим нержавеющим мастихином. Некоторые сочетания получились просто грязью, но некоторые, будто по волшебству, превратились в новые цвета, поющие, играющие и живые.

Наш задний двор и сам по себе выглядит как картина маслом, так что им легко вдохновиться: покрытый снегом луг, обрамленный в отдалении кленами и соснами, за ними перекаты холмов, вверху синее небо, наш гараж, выкрашенный яркой красной краской, с позеленевшим старым медным петухом-флюгером на крыше. С тех пор как я держала в руках кисточку, прошли годы, но все легко возвращается ко мне, как катание на велосипеде (хотя катание на велосипеде, пожалуй, сейчас не лучший пример). С рисованием — секрет в видении. Дело в том, чтобы не сосредоточиваться на скоропалительных предположениях, обычно делаемых глазом и сознанием, и увидеть то, что на самом деле есть. Тут надо уделять внимание каждой детали. Я вижу небо — не просто голубое, а со множеством оттенков голубого, белого и серого: самое белое там, где оно касается холмов, а самое голубое там, где оно целует горнюю высь. Я вижу три разных тона красного на гараже, создаваемых солнечным светом и тенью и следами облаков, танцующих по холмам, словно закопченные привидения.

Я разглядываю свой холст и улыбаюсь, довольная тем, что у меня получилось. Ставлю кисточку в стеклянную банку из-под пикулей, к другим использованным кистям, и отодвигаю рисунок в сторону, чтобы он просох. Отпив кофе, уже холодного как лед, я отдыхаю, глядя на вид из окна. Через несколько минут устаю от двора и хочу заняться чем-нибудь еще. Мама должна скоро вернуться. Она попросила не шататься по дому, пока ее нет, и, хотя мне бы очень хотелось прилечь на диван, я хорошо выучила урок с того раза, как «шаталась» до холодильника. Я решаю ограничить свою дальнейшую активность тем, что можно сделать с того места, где сижу.

Воскресная «Таймс» лежит на столе, и до нее легко дотянуться. Я придвигаю ее к себе и начинаю пролистывать разделы, ища «Недельное обозрение». Вперемежку со сложенными страницами нахожу «Пипл» матери. Беру его и разглядываю обложку. Доаварийная «я» не может даже поверить, что я думаю об этом. А, ладно, какого черта. Давайте-ка посмотрим, чем там занимается Анджелина Джоли.

Я отодвигаю газеты и открываю журнал, беспечно разглядывая фотографии звезд и маленькие статейки о том, кого с кем видели. Я уже просмотрела пару страниц, когда в гостиную с Линусом на руках врывается мать, отдуваясь и тяжело дыша.

— С тобой все в порядке? — спрашиваю я.

— Он становится ужасно тяжелым, — отвечает мать.

Линус действительно тяжелый и формой и размерами похож на индейку с Дня благодарения, но на самом деле он слегка похудел с тех пор, как научился ходить. Мать ставит Линуса на пол, стягивает с него ботинки и расстегивает куртку. Затем испускает громкий кашляющий вздох и смотрит на меня. Ее лицо озаряется.

— Ага! — говорит она, поймав меня на горячем.

— Знаю-знаю.

— Разве это не здорово?

— «Здорово» — немного слишком сильно.

— Ой, да ладно, это же весело. Назови это порочным удовольствием. Нет ничего плохого в том, чтобы немного почитать для развлечения.

— Воскресная «Таймс» приносит мне удовольствие.

— Скажешь тоже! Выражение твоего лица, когда ты читаешь газету, еще мучительнее, чем у Чарли, выполняющего самое трудное домашнее задание.

— Правда?

— Да, ты выглядишь так, будто тебе сверлят зубы.

Хм, ну надо же.

— Но я не могу заменить «Нью-Йорк таймс» журнальчиком «Пипл». Мне все равно надо узнавать новости.

— Это прекрасно, но «Пипл» тоже может быть для тебя хорошей практикой. Вот, например, назови всех людей на этой странице, — говорит она, вставая у меня за плечом.

— Рене Зеллвегер, Бен Аффлек, эту девицу я не знаю, и Брэд Питт.

— Кэти Холмс, жена Тома Круза. Еще кто-нибудь есть?

Я снова вглядываюсь в страницу.

— Нет.

— Кто-нибудь рядом с Брэдом Питтом? — спрашивает мать игривым тоном, так что я понимаю, что ответом должно быть не «нет» или «да», а имя.

Не пытаясь найти, кто там, я решаю рискнуть и брякаю наугад:

— Анджелина.

— Не-а, — говорит мать, своим тоном побуждая меня сделать еще одну попытку.

Хм. Никого не вижу. Ладно. Смотрим влево, ищем лево, двигаемся влево. Я воображаю, как ищу свою красную закладку, хотя ее тут и нет. О господи! Смотрите-ка, вот он!

— Джордж Клуни.

Вот в жизни бы не поверила, будто что-то, пусть даже черепно-мозговая травма, может помешать мне его заметить.

— Да, получилась хорошая практика, — говорю я, глядя в улыбающиеся глаза Джорджа.

— Отлично, я горжусь тобой, — говорит мать.

Она никогда раньше не говорила мне, что гордится мной. Ни после окончания колледжа, ни после поступления в Гарвардскую школу бизнеса, ни по поводу моей впечатляющей должности, ни даже близко не столь впечатляющих, но все же достаточных родительских навыков. Она впервые говорит, что гордится мной, после прочтения журнала «Пипл». Пожалуй, это самый странный повод для родительской гордости.

— Сара, это прекрасно, — говорит мать, переведя взгляд на мой рисунок.

— Спасибо.

— Честно, у тебя талант. Где ты всему этому научилась?

— Прошла пару курсов в колледже.

— У тебя действительно здорово получается.

— Спасибо, — опять говорю я, наслаждаясь удовольствием на ее лице от того, что я нарисовала.

— Мне даже нравится, что левые стороны предметов отсутствуют или исчезают.

— Где?

— Везде.

Смотрим влево, ищем лево, двигаемся влево. Я нахожу правой рукой левый край рисунка, а потом перемещаю внимание по картине слева направо. Первое, что я замечаю, это небо — совершенно нетронутый белый холст у левого края, постепенно переходящий в облачно-серый и почти ярко-голубой к тому времени, как я дохожу до правого края. Это выглядит примерно так, будто туманное утро выгорает справа налево вдоль горизонта. У кленов нет веток слева, у сосен — только половина зеленой хвои. И хотя заповедник простирается на много километров за пределы видимости, лес на моем рисунке растет только справа. Левая сторона каждой волны-холма уходит в плоскость, а левая половина гаража как бы растворяется в пустоте. Я забыла нарисовать флюгер-петушок: он стоит на левой стороне крыши гаража.

Я вздыхаю и беру кисточку из банки.

— Что ж, это тоже будет хорошей практикой, — говорю я, раздумывая, откуда начать заполнять пробелы.

— Нет, не надо. Лучше не трогать. Это здорово так, как есть.

— Да?

— На твою картину интересно смотреть, она как бы призрачная и таинственная, но не зловеще таинственная. Она хорошая. Лучше оставь ее как есть.

Я снова смотрю на свою картину и пытаюсь увидеть ее так, как моя мать. Я пытаюсь, но теперь, вместо того чтобы замечать только правую сторону, я замечаю все, чего недостает. Все, что неправильно.

Упущения. Недочеты. Игнорирование. Поврежденный мозг.

— Хочешь попозже посмотреть, как дети заканчивают занятия, и пообедать на лыжной базе? — спрашивает мать.

— Конечно, — отвечаю я.

И продолжаю смотреть на свою картину, на мазки, светотень, композицию, пытаясь увидеть то, что видит мать.

Пытаясь понять, что в этом хорошего.

Я сижу в отгороженном уголке столовой на лыжной базе в Маунт-Кортленде; мое правое плечо прижато к окну, выходящему на южный склон горы. Мать напротив меня вяжет непрактичный, но красивый свитер для Линуса из шерсти цвета слоновой кости. Сам же Линус спит в складной коляске. Поражаюсь, как он может спать посреди такой суматохи и шума. Приближается время обеда, и зал начинают заполнять толпы разговорчивых голодных лыжников, топочущих тяжелыми ботинками по деревянному полу. Здесь, в столовой, нет ковриков, занавесок или драпировок, так что каждый шаг и каждый голос мечется по помещению, создавая немузыкальный гул, от которого у меня в конце концов разболится голова.

В очереди на кассу мама приметила сборник головоломок типа «Найди слово» и, вспомнив, что Хайди в «Болдуине» обычно давала мне искать слова, его купила. Она в восторге от любого шанса побыть моим терапевтом. Сейчас я корплю над одной из страниц и уже нашла одиннадцать из двадцати слов. Полагаю, оставшиеся девять прячутся где-то на левой стороне, но сейчас мне не особенно хочется их искать. Вместо этого я решаю помечтать, глядя в окно.

Сегодня ясный солнечный денек, отражение света от снежной белизны его делает даже ярче, и прищуренным глазам требуется минутка, чтобы приспособиться. Я смотрю по сторонам в поисках детей, занимающихся на «Кроличьей тропе» рядом с подъемником «Ковер-самолет», и на середине склона замечаю Чарли на сноуборде. Он падает на задницу или вперед, на колени, каждые несколько секунд, но те мгновения в промежутке, когда он стоит вертикально, он, похоже, двигается действительно хорошо и вроде бы получает удовольствие. Слава богу, у Чарли еще молодые кости и он всего четыре фута ростом — не очень далеко до земли, на которую он постоянно валится. И представить не могу, какой ободранной, побитой и вымотанной была бы я, если бы мне пришлось падать столько раз. Но, вспомнив последние месяцы, понимаю, что, пожалуй, вполне могу это вообразить.

Затем нахожу Люси наверху подъемника, — вероятно, она ждет инструкций. В отличие от своего бесстрашного братца она и лыжей не шевельнет по собственной воле, без разрешения. Она по-прежнему ничего не делает, и я потеряла из виду Чарли, так что мое внимание уплывает направо, как оно склонно делать, в нижнюю часть «Лисьего бега» и «Гусиной охоты», двух моих любимых трасс. Я смотрю на лыжников — размытые пятна красного, синего и черного, плывущие в море белизны вниз, к подножию, а потом выстраивающиеся в извилистую очередь к подъемнику передо мной.

Как бы я хотела там оказаться! Я смотрю на одну парочку — видимо, мужа и жену, — остановившуюся прямо перед моим окном. Их щеки и носы порозовели, они улыбаются и болтают. Не могу разобрать, что они говорят. Почему-то мне хочется, чтобы они посмотрели вверх и заметили меня, но они этого не делают. Они поворачивают к горе и встают в очередь, продвигаясь вверх метр за метром, готовясь к новому спуску. Они напоминают мне нас с Бобом. Все увиденное атакует мои чувства и разум, вызывая почти непреодолимое желание взять новые блестящие лыжи и забраться на гору: звуки столовой, запах картофеля фри, яркое сияние света снаружи, воображаемое ощущение холодного горного воздуха в легких и бьющего по щекам и носу, восторг юной парочки после отличного большого спуска. Я хочу быть там, снаружи.

«Ты и будешь». Но я не настолько в себе уверена. Мне достаточно трудно ходить даже по ровным и нескользким полам без ходунков. «Ты будешь», — настаивает доаварийная «я», ее тон не оставляет места для другой приемлемой возможности. Доаварийная «я» — совсем черно-белая, и до меня доходит, что, как и у Чарли, у нее больше уверенности, чем оснований для нее. «Ты будешь», — на этот раз в моей голове звучит голос Боба, уверенный и ободряющий. Ему я, так и быть, верю.

— Что это? — спрашивает мать.

— Что? — переспрашиваю я, гадая, не ляпнула ли чего-нибудь, о чем сейчас думала, вслух.

— Вон там. Человек съезжает с горы сидя.

Я разглядываю пятна на склоне и не вижу, о чем она говорит.

— Где?

— Вон там, — показывает она. — А за ним стоит лыжник.

Я наконец понимаю, на что она смотрит. Теперь, ближе, это выглядит так, будто передний человек сидит на санках, а задний едет на лыжах, держась за какую-то ручку, приделанную к санкам, и, вероятнее всего, направляя их.

— Наверное, какой-то инвалид, — говорю я.

— Может быть, ты тоже так могла бы, — взволнованный голос матери летит на меня через стол, как шарик в пинг-понге.

— Я так не хочу.

— Почему?

— Потому что я не хочу кататься сидя.

— Ну, может быть, для тебя есть способ кататься стоя.

— Ага, он называется «лыжи».

— Нет, я имею в виду, особый способ.

— Ты имеешь в виду — для инвалидов.

— Я имею в виду, что, может быть, для тебя есть возможность кататься уже сейчас.

— Я не хочу кататься сейчас, если не могу это делать нормально; я не готова. Не хочу быть лыжницей-инвалидкой.

— Ты одна произносишь это слово, Сара.

— Не важно. У нас нет никакого «особого» снаряжения, и я не собираюсь вкладывать тысячи долларов в какие-то лыжные санки, которыми не хочу даже пользоваться.

— Может быть, у них здесь есть такие санки. Извините, мисс! — окликает мать молодую женщину, проходящую мимо нашего столика. На ней фирменная красно-черная куртка работника Маунт-Кортленда. — Видите того человека, который едет сидя? Он взял это напрокат здесь?

— Да, в САИНА, Спортивной ассоциации инвалидов Новой Англии, — отвечает девушка и смотрит на мои ходунки. — Это в соседнем здании. Я могу отвести вас туда, если хотите.

— Нет, спасибо, — говорю я, прежде чем мама получает шанс собирать наши вещи. — Просто любопытно, спасибо.

— Нужна ли вам какая-либо информация об этом?

— Нет, не нужно, спасибо, — отвечаю я.

— Ладно, хорошо. САИНА прямо в соседнем доме, если вы передумаете, — говорит девушка и уходит.

— Думаю, надо туда заглянуть, — кивает мать.

— Я не хочу.

— Но ты же до смерти хотела кататься.

— Но это не катание на лыжах, это сидение.

— Это больше похоже на лыжи, чем сидение в этом углу. Это на улице, и это спуск с горы.

— Нет, спасибо.

— Почему бы просто не попробовать?

— Я не хочу.

Вот бы здесь был Боб! Он бы прекратил этот разговор еще после первых фраз. «Лыжник» и «погонщик» позади него останавливаются перед нашим окном. На «погонщике» такая же черно-красная куртка, как и на женщине, разговаривавшей с нами, — он инструктор. Ноги «лыжника» связаны вместе и пристегнуты к санкам. «Лыжник», наверное, парализован ниже пояса. Я не парализована. Или, может быть, у «лыжника» нет конечности, и одна или две его ноги — протезы. У меня обе ноги на месте. «Лыжник» с инструктором минуту разговаривают. На лице «лыжника» — широченная сияющая улыбка. Затем инструктор подвозит «лыжника» прямо в начало очереди, где они оба забираются в кабинку подъемника с гораздо большей легкостью, чем я ожидала.

Я смотрю, как они едут вверх по горе, и слежу за их кабинкой, пока она не становится слишком маленькой, чтобы ее различить. Следующие полчаса до обеда я провожу, наблюдая за лыжниками и сноубордистами, нарезающими зигзаги по «Лисьему бегу» и «Гусиной охоте». Но, честно говоря, я не просто пассивно смотрю на чужую активность — я ищу сидячего «лыжника» и его «погонщика». Но больше их не вижу.

Продолжаю украдкой поглядывать в окно весь обед, но так их и не замечаю. Наверное, они перешли на другие трассы. Я проверяю еще раз, пока мы собираем вещи, чтобы ехать домой, но по-прежнему их не вижу.

Когда я закрываю глаза, передо мной встает улыбка «лыжника».

Приближается конец января — и мы с Бобом снова в классе мисс Гэвин. На этот раз она приготовила нам стулья взрослого размера, и мои туфли, пожалуй, так же уродливы, как ее. Школьный год в Велмонтской начальной школе разделен на триместры, и мы примерно на половине второго. Мисс Гэвин попросила нас о встрече, чтобы обсудить успехи Чарли, прежде чем вышлет родителям новые табели.

Мы садимся, и Боб сразу берет меня за левую кисть. Мисс Гэвин приветствует нас доброй улыбкой, выражая эмоциональную поддержку, — возможно, она интерпретирует наш жест как знак того, что мы нервничаем и готовимся принять удар тяжелых новостей. Хотя я и отмечаю в прикосновении мужа элемент тревожной солидарности, полагаю, главное, зачем он держит меня за руку, — стремится удержать ее от движения.

По большей части моя левая рука свисает вниз от плеча, бесполезная, но и не привлекающая внимания. Однако недавно она стала выказывать интерес к беседе, совершая различные жесты без моего ведома.

Мои надомные терапевты, Хайди, мать и Боб, полагают, что это перемена к лучшему, позитивный знак того, что жизнь возвращается в мою левую сторону, и я с ними соглашаюсь. Но для меня это также жутковатый новый симптом, потому что по ощущениям выходит, будто кукловод — кто-то другой, не я. Иногда жесты получаются небольшие и вполне уместно подчеркивают то, что я говорю, но иногда в них нет никакого дешифруемого содержания, и моя рука просто бесцельно и даже хаотично шарит вокруг. Вчера во время постыдно страстной дискуссии о «Кейт плюс восемь» с матерью моя левая рука добрела до левой груди и там осталась. И я узнала об этом только потому, что, после того как мать с Бобом до слез ухохотались надо мной, мама посвятила меня в эту милую шуточку и убрала руку с груди, поскольку я не могла отпустить ее по собственной воле. Так что, может, Боб и держит мою руку для любовной поддержки, но больше озабочен тем, чтобы не дать мне лапать себя перед мисс Гэвин. По обеим причинам я ему благодарна.

— Мы так рады, что вы вернулись домой, миссис Никерсон, — говорит мисс Гэвин.

— Спасибо.

— Как ваши дела?

— Хорошо.

— Хорошо. Я так волновалась, когда услышала о случившемся! А притом что вас не было дома так долго, я беспокоилась и о том, что Чарли может отбиться от рук и отстанет еще больше.

Я киваю и жду, чтобы она уточнила подробности его отбивания и степень его отставания. Боб сжимает мою руку — он тоже ждет.

— Но он справлялся по-настоящему хорошо. Я бы сказала, что у Чарли получается лучше по утрам, чем днем, и это может быть потому, что пик действия лекарства наступает вскоре после того, как он его принимает, и в течение дня постепенно сходит на нет. Или это может быть потому, что он больше устает к полудню. Но все равно я вижу явственные улучшения.

Ого! Я надеялась услышать такие новости о Чарли, но не отваживалась высказать это вслух. Он гораздо лучше вел себя дома — заканчивал домашнее задание меньше чем за час и без особой торговли или выступлений, не забывал надеть тапки, если я ему говорила, не терял больше половины шариков за день, но мы не знали, распространяется ли улучшение на школу. Боб радостно трясет мою руку, и мы ждем, чтобы мисс Гэвин уточнила подробности и степень улучшений у Чарли.

— Он лучше справляется с инструкциями, и у него чаще получается довести до конца задания, которые я даю классу.

Она вручает Бобу стопку белых листов. Все еще держа меня за левую руку, Боб передает мне их по одному. На каждом наверху — имя Чарли, написанное карандашом печатными буквами. На большинстве листов Чарли ответил на все вопросы, что само по себе замечательное достижение, и, помимо того, я вижу не более трех неправильных ответов примерно на десять вопросов на каждой странице. «Отлично! Хорошо! Прекрасно!» — написано красным маркером наверху почти каждого листа, а ко многим добавлены дополнительные восклицательные знаки и улыбающиеся рожицы. Сомневаюсь, что я когда-либо раньше видела отличные оценки на работах Чарли.

— Вот последняя, — говорит Боб.

Это листок с простенькими математическими примерами. «100 %!!!» — написано и обведено наверху. Идеальный результат для моего прекрасного неидеального мальчика.

— Можно мы это возьмем домой? — спрашиваю я, сияя.

— Конечно, — отвечает мисс Гэвин, сияя в ответ.

Не могу дождаться момента, когда, захлебываясь восторгом, покажу эту конкретную страницу со сложением и вычитанием матери, которая придет в такой же восторг, и прикреплю его на магните по центру дверцы холодильника. Или, может быть, стоит повесить его в рамочке на стену в столовой?

— Это огромный прогресс, правда? — спрашивает мисс Гэвин.

— День и ночь, — отвечает Боб.

— Я разрешаю ему пользоваться очень большой желтой каталожной карточкой, чтобы закрывать вопросы ниже того, на котором он сосредоточивается. Нарезание вопросов на полоски слишком отнимает время, к тому же другие дети заинтересовались его «крафт-проектом», и внезапно все захотели тоже резать листы. Так что я не возражаю, если вы делаете так дома, но здесь мы пользуемся желтой карточкой. И она вроде бы хорошо помогает.

— Хорошо, для нас это тоже будет проще. Он сидит или стоит? — спрашиваю я.

— Я сказала, что он может делать как удобнее, и он в основном стоит, но теперь снова возвращается к сидению. Думаю, стояние и правда помогает ему успокаиваться и сосредоточиваться на том, что он делает, но из-за этого другие дети издевались над ним. Некоторые мальчики его дразнили.

— Как, например? — спрашивает Боб.

— Ну, если Чарли стоял, кто-нибудь отодвигал его стул, так что когда он хотел сесть, то падал на пол. Один раз кто-то подложил Чарли на стул шоколадный кекс, и, закончив работу, Чарли на него сел. Его дразнили, утверждая, что шоколад — это какашка. Называли «Штаны-какуны».

Я чувствую себя так, будто мисс Гэвин только что пнула меня в грудь своей уродливой туфлей. Мой бедный Чарли! Я смотрю мимо мисс Гэвин и замечаю доску для плакатов со «звездами правописания». К списку добавлена фотография Чарли. Его глаза почти зажмурены от широченной улыбки. На доске еще четыре фотографии мальчиков, тоже улыбающихся. Минуту назад я бы сказала, что все они славные мальчуганы, но теперь вижу шайку испорченных маленьких чудовищ. Уроды! Почему Чарли ничего не сказал нам об этом?

— И что вы предприняли? — спрашивает Боб.

— Я делаю замечания детям, которые его дразнят, но уверена, большая часть проходит вне моего внимания. И к сожалению, кажется, наказания только подстрекают мальчишек.

Могу себе представить. Словесные предупреждения, если виновника не выгоняют с уроков или не отправляют к директору, только разжигают огонь. Но наверняка должно быть что-то, что мы можем сделать. В моем уме вспыхивают невероятно мстительные фантазии. Око за око, какашку за какашку. Я вжимаю свою бессильную ярость в ручку ходунков. Побить их ходунками! Мне бы помогло.

— Так что же, Чарли нужно просто это терпеть? — спрашивает Боб. — Может быть, пересадить детей, которые его достают, в другую часть класса?

— Я это сделала. Так что теперь он сможет стоять, если захочет, и никто ему не помешает, но он выбирает сидеть, когда работает. Думаю, он просто хочет быть как все.

Понимаю, как он себя чувствует.

— Я знаю, предполагается, что вы не пользуетесь этим словом в нынешнем политкорректном мире, но как вы думаете, он когда-нибудь станет нормальным? — спрашиваю я.

Мое сердце сжимается. Я знаю, что спрашиваю о Чарли, но кажется, будто о себе. Стану ли я когда-нибудь нормальной? Увижу ли когда-нибудь «100 %» на своем листе?

Мисс Гэвин держит паузу, и я вижу, как она тщательно подбирает слова, прежде чем открыть рот. Я знаю, ее ответ будет просто мнением молодой учительницы об одном маленьком ученике, основанным на очень ограниченном опыте общения с ним. Но мое сердце, которому недоступна логика, чувствует, что в том, что учительница сейчас скажет, будет правда о нашей с Чарли участи, как будто она предречет мне судьбу. Я стискиваю ручку ходунков.

— Я думаю, при тех лекарственных, поведенческих и диетических изменениях, что вы уже применяете, и всем положительном подкреплении и поддержке, которую он получает, СДВГ Чарли не помешает ему достичь полного учебного потенциала. Я искренне восхищаюсь вами обоими, вы смогли так быстро начать действовать. Многие родители сто лет бы игнорировали мои слова или обвиняли меня и школьную систему, прежде чем сделать то, что сделали вы, чтобы помочь ему.

— Спасибо. Огромное облегчение это слышать, — говорит Боб. — Но как с обычными задачами вроде встраивания в коллектив?

Мисс Гэвин колеблется.

— Между нами? — наконец спрашивает она, все еще сомневаясь. — У меня есть ученица, которая все время сгрызает ногти чуть не до костей, ученик, который не может перестать ковырять в носу, еще одна напевает во время работы, а другой заикается. Каждый год детей с глубоким прикусом дразнят Багзом Банни[5], а детей в очках — четырехглазиками. Я знаю, все родители хотят, чтобы их ребенок вписался в класс, и никто не заслуживает издевательств, но то, что происходит с Чарли, для первого класса кажется мне вполне нормальным.

Я смеюсь, изгоняя из сердца страх и месть, заменяя их искренним принятием и сочувствием, которые сначала распространяются на Чарли с его желтой карточкой, и кружкой с шариками, и меньше-чем-ста-процентами, и испачканной шоколадом задницей. А потом они расширяются и включают весь его разношерстный первый класс с их безумными проделками и ненормальностями, идиосинкразиями и недостатками. А потом достигают мисс Гэвин в дурацких туфлях с ее терпением и мужеством учить их и общаться с ними каждый день. И поскольку у меня остается еще чуть-чуть сочувствия, оно дотягивается и до меня самой — тридцатисемилетней женщины, чей муж держит ее за руку, чтобы она бессознательно не хваталась за собственную грудь.

— А нормальность переоценивают, если спросите меня, — говорит мисс Гэвин.

— Согласна, — киваю я.

Мисс Гэвин улыбается. Однако меня интересует будущее Чарли. Если другие ученики перестанут ковырять в носу, дети с неправильным прикусом сходят к ортодонту, а очкарики наденут контактные линзы, то будет ли СДВГ Чарли по-прежнему делать из него аутсайдера? Спорт — отличный способ стать в коллективе своим, но Чарли трудно ждать своей очереди, оставаться на позиции, играть по правилам, а все эти качества необходимы для того, чтобы успешно играть в футбол, баскетбол, детский бейсбол. Мы записали его во все секции, которые предлагаются для его возраста, и он ходит на занятия, как в школу, потому что мы ему так велим и туда привозим. Но в каком-то возрасте, вероятно не столь уж далеком, он откажется. И потеряет все возможности влиться в компанию и подружиться со сверстниками, что дает ощущение себя частью команды. Очень жаль, что мы не живем рядом с горами. Возможно, он бы расцвел в команде сноубордистов.

— Так что продолжайте дома делать то, что делали. Я просто хотела, чтобы вы знали: он и в школе справляется гораздо лучше. Думаю, на этот раз вы будете гордиться его табелем, — говорит мисс Гэвин.

— Спасибо. Будем, — отвечает Боб.

Из нашего закутка в столовой на лыжной базе мы с матерью уже час смотрим, как Боб и Люси катаются вместе на «Кроличьей тропке». После долгих приставаний, нытья, просьб и торговли — и потому, что он и вправду освоил базовый уровень на прошлой неделе во время февральских каникул, — Чарли наконец выцарапал разрешение покинуть учебный склон. Мы то и дело видим его проносящимся по «Лисьему бегу». Мне никак не удается разглядеть его лицо, но представляю, как он ухмыляется от уха до уха.

— Пожалуй, я поеду обратно в дом, — говорит мать, сдвинув брови, словно борется с какой-то болью.

— Что-то не так? — спрашиваю я.

— Да нет, ничего особенного. Кажется, от солнца у меня немного заболела голова. И я плохо спала. Наверное, я вздремну вместе с Линусом. Ты хочешь поехать?

— Нет, я останусь.

— Ты уверена?

— Ага. А ты уверена, что с тобой все в порядке?

— Мне просто нужно полежать. Позвони, если я тебе понадоблюсь.

Она собирает банки с пластилином, картонные книжки и грузовички, с которыми играл Линус, и засовывает все это в его сумку с подгузниками. Потом выходит из комнаты, втискивает Линуса в коляску и уезжает.

Сейчас раннее утро, и в столовой тихо. Я выглядываю в окно, но не вижу ни Боба с Люси, ни Чарли. Мать оставила мне блокнот и карандаши, книжку с головоломками и свежий журнал «Пипл». Но я уже прочитала этот номер, и мне не хочется рисовать. Надо бы поискать слова. Мой терапевт полагает, что поиск слов может помочь мне быстрее находить самые левые буквы на клавиатуре компьютера, а мне нужно ускорить печать, если я хочу вернуться на работу, и я совершенно точно хочу вернуться на работу, так что мне стоит найти в этой книжке все слова. Но сейчас не хочется.

Решаю прогуляться без особой цели. Идти пешком здесь некуда, кроме разве что парковки, а она, пожалуй, не самое безопасное место для прогулок человека, который не сразу замечает информацию, приходящую с левой стороны, и не может быстро убраться с дороги. Но я устала сидеть в своем закутке и полагаю, что свежий воздух пойдет мне на пользу.

Мы с ходунками шагаем наружу, и меня мгновенно бодрят и освежают холодный воздух и жаркое солнце. Подхожу к соседнему зданию; я туда не собиралась, но продолжала идти, даже когда поняла, куда именно направляюсь. Я останавливаюсь на секунду, только чтобы прочитать вывеску над дверью: «Спортивная ассоциация инвалидов Новой Англии». Затем поднимаюсь по пандусу для инвалидов и вхожу.

Я с удивлением вижу, что помещение выглядит как типичная лыжная база: сосновые полы, деревянные скамейки, прозрачные стеклянные миски на стойке, наполненные грелками для рук, бальзамами для губ и козырьками от солнца, проволочная стойка, увешанная поляризационными солнечными очками. Наверное, я ожидала увидеть что-то вроде реабилитационного центра. В комнате, кроме меня, еще только один человек — молодой парень в инвалидной коляске, я бы сказала, слегка за двадцать. По его прическе ежиком и возрасту я предполагаю, что он ветеран войны в Ираке. Парень кажется уверенным и расслабленным, как будто бывал здесь уже десятки раз: пристегивает ремни к ногам и как будто меня не замечает.

— Могу я вам помочь? — с энергичной ободряющей улыбкой спрашивает мужчина, облаченный в красно-черную форменную куртку.

— Просто осматриваюсь, — отвечаю я, стараясь не встречаться с ним глазами.

— Вы лыжница? — спрашивает он.

— Была.

Мы оба награждаем мои ходунки мрачным торжественным кивком.

— Я Майк Грин, — говорит мужчина.

Он вновь улыбается, щедро рассыпая жизнерадостность, ожидая услышать в ответ мое имя, но мне что-то не особенно хочется раскрывать свою анонимность. Мужчина не отстает; его большие белые зубы выглядят еще белее по контрасту с загаром лыжника — золотисто-бронзовому по всему лицу, кроме бледной маски в форме солнцезащитных очков вокруг глаз, своего рода енот наоборот.

— Я Сара Никерсон, — говорю я, сдаваясь.

— Сара! Мы вас ждали! Рад, что вы наконец пришли.

Теперь он улыбается мне как старый друг, отчего я чувствую неловкость и настоятельное желание срочно извиниться и попытать счастья на автостоянке.

— Ждали?

— Ну да. Мы познакомились с вашей замечательной матушкой пару недель назад. Она уже заполнила за вас большинство бумаг.

А, теперь понимаю. Конечно же, она так все не оставила.

— Мне очень жаль, ей не стоило этого делать.

— Не жалейте. Мы готовы забросить вас на гору, когда захотите. Но вы правы. Вы уже не лыжница — по крайней мере сейчас.

Ну вот, начинается. Теперь будет вдохновляющая и убедительная презентация чудесных, восхитительных лыжных санок. Я начинаю с бешеной скоростью изобретать эффективные способы перебить Майка и вежливо сообщить: «Никогда в жизни, мистер», не обидев его, прежде чем он потратит слишком много своего энтузиазма и моего времени.

— Вы сноубордистка, — заявляет он предельно серьезно.

Совсем не то, что я ожидала услышать. Никогда в жизни.

— Я — кто?

— Вы сноубордистка. Мы можем поставить вас на сноуборд сегодня, если вы хотите в это поиграть.

— Но я не умею кататься на сноуборде.

— Мы вас научим.

— Это нормальный сноуборд? — спрашиваю я, видя возможность улизнуть.

— На нем есть парочка дополнительных свистков и бубенчиков, но в целом да, это обычный сноуборд, — отвечает он.

Я бросаю на него такой же взгляд, каким Чарли и Люси одаривают меня, когда я утверждаю, что брокколи очень вкусная.

— И в конце концов, что такое «нормальный»? Всем нужно какое-то снаряжение, чтобы спуститься с горы. Нормальность переоценивают, если вы меня спросите.

«Нормальность переоценивают». Именно это сказала мисс Гэвин в разговоре о Чарли. И я с ней согласилась. Я чуть смягчаюсь, как будто раздумываю, насколько вкусной может быть брокколи, посыпанная пармезаном, и Майк видит брешь в моей броне.

— Пойдемте, я вам его покажу.

Интуиция советует доверять ему: этот человек, считает она, гораздо больше знает обо мне, чем мое имя и то, о чем ему рассказала моя мать.

— Ладно.

Он хлопает в ладоши:

— Отлично. Идите за мной.

Майк проходит мимо ветерана на коляске к дверям соседней комнаты — слишком быстро, чтобы я за ним поспевала. Он ждет на пороге, наблюдая, как я иду. Оценивает меня и мои возможности. Ходунки, шаг, подтягиваем. Возможно, пересматривает идею со сноубордом. Ходунки, шаг, подтягиваем. Наверное, думает, что лыжи-санки мне подошли бы больше. Ходунки, шаг, подтягиваем. Я чувствую, что ветеран тоже смотрит на меня и, должно быть, соглашается. Я смотрю вверх, на стену перед собой, и замечаю плакат с человеком, сидящим на лыжах-санках, и его погонщиком, стоящим за спиной. Во мне начинает биться паника, умоляя любую часть меня, которая прислушается к ее доводам, сказать Майку, что я не могу идти за ним, что мне пора уходить, что я должна встретиться с мужем на базе, что мне нужно вернуться к головоломкам, что мне прямо сейчас надо быть в другом месте, но я ничего не говорю и следую за Майком в соседнюю комнату.

Комната выглядит как склад, загроможденный модифицированным лыжным и сноубордистским снаряжением. Я вижу множество лыжных палок разной длины, прикрепленных к миниатюрным лыжам внизу, деревянных стержней с теннисными мячиками на концах, всевозможных ботинок и металлических креплений. Когда я оказываюсь лицом к лицу с длинным рядом лыж-санок, выстроившихся у стены передо мной, моя паника больше не может этого вынести и переходит во взрыв ярости.

— Вот тот, с которого я бы с вами начал.

Перевожу взгляд влево, пытаясь найти Майка, его белые зубы и лыжи-санки, с которых он предлагает мне начать, и чувствую нарастающее головокружение. Мне следовало остаться на базе с журналом «Пипл» и искать слова. Мне следовало поехать домой с матерью и вздремнуть. Но когда я нахожу Майка, он оказывается не у лыж-санок, а перед сноубордами. Моя паника усаживается и примолкает, но остается скептически настроенной и готовой ко всему и ни на грош не смущается и не извиняется за ложную тревогу.

— Что вы об этом думаете? — спрашивает Майк.

— Это не ужасно. Но я не понимаю, почему вы считаете, что я сноубордистка.

— Вы не можете уследить за левой ногой, верно? Так давайте совсем избавимся от нее. Мы ее пристегнем рядом с правой на доске, и можно ехать, вам не нужно будет ее подтягивать, поднимать или направлять.

Звучит вдохновляюще.

— Но как я буду поворачивать?

— Ага, вот поэтому-то вы и сноубордистка. В лыжах важно удерживать баланс между правой и левой ногой, но на сноуборде вес переносится вперед-назад.

Он демонстрирует, толкая бедра вперед, потом оттопыривая зад — колени в обоих положениях согнуты.

— Вот, дайте руки, попробуем.

Майк встает передо мной, берет меня за руки и поднимает их, вытягивая перед грудью. Я пытаюсь повторить то, что он показал, но даже без зеркала понимаю: что бы я ни делала, получается больше похоже на то, как актер Мартин Шорт изображает что-то сексуальное, чем на сноубордиста.

— Что-то вроде, — говорит Майк, стараясь не смеяться. — Представьте, будто приседаете над унитазом в общественном туалете, на который не хотите садиться, — это будет «назад». Теперь представьте, что вы парень, писающий в лесу на дальность, — это «вперед». Попробуйте еще разок.

По-прежнему держась за его руки, я собираюсь податься вперед, но застываю, развеселившись оттого, что мне нужно притвориться, будто писаю на Майка.

— Извините, мое описание несколько колоритно, но оно работает. Вперед и на носки, назад и присесть на пятки.

Я пробую еще раз. Я посылаю свое правое бедро вперед и назад, вперед и назад. И, в отличие от движений правой стопой или правой кистью, когда я двигаю правое бедро, то левое идет вместе с ним. Всегда. Если так и управляют сноубордом, то я, похоже, смогу это сделать.

— Но как тормозить? Как я должна контролировать скорость?

— Эта ручка здесь для вашего равновесия, вот как сейчас вы держитесь за мои руки. Поначалу за нее также держится инструктор. Если мы сегодня попробуем, то я поеду к вам лицом и буду контролировать, как быстро вы едете. Когда освоитесь с балансом, переведем вас на один из этих.

Майк показывает мне другой сноуборд. На этом нет ручки, и с первого взгляда я не замечаю в нем ничего особенного. Потом Майк продевает черный трос в металлическую петлю на одном конце доски.

— Вместо того чтобы толкать против движения спереди, я буду держаться за этот страховочный трос сзади и помогать вам регулировать скорость.

Я воображаю собачку на поводке.

— А потом дальше вы будете кататься сами.

Он выдергивает трос из петли, как будто говоря: «Та-дам! Нормальный сноуборд!»

— Но как мне не врезаться в других людей на трассе? Если я на чем-то сосредоточиваюсь, то не вижу ничего слева от себя.

Майк улыбается, понимая, что заставил меня вообразить себя на горе.

— Это моя работа, пока вы не сможете делать это сами. А когда будете пробовать без ручки, можно использовать дополнительную опору, если захотите, — говорит он, показывая лыжную палку с маленькой лыжей на конце. — Это даст вам еще одну точку контакта с землей, как ходунки, и придаст дополнительную устойчивость.

— Не знаю, — говорю я.

Я ищу еще какое-нибудь «но», но не могу придумать.

— Пойдемте, давайте попробуем. Сегодня прекрасный день, и я бы с удовольствием выбрался на улицу.

— Вы сказали, что моя мать заполнила большую часть моих бумаг? — спрашиваю я, переворачивая свой последний камень возможного сопротивления.

— Ах да. Есть пара стандартных вопросов, которые мы всегда задаем, и ответить на них можете только вы.

— Ладно, давайте.

— Каковы ваши краткосрочные спортивные цели на этот сезон?

Я задумываюсь. Всего несколько минут назад моей целью на сегодня было прогуляться.

— Хм, скатиться с горы на сноуборде, не убив ни себя, ни кого-нибудь другого.

— Отлично. Это мы сделать сможем. А как насчет долгосрочных целей?

— Наверное, кататься на сноуборде без посторонней помощи. И в результате я хочу снова кататься на лыжах.

— Великолепно. А как насчет жизненных целей? Каковы ваши ближайшие цели в жизни?

Я не совсем понимаю, как эта информация может повлиять на мою способность кататься на сноуборде, но у меня есть готовый ответ, и я его выдаю Майку.

— Вернуться на работу.

— А чем вы занимаетесь?

— Я была заместителем директора по кадрам в фирме стратегического консультирования в Бостоне.

— Ого. Солидно. А какие у вас долгосрочные цели?

До аварии я надеялась, что меня повысят до директора по кадрам в течение двух лет. Мы с Бобом копили на дом в Велмонте побольше, минимум с пятью спальнями. Мы планировали нанять няню с проживанием. Но теперь, после аварии, эти цели кажутся несколько неактуальными, если не нелепыми.

— Вернуть себе свою жизнь.

— Ладно, Сара. Я очень рад, что вы пришли. Готовы покататься со мной?

Устав от лишнего стресса, моя паника теперь мирно спит, завернувшись в мягкое одеяло. Доаварийная «я» не прыгает до потолка от этой идеи, но и не спорит с ней. А Боба, чтобы поспорить, здесь нет. Все в моих руках.

— Ладно, давайте прокатимся.

Сегодня утро понедельника. Я знаю, что это утро понедельника, потому что вчера вечером мы вернулись из Кортленда в Велмонт, а вчера был вечер воскресенья. Сейчас уже начало марта, и я не была на работе четыре месяца. Это также означает, что целых четыре месяца я живу без плотного ежедневного графика, который обычно размечал мои «кто», «что», «когда», «где», «почему» и «зачем» для каждого часа бодрствования. Я знаю: когда мы в Вермонте — это выходные. Я отличаю понедельники и пятницы, потому что мы или только что вернулись, или пакуем вещи, чтобы снова уехать, но дни в промежутке начинают сливаться и путаться между собой. К среде я уже не знаю, вторник сегодня или четверг. И это не особенно важно.

К тому же я знаю, что сегодня понедельник, потому что Линуса не повезли в ясли. Он по-прежнему ездит туда со вторника по пятницу, но по понедельникам остается дома — это одна из многих наших попыток сэкономить. Чарли и Люси в школе, Боб на работе, а Линус с бабушкой отправились за продуктами. Я дома одна, все еще в пижаме, в своем любимом кресле в солярии — моем священном месте.

Я читаю журнал «Уик» вместо воскресной «Нью-Йорк таймс». Я совсем забросила воскресную «Таймс», а «Уик» обнаружила в комнате ожидания у детского дантиста, и он мне понравился. Журнал информирует меня о главных событиях недели на трех коротких страницах и приводит мнения из редакционных статей и ведущих колонок самых важных газет типа «Нью-Йорк таймс». Он даже посвящает страницу нам, тайным поклонникам журнала «Пипл», рассказывая о свежих голливудских новостях. Все статьи начинаются и заканчиваются на одной странице, и сам журнал состоит из вполне приятных и посильных сорока страниц.

«Уик» обладает теми же свойствами, которые я больше всего ценю в своих любимых консультантах из «Беркли»: он краткий, но глубокий и переходит прямо к сути дела. Переворачивая страницу и задумавшись об этом сравнении, я внезапно вспоминаю правило «Двадцать к восьмидесяти».

Правило «Двадцать к восьмидесяти» считается универсальной истиной и одной из десяти заповедей для консультантов «Беркли». Оно является экономическим принципом, который утверждает, что двадцать процентов усилий приносят восемьдесят процентов результата. В сущности, это означает, что из всего, что делает человек, по-настоящему важны только двадцать процентов. Нашим консультантам, которым нужно предложить клиенту решение в течение пары недель и потому лишенным роскоши изучать конкретную бизнес-проблему целый год, правило «Двадцать к восьмидесяти» напоминает, что нужно сосредоточиться на жизненно важных двадцати процентах информации и игнорировать те восемьдесят процентов, которые, скорее всего, к делу не относятся (наши суперзвезды — те, кто обладает интуитивным ощущением, на чем сосредоточиваться и что игнорировать).

Редакция «Уик» уже отобрала двадцать процентов новостей, которые важны для меня, и опубликовала их в аккуратном маленьком журнальчике. Я закончу этот номер к завтрашнему дню, а значит, буду достаточно информирована о событиях недели ко вторнику, что оставит прочую часть моей недели свободной для чего-нибудь еще. Правило «Двадцать к восьмидесяти» совершенно гениально.

Я смотрю в окно на наш дворик, а затем сквозь французское окно в гостиную и вздыхаю, не зная, чем же еще мне заняться. Есть только множество головоломок по поиску слов, над которыми я могу поработать, и красные мячики, чтобы их искать и убирать с подноса. Моя надомная терапия, проходившая два раза в неделю, теперь закончилась. Не потому, что я полностью восстановилась (это не так), и не потому, что я ее прекратила (и это не так), а потому, что наша страховка покрывает только десять недель, и мое время истекло. Как человеческое существо с хоть одной молекулой здравого смысла и хоть с тенью сострадания, притом имеющее представление о реабилитационном процессе, могло установить и поддерживать такое заведомо преждевременное окончание лечения, мне совершенно непонятно.

Прождав на телефоне, чтобы поговорить с живым человеком из нашей страховой компании (по ощущениям — около десяти недель), я выразила свое неотредактированное возмущение какой-то несчастной представительнице клиентской службы по имени Бетти, которая, я уверена, никак не участвовала в создании политики страхования и наверняка не могла ее менять. Но было приятно выпустить пар. И да будет так: если мне суждено выздороветь полностью, то с данного момента от меня полностью зависит, получится это или нет.

Дочитываю «Уик». Что теперь? Я удивляюсь, что мать с Линусом до сих пор не вернулись. Линус теперь все время в движении, он бегает, как только получает шанс, просто потому что может. Он ненавидит сидеть спокойно, и он исключительно упрям — по утверждениям матери, эта черта пришла напрямую из моей ДНК. «Не ветром надуло», — говорит она. Надеюсь, ей не слишком трудно. Мама потрясающе справляется со всеми тремя детьми: совмещает их графики, готовит им еду, стирает одежду — и ей доставляет удовольствие проведенное с ними время, но к четырем часам я вижу, что она уже совсем устает. Мне стыдно, что ей так тяжело приходится, но представить не могу, что бы мы без нее делали.

Я поуютнее устраиваюсь в глубоком кресле, закрываю глаза и впитываю расслабляющее оранжерейное тепло солярия. Но я не устала и не хочу спать. Вот бы была суббота — тогда мы бы проснулись в Вермонте, и я бы могла покататься на сноуборде. Не могу дождаться, когда мы вернемся.

Звонит телефон. Мать, как всегда, вручила мне трубку, прежде чем оставить меня дома одну, но я не вижу телефона в подставке рядом с собой, где обычно его держу. Телефон звонит снова. Я следую за звуком и случайно нахожу его на маленьком столике напротив себя — я вспомнила: с ним играл Линус и, наверное, там оставил. В трех футах и тысяче миль от меня.

Я могу встать и доковылять с ходунками до столика, но, пожалуй, не за четыре звонка. Я могу позволить автоответчику принять звонок, но я ведь только что хотела какого-нибудь занятия, так что лучше попробую обогнать автоответчик. Телефон звонит снова. У меня осталось всего три раза.

Я хватаю ходунки за рукоять и ползу рукой вниз, пока не хватаюсь за одну из подбитых резиной ножек. Затем вытягиваю руку и кладу рукоять на столик. Я двигаю ходунками, пока телефон не оказывается в изгибе рукояти. Звонок номер четыре. Я тяну за ходунки, и телефон слетает со столика и ударяется мне прямо в колено. Ой! Он звонит у моих ног. Я тянусь вниз, подбираю его, нажимаю кнопку ответа и чуть не кричу «ура» вместо «алло».

— Привет, Сара, это Ричард Левин. Как поживаешь?

— Хорошо, — отвечаю я, стараясь, чтобы он не догадался по моему голосу, что я запыхалась или нездорова.

— Прекрасно. Я звоню, чтобы узнать, как у тебя дела и готова ли ты обсудить возможность возвращения на работу.

Как у меня дела? Сейчас почти полдень, я в пижаме, и главным поводом для гордости сегодня будет то, что я достала телефон ходунками до шестого звонка.

— Дела у меня хорошо, намного лучше.

Готова ли я подумать о возвращении? Мать, наверное, заметила бы, что если я не могу скоординировать движения, необходимые для замены подгузника, то вряд ли смогу координировать работу сотрудников. Но Боб сказал бы, что я готова. Он бы посоветовал не упустить такой шанс. И сотрудница клиентской службы Бетти из нашей страховой компании сказала бы, что я готова. Доаварийная «я» вышибает пробку из шампанского, похлопывая меня по спине и практически выталкивая за дверь.

— И я бы хотела обсудить мое возвращение.

— Отлично. Когда ты можешь приехать?

Давайте-ка посмотрим. Я планировала сегодня днем прогуляться вокруг квартала, прежде чем вздремнуть, после того как мать вернется из магазина, — это означает, что мне, возможно, достанется новая книжка с головоломками. А на видео записан новый выпуск «Эллен».

— В любое время.

— Как насчет встречи завтра в десять?

— Замечательно.

— Прекрасно. Тогда увидимся завтра.

— Увидимся завтра.

Я нажимаю кнопку отбоя на трубке, засовываю ее в подставку и впитываю надвигающиеся последствия неожиданного разговора вместе с теплом солнца. От обоих меня бросает в пот. Я готова обсудить возвращение к работе, но готова ли я вернуться? Я накричала на бедную сотрудницу клиентской службы Бетти, обвинив ее в преступной политике, которая лишила меня терапии до того, как я полностью выздоровела. До того, как я стала готова на сто процентов. Так насколько я здорова и готова сейчас? Я могу читать и печатать, но медленно, ходить — еще медленнее. Я беспокоюсь, что буду опаздывать на совещания и срывать сроки, не замечу какой-нибудь важный документ, лежащий на столе слева от меня, забуду открывать файлы на левой стороне рабочего стола моего компьютера. Я думаю о правиле «Двадцать к восьмидесяти». Есть ли у меня хотя бы двадцать процентов?

Я всегда гордилась тем, что перфекционистка, что расставляю точки над всеми «i», что делаю все. Но что, если хватит и меньше ста процентов? Что, если я выздоровела на двадцать процентов и этого достаточно, чтобы вернуться к работе? Это возможно. Моя работа — кадры, офисная работа. Это не хирургия, требующая обеих рук, и не фокстрот, требующий обеих ног. Я могу быть не на сто процентов здорова и все равно блистать в своей области. Или нет?

Я сижу в любимом кресле в своем священном месте, сердце колотится в груди, и каждый удар полон приятного возбуждения и страха. Я гадаю, что такое моя заявленная готовность: разумный оптимизм или смехотворная ложь? Смотрю в окно на наш двор и вздыхаю: я не могу уверенно выбрать ответ. Полагаю, мы выясним это завтра.

Я снова смотрю на будильник — на четыре минуты больше, чем в последний раз, когда я проверяла. И мы все еще занимаемся моими штанами. Я втягиваю живот, а мама пытается стянуть края, но черные шерстяные брюки от костюма не собираются застегиваться полностью.

— Думаю, тебе лучше надеть эти, — говорит мать, протягивая одни из множества одинаковых черных синтетических штанов на резинке.

— Думаю, тебе лучше попробовать еще раз, — говорю я.

— Они застегнулись насколько возможно.

— Ну и ладно. Пиджак у меня на пуговицах, он все это закроет.

Мы переходим к блузке. За время, которое обычно уходило у меня на то, чтобы полностью одеться без достойных упоминания усилий, я умудряюсь самостоятельно застегнуть две пуговицы. Я застегиваю еще одну, не дыша и скрежеща зубами, но потом сдаюсь и передаю проект матери. Снова смотрю на часы — я не могу себе позволить опоздать.

Мать заканчивает с пуговицами на блузке и переходит к пиджаку. Застегивает бирюзовое ожерелье на моей шее и браслет с подвесками на левой руке. Я выбираю сережки-гвоздики с бриллиантами, она вставляет их мне в дырочки на ушах и застегивает. Наносит мне на лицо основу под макияж и бронзовую пудру (под загар), растушевывает немного розовых теней по векам, выдергивает несколько подлых волосков между бровями и на подбородке и красит губы нежным, едва заметным блеском. Я смотрю в зеркало и одобряю результат ее трудов.

Однако мы заходим в тупик, когда переходим к обуви. Я отказываюсь надевать сабо (еще предложите белые кеды!), а мать отказывается везти меня на работу, если я напялю каблуки.

— Мне нужно выглядеть идеально собранной. Я должна демонстрировать силу и опыт.

— Ну и насколько сильной и опытной ты будешь выглядеть, если пойдешь и упадешь мордой вниз?

Как ни печально, этот прогноз отнюдь не неправдоподобен. Я решаю не рисковать и пойти на компромисс — балетки от «Бруно Магли». Мать предпочитает липкие резиновые подошвы «мерреллов» скользким балеткам, но неохотно соглашается и приносит мне запрошенное. Готово. За исключением полюбившейся мне прически под Энни Леннокс, я выгляжу вполне похожей на себя четыре месяца назад: достаточно собранной, опытной, сильной и, самое главное, не калекой.

Пока не берусь за ходунки. В этом приспособлении нет ничего изящного или сильного, но, к сожалению, я к ним прикована. Жаль, что к этому времени не получилось перейти на обычную трость. Красивая деревянная трость с модной латунной ручкой вызывает куда более приятные ассоциации, чем жесткая нержавейка и серая резина: утонченный джентльмен с легкой хромотой в противоположность хрупкой старушке, восстанавливающейся после недавней операции на тазобедренном суставе. Мама предлагает по такому случаю украсить ходунки красивым шелковым бантом из шарфика, но я не хочу привлекать к ним лишнее внимание. Лучше просто не обращать на них внимания и надеяться, что все смогут последовать моему примеру.

Кухня странно тиха, дети уже уехали. Боб сегодня отвез их в школу и садик рано, освободив нам с матерью пространство и время подготовиться. Я осушаю чашку с кофе. Мой желудок слишком полон щекочущих бабочек, чтобы завтракать. Смотрю на часы:

— Поехали.

Я нахожусь в напряжении с самого утра, и, думаю, мама тоже это чувствует, но процесс одевания, пусть даже я только указывала направление, дал нам обеим канал, куда вложить всю нервную энергию. Теперь мы едем в Бостон, и я пассажир, пристегнутый к сиденью. Беспокойство загнано в ловушку машины, где нечего делать и некуда пойти, поэтому моя тревога вызывает клаустрофобию и с каждой секундой растет в геометрической прогрессии.

Мои плечи поднимаются к ушам, правая нога вдавливает воображаемую педаль газа в пол, и все внутри вопит: «Вперед, быстрей, давай приедем так, чтобы я не опоздала!» Однако в этот чрезвычайно важный день мать вырулила на спокойный участок в противоположном направлении и едет медленнее, чем обыч-но, продвигаясь с чрезмерной осторожностью, — она безопасно ползет в правом ряду шоссе, а все жители Массачусетса, кажется, проносятся мимо нас. В лучших обстоятельствах мы бы ни за что не поехали вместе на работу.

Я уже готова взорваться, когда замечаю, где мы, и все панические мысли вдруг странно примолкают. Мурашки бегут у меня по спине и руке. В этом участке Масс-Пайка нет ничего особенного, никакой значимой черты ландшафта, выезда или указателя ни на восток, ни на запад — ничего, что мог бы заметить кто-то другой. Но это место, где все случилось. Здесь я потеряла управление машиной. Здесь переменилась вся моя жизнь.

Я хочу показать это место матери, но, прежде чем успеваю согласовать мысли со словами, мы уже проезжаем его, и теперь что-то говорить кажется бессмысленным. Я решаю промолчать — и о месте моей аварии, и о стиле вождения матери. Мы доедем. Мы едем достаточно быстро.

Я собираюсь отказаться.

Лицо сияющего от гордости Боба вытягивается в безмерном изумлении, как будто я на одном дыхании сказала ему, что мы выиграли в лотерею и тут же — что я отдала лотерейный билет бездомной, которая просит мелочь на углу Фэйрфилд и Бойлстон.

— Ты последние мозги потеряла?

— Нет, — отвечаю я, оскорбленная. То есть я и правда потеряла некоторое количество мозгов с правой стороны, но сейчас, пожалуй, не лучшее время отвечать буквально.

— Тогда зачем тебе все-таки это делать?

— Я не готова.

Боб трет растопыренными пальцами брови и лоб, как он делает, когда дети доводят его до ручки и он пытается выиграть секунду спокойствия. Только детей даже дома нет. Мы одни, сидим друг против друга за кухонным столом.

— Они думают, что ты готова, — говорит он.

— Они не знают того, что знаем мы.

Они не знают, как мне трудно читать каждое слово на каждой странице, особенно на левой стороне левой страницы. Они не знают, как долго мне приходится искать буквы на левой стороне компьютерной клавиатуры. Они не знают, что мой кабинет надо украсить оранжевым скотчем и табличками с напоминанием «Посмотри налево». Они не знают, сколько времени отнял у меня проход от моего кабинета до зала совещаний и что по пути я врезалась в несколько косяков и одно растение в горшке, и не знают, что Джим испарился посреди совещания, потому что сидел от меня слишком далеко слева. Они не видели, как я падаю, пускаю слюни или пытаюсь снять куртку.

— Я правда думаю, что ты готова, — говорит Боб.

— Я не готова.

Поддержка Боба с момента аварии была непоколебимой, уверенно остающейся на тонкой грани между оптимизмом и отрицанием, решимостью и отчаянием. Чаще всего это был именно тот моральный пинок, который мне требовался, чтобы продолжать идти, но иногда, как сегодня, точка зрения Боба кажется более оторванной от реальности, чем я — от левой стороны пространства.

Даже частичная занятость в «Беркли» станет слишком большой нагрузкой под слишком большим временным диктатом — примерно как прочитать воскресную «Таймс» за день. Я слишком хорошо себе представляю дорогостоящие ошибки, упущения, замешательство, извинения. Мое эго и я можем это вытерпеть, но вслед за мной пострадают консультанты, клиенты и «Беркли». Не выиграет никто.

— Это именно то, что ты говорила про лыжи, а теперь ты на горе каждые выходные, — говорит Боб.

— Но я катаюсь не на лыжах, а на сноуборде.

— Суть в том, что ты туда вернулась. И это стало для тебя лучшей терапией. Я думаю, возвращение на работу — это тоже очень хорошо. Что может случиться самое плохое?

— Я позорно провалюсь.

— Ты не провалишься. Тебе надо хотя бы попытаться.

— А ты бы стал пытаться?

— Совершенно точно да.

— Нет, не стал бы. Ты бы не возвращался, если бы не мог быть на высоте.

— Я бы вернулся. И ты сможешь. Не попробуешь — не узнаешь.

— Я знаю, что не могу кататься на лыжах, и я не пыталась.

— Это другое.

— Я знаю.

— Это действительно важно.

— Я знаю.

Он снова начинает чесать брови и лоб. И теперь у него пульсируют жилы на висках так же, как когда он пытается урезонить Люси посреди ее вспышки гнева, — тщетная попытка убедить ураган сменить курс или утихнуть до небольшой тропической бури. Я могу не обращать внимания, но Боб не может не попытаться что-нибудь сделать. Он говорит и дергается. Люси вопит и молотит ногами во все стороны. Иногда ее можно отвлечь и так успокоить приступы ярости, но чаще всего вспышки длятся, пока Люси сама не успокоится достаточно, чтобы до нее начали доходить слова.

— Я из сил выбиваюсь, Сара. Я не могу справиться один. Мы не можем позволить себе такую жизнь — частные уроки для детей, ясли, наши студенческие кредиты, ипотека. И я не знаю, сколько еще твоя мать будет приносить свою жизнь нам в жертву. Наверное, нам нужно задуматься о продаже дома в Вермонте.

— Или, может быть, нам нужно продать этот, — предлагаю я.

— А где тогда мы будем жить? — спрашивает Боб шутливым, но снисходительным тоном.

— В Вермонте.

Он смотрит на меня так, будто я предложила продать чью-нибудь почку, но мне это кажется вполне разумной идеей. Я уже некоторое время ее обдумываю, хотя и в самых общих чертах. Наши главные расходы в Велмонте — ипотека и стоимость жизни. Поиск покупателя на дом в Вермонте может занять больше года, но даже при текущей экономической ситуации цены на недвижимость в Велмонте держатся. У нас скромный четырехспальный дом, а большинство людей, желающих обосноваться в Велмонте, хотят больше пространства, но он в прекрасном состоянии и будет продаваться хорошо. Может быть, даже удастся продать его сразу.

— Мы не можем жить в Вермонте, — говорит Боб.

— Почему? По сравнению со здешней стоимость жизни там практически нулевая.

— Потому что там ничего нет.

— Там много чего есть.

— Там нет нашей работы.

— Мы найдем работу.

— И чем будем заниматься?

— Не знаю, я пока об этом не думала.

Но я хочу этого. В Северо-Восточном Королевстве Вермонта[6] происходит не так уж много всего. Это не деловая Америка, это Новая Англия, сельская и малонаселенная, здесь в основном предпочитают жить художники, лыжники, горные велосипедисты, бывшие хиппи, фермеры и пенсионеры.

— Я могла бы открыть кофейню, — внезапно говорю я.

— Что?

— Кофейню. «Би-энд-Си» закрылась, и в Кортленде нужна хорошая кофейня.

— Возможно, «Би-энд-Си» закрылась, потому что Кортленд не смог содержать хорошую кофейню.

— Может быть, им просто не хватало хорошего управления.

— Это нелепая бизнес-идея.

— А что в ней такого нелепого? Разве «Старбакс» — нелепый бизнес?

— Так ты хочешь открыть «Старбакс»?

— Нет, я…

— Ты хочешь конкурировать со «Старбаксом»?

— Нет.

— Ты хочешь стать Хуаном Вальдесом[7] округа Кортленд?

— Не смешно.

— Все это не смешно, Сара. Я тоже люблю Вермонт, но мы слишком молоды и амбициозны, чтобы там жить. Это место отдыха. Наша жизнь здесь и наша работа здесь.

Не понимаю, почему так и должно быть.

— Знаешь, мы оба можем скоро потерять работу. Не вижу, почему хотя бы не попытаться поискать ее в Вермонте.

— Еще раз: какую? Хочешь управлять кадрами компании «Кленовый сироп Мэри»?

— Нет.

— Хочешь, чтобы я продавал билеты на подъемники?

— Нет. Я не знаю, какая еще работа там есть.

— Там ничего нет.

— Ты этого не знаешь. Мы не изучали вопрос.

— Так ты хочешь отказаться от своей работы в «Беркли» и искать работу в Вермонте?

— Да.

— Это совершенно идиотский разговор.

— Возможно.

— Так и есть.

— Ладно, значит, у нас идиотский разговор.

Боб, прирожденный авантюрист с выдающимися деловыми качествами и духом предпринимательства, должен быть готов к подобным беседам. Он должен знать, что некоторые лучшие в мире идеи, величайшие инновации и самые успешные бизнесы поначалу вызывали протест и осуждение и воспринимались как идиотские.

Он перестал чесаться, и жилки на висках у него больше не дергается. Он смотрит на меня так, словно не знает, кто перед ним. В его глазах — одиночество и страх.

— Извини, Сара. Я не хочу продолжать этот разговор и не хочу на тебя давить. Я знаю, тебе по-прежнему очень трудно, но я думаю, тебе не стоит упускать такую возможность. Если ты подождешь, им придется найти кого-то другого, и они наверняка больше тебе этого не предложат. Это твой путь обратно. Нам нужно, чтобы ты вернулась в «Беркли».

Последнее предложение больше похоже на приказ, чем на призыв. Но так же, как Боб не смог мне приказать снова встать на лыжи, так он не может мне приказать вернуться на работу. Моя упрямая независимость всегда была кирпичной стеной, которую Боб желал разрушить. Спустя столько лет он все еще пытается, и меня это смешит. Как бы ему порой ни хотелось — как сейчас, — он никогда не был моим начальником. К лучшему или нет, мы с удовольствием жили в союзе равных партнеров. Обычно это положительное качество, которым мы оба гордимся, но иногда довольно трудно править кораблем, когда на нем два капитана, а на штурвале — две пары рук. Если Боб хочет повернуть налево, а я направо, то одному из нас приходится идти на компромисс, иначе мы рискуем налететь на скалы прямо по курсу и утонуть.

— Я понимаю, что ты боишься. Я бы тоже боялся. Но ты храбрая. Посмотри, с чем ты столкнулась и что смогла победить. Я очень горжусь тобой. Если ты способна каждый день собираться с силами, чтобы сражаться со своим синдромом игнорирования, то я знаю, что у тебя есть мужество вернуться на работу. Я знаю, это пугает, но я в тебя верю. Они в тебя верят. Ты сможешь это сделать. Ты готова.

Мысль о возвращении в «Беркли» меня пугает. Но не так, как первое катание на сноуборде, попытка передвигаться без ходунков или Марта в дурном настроении. И я не поэтому не хочу возвращаться. С самой бизнес-школы я впахивала, не поднимая головы, гоня на скорости тысяча миль в час, перемалывая все в порошок, стремясь по одной дороге к одной цели: успешная жизнь. И не просто заурядный успех, а такой успех, которому позавидовали бы мои однокурсники из элиты; такой, чтобы мои преподаватели демонстрировали бы его будущим студентам как яркий пример достижений; такой, к которому стремились бы даже исключительно богатые жители Велмонта; такой, чтобы Боб им гордился. Настолько очевидно успешная жизнь, чтобы она во всем стала противоположностью моему надломленному и несчастному детству.

А потом я разбила машину. Впервые за почти десять лет я перестала нестись на скорости тысяча миль в час. Все остановилось. И хотя большая часть покоя и неподвижности последних четырех месяцев была для меня болезненным и пугающим опытом, она дала мне шанс поднять голову и оглядеться.

И я стала задумываться: а что еще есть? Возможно, успех бывает каким-то другим и есть другой путь его достижения. Может быть, для меня существует иная дорога с более разумным ограничением скорости. Не знаю, слишком ли я боюсь, или не могу, или что-то внутри меня изменилось и хочет совсем другого, или все вместе, но я не хочу возвращаться в «Беркли». Я не хочу возвращаться в ту жизнь. Интуиция, которая привела меня к Майку Грину и сноуборду, зовет меня куда-то еще. И я ей доверяю.

— Я не вернусь в «Беркли».

Сейчас раннее субботнее утро, черноспинные дятлы еще не начали играть на перкуссиях кленов и сосен, и подъемники еще не открылись. Линус только что спрыгнул с моих коленей и теперь, все еще в пижаме, лежит на полу с грузовичком в одной руке и Банни в другой, сосет соску и смотрит «Улицу Сезам» по видео с едва слышным звуком. Чарли и Люси тихо (на этот момент) играют в своих комнатах. Мы с мамой сидим на диване перед потрескивающим камином, наслаждаясь мирным началом дня. Боб остался в Велмонте, сказал, что у него слишком много работы на выходные, но я подозреваю, он по-прежнему злится и не хочет добавлять еще один приятный момент к моей «бредовой идее» жить здесь. Я вдыхаю запах латте, перед тем как сделать глоток, — мм! Я бы сказала, Боб многое теряет прямо сейчас.

Я делаю вид, что ищу слова в головоломке, но в основном потягиваю кофе, нежась перед огнем, и наблюдаю за мамой. Она вяжет ярко-красную шаль, полностью сосредоточившись на спицах, то и дело повторяя губами порядок петель. Мать перестает массировать плечо.

— У тебя все хорошо? — спрашиваю я.

— Рука болит; наверное, оттого, что я так много таскаю Линуса.

Она массирует плечо левой руки. Я совершенно уверена, что обычно она держит Линуса правой.

— Может, ты напрягаешь плечи, когда вяжешь? — предполагаю я, хотя ее поза не кажется напряженной.

— Думаю, дело в Линусе.

Она растирает руку от плеча к локтю еще несколько раз и возвращается к вязанию. Шаль спадает из-под спиц на колени и на диван, как покрывало. Работа выглядит почти законченной, и я представляю, как красиво шаль будет смотреться на матери, оттеняя серебристые волосы, очки в черной оправе и любимую красную помаду.

— Ты, наверное, скучаешь по своим подружкам из «Красных шляп», — говорю я.

— Скучаю, — отзывается она, не поднимая головы и не прерывая перезвон спиц. — Но я с ними все время разговариваю.

— Да?

Я ни разу не видела ее у телефона.

— По скайпу.

— Ты пользуешься скайпом?

— Угу.

Эта женщина пропустила пришествие в мир микроволновок, видеомагнитофонов и пультов для телевизора — все они до сих пор приводят ее в замешательство. У нее нет мобильника и ноутбука, а в машине нет навигатора. И вдруг скайп?

— А как ты вообще узнала, что такое скайп? — спрашиваю я.

— Увидела у Опры.

Я могла бы догадаться. У моей матери три источника информации: шоу Опры, шоу Эллен и журнал «Пипл». Сноб-ученый во мне хочет принизить мать, но нужно отдать должное: за четыре месяца она прошла долгий путь. Она пользуется навигатором Боба как профессионал и ездила в Бостон в час пик каждый день, пока я лежала в «Болдуине». В конце концов она находит нужный пульт (у нас их пять) и нажимает правильную комбинацию кнопок, чтобы переключиться с кабельного телевидения на видео или «Уи» — даже для Эбби это было довольно сложно. Она всегда отвечает на сотовый, который Боб отдал ей попользоваться, пока она живет с нами. И очевидно, выходит в скайп с нашего домашнего компьютера.

— А по дому? Ты, наверное, скучаешь по жизни в своем доме, — говорю я.

— Немножко. Иногда я скучаю по тишине и уединению. Но если бы я была там, я бы скучала по детским голосам и смеху и активной жизни здесь.

— А как же все твои вещи? И привычные дела?

— У меня и здесь есть привычные дела и куча вещей. Дом там, где живешь. Сейчас я живу с вами, так что мой дом здесь.

Дом там, где живешь. Я вспоминаю рекламный щит в конце Сторроу-драйв в Бостоне: «Если бы вы жили здесь, вы бы уже были дома». Я смотрю в окно на прекрасную природу, на серое утро, наполняющееся светом, когда солнце поднимается над склоном гор. Я бы с радостью жила здесь — и дети, думаю, тоже. Но Боб прав. Мы не можем переехать сюда и оборвать все корни просто так, без конкретного плана действий. Воображаю рекламный щит на границе Вермонта: «Если вы собираетесь здесь жить, то вам придется найти работу». «Настоящую, хорошую работу», — добавляет голос Боба в моей голове.

— Однако я бы хотела вернуться на лето. Я буду скучать по своему огороду и пляжам. Я люблю лето на Кейп-Коде, — говорит мать.

— Как думаешь, мне к лету станет лучше?

— Да, думаю, тогда тебе станет гораздо лучше.

— Нет, я имею в виду, стану ли я такой же, как до всего этого?

— Не знаю, милая.

— И врачи, кажется, считают, что если я не выздоровею полностью к лету, то, возможно, не выздоровею никогда.

— Они же не все знают.

— Они знают больше, чем я.

Мать проверяет ряд.

— Могу поспорить, они не знают, как кататься на сноуборде, — говорит она.

Я улыбаюсь, воображая, как перепуганная Марта, пристегнутая к сноуборду на «Лисьем беге», шатается туда-сюда и шлепается на задницу через каждый метр.

— Нет ничего невозможного, — говорит мать.

Врачи, наверное, сказали бы мне и то, что я еще не могу кататься на сноуборде, что это невозможно. И все же я это делаю. «Нет ничего невозможного». Я не двигаюсь и впитываю слова матери, пока не чувствую, что они проникли в самую глубину меня, откуда их уже не вытряхнуть. Мать звякает спицами, продолжает узор своей шали и не замечает, как я наблюдаю за ней. Я люблю ее простые и все же полные мудрости слова, горжусь тем, что она делает все, что от нее требуется, благодарна ей, что она вообще приехала и осталась мне помогать, хотя я весьма невежливо велела ей отправляться домой. Слава богу, что она это проигнорировала.

Я протягиваю руку и касаюсь ее ноги, одетой в носок.

— Что? — спрашивает мать, отрываясь от вязания.

— Ничего, — отвечаю я.

Она возвращается к своей шали. Я пью кофе и смотрю на огонь, наслаждаясь еще одним приятным моментом: я дома вместе с мамой.

Классический зимний американский норд-ост засыпал всю Новую Англию на День святого Патрика, но если два фута снега в Велмонте оборачивались для всех старше восемнадцати в основном неприятностями — отменой уроков в школе, задержками авиарейсов, слякотью на дорогах, по которым трудно ехать, авариями, — то двадцать с лишним дюймов здесь, в Кортленде, обрадовали всех, словно пушистое благословение небес. Условия на горе в эту безветренную солнечную субботу не могли бы быть лучше.

Я здорово прогрессирую на сноуборде, как ни крути. В прошлые выходные Майк снял с доски рукоять, и теперь я пользуюсь только одиночной лыжной палкой, к которой внизу приделана маленькая, едва заметная лыжа, — она дает мне гарантию дополнительной устойчивости и контакта со склоном, во многом так же, как балансир в каноэ или ходунки при ходьбе. Но опорная палка куда круче ходунков — в ней нет ничего старушечьего.

Кроме того, я привязана к Майку, который теперь едет позади меня, тросом, протянутым от кольца на конце моего сноуборда в руки Майка. Майк, наверное, выглядит, как Санта-Клаус, управляющий упряжкой, что делает меня кем-то из его оленей — Стремительным, Танцором или Рудольфом, но, по правде говоря, мне все равно, как мы выглядим в чужих глазах. Оттуда, где я стою, мне виден нормальный сноуборд и роскошная трасса, засыпанная свежевыпавшей «пудрой». За моей спиной Майк регулирует нашу скорость с помощью поводьев и одобряюще восклицает, напоминает о технике и предупреждает о том, что происходит слева от нас. Майк говорит, что я, возможно, захочу продолжать пользоваться палкой, но к концу сезона уже смогу кататься одна, что одновременно и потрясающе, и почти невозможно вообразить. Но сейчас я по-прежнему не замечаю слева от себя ледяных участков, поворотов трассы и других лыжников и сноубордистов, пока Майк на них не указывает (а порой даже тогда), так что я знаю, что еще не готова перестать верить в этого Санту.

Мы уже доросли от «Кроличьей тропки» до моих любимых трасс среднего уровня, и я совершенно счастлива: избавилась от «Ковра-самолета» и трассы для начинающих и перешла на настоящую гору. Прямо сейчас мы в середине «Лисьего бега». Я внимательно смотрю по сторонам в поисках Чарли. То и дело я вижу его на доске, в восторге от того, что видит меня, а потом в еще большем восторге проносящегося мимо. Его катание на сноуборде выглядит легким и непринужденным. Не знаю, как выгляжу я, но полагаю, что чрезвычайные усилия и сосредоточенность, прилагаемые мной, сказываются на внешнем виде. Но опять же мне все равно, как я выгляжу. Может, я и не похожа на крутую сноубордистку, но чувствую себя именно ею.

Хотя трасса безупречна, я радуюсь пролетающему мимо Чарли, полностью доверяю Майку свою безопасность и чувствую себя как Шон Уайт из видеоигры, я все же не испытываю полной внутренней радости и спокойного подъема настроения, как обычно на горе. Я очень старательно сосредоточиваюсь на технике и ощущении доски на трассе, но часть сосредоточенности уходит на выслушивание театрального монолога, разворачивающегося в моей голове, и это представление совершенно меня захватывает.

«Что, если Боб прав? Что, если „Беркли“ был единственной дорогой назад? Что, если я отказываюсь от своего последнего шанса вернуться в нормальную жизнь? Может быть, жизнь в Вермонте — безумие».

Я приседаю на пятки и поворачиваю вправо. Но я слишком отклонилась назад, ребро доски заедает, я слетаю и тяжело приземляюсь на задницу. Майк останавливается рядом со мной и помогает подняться.

— В порядке? — спрашивает он.

— Да, — отвечаю я, хотя понимаю, что и мой копчик, и мое эго уязвлены и ушиблены.

Я направляю нос сноуборда вниз по склону, и мы снова скользим.

«Чем мы с Бобом можем здесь заниматься? Я не хочу заводить кофейню, продавать билеты на подъемник или открывать художественную галерею (мамина идея). Может быть, тут для нас ничего нет. Будет ли жизнь здесь означать отказ от нашего опыта и трудно доставшегося образования — от всего, чего мы хотели достичь и привнести в мир, от всего, о чем мы мечтали?»

— Эй, Гуфи!

Это Чарли. Он называет меня Гуфи, потому что я еду вперед правой ногой, это считается «гуфи-ногостью»[8]. Чарли думает, что обзывается, и так бунтует, — а я считаю, что кличка идеально мне подходит. На этот раз сын не притормаживает и проносится мимо, так что я вижу только спину его оранжевой курточки. Я улыбаюсь:

— Хвастунишка!

«Может быть, я просто перепуганная инвалидка и пытаюсь утянуть Боба за собой на дно. Может быть, я пытаюсь убежать и спрятаться. Может быть, я сошла с ума. Я сошла с ума?»

Доска направлена прямо вниз по склону, и я уже еду максимально быстро для комфортного ощущения, и тут склон резко опускается и скорость растет. Мое сердце подпрыгивает, и каждый мускул в теле напрягается. Майк чувствует мою панику, сильно тянет за трос, и вместо болезненного падения я мягко останавливаюсь.

— Все в порядке? — кричит Майк из-за моей спины.

— Ага. Спасибо.

Вот бы он мог так же натянуть поводья моих вышедших из-под контроля мыслей! Мы снова продолжаем спуск.

«Я не хочу возвращаться в „Беркли“. Должен быть другой выход, другая мечта. Я знаю это так же, как знаю, что снег белый. Но что это? Где оно? Можем ли мы жить здесь успешной полной жизнью? Это кажется невозможным».

Я переношу вес на носки. К собственному изумлению, я не застываю и не падаю. Я выравниваю бедра и продолжаю ехать вниз по склону. Только что я чисто выполнила левый поворот.

Нет ничего невозможного.

«Может быть, но кому я верю: интуиции или Бобу? Я возвращаюсь к прежней жизни или начинаю новую? Безумна ли я, если думаю, будто могу вернуться к прежней жизни? Безумна ли я, что хочу чего-то еще? Я не знаю, что делать. Мне нужен какой-нибудь знак. Господи, дай мне знак».

Мы заканчиваем последний дневной спуск, а мой разум все еще пережевывает сомнения и тревоги, не предлагая ответов, оставляет всю эту непонятную кучу где-то за глазами, от чего у меня болит голова. Впервые с тех пор, как я начала кататься на сноуборде, я радуюсь, что день закончился.

Мы с Майком возвращаемся к зданию САИНА, где я могу сдать снаряжение и вернуть ходунки.

Я сажусь на деревянную скамью и снимаю шлем. Нахожу свои ботинки и ходунки.

— Ты сегодня была какая-то нерешительная, — говорит Майк.

— Да.

— Это нормально. Иногда ты будешь чувствовать себя смелее, иногда — нет. Как и все люди, так?

— Так.

— Порой ты увидишь значительные улучшения, а порой — нет.

Я киваю.

— Не расстраивайся, хорошо? Завтра придешь?

— Первым делом с утра.

— Хорошая девочка! Кстати, у меня же целый пакет литературы для твоей подруги. Он на моем столе. Можешь подождать минутку? — спрашивает Майк.

— Конечно.

Я предложила передать информацию о САИНА Хайди, чтобы она сообщала о ней своим пациентам. У меня нет никаких подтверждающих это данных научных или клинических исследований, но я думаю, что сноуборд — самый эффективный терапевтический инструмент, который я испытала на себе. Он побуждает меня сосредоточиваться на том, что я могу, а не на том, чего не могу, преодолевать огромные препятствия, и физические, и психологические, стоять на доске и спускаться с горы целой и невредимой. И каждый раз, как я спускаюсь с горы целой и невредимой, я обретаю настоящую уверенность и независимость, которые не ощущала с момента аварии, и прекрасное самочувствие, которое остается со мной еще долго после выходных. Я не знаю, оказывает ли катание на сноуборде с САИНА существенный долгосрочный эффект на людей вроде меня, но оно гораздо увлекательнее, чем рисовать кошек и собирать красные мячики с подноса.

Майк возвращается со стопкой папок в руках.

— Извини, что так долго. Меня поймали по телефону. Наш директор по развитию переезжает в Колорадо, и мы должны за невозможное время найти кого-то на его должность. Очень жаль, что ты не живешь здесь круглый год. Ты бы подошла идеально.

Всю жизнь я загадывала на звезды, стучала по дереву, подбирала монетки и молилась Богу, но до сих пор не получала более явного, прямого и бросающего в дрожь ответа. Может быть, это просто удачное совпадение. Может быть, Бог бросает бедному Гуфи косточку. Но это он — знак.

— Майк, уж ты-то должен знать, — говорю я. — Нет ничего невозможного.

— А в Вермонте «Манджии» нет, — замечает Боб.

Я молчу. Мы втиснулись в машину Боба и едем обедать в «Манджию», мой любимый семейный ресторан в Велмонте. Но я не начисляю Велмонту очки за «Манджию» — в Вермонте куча приличных ресторанов. Обычно я не вижу Боба, когда он ведет машину, но по какой-то причине мое поле зрения расширилось, и появилась часть его профиля — достаточно, чтобы увидеть, как большой палец правой руки Боба бегает по экрану телефона.

— Стой! — кричу я.

Он бьет по тормозам. Меня бросает вперед, и ремень безопасности врезается мне в грудь. Мы зажаты в длинной пробке на скорости тридцать миль в час, и повезло, что нам не въехали в зад.

— Нет, не машину. Отложи телефон, — уточняю я.

— Господи, Сара, ты меня напугала. Я подумал, что-то случилось. Мне нужно срочно позвонить.

— Неужели ты ничему не научился из того, что случилось со мной?

— Сара, — говорит он распевным тоном «пожалуйста-не-надо-драм».

— Ты хочешь получить то же, что и я?

— Для меня нет правильного ответа на этот вопрос, — говорит он.

— Тогда я отвечу за тебя. Нет. Нет, ты не хочешь получить то же, что и я. И ты не хочешь никого убить, правда?

— Перестань, ты напугаешь детей.

— Отложи телефон. Больше никаких звонков в машине, Боб. Я серьезно. Никаких звонков.

— Это короткий звонок, мне нужно поймать Стива до утра.

— Никаких звонков! Никаких звонков! — распевают Чарли и Люси на заднем сиденье, радуясь возможности указать отцу, как себя вести.

— Да это две секунды. Я уже мог договорить.

— Мы в десяти минутах от «Манджии». Твой звонок может подождать десять минут? Стив и большой мир могут потерпеть десять минут, чтобы услышать тебя?

— Да, — отвечает Боб преувеличенно спокойно — попытка замаскировать растущее раздражение. — Но тогда мы будем в ресторане, а сейчас я ничего не делаю.

— Ты ведешь машину!

Я обычно заполняла свои утренние и вечерние поездки на работу и с работы звонками (и даже эсэмэсками и письмами в пробках типа «едем-стоим»). Теперь я ни за что не буду пользоваться телефоном в машине — если предположить, что я когда-нибудь снова смогу водить. Из всех извлеченных мной уроков, сделанных выводов и поправок, которые я собираюсь внести после этого опыта, никаких звонков в машине — пожалуй, самое простое.

— Как насчет другого варианта? — спрашиваю я. — Сейчас ты можешь поговорить со мной. Давай устроим приятную десятиминутную беседу, а потом, когда мы припаркуем машину и попадем в ресторан, ты позвонишь, куда тебе надо, а мы все тебя подождем.

— Отлично.

— Спасибо.

Боб ведет машину и ничего не говорит. Дети перестали распевать. Мы, все шестеро, пока горит красный свет, сидим в машине с выключенным радио и молчащим проигрывателем, и тишина кажется тягостной. Боб не понимает, что поначалу меня беспокоит, но из-за его молчания я быстро перехожу от беспокойства к злости. Когда мы пережидаем следующий красный свет и он по-прежнему ничего не говорит, я злюсь, что он не понимает, почему я не хочу, чтобы он говорил по телефону в машине, злюсь, что он не понимает, почему я не хочу возвращаться в «Беркли» и почему хочу жить в Вермонте. Мы притормаживаем вслед за машиной перед нами, которая поворачивает направо, и я поверить не могу, что он меня не понимает.

— О чем ты хочешь поговорить? — наконец спрашивает Боб всего в паре кварталов от «Манджии».

— Ни о чем.

Пока Люси на танцевальном занятии дальше по улице, а Чарли на тренировке по баскетболу в клубе на другом конце города, мы с мамой и Линусом коротаем время в велмонтском магазине игрушек. Освобожденный из плена складной коляски Линус на седьмом небе от счастья: он играет за столом паровозика Томаса, сцепляя и расцепляя вагончики, толкая их по рельсам через туннели и мосты. Он может заниматься этим целый день, но у нас всего двадцать минут до конца занятия Люси, и мы с матерью уже предвкушаем, как будет происходить Уход из Магазина Игрушек.

Я преувеличенно радостно скажу Линусу, что нам пора идти. Не одураченный ни на секунду, он тут же в панике попытается утащить из магазина столько паровозиков, сколько удастся загрести его пухлыми ручонками. Мы с матерью начнем тупо объяснять совершенно расстроенному годовалому малышу, не способному рационально мыслить, что паровозики принадлежат магазину и должны остаться тут. Тогда он повалится на пол, пытаясь методами гражданского неповиновения оказать сопротивление нашему плану, и нам придется оставить паровозики на полу и унести его, совершенно несговорчивого, жесткого, как доска, и вопящего, за двери. Это будет ужасно некрасиво. Но сейчас он — восхитительный малыш, преисполненный блаженства.

— Посмотри-ка, — говорит мне мать, показывая вычурное платье принцессы, усыпанное блестками.

— Ей очень понравится, но оно ей не нужно.

У Люси целый чемодан набит всевозможными костюмами.

— Я знаю, но она была бы в нем такой красоткой!

Я стою перед стендом с играми для «Уи», ищу «Лыжи и сноуборд», но нигде ее не вижу. Я могу заказать эту игру через Интернет, но на самом деле хочу ее для себя и надеялась сегодня поиграть в нее с детьми.

— Мама, можешь мне помочь найти игру?

Прежде чем сдаться, я хочу убедиться, что она не прячется где-нибудь слева. Мать подходит ко мне и встает рядом, кладет руки на бедра, сощуривается и водит взглядом по стенду.

— Что я ищу? — спрашивает она.

— «Лыжи и сноуборд».

— Я ее не вижу, — говорит мать. — Нам уже пора идти. Мне нужно забрать лекарства в «Си-ви-эс».

Аптека «Си-ви-эс» — в трех кварталах дальше по улице.

— Ты иди, а мы подождем тебя тут, — говорю я: я хочу дать и Линусу поиграть с любимыми паровозиками, и избежать прогулки.

— Ты уверена? — спрашивает мать.

— Да, с нами все будет в порядке.

— Ладно, я сразу вернусь.

Поскольку я не вижу видеоигр, которые захотели бы дети или которых у нас нет, я убеждаю себя, что нам, конечно, ничего из этого не нужно, и продолжаю слоняться вокруг стола с паровозиками. У них здесь есть все настольные игры, какие я помню из детства — «Конфетная страна», «Змеи и лестницы», «Йетзи», «Улика», «Не сердись», — и много полок с играми, о которых я и не слышала. Я бреду мимо игр и останавливаюсь у стенда фирмы «Алекс»: краски, глина для лепки, клей, пряжа, куклы, бусины, оригами — в детстве я бы голову потеряла от всего этого. Люси нравится любое рукоделие, но если бы она была здесь, то оказалась бы точно там же, где моя мать, и пожелала бы то же самое платье, что мама мне показала.

Я поворачиваюсь к столу с паровозиками — Линуса там нет. Он, наверное, стоит где-нибудь слева от меня. Смотрим влево, ищем лево, двигаемся влево. Никакого Линуса.

— Линус?

Я делаю полный круг около стола. Его нигде нет.

— Линус, где ты? Линус?

Я слышу испуг в своем голосе, и это страшит меня еще больше. Я переставляю ходунки, шагаю и подтягиваю ногу до прилавка, за которым стоит девочка-подросток.

— Вы не видели годовалого мальчика? — спрашиваю я.

— Он у стола с паровозиками.

— Его там уже нет. Я не могу его найти. Можете мне помочь?

Не ожидая ответа, я разворачиваюсь и бреду по магазину.

— Линус!

Где он может быть? Магазин небольшой, старомодный и открытый, большинство игрушек расставлено по полкам вдоль стен. Здесь нет никаких длинных проходов, набитых игрушками до потолка, — это не «Тойз ар ас». Даже если Линус прячется, я должна была его увидеть. Ищу под костюмами, за куклами, за машинками и грузовичками — его вторая любимая территория в магазине. Ищем лево, смотрим влево, двигаемся влево. Его нигде нет.

— Мэм, его нет в магазине, — сообщает девочка.

О господи!

Я направляюсь к двери так быстро, как только могу. Когда я толкаю дверь, звонит велосипедный звонок. Дверь тяжелая, слишком тяжелая, чтобы Линус мог открыть ее сам. Недавно в магазин заходили какие-то подростки. Наверное, он побрел с ними. Я вспоминаю, что некоторое время назад звенел звонок. О господи!

На тротуаре полно прохожих. Я смотрю сквозь все ноги, но его не вижу.

— Линус!

Разворачиваюсь и смотрю в другую сторону. Я его не вижу. Господи! Я бреду по тротуару, молясь, чтобы выбранное направление оказалось верным, и ненавидя себя за то, что не могу бежать.

— Линус!

Если считать, что его не похитили (Боже, пожалуйста, нет), то куда он мог пойти? Больше всего на свете он любит паровозики, грузовики и легковые машины, особенно громкие. И движущиеся. Время, звук и сама жизнь, кажется, размываются и сворачиваются вокруг меня; я останавливаюсь и осматриваю улицу. Главную улицу Мейн-стрит, сейчас, ближе к вечеру, забитую усталыми водителями, говорящими по телефону и не ожидающими увидеть на дороге малыша, который глазеет по сторонам. Я застываю на краю тротуара и разглядываю дорогу в поисках ужаса, возникшего в моем воображении. По сути, каждая клеточка во мне словно замерла: левая сторона, правая сторона, сердце, легкие, даже кровь — как будто подвижная, живая часть меня остановилась, чтобы засвидетельствовать то, что вот-вот произойдет, будто само мое существование висит на волоске. Я нигде не вижу Линуса. Он пропал. Не могу вдохнуть.

— Сара!

Я смотрю и смотрю, но его не вижу. Мое поле зрения сужается, детали и цвета растворяются. Мои легкие обратились в камень. Я задыхаюсь.

— Сара!

Сознание регистрирует голос матери. Я смотрю через меркнущую улицу и вдоль по тротуару, но ее не вижу.

— Сара!

Теперь ее голос громче и идет слева от меня. Я поворачиваюсь и вижу маму, бегущую по тротуару ко мне с Линусом на руках. Воздух и жизнь врываются обратно в тело.

— Линус!

Она подбегает ко мне, прежде чем я успеваю пошевелиться.

— Я вышла из аптеки и совершенно случайно посмотрела в другую сторону. Он уже собирался выбежать на дорогу, — задыхаясь, говорит мать. Ее голос срывается и дрожит.

— О господи!

— Что случилось?

— Не знаю. Он был у паровозиков, а в следующий момент…

Мое горло пересыхает. Я не могу это произнести. Я не могу оживить этот ужас, даже если он только мог случиться и, по счастью, не случился. Я разражаюсь слезами.

— Пойдем посидим, — говорит мать, ведя меня к скамейке у «Сырной лавки».

Мы садимся, и мама отдает Линуса мне. Я крепко держу сына на коленях и, плача, снова и снова целую его личико. Мать всхлипывает, ее глаза расширены и устремлены на улицу, но не похоже, чтобы она видела хоть что-нибудь, кроме сцены, проигрывающейся в ее сознании. Мимо нас громыхает грузовик озеленителей.

— Гусовик! Гусовик! — восторженно восклицает Линус.

Я крепче его обнимаю. Мать выныривает из транса и смотрит на часы.

— Надо забрать Люси, — говорит она.

— Хорошо, — говорю я, вытирая глаза. — Его коляска осталась в магазине игрушек.

Я смотрю на своего прекрасного малыша, прежде чем отдать его. Он совершенно невредим и не подозревает, что могло случиться. Я целую его шейку и еще раз обнимаю. Потом вижу его руки.

— И надо вернуть эти паровозики.

Хайди откупоривает бутылку вина, которую вручила мне в последний день в «Болдуине», и наливает нам по бокалу. Потом берет оба бокала, я же хватаюсь за ходунки. Я чувствую, как она за мной наблюдает, пока мы идем из кухни в гостиную.

— Твоя походка стала гораздо лучше, — говорит Хайди. — Намного ровнее и куда меньше подтягивания.

— Спасибо, — отвечаю я, удивленная комплиментом.

Многое стало получаться ровнее и быстрее, чем четыре с половиной месяца назад: поиск еды на левой стороне тарелки, продевание левой руки в рукав рубашки, печатание, чтение. Но улучшения не появляются за одну ночь. Они происходят исподволь, мало-помалу, скрыто, робко и становятся явными не через день-другой, а лишь спустя недели и даже месяцы. Поэтому я не замечала, что со времен «Болдуина» моя походка улучшилась. Приятно это слышать.

Мы садимся на диван, и Хайди вручает мне бокал.

— За твое выздоровление, которое продолжается, — говорит она, поднимая бокал.

— За это я определенно выпью, — отвечаю я.

Я держу бокал перед собой, но жду, что Хайди со мной чокнется (я наверняка промахнусь и оболью ее вином). Она касается своим бокалом моего, и мы выпиваем за продолжение моего выздоровления. Сейчас Хайди, пожалуй, единственный медик-профессионал, который верит, что это возможно. Все остальные или ничего не говорят, избегая конкретных прогнозов, или говорят «может быть», а потом топят это «может быть» в куче «но», оговорок и речей типа «я не хочу внушать вам ложной надежды». А отрицание — большая проблема. Никто не хочет, чтобы я жила в отрицании, продолжая верить, что могу поправиться, даже если все шансы против меня. Боже упаси. Но, кстати, может быть, Хайди как трудотерапевт и не надеется на мое полное выздоровление. Может быть, она верит в его возможность как моя подруга. Когда дело касается синдрома игнорирования, я всегда предпочту дружескую надежду осторожным прогнозам терапевтов.

— Как дела в «Болдуине»? — спрашиваю я.

— Да примерно так же. У нас новенькая с синдромом игнорирования. Ей шестьдесят два, инсульт. Ее состояние куда хуже, чем твое, и у нее есть другие нарушения. Она у нас три недели и все еще совершенно не сознает, что у нее есть проблема, — считает себя совершенно здоровой. Вот с ее реабилитацией придется по-настоящему помучиться.

Я мысленно возвращаюсь в те первые дни в «Болдуине», когда новенькой с синдромом игнорирования считалась я. Кажется, будто это было миллион лет назад — и только вчера. Я ничего не знаю об этой женщине с синдромом, но чувствую связь с ней, как всегда, когда слышу, что кто-то поступил в Мидлбери или Гарвард, или когда встречаю кого-то из Велмонта. Какими бы разными мы ни были, у нас есть схожий опыт.

Теперь случается, что я забываю о своем синдроме игнорирования, но не из-за отсутствия осознания, как это было вначале. Я знаю, что он у меня есть. Так что я не пытаюсь ходить без ходунков, воображая, будто моя левая нога работает как следует. Я знаю, что мне нужно помочь одеться, не пытаюсь сделать это самостоятельно и не выхожу из дома в рубашке, надетой лишь наполовину, или с волочащейся позади штаниной. И я не пользуюсь плитой, потому что понимаю, что это опасно (не то чтобы я раньше особенно ею пользовалась). Я знаю, мне необходимо постоянно себе напоминать, что существует левая сторона, что у меня есть левая сторона, что надо смотреть влево, искать лево, двигаться влево. Но даже если это делаю, я с большой вероятностью все равно замечу только то, что справа.

Но когда я не иду, не читаю и не ищу морковку на своей тарелке, когда я нежусь в солярии, или болтаю с детьми, или пью бокал вина с подругой, сидя на диване, я чувствую себя совершенно здоровой. Я не ощущаю, будто со мной что-то не так. Я не «женщина с синдромом игнорирования». Я Сара Никерсон.

— Как поживает Марта?

— О, она ужасно по тебе скучает, — улыбается Хайди.

— Не сомневаюсь.

— Я очень рада, что мы наконец нашли время для этого, — говорит Хайди.

— И я тоже.

После того как я вернулась домой, Хайди звонила узнать, как мои дела, по меньшей мере раз в неделю. К тому же она к нам часто забегала, обычно подвозила Чарли после баскетбола. Но при ее рабочем графике и моих отъездах в Вермонт в каждые выходные и школьные каникулы мы не находили времени для назначенного нами свидания до сих пор — почти до конца марта.

— Мне очень нравится твой дом, — говорит она, оглядывая гостиную.

— Спасибо.

— Не могу поверить, что вы уедете отсюда.

— Да, если все получится, это будет большой переменой.

— Расскажи мне про вакансию.

— Это директор по развитию в САИНА. Я буду отвечать за создание и разработку стратегий привлечения средств, то есть находить бизнес-спонсоров и благотворителей, регулировать отношения, чтобы помогать продвигать программу на рынке, писать заявки на гранты. Это двадцать часов в неделю, и минимум половину времени я могу работать из дома.

— Похоже, для тебя — идеальная работа.

— Так и есть. Все деловые навыки и умения, которые я приобрела в Гарварде и «Беркли», позволят мне делать эту работу хорошо. А инвалидность дает мне сочувствие и опыт человека, получившего пользу от САИНА, чтобы работать увлеченно. Я буду вносить необходимый вклад в важную организацию, в которую верю. И занятость идеальная.

— А что насчет Боба? Сможет ли он тоже работать на САИНА? — спрашивает Хайди.

— Нет-нет. Эта организация в основном волонтерская. И он все равно хочет чего-нибудь другого.

Хайди смотрит на часы — бывшие мои часы. Они на ней прекрасно смотрятся.

— Где Боб? — спрашивает она, поняв, что время позднее.

Дети и мама уже в постелях.

— Все еще на работе.

— Ого, так поздно!

— Да.

Я не вдаюсь в подробности. Хотя для Боба вполне типично задерживаться допоздна каждый вечер, когда ему нужно поработать, эти конкретные задержки начались примерно тогда же, когда я отказалась от работы в «Беркли», и это слишком точно для совпадения. Возможно, Боб работает лишние часы, утверждая, что он, наш единственный добытчик, не сдался, или на него так сильно давит стремление помочь своей хилой компании прожить еще один день… Но я думаю, что он просто избегает меня и мое предложение поискать вакансию в Вермонте.

— И когда ты поедешь?

— Ну, САИНА нужен ответ как можно скорее, но начинать раньше осени мне не надо. Так что кое-какое время у нас есть.

— Что же ты собираешься им ответить?

— Я хочу ответить им «да», но не могу, пока Боб не уверен, что тоже найдет себе там работу. Посмотрим. Если не получится, то я уверена, что смогу найти что-нибудь и здесь, — говорю я, совершенно в этом не уверенная.

— А как твоя мама? Она поедет с тобой?

— Она собирается на лето домой, на Кейп-Код, но вернется к нам после Дня труда.

— Что она думает по поводу переезда в Вермонт?

— Ей там очень нравится. Гораздо больше, чем здесь.

— А кто тебе будет помогать летом?

— Если мы уедем в Вермонт, то племянница Майка Грина вернется из колледжа на лето и ей будет нужна работа на неполный день. Она много лет работала няней и учится на медсестру. Майк считает, что мы и дети прекрасно с ней поладим. А если останемся здесь, то в мае из Нью-Йорка приедет Эбби; она говорит, что летом может поработать у нас.

— Похоже, у тебя уже все готово, кроме Боба.

— Ага.

Все, кроме Боба.

Сейчас последние выходные марта, и хотя большая часть страны уже радуется началу весны, в Кортленде проходит ежегодный фестиваль Вечной зимы. Боб, Чарли, Люси и я только что покончили с обедом в столовой главного здания базы, после того как провели на склонах все утро. Мама с Линусом были на празднике, а теперь и Боб с детьми хотят пойти туда, но я чувствую себя слишком уставшей. Мы решаем, что Боб забросит меня домой поспать, а сам поедет с детьми на фестиваль.

Фестиваль — это мероприятие на целую неделю, типичное развлечение для маленьких городков Вермонта, большая семейная потеха. Там и конкурсы снеговиков, и костры, и печеные на костре сладости, и горячее какао и мороженое, и катание на коньках по озеру, и лыжные гонки по бездорожью, и живая музыка. Все местные продают на праздничной ярмарке свои товары: кленовый сироп, помадку, варенье, сыр, лоскутные одеяла, рисунки, скульптуры.

Мы сидим в машине, и я зачитываю вслух фестивальную брошюру, чтобы дети загорелись.

— О-о-о, у них сегодня гонки на собаках!

— Может, из меня получится профессиональный погонщик собак? — предполагает Боб.

— Да! — вопят Чарли и Люси.

— И зимняя рыбалка, — читаю я, пытаясь остаться в теме фестиваля.

— Я могу ловить рыбу на замерзшем озере, — говорит Боб.

— Да! — одобряют Чарли и Люси.

— Или я могу завести во дворе коров и делать мороженое!

— Да! — вопят дети и хихикают.

Я тоже смеюсь, но только потому, что не могу отделаться от представленной картины: Боб в рубашке с закатанными рукавами пытается подоить корову.

— И у меня будет свой грузовичок для мороженого, и я буду настоящим мороженщиком!

— Да! — кричат они.

— Давай, папа! — убеждает Люси.

— Да, будь мороженщиком! — поддерживает Чарли.

— Все голоса за, детка. Я новый вермонтский мороженщик. Мне теперь нужен белый грузовик и шляпа.

Я снова хохочу, представив Боба в шляпе. Я бы добавила еще красные подтяжки.

Приятно шутить на эту тему. Наши разговоры о работе Боба и выборе между Велмонтом и Кортлендом были напряженными и тяжелыми и пока так ни к чему и не привели. По крайней мере теперь Боб согласился и активно ищет работу в Вермонте. Но он разборчив. Если он не отыскал ничего подходящего в Бостоне, то с каждым уходящим днем у меня все меньше веры, что он найдет что-то приемлемое для себя здесь.

Мы въезжаем на дорожку к нашему дому, и Боб, не выключая двигатель, помогает мне выйти из машины.

— Доберешься отсюда? — спрашивает он, вручая мне ходунки.

— Да, все хорошо. Привезешь мне немножко помадки?

— Считай, сделано. Я подожду, чтобы знать, что ты точно вошла.

Я прохожу по засыпанной гравием дорожке к переднему крыльцу, отпускаю ходунки, поворачиваю ручку и толкаю дверь. Потом поворачиваюсь и машу на прощание, пока Боб выезжает с дорожки. Я выздоравливаю, все увереннее стою без опоры на ходунки или что-то другое, и это восхитительно — хотя бы несколько успешных секунд ощущать под собой обе ноги.

Проходя через прихожую, слышу высокий свистящий звук. Он похож на свисток одного из Линусовых паровозиков на батарейках, но сын должен предаваться трехчасовому дневному сну. Не надо ему сейчас играть с паровозиками.

— Мама? — зову я, но не слишком громко — на случай, если ребенок все же спит, как должен.

Я прохожу в гостиную. Мама спит на диване. Линус, наверное, наверху, в своей кроватке. Хорошо. Но свистящий звук здесь громче, и он не прекращается. Может, заело кнопку электропаровозика? Я оглядываю гостиную, но не вижу ни одного. В комнате пусто, и все игрушки Линуса убраны. Я проверяю телевизор — он выключен.

Я ковыляю к коробке с игрушками и слушаю. Свист, похоже, идет не оттуда. Я снова прислушиваюсь, пытаясь определить источник звука, и не могу его вычислить. Мне скорее любопытно, что это за чертовщина, чем тревожно или неприятно. Звук не такой уж громкий, чтобы побеспокоить Линуса или маму, и я уверена, что не услышала бы его из спальни. Но что это?

Я переставляю ходунки, шагаю и подтягиваю ногу, добираюсь до кухни и прислушиваюсь. Звук явно идет отсюда. Я открываю и закрываю холодильник — нет, не он. Оглядываю пол, стол и стойку в поисках паровозика. Везде пусто: никаких паровозиков, никаких электронных игрушек, никаких телефонов и айподов.

Смотрю на плиту — ничего. Потом вспоминаю «посмотреть влево» и вижу чайник, стоящий на ярко-красной горелке; из его носика валит пар. Я снова смотрю на стойку, на этот раз помня про «смотреть влево», и замечаю пустую мамину кружку, из которой свисает веревочка с бумажным квадратиком от чайного пакета.

Мое сердце уходит в пятки, кожа становится влажной и липкой. Я поворачиваю выключатель и сдвигаю чайник вправо. Свист прекращается.

Я ковыляю обратно в гостиную. Прислушиваюсь — все тихо. Я сажусь на край дивана рядом с мамой и еще до того, как беру ее за руку, понимаю, что она не спит.

Мы продали наш дом в Велмонте и переехали в Кортленд в июне, после того как у Чарли и Люси закончился учебный год. Боб взял отпуск на все лето, Чарли и Люси проводили утро в лагере Христианской ассоциации молодежи, все дети играли во дворе или купались в озере Виллоуби почти каждый день, а я училась плавать на каяке на том же озере по летней восстановительной программе САИНА. Хотя мама и планировала провести лето в собственном доме на Кейп-Коде, мне все еще казалось странным жить без нее. Я по-прежнему ждала, что она войдет в переднюю дверь со свежим «Пипл» для меня и я услышу ее смех. И все еще жду. Я воображала, как мы с Бобом и детьми пару раз съездим к ней летом, представляла, как мы будем с ней проводить время на пляже, есть свежие помидоры с огорода, встречаться с ее подружками из «Красных шляп». И как мы будем разговаривать с ней по скайпу, когда уедем с Кейп-Кода.

Сейчас первая неделя ноября, облетели почти все листья, кончился и велосезон. Не меньше месяца осталось до того, как на горе выпадет достаточно снега. Это сонный месяц в городке, и так дремлющем весь год, но мне все равно. Мы с Бобом сидим за нашим любимым столом перед камином в «Кеске». Нам не нужно делать предварительный заказ, нет никаких проблем найти парковку прямо перед рестораном, и не приходится ждать, когда любимый столик освободится. Мы здесь единственные посетители — возможно, потому, что еще слишком рано, но сегодня вечером заведение в любом случае не будет забито до отказа.

Боб толкает через стол маленькую белую коробочку.

— Что это? — спрашиваю я. К этой дате я не ждала подарков.

— Открой, — отвечает он.

Мы здесь, чтобы отметить год с того дня, когда я пережила аварию. Мы сознательно решили сделать эту дату праздником, а не днем унылых «что, если» — «Что, если бы я не выиграла в „камень-ножницы-бумага“? Что, если бы не было дождя? Что, если бы я раньше подняла голову и посмотрела на дорогу? Что, если бы я не ударилась головой?» Мы здесь, чтобы радоваться той жизни, которая у нас есть, а не оплакивать ту, которую мы потеряли. Но прежде чем открыть подарок Боба, я не могу не вспомнить обе эти жизни.

Я скучаю по прежней работе в «Беркли». Скучаю по Ричарду и Джессике, по нашим замечательным консультантам, ощущению победы во вроде бы невозможном деле, подбору команд для интересных проектов, сезону набора, управлению карьерным ростом и осознанию, что я действительно ас во всем этом. Но я не скучаю по дороге на работу, командировкам, рабочим часам и стрессу, сопровождавшему ту жизнь.

Мне очень нравится моя новая работа в САИНА. Я люблю Майка и волонтерскую команду — разношерстную группу людей с самыми благородными сердцами в мире. Мне нравится график. Обычно я бываю на работе с восьми до полудня с понедельника по пятницу и чаще всего добавляю пять часов в неделю из дома, но иногда работаю только с дивана в гостиной. И я действительно ас в своем деле. Я тружусь здесь уже два месяца, и мне еще не приходилось плакать. И не думаю, что придется.

Я не скучаю по своим блузкам на пуговицах «только для химчистки» и костюмам, в САИНА строго неофициальный дресс-код. Но скучаю по высоким каблукам.

Я скучаю по прежней зарплате и ощущению гордости, силы и значимости, которое она мне приносила. Теперь я зарабатываю намного меньше. Намного. Но то, что я потеряла в долларах, я выиграла во времени. Теперь у меня есть время днем, чтобы помогать Чарли и Люси делать уроки, играть с ними на «Уи», смотреть, как Чарли режется в футбол, дремать с Линусом. Жду не дождусь, когда буду после обеда кататься на сноуборде. У меня есть время, чтобы нарисовать портрет Люси (она единственная из моих детей способна просидеть достаточно долго) или яблоки, которые мы набрали в местном саду. У меня есть время читать романы, медитировать, смотреть, как олени пересекают задний двор, каждый вечер ужинать с семьей. Меньше денег, больше времени. Пока что сделка стоила каждого цента.

Никто из нас не скучает по прежней работе Боба. Он нашел место в «Верде инк.» и работает над помощью международным клиентам в разработке экономически выгодных планов перехода на возобновляемые источники энергии. Компания молодая, энергичная, толковая, быстро растущая, увлеченная тем, что делает, и Бобу там очень нравится. Находится она в Монтпилиере, милях в пятидесяти от нашего дома в Кортленде, но все эти мили — шоссе без всяких пробок, так что дорога занимает только сорок пять минут. Столько же времени нам требовалось, чтобы добраться из Велмонта в Бостон при хорошей погоде, отсутствии аварий на дороге и матча «Ред Сокc» в городе. Все на работе понимают, что Бобу приходится рано уезжать из офиса, чтобы помочь мне и детям. Обычно он возвращается домой к четырем.

Начальная школа здесь чудесная. Классы вполовину меньше, чем в Велмонте, а учителя прекрасно работают с Чарли по специальной образовательной программе. Он с нетерпением ждет, когда начнутся зимние тренировки школьной команды по сноуборду. Люси нравится учительница, и она обожает Ханну, свою новую лучшую подружку. А Линус без малейших сложностей освоился в здешнем садике. Боб отвозит его туда по утрам перед работой, а Крис или Ким из САИНА привозят в два часа домой.

Я скучаю по Хайди. Она обещала привезти всю свою семью в Кортленд покататься на лыжах и сноуборде на недельку февральских каникул.

Я скучаю по «Старбаксу». «Би-энд-Си» по-прежнему закрыто. Ну по крайней мере у нас есть «Импресса».

Я скучаю по легким простым делам — как здорово читать, печатать, бриться, одеваться, резать бумагу ножницами, надевать наволочку на подушку, выворачивать футболки!

Я скучаю по вождению машины и независимости, которая с этим приходит. Боб отвозит меня в Маунт-Кортленд по утрам, а Майк или кто-нибудь из САИНА подбрасывает домой, но я скучаю по возможности сесть и поехать самостоятельно, не пассажиром.

Мизерный процент людей с синдромом игнорирования левой стороны восстанавливается настолько, чтобы безопасно водить машину. Однако непоколебимый в своей поддержке Боб в прошлый понедельник завернул перед работой на пустую парковку у церкви и велел мне попробовать. Мы поменялись местами, я застегнула ремень безопасности, чего бы ни за что не смогла полгода назад, перевела рычаг с «ожидания» на «ехать» и перенесла правую ногу с тормоза на газ. Мы проехали всего пару метров, и Боб заорал: «Стой!» Я в панике ударила по тормозам, но не поняла, что случилось. «Посмотри НАЛЕВО!» — сказал Боб. Сначала я ничего не заметила, но потом увидела: водительская дверь была распахнута настежь. Так что, полагаю, я еще не готова водить машину. Потом.

Я скучаю по прогулкам. Я по-прежнему переставляю ходунки, шагаю и подтягиваюсь, но гораздо уверенней и с меньшей паузой, и надеюсь вскоре перейти на обычную трость. Надежда, прогресс — и то и другое все еще есть.

Но больше всего я скучаю по маме. Что, если бы я тогда не выиграла? Что, если бы не ударилась головой? Что, если мне не потребовалась бы помощь? Что, если бы мне ее не предложила мама? Я невероятно благодарна, что у меня был шанс узнать и полюбить ее, пока она еще жива.

Я поднимаю крышку незавернутой коробочки. Мое сердце переполняет волнение, и по щекам текут слезы.

— Боб, она прекрасна!

— Давай я ее тебе прицеплю.

Он перегибается через стол и берет меня за левую руку.

— Вот, — говорит он.

Я дергаю плечом и слышу звон браслета с подвесками на левом запястье. Ищем лево, смотрим влево, двигаемся влево.

Я нахожу кольцо с бриллиантом и обручальное кольцо — я и Боб.

Ищем лево, смотрим влево, двигаемся влево.

Нахожу розовые пластиковые часы — моя добрая подруга Хайди.

Ищем лево, смотрим влево, двигаемся влево.

Нахожу серебряный браслет с тремя дисками-подвесками — Чарли, Люси и Линус.

Ищем лево, смотрим влево, двигаемся влево.

Я вижу подарок Боба: моя новая подвеска — серебряная шляпка, украшенная единственным рубином в глухой оправе. Моя мать.

— Спасибо, милый. Мне очень нравится.

Официантка приносит нам бутылку шираза и спрашивает, что бы мы хотели на ужин. Мы оба заказываем салат «Цезарь» и равиоли с тыквой. Боб разливает вино и поднимает бокал.

— За полную жизнь, — говорит он.

Я улыбаюсь. Я люблю его за то, что он сумел измениться ради меня, за то, что пошел туда, куда повел нас синдром игнорирования, за то, что принял новую меня. Ведь, хотя я все еще надеюсь на полное выздоровление, я уже поняла, что могу жить полной жизнью и с меньшими возможностями.

Я снова смотрю влево и нахожу свою руку, украшенную чудесными символами себя, Боба, наших детей, моей подруги и моей матери. Со всей возможной серьезностью я высоко поднимаю бокал левой рукой.

— За полную жизнь, — говорю я.

Мы чокаемся и пьем.

Синдром игнорирования левой стороны, известный также как синдром одностороннего пространственного игнорирования, — это реальный неврологический синдром, который может появляться вследствие повреждений правого полушария мозга, таких как инсульт, кровоизлияние в мозг или черепно-мозговая травма. Хотя обычный человек, скорее всего, никогда о нем не слышал, пациентов с такими нарушениями довольно часто можно встретить в реабилитационных центрах под присмотром профессиональных медиков. Пациенты с синдромом игнорирования левой стороны не слепы — правильнее сказать, что их мозг игнорирует информацию о левой стороне мира, а зачастую и о левой половине их тела. Страдающие этим нарушением люди, с которыми я познакомилась, находятся на разных стадиях восстановления и применяют множество стандартных и творческих методик, чтобы адаптироваться к жизни без сознательного восприятия левой стороны. Все они продолжают надеяться на полное выздоровление. На момент написания этой книги неврологические процессы, лежащие в основе синдрома одностороннего игнорирования, еще не вполне изучены и понятны.

Спортивная ассоциация инвалидов Новой Англии (САИНА; англ. New England Handicapped Sports Association (NEHSA)) — реально существующая организация, головной офис которой находится в Маунт-Сунапи в Ньюбери, Нью-Гэмпшир (а не в вымышленном Кортленде, Вермонт). Их миссия — «становиться свидетелями торжества человеческого духа, помогая людям с нарушениями здоровья и их семьям улучшить жизнь посредством спорта, отдыха и общественной деятельности». Они помогают людям с различными нарушениями здоровья, в том числе с ампутациями, аутизмом, синдромом Дауна, последствиями черепно-мозговой травмы, расщеплением позвоночной дуги, мышечной дистрофией, рассеянным склерозом, проблемами равновесия и инсультом.

Для получения более подробной информации об этой потрясающей организации обращайтесь на www.nehsa.org или пишите по адресу: info@nehsa.org.

Прежде всего я хочу поблагодарить множество людей, живущих с синдромом игнорирования левой стороны, которые великодушно поделились со мной своими историями и опытом и дали мне такое живое и глубокое понимание этого состояния, какое не почерпнешь из учебников.

Спасибо Энни Элдридж, Линн Дьюк, Майку и Сью Маккормик, Лайзе Нельсон, Брэду и Мэри Таус, Брюсу и Эйми Уилбер.

Спасибо также Деборе Файнстейн, скончавшейся, пока я писала эту книгу, и ее семье — за то, что впустили меня в свою жизнь в столь интимный и неоднозначный момент. Спасибо доктору Али Атри, познакомившему меня с Деборой и ее семьей: он нашел время, чтобы ввести меня в курс дела, и верил, что собирать информацию я буду деликатно.

Отдельное спасибо моей подруге Джулии Фокс Гаррисон (автору книги Don’t Leave Me This Way («Не оставляй меня в таком состоянии»)). Ты истинный кладезь вдохновения.

Спасибо многим профессиональным медикам, которые тратили свое время, чтобы встретиться со мной или поговорить по телефону, и помогли мне лучше понять клинические проявления синдрома: симптомы, реабилитацию, адаптацию и восстановление.

Спасибо Кристин Симински (физиотерапевту), Кимберли Уиггинс (медсестре неврологического отделения), Пэтти Келли (трудотерапевту), Джиму Смиту (доценту кафедры физиотерапии в Университете Ютики), Тому Ван Влиту (нейропсихологу из Калифорнийского университета в Беркли) и Майклу Полу Мейсону (автору книги Head Cases: Stories of Brain Injury and Its Aftermath («Нервные расстройства: истории о черепно-мозговых травмах и их последствиях»)).

Спасибо всем в Сполдинговском реабилитационном центре в Бостоне: доктору Рону Хиршбергу (физиотерапевту), Линн Брэди Вагнер (руководителю программы «Инсульт»), Бекки Эш и Мелиссе Делюк (трудотерапевтам), Полу Петрони (практическому трудотерапевту, программа «Инсульт»), доктору Рэнди Блэк-Шефферу (старшему врачу, программа «Инсульт»), Варше Десаи (трудотерапевту), Джене Касбон (специалисту по речевым нарушениям) и Джо Дегутису (исследователю).

Спасибо всем в Реабилитационном центре Кейп-Кода и островов: Мэри-Энн Трион (медсестре), Кэрол Сим (медсестре, администратору), Стефани Надольны (заместителю директора по клинической работе и специалисту по арт-терапии), Джен Салливан (специалисту по коррекции речи в стационаре), Скотту Абрамсону (физиотерапевту), Эллисон Диксон (санитару-сиделке реабилитационного отделения), Деб Детвайлер (санитару-сиделке реабилитационного отделения), Колину Макколи (физиотерапевту на стационаре), Дэвиду Лоуэллу (старшему врачу, неврологу), Доун Люсьер (старшему физиотерапевту, специалисту-неврологу), Сью Эренталь (физиотерапевту), Джею Розенфельду (физиотерапевту), Хезер Уорд (физиотерапевту на дому) и Донне Эрдман (физиотерапевту на дому).

Спасибо Саре Буа за представление о жизни Гарвардской школы бизнеса.

Спасибо Сьюзен Ливайн, вице-президенту «Бэйн кэпитал», и Стефани Стаматос, в прошлом — главному заместителю директора по кадрам в компании «Силвер лейк», за то, что помогли мне лучше понять профессиональную жизнь Сары и ее опыт совмещения карьеры и семьи.

Спасибо Джилл Малиновски и Аманде Джулин за то, что просветили меня в области синдрома дефицита внимания и гиперактивности.

Спасибо Тому Керси, исполнительному директору Спортивной ассоциации инвалидов Новой Англии (САИНА), за то, что показал мне чудо САИНА и объяснил, как оно может помочь Саре.

Спасибо Луизе Берк, Энтони Зиккарди, Кейти Саган и Вики Биджур, которые поверили в эту историю даже прежде, чем прочитали хоть слово. И еще раз спасибо Кейти и Вики: моя книга стала лучше благодаря вашим редакторским комментариям и рекомендациям.

Спасибо моим любимым первым читателям, которые знакомились с каждой главой, когда я ее дописывала, поддерживая и ободряя меня с самых первых слов: Энн Кейри, Лорел Дэли, Ким Хауленд, Саре Хатто, Мэри Макгрегор, Роуз О’Доннелл и Кристоферу Сойферту.

Спасибо всем моим родным и друзьям, которые помогали мне заботиться о детях и находить время и место для написания этой книги — особенно Саре Хатто, Сью Линнелл, Хайди Райт, Монике Лассьер, Дэниэль Маттисон, Мэрилин и Гэри Сойфертам, моим родителям и моему мужу.

Спасибо Крису, Элене и Итану. Все это стало возможным благодаря вашей любви.

СДВГ — синдром дефицита внимания и гиперактивности. Расстройство работы нервной системы, которое проявляется характерным поведением ребенка и требует коррекции.

Имеется в виду популярное американское ток-шоу «Шоу Эллен Дедженерес», иногда сокращается до «Эллен».

Лаверна Де Фацио — персонаж американского комедийного телесериала «Лаверна и Ширли».

«Ник Джуниор» (Nick Jr.) — телевизионный канал для детей.

Багз Банни — кролик, герой американских мультфильмов и комиксов.

Имеется в виду северо-восточная часть штата Вермонт, включающая округа Эссекс, Орлинс и Каледония.

Хуан Вальдес — вымышленный персонаж, фермер, появляющийся в рекламе Национальной федерации производителей кофе Колумбии с 1958 года.

Гуфи — стойка сноубордиста, при которой ведущая нога — правая.