Иллюстраторы: Бенджамин Уэст Клайндинст и др.

© Татищева Е.С., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство „Вече“, 2022

Моему отцу посвящается

— Он подойдет к причалу через полчаса.

Та, которая произнесла эти слова, заслонила глаза от солнца веером из слоновой кости и расписного шелка. У нее были чудные глаза — большие, карие, с идеальным разрезом, и красивое лицо, смеющееся и надменное. Это небесное создание было одето в платье из зеленой кисеи с рисунком из розовых роз, отделанное богатыми желтыми кружевами по вороту и коротким рукавам. Платье было сшито по последней парижской моде, живописуемой в письме, написанном год назад при дворе Карла Второго[1], и его обладательница смотрела сейчас из-под веера на обширные воды Чесапикского залива, вдающегося в земли Виргинии, верноподданной и любимой колонии Его Величества.

Предметом ее внимания был большой шлюп, покинувший залив и плывущий ныне по широкой протоке, которая вонзалась в землю, подобно штопору, и исчезала из виду среди бесчисленных зеленых болотистых низин, затапливаемых во время приливов. Фарватер, отличающийся от широкого мелководья более глубоким синим цветом, был узок и, словно блистающая змея, вился меж затапливаемых островков, коим было несть числа. Корабль лавировал по этим изгибам, то и дело меняя галсы, и его большой парус ярко белел на фоне синевы залива, протоки, небес и однотонной зелени приливных болот, выписывая раздражающие своей неторопливостью зигзаги. Девушка, заметившая, что он прибудет к причалу через полчаса, с воодушевлением смотрела, как он плывет, на щеках ее цвел румянец, и одной маленькой ножкой, обутой в украшенную розеткой туфельку с квадратным носком, она нетерпеливо постукивала по полу широкой террасы.

Молодой человек, сидящий на деревянных ступеньках, прислонясь спиной к одному из подпирающих террасу столбов, поднял взгляд, и в его голубых глазах зажглись веселые огоньки.

— Откуда такой пыл, кузина? — растягивая слова, спросил он. — Не могли же вы так соскучиться по своему отцу, ведь он отбыл в Джеймстаун всего лишь пять дней назад. Неужто виргинские дамы с таким нетерпением ожидают прибытия новой партии рабов?

— Неужто виргинские дамы с таким нетерпением ожидают прибытия новой партии рабов?

— Рабов? Разумеется, нет! Но, сэр, этот корабль должен привезти нам три сундука из Англии.

— Ах вот оно что — это все объясняет. И что же содержится в этих чудесных сундуках?

— В одном из них хранится платье, в котором я, если хотите знать, сэр, буду танцевать с вами на приеме в Грин-Спринг — губернатор собирается дать его в вашу честь. О, и я твердо надеюсь, что вы будете со мной танцевать, так что избавьте меня от своих возражений. У этого платья синяя муаровая нижняя юбка, а само оно сшито из белого атласа и отделано многими ярдами венецианских кружев. К нему прилагаются синие шелковые чулки из французского модного дома в Ковент-Гарден, а также шарф из полосатого газа и туфли с серебряным галуном. А еще там есть купленные для меня гребни, перчатки, безрукавка на шнуровке, красный атласный корсаж, плащ из алой тафты, шляпа с пером, пара подвязок с застежками, маска для верховой езды, нитка жемчуга и самые последние любовные романы.

— Какой прелестный список! Это все?

— Еще есть вещи, предназначенные для тети Летиции: нижние юбки и ленты, шитый золотом перед корсажа и фигурка китайского демона — а также вещи, приобретенные для моего отца: кружевные манжеты и воротники, пара французских сапог на шнуровке, завитой парик, новые ножны для его рапиры и так далее.

Молодой человек рассмеялся.

— У вас, виргинцев, странная жизнь, — молвил он. — Вы носите вышитые наряды, кружевные манжеты и воротники, пользуетесь такими же косметикой и духами, как и придворные в Уайтхолле, и все это в окружении устричных садков, табачных полей, свирепых дикарей-индейцев и негров-рабов.

Девушка изобразила на лице очаровательную обиду.

— Что ж, все-таки мы как-никак частица Англии в здешней глуши. Так отчего же нам не одеваться, как подобает дворянам и как одеваются наши родственники и друзья, живущие в самой нашей стране? Ведь и Англия, и Виргиния сыты по горло унылым платьем. Лучше уж выглядеть, как павлин, чем как гнусный круглоголовый[2].

Ее кузен разразился мелодичным смехом и пропел строфу любовной песни из числа тех, которые пели роялисты. Он был строен, хорошо сложен и одет по последнему слову моды тысяча шестьсот шестьдесят третьего года от Рождества Христова. На молодом человеке был богато украшенный галуном камлотовый костюм с вышивкой синей лентой, а на голове его красовался недавно вошедший в моду пышный завитой и надушенный парик. Тугие локоны этого парика, ниспадающие много ниже галстука из тончайшего полотна, обрамляли красивое, вальяжно-надменное лицо с большими синевато-стальными глазами и правильными насмешливыми губами. На боку у него висела рапира с эфесом, усыпанным драгоценными камнями, и в одной белой руке, наполовину утопающей в белоснежных кружевах, юноша держал украшенную лентами трость, которой, не переставая беседовать, безжалостно сбивал белорозовые цветки вьюнков, обвивающих решетчатые стенки террасы.

Дом, частью коего являлась терраса, был длинен и низок; построенный из дерева, он имел в каждом конце по высокому дымоходу, сложенному из кирпича. От террасы к протоке, находящейся футах в ста, вела усыпанная измельченными ракушками дорожка, разделяющая надвое широкую зеленую лужайку, на которой там и сям росли деревья благородных пород, в основном кедры и кипарисы. От этой центральной дорожки отходили еще две поуже, которые, прихотливо изгибаясь, вели с одной стороны к буколической беседке, увитой жимолостью и цветущими лианами, а с другой — к гроту, сооруженному из ракушек и обвитому барвинком. Вдоль одной стены дома, под защитой утопающего в виноградных лозах крепкого частокола из стволов белой акации, были разбиты огород и цветник, где бок о бок с неяркими солдатами-овощами мирно соседствовали нарядные офицеры-цветы: мальвы, розы, высокие белые лилии, алые маки. Сзади же дома за кучкой надворных построек рос плодовый сад, в котором под жарким июньским солнцем зрели яблоки и крупная красная черешня. За садом на берегу еще одной, более узкой протоки, стояли жилища работников плантации, как белых, так и черных — два длинных ряда хижин, над которыми возвышались дом надсмотрщиков и болотные сосны. На ближнем берегу этой протоки росла индейская кукуруза, как и предписывал закон, на дальнем желтела созревающая пшеница, а дальше, к западу, простирались многие и многие акры табака, словно ярко-зеленое море, в котором лишь изредка серели сараи или сушильни для табака и которое вдалеке сливалось с более темной зеленью леса. Над всем этим прелестным пейзажем: сверкающей водой, бархатом болотистых низин, ласковыми полями и темным таинственным лесом — простиралось виргинское небо, чистое, безоблачное, ярко-голубое. Воздух был полон приглушенных звуков — далекого гула голосов, доносящегося с кукурузных и табачных полей, чуть слышного лязга железа, долетающего из кузницы, плеска и журчания воды, жужжания пчел в ульях под свесом крыши. В солнечных лучах порхали крупные золотистые бабочки, в длинные трубки цветков желтого жасмина погружались яркие колибри, на верхней ветке цветущей белой акации мелодично пел пересмешник.

Это поместье было красиво и богато. И англичанин подумал об ужасающих суммах, проигранных им Седли и Роскоммону, и быстро подсчитал в уме количество бочек табака, которые надобно будет продать, дабы уравнять счет. К тому же стоящая рядом девушка была так прекрасна, что наверняка произведет фурор в Уайтхолле, и Уоллер[3] воспоет ее в своих стихах, а Лели[4] сможет написать с нее портрет, нисколько при этом не льстя своей модели. Молодой человек сжал тубы, приняв окончательное решение, и повернулся к своей родственнице-виргинке, которая, забыв обо всем остальном, смотрела, как белый парус корабля становится все больше и больше.

— Сколько еще ждать, кузина?

— Всего несколько минут, если только не стихнет ветер.

— И тогда вы наконец получите свои сокровища. Но поверьте, сударыня, когда вы нарядитесь во все те уборы, на которые ваш пол полагается, дабы подчеркнуть свои прелести, это будет все равно, что "расписывать цвет лилии прелестной и золото скрывать под позолотой"[5]. Афродите этих западных берегов океана нет нужды себя украшать.

Девушка посмотрела на него со смехом в глазах.

— Вы слишком уж часто потчуете меня красивыми речами, кузен, — чопорно сказала она. — Мы тут хорошо знаем цену льстивым словесам, которые то и дело расточаете вы, придворные кавалеры.

— Клянусь моей бессмертной душой, сударыня, да будь я проклят, если…

— Знаете ли вы, какой штраф налагается на тех, кто сыплет проклятиями, сэр Чарльз? Но смотрите, как вырос в размерах парус этого корабля! Обогнув длинный болотистый остров, он ускорит ход. И уже совсем скоро мы сможем увидеть моего отца, машущего нам платком.

Молодой человек прикусил губу.

— Я вижу, что нынче вам угодно быть жестокой, сударыня, но я повинуюсь, ибо я ваш раб. Мы будем вместе высматривать платок полковника Верни. Кстати, сколько черных рабов он вам привезет?

Она засмеялась:

— Всего полдюжины чернокожих, но сверх того есть еще несколько белых кабальных невольников, на тот случай, если вы предпочитаете быть причисленным к ним.

— Кабальные невольники! Ах да! Эти сервенты-англичане[6], которых продают в неволю, дабы оплатить их проезд. Благодарствую, сударыня, но в отличие от них я буду оставаться невольником до конца моих дней.

— Может статься, что те, кого нынче привезет мой отец, не обычные кабальные работники, которые едут сюда за лучшей долей. Возможно, он приобрел кого-то из партии опасных уголовных преступников из Нью-гейта[7], которых держали в тюрьме Джеймстауна, пока окрестных плантаторов оповещали о том, что "груз" прибыл. Как бы мне хотелось, чтобы капитаны кораблей и купцы перестали возить сюда этих негодяев. Другое дело — негры: к этим бедным несмышленым существам можно относиться снисходительно, ведь они лишь немногим выше животных, к тому же они привязываются к нам, а мы к ним. Простые кабальные работники тоже неплохи, среди них бывает немало честных и умных людей. Но эти уголовники ужасны, мне противно даже глядеть на них. Они все до одного воры и убийцы.

— Вряд ли колония что-то выигрывает от привоза их сюда.

— Воистину так, и мы надеемся, что эта практика будет прекращена. Я прошу отца их не покупать, но он говорит, что одному человеку не под силу остановить злоупотребление — что покуда их труд используют другие плантаторы, ему ничего не остается, как тоже их приобретать.

Сэр Чарльз Кэрью вежливо подавил зевок.

— Корабль, который доставил меня сюда более двух недель назад, — лениво произнес он, — вез партию этих каналий. Было весьма забавно наблюдать за их ужимками, когда я видел их в трюме. Там было двое диких ирландцев, которых выводили на палубу, чтобы они потешили нас пляской. Бог ты мой, какие же они выделывали коленца! Мы с капитаном заключили возобновляемое каждый день пари на пять новых гиней о том, кто из этих двух негодяев продержится дольше, всякий раз обещая победившему служителю Терпсихоры[8] пинту рома. Проиграв таким образом двадцать гиней, я обнаружил, что капитан повадился поить своего человека спиртным также и перед тем, как вывести его на палубу. И он, полный пьяной удали, разумеется, побеждал.

— Бедный сэр Чарльз! И что же вы сделали?

— Послал капитану вызов на дуэль и сразился с ним на его же собственной палубе. Кстати, среди этого гнусного сброда был один малый, которого я, по правде говоря, почти жалел, хотя этот преступник, конечно же, всего лишь получил по заслугам.

— И что же он собой представлял?

— Ему было лет тридцать, он был красив, гибок, хорошо сложен и двигался довольно изящно. У него был вид человека, который знавал лучшие времена. Я помню, как один раз, когда капитан принялся осыпать его особенно забористой бранью, он хлопнул себя ладонью по левому боку, как будто ожидал найти там эфес рапиры. К тому же он был чистоплотен, держал свои лохмотья в порядке, насколько это было возможно, и был менее, чем его собратья, похож на дикого зверя, валяющегося на вонючей соломе. Но он был злобным псом. У меня с ним были кое-какие столкновения, когда он имел дерзость встать на защиту того, что он изволил именовать честью одной из своих товарок… Это было чрезвычайно забавно… После этого я взял в обыкновение наблюдать за ним через открытые люки. В море можно находить развлечение даже в пустяках, мистрис[9] Патриция. Он часами сидел или стоял, глядя мимо меня с совершенно неподвижным лицом. Остальные злодеи быстро собирались вместе под люком и начинали упрашивать меня бросить им на полпенса табаку, но как я ни старался, от него я не мог добиться ни слова, ни взгляда. Чтоб мне пропасть — да ему, пожалуй, хватало наглости гневаться на меня за то, что я там был.

— Жестоко глазеть на чужие страдания.

— Полно, сударыня! Этот сброд привык к тому, чтобы на него глазели. Ньюгейт и Брайдуэлл[10] — это такие же театры, как "Кокпит" или "Королевский театр", и светское общество стекается на зрелища, которые предлагают те и другие, с одинаковой частотой. Но смотрите — шлюп уже миновал тот длинный затапливаемый островок, и теперь между ним и причалом лежит только чистая вода.

— Да, теперь он приближается быстро.

— Что приближается? — спросил голос из дверей.

— "Летящая Пэтти", тетя Летиция, — ответила девушка, оглянувшись через плечо. — Надень чепец, и пойдем с нами на причал.

Из прихожей на террасу вышла мистрис Летиция Верни; на ее увядших щеках красовались два красных пятна, а высокое худое тело взволнованно трепетало.

— Я уже полностью готова, дитя мое, — дрожащим голоском сказала она. — Но помяни мое слово, Патриция, либо что-то будет не так с моей нижней юбкой из рубчатого шелка, либо окажется, что Шаретт прислал мне не то количество зеленых чулок или полотняных сорочек. Разве ты не слыхала, как ночью кричала ушастая сова?

— Нет, тетя Летиция, не слыхала.

— А я всю ночь просидела у окна. Не сомкнула глаз. А нынче утром Хлоя опрокинула солонку, и соль высыпалась в мою сторону. — Мистрис Летиция возвела очи горе и скорбно вздохнула.

— А мне снились цветы, тетя Летиция. Мили и мили цветов, бледных, холодных и душистых, как те, которыми осыпают покойников.

Мистрис Летиция испустила тяжкий вздох.

— Это очень дурной знак. Жене капитана Нортона (до замужества Полли Уилсон) приснились цветы в ночь перед той резней, которую индейцы учинили в сорок четвертом году. Единственное, что успела произнести эта бедняжка, когда тишину ночи разорвал боевой клич дикарей и они выбили дверь, было: "Я же тебе говорила". Это были ее последние слова. Затем цветы приснились Марте Уэстал, и два дня спустя ее сын Джеймс наступил на морского кота. И мне самой приснились розы за неделю до того, как в Виргинию прибыли эти мерзкие комиссары круглоголовых во главе с мятежником Клэр-борном в сопровождении целого флота и принудили нас сдаться их гнусной Республике.

— Эта пагуба уже давно миновала, — молвила девушка, весело смеясь. — К тому же "Летящая Пэтти" никогда не привезет мне несчастья, а посему я спущусь к причалу и встречу ее. Чернушка! Принеси мое покрывало.

В дверях появилась негритянка с тонким, шитым золотом покрывалом в руке. Сэр Чарльз взял его у нее и накинул на золотоволосую головку Патриции, затем предложил свою руку мистрис Летиции.

От деревянных ворот до причала было рукой подать, и вскоре они уже шли по его доскам, серым от солнца и непогоды. Сюда уже успела высыпать небольшая толпа тех, кто желал встретить хозяина.

Примерно дюжина лодочников, как белых, так и черных, занимавшихся починкой в нескольких барках, лодках и каноэ, привязанных к поросшим мхом сваям, залезли на мостки, а троица негритят, ловивших крабов с помощью линьков с крючками с насаженными на них кусками солонины, оставила это занятие, предоставив своей добыче преспокойно убраться восвояси и утащить мясо с собой: такой живой интерес вызывал у всех приближающийся корабль. Несколько негритянок, покинувших господскую кухню, стояли, подбоченившись и непринужденно болтая со своими товарками, пришедшими из хижин рабов, и их красные и желтые тюрбаны колыхались, точно громадные голландские тюльпаны. Здесь же стояли надсмотрщик в надвинутой на глаза шляпе из листьев карликовой пальмы и с глиняной трубкой в зубах, бледный молодой человек, служащий у хозяина плантации секретарем, и четверо арендаторов и мелких землевладельцев, от которых полковник Верни любезно согласился принять поручения, когда отплыл в Джеймстаун, и которые ныне были тут как тут, дабы выразить сему великому человеку свою благодарность.

Все они почтительно расступились, давая дорогу двум дамам и сэру Чарльзу Кэрью. Мистрис Летиция завела покровительственную беседу с одним из арендаторов, а к красным и желтым тюрбанам темнокожих служанок прибавился и белый тюрбан Чернушки. Патриция и сэр Чарльз подошли к краю причала и, опершись на грубо сработанные перила, стали смотреть на корабль, приближающийся по гладкой, как стекло, воде.

Ветер превратился в слабый порывистый ветерок, и белый парус двигался теперь очень медленно. Было время прилива, и вода с успокоительным звуком плескалась о сваи, покрытые темно-зеленым мхом. Вдалеке синева залива сливалась с синевой небес, а вблизи вода отражала каждую пролетающую чайку, каждую мачту рыбацких лодок, высокую болотную траву, сухие прутики, которыми были отмечены устричные садки — так что каждый предмет имел своего двойника. На болотистой косе стояла вереница аистов, остававшихся недвижными, словно солдаты, построенные на плацу, покуда вид скользящего мимо огромного паруса не вспугнул их, после чего они взлетели и понеслись прочь, крича и вытянув длинные ноги. Медленно, и продолжая держаться на середине фарватера, корабль все приближался. Матросы на его низкой длинной палубе готовились спустить парус, а стоящий на его носу дородный господин энергически махал носовым платком. Парус был спущен одним махом, затем в воду бросили якорь, и к шлюпу, покинув тень причала, устремилось полдюжины каноэ и долбленок. Дворянин, махавший платком, спрыгнул в каноэ, подплывшее первым, за ним последовал мужчина в простом коричневом платье. Остальные лодки стали ждать, когда на них погрузят доставленный груз.

Не успело каноэ коснуться ступенек причала, как хозяин плантации принялся громогласно приветствовать своих ожидающих родных.

— Патриция, душечка, ты здорова? Чарльз, я так рад увидеть тебя вновь! Сестрица Летиция, мастер[11] Фредерик Джонс велел передать тебе, что он твой покорный слуга.

— Ба, братец, ну и как же поживает этот милейший господин?

— Так хорошо, как только возможно, когда его сердце пребывает в усадьбе Верни-Мэнор, а тело находится в поселке Флауэрдью.

Каноэ ударилось о сваи, и плантатор, выбравшись из него, пожал протянутую руку сэра Чарльза.

— Рад видеть тебя, Чарльз! — крикнул он низким веселым голосом. — Я рассказывал моим друзьям с низовьев реки, что у меня гостит самый превосходный лондонец из всех, и в скором времени к нам прибудут гости.

Сэр Чарльз улыбнулся и поклонился.

— Надеюсь, сэр, вам сопутствовал успех в тех делах, ради коих вы отправились в Джеймстаун?

— Пожалуй, да, пожалуй, да. Благодаря Хейнсу, — он взмахом руки показал на мужчину в коричневом платье, — мне было из чего выбирать. Я купил шесть негров и троих из этих мерзавцев из Ньюгейта, хотя, по моему разумению, это неразумная политика — взваливать на себя ответственность за таких подонков. Полагаю, когда-нибудь мы об этом пожалеем. Черных в Виргинию привезли из Бостона, так что нам придется изрядно их подкормить, прежде чем они будут годны к работе. Это вы, Вудсон? Как тут идут дела?

Надсмотрщик вынул изо рта свою трубку и отвесил неуклюжий поклон.

— Я рад, что вы воротились, ваша честь, — почтительно сказал он. — Дела идут хорошо, сэр. Последний дождь преизрядно помог зерновым, и у нас, похоже, вырастет первостатейный табак. Молния ударила в сарай, но мы потушили пламя до того, как оно добралось до бочек. "Нэнси" попала в шторм, потеряла обе мачты и села на мель на Чаечном болоте. В полнолуние прилив снимет ее с мели. Самбо опять прикинулся больным — заявил, что так сильно разрубил себе ногу мотыгой, что не может на ней стоять. И сказал, что это видно по крови на тряпице, которой он перевязал стопу. Я заставил его снять повязку, и никакой раны там не оказалось. А вместо крови он использовал красный краситель из корней воробейника. Если бы он малость подождал, то смог бы поиметь и настоящую кровь, поскольку я решил его высечь и сек, пока мистрис Патриция не услышала его вопли и не заставила меня прекратить.

— Хорошо, Вудсон. Полагаю, на плантации уже все знают, что слово мистрис Патриции — это закон. А вот и лодки с сундуками. Скажите людям, чтобы они обращались с ними осторожно.

Сказав несколько дружеских слов арендаторам и мелким землевладельцам, достопочтенный полковник подошел к своим дочери и сестре, и они, а также Чарльз Кэрью принялись наблюдать, как драгоценные сундуки поднимают из лодок по скользким ступенькам, под зычные крики надсмотрщика, отдающего приказы запыхавшимся лодочникам, пересыпая свою речь такими ругательствами, за которые не налагался штраф. Когда все было сложено на причале и приготовлено для перевозки на тачках в господский дом, разгруженные лодки отошли в стороны, дабы освободить место для других, нагруженных приобретениями полковника.

Один за другим они поднимались по ступенькам, и надсмотрщик приказывал построиться в ряд. Шестеро из них были негры, исхудалые, с ввалившимися глазами, но с широкими улыбками на лицах. Они огляделись по сторонам, поглядели на насыпанные на причале груды съедобных моллюсков и устриц, на приливные болота с их обилием пернатой дичи, на далекую зелень кукурузы, на окруженный цветами господский дом, на белые хижины, над которыми вилось множество аппетитно пахнущих дымков — и их души объяло детское довольство. Ретиво и послушно говоря: "Да, масса", они подчинялись распоряжениям надсмотрщика и вставали в ряд.

Затем над мостками появилась голова белого мужчины — физиономия, выражающая брюзгливое свирепство, пересеченная большим шрамом и обрамленная спутанными ярко-рыжими волосами. За этой рожей последовало нескладное оплывшее тело, и их обладатель прохромал на указанное ему место, пробормотав проклятие. За ним последовал малый с землистым длинноносым лицом, сальными черными волосами и деланной улыбкой, играющей на подергивающихся тонких губах. Зыркнув на семью своего хозяина злобными зеленоватыми глазками, он низко поклонился и с развязным видом встал в ряд.

На настил поднялся третий белый мужчина, и стоящий рядом с Патрицией сэр Чарльз рассмеялся.

— Право же, кузина, в этом мире случаются поистине фантастические встречи, — небрежно промолвил он. — Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь опять увижу того лондонского арестанта, который плыл на одном корабле со мной и о котором я вам говорил — чистоплотного и не склонного к общению? Однако он здесь.

Послеполуденное солнце изливало свой жар на дом и сад Верни-Мэнора, листья на деревьях недвижно никли, слепящая белизна дорожек резала глаза, и казалось, что все здешние цветы красны. Благоухание роз и жимолости тонуло в тяжелом, обволакивающем аромате белой акации. В саду в цветках лиан гудели пчелы, над спящими гончими жужжали никем не тревожимые мухи. Над длинным опустевшим причалом и зеленым бархатом приливных болот дрожал перегретый воздух, и смотреть на воду было все равно, что смотреть на синее пламя. С табачных полей доносился тягучий напев, а из голубятни слышалось тихое непрестанное воркование. Зной, благоухание и усыпляющие звуки придавали этому залитому солнцем пейзажу приятную дремотность.

В тени просторной террасы сидел хозяин плантации, развалясь в кресле и положив ноги на другое кресло. На сиденье третьего кресла стояла высокая серебряная кружка с хересом, а на его спинке висели пышный завитой парик и камзол из зеленого сукна, которые полковник Верни снял из-за жары. Из его длинной трубки поднимались редкие облачка синеватого дыма, заволакивая его румяное лицо.

Его умные серые глаза, смотрящие из-под седеющих волос, были полуприкрыты в ленивом довольстве, порожденном послеполуденным часом, выкуренным табаком и выпитым вином. По мнению полковника Верни, всё у него было хорошо. В минувшем году он собрал большой урожай и продал его со славным барышом; в нынешнем году урожай обещал быть еще более богатым. За последние месяцы полковник купил несколько рабов и подневольных работников, что давало ему право прибавить изрядное количество акров к своим и без того огромным владениям; земля, еще раз земля и все больше и больше земли — таковы были устремления и требования любого виргинского плантатора семнадцатого века. Как и было заведено в те времена, он был в одном лице плантатором, торговцем, членом Государственного совета, военным, по временам сочинителем и светским человеком. Ярый роялист, он близко приятельствовал с губернатором Беркли и к тому же имел красавицу-дочь, за благосклонность которой одна половина молодых дворян графств Йорк и Глостер была готова скрестить рапиры с другой. Так что мир полковника Верни был приятным, деятельным и давал ему обильную пищу для размышлений, которым он мог предаться в погожие послеполуденные часы.

Напротив сидел его родич и гость сэр Чарльз Кэрью. Он также курил трубку и пил херес, но на этом его сходство с полковником кончалось, ибо сэр Чарльз почитал делом чести выглядеть с иголочки во всякое время — как сражаясь на войне, так глазея на хорошеньких молочниц. Дневному зною было не под силу повлиять ни на безукоризненную элегантность наряда молодого человека, ни на изысканную непринужденность его манер. В руке он держал томик "Гудибраса"[12], однако мысли юноши не были сосредоточены на книге и вместо этого, как и мысли его родича, блуждали по плодородным полям плантации Верни-Мэнор.

— Ваше поместье в этом прекрасном новом свете поистине великолепно, — благозвучным томным голосом молвил он.

Плантатор отвлекся от дум о том, с какого участка своих новоприобретенных земель начать атаку на лес.

— Да, это недурное место для того, чтобы приятно прожить остаток своих дней, — благодушно ответствовал он.

— У нас при дворе сложилось совершенно превратное мнение о Виргинии. Должен признаться, что, прибыв сюда, я обнаружил, что не ошибся только в одном из моих ожиданий — ожидании найти здесь любезного и любящего родственника. — Тут сэр Чарльз благосклонно улыбнулся и учтиво склонил голову, глядя на своего старшего родича. — Я полагал, что попаду в дикую и грубую глухомань, а нахожу, что здешние места поистине подобны библейской Земле обетованной.

— Истинно так. Помнишь, что сказал Дрейтон?[13]

"Виргиния!

Ты рай земной"!

И это и вправду подлинный рай, в коем почти нет изъянов, после того как король вступил в свои права, если, конечно, не считать этих клятых фарисействующих квакеров и анабаптистов, и этих вопящих краснокожих чертей на наших рубежах, и угрозы восстания кабальных работников, и того, что Его Величество (да благословит его Бог!) и его Тайный совет обдирают нас еще более нещадно, чем сам Старый Нолл[14]. Надо думать, по их мнению, растущий на наших плантациях табак сделан из золота, как те растения, которые, как рассказывают, Писарро[15] видел в Перу. Но это прекрасная земля. Да ты только погляди по сторонам! — В голосе полковника зазвучало искреннее воодушевление. — В здешних водах полным-полно рыбы, на приливных болотах кишмя кишит пернатая дичь. Зимой воздух оглашается гоготом диких гусей. Когда они прилетают и улетают, их стаи застилают все небеса. В лесу олени только и ждут, когда ты всадишь в них пулю, а барсуков, лис, медведей, волков, пум и рысей здесь будет побольше, чем в Англии зайцев. Это такое наслаждение, когда ты скачешь во весь опор при морозном свете луны по мерзлой гулкой земле лесных полян, слышишь неистовый лай гончих и видишь перед собой на серебряном снегу стаю воющих волков. А летом лес бывает полон поющих птиц и таких дивных цветов, о которых в Англии можно только мечтать. От ягод земляники земля становится красной, а тут еще дикие арбузы, дикий виноград, тутовые ягоды, а орехов тут больше, чем белок, и эти орехи хороши. Здесь произрастает все. Здесь мировой сад. Что может быть прекраснее, чем зелень табака и початки кукурузы? А взять здешние величественные реки, истоков которых никто никогда не находил, ибо они таятся в Голубых горах близ Южного моря[16]. Виргиния, сэр, это Божья земля.

— А у вас не бывает столкновений с индейцами?

— Таких, о которых стоило бы говорить? Нет, с сорок четвертого года, когда на нас напали орды Опечанканоу, таких не бывало. То, что произошло между нами и рикахекрианами семь лет назад, не в счет, это были пустяки. Они полностью разбиты как здесь, так и в графстве Аккомак. Правда, выше по течению рек дьявол все еще силен, и до нас то и дело доходят рассказы о том, как краснокожие вырезают тамошних первых поселенцев вместе с их женами и детьми. А за большим водопадом на дальнем западе, в землях монаканов и в краях, простирающихся до Голубых гор — Сатана властвует безраздельно, но здесь, в низинах, все достаточно безопасно. Мы не страшимся дикарей. Хотелось бы мне, чтобы мы могли сказать то же самое про кабальных работников!

— Но чего именно вы опасаетесь от них?

— Трудно сказать, но вот уже год или более, как нами тут владеет какое-то беспокойное чувство. Все дело в этих клятых последователях Кромвеля, которых нам присылают сюда. Видишь ли, после благословенной реставрации власти Его Величества к нам присылают одну шайку бунтовщиков за другой: тут и индепенденты, и магглтониане, и люди пятого царства[17], и угрюмые шотландские пресвитериане — опасные фанатики все до одного! Многие из них сражались против наших в рядах железнобоких[18], а сейчас обожествляют память этого приспешника дьявола — Старого Нолла. У всех них хорошо подвешен язык, и они мастаки убеждать. Мы по мере сил стараемся их разъединить, приобретая не более пяти-шести этих малых на одну плантацию, и мы в верхней палате нашей Законодательной ассамблеи, Государственном совете, понимаем, что они — это опасная закваска. Если, упаси Бог, тут начнется смута, именно они и станут зачинщиками и разрушителями существующего порядка. А тут еще и другие преступники: разбойники с большой дороги, поддельщики документов, карманники и уличные грабители, от заботы о которых мы также освобождаем правительство Его Величества. Этих каналий тут немного, но каждый из них — это чумной очаг, заражающий более честных малых. Рабы — кроме, разумеется, мулатов из испанских и португальских владений в Вест-Индии, которые все сущие дьяволы, — недостаточно сообразительны, чтобы плести заговоры, но случись бунт, они превратятся в демонов, спущенных с цепи.

— Хорошенькое дельце!

— О, все отнюдь не так серьезно. Просто мы, мужи, управляющие нашей колонией, должны учитывать все возможные варианты развития событий, какими бы неприятными они ни были. Лично я вовсе не считаю эту опасность неотвратимой, а многие члены Государственного совета и палаты представителей и почти все остальные вообще полагают, что такой опасности нет совсем. В прошлом году мы приняли более жесткие законы о кабальных работниках и слугах и с их помощью, а также с помощью большинства кабальных работников, которые в основном люди честные, покорные и понимающие свою выгоду, рассчитываем усмирить строптивый элемент.

— А что вы намерены делать с заключенными, которых привезли нынче утром?

— Буду использовать их на табачных полях, поскольку сейчас все работники должны заниматься прополкой и удалением боковых побегов, а затем отправлю всех трех валить лес. Я велел Вудсону привести их ко мне нынче во второй половине дня, после того как они получат приличное платье. Имея дело с этими негодяями, я всегда начинаю с того, что делаю им внушение. Это избавляет нас от лишних хлопот.

— А от них бывает много хлопот?

— Только не на моей плантации. Вудсон и Хейнс — отличные надсмотрщики.

Плантатор набил свою трубку новым табаком, запалил его, высекши огнивом огонь, и откинувшись на спинку кресла в облаках ароматного дыма, позволил своим векам опуститься, а разуму — предаться приятным мыслям ни о чем.

Сэр Чарльз отпил свой херес, поправил свои кружевные манжеты и снова принялся читать. Но в такой день приедались даже забавные приключения пресвитерианского рыцаря Гудибраса, над которыми хохотал весь Лондон, и молодой дворянин, вяло перевернув пару страниц, положил книгу на колени, закрыл глаза и также начал витать в облаках.

Из оцепенения его вывел звук шагов, приближающихся по ракушечной дорожке, которая огибала дом, и скрипучий голос надсмотрщика.

— А вот и ваши многообещающие покупки, сэр, — лениво произнес он.

Надсмотрщик обогнул угол дома и подошел к террасе; за ним следовали трое осужденных преступников. Он снял шляпу перед двумя дворянами, затем повернулся к своим подопечным.

— Встаньте в ряд, собаки, и поклонитесь его чести!

Первый малый, тот, у которого были длинный нос и подергивающиеся губы, сладко улыбнулся и поклонился так низко, что его длинные сальные волосы почти коснулись ступенек, второй, со свирепой физиономией, ответил злобным кивком, а третий, с лицом столь же бесстрастным, как и у сэра Чарльза, отвесил чинный поклон и застыл, сложив руки на груда и глядя спокойно и учтиво.

Плантатор поднялся с кресла, подошел к краю крыльца; рослый, дородный, он сейчас стоял выше тех, кто находился у подножия ступенек террасы, точно так же, как был выше их и по своему положению.

— Итак, — сурово, медленно и с нажимом произнес он, — я буду краток. Слушайте и мотайте себе на ус.

Я ваш хозяин, а вы моя челядь. Я почитаю себя хорошим хозяином, ибо не в моем обычае обходиться с теми, кто мне принадлежит, как с бессловесным скотом. Будьте мне покорны, усердно трудитесь, и я буду к вам добр. Но, коли вы будете упрямы или строптивы, клянусь Господом, что вы проклянете тот день, когда покинули Ньюгейт. Столб для порки и клейма у меня всегда наготове, и в Виргинии злодеи куда ближе к смертной казни, чем в Англии. Так что берегитесь! Вудсон, на какие работы вы определили этих троих?

— Завтра утром они отправятся на трехмильное поле, ваша честь, если только вы не отдадите иных распоряжений.

— Нет, так тому и быть. Уведите их.

Надсмотрщик развернулся и повел новых работников на трехмильное поле, но тут голос его хозяина остановил его.

— Вудсон, пойдите, куда шли, с теми двумя, что идут впереди, а вон тот темно-русый малый пусть подойдет ко мне.

"Темно-русый малый" повернулся, когда двое его собратьев завернули за изгородь из бирючины, и медленно воротился к ступенькам террасы.

— Вы хотели поговорить со мной, сэр? — тихо спросил он.

— Да. Это ты тот малый, который минувшей ночью изрядно помог моим людям в борьбе со штормом?

— Да, мне удалось немного подсобить им, сэр.

— Стало быть, ты умеешь управлять судами?

— Да, сэр.

— Гм. Я скажу Вудсону занять тебя на шлюпе, когда будет переделана вся срочная работа на полях. Как тебя зовут?

— Годфри Лэндлесс.

— Мошенник и сиделец Ньюгейта, — лениво вставил сэр Чарльз. — И к тому же, если я не ошибаюсь, из числа круглоголовых — таких, кто перешел от разбоя в масштабах страны к более мелкому воровству, от убийства короля к поножовщине в темном переулке. Сделай милость, сообщи нам, благодаря какой мелкой незадаче нам выпала честь наслаждаться твоим обществом? Быть может, ты милосердно оказывал услуги усталым путникам, освобождая их от бремени тяжелых кошельков? Или же ты перепутал свой собственный почерк с чьим-то еще? Или слишком грубо приударил за женой торговца шелком? А может…

Тот, к кому были обращены эти слова, бросил горящий взгляд на стройную элегантную фигуру и насмешливое лицо своего мучителя, но ничего не сказал. Полковник Верни, вернувшийся было к своей трубке, спросил:

— О чем ты, Чарльз? Что ты говоришь этому малому?

— Ничего, сэр. Мы с этим господином плыли на одном корабле, и я хотел просто справиться о его том, здоров ли он после схождения на берег.

— Сэр Чарльз Кэрью очень добр, — надменно молвил тот, о ком говорил молодой дворянин. — Заверяю его, что объект его заботы здоров и желает одного — случая сторицей отплатить за знаки внимания, которые ему оказал его любезный спутник.

На лице плантатора отразилось недоумение; сэр Чарльз рассмеялся.

— Я вижу, что наша симпатия взаимна, — невозмутимо сказал он. — Я… Но что это, полковник Верни? Венера, спустившаяся с Олимпа!

Из дверного проема выпорхнуло чудное бело-голубое видение, похожее на бабочку, вьющуюся над садовой гвоздикой. За видением показалась увядшая физиономия мистрис Летиции, а за нею из прохлады вестибюля выглянуло несколько увенчанных яркими тюрбанами ухмыляющихся негритянок.

— Папа! — воскликнуло видение. — Я хочу показать тебе мое новое платье! Кузен Чарльз, вы должны сказать мне, таково ли оно, каким ему надлежит быть.

Сэр Чарльз поклонился, прижав руку к сердцу.

— Увы, сударыня! Я мог бы с тем же успехом критиковать пение хора ангелов. Я ослеплен.

— Выйди вперед, дитя мое, — сказал ее отец, глядя на нее с гордостью и любовью, — и покажи нам свой наряд. — Знаешь ли ты, Чарльз, во сколько мне обошлось то, что надето на этой девчонке? В пять бочек первосортного табаку!

— Право же, братец, — вмешалась мистрис Летиция, — самый приятный способ использования табака — это превращать его в парчу, кружева и драгоценности. Это куда лучше, чем тратить его на покупку этих мерзких рабов.

Патриция выплыла на середину террасы и встала на солнышке, похожая на райскую птицу. Спереди у нее гордо парусилась небесно-голубая, шитая серебром нижняя юбка, белоснежные плечи и грудь облегал блестящий атлас, а отделанные великолепными кружевами и жемчугом рукава подчеркивали красиво вылепленные руки. На стройной шее мистрис Патриции красовалась двойная нитка жемчуга, а ее золотистые кудри были стянуты голубой бархатной лентой. Она развернула чудесной красоты веер и приподняла юбки, чтобы продемонстрировать крошечные белые с серебром туфельки и тонкие лодыжки, обтянутые шелковыми чулками с серебряными стрелками. Ее глаза сияли, как звезды, на щеках цвели бледно-розовые розы, а на изящных устах играла прелестная полуулыбка. Она являла собой такой чудный образец лучезарной юности и красоты, что пульс англичанина участился, и он чуть слышно выругался. "Право же, — подумал он, — передо мною самая прекрасная женщина на всем белом свете, и моя счастливая звезда послала меня в эту глухомань, дабы я смог завоевать ее".

— Как я тебе нравлюсь? — весело вскричала Патриция. — Разве этот наряд не стоит пяти бочек табаку?

Ее отец притянул ее к себе и поцеловал в гладкий лоб.

— Сейчас ты, дочка, выглядишь точно так же, как твоя мать в день нашей помолвки. Более высокой похвалы у меня нет, моя дорогая.

— И этот мой убор в самом деле безупречен, кузен? Такие носят при дворе?

— Ничего более совершенного, чем это платье, я не видел ни в Уайтхолле, ни в Брюсселе, ни даже во дворце Сен-Жермен — как не видел там дам, более прекрасных, чем вы, кузина, — добавил он, понизив голос и устремив на нее пламенный взгляд.

На щеках девушки появились ямочки, порожденные удовольствием и невинным тщеславием, которое было удовлетворено. Она присела перед молодым дворянином в изящном реверансе, затем он низко склонился над тонкими пальцами ее протянутой руки. Но вдруг он почувствовал, как они напряглись, и, подняв глаза, увидел, как на ее лице, подобно тени, мелькнули отвращение и страх.

— Этот малый! — резко сказала она. — Я его не заметила. Зачем он тут?

Сэр Чарльз быстро повернулся. Каторжник, про которого оба дворянина позабыли, продолжал стоять у подножия лестницы, и его темные глаза, не отрываясь, смотрели на девушку так странно и пристально, что ее смятение было нетрудно объяснить. Его рот был полуоткрыт, дыхание участилось, а в глазах отражался горестный восторг человека, который, находясь в пустыне, вдруг узрел рай. Он стоял, не замечая ничего, кроме представшего его взору дивного видения. Несколько мгновений она смотрела на него, ее глаза, прикованные к его глазам, медленно расширялись, и наконец в лице ее не осталось ни кровинки. Веер выпал из ее руки, упал на пол и черепаховый панцирь, из которого он был сделан, с треском раскололся. Этот звук разрушил чары, и она, заметно содрогнувшись, отвела взгляд.

— Велите ему уйти, — дрожащим голосом молвила она. — Он меня пугает.

Сэр Чарльз, выругавшись, бросился вперед.

— Будь ты проклят, пес! Опусти свои зловещие глаза, не смей пялиться на эту леди! Полковник Верни, неужто вы не видите, что этот малый досаждает вашей дочери?

Плантатор, погрузившийся было в грезы, порожденные воспоминаниями о той Патриции, которую он знал и любил в молодости и которая давно лежала в могиле, услышав слова своего гостя, встрепенулся.

— Что? — вскричал он. — Он досаждает Патриции? — И, подойдя к краю крыльца, угрожающе поднял трость.

— Эй, ты! Работникам плантации Верни-Мэнор глаза нужны для того, чтобы делать свою работу, а не для того, чтобы праздно глазеть на своих господ! Убирайся!

Каторжник, который, когда в дело вмешался сэр Чарльз, словно пробудился ото сна, густо залился краской и сжал губы, затем посмотрел на каждого из тех четверых, что стояли над ним. Во взгляде, который он устремил на девушку, которая навлекла на него эту нахлобучку, читались боль, осознание своего унижения, почти мольба. Глядя на своего хозяина, он старательно стер со своего лица всякое выражение, на мистрис Летицию взглянул равнодушно, на сэра Чарльза Кэрью — с холодным вызовом. Затем, угрюмо склонив голову, повернулся и мгновение спустя исчез за живой изгородью.

Три дня спустя хозяин Верни-Мэнор устроил банкет.

В двадцати милях от плантации, в Джеймстауне, Законодательная ассамблея Виргинии только что завершила свою очередную сессию, потрудившись на славу. Закон, запрещающий дальнейшее прибытие в колонию "мятежных" квакеров и предусматривающий враждебное отношение к тем из них, кто уже попал в Виргинию, был принят единодушным голосованием без подсчета голосов, такой же закон приняли против анабаптистов, а третий закон касался розыска и ареста беглых кабальных работников и рабов. Были также установлены цены на вина и крепкие спиртные напитки, определено наказание за такое выращивание табака, которое противоречило бы положениям соответствующего статута, принята норма, касающаяся ремонта столбовых дорог, и предусмотрен штраф за непосещение церкви. Кроме того, был выражен официальный протест против английского Акта о мореплавании, укреплены силы ополчения, выделены средства на новые столбы для порки и позорные столбы, у жестокой хозяйки был изъят раб, с которым она дурно обращалась, было объявлено публичное порицание укрывателю раскольников, а индейцам, живущим выше по течению рек, были отправлены миротворное послание и дары. Затем депутаты Законодательной ассамблеи разъехались с сознанием достойно выполненного долга. Единственной мерой, по которой не было достигнуто единство мнений, стало предложение строить школы на удобных перекрестках, и, когда губернатор высказался против, его незамедлительно отвергли.

Депутаты палаты представителей Законодательной ассамблеи до отказа заполнили все те двадцать домов, которые составляли город. Прибыли в Джеймстаун также и плантаторы, живущие выше по течению Джеймса и выбравшие время сессии Законодательной ассамблеи для того, чтобы заняться делами, которые требовали их присутствия в городе. В гавани стояло несколько кораблей, и их капитаны, заявив, что им надоела соленая вода, решили воспользоваться гостеприимством своих друзей на берегу. Вытесненные горожане перетекли в ближайшие плантаторские дома, хозяева которых, по своему обыкновению, оказывали радушный и роскошный прием всем гостям и поили их первостатейным спиртным. На верховых тропах между плантациями и городом постоянно слышалось позвякивание конской сбруи, по реке курсировали шлюпы с белыми парусами — это туда-сюда передвигались дворяне, либо одетые в костюмы для верховой езды и обутые в ботфорты, либо облаченные в кружева и шелковые чулки. В перерывах между делами достойные депутаты и прочие плантаторы предавались веселью. Это были добрые времена — добрые для людей короля — и каждому верноподданному приличествовало следовать (на почтительном расстоянии) примеру Его Величества и получить от улыбающегося мира все возможные удовольствия. И посему устраивались скачки, петушиные бои, травля медведей, а также многочисленные ужины, на коих в изрядных количествах пили херес и крепкий алкоголь за короля, церковь и первых красавиц. А если между горячими молодыми щеголями возникала ссора и они скрещивали рапиры, это всего лишь добавляло жизни остроты, этакой щепотки кайенского перца.

Полковник Верни был популярен среди дворян старшего поколения, благодаря подаваемой в его доме превосходной мадере, находчивости, веселости и дружбе с губернатором, а среди молодежи — благодаря тому, что он был отцом мистрис Патриции, и посему ему было нетрудно залучить к себе два десятка гостей.

Они начали прибывать в десять часов утра, кто верхом, кто по воде, и каждого полковник Верни встречал вальяжным поклоном и высокопарной речью и препровождал его в вестибюль, где стояли сэр Чарльз Кэрью и обе живущие в доме благородные дамы.

Сидя на седельной подушке за спиной своего отца, майора Майлса Кэррингтона, главного землемера колонии, приехала мистрис Бетти Кэррингтон, лучшая подруга мистрис Патриции Верни. Ее милое серьезное личико, задумчивый взгляд, гладкие темные волосы, а также платье из неяркого шелка и скромно прикрывающий грудь батистовый платок оттеняли лучезарную красоту Патриции, облаченной в блестящий атлас и богатые кружева, с чуточкой румян на гладких щеках и продолговатой черной мушкой под левым виском.

Две девушки встретились, как подруги, не видевшие друг друга много лет, и действительно, они не виделись почти неделю.

Прибыли все гости, кроме одного. Полковник Верни забеспокоился, отправил служанку взглянуть на кухонные часы и послал своего секретаря на верхний этаж, дабы посмотреть из окна, из которого был виден длинный участок того, что из вежливости именовалось здесь столбовой дорогой.

Секретарь воротился и что-то шепнул своему хозяину.

— Слава Богу! — воскликнул тот. — Я боялся, что его махина завязла в Двухмильном приливном болоте или опрокинулась в овраг, что пересекает Чертов путь. Господа, показалась карета губернатора. Не выйти ли нам на крыльцо, дабы подождать там его превосходительство?

Из облака пыли, довольно быстро приближающегося к дому, ветерок доносил громыхание и звон. Затем пыльный участок дороги сменился травянистым, облако, рассеявшись, унеслось, словно хвост кометы, и из него выкатилась громоздкая, обильно украшенная позолотой карета, влекомая шестеркой лошадей с красными лентами, вплетенными в гривы и хвосты, и сопровождаемая верховыми в роскошных ливреях. Поколыхавшись на зеленых подъемах и спусках, карета наконец остановилась у колоды для посадки на лошадь, поставленной у ворот.

С запяток кареты спрыгнули два лакея, распахнули ее дверь и опустили короткую лесенку. По ступенькам, с манерной грацией кавалера, танцующего куранту[19], ступая ногами в бордовых чулках, спустился на редкость осанистый господин, богато одетый, с кружевным платком в одной руке и украшенной драгоценными камнями табакеркой в другой.

Полковник Верни встретил его низким поклоном и улыбкой, после чего они обнялись, ибо были старыми друзьями.

— Мой дорогой губернатор!

— Мой дорогой полковник!

— Я счастлив принимать ваше превосходительство в моем скромном доме.

— Мой дорогой полковник, я счастлив быть здесь. О, Боже, поистине владение единственным экипажем в нашей колонии — это весьма обременительная честь. Я уже думал, что ужин завершится и гости начнут выпивать на посошок, покуда я, подобно улитке, несущей на себе свой домик, буду ползти по этим, так сказать, "славным и приятным дорогам", как я именую их в своей книге. Вижу, что у вас тут собралась добрая компания — Ладуэлл, Фицхью, Кэри, Энтони Нэш, мой старый враг Лоренс, Уормли, наш бывший пуританин Кэррингтон и его прелестная дочь, а еще молодой Пейтон и этот красавчик — ваш то ли племянник, то ли кузен. Клянусь честью, он весьма похож на меня в его возрасте. Этакое порождение Люцифера и Далилы с железной рукой в бархатной перчатке. Я слыхал, что он близок к королю, Бэкингему, Киллигрю и прочим из их удалой шайки. Иными словами, "частенько нам приходилось слышать, как бьет полночь"[20], не так ли?

С этими словами губернатор в великолепном расположении духа с юношеским проворством взбежал по ступенькам террасы и с цветистыми комплиментами поцеловал ручки обеих хозяек дома и мистрис Бетти Кэррингтон. Затем он учтиво поздоровался с собравшимися дворянами, и вся компания перетекла в живительный полумрак вестибюля, а оттуда — в гостиную, где в ожидании обеда завязалась беседа о погоде, состоянии посевов и последних скачках.

Когда обед был подан, губернатор, взмахнув своим дорогостоящим носовым платком, предложил руку молодой хозяйке дома, и они первыми вошли в столовую, где дворецкий, старый Хамфри, препроводил гостей на отведенные им места. Кавалером мистрис Бетти Кэррингтон был сэр Чарльз Кэрью, чьим медовым речам она внимала с благоговейным трепетом, гадая, могут ли быть правдой все те невероятные истории, которые рассказывали об этом красивом и сладкоречивом господине.

Доктор Энтони Нэш произнес длинную и напыщенную застольную молитву, обильно пересыпанную латынью, ловко ввернув в нее упоминание о jus divinum[21] и призвав проклятие на головы тех, "кто разрушает изваяния в храмах". Затем были сняты колпаки с блюд: седла барашка, жаренного на вертеле поросенка, филейной части оленины, говяжьей вырезки, телячьей грудинки, копченого гуся, а также бараньей головы со скумбрией и пирога, в котором была погребена целая стая голубей. Рядом с этими главными кушаньями стояли блюда с устрицами, мелкими птицами, жаренными на вертелах, пирожками со сладкой начинкой, большим салатом, а на краях покрытого камчатной скатертью стола были выставлены деревянные подносы с пшеничным хлебом, горошком, а также с дымящимся картофелем и цветной капустой, спаржей и смесью риса с черносливом, приправленной мускатным цветом и асафетидой. В центре стола красовалась большая серебряная солонка, а рядом стояли меньшие по размеру сосуды для перца и пряностей, сделанные из того же металла. На столе были расставлены серебряные кувшины с сидром и элем, а на буфете стояли мадера, вино с Азорских островов и рейнское вино, которые будут пить мужчины, когда со стола будет убрана грязная посуда и дамы уйдут.

Компания подвинула свои обитые юфтью стулья к столу, расстелила на коленях бахромчатые камчатные салфетки, и какое-то время был слышен только звон ложек и ножей (вилок тут не было и в помине), ибо утренняя прогулка верхом у всех пробудила аппетит. Лакеи ходили от стула к стулу, и полковник при содействии своих дочери и сестры уговаривал одного своего гостя угоститься еще одним кусочком баранины, другого — каплуном, заявлял, что третий ест так, словно сегодня постный день, а четвертый пьет с такой неохотой, будто это не пиво, а морская вода.

Когда был подан десерт, у гостей и хозяев развязались языки. Губернатор цитировал пассажи из своей "Потерявшейся дамы" Патриции, которая обратила к нему свое зарумянившееся лицо, оторвавшись от разрезания открытого пирога с высокими, замысловато выстроенными стенками. Мистрис Летиция и мистер Фредерик Джонс занимались еще одним таким же затейливым чудом выпечки, вздыхая и нежно поглядывая друг на друга. Сэр Чарльз Кэрью, лениво поедая черешню, рассказывал пикантный придворный анекдот мистрис Бетти Кэррингтон, лениво усмехаясь при виде ее смущенно зардевшихся щек и опущенных глаз. Мастер Пейтон, сидящий по другую сторону от мистрис Бетти, выглядел при этом мрачнее тучи.

Затем подали вино, была провозглашена здравица за короля и Церковь, и все встали, после чего дамы погрузили пальцы в душистую воду, вытерли их салфетками с бахромой из серебряных нитей, вышли из дверей, делая глубокие реверансы и получая в ответ нижайшие поклоны, и оставили мужчин пить вино и глинтвейн.

Полковник Верни выпил за губернатора, губернатор — за полковника Верни, сэр Чарльз — за автора "Потерявшейся дамы" и "Трактата о Виргинии", так потрафив тщеславию губернатора, что последний стал чрезвычайно любезен. Мастер Пейтон предложил выпить за здоровье мистрис Бетти Кэррингтон, мастер Фредерик Джонс — за здоровье мистрис Летиции Верни, "прекраснейшей и разумнейшей из дам". Выпили они также за предстоящее плавание капитана Лэрамора, за успех виноградарского предприятия мастера Уормли, за то, что майор Кэррингтон обратился в истинную веру. А также за посрамление квакеров, индепендентов, баптистов и безбожников, язычников-краснокожих, обитающих на границе, папистов Мэриленда, голландцев, живущих на Гудзоне, и французов, населяющих берега реки Святого Лаврентия — "Квебек в обмен на Дюнкерк"! Иными словами, на небе и на земле было не так уж много предметов, за которые не стоило бы выпить мадеры.

Столовая наполнилась ароматным голубоватым дымом, подымающимся из двух десятков курительных трубок. Мастер Пейтон спел недурную песню своего собственного сочинения, которая была встречена рукоплесканиями. Сэр Чарльз Кэрью красивым тенором пропел песню, написанную на фривольный стих графа Рочестера. Несколько дворян глядели на него с неодобрением, однако, когда губернатор вскричал "Браво!" — решили, что не стоит быть излишне щепетильными и наградили певца громкими аплодисментами.

Ощутив после своего пения жажду, сэр Чарльз произнес тост за гостеприимство.

— Вы, джентльмены, придаете долгу гостеприимства такое первостепенное значение, что вас, должно быть, удивляет, что среди Десяти заповедей нет заповеди "будь гостеприимен".

— Честное слово, сэр! — воскликнул мастер Пейтон. — Бог слишком хороший виргинец, а потому счел подобную заповедь излишней.

Губернатор поведал историю, которую все присутствующие, кроме одного, слышали уже раз десять, что, впрочем, не имело значения, ибо то был славный рассказ. В ответ сэр Чарльз рассказал историю еще лучше.

Губернатор ответил причудливой байкой о пехотинцах полка сэра Томаса Лансфорда и о том, как во время Гражданской войны они сражались за короля. Сэр Чарльз выдал побасенку о приключении, в коем участвовали герцог Бэкингем, астролог-шарлатан, придворная дама и молодая торговка апельсинами, и, слушая этот сказ, все смеялись до колик.

— Ей-богу, вы великолепный рассказчик, сэр! — сказал губернатор, вытирая глаза.

— Я служу королю Карлу Второму, ваше превосходительство.

— И посему вам приходится жить своим умом, не так ли, сэр?

— Именно так, ваше превосходительство.

— Переселяйтесь в Виргинию, сэр! В землю, где хорошо едят, хорошо пьют, хорошо дерутся, землю отважных мужчин и красивых женщин — из коих получаются добрые жены. — И губернатор, который любил свою жену и был по-рыцарски ей предан, поцеловал медальон, который носил на шее. — Приезжайте в Виргинию, где нам нужны настоящие мужчины и истинные верноподданные. Боже! Мы все полагали, что с воцарением короля настанет новая эра, но будь я проклят, если до нее и ныне не так же далеко, как было всегда. Хотя это, разумеется, не вина Его Величества, — быстро добавил он, словно боясь, как бы его слова не были восприняты как хула на способность Карла привести в мир эту самую новую эру, притом самолично. — Порочный дух нашего века противится помазаннику Божию, восстает против него. Змея пуританства лишь ранена, а не убита. Все эти старые пустые речи о свободе совести и власти народа и тому подобная мерзость (не в обиду вам будь сказано, майор Кэррингтон) остаются бичом наших дней и поныне. Я тоскую по тем старым добрым временам, когда при покойном короле в течение одиннадцати благословенных лет никакой парламент не вмешивался в государственные дела, когда Вентворт пресекал крамолу, а наш блаженный архиепископ Лод укреплял здание Церкви, украшением коей он был. — С этими словами губернатор поднес свою кружку к губам и утопил свои печали в рейнском вине.

— Преданность губернатора Виргинии сэра Уильяма Беркли Его Величеству общеизвестна, — учтиво молвил сэр Чарльз. — Королю ведомо, что пока во главе Виргинии стоит сэр Уильям, колония уверенно движется по столбовой дороге, ведущей к той эре мира и процветания, наступления коей его величество так горячо желает своим подданным, платящим налоги. В последнее время я уже не раз подумывал о том, чтобы покинуть двор, попросить Его Величество пожаловать мне поместье в Виргинии и поселиться здесь, дабы проводить дни на моей собственной земле в окружении моего собственного небольшого двора, живя на патриархальный лад подобно вам, господа. При определенных обстоятельствах я вполне мог бы поступить именно так. — Он взглянул на своего родича, на лице которого отобразилось полное одобрение этого плана, удачно сочетающегося с его собственным.

— Ты мог бы угадать, при каких таких "определенных обстоятельствах" он согласился бы удостоить нас своим обществом, чтоб ему пропасть? — шепнул мастер Пейтон мастеру Кэри.

— Это легкая загадка, Джек. Будь проклят этот наглый, сладкоречивый валет червей, и черт бы побрал женщин! Ни одна из них не устоит перед придворным хлыщом.

— Только не мистрис Бетти Кэррингтон. Уж она-то видит, что у человека внутри.

— Ха! Что же она видит в тебе? Пустую бутыль из тыквы, в которой, словно сушеные семена, со стуком болтается несколько мадригалов, сонетов и утонченных образов из "Великого Кира"?[22]

— Замолчи, молокосос! Говорит наш губернатор.

Губернатор осторожно поднялся на ноги. Его парик съехал набок, галстук из брабантских кружев сбился и оказался под ухом. На его покрасневшем лице, точно череда летних зарниц, играла благожелательная улыбка. Держа свою высокую кружку нарочито ровно, он медленно поднял ее.

Сэр Уильям Беркли, губернатор Старого Доминиона (Виргинии)

— Господа, — высоким голосом проговорил он, — мы с вами поели и выпили. Вино Дика Верни старо и выдержано, и имеет воистину бархатный вкус. Становится поздно, некоторым из вас надо проехать много миль, а для того чтобы быстро скакать, требуется ясная голова. Чтобы опьянеть, Уильяму Беркли, милостью Божией и Его Величества Карла Второго губернатору Виргинии, нужно нечто большее, чем вино Дика Верни. Я провозглашаю заключительный тост. Я еще раз пью за нашего верного друга и хозяина, досточтимого полковника Ричарда Верни, за его прекрасных дочь и сестру, за слугу его, за служанку его, за вола его, за осла его и за пришельца в жилище его[23]. — Он благосклонно улыбнулся отражению сэра Чарльза в дальнем зеркале. — Как видите, господа, "в нужде и черт Священный Текст приводит"[24]. Выпьем же, выпьем, выпьем.

Все с воодушевлением выпили и встали из-за стола.

Губернатор, полковник Ладлоу и капитан Лэрамор собирались переночевать в Верни-Мэнор, а мистрис Бетти Кэррингтон ее отец оставил здесь, дабы она в ближайшие день или два составляла компанию Патриции. Один за другим остальные гости ускакали или уплыли восвояси, причем те из них, у кого имелись парусные лодки, находились в куда лучшем положении, чем их собратья, которым предстояло проделать весь путь верхом.

Когда последний из парусов превратился в белое пятнышко, виднеющееся вдали, Патриция и Бетти вышли на террасу и уселись справа и слева от губернатора, который любил их обеих. Полковник Ладлоу и капитан Лэрамор играли в кости в доме, а полковник Верни, извинившись, удалился, дабы выслушать вечерний доклад своих надсмотрщиков. Сэр Чарльз Кэрью, праздно и бездельно развалясь, сидел в кресле и разглядывал миниатюру, украшающую крышку его табакерки. Губернатор, размягченный вином, то выпускал в воздух широкие кольца дыма, то делал комплименты молодым дамам. Задул вечерний ветерок, под ним зашелестели листья, послышался плеск воды. В западной части неба разливалось золотое море, в котором, то и дело меняя форму, плавали багряные острова. Землю омывал румяный свет, окрасивший воду в тот оттенок розового, который имеет внутренность раковины, приливные болота оделись дымкой, и вдали земля и небо словно слились. Над головой летали чайки и кулики, и взмахи их крыльев были похожи на движение волшебных парусов.

— Будь у меня крылья, — мечтательно молвила Патриция, обхватив руками колени, — я бы полетела прямиком на самый высокий из этих облачных островов. На тот, Бетти, который похож на поле с нарциссами с прекрасными горами и лиловым светом в ложбинах. Я бы водрузила там мой штандарт, сэр Уильям, и этот остров сделался бы моим, а я бы стала править феями, которые, должно быть, там обитают, править железной рукой — как вы правите Виргинией, — со смехом заключила она.

Губернатор рассмеялся вместе с нею.

— Там тебе, душечка, не пришлось бы иметь дело с такими упрямцами, с какими мне приходится разбираться здесь.

— Да, там бы они все были добрыми роялистами и хорошими прихожанами — никаких круглоголовых, никаких невольников — а если бы нам стали угрожать индейцы с соседних островов, мы бы помолились о ветре и уплыли от них по ярко-голубому небу.

— А что бы стала делать Виргиния после того, как ты бы унеслась в свой воздушный замок? — галантно спросил губернатор.

— О, она продолжила бы существовать. Но нынче я туда не полечу. Принцесса из воздушного замка обещает сыграть в шахматы с его превосходительством губернатором Виргинии. А сейчас сюда идет мой отец, который станет развлекать ваше превосходительство, пока мы с Бетти будем гулять. Пойдем, душа моя.

И две изящных девичьих фигурки под руку двинулись по дорожке. Сэр Чарльз какое-то время смотрел им вслед, затем, сказав губернатору: "Позвольте мне удалиться, сэр", — с треском закрыл крышку своей табакерки и спустился по ступенькам. Губернатор засмеялся.

— Идите, идите, сэр, — милостиво молвил он. — Дик, — обратился он к полковнику Верни, когда молодой дворянин торопливо последовал за дамами, — этот светский любезник должен стать твоим зятем, да?

— Я желаю этого всем сердцем, Уильям.

— Хм!

— Он из знатной семьи и получил хорошее воспитание. Его отец был моим родичем, близким другом и преданным роялистом, отдавшим жизнь и земли за этого блаженного мученика, нашего короля Карла Первого. Он умер у меня на руках, когда нас разбили в битве при Марстон-Муре и, испуская последний вздох, вверил мне своего сына. Моя дорогая жена ожидала тогда рождения нашего ребенка, Патриции. Я и сейчас вижу, как он улыбнулся мне (он всегда отличался веселым нравом) и сказал: "Если у тебя родится девочка, Дик, выдай ее замуж за моего сына". Но его сына забрал его брат, а мы с женой уехали в Новый свет, и я не видел паренька доныне, покуда он не явился сюда по моему приглашению, дабы нанести нам визит.

— Что ж, он очень пригожий малый! А что на это говорит Патриция?

— Патриция — хорошая дочь, — степенно ответствовал полковник, — и здравого смысла у нее куда больше, чем у средней особы женского пола. Она понимает, какие преимущества сулит ей этот брак. Сэр Чарльз Кэрью может дать ей титул и имя, которое по знатности не уступает ее собственному. Он человек способный, видный, он служит королю и знаком с дворами государей Европы. Я не верю россказням, которые плетут о нем. Его отец был храбрый дворянин, и я не из тех, кто готов принять на веру хулу на его сына. Более того, если он, как он наполовину пообещал, переедет в Виргинию, то здесь он стряхнет с себя придворные пороки, отринет грехи, присущие молодости, и станет добропорядочным виргинцем, богобоязненным, законопослушным, почитающим короля, но не подражающим ему — таким, как ты или я, Уильям. Король пожалует ему много земли, и вкупе с тем, что получит Патриция, когда я отойду в мир иной, наши владения составят основу обширного и превосходного поместья, которое, Бог даст, в прекрасном будущем этого прекрасного края будет принадлежать влиятельной и благородной семье, возникшей из союза родов Верни и Кэрью. Поверь мне, Патриция смотрит на все это теми же глазами, что и я.

— Хм! — снова произнес губернатор.

Сэр Чарльз догнал двух девушек до того, как они дошли до ограды сада, и все трое вышли за ворота в душистое разнотравье и принялись прогуливаться по узким дорожкам. Бетти старалась придерживать свои юбки так, чтобы они не касались покрытых росой листьев шалфея и майорана, Патриция же рвала живокость и цветы турецкой гвоздики, не заботясь о сохранности своего богатого наряда. В дальнем конце сада находилась калитка, ведущая в тутовую рощу, и все трое, идя по ней под раскидистыми ветвями с широкими листьями, дошли до необычайно высокого и толстого дерева, корни которого местами выступали из земли, образуя гладкие выросты, похожие на перевернутые тазы. Патриция остановилась.

— Бетти устала, — молвила она, — и ей надо посидеть и отдохнуть. Она как анемон, сэр Чарльз, маленький нежный и робкий цветок, прекрасный и благоуханный, не правда ли, Бетти? — Сев на один из выростов, она потянула свою подругу за руку и заставила ее сесть рядом. Сэр Чарльз прислонился к стволу. — Бетти у нас пуританка, — продолжила Патриция. — Она ни в какую не желает носить те ленты, которые я ей подарила, и это очень меня обижает.

— О, Патриция! — воскликнула Бетти со слезами на глазах. — Я не думала, что тебе не все равно. Но даже знай я об этом, я бы не стала их носить.

— Да, маленькая ты мученица, — сказала Патриция, целуя ее. — Из-за того, что ты называешь своими "принципами", тебя могут в любой момент отправить на костер. За что я тебя уважаю, и ты это знаешь. Представляете, кузен Чарльз, Бетти считает, что это дурно — иметь рабов.

Сэр Чарльз рассмеялся, и нежное личико Бетти зарделось.

— О, Патриция! — вскричала она. — Я этого не говорила! Я только сказала, что нам самим это бы не понравилось.

— Да, полагаю, нам бы это пришлось не по вкусу, — сухо согласился сэр Чарльз. — Но мистрис Бетти, негры толстокожи, и у них нет нежных чувств.

— Я знаю, — храбро сказала Бетти, — и знаю также, что наши богословы и ученые мужи все никак не могут решить, есть ли у них души или нет. И, разумеется, если нет, то с ними обращаются так же хорошо, как и с другими животными, но мне все равно жаль их, как жаль и кабальных работников.

— Кабальных работников? — Патриция выгнула брови.

— Да, — подтвердила Бетти, стоя на своем. — Я жалею подневольных батраков, которые обязаны отработать на хозяина семь лет, прежде чем они получают свободу. Но к тому времени они часто уже сломлены и согбенны, а их близкие в Англии, которых они желали переселить в Новый Свет, умерли. Нередко и сами они умирают до того, как истекут семь лет. И мне также жаль тех, кого вы именуете бунтовщиками, сторонников Кромвеля, и жаль каторжников, которых вы презираете, которых считаете отверженными. И индейцев, живущих вокруг нас, которых мы согнали с их земли. И, да, мне жаль квакеров.

— Лично я не расточаю свою жалость на всяких неудачников, — молвил сэр Чарльз. — Не следует давать им подняться — не то они вцепятся нам в глотки.

— Послушайте! — сказала Патриция.

Напев был дик, печален и горестно звучал в сгущающихся сумерках. Меж призрачных древесных стволов в их сторону неслышно скользила неясная фигура.

— Это Безумная Марджери, — сказала Патриция.

— Безумная Марджери? Кто это? — спросил сэр Чарльз.

— Этого никто не знает, кузен, в том числе и она сама. Десять лет назад к нам прибыл корабль с кабальными работниками, он ее сюда и привез. Она уже тогда была безумна. Капитан не смог объяснить, кто она такая, он знал только то, что, когда через день после отплытия он пересчитал перевозимых им кабальных невольников, среди них оказалась одна лишняя, и эта женщина ничего не соображала, поскольку была чем-то опоена. Ее доставили на корабль тайно, только это он и смог сообщить. Как вы знаете, такое случается нередко. Она так и не пришла в себя — она и тогда уже была такой же, как сейчас. Ее продали одному мелкому плантатору, и обращался он с нею жестоко. Спустя какое-то время ее история дошла до ушей моего отца, и он купил ее у того плантатора. С тех пор она живет с нами. Срок ее контракта давно истек, но ничто не может заставить ее покинуть нашу плантацию. Она ходит, где хочет, и у нее есть хижина вон в том лесу, поскольку она отказывается жить среди рабов и кабальных работников. Толкуют, что она добрая колдунья, и индейцы, которые почитают безумных, приносят к ее двери маис и оленину.

Голос, звонкий и нежный, пел уже совсем близко:

— Марджери! — тихо позвала Патриция.

Идя скользящей бесшумной походкой, женщина подошла ближе и, остановившись в двух шагах, спросила:

— Кто меня позвал? — говоря голосом, словно доносящимся издалека. Нестарая, она, вероятно, некогда была очень красива.

— Это я звала тебя, Марджери, — ласково молвила Патриция. — Присядь рядом с нами и расскажи, что ты делала.

Женщина опустилась на землю у ног Патриции. В руке у нее был посох, обвитый плетями дикорастущего хмеля, который она положила на траву. Сняв с посоха одну из гирлянд, она уронила эту нежно-зеленую массу на колени Патриции.

— Возьми ее, — сказала она. — Это цветы, которые я нарвала в раю, давным-давно. В здешнем воздухе они вянут, но, если ты обвеешь их своими вздохами и польешь своими слезами, они оживут… До рая отсюда далеко. Я весь день искала туда дорогу, но так и не нашла. Думаю, он находится близ города Бристоля, Бристоля, Бристоля.

Ее голос замер, перейдя в долгий вздох, и она принялась обрывать душистые цветки.

Патриция тихо промолвила:

— Она часто говорит о Бристоле и все время ищет дорогу в рай. Думаю, кто-то когда-то сказал ей: "Мы с тобой встретимся в раю".

— Я мало что знаю о рае, Марджери, — добродушно сказал сэр Чарльз, — но Бристоль отсюда далеко, до него много миль, и нас от него отделяет великий океан.

— Да. Я знаю. Он находится там, где восходит солнце. Я его никогда не видела, разве что в снах. Но это красивый город, не похожий на этот лесной мир. Там непрестанно звонят колокола… и на улицах поют дети. Это дивный, приветливый город — кроме одного черного, черного, черного места. Я вам расскажу. — Она понизила голос до шепота и пугливо огляделась по сторонам. — Там зияет Кладезь Бездны, о коем говорится в Библии. Там тесная каморка, темная, темная… и в воздухе стоит тяжелый смрад, и демоны с черными тряпками на лицах. Они приставляют к твоему рту адское зелье и заставляют тебя пить его… и оно жжет, жжет. И ты падаешь вниз, вниз, вниз в вечную тьму. — Она оборвала речь, вздрогнула всем телом и разразилась зловещим смехом.

— Сказать тебе, что я видела, когда искала рай?

— Да, — ответила Патриция.

— Рвущееся сердце.

— Рвущееся сердце?

Марджери кивнула.

— Да, — молвила она. — Я думала, что это удивит тебя. Я много чего нахожу, ища рай. На днях я видела эльфа, сидевшего под грибом, и он поведал мне странные вещи. Но рвущееся сердце — это иное. Я знаю об этом все, ибо когда-то мое сердце тоже разорвалось; но мое сердце было мягким, и разорвать его было легко. Оно было мягко и слабо, как ручка младенца, нежное, беззащитное, тающее от поцелуев. Но то сердце, которое я нашла, будет разрываться долго. Сперва его будут укреплять гордость и гнев, но затем лопнет одна его струна, потом другая, третья, покуда в конце концов… — Она раскинула руки, взмахнула ими, возбужденно и безутешно.

— О чем она толкует? — спросил сэр Чарльз.

— Не знаю, — ответила Патриция.

Марджери встала и подобрала свой обвитый листьями посох.

— Пойдем, — сказала она, — и я покажу тебе это разрывающееся сердце.

— О, Патриция, — воскликнула Бетти, — не ходи с ней!

— Почему же нет? — решительно вопросила Патриция. — Пойдем, кузен, давай выясним, о чем она толкует. Мы пойдем с тобой, Марджери, но ты не должна уводить нас далеко. Становится поздно.

Марджери рассмеялась странным смехом.

— Для Марджери никогда не бывает поздно. Там, в небесах, есть звезда, которая жалеет Марджери и светит для нее, светит ярко, ярко, всю ночь, чтобы Марджери не пропустила дорогу, ведущую в рай.

Она быстро заскользила впереди по темной роще, едва касаясь ногами короткой травы и плетей хмеля, соскальзывающих под ветром с ее посоха наподобие змей. Патриция, Бетти и сэр Чарльз следовали за нею по пятам. Марджери вывела их из тутовой рощи, провела по небольшому винограднику и завела на маисовое поле, за которым был виден блеск воды, розовой от потускневшего заката.

— Она ведет нас к хижинам рабов и сервентов! — воскликнула Патриция. — Марджери! Марджери!

Но Марджери продолжала идти, быстро продвигаясь по полю кукурузы, доходящей им до пояса. Бетти с тихим вздохом взглянула на свои изящные туфельки, страдающие от росы на листьях тыкв и кабачков. Сэр Чарльз раздвигал тростью стебли кукурузы, прокладывая путь для девушек. Ему было немного любопытно, но, в общем и целом, он скучал.

Внезапно они вышли на берег протоки ярдах в ста от хижин рабов и подневольных работников. Патриция хотела что-то сказать, но Марджери приложила палец к губам и заскользила вперед, туда, где виднелись лачуги.

Перед ними тянулась длинная, узкая песчаная дорога, по обе стороны которой там и сям росли сосны и напротив друг друга стояли примитивные хижины без окон с глиняными дымоходами. На полпути дорога расширялась, образуя некое подобие небольшой площади, и в ее центре стояло сухое дерево, к стволу которого на уровне человеческого роста была прибита доска. В обоих концах этой доски было проделано по круглой дыре, в которую можно было втиснуть мужскую руку, а на одной из веток дерева была повешена палка с привязанными к ней кожаными ремнями. Все это вместе являло собой позорный столб, а также столб для порки, грубо сработанный, но вполне пригодный.

Было почти совсем темно. Самые крупные звезды уже сияли, вокруг то и дело вспыхивали неугомонно носящиеся светлячки. В кронах сосен вздыхал ветер, с моря доносился крепкий запах соли. Где-то над головой скорбно закричал козодой.

Долгий рабочий день, длившийся от рассвета до заката, закончился, и население рабских лачуг вернулось с табачных и маисовых полей, с лодок, из плотницкой мастерской, из кузницы, с мельницы, из конюшен, из хлевов. После тяжелых трудов им полагался отдых, и они были готовы насладиться им. Было время ужина.

На площади был разложен огромный костер из хвороста, и вокруг него сидели негры, жадно поедая кашу из мисок и держа в руках большие ломти кукурузного хлеба. Они болтали, как стая мартышек, затем один из них, доевший свою кашу, затянул напев, начав с победного клича, за коим последовал продолжительный скорбный вой. Эта звучная дикарская песнь заполнила собою ночь, затем одна из фигур, встав, отбросила пустую миску и пустилась в пляс, освещенная красным светом костра.

Белые кабальные работники-мужчины сидели на чурбаках перед дверями своих хижин либо группами по трое или четверо вокруг столов из досок, положенных на пни. Сегодня им полагалось мясо, и они тоже предавались веселью. Из женских хижин доносился резкий смех, отовсюду слышались обрывки песен, короткие перепалки, множество разных наречий. Одни разговаривали с йоркширским акцентом, другие — с гнусавым акцентом кокни, шотландец осторожно переругивался с ирландцем. Мулат со светло-янтарной кожей говорил что-то на звучном испанском, обращаясь к смуглому креолу с побережья Флориды, а неподалеку сам с собой вел беседу индеец, говоря на языке племени, обитающего в далеких Голубых горах.

Свет пляшущих языков костра и ярких вспышек от сгорающих в нем сосновых шишек бросали блики на это разномастное сборище, то ярко высвечивая какое-то из лиц, какую-то из фигур, то погружая их в глубочайшую тьму. Вот заблестел высокий лоб и стала видна одинокая прядь волос на бритом черепе индейца, вот сверкнула золотая серьга в ухе мулата, вот огонь осветил алую тряпку, повязанную на голове турка. В зловещем свете костра невыразительные лица туповатых, но честных селян-англичан казались злобными, а негр, пляшущий, вытянув длинные руки и непристойно вихляясь, был похож на веселящегося демона.

Трое дворян и их безумная проводница взирали на это зрелище с безопасного расстояния и из глубокой тени. Сэр Чарльз Кэрью как человек со вкусом и поклонник искусств наслаждался этой сценой, словно сошедшей с полотна Рембрандта — языки пламени, причудливые тени, превращающиеся в фигуры дикарей, пляшущий сатир, темные сосны и над ними недвижность звезд. Бетти сделала судорожный вдох и сжала руку Патриции. Та неподвижно глядела на тонкий серп молодой луны.

— Не смотри туда, Бетти, — тихо молвила она. — Я не смотрю. Это ужасно — ужасно, — добавила она, отвернувшись.

Но она не приняла в расчет Марджери, которая цепко обхватила ее предплечье и властно сказала:

— Пойдем. Взгляни на рвущееся сердце. — Патриция было заколебалась, но затем поддалась любопытству и настойчивому пожатию костлявых пальцев.

Ближайшие к ним хижины были безлюдны, поскольку их обитатели ушли туда, где полыхал костер и горело больше факелов. Неслышно, как мотылек, Безумная Марджери, скользя сквозь сумрак, подвела их к крайней из лачуг и, остановившись в пяти шагах от ее двери, простерла руку с длинным вытянутым пальцем.

— Рвущееся сердце! — торжествующе прошептала она.

Среди редкой травы ничком лежал мужчина. Одну руку он, согнув, положил под лоб, другую вытянул и сжал в кулак, лежа в позе человека, павшего на землю в немом отчаянии и тоске. Послышалось долгое судорожное рыдание, сотрясшее все его тело, затем он вновь умолк.

С площади донесся взрыв веселого смеха, мужчина досадливо приподнял голову и снова уронил ее на согнутую руку.

Патриция повернулась и быстро пошла прочь. Бетти и сэр Чарльз последовали за ней; Марджери, удовлетворив свой каприз, исчезла в темноте.

Никто не произнес ни слова, покуда все трое снова не оказались среди мокрых, шелестящих листьев кукурузы. Здесь Бетти заговорила, и в голосе ее послышались слезы:

— О, Патриция, душечка! Сколько же несчастий в этом мире, который нынче вечером казался мне таким прекрасным, таким мирным. Бедняга!

— Этот "бедняга", Бетти, — сурово ответила Патриция, — преступник, совершивший какое-то мерзкое, гнусное злодеяние, уголовник, спасенный от виселицы и присланный сюда, чтобы отравлять воздух, которым мы дышим.

— Это был тот каторжник, Лэндлесс, не так ли? — спросил сэр Чарльз.

— Да.

— Но, Патриция, — молвила кроткая Бетти, — что бы он ни совершил, сейчас он очень несчастен.

— Он посеял ветер, так пусть же пожнет бурю, — твердо отвечала Патриция.

Они вошли в дом и проследовали в гостиную, освещенную мягким светом благоухающих миртом свечей. Мистрис Летиция играла на спинете, капитан Лэрамор стоял рядом, переворачивая страницы ее сборника песен, а губернатор, сидя за шахматным столиком и расставив фигуры, ожидал возвращения Принцессы из Воздушного замка.

В дальнем углу трехмильного поля Лэндлесс переходил от одного растения табака к другому, склоняясь к каждому, терпеливо удаляя со стеблей маленькие зеленые боковые отростки, или "пасынки".

Спина и всё тело болели от непривычной работы в согбенной позе, голову нещадно жгло свирепое солнце, в висках бухала кровь, язык прилип к нёбу, а между тем до полуденного перерыва еще оставалось два часа. Он выпрямился, устало вздохнув, и затуманенными глазами обвел безбрежную зеленую равнину, словно идущую непрестанными волнами. Даже самому здоровому и крепкому работнику требовалось несколько месяцев на то, чтобы вполне приноровиться к виргинскому климату, а Лэндлесс все еще был слаб после лишений и заключения сначала в тюрьме, а затем в зловонном трюме.

Он перевел свои утомленные глаза с золотистозеленых полей на тенистый лес. До леса было всего несколько ярдов, он начинался за узким ручьем и идущей зигзагами редкой изгородью из посеревших жердей, увитой вьюнками. Счастье в эту минуту виделось Лэндлессу в том, чтобы погрузиться в этот прохладный душистый сумрак, уложить усталое тело на ковер из сосновой хвои и навсегда отгородиться от солнца.

Внезапно он ощутил на себе чей-то взгляд и, оторвавшись от созерцания опушки, встретился глазами с индейцем, сидящим перед изгородью на упавшем стволе.

То был мужчина гигантского роста, одетый в грубые холщовые бриджи, с пестрым платком, повязанным вокруг головы. На его лице с резкими чертами застыло обычное для индейца выражение угрюмой невозмутимости, и он сидел, развалясь, неподвижный, словно бронзовое изваяние, и уставясь на Лэндлесса большими непроницаемыми глазами.

Лэндлесс, ответивший индейцу таким же пристальным взглядом, заметил кое-что еще. Буйные заросли сорняков, окружающие упавший ствол, едва заметно колыхнулись, и из них подобно быстрому удару рапиры, высунулась длинная пятнистая змея, коснулась плеча индейца и, на миг повиснув на нем, упала на землю.

Дикарь стремительно и гибко наклонился, одной рукой прижал ядовитую тварь к земле, и принялся колотить ее толстой палкой. Змея погибла после первого же удара, однако индеец продолжал молотить ее, пока она не превратилась в отбивную. Затем с безмятежным лицом снова уселся на упавший ствол.

Лэндлесс перескочил через ручей и подбежал к индейцу.

— Она укусила тебя! Я могу тебе помочь?

Индеец покачал головой и, другой рукой потянув укушенное плечо вперед, попытался достать место укуса губами, но, обнаружив, что это невозможно, отказался от своих попыток и застыл, продолжая молчать и всем своим видом выказывая полное безразличие.

— Это же убьет тебя! — вскричал Лэндлесс. — Знаешь ли ты какое-то средство от укуса этой змеи?

Индеец фыркнул.

— Змеиный корень растет в глубине леса, далеко. К тому же ирокез не умирает от такого пустяка, как это бывает с бледнолицыми или собаками-алгонкинами.

— Зачем ты пытался достать место укуса ртом?

— Чтобы высосать яд.

— Это поможет?

Индеец кивнул. Лэндлесс опустился на колени и посмотрел на укушенное плечо.

— Скажи мне, правильно ли я делаю это, — сказал он и припал губами к опухшему и почерневшему месту укуса.

Индеец удивленно крякнул, на миг обнажив белоснежные зубы в улыбке, и сидел молча, меж тем как Лэндлесс высасывал из раны яд и выплевывал его на землю, покуда смуглая кожа на плече индейца не сморщилась, как на руках у прачки.

— Хорошо! — молвил индеец и показал на ручей. Лэндлесс подошел к нему, сполоснул рот и, набрав воду в шапку, омыл ею плечо своего нового знакомца и перевязал его платком, снятым с его головы.

Индеец издал гортанный звук, и Лэндлесс поднял взгляд. В тот же миг его плечи ожег бич надсмотрщика, он вскочил на ноги, жилы на его лбу вздулись, тело напряглось от бессильного гнева. Привлекши его внимание, надсмотрщик, снова заткнул бич за пояс.

— Коли ты не хочешь, чтобы мой бич покусал тебя так же больно, как змея, — жестко сказал он, — то занимайся табаком, а не праздношатающимися индейцами. Пасынкование этого ряда должно быть закончено до обеда, не то не видать тебе ни свинины, ни бобов. Что же до тебя, — он повернулся к индейцу, — то что ты делаешь на этой плантации? Где твой пропуск?

Индеец достал из-за пояса листок бумаги и протянул его надсмотрщику, который взглянул на него и, отдав обратно, недовольно сказал:

— На сей раз все в порядке, но тебе лучше поостеречься. Сдается мне, что майор Кэррингтон зря позволяет своим работникам разгуливать так свободно. Как бы то ни было, тебе нечего делать на этом поле. Убирайся вон!

Индеец встал и пошел прочь. Но, проходя мимо Лэндлесса, который со злостью срывал пасынки с табачного стебля, как бы случайно коснулся его своей жилистой рукой.

— Монакатока никогда не прощает врагов, — произнес он свистящим шепотом, слишком тихим, чтобы его мог услышать недремлющий надсмотрщик. — Монакатока никогда не забывает друзей. Когда-нибудь он отдаст тебе долг.

Медно-коричневое тело индейца скользнуло меж бурьяна и куп ольхи, словно более крупная версия той змеи, что на мгновение повисла на его плече. Надсмотрщик шел по полю, зорко поглядывая по сторонам. Он был добросовестный человек и честно отрабатывал каждый фунт своего жалованья.

Оставшись один, Лэндлесс продолжил упорно работать, ибо не желал потерять свой обед, хотя и знал, что тот окажется неаппетитным. К тому же по завету Екклезиаста, он всегда делал все, что был в силах сделать, и, хотя его тело устало, а на душе лежал камень, под его руками зеленые отростки осыпались на землю один за другим.

— Это был добрый поступок. Жаль, что ты совершил его не ради благого дела, а всего лишь ради спасения никчемного дикаря.

Тот, кто произнес эти слова и обрывал пасынки на соседнем ряду табачных растений, догнал Лэндлесса, подойдя к нему сзади, и теперь заставлял свои проворные пальцы двигаться медленнее, дабы не перегонять нового и менее умелого работника.

Подняв голову, Лэндлесс увидел перед собой человека поистине устрашающего вида. Тощий, как скелет, необычайно высокий, он имел голову, полностью лишенную волос. Кожа его головы, лба и щек имела тусклый оттенок, похожий на цвет слоновой кости, как у восточных истуканов. На гладкой мертвой поверхности его правой щеки было выжжено клеймо — большая красная заглавная буква "R"[26], а в обоих ушах, крупных и оттопыренных, зияло по дыре, имеющей неровные края. Губы его были сурово сжаты, а маленькие глубоко посаженные глазки горели столь ярко, что казалось, будто они так же красны, как и буква, выжженная на его щеке. Наверное, ему было лет шестьдесят, хотя трудно было сказать, что именно позволяет определить его возраст, так гладка была его кожа и так блестящи глаза.

— Этому индейцу была нужна помощь. Почему же я, по-твоему, не должен был ему помогать? — удивился Лэндлесс.

— Потому что праведный муж написал: "Прокляты язычники, что обитают в сей земле".

Лэндлесс улыбнулся.

— Стало быть, находящемуся в крайности индейцу ты бы не помог. А что, если бы это был негр?

— Прокляты и негры! Ибо сказано в Писании:

И вы, Ефиопляне, будете избиты мечом Моим[27].

— А квакер?

— Прокляты и квакеры! Ибо они есть глупые голуби без сердца[28].

Лэндлесс рассмеялся.

— Ты проклял всех угнетенных нашей страны. Полагаю, свои благословения ты приберег для властей предержащих.

— Для властей предержащих? Да обрушатся на них казни египетские и да выльются на них семь чаш гнева Божия, о коих говорит Апокалипсис!

Будь прокляты они все, от молодого Карла Стюарта до этого тирана, прелатиста[29] и сына погибели Уильяма Беркли! Да станут ругательными имена этих выродков! Государи их суть львы рыкающие, судьи их суть волки хищные, а священники их оскверняют храмы. Да истребится плоть их, пока они стоят на ногах своих, да истребятся очи в глазницах их, да истребятся языки в их ртах, и да будет среди них плач и скрежет зубовный.

— Ты магглтонианин?

— Истинно так! Последователь праведного Людовика Магглтона и еще более праведного Джона Рива, у коего Людовик был всего лишь устами, подобно тому, как Аарон был устами Моисея. Они и есть два свидетеля Апокалипсиса, они суть "две маслины и два светильника, стоящие пред Богом земли". Это им и их последователям дано Господом проклинать и не щадить и пророчествовать против народов, и колен, и языков, и племен, на коих наложено начертание зверя. А посему я, Уингрейс Порринджер, свидетельствую против людей сей земли: против прелатистов и папистов, пресвитериан и индепендентов, баптистов, квакеров и язычников; против государей, губернаторов и сильных мира сего; против тех, кто именует себя плантаторами и попирает Божий виноградник; против их сынов и их дочерей, кои "надменны и ходят, подняв шею и обольщая взорами, и выступают величавою поступью и гремят цепочками на ногах"[30]. Будь они все прокляты! Воистину они будут, как Содом и Гоморра, достоянием крапивы, соляною рытвиною, пустынею навеки![31]

— Похоже, твои проклятия не возымели действия, приятель, — сказал Лэндлесс. — Как говорится, проклятия имеют свойство обрушиваться на голову того, кто их изрыгает. Сдается мне, что твои вернулись к тебе в виде раскаленного железного тавра.

Мужчина поднес к лицу ладонь, похожую на кисть скелета, и погладил красную букву.

— Это клеймо, — сухо молвил он, — мне поставили, когда я сбежал во второй раз. После первого меня просто высекли. После третьего меня обрили налысо и надели вот эти кандалы. — Он поднял ногу и показал на железное кольцо на лодыжке. — А после четвертого прибили мои уши к позорному столбу — оттого на них и образовались эти прелестные шрамы.

Лэндлесс невесело рассмеялся.

— А что было после твоей пятой попытки?

Мужчина искоса посмотрел на него.

— Пятой попытки я не делал, — тихо ответил он.

Несколько минут они работали молча, затем мастер Уингрейс Порринджер сказал:

— Меня отправили на плантации, ибо я вопреки Акту о единоверии (да будут прокляты и он, и те, кто его сочинил) посетил молитвенное собрание гонимой и павшей духом горстки прихожан, только и оставшейся от народа Божьего. А в чем провинился ты, друг, ведь ты, я полагаю, явился сюда не по своей воле, раз уж ты не деревенщина и не дурак?

— Я попал сюда из Ньюгейта, — отвечал Годфри, немного помолчав. — Я каторжник.

Рука скелетообразного мужчины, отрывающая пасынок, застыла, он медленно поднял взгляд на фигуру своего собрата по несчастью, всмотрелся в его лицо, затем так же медленно отвел глаза, покачав головой.

— Хм! — произнес он. — Похоже, с моего времени ньюгейтское общество изменилось в лучшую сторону.

Они трудились, ничего не говоря, пока не дошли почти до самого конца сдвоенного ряда табачных растений, после чего магглтонианин сказал:

— Полагаю, ты слишком молод, чтобы тебе доводилось участвовать в войнах?

— Я сражался в битве при Вустере[32].

— На чьей стороне?

— На стороне Республики.

— Так я и думал. Хм! Все вы, парламент и пресвитериане, пуритане и индепенденты, Хэмпден и Вейн и Кромвель исполнены горькой желчи в узах неправды[33]и очень далеки от чистого света, путями коего ходят последователи праведного Людовика. В конце концов два свидетеля Апокалипсиса покажут и на тебя. Но жить детям света было легче под властью пуритан, чем под властью любострастного дома Иеровоама[34], который притесняет Англию за ее грехи. Но у Господа состязание с ними. Придет восточный ветер, поднимется ветер Господень из пустыни![35] Будут убраны они с мест своих. Будут лизать прах, как змея, как черви земные, выползут они из укреплений своих[36] и будут сокрушены. Разве ты думаешь не так же, как я, друг? — спросил он, вдруг повернувшись к Лэндлессу.

— Я думаю, — отвечал тот, — что если кто-то подслушает твои речи, то ты заработаешь рану поглубже тех, которые имеются на твоем теле сейчас.

— Но кто может услышать меня? Табак, Господь Бог в небесах и ты. Неразумные растения будут помалкивать, Господь не предаст своего раба, а что до тебя, друг… — Он испытующе посмотрел на Лэндлесса. — Хотя ты и явился из такого места, сдается мне, что ты не из тех, кто навлекает неприятности на человека за то, что ему хватает дерзости говорить вещи, о коих ты смеешь лишь помышлять.

Лэндлесс ответил своему собеседнику таким же пристальным взглядом.

— Да, — тихо молвил он. — Тебе незачем меня бояться.

— Я вообще никого не боюсь, — последовал гордый ответ.

Уингрейс Порринджер наклонил свое длинное тело над пышным табачным растением и почти коснулся губами уха своего молодого собрата.

— Ты попытаешься бежать? — прошептал он.

Губы Лэндлесса тронула улыбка.

— Скорее всего, — сухо ответил он. После чего поглядел на длинные ряды растений с широкими зелеными листьями, на работающих мужчин, как черных, так и белых, лучшие из коих были всего лишь тупой деревенщиной, а худшие — отъявленными негодяями; перевел взгляд на их виднеющиеся вдалеке лачуги, затем на красивый белый господский дом, возвышающийся среди цветников и садов, и словно во сне со стороны увидел себя самого — человека, молодого годами, но старого из-за пережитых скорбей, униженного, отверженного, одинокого, лишенного друзей, видящего впереди лишь череду томительных лет, полных ежедневного, мертвящего душу тяжкого труда, общения с подонками и постыдного подчинения бичу. Бежать! Это слово так долго и неотступно звучало в его сердце и мозгу, что порой он боялся, как бы не выкрикнуть его вслух.

Уингрейс Порринджер покачал головой.

— Сбежать с виргинской плантации нелегко. У тех, кто охотится на беглецов, есть собаки, лошади, факелы и лодки. Они преследуют этих спасающихся воробышков, объединившись в отряды и призвав на помощь язычников. К тому же это грозный край, ибо здесь путь тебе преграждают широкие реки и дремучие леса, тебя захватывают трясины и крепко держат в своих когтях, пока не подоспеют жестокие сатрапы. А когда ты оказываешься пленен, тебя истязают и удваивают срок твоей неволи.

— И все же иным удавалось убежать.

— Да, но таких немного. К тому же те, кто смог убежать, нечасто остаются живы. Их проглатывает лес, и некоторое время спустя их черепа оказываются на склонах холмов, где с ними играют волки, либо их кости омывают глубокие воды рек, либо они превращаются в кучку пепла у подножия какого-нибудь индейского пыточного столба.

— А почему тогда пытался сбежать ты сам? — спросил Лэндлесс.

Порринджер искоса посмотрел на него.

— Я пытался это сделать, потому что был глупцом. Но теперь я поумнел. И знаю способ получше.

— Способ получше?

— Тише! — Магглтонианин оглянулся, затем прошептал: — Ты хочешь сегодня вечером пойти со мной?

— Пойти с тобой? Куда?

— К одному человеку, которого я знаю — и который дает хорошие советы.

— Это могут делать многие, друг.

— Верно, но они не указывают, как из их советов можно извлечь пользу, как делает тот, к кому тебя отведу я.

— Кто он?

— Кабальный работник, как и мы, — человек ученый и благочестивый, хотя он и не относится к числу учеников блаженного Людовика. А теперь слушай: когда взойдет луна, незаметно покинь свою хижину и приходи к расщепленной молнией сосне, что стоит на берету протоки. Там тебя будет ждать лодка, и в ней буду сидеть я. Мы поплывем к хижине того, о ком я веду речь. Он калека, и, зная, что он не может сбежать, безбожный и разгульный злодей, именующий себя нашим хозяином, дал невольнику лачугу, стоящую среди приливных болот, где тот занимается починкой рыбацких сетей. Пойдем к нему со мной. Вот увидишь, дело того стоит — но сейчас я больше ничего не могу тебе сказать.

— Если нас поймают…

— Тогда за нас ответят наши шкуры. Но Господь закроет глаза надсмотрщиков, дабы они ничего не увидели, и их уши, дабы они ничего не услышали, и мы благополучно воротимся до того, как рассветет. Ты придешь?

— Да, — отвечал Лэндлесс. — Приду.

Вскоре после полуночи двое подневольных работников тронулись в путь и, безмолвные и настороженные, поплыли по протоке, держась у самого берега. Лодка была так мала, что в ней едва хватало места для двух человек, к тому же из нее постоянно приходилось вычерпывать воду. Когда они отошли на полмили от невольничьих хижин, магглтонианин, который греб, направил нос лодки к противоположному берегу и затем в узкую речушку, петляющую среди приливных болот. Они вошли в нее, сделали поворот, и широкая грудь протоки, освещенная низкой багровой луной, скрылась из виду, будто ее и не было. Со всех сторон на ночном ветру шелестела высокая болотная трава — берега были черным-черны, и над этой чернотой всходила красная луна. Было время отлива. До влажной черной земли было так близко, что двое в лодке могли слышать, как по ней торопливо сбегают в воду крабы, и Порринджер ткнул веслом в большого карася "баранью голову", притаившегося рядом. Вода перед ними разбивалась на блестки, и по ней шла фосфоресцирующая рябь. Мимо пронесся потревоженный веслами косяк мелких рыбешек, выпрыгивающих из речушки и блистающих серебром. С глухим плеском в воду нырнула черепаха. Из зарослей травы доносились сонные крики куропаток, а один раз путь им преградила, словно призрак, большая белая цапля. Захлопав крыльями, она издала гневный крик и улетела прочь.

Они уже долго плыли по изгибающейся речушке, когда Порринджер тихо сказал:

— Теперь мы можем говорить, не опасаясь. Людей тут нет, разве что где-то бродит эта ведьма Марджери. Будь она проклята, будь прокляты те, кто дает ей пищу, кров и одежду и кто оставляет дары перед ее дверью, ибо в Писании сказано: "Ворожею не оставляй в живых".

— Есть ли на свете что-нибудь такое, что магглтонианин не станет проклинать? — спросил Лэндлесс.

— Есть, — самодовольно ответствовал его спутник. — Есть мы, соль земли. Нас тысяча или больше.

— А остальные обитатели подлунного мира суть нечестивцы, обреченные на погибель?

— Да, воистину так, "будут народы, как горящая известь, как срубленный терновник, будут сожжены в огне"[37].

— Тогда почему же ты имеешь дело со мной и с тем человеком, к которому мы плывем?

— Потому что сказано: "Приобретайте себе друзей богатством неправедным"[38], к тому же даже жар адского пламени имеет несколько разных степеней. Я бы не поместил тебя, имеющего некоторое представление об истине, а также индепендентов и людей пятого царства (что же до квакеров, то их наверняка ждет погибель) в "печь, разожженную в семь раз сильнее, нежели как обыкновенно разжигали ее"[39], ожидающую узколобых кровавых прелатистов, которые правят Англией, богохульствуют, устраивают дуэли на шпагах, рядятся в суетные наряды, отмечают дни поминовения своих святых и новолуния, и церковные праздники. Они суть "город торжествующий, живущий беспечно, говорящий в сердце своем: "Я, и нет иного, кроме меня". Придет день, и они будут сокрушены, "как сокрушают глиняный сосуд, разбивая его без пощады"[40], воистину, и свернутые, как сверток, будут заброшены, как мяч, в далекий край.

Они наткнулись на корягу, и лодка едва не перевернулась. Когда она выправилась и Лэндлесс тыквой-горлянкой вычерпал из нее воду, они молча продолжили путь. Лэндлессу не хотелось говорить. Он не знал, куда они плывут, не ведал, зачем, и это не очень-то его интересовало. Он намеревался бежать, как только восстановит силы, и никого не собирался посвящать в свои планы, в том числе и этого магглтонианина, чьи попытки побега закончились так катастрофично, и человека, "который дает хорошие советы". Что же до нынешней полночной экспедиции, то она была ему по большей части безразлична. Но это дало ему повод покинуть душную хижину, где он ворочался с боку на бок, слушая тяжелое дыхание своих соседей — каторжника-турка и деревенского паренька, — и насладиться покоем болот, омытых лунным светом и полных плеска воды.

Они свернули еще раз, и впереди показался тусклый свет, похожий на блуждающий огонек. Он казался близким, но речушка изгибалась, поворачивала обратно, петляла и утраивала путь.

Магглтонианин оперся на весло и повернулся к Лэндлессу.

— Вот и наша цель, — серьезно промолвил он. — Но прежде, чем зайти туда, мне надо сказать тебе кое-что, друг мой. Если, желая снискать милость нечестивых филистимлян, которые поставили себя над нами, ты расскажешь им что-то из того, что нынче услышишь там, то да испепелит Господь язык в твоем рту, да поразит он тебя слепотой, да ввергнет он тебя в геенну! А если этого не сделает Господь, то тебя сокрушу я, Уингрейс Порринджер.

— Избавь меня от своих выпадов, — холодно сказал Лэндлесс. — Я не предатель.

— Да, друг мой, — уже мягче ответил магглтонианин. — Я тоже считаю, что ты не способен на вероломство, иначе я не привез бы тебя сюда.

Порринджер направил нос лодки к берегу и ухватился за столб, полусгнивший и пропитанный водой. Лэндлесс кинул ему веревку, сделав на ней петлю, и вместе они привязали лодку, затем по жирной, сырой, сползающей земле поднялись на три фута и оказались на сухом грунте, до которого доходили только самые высокие приливы. Футах в пятидесяти от берега виднелась приземистая хижина, стоящая возле еще одного изгиба речушки. Перед хижиной к столбам было привязано еще несколько лодок, тихо трущихся друг о друга. В хижине не было окна, но через щели между бревнами просачивался красный свет.

Когда двое мужчин дошли до нее, магглтонианин особым образом постучал в массивную дверь, ударив по дереву четыре раза. Послышалось шарканье и Лэндлес-су показалось, что он слышит два голоса, которые оборвали свой разговор. Затем кто-то тихо произнес:

— Кто там?

— Меч Господа и Гидеона, — ответствовал магглтонианин.

Загремел открываемый засов, и дверь медленно отворилась внутрь.

— Входите, друзья, — молвил тихий голос. Лэндлесс, пригнув голову, переступил порог и увидел перед собой мужчину с высоким белым лбом и серьезным приятным лицом. Опираясь на палку и волоча одну ногу, он проковылял обратно к скамье с высокой спинкой, с которой встал, и так спокойно, словно он был тут один, принялся чинить порванную рыбацкую сеть. Кроме него и двоих вошедших в комнате никого не было видно.

В углубление в столе был вставлен сосновый факел, освещающий красным светом примитивную обстановку. Из мебели здесь имелись только стол, скамья, сундук и лежанка с соломенным тюфяком. Со стен и потолочных балок свисали сети, рваные или починенные. В одном углу большой кучей был свален грязноватый потрепанный парус, в другом лежала связка весел, а третий был целиком погружен во тьму. На земляном полу лежало несколько небольших бочонков, на которые обитатель хижины показал Лэндлессу и Порринджеру, чтобы те уселись на них.

Оставив Лэндлесса у двери, магглтонианин подтащил один из бочонков к скамье, сел на него, придвинул свое похожее на посмертную маску лицо к лицу починщика сетей, и они шепотом завели разговор. До Лэндлесса, который ожидал исхода этого ночного приключения довольно безучастно, время от времени долетали обрывки предложений. "Он не похож на преступника, но"… "Ты говоришь, что он из пуритан?" — "Нам нужна молодая кровь". Затем после долгого перешептывания: "По крайней мере, он не предатель".

Наконец магглтонианин встал и подошел к Лэндлессу.

— Мой друг поговорит с тобой один на один, — сказал он. — А я покараулю за дверью. — Он вышел и затворил за собою дверь.

Починщик сетей сделал Лэндлессу знак подойти.

— Не мог бы ты подойти поближе? — спросил он, говоря с культурным произношением и тоном, не лишенным повелительных ноток. — Как видишь, я хром и не могу передвигаться без боли.

Лэндлесс подошел к столу и сел, поставив локоть на столешницу и опершись на руку подбородком. Починщик сетей отложил свою работу, и они молча вгляделись друг в друга.

Лэндлесс видел перед собой мужчину средних лет, который был похож на ученого, но в прошлом мог быть солдатом; с худым истомленным лицом, выражающим приветливую просветленность, в которой сквозили сила и спокойная, беспощадная решимость. А взгляд починщика сетей был устремлен на молодого человека, прямого и гибкого, как индеец, с высоко поднятой головой и красивым лицом, на котором застыло выражение гордого терпения. На этом лице тоже была написана решимость, взор темных глаз выражал неустрашимость, рот был упрямо сжат — то было лицо человека, который много сделал и много страдал и который знал, что ему предстоит еще больше сделать и еще больше страдать.

— Мне сказали, — начал починщик сетей, — что на здешние плантации ты прибыл недавно.

— Меня привез сюда корабль, именуемый "В добрый путь", месяц назад.

— Ты прибыл сюда не как кабальный работник?

Лэндлесс покраснел.

— Нет.

— И не как мученик веры, ставший жертвою беззаконного и тиранического Акта о единоверии?

— Нет.

— И не как последователь Кромвеля?

— Нет.

Починщик сетей тихо постучал по столу своими тонкими белыми пальцами. Лэндлесс холодно промолвил:

— Это праздные вопросы. Человек, который привез меня сюда, сказал вам, что я каторжник.

Его собеседник пристально посмотрел на него.

— Мне доводилось выслушивать каторжников. Почему ты не заявляешь о своей невиновности?

— А кто бы мне поверил?

Последовало молчание. Лэндлесс поглядел в глаза починщика сетей, большие, лучистые, ласковые и читающие его, словно открытую книгу.

— Я тебе поверю, — ответил починщик сетей.

— Тогда клянусь Богом, — торжественно сказал Лэндлесс, — что я не совершал того, за что был осужден. И Он свидетель, что я благодарен вам за доверие, сэр. Более на моем пути не встретился никто…

— Я знаю, мой мальчик, я знаю! Как это произошло?

— Я сражался за Республику. Мой отец погиб, мои родные были лишены прав состояния, и у меня имелся могущественный враг. Я стал жертвой стечения обстоятельств, и судил меня судья неправедный — сам Уильям Мортон.

— Хм! Странно, что тебя отправили на плантации, а не на Тайберн. Как тебя зовут?

— Годфри Лэндлесс.

— Лэндлесс? Когда-то я знал — и любил — Уорхема Лэндлесса — он был храбрый солдат, благородный дворянин и истинный христианин. Он пал в битве при Вустере.

— Это был мой отец.

Починщик сетей прикрыл глаза рукою.

— Чудны пути твои, Господи! — тихо молвил он, затем уже громче добавил: — Воистину, мой мальчик, видя тебя здесь, я испытываю не только печаль. Твой отец был мудр, терпелив, дальновиден, решителен и храбр, и думаю, ты унаследовал его дух.

— Я рад, что вы знали моего отца, — просто сказал Лэндлесс.

После долгого молчания, во время коего оба собеседника вспоминали минувшие дни, починщик сетей заговорил опять.

— У тебя нет причин питать расположение к нынешним властям?

— Нет, — твердо ответил Лэндлесс.

— Ты отстаивал Республику по велению своего сердца?

— Да.

— Ты хочешь бежать из неволи?

— Да.

Починщик сетей достал из-за пазухи небольшую потертую книгу.

— Готов ли ты поклясться на этой книге, что ты никогда не расскажешь того, что сейчас скажу тебе я, никому, кроме тех людей, которых назову тебя я сам? Что до меня, то мне было бы довольно и твоего слова, поскольку мы с тобою оба дворяне, но на кону стоит не только моя жизнь.

Лэндлесс коснулся книги губами.

— Клянусь, — молвил он.

Его собеседник придвинул к нему свое безмятежное белое лицо.

— Что бы ты был готов отдать, — торжественно вопросил он, — ради торжества того дела, за которое погиб твой отец?

— Мою жизнь, — отвечал Лэндлесс.

— Готов ли ты отдать ее и теперь?

— Такому дару была бы грош цена, — с горечью ответствовал Лэндлесс. — Да, я бы отдал ее, но наше дело мертво.

Починщик сетей покачал головой.

— Дело праведников не умирает, — сказал он и, помолчав, добавил. — Ты не из числа покорных рабов. Тебя не оставляет мысль о побеге.

— Да, я непременно сбегу, — медленно проговорил Лэндлесс. — И, если они догонят меня, не дамся живым.

Губы починщика сетей тронула грустная улыбка.

— Они догонят тебя, можешь не сомневаться. — Он еще больше подался вперед и коснулся Лэндлесса рукой. — А что, если я укажу тебе путь получше? — прошептал он.

— Какой путь?

— Тот, который принесет свободу и тебе, и твоим угнетенным братьям. Тот, на котором мы поднимем знамя Республики и сбросим иго Стюарта.

Лэндлесс воззрился на своего собеседника.

— С одной стороны убогая хижина, — сказал он, — затерянная среди глухих виргинских приливных болот, и двое рабов, один из коих калека, а другой каторжник, а с другой — Карл Стюарт на своем троне в Уайтхолле. Право же, друг мой, это безотрадное место повредило ваш рассудок.

Починщик сетей улыбнулся.

— Мой рассудок здрав, — возразил он, — так же здрав, как в тот день, когда я отдал свой голос за то, чтобы предать смерти отца молодого короля, ибо такова была печальная необходимость. И я не собираюсь потрясать Англию — я говорю о Виргинии.

— О Виргинии?

— Да, об этом прекрасном крае, о цветущем саду, о новой земле, в которой взойдут семена могучей нации, оплота справедливости и простого права, мудрой, воздержанной и храброй, в которой родится просвещенный народ, воистину служащий Богу, служащий без рабского следования обрядам, как это делают прелатисты и паписты, и без непотребного панибратства индепендентов. Народ, верный своим правителям, но пользующийся своим богоданным правом избирать тех, кто должен им править, народ, среди коего свобода будет ходить с открытым лицом и коему вновь явится Астрея[41], такой же свободный, как тот орел, которого я видел нынче утром и который взлетал все выше и выше, сильный и гордый, радуясь тому, что он поднимается в небеса.

— Вы говорите о демократической республике, — сухо сказал Лэндлесс.

— А почему бы и нет? — ответил починщик сетей, глядя на него горящими невидящими глазами. Мы мечтали о демократической республике десять лет назад: я, Вейн, Сидни, Мартен и многие другие, — но Оливер грубо пробудил нас от этих сладких снов. Тогда это происходило на берегах Темзы, и речь шла об Англии. Ныне же я мечтаю вновь, на берегах Чесапикского залива, и речь идет о Виргинии. Ты улыбаешься!

— А вы учли… я не знаю вашего имени сэр.

— Меня зовут Роберт Годвин.

— А учли ли вы, мастер Годвин, что виргинцы вовсе не желают, чтобы их земля стала демократической республикой, что они куда большие роялисты и прелатисты, чем их собратья в Англии, что в своей невероятной преданности королю они готовы переиродить Ирода?[42]

— Это верно лишь в отношении того класса, с коим тебе довелось общаться — в отношении хозяев плантаций и рабов. Но среди простых людей царит сильное недовольство, как и среди нонконформистов: пресвитериан, индепендентов, баптистов и даже среди квакеров, хотя они и утверждают, что не признают насилия. Для всех них Карл Стюарт суть тот самый фараон, сердце коего Бог ожесточил, а Уильям Беркли суть надсмотрщик, которого он поставил над народом.

— А как насчет остальных?

— Среди мелкого дворянства есть такие, кто был сторонником Республики и кто стонет и ропщет из-за потери должностей и немилости властей.

— И все они желают учреждения демократической республики?

— Они желают свержения роялистов и Уильяма Беркли. А затем придет черед республики.

— А когда эта горстка дворян-пуритан, несколько сотен нонконформистов и здешняя чернь осуществят этот проект, узурпировав власть, свергнув короля или его губернатора, что одно и то же — из устья Темзы явится пара королевских фрегатов, и их пушки разнесут вашу едва народившуюся республику в пыль.

— Не думаю. То есть фрегаты, разумеется, явятся, это несомненно, но что до исхода их прибытия в Виргинию, то, на мой взгляд, он будет иным. Они не застанут нас врасплох, как это в пятьдесят втором году случилось с Уильямом Беркли, когда военные корабли сюда прислала Английская республика. К тому же из-за острого недостатка в деньгах и угрозы войны с Голландией Карл Стюарт не сможет послать против нас неограниченное количество фрегатов. Более того, если Виргиния восстанет, ее примеру последует и пуританская Новая Англия, а на ее стороне выступят голландцы из Нового Амстердама[43].

— У вас богатая фантазия, — не без насмешки молвил Лэндлесс. — Полагаю, этот заговор вы замышляете вкупе с теми господами, о которых вы говорите?

— Нет, — ответил мастер Годвин с чуть заметной запинкой. — Нет, таких людей немного, и они разобщены. Более того, они могут замышлять заговоры в своей собственной среде, но никогда — вкупе с кабальным невольником.

— Стало быть, вы ведете дела с нонконформистами?

— Нонконформисты запуганы и даже помыслить не могут, что день избавления близок.

Лэндлесс засмеялся.

— Не хотите ли вы сказать, что вы и я — ибо вы, вероятно, рассчитываете на мое содействие — должны осуществить нечто вроде нашей собственной Прайдовой чистки?[44] Что мы должны изгнать и королевского губернатора, и членов верхней и нижней палат законодательной ассамблеи, и виргинское ополчение, что нам надлежит сбросить в залив и сэра Уильяма Беркли, и полковника Верни, и всех сверкающих золотыми галунами плантаторов, которые на днях обедали с ним?

И захватить колонию, как пираты захватывают корабль и, подняв над ней наш флаг — костыль и цепь с ядром на черном фоне, — провозгласить демократическую республику?

— Мы не одни.

— Ах да! Я совсем позабыл про нашего достопочтенного магглтонианина.

— Он всего лишь один из многих, — возразил починщик сетей.

Лэндлесс подался вперед с блеском в глазах.

— Договаривайте! — сказал он. — Что может разбить наши цепи?

Починщик сетей также подался вперед, так что его дыхание слилось с дыханием молодого человека.

— Восстание рабов, — ответил он.

— Восстание рабов?

Лэндлесс отшатнулся и задел плечом факел, который упал на пол. Его пламя погасло, и от него остался только светящийся красный конец.

— Я возьму другой, — сказал починщик сетей и проковылял в тот угол, где темнела самая густая тень. Лэндлесс, оставшийся в потемках, услыхал чуть слышное бормотание, как будто мастер Годвин разговаривал сам с собой. На то, чтобы отыскать новый факел, ушло какое-то время, но в конце концов Годвин воротился, неся его, и запалил его от тлеющего огня.

Лэндлесс поднялся со своего бочонка и принялся ходить взад и вперед. Его пульс неистовствовал, кончики пальцев словно покалывали иголки, он был так ошеломлен, что ему чудилось, будто хижина расширяется, превращается в пещеру, безграничную, бездонную, полную жутких потаенных мест и странных тусклых огней. А починщик сетей стал для него далекой-далекой фигурой, похожей на сфинкса.

Годвин молча смотрел на него. Он хорошо знал человеческую природу и ясно видел, что творится в сознании и сердце этого молодого человека, возбужденно ходящего взад и вперед. Сам он был философом и воспринимал свои оковы спокойно, но он также догадывался, что железо этих оков глубоко въелось в душу того, кто был сейчас перед ним. Дюжие крестьяне, ставшие кабальными работниками, которым надлежало отработать лишь несколько коротких лет, но которые были лучше накормлены и лучше одеты, чем их собратья в Англии, все же не находили жизнь на виргинской плантации ни легкой, ни приятной; лицам, осужденным по политическим и религиозным мотивам, их существование нравилось еще меньше, а немногочисленные осужденные уголовники считали свое наказание чересчур суровым. Этому же человеку его нынешняя жизнь казалась медленной пыткой, сокрушающей его тело непосильным трудом и раздавливающей его душу беспросветным унижением. Его ни на минуту не покидала мысль о побеге. Но тем, кто бежит в здешние дремучие леса, где текут широкие реки, редко удается уйти и остаться в живых. Из сотни беглецов девяносто девять терпят неудачу и оказываются в еще худшем положении, нежели то, в котором они находились до побега.

Лэндлесс быстро подошел к столу и оперся на него.

— Видит Бог, — молвил он, — я человек отчаянный! Если мой побег не увенчается успехом, лишь Его слово будет стоять между мною и пучиною здешних вод. Я далеко не святой. Я ненавижу своих врагов. Верните мне мою шпагу, поставьте меня против них, и я прорублю себе путь к свободе или умру… Это был бы честный бой, народное восстание против гнета, и пусть угнетатели делают, что хотят, я их не боюсь. Это было бы благородным выступлением за безнадежное дело… Но бунт рабов, полночная резня… Я слыхал рассказы о таких бунтах в Вест-Индии. Убийства и грабежи, пламя, полыхающее в ночи, плантаторы, зарезанные на порогах своих домов, крики терзаемых женщин, дети, которых бросают в огонь — иными словами, вакханалия кровавых зверств.

— Тут не Вест-Индия, — спокойно сказал Годвин. — Тут восстание не выльется в дьявольскую жестокость. Сядь и выслушай меня. Здесь, в Виргинии, в неправосудном рабстве содержатся около четырехсот сторонников Английской республики, каждый из коих у нас на родине был не последним человеком. Среди них есть много железнобоких. Каждый из них сам по себе суть немалая сила — хладнокровная, несгибаемая, неустрашимая — и готовая на все. К ним примкнут многочисленные жертвы Акта о единоверии, благочестивые мужи, полные рвения. Ради своей свободы они пойдут на многое; ради своей веры они будут сражаться до последней капли крови.

— Наверняка они все фанатики, как наш приятель магглтонианин, — заметил Лэндлесс.

— Возможно, и так, но этот твой фанатик суть самая грозная и действенная боевая машина из всех, которые изобрел человек. Неужто ты не понимаешь, что, объединившись, эти две силы составят такое могучее войско, что против него не устоит никакое ополчение, никакие отряды, которые соберут плантаторы?

— Но эти люди разобщены, разбросаны по землям колонии.

— Да, но их можно объединить. И, чтобы победить, они, поскольку на каждой отдельной плантации их немного, должны в день восстания повести за собой кабальных работников и рабов. Тогда они одолеют хозяев плантаций и их надсмотрщиков и, собравшись воедино, станут такой силой, которая подавит любое сопротивление. Мы всего лишь сделаем то, что Кромвель собирался сделать в Виргинии десять лет назад. Тебе известно, какие инструкции были даны парламентом четырем комиссарам, посланным сюда?

— Им надлежало призвать колонию покориться Республике. Если колония изъявит покорность, то так тому и быть, если же нет, то они должны были объявить войну и призвать кабальных работников поднять восстание против своих хозяев и таким образом купить себе свободу.

— Вот именно. Беркли покорился, и восстания не произошло. На сей же раз ультиматума о сдаче не будет, но восстание начнется, и оно будет великим. Главным образом поднимутся кромвелианцы, дабы отомстить за учиненные против них многочисленные и вопиющие несправедливости, но вместе с ними восстанут также кабальные работники и рабы, и под знамена Республики, под коими выступят они все, стекутся и все нонконформисты. А затем, когда успех нашего дела будет обеспечен, к нам присоединятся и добавят нам веса и респектабельности те представители привилегированных классов (а их немало), которые в глубине души тоскуют по славным временам Республики, однако доселе не решались открыто действовать, чтобы попытаться их воротить.

— А что роялисты?

— Если они окажут нам сопротивление, то кровь их будет на них. Но мы не допустим резни. Если они покорятся, то им не причинят вреда, как и десять лет назад. Здесь достаточно земли для всех.

— А кабальные работники и рабы?

— Те из них, которые присоединятся к нам, будут освобождены.

— И подготовка к этому восстанию уже идет?

— Давай назовем его революцией. Да, подготовка к нему уже идет, если говорить о кромвелианцах. Но мы еще только начинаем прощупывать кабальных работников и рабов.

— А какую роль во всем этом играете вы?

— Я руковожу теми, кто сражался на стороне Кромвеля — за неимением командиров получше.

— Стало быть, вы почитаете себя способным удержать все эти разношерстные силы в узде — и противников короля, жаждущих мести, и религиозных фанатиков, и свирепых негров, и мулатов (которые, как говорят, сущие дьяволы), и уголовников, приговоренных к каторге, — сказав им: "Вот черта, за которую вы не должны заходить"? Вы собираетесь вызвать демона, который может обратиться против вас и растерзать вас самих.

Годвин прикрыл глаза рукой.

— Да, — с жаром сказал он. — Я знаю, что это отчаянный риск, но ставки в этой игре высоки! Я верю в себя. Под моим началом находятся четыре сотни храбрых и знающих офицеров, мужей, которые для меня суть то же, чем железнобокие были для Кромвеля, но у меня нет никого… — Он протянул руку, тонкую и белую, как у женщины, и положил ее на смуглую руку Лэндлесса, лежащую на столе. — У меня нет никого на этой плантации, кому я мог бы безоговорочно доверять. Здесь мало тех, кто сражался на стороне Республики, и все они такие же, как Уингрейс Порринджер, в котором религиозное рвение полностью вытеснило благоразумие и осторожность. Мой мальчик, мне нужен помощник. Я был с тобою откровенен, я открыл тебе свое сердце, и знаешь, почему? Потому что я, будучи дворянином, вижу в тебе такого же благородного дворянина, потому что твоему слову я поверю скорее, нежели всем клятвам кабальных работников, потому что у тебя есть и храбрость, и ум, потому что — словом, потому, что я мог бы любить тебя так же, как когда-то любил твоего отца. Ты пал жертвой великих несправедливостей, и мы вместе исправим их. Будь моим помощником, моим заместителем, моим конфидентом! Вложи свою руку в мою и скажи: "Я с тобой, Роберт Годвин, телом и душой!"

— Сказать это было бы легко, — хрипло промолвил Лэндлесс, — ибо за те два года, что я гнил в тюрьме, за все те недели омерзительного рабства, которые я провел в Виргинии, один только вы посмотрели на меня по-доброму, один только вы сказали, что верите мне… Но то, что вы замышляете, чревато страшными бедами. Если все выйдет так, как ожидаете вы — что ж, хорошо, но, если нет, то в Виргинии воцарится ад. Мне надобно время, чтобы подумать, чтобы все взвесить, чтобы решить…

Дверь бесшумно приотворилась внутрь, и в щели показалась бледная мертвенная физиономия мастера Уингрейса Порринджера с огромной красной буквой на щеке.

— По речушке плывут три лодки, — сообщил он. — Две идут со стороны протоки и одна — со стороны материка.

Годвин кивнул.

— Нынче ночью у меня назначена встреча с нашими людьми с этой и двух соседних плантаций. Ты останешься здесь и увидишь и выслушаешь их. Но ничего не говори, молчи, ибо они не должны знать, что ты еще не полностью отдался нашему делу, хотя я уверен, что ты присоединишься к нам.

— Они кромвелианцы?

— Да, все, кроме двух или трех.

— Я заручился поддержкой того мулата, — перебил Годвина магглтонианин.

— Хорошо, — ответил Годвин. — Я рассудил, что будет правильно пригласить сюда нынче одного представителя рабов. Эти мулаты — сущие дьяволы, но они умеют составлять заговоры и держать язык за зубами. Однако я не стал бы особенно доверять ни ему самому, ни таким, как он.

Раздался особый стук в дверь — те же четыре удара — и Порринджер спросил: "Кто там?" — Снаружи послышался ответ: "Меч Господа и Гидеона". Дверь распахнулась, и в хижину вошли двое мужчин с мрачными и решительными лицами. У обоих были волосы с проседью, и у одного на лбу была выжжена та же самая буква, что и на щеке магглтонианина. Опять послышался особый стук в дверь и последовал тот же отзыв, дверь отворилась снова, впустив юношу с бледным аскетическим лицом, горящими глазами и двумя красными пятнами на щеках, который заметно сутулился и то и дело кашлял. За ним вошел еще один угрюмый кромвелианец, затем последовали двое широколицых крестьян и самодовольного вида малый, похожий на мелкого лавочника. Некоторое время спустя к ним присоединились еще двое кромвелианцев, суровых и невозмутимых.

Последним явился мулат со светло-янтарной кожей и золотыми серьгами в ушах, а следом за ним вошел длинноносый каторжник с дергающимся ртом, в обществе которого Лэндлесс пересек Атлантический океан. Его звали Трейл, и Лэндлесс, знающий его как отъявленного негодяя, вздрогнул, увидев его здесь.

Его здесь явно не ожидали — Годвин нахмурился и резко повернулся к мулату.

— Кто позволил тебе привести сюда этого малого? — сурово спросил он.

Мулат не растерялся.

— Почтенные сеньоры, — елейно проговорил он, обращаясь ко всей компании, — сеньор Трейл — хороший человек, я смог убедиться в этом сам. Много лет назад мы знали друг друга в Сан-Доминго, где мы оба были рабами у одного мерзкого идальго из Севильи. С помощью Святого Иакова и Матери Божьей мы убили его и сумели бежать. Теперь по прошествии всех этих лет мы с ним встретились здесь, также находясь в неволе. Я отвечаю за моего друга, как за самого себя, Луиса Себастьяна, вашего покорного и преданного слуги, досточтимые сеньоры.

Республиканец с клеймом на лбу что-то пробормотал, однако разобрать можно было только несколько слов: "вавилонская блудница"[45] и "папистский полукровка". А мужчина с самодовольным лицом вскричал:

— Трейл — подделыватель документов и вор! Я помню, как его дело слушалось в уголовном суде Бейли, это было за неделю до того, как я поступил на службу к майору Кэррингтону в качестве держателя его лавки.

Эта речь произвела переполох, двое из собравшихся вскочили со своих мест. Мулат злобно огляделся.

— У моего друга были неприятности, это правда, — все так же елейно продолжил он. — Но это не значит, что из него получится плохой заговорщик. К тому же почему, почтенные сеньоры, вы проводите различие между ним и другим каторжником, которого я вижу среди вас? Матерь Божья, они же находятся в одной лодке. — Он вперил взгляд в Лэндлесса, и его толстые губы искривились в свирепой улыбке.

Лэндлесс привстал, но Годвин удержал его, положив руку на его предплечье. — Молчи, — тихо молвил он, — и позволь мне уладить это дело.

Лэндлесс подчинился, и починщик сетей повернулся к собравшимся, которые теперь были мрачнее тучи.

— Друзья, — спокойно и внушительно сказал он, — полагаю, вы знаете меня, Роберта Годвина, достаточно хорошо, чтобы понимать, что, занимаясь этим великим делом, я не предпринимаю ничего без веских причин. И у меня есть веские причины желать ввести в наш круг этого молодого человека — и даже дать ему место среди тех, кто стоит во главе нашего предприятия. Он один из нас — он сражался в битве при Вустере. И я верю, что он невиновен и был обвинен и заключен несправедливо и незаслуженно отправлен на плантации — ибо я никогда не поверю в то, что сын Уорхема Лэндлесса мог совершить что-то дурное.

По хижине пробежал удивленный ропот, и один из кромвелианцев вскочил на ноги и вскричал:

— Уорхем Лэндлесс был моим полковником! И я готов следовать за его сыном, будь он каторжником хоть десять раз.

Годвин подождал, когда гул голосов затихнет, затем спокойно продолжил:

— Что же до того малого, которого привел с собой Луис Себастьян, то мне о нем ничего не известно. Но это неважно. Рано или поздно мы должны привлечь к нашему делу таких, как он, — так что можно начать и с него. Он будет нам верен ради своей же пользы.

Хмурые лица собравшихся мало-помалу прояснились. Только юноша с чахоточным румянцем на щеках вскричал:

— Возненавидел я сборище злонамеренных и с нечестивыми не сяду![46] — и, поднявшись, подался в сторону двери.

Уингрейс Порринджер удержал его и посадил опять, чуть слышно пробормотав:

— Чтоб тебе пусто было, глупец! Разве не бреет Господь бритвою нанятою? Когда эти уголовники сделают свое дело, они будут сокрушены и извержены будут во тьму внешнюю[47], а дотоле молчи.

Теперь собравшиеся приступили к делам. Трейл принес клятву, сделав это не без угодливых речей и праздных заверений. Кромвелианец, держащий в руке маленькую потертую Библию, повернулся было к Лэндлессу, но Годвин тихо сказал:

— Я уже принял у него клятву, — после чего положил книгу обратно к себе за пазуху.

У каждого заговорщика имелся свой собственный отчет. Лэндлесс со вниманием и все возрастающим изумлением выслушивал длинные перечни плантаций с упоминанием количеств имеющихся на них кабальных работников и черных рабов; вести, пришедшие из дальних поместий, находящихся на берегах рек Раппаханнок и Паманки, а также на противоположном берегу залива в Аккомаке; сообщения о тайных арсеналах, мало-помалу наполняющихся примитивным оружием; упоминания о благожелательно настроенных моряках, ходящих на судах, которые, по всей вероятности, будут стоять в гавани в ближайшие два месяца — детали опасного и разветвленного заговора.

Приверженцы Республики говорили о том дне, когда эта мина будет взорвана, как о великом дне Господнем, когда исполнится Его предначертание, о дне, когда Бог прострет свою десницу и поразит сторонников короля, когда Израиль будет выведен из земли фараона. Кромвелианец с клеймом на лбу обращался к Годвину так, будто тот был новым Моисеем. Их суровые и жесткие лица смягчились, глаза сияли, дыхание было учащено. Один раз юноша, не желавший иметь дела с нечестивыми, истерически зарыдал. Двое крестьян по большей части помалкивали, но, вероятно, также думали, и притом немало. Для них день Господень был тем днем, когда они получат в собственность наделы земли. Лавочник с самодовольным лицом время от времени пытался встрять в разговор, но республиканцы всякий раз отметали его в сторону с помощью потоков библейских цитат. Только что принятый в ряды заговорщиков Трейл скромно молчал, но его хитрые бегающие зеленоватые глазки подмечали все. А Луис Себастьян сидел неподвижный, словно притаившийся тигр.

Годвин выслушал всех молча. Только когда последний из прибывших закончил свою речь, он наконец заговорил, одобряя, внося предложения, направляя, искусно придавая законченную форму разрозненной, несвязной массе сведений и суждений. Остальные слушали его, затаив дыхание, и по временам угрюмо кивали. Один раз во время его речи заклейменный кромвелианец вскричал:

— Если бы те пуритане из числа дворян, о коих ты толкуешь, препоясали чресла, как подобает мужам, и вышли на бой, как быстро было бы сделано Божье дело! Они суть трутни, обитающие в улье, они рассчитывают на мед, но не участвуют в трудах.

— Верно, — согласился Годвин, — но у них имеются земли, имущество и репутация, которые они могут потерять. Нам же нечего терять — хуже нам уже не будет.

— Если бы этот Кэррингтон, который ни холоден, ни горяч… — начал приверженец Республики с клеймом на лбу, но Годвин оборвал его:

— Это не относится к делу. Майор Кэррингтон благочестивый человек, который, хотя и втайне, сделал немало добрых дел для нас, узников веры. Будем же довольствоваться и этим.

Затем продолжил:

— Уже поздно, друзья, и я совсем не хочу, чтобы кого-то из вас раскрыли. Следующая наша встреча состоится ровно через неделю. Отзывом будет "Долина Иосафата".

Заговорщики разошлись, уходя по двое и по трое, и молча уплыли на украденных лодках, скользя между стенами колышущейся травы. Наконец к двери подошли Трейл и Луис Себастьян, но Годвин сделал им знак задержаться.

— Подождите, — молвил он. — Мне надо вам кое-что сказать. Конечно же, я вам не доверяю, и это вполне естественно. А вы не доверяете мне. Я был бы рад обойтись без помощи таких, как вы, если бы мог, но я не могу. И вы были бы рады обойтись без моей помощи, если бы могли, но вы не можете. Если вы предадите меня, то, сколько бы вам за это ни заплатили, вы все равно не получите такой свободы, которую желали бы обрести. Мы вынуждены работать вместе, хотя мы и неравны. Я ясно выражаюсь?

— Вполне, сеньор, — отвечал Луис Себастьян.

— Будь я проклят, да вам палец в рот не клади! — сказал Трейл.

Годвин улыбнулся:

— Достаточно, мы с вами поняли друг друга. Доброй ночи.

Мулат и уголовник тоже вышли, и Годвин сказал магглтонианину:

— Друг Порринджер, этот починенный парус надо погрузить на привязанную перед хижиной большую лодку до того, как Хейнс приплывет за ним поутру. Не мог бы ты отнести его туда? И, если ты подождешь там, вскоре к тебе присоединится этот молодой человек.

Магглтонианин кивнул, поднял потрепанный парус с пола, положил его себе на голову и вышел вон. Починщик сетей повернулся к Лэндлессу.

— Итак, что ты думаешь? — спросил он.

— Я думаю, — молвил Лэндлесс, повысив голос, — что господин, стоящий в темном углу, устал ждать.

Последовала гробовая тишина. Затем от потемок в углу отделилась тень, вышла на свет факела и превратилась в статного мужчину, по-видимому, находящегося во цвете лет, в зеленом суконном плаще для верховой езды и маской на лице. Свою касторовую шляпу он надвинул на самые глаза, а нижнюю часть лица закрывал плащом. Положив другую руку без перчатки на стол, он пристально посмотрел на Лэндлесса.

— У вас зоркие глаза, — сказал он наконец, говоря нарочито приглушенно.

— Ночь сегодня выдалась жаркая, — с улыбкой заметил Лэндлесс. — Майору Кэррингтону было бы удобнее, если бы он снял свой плотный плащ.

Мужчина отпрянул.

— Вы знаете меня! — изумленно воскликнул он.

— Мне известны как герб Кэррингтонов, так и их девиз. Тепах et Fidelis[48], не так ли? Вам следует снимать свой перстень с печаткой, когда вы плетете заговоры.

Главный землемер Виргинии сбросил с себя плащ и, бросившись вперед, схватил Лэндлесса за плечи.

— Ах ты, пес! — прошипел он сквозь зубы. — Если ты посмеешь выдать меня, я велю тебя запороть!

Лэндлесс вырвался из его хватки.

— Я не предатель, — холодно обронил он.

Кэррингтон взял себя в руки.

— Хорошо, хорошо, — промолвил он, все так же учащенно дыша. — Я вам верю. Я слышал все, о чем здесь говорилось нынче ночью, и я вам верю. Вы же дворянин.

— Если бы при мне была моя шпага, я был бы рад предоставить майору Кэррингтону соответствующее доказательство.

Кэррингтон улыбнулся.

— Полно, полно. Я погорячился, но клянусь Небом, вы заставили меня вздрогнуть. Я прошу у вас прощения.

Лэндлесс поклонился, и в разговор вмешался починщик сетей.

— Простите, что я так долго продержал вас в таком неудобном положении, майор Кэррингтон. Но появление магглтонианина прежде того времени, когда я его ожидал, вкупе с вашим желанием сохранить все в секрете не оставили мне иного выбора.

— Осмелюсь предположить, друг Годвин, что вы бы не стали жалеть, если бы этот молодой человек объявил о своем открытии в присутствии всего конклава, — сказал Кэррингтон, устремив на Годвина испытующий взгляд.

Впалые щеки Годвина покраснели, но ответ его был невозмутим.

— Истина, разумеется, состоит в том, что я был бы рад, если бы майор Кэррингтон бесповоротно включился в наше дело. Но пусть он, справедливости ради, поверит, что, даже если бы я движением пальца мог вовлечь его в наше предприятие, без его позволения я бы этого не сделал.

— Воистину так! — воскликнул Кэррингтон, затем повернулся к Лэндлессу и с жесткой улыбкой продолжил: — Вы должны понять, молодой человек, что Майлс Кэррингтон никогда не участвовал и не будет участвовать в собраниях, во время которых кабальные работники плетут заговоры против общественного спокойствия и порядка. А если Майлс Кэррингтон и посещает Роберта Годвина, работника полковника Верни, то делает он это лишь для того, чтобы поручить ему (с дозволения его господина) починку сетей, либо затем, чтобы скоротать время, читая Платона, поскольку в Англии Роберт Годвин был выдающимся ученым.

— Разумеется, — также с улыбкой ответствовал Лэндлесс. — В настоящее время майор Кэррингтон и мастер Годвин весьма интересуются красивой, но праздной идеей республики, в которой будут править философы, опорой которой станут воины и где ни один грек не обратит в рабство другого грека, а только варваров из внешних земель — что очень красиво на бумаге — но они оба согласны, что будь это осуществлено, это перевернуло бы мир вверх дном.

— Вот именно, — с улыбкой согласился Кэррингтон.

— Тебе лучше идти, мой мальчик, — вставил Годвин. — Вудсон встает рано, и нельзя допустить, чтобы он заметил, что ты болтаешься без дела… Ты подумаешь над тем, что ты слышал здесь сейчас, и явишься ко мне опять, как только тебе представится такая возможность?

— Да, — медленно проговорил Лэндлесс. — Я приду, но я не стану давать вам обещаний.

Он нашел Порринджера в их лодке, где тот терпеливо ожидал его. Они отчалили и на веслах поплыли обратно в предрассветной тишине. Была высшая точка прилива, черные берега исчезли под водой, и трава вздыхала и шептала вровень с бортами лодки. Когда они наконец доплыли до более широких вод протоки, звезды уже начали бледнеть, а на востоке виднелся чуть заметный бледно-розовый свет. На земле и воде лежал серебристый туман, и в его пелене они смогли незаметно добраться до своих хижин.

Между тем двое мужчин, оставшись в хижине на болоте один на один, посмотрели друг другу в лицо.

— Вы уверены, что ему можно доверять? — спросил Кэррингтон.

— За сына его отца я готов поручиться своей жизнью.

— А что насчет этих его моральных принципов? Право же, это необычное сочетание — каторжник и моральные принципы! Вы сможете избавить его от этих колебаний?

Годвин улыбнулся, и улыбка коснулась его мудрых грустных глаз.

— От них его избавит время, — тихо сказал он. — Здешняя жизнь нова для него. Пусть же он в полной мере вкусит ее горечь. Это перевесит его… принципы и колебания. Пока у него еще нет личных обид. Подождите, когда он навлечет на себя гнев Вудсона или своего хозяина. Когда это произойдет, и он поплатится за то, что рассердил их, он будет наш. Мы подождем.

Дивные звуки песни лились, становясь все выше и выше, наполняя полный истомы воздух и заглушая трели пересмешников. Патриция, срывая и укладывая в передник летние цветы, самозабвенно распевала, находясь мыслями далеко-далеко на театрализованном празднике в Уайтхолле, который в красках описал ей сладкоречивый придворный и ее кузен — сэр Чарльз Кэрью.

Не переставая петь, она поднялась по ступенькам террасы и вошла в широкий прохладный вестибюль. Её красота была томной, согретой солнцем — на ее щеках играл нежный румянец, большие глаза мечтательно сияли, на висках трепетали влажные золотистые завитки. Сбросив шляпу, она распустила и сняла тонкую батистовую косынку, завязанную на разгоряченной молодой шее; затем, все так же держа в руках охапку цветов, открыла щеколду на двери святая святых — комнаты полковника Верни — вошла и оказалась лицом к лицу с каторжником, Годфри Лэндлессом, который сидел за заваленным бумагами столом и что-то писал.

Она резко вздрогнула, груда цветов упала на пол, и лепестки роз и маков смялись. Лэндлесс встал из-за стола, подошел к Патриции и, опустившись на колени, поднял цветы и, не говоря ни слова, отдал их ей.

— Благодарю вас, — холодно молвила она. — Я думала, что найду здесь моего отца.

— Полковник Верни находится в соседней комнате, сударыня.

Патриция гордо, точно принцесса, прошествовала к двери, ведущей в гостиную, а Лэндлесс воротился к своей работе.

Полковник Верни, стоящий на коленях возле украшенного богатой резьбой сундука, в котором хранилась его библиотека, поднял взгляд от двух десятков книг и увидел, как его дочь выбросила из открытого окна на землю ворох ярких цветов.

— Дорогая, — спросил он, — что случилось?

— Папа, — сказала она, подойдя к нему и глядя на него с досадою на лице, — ты обещал мне, что больше не будешь брать каторжников на работу в дом.

— Верно, дорогая, обещал, — ответствовал ее отец, удобно усевшись на толстый том "Странствий" Сэмюэля Перчеса. — И я собирался сдержать свое слово, но так уж получилось. Через день после того, как ты уехала в Роузмид вместе с Бетти Кэррингтон, молодой Шоу заболел лихорадкой, и мне пришлось отправить его к матушке. Хворь у него приключилась в самый неудачный момент, ибо мои пальцы как раз в это время опять скрутила подагра, а я так хотел разочаровать Уильяма Беркли, который поспорил на тысячу фунтов табаку, что мой "Доклад о вреде, причиняемом Актами о мореплавании и торговле колонии Его Величества Виргинии" не будет готов до отплытия корабля "В добрый путь". И я велел Вудсону подыскать мне среди работников кого-нибудь, кто умел бы писать. Он привел ко мне этого малого, и честное слово, он лучше, чем молодой Шоу. Он не задает вопросов, и он очень знающий латинист. Доклад будет закончен сегодня, вот только мне надо найти подходящую цитату, чтобы завершить его. И тогда этот малый будет отправлен обратно на табачные поля, и его присутствие в доме более не будет тебе докучать. А теперь поцелуй меня, дружок, и иди, ибо я занят государственными делами.

Оставшись один, полковник Верни просмотрел свои книги и наконец нашел уместную цитату, после чего, сложив свою библиотеку обратно в резной сундук, с усилием поднялся на ноги и, перейдя в соседнюю комнату, подошел к письменному столу. Лэндлесс встал со своего места и, уступив его своему хозяину, стал ждать, покуда тот просмотрит рукопись, над которой он работал.

— Хм! — сказал полковник. — Недурно. Ты пронумеровал страницы и добавил заголовки, как я погляжу. Посмотрим, посмотрим. — Он принялся листать страницы. — "Притеснительный характер Акта" — "Серьезное недовольство" — "Он не приносит пользы никому, кроме мелких торговцев в самой Англии" — "Увеличение доходов казны Его Величества в случае его отмены" — "Торговля с Россией" — "Бедные плантаторы Его Величества просят Его Величество о милости". Очень хорошо, очень хорошо.

— Он почти готов, сэр, — заметил Лэндлесс.

— Верно. Черт меня побери, если Уильям Беркли не пожалеет о своем пари! Это хороший доклад со множеством дельных тезисов, в нем много отменной латыни, и ты переписал его красивым почерком и чисто. Жаль, — не без добродушия продолжил полковник, — что ты прожил свою жизнь столь нечестиво, что оказался в своем нынешнем положении, поскольку из тебя вышел бы отличный секретарь.

— Желаете ли вы, сэр, чтобы я закончил эту работу сейчас?

— Да, но пиши за тем маленьким столом у окна. А я сяду здесь и набросаю несколько мыслей для моего посвящения, которые ты затем сможешь развить.

Достопочтенный полковник пододвинул к столу свое большое кресло с обивкой, украшенной вышивкой, поддернул свои кружевные гофрированные манжеты и принялся за работу. Лэндлесс отошел к столу поменьше, стоящему в нише у окна, и какое-то время в тихой комнате слышался только скрип перьев, которыми хозяин и работник водили по грубой серой бумаге.

Наконец хозяин отодвинул свое кресло и, широко зевнув, потянулся.

— Слава Богу, — сказал он, говоря сам с собой, — дело сделано. Пора заняться перевязкой той болячки на плече Принца Руперта, и Хейнс, кажется, говорил, что одну из гончих боднул бык Кэррингтона. Хейнс не умеет перевязывать раны. Хейнс — неумеха. Но клянусь нечистым, Ричард Верни не только хороший государственный деятель, но и хороший ветеринар.

Оторвав свое грузное тело от кресла, он подошел к Лэндлессу и положил на стол перед ним страницу, исписанную неразборчивыми каракулями, которые тому надлежало разобрать. Затем, после еще нескольких слов похвалы его работе, тяжело ступая, вышел вон, и несколько мгновений спустя Лэндлесс услыхал, как он свистнул своим собакам, после чего красивым голосом запел застольную песню роялистов, звуки которой мало-помалу затихли в районе конюшен.

Перо Лэндлесса без устали скользило по бумаге. Он не стал возвращаться к большому столу, поскольку света было больше в оконной нише, к тому же здесь в комнату время от времени проникал ветерок. Оконная ниша была глубокой, и от остальной части комнаты ее отделяли шторы из грубой шерстяной ткани.

Дверь отворилась, и мужской голос сказал:

— Эта комната затемнена, и здесь царит восхитительная прохлада. Может, попробуем побыть здесь, кузина?

Патриция вошла в комнату, словно солнечный луч, а вслед за нею сюда неторопливым шагом прошествовал сэр Чарльз Кэрью, томный, любезный и безукоризненно одетый.

Лэндлессу, видящему их ясно, было невдомек, что за плотными шторами его самого не видно. Он так привык к спокойному высокомерию тех, кто не обращает внимания на присутствие низшего по положению, как будто тот — всего лишь мебель, что не сомневался — эти светская дама и нарядный господин отлично знают, что кроме них в комнате находится раб, которого каприз его хозяина на время поднял до секретаря. Прошло несколько минут, прежде чем он начал понимать, что, возможно, ошибся.

Сэр Чарльз выдвинул для Патриции большое кресло, а сам уселся на скамеечку у ее ног. Взяв у нее веер, молодой человек начал с ним играть, небрежно отпуская комментарии по поводу изображения похищения Европы[50], которым тот был украшен. И вдруг, закрыв и отбросив веер в сторону, подался вперед и завладел рукой Патриции.

— Сударыня, милая кузина, божественнейшая Патриция, — воскликнул он, придав своему голосу подчеркнуто пылкий тон, — неужто вы не знаете, что я ваш раб, что я пленник ваших лука и копья[51], что я вас обожаю? Обожаю! А вы, жестокосердная богиня, не подарили вашему смиренному обожателю ни единого слова ободрения. Вы пренебрегаете его приношениями: вздохами и слезами, которые он кладет к вашим ногам, вы не желаете слушать, когда он изливает вам свои чаяния о более счастливой и полной жизни, чем та, которую он когда-либо знал. Неужто же так будет всегда? Неужто богиня не сойдет со своего трона, дабы сделать его счастливейшим из смертных, снискать его вечную благодарность и стать предметом самой его почтительной, самой горячей и самой преданной любви?

Он упал на одно колено, прижал руку Патриции к сердцу с не совсем притворным пылом. Он счел огромной удачей, что раз уж ему необходимо найти себе богатую невесту, Провидение (или то, что он, как ученик Гоббса, ставил на место Провидения), указав ему возможность приобрести немалое состояние, указало также и на Патрицию Верни. Но вчера вечером в уединении своей комнаты он вдруг сел на полотняном постельном белье с приятным удивлением на своем красивом лице, обрамленном дивным шелковым ночным колпаком, и воскликнул, обращаясь к резным головам на столбиках кровати: "Черт возьми, я же влюбился!" — и, изумленно смеясь, лёг опять. Затем, потягивая свое утреннее питье, он решил прямо сегодня обеспечить себе этот приз и посему оделся с тщанием, облачившись в наряд, особенно хорошо оттеняющий его белокурую красоту. А его камердинер слегка подчернил его нижние веки, придав ему таким образом более томный и меланхолический вид.

Патриция взирала на своего коленопреклоненного поклонника со спокойным изумлением.

— Как красиво вы говорите, кузен, — молвила она наконец. — Это не хуже, чем страница из "Артамена".

Сэр Чарльз прикусил губу.

— Это страница из моего сердца, сударыня; впрочем, нет, я показываю вам само мое сердце.

— И вы покинете всех тех прекрасных дам, которые так безумно в вас влюблены? — Клянусь, сэр, об их любви к вам вы рассказали мне сами! Дайте вспомнить, среди них фигурируют леди Мэри, леди Бетти, мистрис Уинифред, графиня *** и французская герцогиня ***. Неужто Коридон[52] оставит всех этих нимф стенать ради преследования скромной дикарки, которая его не желает?

— Клянусь Богом, сударыня, вы насмехаетесь надо мной! — вскричал баронет, встав на ноги.

— Полно, кузен, я не имела в виду ничего дурного, а всего лишь замолвила словечко за бедных дам Уайтхолла. Боюсь, вы неверный воздыхатель.

— Вы выйдете за меня замуж, сударыня? — вопросил сэр Чарльз, сложив руки на груди.

Она медленно покачала головой.

— Я не люблю вас, кузен.

— Я научу вас любить меня.

— Не думаю, что вы можете это сделать, — спокойно сказала она. — Хотя я не знаю, почему мне так кажется. Вы — весьма достойный джентльмен, солдат и придворный, остроумный, храбрый и красивый — и мой отец всем сердцем желает этого брака, — Патриция вздохнула. — Но я не люблю вас, сэр, и не выйду за вас, покуда не полюблю.

— Ах! — вскричал сэр Чарльз и снова опустился на колено. — Вы дарите мне надежду! Я научу вас любить меня. Я буду выказывать вам такую неколебимую верность, такую терпеливую преданность, такую безропотную покорность жестокому испытанию, коему вы хотите подвергнуть меня, что вы волей-неволей пожалеете меня, а жалость постепенно перерастет в любовь. Так что я не отчаиваюсь, сударыня! — Он прижал ее руку к губам и возвел очи горе.

Патриция очаровательно рассмеялась:

— Воля ваша, сэр Чарльз. А пока что давайте просто опять побудем любящими кузенами и добрыми друзьями. Поведайте мне, что пожелаете, о совершенствах леди Мэри, а Патрицию Верни оставьте в покое.

Сэр Чарльз поднялся с колен, уязвленный и пораженный своей неудачей и очень обозленный на девушку, которая отвергла его, Чарльза Кэрью, отвергла, смеясь, как будто он был одним из тех провинциальных юнцов, коих он повергал в неловкое молчание всякий раз, когда они оказывались в Верни-Мэнор. Несомненно, она заслуживала наказания, которому он мог подвергнуть ее, отбыв на следующем же корабле, который отплывет в Англию, но теперь он был полон упрямой решимости покорить эту гордячку. Если не сегодня, то завтра, если не завтра, то послезавтра, а если не послезавтра, то на следующий день. Он принадлежал к той же школе, что и Бэкингем и Рочестер, и мог посвятить завоеванию женщины всю неустанную энергию, все стратегическое искусство, волю, терпение и неустрашимость великого полководца. Он мог подводить под крепость подкопы, мог планировать то напасть из засады, то возглавить штурмовой отряд, мог один шанец захватить приступом, а для захвата другого применить хитрость. И ему лишь изредка не удавалось в конце концов одержать победу.

Жизнь в Виргинии была весьма приятна, а значит, он вполне мог позволить себе посвятить несколько месяцев этой осаде, которая — он нисколько в этом не сомневался — окончится победой. Но сейчас благоразумнее всего было отойти на позиции, которые он занимал вчера, и сделать это как можно скорей. А посему он, придав своему лицу безмятежность, и вернув своему голосу его всегдашнюю томность, с тихою грустью сказал:

— Я вижу, что вам угодно быть жестокой, сударыня. Я покоряюсь. И буду ждать того трижды счастливого дня, когда вы усвоите урок, который я попытаюсь вам дать, и, подобно мне, станете вассалом Любви.

— Когда еще это будет! — с тихим смехом молвила Патриция. — Лучше возвращайтесь к леди Мэри. Вряд ли я когда-либо смогу полюбить.

Она подняла свои белые руки, сомкнула их на затылке и поглядела на него блестящими бестревожными глазами и с улыбкой на устах. Солнечный свет, просачивающийся в щели между шторами длинными яркими полосами, золотой лентой лежал на ее плече и придавал сияние ее волосам. Издалека донесся голос полковника:

За дверью кто-то кашлянул, из предосторожности подергал дверную ручку, после чего дверь отворилась, и в комнату вошла мистрис Летиция, роскошно одетая, с новыми рядами локонов на увядшей шее и еще более яркими румянами на щеках — ибо поутру она проснулась с предчувствием, что нынче в усадьбу заедет мастер Фредерик Джонс. Сэр Чарльз встал, чтобы подвести ее к стулу, но она, взмахнув худой унизанной кольцами рукой, сделала ему знак остаться на месте.

— Благодарю вас, сэр Чарльз, но я не стану вас беспокоить. Я сейчас иду в беседку, что у дороги, ибо думаю, что тамошний свежий воздух излечит мою мигрень. Патриция, дорогая, я ищу мою "Клелию" — четвертый том. Ты его не видала?

— Нет, тетя Летиция.

— Это очень странно, — жалобно проговорила мистрис Летиция. — Я уверена, что оставила книгу в этой комнате. Все эта неряха Хлоя, которая давно заслужила порку. Вечно она прячет вещи, как сорока.

— Посмотри в оконной нише — возможно, ты оставила свою книгу там, — предложила Патриция.

Мистрис Летиция приблизилась к окну, взялась за штору и с криком отшатнулась.

— Что с вами, сударыня? — вскричал баронет.

— Там мужчина! Ужасный, ужасный малый, который только и ждет, чтобы перерезать нам глотки, когда настанет ночь, как тот кабальный невольник, который убил семью в Мартин-Брэндоне. О-о-о! — И мистрис Летиция, накинув на голову передник, повалилась на ближайший стул.

Патриция встала. Сэр Чарльз, положив руку на рукоять своей шпаги, торопливо подошел к оконной нише и был встречен Лэндлессом, вышедшим из нее.

Они посмотрели друг на друга, притом первое надменное удивление сэра Чарльза быстро переросло в гнев, когда он вспомнил, что человек, стоящий перед ним, присутствовал здесь во время его разговора с Патрицией и стал свидетелем его конфуза, видел его на коленях, наблюдал, как он был отвергнут и даже осмеян.

Он заговорил первым.

— Итак, любезный, — процедил он сквозь зубы, — что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Я прошу у вас прощения, — ровным голосом ответствовал Лэндлесс. — Мне надо было сообщить вам, что я нахожусь в этой комнате. Но поначалу я думал, что вы знаете о моем присутствии здесь, а обнаружив, что это не так, я… мне показалось, что лучше промолчать. Я был неправ. Мне следовало подать вам какой-то знак. Я еще раз прошу у вас прощения. — Он повернулся к Патриции, которая стояла рядом со стулом, с которого она встала, надменная, прямая и полная холодного негодования. — Сударыня, — промолвил он, и голос его невольно дрогнул, — я умоляю вас о прощении.

Она прикусила коралловую губку и посмотрела на него из-под полуопущенных век. Это был жестокий взгляд, красноречиво выражающий презрение, отвращение и, быть может, страх.

— У моего отца много невоспитанных слуг, — холодно и четко промолвила она, — и они часто раздражают меня. Но я их прощаю, ибо они невежественные глупцы. Думаю, о вас этого сказать нельзя, и вы не заслуживаете подобного снисхождения. Однако, — она улыбнулась ледяной улыбкой, — я не стану жаловаться на вас моему отцу, что вас, несомненно, должно удовлетворить.

Покрасневшее лицо Лэндлесса вмиг покрыла смертельная бледность. Его глаза, уставившиеся в пол, уловили богатое мерцание ее юбок, когда она двинулась к двери. Мгновение, и она ушла, оставив двоих мужчин смотреть друг на друга.

Между ними существовала подспудная, но острая враждебность. Сэр Чарльз Кэрью, придворный вульгарного и бесстыдного двора, прикрывающего свои пороки напускной светской обходительностью, лениво развлекался, осыпая оскорблениями человека, который не мог на них ответить. Это развлечение помогало ему убивать время во время скучного плавания в Виргинию, а когда случай свел их вместе на виргинской плантации с ее тягучей однообразной жизнью, он стал особенно ценить эту забаву. Теперь возможность предаваться ей выпадала ему реже, однако он не переставал этого делать. До сих пор все удовольствие от этой потехи доставалось ему одному, но в эту минуту его терзало подозрение, что сейчас предметом насмешек может стать он сам. И, придя к этому выводу, он почувствовал, как его охватывает холодная ярость.

Лэндлесс смотрел на него холодно и дерзко. Он полагал, что принес уже достаточные извинения за проступок, который в значительной мере совершил непреднамеренно, и ему вовсе не хотелось продолжать уничижаться.

— Ты наглый мерзавец, — молвил баронет.

Лэндлесс улыбнулся.

— Думаю, сэр Чарльз Кэрью должен хорошо разбираться в том, что есть наглость.

Сэр Чарльз неторопливо взял понюшку табаку, стряхнул со своих кружевных манжет его упавшие крошки, захлопнул крышку, с томным видом взглянул на миниатюру, украшающую табакерку, положил ее обратно в карман и заметил:

— Я жду!

— Чего?

— Твоей просьбы ко мне воздержаться от того, чтобы довести эту историю до сведения твоего хозяина. Благородная дама милосердно пообещала тебе не делать этого, и полагаю, мне следовало бы последовать сему благому примеру.

— Сэр Чарльз Кэрью может ждать хоть до Судного дня, но так и не услышать, чтобы я обратился с этой или какой-то другой просьбой к нему или к даме — которая, похоже, отнюдь не всегда бывает настроена столь милосердно… — Лэндлесс замолчал с едва различимой, но выразительной улыбкой.

Сэр Чарльз взял из табакерки еще одну понюшку табаку.

— Черт побери, похоже, в Ньюгейте хорошо учат тому, как не лезть за словом в карман. Но я забыл, что язык — это единственное оружие, которое есть у женщин и рабов.

— Надеюсь, что когда-нибудь я смогу поучить вас и своей шпагой.

Сэр Чарльз рассмеялся.

— Стало быть, раб думает, что он владеет шпагой? Где же он этому научился? В Ньюгейте, у какого-то искалеченного вояки, который давал ему уроки за то, что он научил его красть именно так, как написано в Библии?

Лэндлесс заставил себя стоять смирно, сжав пальцами рукава своей грубой холщовой рубашки.

— Может, мне рассказать сэру Чарльзу Кэрью, как я впервые воспользовался своей шпагой с хорошим результатом? — говоря со зловещим спокойствием, спросил он. — Когда проходила битва при Вустере, я был еще всего лишь подростком, но я все равно сражался бок о бок с моим отцом. И помню, что, хотя я был юн, мне удалось обезоружить одного надушенного и завитого роялиста. Кажется, потом его продали в рабство на Барбадос. А мой отец похвалил меня за умелое обращение с клинком.

— Твой отец, — молвил сэр Чарльз, клацнув крепкими белыми зубами. — Каков отец, таков и сынок. Последний суть негодяй, уголовник и раб, а первый — ноющий фарисействующий круглоголовый ханжа и предатель, всегда имеющий наготове библейский текст, чтобы оправдать измену и святотатство.

Лэндлесс ринулся вперед и ударил баронета по лицу. Тот покачнулся от удара, выхватил было шпагу, но тут же со щелчком вернул ее в ножны.

— Я дворянин, — с беззаботным смехом сказал он, — и не могу драться с рабом. — И чуть заметно улыбнулся, приложив кружевной платок к щеке, на которой выступило несколько капель крови.

Мистрис Летиция, которую то ли любопытство, то ли поиски четвертого тома "Клелии" заставили замешкаться в комнате, громко вскрикнула, увидев эту пощечину, а подошедший к двери полковник Верни остановился как вкопанный, глядя то на одного, то на другого из двоих мужчин.

Хижина починщика сетей стояла на узком перешейке, соединяющем два обширных приливных болота. То из них, которое располагалось восточнее, частично уходило под воду в высокий прилив, а на том, которое лежало западнее, даже во время прилива колыхалась пышная трава. Эта западная низина была отделена от леса и полей речушкой, такой узкой, что громадные сосны, растущие на одном ее берегу, затеняли другой и одно упавшее дерево превращалось в подобие моста.

Траву на этой низине ежегодно косили, чтобы заготовить сено, ибо, хотя огромные стада скота, принадлежащего разным плантаторам, бродили свободно и невозбранно круглый год, питаясь растительностью лесов и приливных болот, наиболее рачительные хозяева все же имели обыкновение заготавливать корма на зиму, которая могла оказаться суровой, сопровождающейся снегом и льдом.

День клонился к вечеру, и здесь только что скосили траву. Полдюжины косцов повалились на землю, вытянув усталые ноги и скрестив руки под затылком. Им было велено завершить работу до захода солнца, они работали быстро, и теперь, когда трава была скошена, то вдали от глаз надсмотрщика и укрывшись за кедрово-сосновой рощей, отгораживающей покос от табачных полей, они смогли выкроить драгоценный свободный час, когда можно было побездельничать, поболтать и покурить, покуда звук рожка не позовет их в их хижины.

Трое из них были кабальными работниками, неуклюжими деревенскими парнями с честными лицами, чьи цели в жизни были незамысловаты и просты. Их символ веры состоял всего из четырех положений: "Работай ровно столько, чтобы не прогневить надсмотрщика, и не больше; бери себе полную порцию каши с беконом, а если у тебя есть смекалка, то прихвати и чужую; пользуйся любым подвернувшимся случаем, чтобы немного пошалить; почитай короля и Церковь хотя бы на словах, и полковник Верни закроет глаза на большую часть твоих проказ". Одним из остальных трех был магглтонианин, вторым — мулат Луис Себастьян, а третьим — каторжник, не Трейл, а рыжеволосый рябой негодяй, который явился на плантацию вместе с Трейлом и Лэндлессом и которого называли Таракан.

Один из троих земледельцев, с виду более умный, чем остальные двое, и с добродушной проказливостью на молодом лице и в голубых глазах, начал очень похоже передразнивать последнюю проповедь доктора Нэша, в которой тот призывал подневольных работников к покорности и послушанию, и вскоре его слушатели уже хохотали. Мулат и каторжник мало-помалу, незаметно удалились от остальных и, улегшись на землю, завели тихий разговор. Белый каторжник, чья рожа всем своим видом выражала гнуснейшую низость, сосредоточенно слушал Луиса Себастьяна, который быстро и негромко говорил, сопровождая свою речь беспокойными и зловещими движениями своих длинных желтых пальцев. Чуть поодаль ничком лежал магглтонианин, опираясь локтями о землю, обхватив ладонями лицо и вперив взгляд в Женевскую Библию, которую он достал из-за пазухи.

Закончив потеху, голубоглазый юноша перекатился по земле туда, где лежал магглтонианин, погрузившись в чтение главы, посвященной обличению грешников. Закрыв страницу Библии одной огромной ручищей, парень игриво попытался засунуть мизинец другой в дыру от гвоздя в ухе Порринджера.

— Что, старый хрыч, — лениво проговорил он, — выискиваешь новые проклятия, чтобы обрушить их на наши головы?

— Будь проклят тот, кто насмехается над почтенными годами, — угрюмо ответствовал магглтонианин. — Да падет на него такая же кара, как на нечестивых детей, которые кричали пророку Елисею: "Иди, плешивый!"[53]

Парень рассмеялся.

— Скажи мне, когда увидишь медведицу, — изрек он. — Поесть медвежатины было бы недурно после того, как ты жрал один бекон.

Порринджер закрыл свою книгу и опять спрятал ее за пазухой.

— Скажи мне, — отрывисто сказал он, — ты не видал молодого человека по имени Лэндлесс?

— Молодому человеку по имении Лэндлесс, — брюзгливо ответил парень, — досталась чертовски легкая работенка. Вчера вечером я носил воду из родника и поливал цветы мистрис Патриции, и каждый раз, проходя мимо окна комнаты хозяина, видел этого малого, который удобно сидел на богатом кресле за богатым столом и что-то строчил. И я каждый раз говорил ему: "Небось, ты возомнил, будто ты ничуть не хуже лорд-мэра Лондона? Тоже мне секретарь!"

— А видел ли ты его нынче?

— Нет, нынче я его не видал — но вижу еще кой-кого. Ребята, — воскликнул он, — по тому берету речки идет колдунья Марджери. Я ее позову.

Вскочив на ноги, он крикнул:

— Эй, Марджери! Марджери! Поди сюда! Тут лежит дорога в рай!

Марджери махнула рукой, чтобы показать, что она слышала и поняла, и ступила на упавшее дерево, соединяющее берега речушки. Это был узкий и скользкий мосток, но она перепорхнула по нему легко, словно маленький лесной зверек, и, держа в руке свой посох, пошла к косцам. Затем остановилась между ними и стоящим на западе солнцем, неподвижная темная фигура в ореоле золотого света, пристально вглядываясь в сплошную зелень приливных болот и синь воды. Потом с безумным смехом подошла к мужчинам и бросила на землю свой посох, увитый плющом.

— Дороги тут нет, — вскричала она. — Тут есть только зеленая трава, а за нею — море, по которому надо так долго, долго плыть! Тут нет сияющей дороги в рай. — Она села на землю рядом со своим посохом и, опершись на руку подбородком, уставилась в землю.

Мужчины собрались вокруг нее — все, кроме магглтонианина, который, сравнив ее с библейской Аэндорской волшебницей, повернулся на бок и натянул на глаза свою шапку, словно затем, чтобы не видеть ненавистного зрелища. Каторжник подобрал посох и принялся снимать с него плети плюща.

— Положи его! — быстро промолвила она.

Но он продолжал сдирать плющ.

— Не трогай его, — сказал паренек. — Она никому не дает к нему прикасаться. Она говорит, что этот посох ей дал ангел, чтобы облегчить ее путь.

Ощерившись и захохотав, каторжник изо всех сил отшвырнул посох, и тот, пролетев по воздуху, упал в воду на середине речушки. Марджери вскочила на ноги, громко закричав. Юноша тоже встал.

— Будь ты проклят! — гневно сказал он. — Надо бы сломать его о твою горбатую спину! Полно, Марджери, не журись. Я достану его из воды.

Подбежав к берегу, он нырнул в речку и три минуты спустя воротился, держа в руке обвитый плющом посох, с которого лилась вода. Вложив его в руки Марджери, он встряхнулся, точно большой спаниель, и приветливо молвил:

— Держи. Он ничуть не пострадал.

С радостным криком Марджери схватила "дар ангела" и поцеловала руку, которая возвратила его ей. Затем повернулась к каторжнику.

— Когда я ворочусь в мою хижину в лесу, — торжественно изрекла она, подняв палец, — то свистну и соберу в круг весь здешний волшебный народец, всех эльфов, фей и маленьких бурых гномов, роющихся в палых листьях и похожих на сосновые шишки, и расскажу им, что ты сделал, и сегодня они явятся в твою хижину и исщиплют тебя до синяков, исколют древесными шипами и натрут ядовитыми листьями, покуда ты не пойдешь пятнами и прыщами и не станешь похожим на лягушку-быка, которая все квакает и квакает в здешних болотах.

В смехе уголовника прозвучали настороженные нотки, хотя он и был полон бравады. Все так же грозно подняв указательный палец, Марджери продолжала:

— А затем они полетят в большой дом, где будет спать хозяин, и нашепчут ему, что ты украл у бедной, заблудшей Марджери подарок ангела, и он рассердится на тебя, ибо он добр к Марджери, и велит Вудсону сделать с тобою то же самое, что тот нынче сделал с Рвущимся сердцем.

— С Рвущимся сердцем? — воскликнули те, кто ее слушал.

Марджери кивнула.

— Да, с Рвущимся сердцем. — Вы зовете его Лэндлессом.

Магглтонианин сел.

— О чем ты, окаянная баба! Поистине ты достойная дочь Евы, этой матери зла!

Марджери, оскорбленная его словами, только поджала губы и приняла глубокомысленный вид.

— А что хозяин велел сделать с Лэндлессом, Марджери? — спросил паренек.

Марджери раскинула руки, повернув их ладонями вперед, затем слегка качнулась вперед, как будто к чему-то прислонясь или как будто ее к чему-то привязали. Затем запрокинула голову назад и повернула ее вбок, так что стало видно ее лицо, и ее подвижные черты исказило выражение ярости и боли. Брови ее сдвинулись, тонкие губы разошлись, обнажив блестящие зубы, веки начали ритмично вздрагивать, а тело сжиматься.

Эта пантомима была слишком выразительной, чтобы мужчины могли неправильно ее истолковать тем более, что, вероятно, каждый из них имел свои собственные причины понимать, что она означает. Уголовник разразился лающим смехом, вслед за ним приглушенно и зловеще засмеялся и Луис Себастьян. Крестьянские парни обменялись понимающими ухмылками, и голубоглазый пронзительно присвистнул. Огромная красная буква на щеке магглтонианина сделалась малиновой, его глаза горели.

— Расскажи нам об этом поподробнее, Марджери, — просящим тоном сказал голубоглазый. — И, когда поспеют дыни, я буду каждую ночь утаскивать для тебя по одной.

Марджери была не прочь. У нее была репутация искусной рассказчицы, и она этим гордилась. Ее безумное воображение населяло лес сверхъестественными существами, и она рассказывала жуткие истории про эльфов и фей, про привидения и зловещие голоса, звучащие из сырых неведомых лощин. Своими историями она по вечерам нередко вгоняла в дрожь мужчин, которые почти не смущались, даже услыхав боевой клич индейцев. К тому же о повседневных событиях она умела рассказывать так же хорошо, как и о деяниях сил тьмы.

Мужчины жадно слушали ее рассказ.

— Женщина, когда это произошло? — спросил магглтонианин, когда она закончила речь.

Марджери показала на заходящее солнце, затем вверх, на точку на небе, находящуюся сразу же за зенитом.

— Вскоре после полудня, — сказал магглтонианин и разразился потоком проклятий.

Марджери встала с земли, держа в руке посох, и беспечно промолвила:

— Марджери пора идти. Солнце становится красным и большим, оно скоро зайдет за лес, и тогда Марджери позовут голоса из лощины с черным озером, в которое впадает ручей. Она должна быть там, чтобы ответить им. — Она быстрым скользящим шагом пошла прочь, снова перепорхнула по упавшему дереву и скрылась из виду в сосновой роще.

Когда ее светлое платье перестало мелькать между сосен, на другом берегу показалась мужская фигура, быстро идущая вдоль речки. У голубоглазого паренька было острое зрение. Он вгляделся в противоположный берег и изумленно рассмеялся.

— Господи Боже, это же он! — благоговейно вскричал он. — Ну и ну, должно быть, он сделан из железа!

Лэндлесс прошел по мостку и направился к уставившимся на него косцам. Его лицо было бледно и словно окаменело, под широко раскрытыми невидящими, как у сомнамбулы, глазами залегли темные круги. Он шел легким быстрым шагом, двигаясь изящно и гибко. Мужчины в изумлении переглянулись, зная, что скрыто под грубым холстом его рубашки. Он прошел мимо них, не произнеся ни слова, похоже, даже не подозревая, что они находятся тут, и прошагал дальше к хижине починщика сетей. Они увидели, как он зашел туда и затворил за собою дверь.

Деревенские парни и каторжник после долгих изумленных взглядов на далекую хижину разразились замысловатыми богохульствами, комментируя событие, которое им описала Марджери. Луис Себастьян только мило улыбался, похожий на ленивую и благожелательно настроенную пуму, а голубоглазый паренек задумчиво присвистнул. Что же до физиономии мастера Уин-грейса Порринджера, то на ней было написано удовлетворение, которое он пытался скрыть.

Когда Лэндлесс вошел в хижину, Годвин с довольной улыбкой оторвал глаза от сети, которую чинил. Они не виделись с тех самых пор, когда магглтонианин привозил Лэндлесса в хижину на болотах. После этого молодой человек дважды собирался нанести Годвину еще один визит, но ему всякий раз мешала бдительность надсмотрщика.

Улыбка на лице Годвина погасла, когда он присмотрелся к своему гостю внимательнее.

— В чем дело? — быстро спросил он.

Лэндлесс подошел к нему и протянул руку.

— Отныне я с вами, Роберт Годвин, телом и душой, — ровным голосом сказал он.

Починщик сетей сжал его руку.

— Я знал, что ты придешь, — с долгим вздохом молвил он. — Ты мне очень нужен, мой мальчик.

— Я не мог прийти раньше.

— Я знаю — Порринджер говорил мне, что тебе помешали. Я… — Он все еще держал руку Лэндлесса обеими своими руками, и его тонкие пальцы сжали запястье молодого человека.

— Что творится с твоим пульсом? — спросил он. — И твои глаза. Они стекленеют. Сядь!

— Пустяки, — с трудом проговорил Лэндлесс.

— Я был врачом, молодой человек, — возразил Годвин. — Сядь, или ты упадешь.

Он заставил своего гостя сесть на скамью, с которой встал сам, и положил руку ему на плечо. Затем опустил взгляд и увидел, что по белой ткани там, где его ладонь прижимает ее к плоти, расплывается неясное красное пятно.

Лицо починщика сетей потемнело.

— Ах вот как, — чуть слышно пробормотал он.

Проковыляв в другой конец хижины, он достал из тайника над очагом флягу, налил из нее темно-красной жидкости в глиняную чашку и, хромая, вернулся к Лэндлессу, который продолжал сидеть, закрыв глаза и склонив голову к столу.

— Выпей это, мой мальчик, — с суровой нежностью сказал он. — Это стимулирующее сердечное средство, которое я изобрел сам и которое вернуло мне силы, когда я спасался от роялистов после нашего поражения в битве у моста Кропреди, хотя они изрядно изрубили и вымотали меня. Пей!

Он поднес чашку к губам молодого человека. Лэндлесс осушил ее и почувствовал, как кровь вновь прилила к его сердцу и звон в ушах прекратился. Он поднял голову.

— Спасибо, — молвил он. — Я снова стал самим собой.

— Каким образом ты смог добраться сюда?

Лэндлесс мрачно улыбнулся.

— Полагаю, это удалось мне потому, что, по мнению Вудсона, я сейчас лежу и не могу встать. Когда после ужина он будет обходить хижины, то удивится, найдя мою лежанку пустой.

— До тех пор тебе надо воротиться. Ты не должен навлекать на себя новые напасти.

— Хорошо, — последовал безразличный ответ.

Они немного помолчали, затем Лэндлесс заговорил опять.

— Я пришел затем, чтобы сказать вам, мастер Годвин, что я согласен на любой план, каким бы отчаянным он ни был, лишь бы освободиться от этого невыносимого и унизительного рабства. Вы можете рассчитывать на меня во всем. Я буду работать на вас и руками, и головой и буду предан вам всем сердцем, потому что вы были добры ко мне, и я вам благодарен.

Починщик сетей ласково коснулся его руки.

— Мой мальчик, когда-то у меня был сын, бывший моей гордостью и моей надеждой. Еще не успев вполне возмужать, он погиб при взятии Треды. Но в ту ночь, когда я говорил с тобою, мне показалось, что я вижу его вновь, и мое сердце наполнилось тоской.

Лэндлесс протянул ему руку.

— У меня нет отца, — просто сказал он.

— А теперь о деле, — продолжил Годвин. — Нынче я не должен задерживать тебя здесь, но приходи сюда завтра ночью, если тебе удастся ускользнуть. Ты можешь поговорить с Уингрейсом Порринджером, и он поможет тебе. Я расскажу тебе обо всех моих приготовлениях, сообщу тебе имена и цифры и вообще все, что я и только я знаю об этом деле. И мое сердце радуется, ибо, хотя сам я калека и прикован к этой скамье, отныне у меня есть дельный заместитель. Я задумал это дело, а ты воплотишь его в жизнь. Если сын Уорхема Лэндлесса унаследовал хотя бы одну десятую способностей своего отца, то он сможет сделать многое, очень многое. Я уже более года жажду найти такого человека, как ты.

— Скажите мне только одно, — молвил Лэндлесс, — и этого мне будет довольно. Вы в самом деле спланировали это восстание так, что оно обойдется без бессмысленного кровопролития? К примеру, вы не желаете причинить вред вот этой семье? — И он движением головы показал туда, где находился хозяйский дом.

— Упаси Бог! — быстро ответил Годвин. — Уверяю тебя, не пострадает ни одна женщина, ни одна невинная душа. И я ни в коей мере не желаю причинить вред хозяину этой плантации, который по меркам роялистов суть неплохой человек и дворянин. Вот что я задумал. В назначенный день поднимутся кромвелианцы, сервенты и каторжники на всех плантациях, лежащих на берегах залива, проток, трех рек и в Аккомаке. Они сломят сопротивление надсмотрщиков и тех своих товарищей, которые, возможно, пожелают сохранить верность своим хозяевам, призовут рабов присоединиться к ним и под началом назначенных мною на всех плантациях командиров соберутся в назначенном месте этого графства. Если все пройдет хорошо, там за один день и одну ночь соберется около двух тысяч человек, то есть такое войско, какого эта колония не видела никогда. И оно будет состоять в основном из честных мужей, ведомых четырьмя сотнями солдат Республики, опытных, храбрых и движимых праведным гневом, которых уже самих по себе будет достаточно для того, чтобы полностью деморализовать противника. Из этой силы, пусть она и будет разношерстной, мы создадим вторую Армию Новой модели, такую же дисциплинированную и непобедимую, какой была первая; и кто будет ее командующим, как не сын Уорхема Лэндлесса, которого любил Кромвель и прежний полк которого изрядно представлен здесь? И тогда мы уже при свете дня сойдемся в схватке с теми, кто решит сразиться с нами — и победим. И мы не запятнаем нашу победу. Так что твое кошмарное видение полночной резни не сбудется. Ничего подобного не произойдет.

В вечерней тишине послышался далекий звонкий звук рожка.

— Это сигнал к возвращению в хижины, — сказал Годвин. — Ты должен идти.

Лэндлесс встал.

— Я приду завтра ночью, если смогу. До свидания, отец. — На его мрачном суровом лице расцвела улыбка, снова превратившая его в юношу.

— Да благословит тебя Бог, сынок, — ласково и степенно молвил починщик сетей. — Да призрит на тебя Господь светлым лицом Своим[54] и да избавит он тебя от всех твоих бед.

Лэндлесс повернулся, чтобы уйти, но тут починщику сетей пришла в голову новая мысль.

— Подойди сюда, — молвил он, — и позволь мне показать тебе мои сокровища. На тот случай, если со мною что-то произойдет, тебе следует знать про этот тайник.

Он взял со стола драгоценную флягу и вместе с Лэндлессом проковылял к очагу. Бревна над ним казались такими же крепкими, сучковатыми и потемневшими от времени, как и остальные в стенах хижины, но стоило Годвину нажать на какую-то тайную пружину, как часть бревна отошла, словно крышка ларца, и в стене открылась полость.

Внутри нее тускло блестело золото, а рядом с маленькой кучкой монет лежало несколько сложенных бумаг и пара искусно сработанных пистолетов.

Годвин коснулся бумаг.

— Здесь значатся имена солдат Республики и вожаков кабальных работников, которые связаны с нашим делом. Это наша Священная лига и Ковенант[55] — и наш смертный приговор, если наш заговор раскроют. Золото я привез с собой, когда меня отправили в Виргинию, припрятав его на себе. А пистолеты мне подарил один из моих друзей. Они могут нам пригодиться.

— Спрячьте их! Скорей! — тихо сказал Лэндлесс и повернулся к человеку, который стоял в дверях и моргал, вглядываясь в полумрак.

Крышка тайника, щелкнув, затворилась, бревно приняло свой прежний вид, и починщик сетей тоже повернулся к двери.

Это был уголовник по прозвищу Таракан, он стоял в дверях, и его оплывшее тело и зверская рожа загораживали сияющий снаружи великолепный закат. На его мрачной злодейской физиономии не было видно ни алчности, ни любопытства — быть может, он что-то видел, а быть может, нет.

— Чего тебе? — резко спросил Лэндлесс.

— Да вот, я тут подумал, что ты, возможно, не слыхал рожок, брат, так что как бы тебе не попало по новой. Вот я, значит, и решил предупредить тебя. — Все это было сказано тихо, хрипло и угрюмо.

— Не называй меня братом. Да, я слышал рожок. Лучше поторопись сам, или попадет и тебе.

Таракан ответил злорадной ухмылкой.

— Что, пыжишься, да? Небось, когда задираешь хвост, не так болит? — И снова рассмеялся своим лающим смехом.

— Убирайся, — сказал Лэндлесс с опасным блеском в глазах.

Каторжник оборвал смех и разразился бранью. Но он и впрямь убрался прочь, и Лэндлесс, немного погодя, тоже оставил хижину и направился к лачугам рабов и кабальных работников.

На другом берегу речушки под амбровым деревом, строгая хворостину, сидел паренек, который давеча обвинил Лэндлесса в том, что тот мнит, будто он не хуже, чем лорд-мэр Лондона. Когда Лэндлесс подошел, паренек вскочил на ноги и, весело сообщив, что им по дороге, пошел рядом.

— Послушай, — с бесхитростной искренностью начал он, — я, стало быть, прошу у тебя прощения за то, что наговорил тебе вчера. Сдается мне, из тебя вышел знатный секретарь, и, ей-богу, думаю, сам лорд-мэр Лондона не посмел бы ударить этого чертова придворного франта. Говорят, что он дрался на двадцати дуэлях.

— Конечно, я прощаю тебя, — с улыбкой ответил Лэндлесс.

— Вот и хорошо! — с облегчением вскричал паренек. — А то я страсть как не люблю, когда на меня держат зуб.

— Я видел тебя и до вчерашнего дня. Но забыл, как тебя зовут.

— Дик Уиттингтон.

— Что? Дик Уиттингтон?[56]

— Ага. Во всяком случае, в нашем приходе, — он показал большим пальцем в сторону океана и Англии, — меня окрестили Диком, а сам я взял себе фамилию Уиттингтон. К тому же, я, как и тот Дик, убежал из дома, чтобы, стало быть, попытать счастья и разбогатеть. Потому что, как у него, у меня нет ничего кроме пустых карманов и сердца, полного надежд. И потому что когда-нибудь я ворочусь, звеня монетами и весь в золотых кружевах, и стану мэром Бэнбери. А может, останусь в Виргинии и стану купцом и депутатом Палаты представителей здешней Законодательной ассамблеи. Я мог бы послать за Джойс Уитбред и жениться на ней здесь, а не в Бэнбери.

Лэндлесс засмеялся.

— И поэтому ты решил сбежать?

— Ага, четыре года назад, после того как, стало быть, стал мужчиной. — На вид ему было около девятнадцати лет. — Пробрался тайком на корабль "Мэри Харт" в Плимуте, а когда мы прибыли в Виргинию, капитан продал меня, ну, чтобы получить денежки за мой проезд. Мне еще надо горбатиться на хозяина три года, но, может статься, мне удастся начать делать себе состояние и раньше, ибо… — Он замолчал, искоса посмотрел на Лэндлесса своими голубыми глазами, затем продолжил: — В здешнем краю от Потомака до Джеймса и от водопада на Дальнем западе до Чесапикского залива слышится голос. Что он говорит?

Лэндлесс ответил:

— Голос говорит: "Утешься, мой народ, ибо час избавления близок".

— Отлично! — весело вскричал паренек. — Я так и знал, что ты один из нас. Мы все вместе участвуем в этой потехе.

— Мы участвуем в отчаянном предприятии, и нас всех могут повесить, — сурово сказал Лэндлесс. — Где тут потеха? К тому же, по-моему, для заговорщика ты слишком уж громко болтаешь.

Паренек нисколько не смутился.

— Тут нас никто не слышит, — ответствовал он. — Когда рядом есть чужие уши, я могу быть таким же бессловесным, как кот того, другого Дика. Что же до потехи, то разве может быть потеха лучше, чем хорошая драка?

— Судя по всему, тебе и сейчас неплохо живется.

— О, Господи, да! Совсем неплохо, но видишь ли, в моей жизни чертовски мало разнообразия.

— По мне, так разнообразия тут, наоборот, слишком много, — возразил Лэндлесс.

— О, ты тут всего несколько недель. Подожди, пока не пройдут годы и тебе раз пять не обломится то же самое, что обломилось сегодня. Тогда эта жизнь точно покажется тебе пресной.

— Я не стану этого ждать.

— Вот я и говорю — человеку надоедает работать на дядю, и ему неймется начать работать на себя, особенно если его ждет пригожая девчонка. — Дик испустил долгий вздох. — К тому же восстание — это такая знатная потеха! Ей-богу, временами человеку бывает необходимо покуролесить, удариться в разгул.

— Поэтому ты и стал заговорщиком?

— Ага, ведь отсюда не убежишь. Тебя загонят чуть ли не до смерти, а потом высекут чуть ли не до смерти, когда поймают, а беглецов ловят всегда. Восстание — это куда лучше.

— Если оно окажется успешным.

— О, у нас все получится. Как-никак во главе него стоит старик Годвин, а он будет похитрее, чем лис или шаман племени нансмонд. К тому же, если дело не выгорит, то нас просто-напросто повесят, это самое худшее, что может произойти, зато мы славно себя потешим.

— Да ты философ.

— А это что такое?

— Мудрый человек. Вот что: если этот заговор не раскроют и мы действительно восстанем, на каждой из плантаций какое-то время будет твориться хаос и, быть может, насилие. Тогда плантаторам и их семьям будет грозить наибольшая опасность. Сам ты не держишь зла на своего хозяина или его семью? Не собираешься причинять им вред?

Парнишка широко открыл свои большие голубые глаза и замотал головой.

— Господи Боже, нет! — вскричал он. — Я не тронул бы и волоска ни на хорошенькой головке мистрис Патриции, ни на парике мистрис Летиции. А что до хозяина, то если он позволит нам уйти тихо-мирно, то мы прокричим ему "ура". Полно, им ничего не грозит.

Жизнерадостный паренек объявил, что чует запах поджариваемого бекона, а его желудок кричит: "Еда!", и пустился вприпрыжку бежать к хижинам невольников, до коих теперь оставалось всего лишь несколько ярдов. Следуя за ним в более спокойном темпе, Лэндлесс добрался до своей хижины, и надсмотрщик так и не заметил его.

Прошло три недели, и за это время Лэндлесс видел починщика сетей восемь раз, являясь к нему ночью украдкой и рискуя быть замеченным. Трижды он присутствовал на собраниях тех, кто сражался за Республику, и они, зная, кем был его отец, и видя как его близость к Годвину, так и его вполне очевидные способности, согласились считать его своим вожаком. На первом из этих собраний Лэндлесс, говоря немногословно и прямо, рассказал им о суде над собой, и они, по примеру Годвина, поверили ему и стали считать его не уголовником, а таким же солдатом Республики, как и они сами, и страдальцем за то же правое дело. Остальные разы он встречался с Годвином наедине. В его одинокой хижине на приливном болоте под светом луны или звезд они двое много разговаривали и полюбили друг друга. Починщик сетей, хотя он, благодаря безмятежности своей натуры, с честью сносил испытания, под которыми более слабая душа сломалась бы, пережил много скорбей и обладал великой мудростью, рожденной опытом и годами. И он жалел, успокаивал и наставлял своего молодого товарища с отцовской нежностью, приятной его более пылкому, недисциплинированному и израненному духу.

Во время своей восьмой ночной встречи они долго совещались. Оставалось только назначить день восстания и тайными путями сообщить об этом тем, кто должен был взять на себя командование восставшими на плантациях, разбросанных по всей колонии. Лэндлесс выступал за то, чтобы начать немедля и сразу же отправить тайные указания, которые должны распространиться с плантации на плантацию. И тогда мина в подкопе будет взорвана в течение недели. Ничто не могло быть опаснее, чем промедление в то время, как каждый час, каждая минута могли принести с собой разоблачение и смерть.

Годвин придерживался иного мнения. Был август, самая горячая и нездоровая пора года, когда кабальные работники и рабы, ослабевшие от беспрерывного тяжелого труда, пачками заболевали лихорадкой. В эту пору хозяева искали признаки недовольства, надсмотрщики глядели в оба и вся колония была насторожена. Плантаторы оставались на своих землях и занимались делами, ополчение бдело, законы о рабах и сервентах толковались особенно сурово. Кораблей в гавани стояло мало по сравнению с тем количеством, которое должно было собраться здесь месяц спустя, когда на них будут загружать табак, и Годвин рассчитывал захватить их. Через месяц табак будет по большей части погружен, что было важно, поскольку табак — это деньги, а зарождающейся демократической республике были нужны средства. Команды кораблей были готовы ко всему, что могло бы избавить их от гнета их капитанов; летняя жара к тому времени спадет, болезни прекратятся, работы будет мало, дисциплина станет не такой строгой. Ныне опасность разоблачения была ничуть не больше, чем прежде, а если они повременят, выигрыш мог бы оказаться неоценимым. Да, это опасно, но они встретят опасность лицом к лицу и будут ждать — до второй недели сентября.

Лэндлесс неохотно согласился, не разубежденный, но готовый верить, что Годвин знает, о чем говорит, и сознающий, что его собственное неприятие рабского ярма, которое уязвляло его почти непереносимо, может толкнуть его к безрассудной и пагубной спешке.

Было уже за полночь, когда он встал, чтобы оставить хижину на приливном болоте. Годвин взялся за палку, на которую он опирался при ходьбе.

— Я провожу тебя до берега, — сказал он. — Ночь сегодня душная, и у меня болит голова. Свежий воздух пойдет мне на пользу, и я засну.

Молодой человек предложил ему руку с заботливой нежностью, очень порадовавшей починщика сетей, который, опираясь на эту руку, проковылял пятьдесят футов по высокой траве между хижиной и берегом речушки.

— Разве мне не надо проводить вас обратно? — спросил Лэндлесс.

— Нет, — ответил Годвин со своей необычайно ласковой и трогательной улыбкой. — Нет, я еще посижу здесь, под звездами, читая гимн, восхваляющий Создателя ночи. Не бойся за меня — моя крепкая палка поможет мне добраться назад. Иди, мой мальчик, ты и сам выглядишь усталым, и тебе надо поспать после долгого и тяжелого труда.

— Нынче мне не хочется вас оставлять, — не согласился Лэндлесс.

Годвин улыбнулся.

— А мне всегда бывает горько смотреть, как ты уходишь, но с моей стороны было бы эгоистично заставлять тебя слушать излияния болтливого страдающего бессонницей старика в то время, как твое молодое тело требует отдыха. Доброй ночи, мой мальчик.

Лэндлесс взял его руки в свои.

— Доброй ночи, — молвил он.

Он стоял ниже Годвина, у самой кромки воды, рядом со столбом, к которому была привязана его лодка. Годвин наклонился и поцеловал его в лоб.

— Нынче мое сердце полно нежности, мой мальчик, — сказал он. — Я вижу в тебе моего Роберта. Минувшей ночью мне снились он и моя любимая и давно умершая Юнис, и мне было так жаль проснуться!

Лэндлесс молча сжал его руки, а мгновение спустя между ними уже пролегла полоска воды — молодой человек налег на весла и вывел маленькую утлую лодчонку на середину потока. Там, где извилистый поток делал первый поворот, Лэндлесс обернулся и посмотрел на Годвина, который стоял на берегу под луной, посеребрившей его редкие волосы и чистый лоб. В таинственном бледном свете на фоне безбрежных величественных небес он казался ясновидящим или пророком, поднявшимся из шелестящей травы. Он помахал Лэндлессу рукой и своим тихим голосом произнес:

— До завтра!

Лодка повернула, одинокая фигура и темнеющая за нею хижина скрылись из виду — и остались только лунный свет, плеск воды и печальный шелест болотной травы.

В речушку впадали маленькие ручейки, отделенные от нее зарослями частично ушедшей под воду травы, местами высокой, словно тростник. Когда Лэндлесс проплывал мимо одной из таких зарослей, ему вдруг показалось, что трава колышется и шелестит как-то необычно. Он перестал грести, с любопытством посмотрел на заросль, затем поднялся, развел тростник в стороны и вгляделся в крошечный ручеек на другой стороне. Но там ничего не было видно, и шуршание смолкло.

— Там то ли гнездо цапли, то ли это черепаха нырнула с берега, всколыхнув тростник, — пробормотал Лэндлесс себе под нос и поплыл дальше.

Три часа спустя от тяжелого сна его пробудил голос надсмотрщика. Ошарашенный, он приподнялся на локте и увидел угрюмое лицо Вудсона, стоящего в дверях и освещенного светом факела, который держал Уин-грейс Порринджер, виднеющийся за его спиной.

— Эй, ты, Лэндлесс! — заорал надсмотрщик. — Легче разбудить покойника, чем тебя. А ну, вставай! Вы с Порринджером сейчас отправитесь к Годвину за новым парусом для "Нэнси". Сэру Чарльзу Кэрью вздумалось плыть в Аккомак, и ему вынь да положь новехонький парус. Давай, торопись! Он хочет отплыть на рассвете, а я совсем позабыл послать за парусом. Вы должны обернуться за час, вам понятно? Возьмите четырехвесельный ялик. Вот вам ключ. — И надсмотрщик ушел, бормоча что-то насчет того, что жителям Аккомака сойдут и залатанные паруса.

Лэндлесс и магглтонианин в темноте дошли до причала, находящегося за лачугами рабов и сервентов, где отвязали ялик и, сев в него, по протоке поплыли к речке.

— Грести буду я, — с суровой добротой сказал магглтонианин. — У тебя измотанный вид. Наверное, ночью ты уходил?

Лэндлесс кивнул, и Порринджер, налегши на весла, быстро вывел ялик на другую сторону протоки. На востоке зарождался холодный неверный свет, воду серым саваном обволакивал плотный туман. Он поглотил берег, оставшийся позади, и сквозь эту пелену неясно темнели приливные болота на фоне серой глади воды. Во мгле отыскать вход в узкую речушку было нелегко. Магглтонианин греб медленно, пристально вглядываясь в берег своими маленькими острыми глазками. Наконец, удовлетворенно крякнув, он показал на светло-серую полоску, разделяющую два темно-серых скопления травы, и повернул туда нос ялика, когда в тишине до их ушей донесся плеск и скрип еще одной пары весел. В следующее мгновение из речушки выплыла лодка и поплыла по протоке, держась у самого берега и двигаясь медленно и скрытно. Вокруг было еще так темно, что можно было разглядеть только одно — в ней сидит всего один человек.

— Кто это? — спросил магглтонианин. — И что он делал на этой речушке?

— Окликни его, — ответил Лэндлесс.

Порринджер тихо позвал мужчину, но тот словно не слышал. Лодка, одна из тех утлых долбленок, запас которых имеется на любой плантации, продолжала плыть, но поскольку берег находился от нее слишком близко, она села на песчаную мель. Мужчина в лодке встал, чтобы оттолкнуть ее, и, хотя стоял он всего лишь несколько мгновений, за это время Лэндлесс, несмотря на потемки, узнал его уродливую фигуру.

— Это же уголовник Таракан! — воскликнул он.

— Верно, — отозвался магглтонианин, — и это не предвещает ничего хорошего. Будь он проклят, проклят весь, от подошвы ног до верха головы![57] Да лишится он всякого здоровья! Да… что ты делаешь, друг? — воскликнул он, оборвав сам себя. — Нам нет нужды грести вдвоем. Времени у нас более, чем довольно.

Лэндлесс налег на вторую пару весел.

— Он выплыл из той речушки, — севшим голосом произнес он.

Порринджер уставился на него.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего, но давай поспешим.

Магглтонианину передалась тревога его спутника, и ялик, ведомый двумя парами сильных рук, быстро вплыл в речушку и, точно птица, понесся по ее изгибам.

Лэндлесс греб с плотно сжатыми губами и каменным лицом, и сердце его сжимал страх. Порринджер тоже молчал. Туман окутывал болотистые низины так плотно, что их ялик словно пронзал низкое вязкое облако.

Свет на востоке разгорался, но земля все еще лежала, как труп, бледная, безмолвная, холодная и неподвижная. В воздухе стоял какой-то застойный запах.

Подплыв к столбу, вбитому возле хижины, они привязали к нему лодку и, выйдя из нее, двинулись сквозь мглу туда, где неясно виднелось жилище, похожее в жуткой недвижной тишине на сиротливый остов разбитого корабля, плавающий среди беззвучной пены.

— Дверь открыта, — сказал Лэндлесс.

— Да, вижу, — отвечал Порринджер. — Он что же, хочет безвременно умереть от лихорадки? Иначе зачем ему впускать в дом эту вонь и этот кладбищенский туман, пока он спит?

Они говорили негромко, словно боясь разбудить спящего Годвина, к которому они, собственно, и явились. Подойдя к хижине, они постучали по косяку двери и позвали Годвина по имени раз, другой, третий. Но не услышали ответа.

— Пошли, — хрипло проговорил Лэндлесс и вошел в хижину. Порринджер зашел вслед за ним. Холодный полусвет, просачивающийся в низкий и узкий дверной проем, был не в силах рассеять царящий внутри мрак. Лэндлесс ощупью добрался до лежанки и нагнулся.

— Его здесь нет, — промолвил он.

Магглтонианин наткнулся на связку весел, свалив их на пол с грохотом, который в этой гробовой тишине прозвучал жутко и вызвал шок.

— Здесь совсем темно, — пробормотал Порринджер. — Если я смогу найти его огниво, то в углу, я это знаю, сложены сосновые факелы. — Господи Боже!..

— Что там? В чем дело? — вскричал Лэндлесс, наткнувшись на него.

— Это его лицо! — потрясенно проговорил магглтонианин. — Тут, на столе! Я дотронулся до него, и оно холодное!

Лэндлесс бросился к очагу, где, как он знал, хранились огниво и трутница, нащупал их, затем отыскал груду факелов. Мгновение — и ярко вспыхнул огонь, осветив хижину красным светом, затмившим бледный свет занимающегося дня.

Стала видна комната со своей знакомой обстановкой, состоящей из стола, сундука, лежанки и скамьи, из висящих сетей и истрепанных парусов, но вместе с нею стало видно и нечто незнакомое и ужасное.

Это было мертвое тело починщика сетей, лежащее навзничь на грубо сработанном столе. Его голова свисала со столешницы, а лицо, на котором всего несколько коротких часов назад Лэндлесс видел такую светлую и терпеливую безмятежность, почернело и было искажено, а на горле темнели следы десяти пальцев, пальцев убийцы.

С горестным криком Лэндлесс упал у стола на колени и прижался лицом к холодной руке Годвина, свисающей со стола. Порринджер начал сыпать проклятиями. С побелевшими губами и горящими глазами он обрушивал и обрушивал проклятия на голову убийцы. Он проклинал его, призывая на помощь силы света и тьмы, силы земли, моря и воздуха, призывая все казни, кары и язвы обоих Заветов. Лэндлесс оборвал поток его анафем.

— Замолчи! — сурово сказал он. — Он бы простил. — Встав с земли, он поднял тело, положил его на лежанку и почтительно сложил его руки на груди. Затем повернулся к очагу. Было очевидно, что тайник взломан. Его секретная пружина была сломана, крышка в спешке закрыта. Лэндлесс оторвал ее от бревна — пистолеты остались на месте, но золото и бумаги пропали. Он обернулся к магглтонианину, стоящему рядом, воззрившись на тайник.

— Послушай, — продолжил он, — тут лежало золото. Негодяй, мимо которого мы только что проплыли, знал об этом — неважно, как — и из-за него он убил единственного друга, который был у меня на земле. Настанет день, когда я отомщу за него. Здесь также хранились бумаги, списки и подписи солдат Республики, кабальных работников, моряков — всех участников нашего дела, кроме уголовников и рабов. Еще тут были письма из Мэриленда и Новой Англии, и эта корреспонденция могла бы навлечь порку и позорный столб на нонконформистов всех мастей, кроме квакеров. Все эти доказательства нашего заговора находятся в руках этого убийцы — чего быть не должно.

— А что ты сделаешь, друг мой? — с жаром вопросил магглтонианин. — Отведешь ли ты убийцу внутрь ворот, как будто для того, чтобы поговорить с ним тайно, и там поразишь его в живот, как сделал Иоав с Авениром, сыном Нира, умертвившим брата его Асаила?[58]

— Упаси Бог, — ответил Лэндлесс. — Но я заберу у него эти бумаги до того, как он узнает их содержание. Подожди минуту, и мы пойдем.

Он снова подошел к лежанке и встал рядом с нею, глядя на покойного с суровой и тихой печалью. Одна из холодных белых рук Годвина что-то сжимала. Лэндлесс наклонился, с трудом разжал окоченевшие пальцы и увидел, что это клок жестких рыжих волос.

— Вот видишь, — молвил он.

— Да, — угрюмо ответил магглтонианин. — Это неопровержимая улика. В этом графстве есть только один человек с такими волосами. Оставь эту прядь там, где она есть, и тогда можно будет сказать, что убитый держит в руке веревку, на которой будет повешен тот, кто его убил.

— Да, она останется там, где есть. — И Лэндлесс снова сжал мертвые пальцы.

Подобрав с пола кусок парусины, он накрыл им мертвеца. Затем подошел к полости в стене, взял из нее пистолеты и спрятал их за пазуху.

— Они могут мне понадобиться, — пояснил он. — Пойдем.

Они покинули хижину убитого починщика сетей и поплыли обратно сквозь летний рассвет. Небо было расцвечено малиновыми и золотыми полосами, на востоке над водой поднимался огненный край солнца, и лицо девственной земли окутывало серебристо-жемчужное покрывало дымки.

Они гребли молча, пока не приблизились к причалу, и Порринджер сказал:

— Теперь наш вожак ты.

Лэндлесс поднял свои измученные глаза.

— Я доведу дело до конца, и да поможет мне Бог, Но мне бы хотелось лежать сейчас мертвым в той хижине рядом с ним.

Они оставили ялик у причала и направились к лачугам. Встретив одну из толстых неряшливых служанок, Лэндлесс спросил ее, где они могут найти надсмотрщика. Оказалось, что полчаса назад тот ушел на трехмильное поле после того, как осыпал забористой бранью двух медлительных работников и пообещал разобраться с ними в обеденный перерыв.

— А где сейчас хозяин?

— Полковник отправился к устью протоки вместе с сэром Чарльзом Кэрью, который поддался нетерпению и отплыл на "Нэнси" под залатанным парусом. А помощник надсмотрщика находится на дальнем кукурузном поле в двух милях от хижин рабов и сервен-тов.

— А все работники сейчас в полях, Барб? — спросил Лэндлесс.

Барб ответила, что да, "как он знает и сам, поскольку солнце уже полчаса, как взошло".

— А ты видела малого по прозвищу Таракан?

Нет, Барб его не видала, но слышала, как надсмотрщик велел Луису Себастьяну взять с собою двух человек и отправиться на табачное поле, расположенное между протокой и третьим сушильным сараем, и Луис Себастьян позвал с собою Таракана и Трейла.

Лэндлесс поблагодарил служанку и пошел прочь, не предложив ей платы, которую, надо думать, по мнению Барб, она вполне заслужила.

— Иди найди Вудсона, — сказал он магглтонианину, — и сообщи об этом убийстве, но ничего не говори о том, что мы знаем. А я пойду к сушильному сараю.

— Не будет ли лучше, если бы я пошел с тобой, дабы помочь рукам твоим? — спросил Порринджер. — Я стал бы действовать согласно текстам главы тридцать пятой Книги Чисел, а также тринадцатому стиху двадцать второй главы Откровения Иоанна Богослова, и поразил бы душегуба.

— Нет, — отвечал Лэндлесс. — С Вудсоном надо поговорить немедля, иначе подозрение падет на нас самих. И попроси его, друг мой, чтобы нам с тобой он поручил хоронить его.

Третий сушильный сарай был построен на косе, вдающейся в более широкую протоку, и от полей его отделяла полоса кедров. Это было уединенное место, и сам сарай — высокое темное сооружение без окон и с низкой дверью — имел зловещий вид. Лэндлесс ожидал обнаружить троих мужчин внутри, а не на поле за работой, и его ожидания оправдались. Когда он зашел в пахучий сумрак, троица повскакала с куч бочек, бочонков и колышков, среди которых они сидели на корточках, сдвинув головы и совещаясь.

Лэндлесс быстро подошел к Таракану.

— Убийца! — молвил он.

Уголовник отпрянул, затем, издав звериный рык, подобрался, чтобы броситься бежать. Лэндлесс поджидал его, пригнувшись и вытянув мускулистые руки, но тут в дело вмешался мулат. Своими изящными желтыми руками он толкнул Таракана назад, прижал его к бочке и что-то зашептал ему на ухо. Лицо негодяя мало-помалу вновь приняло свое выражение гнусной свирепости, хотя при этом на нем выступил пот, а рот Таракана то открывался, то закрывался, словно он только что долго бежал. Он посмотрел на Лэндлесса одновременно и угрожающе, и раболепно.

— Что, приятель, стало быть, ты прознал, какое дельце я обделал нынче ночью? Но ты же будешь держать язык за зубами, да? Не станешь же ты закладывать своего товарища, который вместе с тобою гнил в Ньюгейте и переплыл океан в трюме того же корабля, идущего в эту чертову Виргинию, который завсегда был расположен к тебе и, как и ты, ненавидит того малого, который нас купил. Ты будешь молчать, приятель, и тебе не придется об этом пожалеть.

— Я сейчас же донесу на тебя полковнику Верни, — сказал Лэндлесс.

Негодяй издал утробное ворчание, в котором слышались одновременно и ярость, и страх. Луис Себастьян успокаивающим жестом положил ладонь ему на плечо.

— Если бы я подумал, что ты заложишь меня, — зарычал уголовник, — то ты не вышел бы отсюда живым.

— Я проживу достаточно долго, чтобы увидеть, как тебя повесят, — невозмутимо отвечал Лэндлесс.

Тут мулат вложил в руку Таракана бумаги.

— Стало быть, ты хочешь заложить меня? — процедил тот.

— Я так и сказал.

— Тогда клянусь Богом, ты об этом пожалеешь! — свирепо и торжествующе взревел Таракан. — Видишь вот это, вот это и вот это? — И он потряс ворохом бумаг. — Когда я смекнул, что на себе мне всего не спрятать, мне хватило ума захватить бумаги, а не пистолеты. Теперь ты у меня вот где! Тут у меня списки, которые старый дурак прятал за своим золотом. Тут достаточно для того, чтобы повесить тебя и твоих чертовых пуритан выше, чем Артаксеркс повесил Амана. Я держу тебя за горло и задавлю!

— Ты не умеешь читать и не знаешь, что содержится в этих бумагах, — ровным голосом сказал Лэндлесс.

— Зато читать умею я, — вкрадчиво промолвил Трейл. — Когда ты вошел, я как раз читал их нашему другу, который, увы, не получил достаточного образования.

Лэндлесс выхватил из-за пазухи пистолет, взвел его курок и прицелился в убийцу.

— Как видишь, — с грозным бесстрастием молвил он, — с твоей стороны было не так уж умно оставить в тайнике пистолеты. А теперь отдай мне эти списки.

— Черт возьми! — вскричал уголовник, а Луис Себастьян скользнул в сторону двери.

Но Лэндлесс, быстроглазый и проворный, уловив это движение, отпрыгнул назад, к двери, до того, как туда добежал мулат. Теперь он держал под прицелом всех троих мужчин.

— Я застрелю первого же из вас, кто стронется с места, — жестко сказал он. — Таракан, положи бумаги вон на тот обрезок доски и ногой подтолкни их ко мне.

— Ага, как же, — последовал брюзгливый ответ.

— Как хочешь. Сейчас я досчитаю до двадцати, и если при счете двадцать эти бумаги не окажутся в моих руках, пристрелю тебя как собаку.

Убийца изрыгнул ужасное проклятие. Лэндлесс начал считать. Таракан нерешительно шевельнул рукой, в которой он держал списки. Лэндлесс продолжал считать:

— Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать… — Ругнувшись еще раз и свирепо ощерившись, Таракан бросил бумаги на обрезок доски у своих ног.

— А теперь подтолкни ее ко мне, — приказал Лэндлесс.

Таракан, глядя на него волком, подчинился. Не переставая держать троицу под прицелом, Лэндлесс быстро нагнулся, подобрал драгоценные листки, удостоверился в том, что они все здесь, и засунул их за пазуху.

— А теперь мне надо вам кое-что сказать. — Он прислонился к косяку, сурово глядя на троих ошарашенных мерзавцев. — Начну с тебя, Трейл, и с тебя, Луис Себастьян. Эти бумаги не сказали вам ничего такого, чего вы не знали и прежде. Они ценны для вас только потому, что доказывают наличие заговора и вы могли бы использовать их, чтобы шантажировать нас или, если бы вам того захотелось, продать их полковнику Верни.

— Сеньор Лэндлесс правильно понимает, что к чему, — сказал Луис Себастьян.

— Что ж, теперь у вас уже нет этих доказательств, а значит, вы находитесь в том же положении, что и вчера.

— Послушайте, сеньор Лэндлесс, — угрюмо продолжил Луис Себастьян, — этот ваш заговор нам не по душе. Им верховодят те, кого вы именуете солдатами и мучениками, кого наш хозяин называет пуританскими фанатиками, а я, Луис Себастьян, считаю проклятыми еретиками. Кабальные работники не имеют права голоса в этом деле и ничего не решают, а рабы до самого последнего момента вообще не должны ничего знать. Горстка наших, те, в ком течет кровь белых, были посвящены в тайну, чтобы, когда настанет час, мы взбунтовали чернокожих, но разве кто-то спрашивает наших советов? Разве с нашими мнениями считаются, разве наши желания уважают? К примеру, я, Луис Себастьян, принимал участие в трех восстаниях в Вест-Индии и знаю, как надо делать такие дела, но разве мои советы по поводу того или этого интересуют кого-то из вас? Вы кормите нас обещаниями, но Матерь Божья, почем нам знать, что эти обещания будут исполнены? Клянусь Сантьяго![59] Может статься, восстание увенчается успехом, и плантаторы будут повержены, а мы так и останемся рабами и просто сменим хозяев.

— Сейчас уже поздно задавать такие вопросы, — ровным голосом заметил Лэндлесс. — Вам придется принять наш заговор таким, каков он есть. Освобождая себя, солдаты Республики неизбежно освободят из неволи и вас, как они освободят меня, хотя я, как тебе известно, каторжник. Я готов рискнуть, и думаю, то же самое готовы сделать и вы.

Мулат вертел в руках колышек для подвязки табачных растений, постукивая им по своим крупным белым зубам. Затем медленно, глядя на фшуру, загораживающую дверь, проговорил:

— Разумеется, сеньор Лэндлесс, похоже, это наш лучший, наш единственный шанс обрести свободу.

Этим Лэндлессу и пришлось удовлетвориться. Повернувшись к убийце, он грозно сказал:

— А теперь послушай меня ты, Таракан. Я держу тебя в руках, поскольку ночью я слышал тебя на болоте, мы с Порринджером видели, как ты нынче утром украдкой выплыл из тамошней речушки, и я готов поклясться, что ты знал о золоте, которое было спрятано в хижине. И в эту минуту ты прячешь его на себе. Я мог бы держать тебя тут под прицелом, покуда не придет надсмотрщик и не обыщет тебя. Но я дам тебе уйти, чтобы не поставить под удар успех дела, которое тому, кого ты убил, было дороже жизни. Голословное утверждение изобличенного убийцы относительно содержания бумаг, предъявить которые он не может, мало чего стоит, но я предпочитаю, чтобы ты его не делал. Я тебя предупредил — лучше тебе немедленно бежать.

— Коли ты будешь держать язык за зубами, то на кой ляд мне бежать?

— Причина есть, и она находится в хижине на приливном болоте.

— О чем ты?

— О том, что в руке человека, которого ты убил, зажата вторая половина этого клока волос над твоим лбом.

Таракан с воплем бросился к двери, но его встретило дуло пистолета.

— Погоди, — спокойно сказал Лэндлесс. — Не бойся, я дам тебе убежать, но ты не покинешь этот сарай, покуда его не покину я.

— Чтоб тебе пропасть! — заорал уголовник с пеной на губах.

— Ты неблагодарен. Я не только обещаю не свидетельствовать против тебя, но и помогаю тебе сбежать.

— Для этого у тебя есть свои собственные причины, — заметил Трейл.

— Да, есть. Если тебя, Таракан, поймают, я буду молчать, если молчать будешь и ты. Если ты сейчас сбежишь, я буду молиться о том, чтобы когда-нибудь тебя настигла расплата. И чтобы эта расплата была суровой.

— Такой она и будет, вот только расплачиваться придется не мне, а тебе! — свирепо вскричал убийца. — Сейчас ты взял надо мною верх, но погоди! Будет и на моей улице праздник, и тогда я тебе покажу! Я раскурочу твою красоту и выпущу из тебя больше крови, чем плеть надсмотрщика, когда он тебя порол. Ей-богу, тебе придется солонее, чем этому старому хрычу, который корчился, вырывался и пытался молиться. Я…

С побелевшими губами и пылающими глазами Лэндлесс ринулся вперед и пистолетом ударил мерзавца в висок. Таракан пошатнулся и рухнул на колени, униженно моля о пощаде.

Лэндлесс опустил руку и медленно отступил к двери.

— Ты правильно сделал, что взмолился о пощаде, — тихо и отчетливо проговорил он, — потому что ты никогда еще не был так близок к смерти. Сейчас я дам тебе уйти, но когда-нибудь я тебя убью. И до тех пор — берегись! — Не отрывая взгляда от троих мужчин, он вышел за дверь, затем повернулся и пошел прочь твердым шагом, но со скорбью в сердце по своему убитому другу и с предчувствием беды.

В сушильном сарае убийца, поддельщик документов и мулат сидели в унылом молчании, пока снаружи не затихли шаги. Тогда, бранясь на чем свет стоит, Таракан двинулся к двери. Трейл удержал его.

— Куда ты идешь? — вскричал он.

— Не знаю! К черту!

— Если ты сейчас сбежишь, за тобой еще до полудня начнут охоту со сворой поисковых собак.

Душегуб издал вопль и ударил кулаком по стене с такой силой, что до крови ссадил костяшки пальцев.

— Есть один путь, — медленно проговорил Луис Себастьян, — путь, который известен только мне. Доплыви по протоке до лесного ручья, прошагай по нему до второго ручья, потом до третьего, пройди по этому ручью одну милю, зайди в лес, держа путь на север, и, отмахав еще одну милю, ты попадешь в деревню чикахомини на берегу Паманки. Это племя в контрах с губернатором и Государственным советом, и они тебя спрячут. Более того, я как-то раз оказал их вождю услугу, и теперь они мои друзья.

— Тогда я пошел, — проворчал Таракан, высвободившись из хватки Трейла.

— Погоди, — сказал Луис Себастьян. — У тебя достаточно времени. Вудсон доберется сюда еще нескоро, а когда придет, то обнаружит, что мы с Трейлом усердно работаем в поле, и мы скажем ему, что ты давно уплыл по протоке. Но сейчас нам надо с тобой поговорить.

— Тогда давай побыстрей, — проворчал убийца. — Я не хочу болтаться в петле.

Луис Себастьян придвинул свое красивое злобное лицо к безобразной роже Таракана.

— Разве ты не хочешь уничтожить этого дьявола, который только что лишил тебя достояния, заработанного тяжелым трудом?

— Хочу и еще как! — вскричал убийца и разразился ужасной бранью. — Я бы отдал ради этого все кроме жизни и золота, и этот хитрый дьявол очень хорошо это знал. Я бы отдал за это свою душу!

— А хочешь, я скажу тебе, как можно добыть больше золота, чем было у старика Годвина, больше в двадцать раз? Как обрести свободу? И несколько сладких часов, когда ты сможешь творить с теми, кто живет в хозяйском доме, все, что пожелаешь? Хочешь погрузить руки по локоть в сундук с деньгами хозяина, упиться допьяна его вином, пришибить его и этого улыбчивого чертенка, его кузена и этого второго черта, Вудсона, слушать, как женщины вопят, моля о пощаде — и моля напрасно? Ты всего этого хочешь?

— Скажи мне, как это сделать! — завопил душегуб со свирепым огнем в налитых кровью глазках. — Покажи мне, как это сделать, не рискуя, и я… — Он оборвал речь и потряс кулаками.

— Иди в индейскую деревню на Паманки, — сказал Луис Себастьян, сделавшись похожим на хитрого кота. — Я приду к тебе туда в первую же ночь, когда мне удастся ускользнуть, я и наш друг сеньор Трейл. Там мы все и обсудим. Матерь Божья! Может статься, сеньор Лэндлесс обнаружит, что другие могут плести заговоры не хуже, чем его клятые еретики.

Четыре ночи спустя за час до полуночи Лэндлесс, нигде не задерживаясь, шагал по лесу, ведомый целью, которая не выходила у него из головы с той самой ночи, когда был убит Годвин. Сегодня он впервые с тех пор счел возможным покинуть свою лачугу, поскольку ему совсем не хотелось, чтобы его, посчитав беглецом, схватил один из поисковых отрядов, которые обыскивали полуостров между двух больших рек, стараясь изловить убийцу Роберта Годвина. Но ныне поиски были перенесены на север, в сторону Мэриленда, колонии, куда обычно направляли свои стопы беглецы из Виргинии, и он решил, что настало время рискнуть.

Подлеска в этом девственном лесу было немного, и потому пробираться между стволов величественных деревьев было так же легко, как по проходам между колоннами собора. Подойдя к одному из бесчисленных ручейков, образующих в здешних местах частую серебристую сеть, Лэндлесс снял свои грубые башмаки и чулки и пошел по его руслу. Ночь была жаркой, душной, безветренной, ветви смыкались над его головой, и звезды он видел только тогда, когда выходил на маленькие поляны. Он шагал осторожно, бесшумно, по временам останавливаясь, чтобы прислушаться, не раздастся ли вдалеке крик или собачий лай, свидетельствуя о том, что за ним идет погоня или что где-то поблизости находится один из поисковых отрядов, но слышны были только обычные лесные шумы — падение желудей, шелест листьев, крики ночных птиц — звуки, от которых тишина только казалась еще более глухой.

Цель его вылазки была уже близка, когда из купы ольхи, растущей на берегу ручья, через который он только что перешел, быстро вытянулась длинная рука, и в следующее мгновение он уже боролся с кем-то сильным, и обнаженное тело его противника выскальзывало из его рук, словно намазанное жиром. Но Лэндлесс тоже был силен и полон решимости, и они, сцепившись и напрягшись, качались из стороны в сторону в темноте ночи. Неведомый враг высвободил руку из хватки Лэндлесса и попытался добраться до его талии, но тот почувствовал это движение и перехватил его запястье. Враг издал злобный гортанный звук, его темные руки словно железным обручем сдавили руки Лэндлесса. Сцепленные вместе, они вывалились на маленькую поляну, поросшую короткой росистой травой и открытую свету луны. Здесь сокрушенный превосходящей силой напавшего Лэндлесс тяжело упал на землю. Его противник, упавший вместе с ним, прижал его к земле, надавив коленом на его грудь, и в свете луны Лэндлесс увидел блеск занесенного над ним ножа.

Он успел только коротко помолиться, когда давление на его грудь вдруг прекратилось, нож упал на траву, а нападавший, поднявшись, выпрямился в полный рост.

— Тьфу ты! — сказал он.

Лэндлесс, тоже встав, подумал, что, кажется, узнает гигантскую фигуру, освещенную бледным светом луны.

— Тьфу ты, — повторил его давешний противник. — Великий дух вовремя вытолкнул нас на свет. Монака-тока был бы навеки опозорен, если бы его нож выпил жизнь его друга.

— Почему ты набросился на меня? — спросил Лэндлесс, все еще задыхаясь после схватки, меж тем, как индеец дышал так же ровно, как и в день их первой встречи.

— Монакатока принял тебя за того беглеца, за которым бледнолицые охотятся с собаками, вспугивая оленей и куропаток. Две ночи назад майор Кэррингтон сказал Монакатоке: "Найди мне этого малого и убей его, и к вознаграждению из двадцати локтей бус из белых ракушек, которое Монакатоке выплатит графство, я добавлю мушкет с таким запасом пороха, что его хватит на то, чтобы поубивать всех оленей между Веровокомико и Мачотом". Услыхав, как ты движешься вдали по прошлогодним листьям, пытаясь не шуметь, Монакатока подумал, что мушкет бледнолицего майора уже у него в руках, но теперь… — Он махнул рукою в знак покорности судьбе.

— Мне жаль, что тебя постигло разочарование, — молвил Лэндлесс, позабавленный видом столь бесстрастного сожаления.

— Я рад, что мне удалось доказать силу моего брата, — последовал краткий ответ. — Но куда мой брат идет по этому лесу, в котором нынче ему угрожает такая опасность? Или у него есть пропуск?

— У меня есть дело в Роузмиде, — отвечал Лэндлесс. — Полагаю, этот дом уже близко?

Индеец показал рукой на деревья.

— До него отсюда будет двенадцать полетов стрелы. Тамошний надсмотрщик с собаками ушел на большую топь, чтобы отыскать человека с рыжими волосами.

— Спасибо за то, что ты просветил меня, друг, — сказал Лэндлесс. — Прошу тебя, не рассказывай никому о нашей встрече. У меня нет пропуска.

— У меня есть только один друг, — ответил индеец. — Его секрет — мой секрет.

— Ты так одинок? — спросил Лэндлесс, тронутый его тоном.

— Послушай, — молвил индеец, прислонившись спиной к могучему дубу. — Я расскажу моему брату, кто я. Много лет назад конестоги, которых бледнолицые называют саскуэханноками, пришли с севера большого залива и напали на бледнолицых. Монакатока был тогда юнцом, впервые вышедшим на тропу войны. Агреской[60]был разгневан: он закрыл свой лик тучей. С помощью своих мушкетов бледнолицые прогнали воинов конестога, как женщин, до их деревни на берегу большой реки и с победой воротились к себе в свои дощатые вигвамы, ведя с собой множество пленных. И Монакатока, сын великого вождя, был одним из них. Бледнолицые заставили его работать, как работают скво, на своих табачных и маисовых полях. Когда он сбежал, они поймали его и избили. Агреской гневался, ибо Монакатока не имел ничего, что можно было бы принести ему в жертву. Один за другим остальные пленники, его братья, ушли в землю, подобно опадающим листьям, пока он не остался один. Бледнолицые — его враги. Он думает о деревне на берегу реки и ненавидит их. Воин из племени длинного дома не заводит друзей в вигвамах алгонки-нов. Монакатока один.

— У меня тоже нет друзей, — сказал Лэндлесс, — и я приговорен к неволе, куда более унизительной, чем твоя. У нас с тобой одна и та же судьба.

Индеец взял его руку в свою и прижал указательный палец к точке на своем плече.

— У тебя есть друг, — молвил он.

— Ты придаешь слишком большое значение пустячной услуге, — ответил Лэндлесс. — Но я принимаю твою дружбу — вот тебе моя рука. А теперь мне надобно идти. Доброй ночи!

— Доброй ночи, — гортанно произнес индеец, и Лэндлесс пошел дальше сквозь редеющий лес. Вскоре он вышел на опушку и увидел перед собою табачные поля и дом, а за домом — широкую гладь Чесапикского залива, дремлющего под луной. К дому вела утоптанная тропа, и Лэндлесс шел, пока не достиг окна, за которым, как ему было известно (ибо как-то раз Годвин отправил его с посланием к главному землемеру Виргинии), находилась спальня майора Кэррингтона.

Он подобрал с тропинки несколько камешков и один за другим бросил их в деревянную ставню. После того как в нее стукнул последний камешек, из комнаты послышался тихий шум. Ставня отворилась, и властный голос спросил:

— Кто это? Что тебе надо?

Лэндлесс подошел ближе к окну.

— Майор Кэррингтон, — тихо промолвил он, — это я, Годфри Лэндлесс. Мы с вами должны поговорить.

Последовало молчание, затем майор холодно обронил:

— Слово "должны" не пристало ни вашим устам, ни моим ушам. Я не знаю ни одной причины, по которой Майлс Кэррингтон был бы должен говорить с сервентом полковника Верни.

— Как вам будет угодно — Годфри Лэндлесс просит майора Кэррингтона оказать ему честь, поговорив с ним.

— А что, если майор Кэррингтон откажется? — резко спросил главный землемер.

— Не думаю, что он это сделает.

Мгновение главный землемер колебался, затем сказал:

— Идите к парадной двери. Через минуту я открою ее. Но не шумите.

Лэндлесс кивнул и двинулся к парадной двери. Вскоре она беззвучно отворилась внутрь, стоящий за нею Кэррингтон сделал Лэндлессу знак войти и молча направился через вестибюль в сторону гостиной. Здесь, затворив за Лэндлессом дверь, он зажег свечи, удостоверился, что массивные деревянные ставни плотно закрыты, и повернулся к своему гостю. Сейчас на майоре не было плаща, ботфортов, маски и широкополой шляпы, в которых Лэндлесс видел его в хижине на приливном болоте, и его статная фигура была облачена в халат из темного бархата, ноги обуты в бархатные домашние туфли, а на голове его красовался наполовину снятый ночной колпак, придающий его серьезному красивому лицу ухарский вид. Он плюхнулся в кресло и нетерпеливо забарабанил по столу.

— Итак, — сухо проговорил он.

Стоящий перед ним Лэндлесс заговорил с достоинством и сразу же перешел к делу. Годвин, глава заговора, погиб, оставив его, Лэндлесса, в качестве своего преемника. На совещании главных заговорщиков, состоявшемся всего несколько ночей назад, починщик сетей объявил, что он не только полностью доверяет сыну Уорхема Лэндлесса, но и желает, чтобы, если до начала восстания с ним, Годвином, что-то произойдет, то мятеж возглавил бы именно молодой Лэндлесс. Это объявление было встречено не без возражений, однако Годвин пользовался неограниченным влиянием, и после того, как он один за другим привел свои доводы, те, кто сражался в армии Английской республики, согласились с его решением и дали слово уважать его желание. Но три ночи спустя Годвин был убит. С тех пор Лэндлесс видел только тех заговорщиков, которые жили по соседству. Пораженные поворотом, который приняли события, и растерянные, они с готовностью обращались к Годфри, поскольку он имел в их глазах авторитет. Чтобы обрести свободу и выполнить обещание, данное им покойному Годвину, он был готов сделать все, что только было в его силах. И сегодня ночью он пришел в Роузмид, чтобы, если это возможно, выяснить намерения майора Кэррингтона.

Кэррингтон, который до этого момента слушал со степенным вниманием, нахмурился.

— Если мне не изменяет память, я уже говорил вам, любезный, что ради этой затеи я, майор Кэррингтон, и пальцем не пошевелю. Я могу пожелать вам всего наилучшего, но это все.

— Плох тот друг, который, увидев человека, тонущего в болоте, кричит: "В добрый путь!", — и не протягивает руки, чтобы помочь ему выбраться из трясины.

— К этому случаю ваша фигура речи не подходит, — сухо ответствовал Кэррингтон. — Я не кричал: "В добрый путь!", я вообще ничего не говорил, ни хорошего, ни дурного. Я не имею никакого касательства к этому заговору. Среди живых вы единственный, кто знает, что мне известно о его существовании. И я надеюсь, сэр, что вы будете помнить, каким образом вы об этом узнали.

— Потеря памяти мне не грозит.

— Очень хорошо. Ваш приход сюда был как бесполезен, так и опасен. И более мне нечего вам сказать.

— Скажите мне только одно, — терпеливо молвил Лэндлесс. — Что майор Кэррингтон скажет мне в тот день, когда я обращусь к нему как свободный человек, стоящий во главе свободных людей?

— В этот день, — невозмутимо отвечал главный землемер, — Майлс Кэррингтон охотно покорится неизбежному, поскольку он, как известно, был другом Республики и всегда, даже когда это было опасно, выступал против обращения в рабство тех, единственное преступление которых состояло в непринадлежности к государственной церкви или службе под знаменами Кромвеля.

— А если в новой Республике ему предложат то же положение, которое в Англии занимал Кромвель, что тогда?

— Полноте, такого предложения не будет.

— Для достижения наших целей мы должны иметь вес в обществе, должны стать своими в той Виргинии, в которой мы пока чужаки, — с улыбкой сказал Лэндлесс. — Мы это осознаем — как и майор Кэррингтон. Он, вероятно, знает, кто принадлежит и одновременно стоит много выше той партии в колонии, на чью поддержку нам в конечном итоге придется опереться, знает, что только этот человек сможет примирить роялистов и пуритан — и что только ему будет сделано предложение, о коем я сейчас говорю.

Кэррингтон невольно улыбнулся.

— Что ж, в таком случае, если это предложение будет сделано, я его приму. Иными словами, когда тонущий в болоте выберется из него, я помогу ему избавиться от тех пятен, которые появились на его платье от пребывания в трясине. Но из нее он должен выбраться сам. Лично я нахожусь в безопасности на берегу и не дам затащить себя в пучину. Я выразился ясно?

— Куда уж яснее, — сухо ответил Лэндлесс.

Его тон заставил Кэррингтона покраснеть.

— Возможно, вы считаете, что в этой игре я проявляю малодушие, но это не так. Бог свидетель, я иду на смертельный риск даже теперь, когда я еще окончательно не связал свои жизнь и честь с этой отчаянной затеей.

— Не вижу, в чем тут риск, — холодно обронил Лэндлесс.

Кэррингтон хлопнул ладонью по столу.

— Риск состоит в том, что могут восстать рабы.

Они виновато вздрогнули, услышав шум, донесшийся из-за двери. Дверь отворилась, и на пороге гостиной возникло прелестное видение, сиречь мистрис Бетти Кэррингтон, порозовевшая от сна и одетая в темный шелковый халат. Ее маленькие белые ножки были босы, по плечам рассыпались темные волосы, выбившиеся из-под строгого белого ночного чепца. Увидев посетителя, она вздрогнула, скромно убрала босые ноги под подол своего халата и смущенно дотронулась до распущенных волос. Но разглядев, что посетитель всего лишь подневольный батрак, успокоилась и, говоря тихо и серьезно, обратилась к своему отцу.

— Отец, я услыхала голоса и, заглянув в твою комнату, нашла ее пустой, вот я и решила зайти сюда, чтобы посмотреть, почему ты не спишь.

— Мне всего лишь передали послание из Верни-Мэнор, дитя мое, — отвечал ее отец. — Возвращайся в кровать.

— Из Верни-Мэнор? — воскликнула Бетти. — Тогда я смогу уже нынче возвратить им песенник и сборник пьес, которые дал мне сэр Чарльз Кэрью и которые я, прочтя первую страницу, завернула опять и отложила в сторону, положив на них Библию, дабы у меня не возникло искушение притронуться к ним еще раз. Я принесу их, любезный, и ты отнесешь эти книжицы их владельцу с изъявлениями моей благодарности, ибо я не могу найти иных слов, которые были бы одновременно и учтивыми, и правдивыми.

— Остановись, дитя мое, — молвил ее отец, когда она повернулась, чтобы выйти из гостиной. — Пусть те книги, которые ты совершенно правильно отказалась читать, еще полежат под Библией. Этот молодой человек пришел сюда с секретным поручением. Речь идет о… об одном государственном деле, которым занимаемся его хозяин и я. Ни здесь, ни в Верни-Мэнор никто не должен узнать, что он приходил в Роузмид.

— Да, отец, — кротко ответила Бетти. — Я подожду другого случая возвратить эти книги.

— И, — строго продолжил Кэррингтон, — ты будешь помалкивать о том, что нынче этот малый был здесь.

— Да, отец.

— Ты не должна говорить об этом ни с мистрис Патрицией, ни с кем-либо другим.

— Я буду молчать, отец.

— Хорошо, — сказал майор. — Ты не похожа на большинство женщин. Я знаю, что твое слово крепко. А теперь иди в постель, душа моя, и забудь, что ты видела этого посланца.

— Иду, отец, — послушно отозвалась мистрис Бетти. — Скажи, любезный, мистрис Патриция здорова?

— Полагаю, что да, сударыня.

— Она говорила мне, что хочет поплыть в Аккомак вместе с мистрис Летицией и сэром Чарльзом Кэрью, когда последний отправится с визитом к полковнику Скарборо. Тебе известно, плавала ли она туда?

— Кажется, нет, сударыня. По-моему, сэр Чарльз плавал туда один.

— А, стало быть, они поссорились, — молвила Бетти, словно говоря сама с собой, и на лице ее, нежном, как полевой цветок, отразилось удовлетворение. — Я этому рада, ведь он мне не по душе. Спасибо тебе, любезный, за то, что ты ответил на мои праздные вопросы.

Лэндлесс чинно поклонился. Бетти наклонила головку и, поспешно сказав: "Я уже ухожу, отец", — в ответ на нетерпеливый жест майора, исчезла за дверью.

Кэррингтон подождал, когда ее легкие шаги затихнут, затем сказал:

— Наша беседа окончена. Вы удовлетворены?

— По крайней мере, теперь я понимаю вашу позицию.

— Да. — глубокомысленно отвечал Кэррингтон. — Хорошо, что вы поняли ее. Все просто. Я желаю вам всего наилучшего. В глубине души я остаюсь сторонником Республики. Я не питаю любви к Стюартам и буду рад увидеть, как этот прекрасный край освободится от их власти и возвратится к добрым временам Республики. И, коль скоро вам это уже известно, я могу признать, что у меня есть кое-какие честолюбивые помыслы. — Он надменно улыбнулся. — Впрочем, у кого их нет? — Он встал с кресла и принялся мерить комнату шагами, заложив руки за спину и склонив красивую голову; при этом его богатый халат волочился по полу вслед за ним.

— Я мог бы править этой землей лучше, чем может Уильям Беркли, который знай себе бездумно, точно попугай, повторяет фразы о "божественном праве королей" и "пассивном подчинении законам", о коем толкует англиканская церковь. Я хорошо знаю виргинцев и пользуюсь популярностью среди них — как среди роялистов и англиканского духовенства, так и среди нонконформистов и приверженцев Республики. Я знаю нужды колонии — это самоуправление, свои собственные налоги, поступающие в нашу казну, свобода торговли, более активное поощрение иммиграции, религиозная терпимость, жесткое подавление индейцев и организация притока сюда рабов напрямую из Африки и Вест-Индии. Я мог бы так управлять нашей колонией, что даже такие убежденные роялисты, как Ричард Верни и Стивен Ладлоу, были бы вынуждены признать, что с той поры, когда экспедиция капитана Джона Смита вошла в Джеймс, Виргиния никогда не знала и десятой доли того процветания, которое принесу ей я.

— "Это ли не цель желанная"[61], — сухо ответствовал Лэндлесс. — А пока что, "и хочется и колется", как кошка в пословице"[62]…

— Вы слишком дерзки, любезный!

— В юности я служил под началом человека, который был готов вкушать не только сладкое, но и горькое, который был готов не только пожинать плоды, но и идти навстречу опасности, который вел за собой солдат, принесших ему власть.

— Кромвель вел за собой солдат, любезный, — жестко возразил Кэррингтон. — А вы требуете, чтобы Майлс Кэррингтон встал во главе невольников, чтобы он, дворянин и помещик, возглавил восстание, которое, если оно потерпит неудачу, принесет ему бесчестье и гибель и с высот его нынешнего высокого положения низвергнет его в бездну. Он отказывается от того, что вы хотите ему предложить. Когда вы завоюете себе свободу, он будет иметь с вами дело. Но не до того.

— В таком случае, — медленно проговорил Лэндлесс, — в тот день, когда над Законодательной ассамблеей в Джеймстауне будет поднят флаг Республики…

— Тогда я и присоединюсь к вам, как я и говорил, и приведу с собою тех, без кого вашей революции быстро придет конец, ибо пуритане и нонконформисты в нашей колонии — это по большей части рохли и простаки.

— Вы выразились достаточно ясно, — сказал Лэндлесс, — и я благодарю вас.

— Я полностью доверился вам, молодой человек, — молвил майор, остановившись перед ним, — не только потому, что вы не можете предать меня, поскольку против меня нет никаких письменных улик, и ваше слово против моего ничего не значит, но и потому, что вы, как мне кажется, заслуживаете доверия. Я также полагаю, — снисходительно продолжил он, — что Роберт Годвин (чью гибель я искренне оплакиваю) выказал свои обычные мудрость и знание людей, выбрав именно вас своим помощником и конфидентом. Я желаю вам удачно завершить это опасное и трудное дело и обрести награду, коей станет ваша свобода и благодарность Республики Виргинии. Я сам позабочусь о том, чтобы никакие прежние провинности, которые, как считается, вы совершили (что до меня, то я полагаю, что с вами поступили жестоко), не стали помехой на вашем пути.

— Майор Кэррингтон очень добр, — спокойно ответствовал Лэндлесс. — Я буду стараться быть достойным его похвалы.

Его собеседник еще раз возбужденно прошелся по комнате и наконец снова остановился перед ним.

— Вы можете сказать мне одну вещь, — продолжил он, говоря едва ли не шепотом и пристально вглядываясь в невозмутимое лицо Лэндлесса. — Годвин назначил день?

— Да.

— И вы будете придерживаться этого его плана?

— Да.

— И какой это день?

— Тринадцатое сентября.

— Хм! Через две недели! Что ж, к тому времени мой табак уже в основном будет убран, а мою дочь я отправлю к ее гугенотской родне, живущей на Потомаке. Доброй ночи.

— Доброй ночи, — отвечал Лэндлесс.

Патриции было отчаянно скучно. Утром сэр Чарльз вместе с ее отцом уехал в Грин-Спринг, мистрис Летиция находилась в перегонной комнате, готовя из розовых лепестков, меда и росы средство для очищения лица, а молодой Шоу стоял на коленях в комнате хозяина, понуро разбирая горы пахнущих затхлостью бумаг в поисках куда-то задевавшейся купчей, которую полковник приказал ему найти к своему возвращению. День выдался жаркий, душный, осовелый. Патриция прочла страницу "Дам-соперниц"[63], поиграла на спинете, и наконец, выйдя на террасу, оперлась своими обнаженными белыми руками на балюстраду и стала смотреть на ослепительно сверкающие под солнцем синие воды Чесапикского залива. И тут в голову ей пришла мысль, она быстро воротилась в вестибюль и позвала Чернушку. И, когда служанка появилась, приказала:

— Поди к хижинам рабов и сервентов и скажи первому же малому, которого ты там встретишь, чтобы он разыскал Вудсона и отправил его ко мне.

Чернушка ушла, и полчаса спустя у нижней ступеньки террасы появился надсмотрщик, разгоряченный и раскрасневшийся после того, как ему пришлось быстрым шагом добираться сюда с Трехмильного поля.

— Что не так, мистрис Патриция? — быстро спросил он.

Патриция открыла свои прекрасные глаза.

— Ничего, Вудсон, все так. Я послала за вами просто потому, что хочу отправиться в Роузмид.

— В Роузмид? — воскликнул надсмотрщик.

— Да, в Роузмид, и мне нужны два человека, чтобы они сопровождали меня.

Вудсон раздраженно засмеялся.

— Я не могу дать вам людей, мистрис Патриция. Вы должны понимать, что сейчас все люди на плантации занимаются уборкой табака. Жаль, я не знал, что дело только в этом. Думал, что стряслось что-то ужасное.

— Так оно и есть — случилось ужасное, — спокойно подтвердила девушка. — Я умираю от скуки.

— Мне жаль вас, мисси, но я не могу дать вам людей.

— А вот и можете, — невозмутимо возразила Патриция.

Надсмотрщик знал свою хозяйку, и его решимость начала ослабевать.

— В любом случае, два человека вам не нужны. Вы могли бы поехать на седельной подушке за спиной старого Абрахама — его я могу вам дать.

— Я не поеду верхом. Сегодня слишком жарко и слишком пыльно. Я пойду на парусной шлюпке — думаю, на "Синешейке".

— Мистрис Патриция, зачем? — вскричал затюканный надсмотрщик. — Ведь путь туда по воде в два раза длиннее.

— Я доберусь до Роузмида до темноты. Двое, о которых я толкую, могут доставить шлюпку обратно, а завтра майор Кэррингтон отправит меня домой на седельной подушке.

— Вы забыли, что завтра воскресенье? — вопросил надсмотрщик, говоря сурово и с беспокойством по поводу соблюдения дня Господня. — Вы хотите, чтобы полковник заплатил за вас штраф?

— Что ж, тогда я поеду в церковь вместе с Кэррингтонами, а домой ворочусь в понедельник.

— Нынче ближе к вечеру налетит шквал, — сообщил Вудсон.

— На небе нет ни облачка, — со спокойной убежденностью ответствовала его хозяйка, глядя на виднеющиеся на горизонте белесые облака, похожие на горную цепь.

— Если бы здесь был полковник…

— Он бы сказал: "Вудсон, делайте то, что говорит вам мистрис Патриция". — Это было произнесено очень умильно.

Надсмотрщик сдался.

— Думаю, он бы и впрямь так сказал, мисси, — с ухмылкой согласился он. — Ведь вы веревки вьете и из него, и изо всех нас.

— Это для вашего же блага, Вудсон. — Она рассмеялась тихим веселым смехом. И вкрадчиво спросила: — Ну так как, вы дадите мне "Синешейку"?

— Думаю, да, мистрис Патриция, раз уж вы так этого хотите, — нехотя ответил надсмотрщик.

— Вот и хорошо. Вудсон, я хочу, чтобы одним из тех двоих, кто будет управлять "Синешейкой", был Регулус. А второго выберете вы. Я возьму с собой Чернушку.

— Вы не можете взять Ругулуса, мистрис Патриция, — решительно возразил надсмотрщик. — На полях он стоит двух любых других рабов. Я не могу его отпустить.

— Велите ему через полчаса прийти на причал. К тому времени я уже буду готова.

— Вы не можете его взять, мисси.

Патриция топнула ножкой.

— Я хозяйка этой плантации или нет, Вудсон?

— Вы ее хозяйка, видит Бог! — простонал надсмотрщик.

— В таком случае, если я говорю, что хочу получить Регулуса, то я получу именно его!

Надсмотрщик вздохнул, покорившись судьбе.

— Хорошо, мистрис Патриция. Я пошлю за ним.

Патриция упорхнула, а надсмотрщик быстро зашагал по дорожке, громко и яростно топча камешки и обломки ракушек. На причале он встретил стайку обитающих в хижинах рабов и сервентов детишек, которые сосредоточенно ловили крабов. Все они, кроме двух маленьких индейцев, которые стоически продолжали делать свое дело, торопливо вскочили на ноги и всем своим видом выразили почтение. Надсмотрщик дотронулся рукояткой своей плети до плеча одного из негритят.

— Постреленок, беги со всех ног на поле возле лесного болота и скажи Регулусу оставить работу и явиться на большой причал. Мистрис Патриция желает прокатиться по заливу.

Негритенок убежал, сверкая розовыми пятками, а надсмотрщик остановился на конце причала, где находилось несколько лодок, одни из которых были привязаны к сваям, а другие стояли на якоре чуть поодаль.

— Хейнс должен был отправить кого-то проконопатить шов на "Нэнси", — пробормотал он. — Кто бы это ни был, на "Синешейке" пойдет именно он. Я не стану снимать еще одного работника с уборки табака. Какие же дуры эти женщины! Но они умеют добиваться своего — по крайней мере те из них, которые хороши собой. — Он подался вперед и крикнул: — Эй, ты там, на "Нэнси"!

Годфри Лэндлесс поднял голову, оторвав взгляд от своей работы.

— Что?

Надсмотрщик мрачно усмехнулся.

— Это Лэндлесс, тот самый малый, который как-то раз ее рассердил, — злорадно ухмыльнувшись, подумал он. — Что ж, не мое дело — разбираться с тем, кто из работников плантации ей наиболее противен. Так что нынче ей придется смириться с тем, что он будет ошиваться рядом с нею. К тому же на плантации не сыскать работника, который умел бы лучше управляться с лодкой.

Лэндлессу он сказал:

— Приведи к причалу "Синешейку" и смотри, чтобы в ней было чисто и не воняло. Через полчаса мистрис Патриция отплывет в Роузмид, и вы с Регулусом будете управлять лодкой. А вечером перегоните ее назад. Давай, шевелись!

Лэндлесс привел к причалу "Синешейку", шестнадцатифутовую открытую лодку, дочиста вымыл все внутри, особенно кормовое сиденье, поставил парус, сел и стал ждать. Вскоре наверху, на дощатом настиле причала появился Регулус и с радостной улыбкой спрыгнул в лодку, поскольку ему куда больше нравилось ходить под парусом с "молодой мисси", чем убирать урожай табака. То был высокий дюжий малый с широким лицом цвета черного дерева, преданный раб Патриции и ее служанки Чернушки. Он был первым негром, родившимся в колонии, поскольку его родителей привез сюда голландский каперский корабль, на котором в 1619 году в Виргинию была доставлена первая партия черных невольников, чем было положено здесь начало рабству. Если смотреть на него через призму почти трех сотен лет, что миновали с тех пор, Регулус мог бы показаться предвестником беды, знамением, посланным богинями мщения Эвменидами[64]. Но в тот летний день, солнечный и безмятежный, в Виргинии давно минувших времен, он представлял собою всего-навсего добродушное, смирное, беззаботное и безобидное животное.

— Сюда идти молодая мисси, — дружелюбно заметил он.

На краю причала появилась Чернушка, нагруженная подушками для сиденья. Лэндлесс, стоящий под нею на носу лодки, освободил ее от ноши и, взяв за руки, помог спуститься в лодку. Она поблагодарила улыбкой, осветившей ее миловидное коричневое лицо и показавшей все ее зубы, и прошла на корму, где с помощью Регулуса начала раскладывать на скамье подушки для своей госпожи.

Лэндлесс ждал, когда хозяйка плантации приблизится к краю причала. Но, протянув руки, чтобы ей помогли спуститься в лодку, она взглянула на него, зарделась и отпрянула назад. Правильно истолковав ее румянец и невольное движение, Лэндлесс, рассерженный и оскорбленный, напустил на себя еще более спокойный вид.

— Мне приказали сопровождать вас, сударыня, — гордо промолвил он. — Но, если вам угодно, я найду надсмотрщика и скажу ему, что вы желаете заменить меня кем-нибудь другим.

— На это нет времени, — последовал холодный ответ. — Мне все равно, кто из вас будет меня сопровождать. Мы отплываем.

Лэндлесс снова протянул ей руки. Она прикинула расстояние до лодки.

— Мне не нужна помощь, — сказала она. — Если вы отойдете в сторону, я могу спрыгнуть на нос.

— Вместо этого вы упадете в воду, сударыня, — жестко ответил Лэндлесс. — И мне придется дотронуться не только до ваших рук, чтобы вытащить вас.

Она залилась гневным румянцем, но все-таки протянула ему руки. Лэндлесс опустил ее в лодку и помог ей добраться до сиденья на корме. Она холодно поблагодарила его и сразу же заговорила с Регулусом, болтая с веселой непринужденностью ребенка. Регулус радостно улыбался; он был слугой "молодой мисси" с самого ее детства. Лэндлесс отвязал лодку, оттолкнул ее, Регулус прошел к рулю, потянул его на себя, и маленькая "Синешейка" отошла от причала, сделала широкий изящный разворот и неторопливо поплыла по протоке к водам залива.

Лэндлесс уселся на носу и отвернулся от группы, устроившейся на корме. Патриция откинулась на подушки и открыла книгу, Чернушка шепотом флиртовала с Регулусом, который сидел на корточках, держа в руке руль. Ветра почти не было, дул он с берега, и "Синешейка" неуклонно, хотя и вяло двигалась по протоке между бархатных приливных болот. Лодка разрезала воду с томным плеском. Было очень жарко, и от взгляда на стальную безоблачную голубизну небес резало глаза. Только на юго-западе линия облаков становилась похожа на вершины Альп.

Солнечный свет на белых страницах книги слепил Патрицию, зной и ленивое покачивание лодки навевали на нее сон. С полным томления вздохом она закрыла книгу и, взяв у Чернушки свой веер, положила его на лицо и свернулась калачиком среди своих подушек.

— Я немного посплю, — сказала она своей служанке и спокойно перенеслась в царство снов.

Она стояла на балконе вместе с сэром Чарльзом Кэрью, глядя вниз на бесконечную фантастическую процессию, которая шествовала под развевающимися знаменами под звуки литавр и фанфар, когда ее вдруг разбудил голос Лэндлесса. Открыв глаза, она увидела, что он стоит над ней.

— В чем дело? — холодно спросила она.

— Мне жаль будить вас, сударыня, но приближается шквал.

Она села и огляделась по сторонам. "Синешейка" вышла из протоки и то вздымалась, то опускалась на длинных волнах на просторе залива, раскинувшегося перед ними до самого ярко-синего горизонта. На севере и востоке вода смыкалась с небом, на западе на расстоянии в милю виднелся низкий лесистый берег, который они огибали.

— Светит солнце, — недоуменно молвила Патриция. — И небо ясно.

— Оглянитесь.

Она оглянулась и вскрикнула. "Снежные вершины Альп" исчезли, и улыбающиеся небеса медленно затягивались пеленой серо-черных туч. Прямо у Патриции на глазах они закрыли солнце.

— Нам лучше немедля идти к берегу, — сказал Лэндлесс. — Мы можем добраться до него раньше, чем разразится шторм, и найти укрытие для вас до того, как он закончится.

Патриция воскликнула:

— Мы же находимся не далее, чем в трех милях от Роузмида! Наверняка мы сможем добраться до усадьбы Кэррингтонов до того, как нас настигнут эти тучи.

— Вряд ли, сударыня.

— Регулус! — повелительно крикнула его хозяйка. — Мы же сможем добраться до Роузмида до начала шторма, не так ли?

Помимо других привлекательных качеств Регулусу была также присуща готовность угождать, пусть даже в ущерб правде.

— Знамо дело, молодая мисси, — уверенным тоном подтвердил он.

— И шквал будет несильным, не так ли, Регулус?

— Да, молодая мисси, несильно шквал, — отвечал услужливый Регулус.

— Ветер будет сильным, сударыня, — возразил Лэндлесс. — Посмотрите на эти белые облака, скользящие на фоне черных туч; к тому же такие шквалы налетают яростно и внезапно. Я могу повернуть назад, сударыня?

— Разумеется, нет. Регулус, который наверняка знает Чесапикский залив и его шквалы намного лучше вашего, говорит, что опасности нет. Я не желаю, чтобы меня высадили в этом лесу, ведь скоро стемнеет, и там рыщут индейцы и волки.

— Я призываю вас прислушаться к моему совету, сударыня.

Она посмотрела на него так же, как в тот день в комнате своего отца.

— Вас что, пугает виргинский шквал? Если так, то вам придется подавить свой страх. Регулус, продолжай вести лодку прежним курсом.

Лэндлесс, сжав губы, воротился к своему сиденью на носу. Ветер окреп, теперь он дул короткими жаркими порывами, и "Синешейка" быстрее скользила по невысоким волнам. Вода сделалась мертвенно-зеленой, воздух мало-помалу темнел. Черную пелену, подымающуюся все выше и выше, разорвала зазубренная ярко-золотая линия, за которой последовал негромкий раскат грома. С восточного горизонта навстречу зловещим тучам стремительно подымалось фантастическое нагромождение серо-белых облаков. Затем молния сверкнула еще ярче, и снова, уже громче прогремел гром.

Лэндлесс прошел на корму и, забрав руль у Регулу-са, сделал ему знак идти туда, где только что сидел он сам. Негр уставился на него, но, как всегда, подчинился. Патриция, удивленная и возмущенная, выпрямилась на своей скамье.

— Что вы делаете?

— Я собираюсь повернуть лодку к берету, — ответил Лэндлесс и подкрепил свои слова делом.

Ее глаза гневно сверкнули.

— Вы что, не слышали, что я желаю продолжать плыть в Роузмид?

— Слышал, сударыня.

— Я приказываю вам, сэр…

— А я говорю, что не стану исполнять этот приказ.

— Я сообщу об этом полковнику Верни.

— Как вам будет угодно, сударыня.

С носа, откуда Лэндлесс вел свои наблюдения, донеслись испуганные крики Регулуса:

— Приближается ветер! Приближается ветер! Оченно быстро!

Лэндлесс сунул руль в руки Патриции.

— Держите его, как сейчас, и не отпускайте, если вам дорога жизнь! — властно крикнул он и бросился туда, где Регулус уже пытался свернуть парус. Они успели привязать его к мачте, когда на них, воя, точно тысяча демонов, налетел шквал. Мгновение, и на них обрушились свирепый ветер, дождь, вспышки молний и непрестанный оглушительный гром. На залив опустилась свинцовая тьма, освещаемая только молниями, воздух вдруг похолодел. Под хлестким ветром Чесапикский залив пробудился ото сна и в ярости встал на дыбы. "Синешейка" то плясала на белых гребнях волн, то проваливалась в зияющую черную бездну. Держась за скамьи, Лэндлесс вернулся к Патриции, которая сидела, побледнев и не произнося ни звука. Чернушка с испуганным стоном упала к ногам своей хозяйки и уткнулась лицом в ее юбки. Достав из груды подушек шаль, Лэндлесс накинул ее на плечи Патриции. — Это плохая защита от холода и дождя, — сказал он, — но это лучше, чем ничего.

— Спасибо, — с усилием произнесла она. — Как вы думаете, это шквал надолго?

— Не знаю, сударыня. Это скорее не шквал, а ураган. Но мы должны сделать все, что в наших силах.

Пока он говорил, налетел еще один порыв ветра и ослепительно вспыхнула молния. Мачта наклонилась, словно тростник, переломилась у основания и рухнула внутрь лодки, ударив Регулуса по голове и свалив его. Лодка резко накренилась и наполовину заполнилась водой. Чернушка завопила, Патриция вскочила на ноги, но опять села на скамью, когда Лэндлесс крикнул:

— Сидите смирно! Сейчас она выровняется.

Он поднял и выбросил за борт ворох расщепленного дерева и хлопающей парусины, затем принялся отчаянно вычерпывать воду, ибо опасность затопления была огромна. Патриция коснулась его руки.

— Я буду вычерпывать, если вы посмотрите, как там Регулус, — севшим голосом проговорила она. — По-моему, он умер.

Лэндлесс вложил ей в руки ведро и, подняв голову и плечи негра из воды, в которой тот лежал, положил их на кормовую скамью. Регулус был без сознания, и из раны на его лбу шла кровь.

— Он не умер и не умрет, — сказал Лэндлесс. — Скоро он придет в себя.

Девушка испустила долгий судорожный вздох облегчения. Лэндлесс, вычерпав воду, сел у ее ног.

Через малое время она тихо спросила:

— Как вы думаете, худшее уже позади?

— Боюсь, что нет, — мягко ответил он. — Сейчас затишье, но думаю, шторм просто копит силы. Однако будем надеяться на лучшее…

Опять ослепительно вспыхнула молния, ударил гром. Затем последовал дождь, и теперь это были уже не капли, а потоки. Ветер, и без того сильный, совсем остервенел, вместе с ним обезумело и море. Массы воды, шипящие и курящиеся под неистово барабанящим дождем, обрушивались на злополучную "Синешейку", которая то падала в пропасти между волнами, то качалась на их вершинах. Громадные, осатанело вздыбливающиеся волны освещали непрестанные вспышки молний, а звуки ветра, дождя и грома сливались в единый рев.

Чернушка стенала, скорчившись у ног своей хозяйки, Регулус лежал без чувств, тяжело дыша. Внезапно Лэндлесс, резко втянув в себя воздух, схватил Патрицию, повалил ее на дно лодки и стал держать.

— Я поняла, — тихо и испуганно промолвила она. — Это Смерть.

Освещаемая свечением молний, над ними нависла длинная зеленая стена. Сначала она взметнула "Синешейку" на самый верх навстречу свечению, затем низринула ее в темную глубину и ушла прочь. Беспомощная лодка наполовину была заполнена водой.

Патриция подняла свое побелевшее лицо.

— Мы справились с этой ужасной волной? — изумленно вскричала она.

— Да, милостью Божьей, — мрачно ответил Лэндлесс.

— У нас есть надежда на спасение?

Лэндлесс колебался.

— Скажите мне правду, — повелительно сказала она.

— Наше положение отчаянное, сударыня. Лодка наполовину полна воды. Еще один такой вал — и она потонет.

— Почему вы не вычерпываете воду?

— Ведро смыло за борт, руль тоже.

По телу Патриции пробежала дрожь, Чернушка завыла еще громче. Лэндлесс положил руку на плечо негритянки.

— Замолчи! — сурово приказал он. — Я положу голову Регулуса тебе на колени, и ты должна будешь приглядывать за ним и не думать о себе. Так-то лучше.

Стенания Чернушки перешли в тихие рыдания, и Лэндлесс повернулся к ее хозяйке.

— Постарайтесь не падать духом, сударыня, — молвил он. — Опасность велика, но пока мы живы, будем надеяться.

— Я не боюсь. Я… — Качка бросила ее на Лэндлесса, и он обхватил ее рукой. — Вы должны позволить мне держать вас, сударыня, — тихо сказал он, но она отпрянула и, задыхаясь, проговорила:

— Нет, нет! Вы сами видите — я могу держаться за планширь. — Он молча подчинился. — Я благодарю вас, — смиренно добавила она.

Шторм продолжал бушевать с неослабевающей силой. Вспышки молний и раскаты грома следовали одни за другими, с неба низвергались потоки дождя, и ветер, воя, атаковал гневное море, точно демон разрушения. Громадные волны швыряли "Синешейку" то вверх, то вниз. Время шло, и к темноте бури добавилась темнота ночи. Четверо в лодке, промокшие до нитки, дрожали от холода. Регулус зашевелился, что-то забормотал.

— Он приходит в себя, — крикнул Лэндлесс, обращаясь к Чернушке. — Как увидишь, что он очнулся, заставь его лежать смирно. Ему нельзя двигаться.

— Вы знаете, где мы? — спросила Патриция.

— Нет, сударыня, но боюсь, что ветер гонит нас в сторону моря.

— Ах вот оно что.

Она произнесла это со всхлипом, поскольку среди холода и тьмы ей вдруг вспомнился дом, и вскоре Лэндлесс услышал, как она плачет.

У него защемило сердце.

— Как бы я хотел помочь вам, сударыня, — мягко сказал он. — Не падайте духом. Вы в руках Господа, а море послушно Ему, ибо Он исчерпал воды горстью своею[65].

Вскоре она перестала плакать, затем, спустя долгое время, жалобно промолвила:

— Мои пальцы так окоченели от холода, что я больше не могу держаться за борт. А мои руки все в синяках от того, что меня то и дело швыряет на него.

Не произнеся ни слова, Лэндлесс обвил ее одной рукою, чтобы при качке она не ударялась о борт и скамьи.

— Вы вся дрожите. Как бы мне хотелось иметь что-нибудь, чтобы укутать вас.

Она тяжело привалилась к нему, молния осветила ее лицо, и он увидел, что оно бело и неподвижно, что губы ее полуоткрыты, а длинные ресницы опущены.

— Сударыня, нет! — закричал он. — Вам нельзя терять сознание! Нельзя!

Она с усилием взяла себя в руки.

— Я постараюсь быть храброй, — печально проговорила она. — Я не боюсь — не очень. Но мне холодно, и я так устала.

Он положил ее голову себе на колени.

— Полежите, — сказал он, говоря с нею так, словно она была уставшим ребенком. — Я буду держать вас так, что вас не будет бросать. Закройте глаза и попробуйте поспать. Буря не стала яриться больше, чем прежде, и, коль скоро лодка продержалась до сих пор, она может продержаться и до утра. А с ним может прийти и шанс на спасение. Надейтесь и постарайтесь отдохнуть.

Ослабевшая и измученная холодом и страхом, она безропотно подчинилась и, закрыв глаза, в оцепенении замерла в его объятиях.

Теперь молнии сверкали реже, и гром гремел долгими перекатами, а не бухал подобно выстрелам из пушки. Дождь прекратился, но ветер продолжал неистово дуть, и по морю все так же ходили огромные валы. Регулус зашевелился, застонал и сел.

— Ляг! — велела ему Чернушка. — Мы все идем в рай, но, коли негр будет трясти лодку, мы окажемся там до того, как Бог будет готов нас принять. Да ляг же!

Регулус, бормоча что-то себе под нос, одурело огляделся и опять положил голову ей на колени. Три минуты спустя он уже храпел. Чернушка перестала ныть, ее увенчанная тюрбаном голова начала склоняться все ниже и ниже, пока не задремала и она.

Лэндлесс сидел неподвижно, держа свое бремя легко и нежно и глядя в темноту. На крутом склоне волны перед ним возникла картина, затем растаяла, за нею всплыл еще один образ, потом еще. Он увидел разрушающийся увитый плющом помещичий дом и старый угрюмый регулярный сад, где между длинных самшитовых изгородей и тисов фантастических форм гулял мальчик, держа в руке книгу. Навстречу мальчику вышел статный мужчина с суровым изможденным лицом, они вместе оперлись на сломанные солнечные часы, и отец завел со своим сыном разговор о Праве, Истине и Свободе и о тираноубийцах прежних времен. Мужчину и мальчика осеняли темные ветви тисов, но затем все они исчезли, и на их месте снова бушевал, дыбился и ревел Чесапикский залив… Звуки бури сменились боевым кличем, лязгом шпаг о стальные кирасы, громом пушек, изрыгающих огонь. Боевые порядки смешивались, кони и люди сшибались, валились на землю, их топтали, слышались истошные крики, брань и полные ярости слова молитв. Парнишка, стоявший в саду, опершись на солнечные часы, сражался отчаянно и хладнокровно, опьяненный радостью битвы и напрягающий все силы под взглядом своего отца. Между полем битвы и наблюдателем, сидящим в носимой штормом лодке, заплескалось огромное красно-синее знамя с крестом Святого Георгия[66], и видение исчезло… Из темноты возникли шпили великого города, где люди ходили с постными лицами и где единственной музыкой был звон колоколов, и он увидел убогую комнату в одном из теснящихся друг к другу убогих зданий и сидящего там, корпя над огромными юридическими томами, юношу, обедневшего, осиротевшего, но молодого, сильного, полного надежд — юношу, который имел хорошую репутацию и которому не возбранялось двигаться по стезе, ведущей к успеху. Затем комната заволоклась мглой, но шпили города засияли, и обыденный медленный звон колоколов сменился праздничным, быстрым. Была восстановлена монархия, воротился король — воротился, дабы пролить бальзам на израненное сердце страны, дабы принести свет тем, кто пребывает во тьме — так говорили праздничные колокола… Лэндлесс увидел омерзительную тюрьму, и молодой человек, читавший в убогой комнате книги по праву, томился в ней, обвиненный в преступлении, которого он не совершал, гнил в ней неделя за неделей, месяц за месяцем, гнил без суда, забытый, отданный во власть врага, чье время пришло, когда воротился король… Тюрьма исчезла, а ее узник оказался в трюме корабля, пересекающего океан, — жутком месте, полном зловония, грязи и тьмы — таком, что в нем побрезговали бы поселиться даже охотничьи собаки. Томящиеся здесь мужчины и женщины сыпали проклятиями и дрались между собою за скудную червивую пищу, которую им бросали. Некоторые из них были закованы в цепи, и запястья и лодыжки молодого человека из его видения тоже оттягивали тяжелые кандалы. Он увидел лицо другого человека, смотрящего на него сверху, красивое, надменное, с презрительной насмешкой в томных глазах и изгибе губ. Люки задраили, несчастные узники во чреве корабля снова погрузились во тьму, и корабль с его свирепым капитаном и горсткой бранящихся, играющих в кости пассажиров в золотых галунах тоже исчез… Лэндлесс увидел улицу, песчаную, поросшую травой, с рядами бедных домиков и низким кирпичным зданием с решетками на окнах. Перед зданием стояла толпа, и малый на помосте позорного столба продавал человеческую плоть и кровь. Он видел, как парнишку, который стоял под тисами в саду при старом помещичьем доме, который сражался при Вустере под взглядом своего отца, как молодого человека, который томился в тюрьме и в смердящем трюме, выставили на продажу и продали тому, кто предложил наибольшую цену. Он видел, как его вместе с другим товаром везли в дом того, кто его купил. Он увидел виргинскую плантацию, спокойную, безмятежную, под голубым небом, увидел широкую террасу и стоящее на ней ангельское видение, воплощение блистающей юности, изящества и красоты.

Эта картина погасла и исчезла в штормовой ночи, ревущей вокруг него, и он с долгим судорожным вздохом оторвал глаза от высоко вздымающихся и опадающих волн и опустил их на лицо женщины, лежащей в его объятиях. Прежде он на нее не смотрел, поскольку полагал, что она, возможно, бодрствует и почувствует на себе его взгляд. Теперь же он по ее дыханию увидел, что она спит. Он глядел на ее чистое бледное лицо в обрамлении золотистых волос, и его сердце щемили жалость и нежность. По временам она стонала во сне, беспокойно вертясь. Один раз она произнесла несколько слов, и он с жадностью наклонился к ней, думая, что она проснулась и разговаривает с ним. Она сказала вот что:

— Ах, ваше превосходительство! Там, где буду царить я, будут только славные англиканские клирики и верноподданные роялисты — никаких круглоголовых, никаких мятежников и каторжников, отданных в батраки! — и рассмеялась во сне.

Лэндлесс сжался, как от удара, затем разразился горьким смехом и сказал самому себе:

— Ты глупец, Годфри Лэндлесс. Слишком легко ты забыл, кто ты есть и чем ты кажешься ей. И поделом тебе за твою глупость. — Он с досадою вздохнул и, оторвав взгляд от ее неподвижного лица, погрузился в мрачное забытье.

Его вывело из задумчивости вдруг наступившее мертвое затишье. Молнии освещали пелену туч, низкую, черную, сплошную, но ветер стих, и воцарился зловещий штиль. Лэндлесс в тревоге огляделся по сторонам, осторожно оторвал руки от Патриции, наклонился над нею и потряс Регулуса, будя его. Негр проснулся и вскочил, одуревший от сна и от полученного удара по голове.

— Что стряслось, масса? — спросил он. — В Роузмиде просыпаются раным-рано… Господи помилуй! Мы все еще в заливе!

— Сейчас мы и впрямь окажемся в заливе, — сурово ответил Лэндлесс, — если ты будешь так раскачивать лодку. Сядь и соберись. Скоро тебе понадобятся все твои силы. — Он дотронулся до Чернушки и, когда она уставилась на него округлившимися глазами, сказал: — Послушай, девушка, что бы ни произошло, ты должна будешь во всем довериться Регулусу. Он хороший пловец, и он позаботится о тебе. Регулус, ты меня слышишь?

— Что случилось? — воскликнула Патриция. — Почему вы разбудили Регулуса? О, похоже, этот ужасный ветер стих?

— Да, сударыня, он стих, прекратился, внезапно и полностью, — мрачно подтвердил Лэндлесс. — Но он вот-вот обрушится на нас с другой стороны, а вместе с ним разыграется и море. — Он поставил девушку на ноги и одной рукою обнял ее. — Когда все начнется, доверьтесь мне. Если у меня будет возможность спасти вас, я это сделаю.

Больше он ничего не успел сказать, ибо шторм забушевал с новой силой. Из пелены туч в море ударил огненный шар, за ним последовал грохот, сотрясший море и землю. С неба водопадом хлынул дождь, а с северо-востока подул такой чудовищный ветер, что по сравнению с ним шторм, бушевавший час назад, мог показаться легким дуновением зефира. Он гнал лодку вперед, и она неслась быстро, словно птичка, от которой ей досталось ее имя. Волны громоздились одна на другую и теперь походили на горы. Послышался глухой раскатистый рев, и над огромными водяными холмами показался длинный гребень, увенчанный белой пеной.

— Вот оно, — сказал Лэндлесс.

Патриция посмотрела на него, и в ее больших глазах он увидел отчаяние и мужество.

— Я принесла вам смерть, — молвила она. — Простите меня.

Ярко вспыхнула молния, и сразу же раздался громкий крик Чернушки:

— Земля! Слава Богу!

Лэндлесс повернулся и на фоне освещенного неба увидал стену из сосен и под нею — низкий пологий берег, о который волны разбивались, пенясь и грохоча. Подгоняемая ветром "Синешейка" спешила туда с сумасшедшей быстротой. Огромный вал обрушился на нее, потащил вперед и потопил, когда до берега оставалось не более пятидесяти футов.

Десять минут спустя измученный Лэндлесс, шатаясь и тяжело дыша, вышел из водяного ада на берег. Разжав руки Патриции, сомкнутые вокруг его шеи, он осторожно положил ее на песок и повернулся, ища глазами остальных, плывших на злосчастной "Синешейке". Они были недалеко. Через несколько минут двое мужчин, борясь с ветром и проливным дождем, вынесли женщин туда, куда не доходили волны, и уложили их под защитой низкого песчаного наноса. Укладывая Патрицию, Лэндлесс благоговейно сказал:

— Я благодарю Бога, сударыня.

— Я тоже благодарю Бога, — так же благоговейно ответила она.

Он попытался заслонить ее от ветра своим телом.

— Ужасно, что в такую ночь вам приходится находиться здесь. Я молю Бога, чтобы вы не пострадали.

— Разве там, под деревьями, нам не было бы лучше?

— Возможно, но я не хочу рисковать из-за частых молний. Позднее, когда гроза стихнет, мы попробуем перебраться туда, под деревья.

Он сел так, чтобы по возможности заслонять ее от ветра и дождя, и все они, так внезапно спасшиеся от смерти, замолчали. Регулус растянулся на песке рядом с Чернушкой, и несколько минут спустя они оба уже спали. Белые мужчина и женщина сидели бок о бок, не разговаривая и глядя на шторм.

Мало-помалу буря ослабевала. Дождь постепенно прекращался, молнии стали вспыхивать редко, раскаты грома сделались тише, а ураган превратился в ветерок. Спустя два часа после того, как лодка пошла на дно, грохот волн и рваная пелена туч, по временами озаряемая молниями и медленно раздвигающаяся, открывая бледную луну, оставались единственными свидетельствами того урагана, который здесь бушевал.

— Буря закончилась, — сказала Патриция, прервав долгое молчание.

— Да, — согласился Лэндлесс. — Теперь вам нечего бояться. Вы не хотите пройтись? Наверное, от долгого сидения вы устали и замерзли.

— Да, хочу. — Она вздохнула с облегчением. — Давайте пройдем к тем деревьям и посмотрим, что находится там: лес или вода.

Он помог ей встать, они оставили раба и рабыню, спящих на песке, и побрели к соснам, идя медленно, поскольку от холода ноги Патриции онемели.

Лэндлесс шел рядом с нею молча. Еще совсем недавно она была для него всего лишь женщиной, которой грозила смерть и которую он должен был защищать и спасать. Сам он почти забыл об этом, зная, что она совершенно забыла. Теперь же она была в безопасности и снова стала помещицей, хозяйкой плантации, к земле которой он был привязан, точно крепостной. Он вспомнил, и она тоже начала вспоминать, поскольку она сказала, робко и мягко, но свысока:

— Я благодарна за все, что вы нынче сделали для меня, за то, что вы спасли мою жизнь. И поверьте, ваш хозя… мой отец тоже будет вам благодарен. Мы найдем какой-нибудь способ вознаградить…

— Я не заслуживаю награды и не нуждаюсь в ней, сударыня, — гордо и печально отвечал Лэндлесс, — ибо я всего лишь исполнил свой долг как мужчина и ваш слуга.

— Но… — снисходительно начала она, однако он пылко перебил ее.

— Если вы не хотите ранить меня в самое сердце, жестоко унизить меня, то не станете говорить о плате за какие-либо услуги, которые я мог вам оказать. Я был дворянином, сударыня, и прошу вас нынче ночью вести себя со мной как с таковым.

— Простите, — тут же сказала она.

Они дошли до стены деревьев и вошли в лес. На открытом месте в просветах между тучами по временам показывалась бледная луна, но под сенью сосен царила непроглядная тьма. Над головами Лэндлесса и Патриции мокрые ветви, движимые все еще сильным ветром, сталкивались, издавая резкие заунывные звуки, обдавая тяжелыми каплями воды. Их ноги проваливались в подстилку из гниющей хвои и пропитанного водою мха.

— Здесь хуже, чем на берегу, — молвил Лэндлесс. — Лучше находиться под открытым небом.

Опять вспыхнула молния и на мгновение осветила лес с его колоннадами мерцающих стволов, среди которых там и сям виднелись упавшие и расщепленные. Но увидели они и кое-что другое — футах в десяти от них из переплетения намокших лиан на них смотрело лицо убийцы Роберта Годвина.

Мистрис Бетти Кэррингтон стояла у длинного низкого стола, ее стройную талию подчеркивал синий передник из доуласа[74]; рукава своего платья, сшитого из тонкого полотна, она закатала выше локтей, и ее красивые белые руки были глубоко погружены в большой чан, полный фиолетовых ягод дикого винограда. На кирпичном полу у ее ног на коленях рядком стояли дети, усердно обрывая виноградины со стеблей, а рядом хлопотали негритянки, сильными руками процеживая раздавленную бордовую массу, так что виноградный сок лился в глиняные кувшины. Внезапно на кухню вбежал негритенок и, задыхаясь, крикнул:

— Мистис, по дороге ехать губернатор и масса Пейтон!

— Губернатор! — в смятении вскричала Бетти. — А мой отец уехал, я неподобающе одета, но нельзя же заставлять его ждать! — Она сбросила с себя передник, погрузила руки в воду, которые налили для нее рабы, и оказалась у двери как раз вовремя, чтобы успеть сделать реверанс губернатору, подъехавшему к дому в сопровождении грума и мастера Пейтона.

Его превосходительство проворно, будто молодой человек, соскочил с коня, кинул поводья груму и подошел к крыльцу, дабы поприветствовать хозяйку дома. Его богато обшитый кружевом и золотым галуном костюм для верховой езды изящно облегал его все еще стройную фигуру, на нем были сшитые по последней моде сапоги из кордовской цветной кожи, а пышный парик был только что завит и красиво обрамлял его красивое, хотя и слегка увядшее лицо. Он снял свою испанскую шляпу и церемонно поклонился, а Бетти еще раз присела в низком реверансе.

— Добро пожаловать в Роузмид, ваше превосходительство.

— Я рад приветствовать вас, очаровательная мистрис Бетти, — сказал губернатор и расцеловал ее в обе щеки.

Мастер Пейтон был бы счастлив последовать его примеру, но ему пришлось удовольствоваться лишь рукою дамы, которую сей почтительный поцелуй заставил прелестно зардеться и опустить длинные ресницы.

— Где ваш отец, моя дорогая? — спросил губернатор.

— Ах, ваше превосходительство, собрание прихожан назначило именно этот день для обследования границ нашего прихода, и мой отец, будучи главным землемером Его Величества, должен был возглавить процессию. Не желает ли его превосходительство подождать его возвращения? Он скоро воротится, и вместе с ним явится и полковник Верни.

— Тогда я подожду, чаровница, ибо мне надо обсудить с ним и Диком Верни кое-какие важные дела.

Бетти проводила их в большую комнату, прохладную, сумрачную и полную благоухания роз.

— Если ваше превосходительство позволит мне удалиться, я велю принести вам закуски и напитки, чтобы вы смогли подкрепиться после долгого пути.

Губернатор уселся в кресло и милостиво улыбнулся.

— И то верно, после утренней верховой прогулки мне не помешал бы пирог с мясом. И прошу вас, мистрис Бетти, чтобы о хересе вы позаботились сами. И велите принести яблок с сыром, — задумчиво добавил губернатор. — И порцию ветчины.

— Нынче с утра из улья достали хорошие соты. Может, вашему превосходительству будет угодно угоститься медом? Еще у нас есть финики, привезенные из Берберии, и пирог с айвой…

— Мы отведаем всех этих яств, — благосклонно молвил его превосходительство, — а затем принесите нам трубки и блюдце душистого табаку и подарите нам ваше общество, душечка. Мастер Пейтон, возможно, медовые соты окажутся слишком тяжелыми для дамы. Вы можете удалиться, дабы помочь ей.

— Как вам будет угодно, ваше превосходительство, — смиренно ответствовал мастер Пейтон и поспешил вслед за хозяйкой дома, щеки которой покрыл смущенный румянец.

Оставшись один, губернатор лениво подошел сначала к окну, где посмотрел на Чесапикский залив, спокойная синяя гладь которого сверкала под ослепительным солнцем, затем к каминной полке, где понюхал розы в вазе из голубого фарфора, потом приблизился к спинету и одним пальцем наиграл мелодию застольной песни "Так выпьем же за короля" — и наконец, остановившись перед стоящим в углу шкафом, повернул торчащий в его дверце ключ и начал изучать библиотеку главного землемера.

— Хм, что у него здесь? — проговорил его превосходительство. — "Странствия" Перчеса, ну конечно; "Общая история Виргинии, Новой Англии и Летних островов", неплохо; "Добрые вести из Виргинии", хм, должно быть это о чем-то таком, что было тут до меня; "Общественное благо без частного интереса", хм! А это что такое? "Ареопагитика. Речь о свободе печати от цензуры, обращенная к парламенту Англии", 1644 год. Джон Мильтон![75] Этот лицемер, изменник и цареубийца! Вот это автор, вот это тема! Слава Богу, что в этой колонии нет ни школ, ни печатен, и вряд ли они тут появятся. Смелый же человек этот наш главный землемер, коль скоро он в наше время держит при себе столь пагубную литературу. "Разоблачение и бичевание пороков", "Anglia Rediviva", "Литания Джона Бэствика" Ого! Ну, Майлс Кэррингтон, Майлс Кэррингтон, смотри у меня! "Воззвание Сиона против прелатства", проклятие! "Речь мастера Хэмпдена"[76], смерть и ад! "Eikonoklastes"[77], чтоб демон унес мою душу!

Произведения, написанные авторами-пуританами, сторонниками власти парламента и противниками англиканской церкви и короля.

Губернатор с громким стуком захлопнул дверцу шкафа, с побагровевшим сердитым лицом воротился к своему креслу и сидел там, погруженный в думы, покуда в комнату не вошли мистрис Бетти и мастер Пейтон, за которыми шли двое рабов, несущих обильное угощение.

Час спустя в комнату явился главный землемер, приведя с собою полковника Верни, сэра Чарльза Кэрью и капитана Лэрамора.

Главный землемер с достоинством извинился перед его превосходительством за то, что в силу непреодолимых обстоятельств заставил его ждать. Его превосходительство, держась очень прямо, выслушал его и холодно обронил:

— Майор Кэррингтон может не беспокоиться. Мне было чем поразвлечься.

— Все в графстве знают, что мастер Пейтон хорошо умеет развлекать, — с поклоном молвил главный землемер, улыбнувшись этому молодому господину.

— У мастера Пейтона были другие занятия, — сухо сказал губернатор. — И я боюсь, что его остроумие слишком легкомысленно, а его сонеты и мадригалы слишком исполнены преданности помазаннику Божию и его Церкви, чтобы сосуществовать с той достопочтенной компанией, с которой я только что имел дело. Я должен поздравить главного землемера Его Величества с обладанием такой библиотекой, которая не сыщется ни в одном другом доме верноподданной королевской колонии Виргинии.

Кэррингтон посмотрел на шкаф и прикусил губу.

— Я рад, — чопорно ответствовал он, — что ваше превосходительство нашли способ скоротать время.

— Это поистине отборное собрание, — молвил губернатор, говоря вкрадчивым тоном, но с сердитым блеском в глазах. — Могу ли я спросить, кто выбирал эти книги; кто с таким тщанием собирал воедино белладонну и ядоносный сумах?

— Я сам выбираю, что мне читать, — надменно ответил Кэррингтон. — И не понимаю, какое дело сэру Уильяму Беркли до…

— Это переходит все границы! — воскликнул губернатор, дав волю своей ярости и ударив рукою по столу. — Это мое дело, майор Кэррингтон, и как порядочного человека, и как губернатора этой колонии и представителя Его благословенного Величества короля Карла Второго, да низвергнутся все враги его, как явные, так и скрытые. Это мое дело, что человек, занимающий высокий пост в этой колонии, держит у себя — и читает и перечитывает, ибо этот экземпляр изрядно захватан — это гнусное измышление еще более гнусного ума, эту вредоносную, бессовестную, дьявольскую запрещенную книгу под названием "Eikonoklastes"!

— Если сэр Уильям Беркли сомневается в моей благонадежности… — свирепо начал Кэррингтон.

— Майор Кэррингтон, вы слишком популярный человек, — так же свирепо оборвал его губернатор. — Когда в тот черный день десять лет назад фрегаты узурпатора вошли в Чесапикский залив и, захватив нас врасплох, принудили меня (да простит меня Бог) покориться, кто, как не Майлс Кэррингтон, радушно принял четверых комиссаров (комиссаров, которых парламент круглоголовых отправил к губернатору короля)? Кто, как не майор Кэррингтон, был не разлей вода с этим презренным Беннетом и ренегатом Мэтьюсом? О, они пользовались своей властью мягко, я этого не отрицаю! Они были милостивы и кротки; они оставили верноподданным дворянам — своим бывшим друзьям — их жизни и земли; они удовольствовались изгнанием верноподданного губернатора в его усадьбу, а не в дремучий лес, где он бы погиб от рук дикарей. О, они были образцовыми деспотами! Что же после того, как колесо Фортуны снова подняло их наверх, могли сделать благодарные верноподданные дворяне, что мог сделать благодарный королевский губернатор, как не последовать примеру, который задали им они, и повести себя любезно с чиновниками почившей Республики? И, разумеется, еще более любезно они повели себя с тем, кто с таким достоинством уверял их, что он был всего лишь вынужден покориться требованиям времени и что у возвратившегося короля нет более преданного подданного, чем он. Когда Его Величество соблаговолил сохранить за этим дворянином должность главного землемера нашей колонии (по ходатайству его верноподданной родни в Англии), мы все, разумеется, были этому рады. Нет, возмущение у меня вызывает не прошлое майора Кэррингтона, а его настоящее. Ибо где в его случае то, что должно было бы кричать о его верности королю? Стоит мастеру Диггсу выехать из своей усадьбы, как какой-нибудь голоухий пуританский пес уже кричит ему из дверей своей лачуги: "Ренегат"! (прошу прощения за это слово, оно принадлежит не мне). Кромвелианцы и схизматики[78] из числа подневольных батраков плюют ему вслед. Но делают ли они то же самое, когда мимо них едет майор Кэррингтон? Клянусь Богом, нет! Напротив, они снимают перед ним шапки, как будто он самый главный из бунтовщиков. Достаточно упомянуть главного землемера Его Величества при кромвелианце, и тот оживляется, словно почуявший битву боевой конь. Более того, мне докладывают, что на своих тайных молельных сборищах схизматики молятся о том, чтобы он воротился в их лоно и стал вторым Моисеем, который выведет их из Египта. Даже квакеры находят для него похвальные слова. Майор Кэррингтон спрашивает меня, сомневаюсь ли я в его благонадежности! Ответа на этот вопрос я не знаю, но знаю, что недовольные и крамольники, обитающие в этом краю, смотрят на него слишком уж благосклонно. И что его благонадежность находится в том нежном возрасте, когда на нее может пагубно повлиять сглаз. — Губернатор, дошедший в своей ярости уже до белого каления, замолчал, чтобы перевести дух.

— Сэр Уильям Беркли, вы ответите мне за это! — с побелевшими губами промолвил главный землемер.

— С превеликим удовольствием, — отвечал губернатор, схватившись за рукоять своей рапиры.

Кэррингтон сложил руки на груди.

— Не сейчас, — с суровой любезностью сказал он. — Насколько мне известно, ваше превосходительство намеревается заночевать в Верни-Мэнор? Туда приглашен и я. Там, если вам будет угодно, мы и разрешим наше маленькое разногласие. А пока что вы мой гость.

Губернатор обуздал свою ярость, хотя и не без труда.

— В таком случае до вечера… — начал было он, но тут вмешался полковник Верни.

— Нет уж, этому не бывать ни нынче вечером, ни когда бы то ни было еще, — решительно молвил он. — Черт побери, неужто слугам Его Величества нечем себя занять, и им надобно непременно пускать друг другу кровь? Чикахомини неспокойны, нам досаждают эти проклятые рикахекриане, индепенденты в графстве Нансмонд вопят о будто бы приближающемся конце света, скоро состоится суд над ведьмами, все более назревает необходимость изгнать из Виргинии квакеров, и в довершение всех этих бед надо что-то делать с этим рассказом Ладлоу о заявлении одного из его кабальных работников, что в колонии существует заговор кромве-лианцев. И тут губернатор Его Величества и главный землемер Его Величества набрасываются друг на друга, обнажив рапиры! Стыдно, господа! Майор Кэррингтон, мой добрый друг и сосед, за чью верноподданность нашему милостивому монарху я готов поручиться, как за свою собственную, забудьте те опрометчивые слова, о которых — я в этом уверен — сэр Уильям Беркли уже сожалеет. Полно, сэр Уильям, признайте, что вы слишком погорячились.

— Черта с два! — вскричал губернатор.

— Поединок состоится нынче вечером, — отрезал главный землемер.

Полковник повернулся к сэру Чарльзу Кэрью, который с весьма и весьма довольным видом наблюдал за этой сценой.

— Чарльз, — выразительно сказал он, — если верить слухам, вы принимали участие в таком количестве дел чести, как никто из людей вашего возраста, состоящих при дворе. Так что вам и карты в руки. Помогите мне уверить этих джентльменов, что они могут помириться, не нанеся ни малейшего урона своей чести, и таким образом избежать дуэли, которая вызвала бы возмущение в нашем обществе и поставила под угрозу благо колонии.

Сэр Чарльз перевел взгляд с миролюбивого полковника на сурового и невозмутимого главного землемера, а затем на кипящего гневом губернатора, белые унизанные перстнями пальцы которого подергивались от нетерпения.

— Разумеется, сэр, — лениво ответствовал он, — я сообщу вам мое скромное мнение, состоящее в том, что, учитывая характер провокации и позиции сторон, есть только один выход из положения, который не затронет их честь.

— Вот именно! — вскричал полковник.

Сэр Чарльз закинул руки за голову и сомкнул их на затылке.

— За вашим плодовым садом есть одно прелестное местечко, сэр, — молвил он, мечтательно глядя на потолок. — Я приметил его на днях, и будь я проклят, если мне сразу же не захотелось оказаться в обществе Гарри Беллэсиса, с которым я дрался три раза. У Гарри слово не расходится с делом. Свет на закате — самое оно, хотя здесь у вас сумерки опускаются слишком рано. Могу ли я указать вашему превосходительству, что ваш riposte скорее блистателен, чем безопасен? А ваш parade, майор Кэррингтон, немного старомоден. Я мог бы преподать вам новейший французский стиль фехтования за пять минут.

— Я признателен вам за ваше предложение, сэр, — сухо сказал главный землемер. — Но меня вполне устраивает и мой собственный стиль.

— Сэр Чарльз Кэрью сделает мне честь быть моим секундантом? — осведомился губернатор. Дворянин, к которому был обращен сей вопрос, поклонился и ответствовал:

— Это вы делаете мне честь, сэр.

— Капитан Лэрамор? — спросил главный землемер.

— Я к вашим услугам, майор, — вскричал капитан, смуглый молодец задиристого вида с большими золотыми кольцами в ушах и пером на шляпе длиною в ярд.

— Будет ли капитан Лэрамор драться со мной? — осведомился сэр Чарльз. — Мне несколько раз выпадала честь изменить ту дату, когда джентльмены его профессии намеревались выйти в море.

— Даже столь искусному фехтовальщику, каким почитают сэра Чарльза Кэрью, может быть преподан урок, — сказал удалой капитан.

— Какой именно?

— А вот какой — гордый покичился, да во прах свалился. И это случится сегодня.

Сэр Чарльз вежливо улыбнулся.

— Корабль, стоящий на якоре неподалеку от вон той косы — это ваш, не так ли? Не хотите ли посмотреть на него в последний раз? Или оставить указания вашему лейтенанту и преемнику? Вы еще успеете доскакать до мыса и обратно.

— Буду ли я иметь честь скрестить шпаги с вами, полковник Верни? — спросил мастер Пейтон.

— Ну, нет, сэр! — воскликнул раздосадованный полковник. — Я умываю руки и не стану участвовать в этой дурацкой дуэли. Уильям Беркли, я никогда не стеснялся сказать тебе в лицо, что я думаю, когда считал, что ты не прав. Ну, так вот, сейчас ты не прав. А ты, Чарльз, — нахал! И право же, мне хочется пожелать, чтобы капитан в самом деле преподал тебе урок.

— Благодарю вас, сэр, — ответствовал сэр Чарльз, растягивая слова. — Похоже, мастер Пейтон безутешен. Черт побери, негоже оставлять его за бортом. Если он согласен подождать, я буду счастлив услужить ему после того, как разделаюсь с капитаном.

— Ну, нет! — вскричал его родич. — Мастер Пейтон, уберите руку со шпаги! Среди этой баталии должно остаться хотя бы два здравомыслящих человека. Господа, полагаю, вы согласны, что это дело следует держать в секрете? А посему лучше нам всем будет поехать в Верни-Мэнор и выяснить отношения в том месте, о котором говорит Чарльз. По крайней мере, оно уединенно.

— Это прелестное местечко, — заметил сэр Чарльз.

— Хорошо, — изрек губернатор. — А теперь, когда этот пустяк улажен, до заката я, сэр, остаюсь просто-напросто вашим благодарным гостем и покорным слугой. — И он поклонился главному землемеру.

Кэррингтон отвесил ответный поклон.

— Что ж, выпьем за то, чтобы сегодня вечером мы познакомились получше. Помпей, принеси херес и aqua vitae[79]. И Помпей, принеси мяты.

Хозяин и гости принялись пить, затем закурили трубки. Губернатор, вспышки ярости которого бывали неистовы, но скоротечны, быстро пришел в отличное расположение духа. И собравшиеся в пятидесятый раз с чинным видом слушали его рассказы о дворе Якова Первого, об амурных делах Бэкингема, о красоте Генриетты Марии[80], о его поездке в Париж и беседе с кардиналом Ришелье, о его дуэли с капитаном мушкетеров, о том, как он поцеловал руку королевы Анны Австрийской. Старый придворный долго предавался воспоминаниям, затем, когда он замолк, чтобы перевести дух, заговорил сэр Чарльз и развернул перед ослепленными глазами своих слушателей великолепную фантасмагорию. Он рассказывал о короле, о его брате — герцоге Йоркском, о Седли и Бэкингеме, о Стюарте, графине Каслмейн и Нелл Гвинн[81], о Драйдене, Уоллере и Лели, о Королевском театре, о придворных дамах королевы, о шайке бесчинствующих молодых аристократов Титири-Туз, о променадах у Сент-Пола[82], о русском после, об астрологах, о театральных торговках апельсинами, о балах, маскарадах, пышных процессиях, о дуэлях, о королевских охотах, о дворе Людовика Четырнадцатого, о сестре короля Генриетте, ныне герцогине Орлеанской, об Олимпии ди Манчини[83].

Губернатор слушал эти рассказы с раздувающимися ноздрями и сверкающими глазами, недовольное лицо полковника Верни разгладилось, капитан Лэрамор, сидящий вытянув ноги, окутанный табачным дымом, раскатисто смеялся и сыпал проклятиями. Даже мастер Пейтон после тщетных попыток сосредоточиться на сочинении сонета "в честь брови милой"[84] поддался очарованию и, приоткрыв губы, жадно внимал историям о придворных чудесах. Один только главный землемер слушал, хотя и учтиво, но с натянутой улыбкою и, лишь с трудом заставлял свое внимание не блуждать.

Когда сэр Чарльз углубился в описание свадьбы шевалье де Грамона, его, безбожно перевирая английские слова, перебил вошедший в комнату негр.

— Лошади откормлены и ждать, масса.

Губернатор вскочил.

— Черт возьми, когда пьешь хороший херес и слушаешь хорошие истории, можно позабыть обо всем остальном! Полковник Верни, я желаю, чтобы вы как наместник этого графства поехали вместе со мною в деревню чикахомини, где я пообещал аудиенцию полукоролю этого племени. Чума на всех этих неразумных дикарей! Почему они не могут уступить мирно? Если колонии и бывает необходимо забрать их земли, то у них же еще остается уйма угодий. Право же, они могли бы просто отступить к Южному морю. Сэр Чарльз, мне жаль прерывать ваш рассказ, но нам придется оставить дела двора и воротиться в наш дикий край. Господа, поедете ли вы сейчас с Верни и мною, или же мы расстанемся, дабы встретиться на закате в его саду?

— Будет лучше, если мы отправимся с вашим превосходительством, — степенно ответствовал Кэррингтон. — Мне не по душе эти чикахомини, у которых, когда они мало говорят, всегда на уме какие-то каверзы. А у этих бродячих рикахекриан, их гостей, странный и свирепый вид. Так что будет лучше показать им нашу силу.

— Эти бродяги с Голубых гор слишком загостились, — сказал губернатор. — И я велю им отправиться восвояси. Что ж, господа, коль скоро вы будете нас сопровождать — по коням!

Полдень уже миновал, когда небольшой отряд, проезжая по все расширяющимся прогалинам в лесу, увидел блестящую гладь большой реки и расположенную на ее берегу индейскую деревню из пяти десятков вигвамов, вокруг которой виднелись поля кукурузы и табака, рощи шелковицы и заросли дикого винограда. Зычный хохот Лэрамора и звуки застольной песни, которую своим высоким красивым голосом громко распевал сэр Чарльз, объявили об их приближении задолго до того, как на открытом месте показались их кони, и обитатели деревни вышли им навстречу с песнями и танцами и в праздничных нарядах. Нежные и мелодичные голоса молодых женщин начали речитативом прославлять до небес добродетель, мудрость и силу белого отца, который явился с берегов Паухатана на берега Паманки, дабы посетить своих верных чикахомини, без сомнения, неся с собою справедливость. К голосам женщин прибавились более низкие голоса мужчин, к ним присоединились пронзительные голоса оравы замыкающих процессию голых детишек, затем загремел еще и барабан, раздались неистовые звуки погремушки шамана, и все это слилось в оглушительный гвалт.

Монотонный речитатив смолк, однако грохот барабана и погремушки не прекратился. Девушки перестроились в колонну, и медленно подходя одна за другой, ставили у ног губернатора (который спешился) блюда с поджаренным маисом, бобами, каштанами и тонкими кукурузными лепешками. За ними последовали два крепких юноши, несущих шест с привязанной к нему тушей крупного оленя, которую они положили к ногам белых людей. Затем грохот барабана стал еще громче, и к нему присоединился истошный, режущий слух звук длинной дудки, сделанной из тростника. Толпа расступилась, и вперед важно вышел индеец почтенного вида.

— Добро пожаловать, белые отцы, — степенно проговорил он.

— Где ваш полукороль? — резко спросил губернатор. — У меня нет времени на все эти глупости. Скажи им прекратить этот адский гвалт и немедля проводи нас к вашим вожакам.

Индеец нахмурился, недовольный столь бесцеремонным ответом на учтивый прием, оказанный гостям жителями деревни, однако сделал знак, чтобы музыка стихла, и повел бледнолицых по дорожке, образованной двумя рядами смуглых тел, к большому вигваму, стоящему в центре деревни. Перед ним возвышалась огромная шелковица, и в тени ее раскидистых ветвей на чурбаках сидели полукороль племени и главные мужи деревни.

Их лица и верхние части их тел были выкрашены красным — цветом мира. Они были облачены в плащи из шкурок выдр, а с их ушей свешивались серьги из нанизанных жемчужин и кусочков меди. К серьгам полукороля были прикреплены две маленькие зеленые змейки, обвивающиеся вокруг его шеи, его тело было смазано жиром и затем облеплено мелкими яркосиними перышками, а на его голове красовалось чучело ястреба с раскинутыми крыльями.

Сбоку от этой группы стоял отряд из более чем двух десятков индейцев, отличающихся от чикахоми-ни и внешностью, и нарядом. Последние выглядели и держались, как покоренный народ, а в наружности первых не было и тени покорности. То были воины огромного роста и огромной силы, со свирепыми лицами, одетые как нельзя более скудно, украшенные ожерельями и браслетами из человеческих костей и подпоясанные поясами из шелковой травы, в которую были вплетены скальпы. Он опирались на большие луки, и каждый такой неподвижный и суровый воин походил на бронзовую статую, олицетворяющую Смертоубийство.

Когда в круг вошли губернатор и сопровождающие его дворяне, вождь чикахомини поднял взгляд.

— Мои белые отцы — желанные гости, — молвил он. — Пусть они сядут. — И снова уставился в землю.

"Белые отцы" уселись на чурбаки и стали ждать следующего хода в этой игре. Через некоторое время полукороль взял с лежащего рядом с ним бревна курительную трубку с чубуком длиною в ярд и чашей, в которую мог бы поместиться апельсин. Один из индейцев встал, подошел к костру, разведенному под треножником и, воротившись с горящим углем, который он держал в пальцах, спокойно и неторопливо зажег трубку. Полукороль, все в таком же гробовом молчании, поднес ее к губам, пять минут покурил и отдал трубку давешнему индейцу, который отнес ее губернатору. Тот сделал три огромных затяжки и передал трубку полковнику Верни, который в свою очередь отдал ее главному землемеру. После того как исполинскую трубку покурил каждый из белых, она пошла по кругу дикарей. В пелене табачного дыма толпа, обступившая круг, казалась уже призрачной, бестелесной, а лицо полукороля то исчезало в клубах, то смутно проступало вновь, словно лик восточного идола, перед которым курят благовония. Не было слышно ни единого звука, кроме плеска реки, вздохов ветра и пения сидящих на деревьях цикад. Индейцы сидели недвижно, как изваяния, белые же изнывали, ибо им не терпелось перейти к делу. Те из них, кто был старше, сдерживали свое нетерпение, но Лэрамор начал было насвистывать, затем под укоризненным взглядом губернатора замолчал и, пожав плечами, повернулся к сэру Чарльзу с комичным унынием на лице. Сэр Чарльз извлек из кармана игральные кости и горсть золотых монет, после чего лицо капитана прояснилось, и они двое, скрытые от взора губернатора широкими плечами полковника, принялись бесшумно играть, сыпля беззвучными проклятиями. Мастер Пейтон упер локоть в колено, положил подбородок на ладонь и, как это свойственно поэтам, стал любоваться убаюкивающей красотой дня.

Наконец, когда терпение белых уже почти истощилось, трубка воротилась туда, где с невозмутимым лицом, опустив глаза, сидел полукороль. Положив ее, он поднялся на ноги и запахнул на себе свой плащ.

— Мои белые отцы — желанные гости, — звучным голосом промолвил он. — Для чикахомини воистину желанно видеть лицо белого отца, который правит от имени великого белого отца за морем. Праздник кукурузы еще не пришел, однако мой народ радуется. Наши сердца возрадовались, когда мой отец передал, что нынче он явится к своим верным чикахомини. Наши уши открыты — так пусть же мой отец говорит.

— Я благодарю Харквипа и его людей за их теплый прием, — холодно сказал губернатор. — На мой взгляд, их всегда отличала многословность. Они заявляют о своей верности великому белому отцу за морем, но забывают о его справедливых законах и не слушаются его должностных лиц. Мне надоели их слова.

— Скажи мне, — молвил Харквип, и лицо его было мрачно, — разве справедливы законы, которые изгоняют нас из наших охотничьих угодий? Разве справедливы законы, которые отнимают у нас наши маисовые поля? Неужели великому белому отцу за морем нравится слушать, как наши женщины плачут, потому что им нечего есть? Или же у него сердце индейца, и он жаждет услышать боевой клич?

— Это угроза, — сурово изрек губернатор.

Индеец взмахнул руками.

— Разве мы не выкурили трубку мира? — холодно заметил он.

— Хм! Я явился сюда не затем, чтобы выслушивать пустые стенания. Ваши жалобы относительно земель будут представлены на рассмотрение Ассамблеи, и она вынесет по ним свое решение — разумеется, праведное и справедливое.

— Тьфу, — сказал индеец.

— Я здесь, — продолжал губернатор, — затем, чтобы задать чикахомини кое-какие вопросы и отдать им повеления, которым им лучше бы подчиниться.

— Пусть мой отец говорит, — спокойно промолвил индеец.

— Почему вы дали убежище в вашей деревне человеку с рыжими волосами? Все племена: нансмонды, уэйаноки, ческиаки, паспахеги, паманки и чикахомини — были извещены, что, если он окажется среди них, его следует выдать. Почему чикахомини спрятали его?

— Рыжий лис пришел в деревню чикахомини ночью и затаился. Глаза моих людей были закрыты: они не видели его.

— Хм! Почему вы не принесли ваши мушкеты в здание суда, когда всем племенам было велено сделать это две недели назад и получить взамен бусы из белых ракушек и огненную воду?

— Мои отцы просят слишком много, — угрюмо ответил полукороль. — Мои молодые воины любят говорящие палки. Они любят смотреть, как перед ними падают олени, словно кукуруза под градом. Мои отцы просят слишком много.

— Сколько мушкетов имеется в твоей деревне?

— Пять, — последовал быстрый ответ.

— Хм! Завтра вы принесете десять мушкетов и отдадите их капитану ополчения в здании суда. Когда эти малые, — губернатор показал на отряд рикахекриан, — возвращаются туда, где обитает их племя?

— Они наши друзья. Они ждут здесь, чтобы станцевать с нами танец кукурузы. После этого они вернутся в Голубые горы и расскажут другим рикахекрианам о тех замечательных вещах, которые они видели, и о силе белых отцов.

— Когда состоится ваш праздник кукурузы?

— Через семь солнц.

— Они должны уйти завтра.

Лицо полукороля потемнело, и по кругу воинов пробежало чуть заметное движение, которое они тотчас подавили.

— Мой отец просит слишком много, — веско сказал полукороль.

— Не больше того, что я могу исполнить и исполню, — жестко ответил губернатор и встал со своего чурбака. — Ты, Харквип, отвечаешь передо мною и перед Советом за то, чтобы завтра этих люди ушли. Если послезавтра к восходу солнца их каноэ уплывут далеко по реке в сторону Голубых гор, если к тому же часу мушкеты, которые вы оставили у себя вопреки прямому приказу Ассамблеи, будут сданы офицерам ополчения в здании суда, то я закрою глаза на то, что вы прятали человека с рыжими волосами, а Ассамблея заслушает ваши жалобы относительно ваших охотничьих угодий. Если же вы ослушаетесь, то к вам придут мои воины с говорящими палками в руках. Я сказал. — И губернатор сделал знак слугам, которые держали коней.

Полукороль тоже встал.

— Повеления моего белого отца будут исполнены, — с угрюмым достоинством сказал он. — Он сильнее нас. Оуки уже много лет гневается на людей с красной кожей. Он перешел на сторону бледнолицых и помогает их богу против людей с красной кожей. Завтра мои молодые мужи отнесут свои мушкеты обратно бледнолицым и принесут огненную воду, и мы станем пить и позабудем, что дни Паухатана давно прошли и что Оуки сражается против нас. И, когда Паманки покраснеет от завтрашнего заката, мои братья с Голубых гор обратят свои лица к своему дому. Мой отец доволен?

— Я доволен, — отвечал губернатор.

— Моим братьям надо кое-что сказать моим белым отцам, — продолжал полукороль. — Выслушают ли они великого вождя Черного волка?

Губернатор достал из кармана большие часы, посмотрел на них и вздохнул.

— Господа, потерпите еще минуту. Харквип, я буду слушать твоего рикахекрианина, покуда тень от вон того дерева не дойдет до костра. Что он хочет сказать?

Полукороль заговорил с пришлыми индейцами на их языке, и один из них вышел из круга и выступил вперед. Его высокое могучее тело было сплошь покрыто татуировками, изображающими животных и птиц, одну руку украшало обручье из матового желтого металла ("Клянусь Создателем, это золото"! — воскликнул губернатор, обращаясь к полковнику Верни), на испещренной глубокими шрамами груди висело ожерелье из зловещих трофеев, оставшихся от тех, кого его племя привязывало к пыточным столбам. Его пояс, с которого свисали томагавк и нож для снятия скальпов, был украшен человеческими волосами, на бритой голове рядом с длинной прядью красовалась высушенная кисть руки врага. Лицо его под этим украшением было хитрым, грозным и безжалостным. Он заговорил на своем собственном языке, а полукороль переводил.

— Черный Волк — великий вождь. В его деревне в Голубых горах стоят пятьдесят вигвамов, и самый большой принадлежит ему. За ним идет сотня воинов, когда он ведет свое войско в бой. Монаканы бегут перед ним, словно олени, сердца тускарора размягчаются, и они прячутся за спинами своих скво. Черный Волк — великий вождь. Месяц гусей миновал семь раз с тех пор, как рикахекриане наточили свои томагавки и сошли с гор туда, где воды Паухатана падают на множество скал. Там они встретили бледнолицых. Тот, кто стоит над всеми, разгневался на своих рикахекриан. Они впервые увидели мушкеты бледнолицых. Они подумали, что это боги плюются на них огнем и убивают их громом. Их сердца размягчились, и они бежали от незнакомых богов. Одних из них бледнолицые убили, а других взяли в плен. Черный Волк видел, как пал его брат, великий вождь Серый Волк. Рикахекриане воротились в Голубые горы, и их женщины завели песнь смерти, оплакивая тех, кого они оставили на берегу большой реки… Кукуруза созрела семь раз с тех пор до того времени, когда Черный Волк повел своих воинов против племени, живущего на берегах Паманки там, где ее можно было бы перейти по стволу упавшей сосны. Ее воды покраснели от крови. Когда все монаканы были перебиты, когда костры догорели, Черный Волк посмотрел на Паманки. Он слыхал, что эта река впадает в большую соленую воду, противоположный берег которой увидеть нельзя. Он также слыхал, что бледнолицые плавают на каноэ, у которых есть крылья, белые и большие. Он решил, что хочет узнать, правда ли это или же вымысел певчих лесных птиц. И для этого Черный Волк и его молодые воины погрузили свои весла в воды Паманки и поплыли туда, где восходит луна. Поутру они встретили двадцать воинов паманки, плывших на трех каноэ. Ныне эти паманки лежат глубоко в речном иле, их поедают ужи, а их скальпы будут висеть перед вигвамами Черного Волка и его молодых воинов. Днем они спрятали свои каноэ в тростнике и пошли в лес, чтобы добыть мяса. Стрела Черного Волка поразила оленя, и они устроили пир. После этого они изловили охотника, который не видел ничего, кроме оленей. Они привязали его к дереву и устроили себе с ним потеху, а когда он умер, вывели свои каноэ из тростника и снова поплыли по расширяющейся реке. На следующий день, в пору самого жаркого солнца, они пришли в эту деревню. За много лет до того, как сюда явились бледнолицые, чикахомини были великим народом, населявшим земли, которые тянулись до самого подножия Голубых гор, и тогда они и рикахекриане были союзниками и друзьями. Когда Черный Волк показал им изображение тотема своего племени на своей груди, они радушно приняли его и его молодых воинов. Это было десять солнц назад. Черный волк и его молодые воины видели здесь много вещей. Когда они воротятся к себе в Голубые горы, рикахекриане подумают, что они наслушались певчих лесных птиц. Они поведают о большой соленой воде, о каноэ с белыми крыльями, о бледнолицых, об их полях с кукурузой и табаком, о черных людях, которые работают на них, об их храмах, об их вождях и их женщинах. Они расскажут о великом белом отце, который правит, о его силе, его мудрости, его щедрости…

— Я так и знал, что до этого дойдет, — изрек губернатор. — Чего он хочет, Харквип?

— Завтра рикахекрианин отправляется к своему вигваму в Голубых горах, как и повелел мой отец. Он говорит: "Неужто я ворочусь к моему народу без подарка от великого белого отца в моей руке?"

Губернатор рассмеялся.

— Пусть один из твоих молодых воинов пойдет в здание суда. Я прикажу выдать ему бусы и отрез красной материи и, черт побери, он получит зеркало. Надеюсь, он будет удовлетворен.

В глазах полукороля зажегся алчный блеск.

— Мой отец преподносит богатые дары. Он, и правда, щедр. Но рикахекрианин желает другого. Он говорит: "Семь лет назад там, где Паухатан образует водопад, Черный Волк видел, как его брат пал под говорящими палками бледнолицых. Серый Волк был великим вождем. Его деревня в Голубых горах долго оплакивала его. Никоти, его скво, плача, ушла в землю теней. Его сын видел в своей жизни только семь месяцев кукурузы, но он мечтает о том времени, когда он обратит свой томагавк против убийц своего отца… Чикахомини сказали Черному Волку, что бледнолицые не убили его брата, а ранили его. Они отвели его в плен, но не привязали к пыточному столбу, ибо знали, что рикахекрианин смеется над горящими сосновыми щепками. Они стали пытать его дух. Они сделали из него женщину. Великий вождь рикахекриан более не бросает свой томагавк, ибо его со всех сторон окружают мушкеты бледнолицых. Он более не танцует танец кукурузы — его спина согнута ношей. Его стрелы не сражают бегущих оленей, он не выслеживает медведей — он работает, как скво, на полях бледнолицых". Черный Волк говорит белому отцу: "Верни Сагамора рикахекрианам, его сыну, его деревне у водопада в Голубых горах. И тогда рикахекриане всегда будут друзьями бледнолицых. — Завтра Черный Волк и его молодые воины уплывут на своих каноэ навстречу закату; сделай так, чтобы пленный вождь был среди них". Вот какой дар Черный Волк просит у своих белых отцов. Он сказал.

В гробовом молчании полукороль снова сел на чурбак и уставился в землю. Чикахомини сидели кружком на корточках, не шевелясь, и на фоне ярко-голубого неба и переплетения ветвей казались изображениями на гобелене. Рикахекриане и их грозный вождь продолжали стоять с угрюмыми каменными лицами.

Какой интерес они бы ни испытывали к судьбе своего плененного вождя, они тщательно скрывали его. Солнце, красное и широкое, висело теперь низко, похожее на голову Медузы Горгоны, и вся деревня смотрела на него.

Губернатор рассмеялся. К его смеху присоединился сэр Чарльз, а затем и Лэрамор. Главный землемер нахмурился, но полковник после пары попыток сохранить серьезность также разразился смехом. Поляна оглашалась его веселыми звуками, как будто этих четверых объяли чары, и они смеялись и смеялись в окружении хмурых индейцев, словно были не в силах перестать. Даже работники, держащие лошадей по уздцы, тоже заразились этим смехом и смеялись, сами не понимая, над чем.

Терпение главного землемера лопнуло.

— Похоже, в этом лесу растет дурман, — сухо заметил он.

Губернатор взял себя в руки.

— Черт возьми, наверное, вы правы, — небрежно бросил он. — Но право же, наглость этих мошенников уступает по комичности только призыву квакера к веротерпимости.

— Похоже, тут смеемся только мы, — сказал главный землемер.

Губернатор небрежно поглядел на индейцев.

— Велика важность! Обыкновенный приступ хандры, только и всего. Ничего, они это переживут. Этот драгоценный пленник — тот великан, которого я видел в Роузмиде, майор Кэррингтон?

— Нет, ваше превосходительство. Мой работник — саскуэханнок.

— По-моему, сэр Уильям, тот, о ком они толкуют, работает у меня, — молвил полковник, вытирая глаза.

— Это тот индеец, которого на днях высекли? — осведомился сэр Чарльз, заложив в нос понюшку табаку.

— Да, за кражу огненной воды.

Губернатор опять залился смехом.

— Вы, разумеется, отпустите этого мошенника, не так ли, полковник? Броситесь в эту брешь в стене, дабы, пользуясь теми словами, которые вы сказали нынче утром, "не вызвать возмущения в нашем обществе и не поставить под угрозу благо колонии". Последовательность — это истинное сокровище, Дик-Миротворец. А посему отпусти этого дикаря.

— Будь я проклят, если я это сделаю! — вскричал полковник.

Губернатор, сотрясаясь от хохота, встал на ноги. По его знаку грум подвел к нему его коня и подержал стремя. Его превосходительство вскочил в седло и взял поводья, остальные тоже сели на коней. Жеребец губернатора, горячий арабский скакун угольно-черной масти, нетерпеливо гарцевал.

— Селим чует схватку! — вскричал его превосходительство. — Едемте, господа. Закат начнется еще до того, как мы доберемся до того славного местечка за плодовым садом Верни.

Полукороль встал со своего чурбака и, сделав три неторопливых шага, встал рядом с вождем рикахе-криан.

— Мой белый отец преподнесет рикахекрианину тот дар, о котором тот просит? — спросил он.

Губернатора вдруг охватила ярость.

— Нет! — рявкнул он, повернувшись в седле. — Твой рикахекрианин может отправляться к дьяволу и к Голубым горам один! — Он пришпорил своего жеребца. — Господа, мы зря теряем время!

Арабский скакун бросился прочь, мчась по изгибающейся прогалине, остальные члены отряда также пустили своих коней в бешеный галоп, и мгновение спустя вся кавалькада уже скрылась из виду. До деревни донесся еще один взрыв смеха, и на берегу Паманки снова воцарилась тишина.

Что-то зашевелилось в ветвях большого тутового дерева, дерева столь огромного и обладающего такой густой кроной, что в ней могло скрываться множество вещей. С одной его ветки на другую кто-то перебирался с гибкой грацией, пока наконец не спрыгнул посреди кружка индейцев, стоящих или сидящих в угрюмом молчании, которое могло значить многое, а могло не значить ничего. Только на краях этого кружка женщины, дети и подростки загудели тихо, неопределенно и монотонно, и в этом гуле слышалось нечто зловещее, предвещающее беду. Он был похож на глухой, тяжелый шум прибоя, предшествующий буре. Человек, который спрыгнул с дерева, был не кто иной, как Луис Себастьян, и его появление нисколько не удивило индейцев. Последовал короткий и лаконичный разговор между мулатом, полукоролем и вождем рикахекриан. Рядом с полукоролем лежала все еще курящаяся трубка мира, и, когда разговор был окончен, он подобрал ее, сделал знак одному из индейцев, тот принес воды, и полукороль опустил в нее чашу трубки. Огонь в чаше потух, со свистом испустив облако дыма. А гул стал громче, и в нем теперь слышалась еще большая угроза.

Деревья плодового сада казались черными на фоне багряного заката.

— Черт побери, скоро мы увидим еще больше этого цвета, — сказал Лэрамор, снимая с себя камзол.

Его противник протер кружевным платком свой сверкающий клинок и улыбнулся.

— Право же, это прелестный цвет. Цвет вина, женских губ, крови капитана Лэрамора — обожаю этот цвет!

— Господа! — воскликнул полковник Верни. — Я снова прошу вас отказаться от этой глупой ссоры. Уильям Беркли, хотя бы раз в жизни будь благоразумен!

Губернатор резко повернулся, от оскорбленного достоинства его грудь под тонким полотном рубашки заметно вздымалась и опадала, коротко остриженные волосы встали дыбом.

— Полковник Ричард Верни забывается, — сердито начал он, затем воскликнул: — Черт бы тебя побрал, Дик, держись от этого подальше. Я не хочу драться еще и с тобой. Я не говорю, что этот джентльмен нелоялен, но утверждаю, что в нашей колонии он собирает вокруг себя некую партию с намерением, известным только ему. Если он это признает, я буду удовлетворен.

— Защищайтесь, сэр, — молвил Кэррингтон, подняв свою шпагу.

Полковник пожал плечами и воротился на свое место рядом с мастером Пейтоном.

— Хорошо, господа, если вы не желаете прислушиваться к голосу рассудка. Вы готовы?

Рапиры со звоном ударились друг о друга, и дуэль началась.

Губернатор фехтовал великолепно, хотя в его манере чувствовалось чрезмерное буйство, его противник дрался упорно, и было видно, что у него железное запястье. Лэрамор бился со свирепостью быка, пытаясь сломать защиту сэра Чарльза, делая неистовые выпады, топая ногами и безостановочно изрыгая поток проклятий. Сэр Чарльз, не переставая улыбаться и с таким видом, будто мыслями он был не здесь, а где-то далеко, отражал его выпады с легкостью опытного тореадора, уворачивающегося от атак быка.

Мастер Пейтон почувствовал невольное восхищение.

— Когда я был в Лондоне, сэр, — взволнованным шепотом обратился он к полковнику, — я наблюдал, как Мэтьюс дрался с Уэствиком, и тогда мне казалось, что я вижу истинных мастеров фехтования, но ваш кузен… ах!

Шпага Лэрамора, описав в воздухе дугу, застряла в кроне яблони, а ее владелец зашатался и тяжело рухнул на землю. В то же мгновение Кэррингтон ранил губернатора в запястье. Полковник Верни тотчас же снизу вверх ударил шпагой по их клинкам.

— Клянусь Богом, господа, вы должны на этом покончить! Джек Лэрамор выведен из игры с дырой в плече. Майор Кэррингтон, вы нанесли вашему противнику рану — этого довольно.

— Если сэр Уильям Беркли удовлетворен, — сказал Кэррингтон, отвесив своему противнику поклон.

— Черт возьми, у меня нет выбора, — уныло отозвался губернатор. — Вы вывели из строя ту руку, в которой я обыкновенно держу шпагу, а другая моя рука поражена подагрой.

— Я буду счастлив подождать, пока ваша рана не заживет, — молвил главный землемер, отвесив еще один поклон.

— Нет, нет. — Его превосходительство засмеялся. — Будем считать, что мы квиты. И чтоб мне пропасть, если теперь, когда мы выяснили отношения, я не люблю тебя, Майлс Кэррингтон, еще больше, чем прежде. Утром, когда ты воротишься домой, сожги свою библиотеку, сожги книжки Мильтона, Бэствика, Уизерса и прочих негодяев, отринь эту гнусную компанию навсегда, и чтоб мне пропасть, если я не скажу, что ты самый честный человек в колонии, а также самый ушлый. Вот тебе моя рука, и нынче мы закатим такую попойку, что Старый Нолл перевернулся бы в могиле, если бы она у него была.

Кэррингтон учтиво, хотя и холодно пожал протянутую руку.

— Я благодарю ваше превосходительство за ваш совет. Вам следует немедля заняться вашей раной. Вы теряете кровь.

— Полно, какой пустяк! — небрежно проговорил губернатор и перевязал свое кровоточащее запястье носовым платком.

— Тут поблизости найдется хирург? — спросил сэр Чарльз своим самым сладким тоном. — Если нет, то боюсь, капитан Лэрамор очень скоро совершит свое последнее плавание.

— Ну, уж нет! — вскричал полковник, упав на колени рядом с раненым. — Вот это удар! Право же, Чарльз, ты сущий дьявол!

— Может, мне съездить за врачом? — осведомился мастер Пейтон.

— Нет. В моем доме сейчас находится Энтони Нэш. Бегите, молодой человек, и приведите его. Он не только служитель Бога, но и хирург.

Мастер Пейтон удалился, и вскоре к группе, обступившей капитана, лежащего без чувств, присоединился человек в одежде священника, имеющий величавый и ученый вид.

— Ха, господа! — Взгляд его блестящих темных глаз переходил с одного на другого из собравшихся дворян. — Хорошенькое дельце. Снятые камзолы, обнаженные рапиры, утоптанная трава, сэр Уильям, у которого идет кровь, капитан Лэрамор, лежащий на земле без чувств. Его превосходительство губернатор, майор Кэррингтон, наш главный землемер, полковник Верни, наместник нашего графства — господа, это просто скандал!

— И Энтони Нэш, который готов отдать свой шанс на получение епископской митры за то, чтобы быть одним из нас, — вскричал губернатор. — Ха, Энтони! Помнишь ли ты ту схватку за собором Святого Павла, в которой соотношение сил было три к одному — и ту девицу, из-за которой она началась?

Служитель церкви, опустившийся на колени рядом с Лэрамором, поднял свои озорно поблескивающие глаза, оторвав их от кружевных носовых платков, которые он связывал вместе, чтобы соорудить повязку.

— Полно, ваше превосходительство, это же было давным-давно, можно сказать, в темные века. Моя память не охватывает столь далекие времена. Ха, так-то лучше. Он приходит в себя, так что дело обстоит не так уж плохо.

Лэрамор застонал, открыл глаза и с трудом сел.

— Черт побери, я пронзен насквозь. Сэр Чарльз Кэрью, я выражаю вам мое почтение. Вы мне по сердцу. Ха, ваше превосходительство, я попал в хорошую компанию. Доктор Энтони Нэш, я вызову вас на дуэль! Вы разорвали платок, который мне подарила мистрис Летиция Верни.

Доктор рассмеялся.

— Вас нужно немедля перенести в дом, где мистрис Летиция, которая столь же хорошо умеет лечить раны, как и наносить их, поможет мне перевязать ваше плечо.

Лэрамор с грехом пополам встал на ноги.

— Доктор, дайте мне опереться на вашу руку. Пейтон, наденьте мне на голову парик, хорошо? И принесите мне мою шпагу, которая сейчас украшает крону вон той яблони. Сэр Чарльз Кэрью, я ваш покорный слуга. Черт побери, можно не стыдиться, если над тобою берет верх лучшая шпага Уайтхолла. — И храбрый капитан, поддерживаемый священником и мастером Пейтоном, двинулся к дому. Остальные задержались только для того, чтобы надеть камзолы и парики прежде, чем воротиться в дом.

Два часа спустя сэр Чарльз Кэрью, закончив ужин, поднялся из-за стола и, оставив остальных пить вино, прошел в гостиную и бесшумно приблизился к Патриции, сидящей за спинетом.

— Я потерял свое сердце, — молвил он в ответ на ее улыбку и поднятые брови. — И пришел, чтобы поискать его.

Она рассмеялась, не отрывая пальцев от клавиш.

— Вы оставили его на поле чести? Фу, сэр, как вам не стыдно! Доктор Нэш говорит, что капитан Лэрамор не сможет пользоваться рукою целых две недели.

— А что было бы… — сказал сэр Чарльз, понизив голос и наклонившись к ней. — Если бы ранен был я?

— Я бы готовила вам жидкую овсянку, кузен, и делала бы это с превеликим удовольствием.

Она снова засмеялась и посмотрела не него наполовину насмешливо, наполовину нежно. На спинете стояли серебряные подсвечники, и белый свет от высоких восковых свечей падал на стройную фигурку, облаченную в парчу и кружева, на сияющие белизной плечи, прекрасное лицо и блестящие волосы. Ее глаза сверкали, в красивом изгибе губ читались уклончивость и насмешка.

Он приподнял золотистый локон, выбившийся из ее прически, и поднес его к губам.

— Король написал мне и повелел воротиться в Англию, — отрывисто молвил он.

— Да, отец мне говорил. По его словам, король очень вас любит.

Сэр Чарльз отошел, дважды прошелся по комнате и воротился к ней.

— Должен ли я возвращаться так же, как прибыл сюда — один? — Он стоял перед нею, сложив руки на груди.

— Если вы того пожелаете, сэр.

— Вы поедете со мной?

— Да.

Он порывисто обнял ее, но она, вскрикнув, вырвалась из его объятий.

— Нет, нет, не сейчас, — задыхаясь, произнесла она. — Послушайте меня.

Она сделала шаг назад и остановилась перед ним, прижав руку к груди. Глаза ее сияли.

— Я не знаю, люблю ли я вас, сэр Чарльз Кэрью. По временам мне казалось, что да, а по временам — что нет. Я чувствую тут, в сердце, некое волнение, оно появилось недавно. Не знаю — быть может, это начало любви. Вчера вечером отец долго говорил со мной. Он всем сердцем желает, чтобы мы с вами поженились. Он всегда был мне очень хорошим отцом. Если вы согласны взять меня в жены, зная, что пока я вас еще не люблю, но сердце мое свободно и готово научиться любить, то… — Ее голос сорвался.

Сэр Чарльз бросился к ее ногам и, завладев ее руками, покрыл их поцелуями. Из окна донесся голос, который пел:

— Опять Марджери? — спросил сэр Чарльз, встав с колен.

— Да, — ответила Патриция, и в голосе ее прозвучало смятение.

Голос опять затянул тот же самый куплет:

О, ветер Мартынова дня, подуй

И листья сорви с ветвей.

— Что случилось? — в тревоге вскричал сэр Чарльз.

Патриция смотрела на него широко раскрытыми невидящими глазами.

— Ветер Мартынова дня, — тихим, ясным, ровным голосом проговорила она. — Ветер Мартынова дня. Тучи осенних листьев, желтых и красных, красных, как кровь. Погляди на реку, текущую под солнцем! И на серые утесы! — Она вдруг закрыла лицо руками.

— Что с вами? — воскликнул ее поклонник. — Что произошло? Вам дурно!

Она уронила руки.

— Все уже хорошо, — дрожащим голосом произнесла она. — Я не знаю, что это было. Мне было видение… — Она залилась диким смехом. — Наверное, во мне течет кровь эльфов, — вскричала она. — Позвольте мне уйти в мою комнату. Там мне будет лучше.

Он открыл перед нею дверь, и она быстро прошла мимо него, опустив глаза. Она взбежала по лестнице, а он опустился на кресло и задумчиво уставился в пол.

Хозяин Верни-Мэнор и его гости проспали допоздна, поскольку накануне у них состоялся долгий и основательный кутеж. Дочь же хозяина поднялась вместе с солнцем, спустилась в сад, а оттуда через калитку в тутовую рощу, где она обнаружила Марджери, которая сидела на земле, привязывая к своему посоху золотарник.

— Пойдем прогуляемся со мною, Марджери, — сказала она.

Марджери тут же вскочила.

— А куда мы пойдем? — шепотом спросила она. — В лес? Вчера вечером в лесу были глаза, нет, не те большие, неподвижные, печальные глаза, которые глядят на Марджери каждую ночь, а глаза, которые горели, как угли, и передвигались от куста к кусту. Марджери испугалась и покинула лес и всю ночь просидела у воды, прислушиваясь к тому, что она хочет сказать. Упала звезда, и Марджери поняла, что чья-то душа уходит в рай, куда хочет попасть и она сама. Если бы только она сумела найти туда дорогу… У речки, что течет между кедровой рощей и приливным болотом, растут лиловые цветы. Давай нарвем их и украсим ими посох Марджери.

— Мне все равно, куда идти, — молвила Патриция. — Можно пойти и туда.

— Тогда пойдем, — ответила Марджери и взяла ее за руку.

Когда они дошли до полосы кедров, разделяющей широкие поля и косу, на которой стоял третий сушильный сарай, Патриция остановилась под большим деревом.

— Дальше мы не пойдем, Марджери, — сказала она.

— Лиловые цветы растут у воды, — возразила Марджери.

— Тогда иди туда сама и нарви их, — устало предложила Патриция. — А я подожду тебя здесь.

Марджери заскользила прочь, а ее хозяйка уселась на темно-красную землю у подножия дерева. В лесу было холодно и мрачно. Неподвижный воздух пахнул сыростью, и свет просачивался сквозь низкий густой зеленый полог, словно сквозь траурную вуаль, но в конце колоннады деревьев синело великолепное море, голубело великолепное небо и зеленело приливное болото. Патриция мечтательно смотрела туда.

— Как там говорил доктор Нэш? "Межи мои прошли по прекрасным местам"[85]. Богатства и почести, и, как мне говорят, красота и многие, которые будут любить меня… О, Господи Боже! Как же мне хочется счастья! — Она прижалась щекою к прохладной земле, и прекрасные дали перед ее взглядом затуманились. — Почему я плачу, — проговорила она, — если "межи мои прошли по прекрасным местам"?

К ней подошла Марджери, держа в руках охапку цветов.

— Вот лиловые цветы, — молвила она. — Вот тебе астра, а мне страстоцвет. — Она села на землю у ног своей хозяйки и принялась плести венки. И вскоре взяла в руки страстоцвет. — Он рос возле сушильного сарая, у самой его стены. Марджери увидала его и подбежала, чтобы сорвать. Дверь сушильного сарая была затворена, но между бревнами над этим страстоцветом зияла большая щель. — Она засмеялась. — И, когда Марджери срывала страстоцвет, она услышала странную вещь. Сказать тебе, какую?

— Если хочешь, Марджери, — равнодушно ответила Патриция.

Марджери подалась вперед и положила худую холодную руку на предплечье своей госпожи.

— В сушильном сарае находилось семеро мужчин. Один сказал: "Когда эти нечестивые роялисты будут повержены, что тогда"? — Другой ответил: "Разумеется, мы завладеем их землями, домами, золотом и серебром, ибо разве не написано: "Я подниму руку Мою на них, и они сделаются добычею рабов своих"[86]. Тогда первый сказал: "Убьем ли мы нечестивого роялиста Верни?" — Больше Марджери ничего не слыхала. Она ушла.

Патриция вскочила на ноги, бледная, с горящими глазами.

— Больше ты ничего не слыхала?

— Нет.

— Марджери, покажи мне место, где ты слушала этот разговор.

Марджери взяла свой посох и двинулась к опушке леса.

— Вон там, — молвила она, показывая посохом. — Там, где растет бузина.

Патриция положила руку на плечо безумной.

— Послушай меня, Марджери, — тихо и отчетливо проговорила она. — Послушай очень внимательно. Скорее иди в большой дом и передай моему отцу, Вудсону или сэру Чарльзу Кэрью то, что я сейчас скажу. Ты поняла меня, Марджери?

Марджери закивала, Патриция сказала ей, что надобно передать, посмотрела ей вслед, когда безумная скользнула сквозь сумрак кедровой рощи и вышла на солнечный свет, затем повернулась, быстро и бесшумно пересекла поле и подошла к сушильному сараю, высокому, темному и лишенному окон. Когда она приблизилась к нему, до нее донесся тихий неясный гул голосов, затем, когда она вошла в заросли бузины, голоса зазвучали ясно.

В сушильном сарае собрались магглтонианин, кромвелианец с клеймом на лбу, юноша с чахоточным румянцем (служащий секретарем у главного землемера), двое недавно купленных сервентов полковника Верни, Трейл и Годфри Лэндлесс. В неверном свете, сочащемся сквозь щели в крыше и между верхними бревнами, внутренность сушильного сарая казалась таинственной, зловещей, грозной. Тут и там на тянущихся от стены к стене шестах все еще висел табак, и при тусклом свете его ворохи, длинные и темные, были на диво похожи на повешенных. Стоящие под ними большие бочки походили на призрачные эшафоты, а мужчины, сидящие этих бочках, или стоящие, прислонясь к ним, казались огромными. Внутри все было объято сумраком, кроме того места, где солнечный луч, проникший в щель в противоположной стене, освещал жуткое мертвенно-бледное лицо и бритую голову магглтонианина.

Лэндлесс, стоящий, прислонясь к бочке, обратился к мужчине с серьезным решительным лицом — одному из недавно купленных батраков Верни-Мэнор.

— Майор Хэвишем, вы мудрый и храбрый человек. И я с удовольствием выслушаю любой совет, который вы можете дать.

Хэвишем покачал головой.

— Мне нечего сказать. Дух вашего отца живет в его сыне. Уорхем Лэндлесс был искусен в планировании операций и храбр в деле.

— Я всего лишь орудие Роберта Годвина, — молвил Лэндлесс. — Стало быть, вы одобряете наш план?

— Да, полностью. Это дерзкая затея, но, если она увенчается успехом… — Он сделал долгий вдох.

— Если она провалится, — сказал Лэндлесс, — нас все равно ждет свобода…

Хэвишем кивнул.

— Да, смерть нам не страшна.

— Что есть смерть? — вскричал чахоточный юноша. — Короткий туманный переход из тьмы на свет, прихожая белоснежных чертогов Бога, занавес, который мы отодвигаем, покрывало, которое мы срываем — и ВИДИМ!

Моя душа жаждет смерти, млеет при мысли о Господних чертогах! Но Он не призовет к себе рабов Своих, покуда не будет исполнена Его воля. А посему восстанем и будем разить, исполним Божью волю и пойдем дальше.

— Верно! — воскликнул магглтонианин. — Я не боюсь смерти! Я не боюсь Страшного суда! Ибо меня оправдают Два Свидетеля, о коих говорит в своем Откровении Иоанн Богослов. Но Смерть не одолеет нас — она проходит мимо слабых и набрасывается на сильных. Нечестивые роялисты падут, ибо слово Божье обращено против них, и надобно ожидать, "чтобы ты погрузил ногу свою, как и псы твои язык свой, в крови врагов"[87]. Ибо сказано: "сразят их силою меча, достанутся они в добычу лисицам"[88]. Недаром пел царь Давид-псалмопевец: "как рассеивается дым, Ты рассей их, как тает воск от огня, так нечестивые да погибнут от лица Божия".[89] "Живущий на небесах посмеется, Господь поругается им"[90]. А праведники возрадуются Его мщению.

— Аминь, — прогнусавил Трейл. — Воистину, мы напитаемся добрыми дарами этой земли и будем проводить дни свои в неге и приятности. Нечестивые роялисты станут работать на нас в наших табачных полях, их женщины станут нашими прислужницами, мы станем пить их вино и носить их богатые одежды, а наши карманы наполнятся их золотом и серебром…

— Молчать! — свирепо рявкнул Лэндлесс. — Повторяю вам, безумные вы мечтатели, что подобных происков дьявола мы не допустим. Майор Хэвишем, таких субъектов среди нас немного. Две трети наших — это люди, подобные Роберту Годвину и вам. А эти малые бредят.

— Я их и не слушаю, — молвил Хэвишем, презрительно махнув рукой. — Давайте подведем итоги. В этот день мы, те, кого называют кромвелианцами, и подавляющее большинство кабальных работников восстанем по всей колонии. Мы…

— Не должны портить имущество и не станем без нужды нападать на хозяев плантаций и их надсмотрщиков, — твердо сказал Лэндлесс.

— Мы просто вооружимся, захватим коней или лодки и отправимся в назначенное место.

— Да.

— И призовем рабов последовать за нами?

— Что они и сделают.

— Да.

— А собравшись все, мы выступим против любой силы, которую вышлют против нас?

— Да.

— И, если мы победим…

— Тогда у нас будет Республика — такая, какую захотите вы, — и в любом случае, мы обретем свободу.

— Это отчаянный план.

— Мы отчаянные люди.

— Да, — задумчиво проговорил Хэвишем, — это наилучший способ избавления от неволи, о котором мечтаем мы все и которое двое из нас, как я вижу, уже пытались обрести. Я планировал уйти в побег этой ночью, но это сулит лучшие плоды.

— Да, — подтвердил Порринджер, — звезды не благоволят беглецам. Четыре раза я пытался бежать, но меня ловили и сделали со мною то, что вы видите сами. А этот человек пытался два раза, и тоже был изловлен. И убийце Роберта Годвина тоже не удалось уйти.

— Это пока неизвестно. Поживем — увидим, — сказал Трейл. — Таракан бежал из тюрьмы.

Магглтонианин вскрикнул, Лэндлесс повернулся к поддельщику документов.

— Откуда ты это знаешь? — сурово спросил он.

— Да так, слышал, — последовал уклончивый ответ.

— Мне жаль это слышать, — угрюмо молвил Лэндлесс с суровым и задумчивым выражением на лице.

В сушильном сарае воцарилось молчание, которое прервал Хэвишем.

— А теперь — поскольку время бежит и может прийти надсмотрщик и увидеть, что мы не работаем, — скажите мне, в какой день мы должны восстать и в каком месте собраться.

— И то, и другое близко, — медленно проговорил Лэндлесс. — Восстание назначено на… — Он вдруг осекся и подался вперед, вглядываясь в сумрак.

— Что там? — вскричал Хэвишем.

— Я видел там глаза. Там, за стеной, в щели между бревнами.

Магглтонианин бросился к двери, распахнул ее и исчез, за ним последовал кромвелианец с клеймом на лбу. Остальные соскочили с бочек, и Хэвишем, подобрав с пола шест, сломал его надвое — так, что у него получилась крепкая дубинка. Годфри Лэндлесс прошел вперед, в широкую полосу света, падающего в дверной проем, и оказался лицом к лицу с подслушницей, которую, грубо сжимая ее предплечья, ввели в сарай двое фанатиков.

Увидав хозяйку плантации, заговорщики онемели. В последовавшем затем гробовом молчании они осознали, что их планы разрушены, надежды разбиты, дело погублено, а их жизням пришел конец. На их души словно пала холодная тяжкая тень, сам воздух вокруг них словно остыл и потемнел. Фигура стоящей среди них женщины будто выпила весь солнечный свет, заблистала и превратилась в торжествующий бело-золотой Дух Зла.

Первым заговорил Лэндлесс.

— Отпустите ее, — сдавленным голосом приказал он.

Мужчины подчинились, но магглтонианин встал между их пленницей и дверью. Она увидела это и презрительно сказала:

— Вам незачем бояться; я не убегу. — На ее белых обнаженных руках там, где ее грубо схватили, начинали темнеть синяки. Она посмотрела на них, потом на испуганное лицо магглтонианина. — Они сотрутся, — молвила она.

— Сударыня, — хрипло сказал Лэндлесс, — как долго вы находились на этом месте?

Она бросила на него взгляд, подобный удару.

— Молчи, лжец! — ответила она, затем повернулась к тем, кто хмуро смотрел на нее из темноты. — Я обращаюсь к вам, изменники, мятежные слуги, гнусные заговорщики! Я держу ваши жизни в руках.

— А как насчет твоей собственной? — сказал Трейл.

— Проклятая дочь матери зла! — вскричал магглтонианин, и в глазах его зажегся злобный блеск. — Шлюха, чьи нескромные одежды, непокрытые волосы, обнаженная грудь, легкомысленные песни и смех так долго оскорбляли и смущали праведных, — чаша твоих беззаконий полна, и твой час настал! — Выхватив из-за пазухи нож, он со страшным воплем взмахнул им над своей головой и бросился на нее, но ему навстречу ринулся Лэндлесс и впечатал его в стену. Последовала борьба, и Лэндлесс отнял у него нож. И, держа оружие в руке, встал рядом с девушкой, которая продолжала стоять, не дрогнув, с бледным гордым лицом и твердостью в глазах.

— Кто попытается дотронуться до нее, умрет, — сквозь зубы процедил он.

На помощь ему пришел Хэвишем.

— Вы с ума сошли? Вы не можете убить беззащитную женщину! К тому же это нас погубит.

— Это если ее тело найдут! — вскричал чахоточный юноша. — Но вода рядом, и кто узнает, что дьявол послал ее сюда?

— Или она умрет, или мы, — воскликнул сервент с клеймом на лбу.

Магглтонианин простер руки к небу.

— Наше дело! Наше дело! Будь проклят тот, кто возложил руку свою на плуг, но не закончил борозды! Вперед, надобно скакать вперед, пусть даже по телам тысячи таких, как эта размалеванная Иезавель!

— У нас нет времени! — крикнул кромвелианец с клеймом на лбу. — Сюда может прийти Вудсон!

Они надвигались на девушку и двух мужчин, припертых к стене, и на их лицах были написаны страсть и самозабвенный восторг, ибо в этой женщине, попавшей им в руки, они видели жертву, привязанную к алтарю свободы. Один только Трейл, похоже, был смущен и держался сзади, что-то бормоча сквозь зубы.

Лэндлесс заслонил собою Патрицию, глядя на них непреклонным взглядом и держа в руке нож. Зная их, он понимал, что взывать к ним бесполезно, понимал он также, что на одной чаше весов лежит ее жизнь, а на другой — их. С одной стороны, крушение всех их надежд, смерть либо вечное рабство для многих, а для него самого виселица, а с другой…

Он властно взмахнул рукой.

— Не убий! — крикнул он.

— Это не убийство, это жертва Богу.

— Должен же быть другой путь! — вскричал Хэвишем.

— Так найди его!

Хэвишем повернулся к Патриции.

— Сударыня, готовы ли вы поклясться, что будете молчать о том, что слышали здесь?

Магглтонианин дико захохотал.

— Чего стоит клятва женщины?

— В этом нет нужды, — спокойно промолвила хозяйка поместья, пристально, словно прислушиваясь, взглянула на дверь, затем перевела взгляд на лица тех, кто окружал ее, и в глубине ее глаз зажглись странные огоньки. — Мятежники, взбунтовавшиеся против своих господ, я вас не боюсь! — тихим ясным голосом молвила она. — А ты, неверный раб, отойди от меня. Мне не нужна твоя гнусная помощь. — Затем, в зловещей тишине подалась к двери, приложила руку к горлу, и в глазах ее засияла ее душа. — Отец! Чарльз! Помогите!

Снаружи донесся ответный крик, и в сарай ворвались полдюжины негров, оба надсмотрщика и сэр Чарльз Кэрью. Мгновение — и они сцепились с мятежниками. У надсмотрщиков имелись пистолеты, у сэра Чарльза — его шпага. Чахоточный юноша бросился на него, несясь прыжками, как гончая, и размахивая подобранной с пола деревяшкой, и Чарльз вонзил клинок глубоко в грудь фанатика. Несчастный пошатнулся, упал, затем встал на колени, вскинул руки над головой, обратил свое измученное лицо к солнечному свету, льющемуся в дверь, и громко крикнул:

— Я вижу! — Изо рта его хлынула кровь, руки упали, и он, даже не застонав, рухнул наземь.

Лэндлесс, схватившийся с рабом Регулусом, наконец сумел оглушить могучего негра и сбросить его на землю, но, повернувшись, обнаружил перед собою дуло пистолета Вудсона и острие рапиры сэра Чарльза. Остальных заговорщиков уже повалили и связывали веревками, которые, свернутые, хранились в углах сарая, чтобы запаковывать табак. Чахоточный юноша являл собою жуткое зрелище, лежа в луже крови поперек двери. Возле его ног лежал человек с клеймом на лбу, которому пуля пробила голову, а рядом стонал смертельно раненный товарищ Хэвишема. Женщина, из-за которой все это произошло, стояла, невредимая, бледная, с трагическими торжествующими глазами.

Сэр Чарльз, невозмутимый и веселый, опустил рапиру.

— Ваша карта бита, — с улыбкою молвил он. Взгляд Лэндлесса, суровый и полный отчаяния, скользнул мимо него и остановился на надсмотрщике.

— Я сдаюсь вам, — коротко сказал он.

Вудсон мрачно усмехнулся и засунул пистолет за пояс. Он был в превосходном расположении духа, ибо перед его глазами вставали приятные картины: вот ему достается награда Ассамблеи, вот депутаты благодарят его. — Я подозревал, что ты что-то замышляешь, но Бог ты мой, подумать только, тебя поймал в капкан женский ум! Хейнс, принеси мне вон ту веревку.

Сэр Чарльз подошел к Патриции и предложил ей свою руку.

— Дражайшая и храбрейшая из женщин, — ласково сказал он, — уйдемте из этого места, которое наверняка кажется вам ужасным.

Она ответила ему не сразу, а стояла, глядя мимо него в дверной проем на улыбающиеся воды протоки и колышущийся лес.

— Я думала, что уже никогда не увижу солнце, — как во сне проговорила она. — Стало быть, Марджери передала мои слова вам?

— Да, она встретила меня в тутовой роще. Я не стал ждать и будить вашего отца, а позвал надсмотрщиков, а они привели негров с полей.

— Я обязана вам жизнью, — молвила она. — Вы и…

Она оторвала взгляд от солнца в дверном проеме и перевела его на неясные фигуры в сушильном сарае.

— Да, сейчас я пойду с вами, кузен, — тихо промолвила она, — но сначала я хочу поговорить с этим человеком.

Он быстро взглянул на ее лицо, но отступил с поклоном, и она ровной поступью подошла к Лэндлессу.

— Отойдите, — приказала она двоим мужчинам, стоящим рядом с ним, повелительно махнула рукой, и они подчинились. Лэндлесс, оставшийся стоять перед нею с руками, привязанными к бокам, поднял голову и посмотрел ей в лицо.

— Вы мне солгали, — тихо и ровно проговорила она.

— Один раз, сударыня, и чтобы спасти других, — гордо ответил он.

— Не один раз, а два. Вы думаете, теперь я поверю той басне, которую вы рассказали мне в ту ночь о гонимой невинности? Когда я думаю, что верила вам, я себя ненавижу.

— Тем не менее, это правда, сударыня.

— Это ложь! Вчера я думала о вас как о храбром дворянине, с которым поступили несправедливо… и я жалела вас. Теперь я стала умнее.

Он несколько мгновений удерживал ее взгляд, затем отпустил его.

— Когда-нибудь вы узнаете, — сказал он.

Она отвернулась от него и протянула руки сэру Чарльзу. Он поспешил к ней, и она сжала его руки.

— Уведите меня отсюда, — прошептала она. — Отведите меня домой.

Он обхватил ее рукой.

— Вам дурно, — нежно промолвил он. — Пойдемте! Свежий воздух взбодрит вас.

Держа под руку, он вывел ее из сарая. Когда они проходили мимо мертвого тела, лежащего поперек дверного проема, юбка ее платья коснулась лужи крови, в которой оно лежало. Увидев это, она содрогнулась.

— На мне кровь! — молвила она. — Это знак.

— Тогда это добрый знак, — невозмутимо ответил ее спутник. — Ведь это кровь фанатичного изменника. Не думайте о ней. — На пороге он повернулся и бросил в сарай небрежный взгляд. — Вудсон, уберите эту падаль и приведите этих малых в господский дом, где ими займется ваш хозяин.

— Мы знаем всё, кроме двух вещей, но эти сведения и есть самые важные, — сказал губернатор, постучав по столу пальцами, унизанными драгоценными перстнями.

— Очень жаль, — заметил главный землемер, — что они так быстро обнаружили присутствие рядом с собой нашей юной леди. Иначе…

— Иначе мы узнали бы больше, — сухо молвил губернатор.

— Мы должны максимально использовать то, что нам известно, — спокойно продолжил Кэррингтон. — В конце концов достаточно и этого.

Губернатор встал и начал ходить по комнате, задумчиво опустив голову и здоровой рукой дергая локоны своего пышного парика.

— Этого недостаточно, — заключил он наконец, остановившись перед большим столом, за которым сидела вся компания. — Благодаря храброй дочери достойного семейства Верни, — он улыбнулся и поклонился Патриции, восседающей в кресле среди них, — мы знаем многое, но этого недостаточно. Это канальи назначили день, когда они поднимут мятеж, и место, в коем они должны будут собраться. Это может быть и завтрашний день, а пункт их сбора может находиться в любом месте одного из дюжины графств.

— Полагаю, это место должно быть недалеко, — заметил сэр Чарльз.

— Скорее всего, — согласился губернатор, — коль скоро их главарь принадлежит хозяину этой плантации. Но точно мы не знаем. И у нас, возможно, нет времени для того, чтобы предупредить других плантаторов и арестовать этих проклятых изменников, разбросанных по всей колонии от Джеймса до Раппаханнока и от Хенрикуса до Чесапика. Лучше всего было бы собрать ополчение в этом клятом месте, если мы его найдем, и подождать, когда они явятся туда. Но не знать ни времени, ни места — поднять шум, и увидеть, как заваруха начнется еще до того, как мы успеем предупредить даже хозяев ближайших десяти плантаций — охранять одно место и увидеть, как пожар начнется в другом в сорока милях от него — нет, это недопустимо! Господа, мы должны выяснить, когда и где это произойдет.

— Да, это необходимо, — подтвердил полковник Верни.

— Допросите пленников еще раз, — предложил сэр Чарльз.

— Один из них знает так же мало, как и мы. Вы уверены в этом, мистрис Патриция?

— Да, ваше превосходительство.

— Хм! Один из них ничего не знает, трое мертвы, а кроме них есть только заклейменный беглец и двое каторжников.

— От беглеца вам ничего не удастся узнать, ваше превосходительство, — сказал надсмотрщик, стоящий на почтительном расстоянии от сидящих в комнате хозяина дворян. — Это один из тех безумных фанатиков, из которых никакими средствами не вырвать правды. Даже индейцы со своим пыточным столбом не смогли бы заставить его говорить, если он того не хочет — как и помешать ему это сделать, если бы он того захотел.

— Я знаю этот тип людей, — с коротким смехом заметил губернатор. — Мы не станем терять время на этого малого, а проверим, не окажется ли тот каторжник, который стал их главарем, более сговорчивым. Вудсон, приведите его сюда.

Когда надсмотрщик удалился, в комнате воцарилось молчание. Губернатор с недоумением на лице ходил взад и вперед, полковник, сдвинув свои седые брови, разглядывал пол, доктор Энтони Нэш пододвинул к себе письменные принадлежности и взял в руку перо, готовясь опустить его в чернильницу, а главный землемер с безмятежным видом вертел в руках гвоздику, которую достал из вазы, стоящей перед ним. Сэр Чарльз откинулся на спинку стула и устремил взгляд на Патрицию, которая сидела между ним и своим отцом, глядя перед собой холодными блестящими глазами. Ее губы были подобны алому цветку на фоне абсолютной бледности лица, волосы были уложены на голове светло-золотой короной. Ее белые руки лежали на темных подлокотниках кресла, ноги покоились на резной скамеечке, она походила на королеву, а великолепно одетые дворяне — на ее совет.

Дверь отворилась, и в комнату вошли оба надсмотрщика, приведя с собою Лэндлесса, который вышел вперед и остановился, молчаливый и невозмутимый, перед кругом враждебных лиц.

— Как тебя зовут, любезный? — спросил губернатор, плюхнувшись на стул и сурово нахмурив брови.

— Годфри Лэндлесс.

— Насколько я понимаю, ты приходишься сыном некоему Уорхему Лэндлессу, так называемому полковнику в армии мятежников и закадычному дружку самого узурпатора?

— Я сын Уорхема Лэндлесса, полковника армии Республики и друга его высочества лорда-протектора.

— Хм! Ты и сам сражался в этой самой армии?

— Да, в битве при Вустере.

— Хм, стало быть, ты сын изменника и мятежника — и сам тоже изменник и мятежник, — да еще и уголовник. Хорошенький послужной список! На какой день назначено ваше восстание?

Ответа не последовало. Губернатор повторил вопрос.

— В какой день должна быть взорвана эта мина? И в каком месте у вас назначен сбор?

Лэндлесс продолжал молчать, лицо губернатора начало багроветь, жилы на лбу вздулись.

— Ты что, проглотил язык? — свирепо вопросил он. — Ничего, мы найдем способ заставить тебя говорить.

— Я не стану отвечать на ваши вопросы, — твердо ответил Лэндлесс.

— Для тебя это единственный шанс на жизнь, — жестко сказал губернатор. — Дай мне правдивый ответ, и ты можешь избежать виселицы. А если ты откажешься, тебя наверняка повесят — это так же верно, как то, что я сижу здесь.

— Я не стану отвечать.

— Черт побери, мне еще никогда не доводилось встречать круглоголового, которого бы так мало заботили его собственные интересы, — растягивая слова, протянул сэр Чарльз. Губернатор что-то шепнул хозяину плантации, затем опять повернулся к пленнику.

— Я даю тебе еще один шанс, — сурово сказал он. — На какой день назначен мятеж? Где находится место сбора?

— Я вам ничего не скажу.

— Это мы еще посмотрим. — Его превосходительство сжал губы. — Верни, скажите вашей дочери выйти. Вудсон, вы жили в Вест-Индии и разбираетесь в использовании подобных орудий. И возьмите себе в помощь одного или двух надежных рабов.

Патриция тихо вскрикнула, главный землемер смял цветок и повернулся к губернатору.

— Ваше превосходительство, я протестую! То, что вы хотите сделать, незаконно. Наверняка в таких жестоких мерах нет необходимости.

Губернатор взорвался.

— Нет необходимости? — высоким голосом вскричал он. — Нет необходимости, хотя от ответов на эти вопросы зависит судьба колонии? И при том, что, если мы не узнаем эти ответы, завтрашний день может оказаться еще более черным, чем тот день в сорок четвертом году, когда Опечанканоу со своими индейцами устроил здесь резню? В этой колонии закон — это я, майор Кэррингтон, я представитель короля, и решать, что делать, — это моя прерогатива. И я говорю, что мы не станем стесняться в средствах, чтобы узнать то, что нам нужно. Сейчас не время разглагольствовать о человечности. Потому что эта самая человечность требуется нам самим, мы должны потушить зажженный фитиль. Или майор Кэррингтон хочет, чтобы он продолжал гореть?

— Нет, — холодно ответил Кэррингтон. — Я высказался необдуманно. Вы, разумеется, правы, и я больше не стану вмешиваться в это дело.

Час спустя Патриция стояла у окна вестибюля, глядя широко раскрытыми невидящими глазами на ослепительно сверкающие воды протоки и бархатную зелень приливных болот. Ее руки были сжаты в кулаки, на щеках пылали красные пятна. Рядом с нею на подоконнике скорчилась Бетти Кэррингтон, которая при первых же слухах о том, что произошло в Верни-Мэнор, приехала из Роузмида. Они обе напрягали слух, но из комнаты напротив до их ушей не долетал ни единый звук кроме голоса губернатора, время от времени, судя по его интонации, задающего вопросы. Однако ему никто не отвечал. Патриция стояла неподвижно, сосредоточенно глядя на протоку и болота и плотно сжав губы, а Бетти дрожала, уткнувшись лицом в ее юбки. Дверь комнаты хозяина отворилась, и обе девушки вздрогнули всем телом. Надсмотрщик прошел через вестибюль и положил руку на засов двери, ведущей в служебные помещения, когда его хозяйка подозвала его к себе.

— Они узнали ответы? Он им сказал? — с усилием спросила она.

Вудсон покачал головой:

— Нет, молчит, как рыба. С тем же успехом можно бы было пытаться выведать что-то у индейца. Они попробуют выяснить все у второго уголовника — у Трейла.

Он вышел из вестибюля, но через пять минут воротился вместе с поддельщиком бумаг. Они вошли в комнату хозяина, и Патриция, повинуясь внезапному порыву, последовала за ними, а Бетти осталась сидеть на подоконнике, все так же дрожа.

Не замеченная никем, кроме ее кузена, она бесшумно опустилась на стул, стоящий за могучей спиной ее отца. Он наклонился, разговаривая с губернатором, который сидел очень прямо с непреклонной решимостью, написанной на лице. Главный землемер сидел за столом, и на полированной деревянной столешнице перед ним была насыпана кучка разорванных цветочных лепестков и сломанных стеблей. На противоположном конце комнаты, тяжело привалившись к стене, стоял пленник, допрос которого только что завершился.

Сэр Чарльз, заметивший приход Патриции, встал и подошел к ней.

— Ни словечка, — прошептал он в ответ на вопрос в ее глазах. — Эти круглоголовые так упрямы. Думаю, этот второй малый окажется более сговорчивым.

Его предсказание сбылось. Десять минут спустя губернатор встал, торжествуя.

— Что ж, — сказал он, сделав долгий вдох, — вот мы и добрались до сути. День — это послезавтра, место сбора — Поплар Спринг в нашем графстве. А теперь за работу! Эти чертовы кромвелианцы, до которых мы можем добраться, должны быть арестованы немедля. Надобно как можно скорее отправить гонцов на все плантации, и далекие, и близкие. Надобно собрать ополчение. Время поджимает.

— А как насчет этих двоих? — спросил полковник.

— Их надо отправить в джеймстаунскую тюрьму, где один из них будет повешен, и это так же верно, как то, что меня зовут Уильям Беркли.

— Ваше превосходительство обещал мне, что меня оставят в живых, — подобострастно проговорил Трейл, но в его злых зеленых глазках появилось что-то непонятное, и это не был страх.

— Надо собрать людей, чтобы сопроводить их в тюрьму, — сказал полковник, — а день уже на исходе. Я советую оставить их здесь до утра.

— В таком случае сторожите их получше, — велел губернатор.

— Всенепременно, ваше превосходительство, — угрюмо ответил надсмотрщик.

— Тогда за работу, господа! — вскричал губернатор. — Поскольку сделать надо много, а времени у нас мало. Майор Кэррингтон, вы и мастер Пейтон, поедете со мною в Джеймстаун. Полковник Верни, вы знаете, какие меры надо принять для обеспечения безопасности вашего графства. Вудсон, прикажите привести лошадей.

Дворяне в спешке завершили совет и, взволнованно разговаривая, вышли в вестибюль. Кэррингтон, шедший последним, остановился перед Лэндлессом. Помощник надсмотрщика и раб Регулус заново связывали Трейла. Главный землемер бросил быстрый взгляд на дверь, увидел, что последним из комнаты выходит мастер Пейтон, и наклонился к уху Лэндлесса.

— Вы мужественный человек, — тихо и смущенно проговорил он. — Я чту вас всей душой. Я бы вас спас, если б мог. Но это не в моих силах.

— В этой жизни у меня не осталось надежд — как и страха, — спокойно молвил Лэндлесс.

Кэррингтон в нерешительности замолк, и лицо его залилось румянцем.

— Мне бы хотелось, чтобы вы сказали, что не вините меня, — выдавил из себя он.

— Я вас не виню, — отвечал Лэндлесс.

В дверях появился Вудсон.

— Губернатор ждет, майор Кэррингтон.

— Если я смогу что-то для вас сделать, то я это сделаю, — поспешно бросил Кэррингтон и вышел из комнаты. Несколько мгновений спустя послышались звяканье поводьев и быстрый перестук копыт, переходящий в галоп. Губернатор и главный землемер поскакали в Джеймстаун.

Годфри Лэндлесс лежал в неиспользуемом чердаке, его лодыжки были связаны, руки были притянуты к бокам толстой веревкой, один конец которой был прикреплен к балке на стене. Он был здесь один, поскольку магглтонианин, Хэвишем и Трейл были заключены в доме надсмотрщиков. Напротив него находилось маленькое оконце, в котором виднелось небо. Он видел, как по нему проплыли легкие облачка, как медленно и величаво клонилось к западу солнце, видел, как на закате облака стали похожи на кроваво-красные клубы дыма. Он находился здесь с полудня. Толстые стены скрывали от него все звуки дома, расположенного под ним — как будто все в этом доме были мертвы. Из закрытого окна до него доносились звуки лета, среди которых не было ничего необычного. Он услыхал звук закатного рожка, сзывающего работников в их хижины, песню рабов, возвращающихся с полей, затем, когда сумерки начали сгущаться, — крик козодоя.

Когда дверь затворилась за теми, кто привел его сюда, несчастный бросился на пол и теперь лежал на нем, чувствуя полуобморочную слабость, вызванную болью, в тоскливом оцепенении, сознавая лишь одно — охватившую его жажду смерти. Но это прошло, и он снова стал сам собой.

Лежа на полу и глядя на меняющие форму пламенеющие облака, он вспомнил, что окна джеймстаунской тюрьмы выходят на юг, и подумал: "Стало быть, это последний закат, который я увижу". В нем жила горячая, несокрушимая вера в Бога, свойственная его эпохе и людям его убеждений, и он смотрел на небеса с благоговейным трепетом и светом в глазах. Ему вспомнились библейские стихи, которым научила его мать, он прочел их про себя, и милосердные, торжественные, благодетельные слова, словно бальзам, пролились на его измученное сердце. Он подумал о своей матери, которая умерла молодой, затем перед ним пронеслись сцены и случаи из его детства. Все земные надежды оставили его, он более не мог бороться: еще немного — и он умрет. Теперь, когда смерть была близка, его разум обращался не к убожеству и мукам, от которых она освободит его, а к далекому прошлому, к ребенку, сидящему на коленях матери, к пареньку, который спускался по высоким утесам в поисках пещеры контрабандистов. Для него нездешний свет того времени, столь далекого от нас, сиял ярко — он видел каждый прутик в гнездах грачей на огромных вязах, каждый лист плюща, обвивающего полуразрушенный балкон, черный на фоне золотого неба, его ноздри наполнял прохладный сумрачный аромат самшитовых аллей; до его слуха долетал шум моря; он слышал, как на террасе поет его мать. Он опустил голову, и из глаз его потекли внезапные горькие слезы.

Что-то со звоном влетело в окно, разбив грубое стекло и упав на пол недалеко от него. Это был крупный голыш, к которому был привязан листок бумаги. Лэндлесс поднялся, бросился к гладкому камешку, но остановился в двух футах от него, поскольку дальше его не пускала веревка, которой он был привязан к стене. Мгновение подумав, он ничком лёг на пол и обнаружил, что может дотянуться до конца бечевки, которым бумага была привязана к голышу. Зажав его зубами, Годфри медленно подтащил камешек к себе, затем, встав на колени, принялся изо всех сил растягивать веревку, которой его руки были привязаны к бокам. Она была затянута туго, но в конце концов, когда пленник, тяжело дыша, прекратил свои усилия, оказалось, что она немного растянулась и теперь он может чуть подвинуть одну руку. С ее помощью и с помощью зубов он отделил от голыша листок бумаги и расправил его на колене. Света было вполне достаточно для того, чтобы разобрать размашистый ученический почерк, которым этот листок был исписан.

"Не знаю, дойдет ли до тебя это письмо. Я делаю, что могу. Луис Себастьян ни на минуту не отпускает меня от себя с тех пор, как я подслушал его разговор с Турком, матросом с корабля капитана Лэра-мора и Тараканом в хижине на болоте два часа назад. Они бы убили меня, но я убежал, и Луис настиг меня, только когда я почти добежал до наших лачуг. Но скоро он меня точно убьет, у него есть нож, и он сидит на пороге вместе с Турком, и не выпускает меня. Он зажимал мне рот рукой и приставил нож к моему сердцу, когда Вудсон делал обход, и я не смог произнести ни звука — хоть бы Господь смиловался надо мной. Я пишу это письмо своей кровью на листке из твоей Библии, пока он шепчется с турком. Скоро он пойдет в свою хижину и заберет меня с собой, и там он точно меня убьет. Сначала он пойдет на конюшню, и я должен буду пойти с ним. Если мы будем проходить близко и я смогу это сделать так, что он не увидит, я брошу это письмо в окно чердака, а если нет, то да поможет нам Бог… Лэндлесс, ради Бога! Нынче вечером до восхода луны на плантацию нападут чикахомини и рикахекриане с Голубых гор. Луис Себастьян, Турок, Трейл, Таракан и большая часть рабов с ними заодно… Когда все будет кончено, индейцы заберут с собой скальпы и Серого Волка и уйдут в Голубые горы, а Луис Себастьян и остальные сядут в лодки и поплывут на корабль, стоящий у оконечности косы. Его команда с ними заодно, и они все вместе подадутся в пираты. Женщин они возьмут с собой, если смогут не отдать их индейцам, а мужчины будут все перебиты… Это все, что я смог услышать. Ради Бога, спаси их, если сможешь — и не забудь бедного Дика Уиттингтона".

Уронив бумагу, Лэндлесс напряг все силы, пытаясь разорвать сначала ту веревку, которой его руки были притянуты к бокам, а затем ту, которой он был привязан к стене. Он пытался снова и снова, вкладывая в свои попытки силу отчаяния — его перенапряженные мышцы хрустели, на лбу выступили крупные капли пота — но веревки не поддавались. Он как мог, топал своими связанными ногами, кричал, но снизу до него не доносился ни единый звук. Чердак находился в конце дома над покоями, в которых никто не жил, к тому же стены и полы были здесь очень толстыми. Он стиснул зубы и снова начал пытаться избавиться от веревок, но все было тщетно. Он кричал, пока не охрип — но то был глас вопиющего в пустыне. Со стоном он прислонился к стене, собираясь с силами для новой попытки. Было уже темно, а луна всходила в одиннадцать… На полу лежал осколок стекла от разбитого окна. Годфри вспомнил, что заметил его — длинный узкий кусок, напоминающий клинок ножа. Опустившись на колени, он начал ощупью искать его и спустя долгое время нашел. Теперь у него был нож, но Годфри не мог отвести руку, которая держала осколок, достаточно далеко от своего бока, чтобы дотянуться до веревки, которой он был привязан к стене. Наклонившись, он взял осколок в зубы и, натянув веревку, начал водить им по ней опять, опять и опять, и наконец почувствовал, что одно ее волокно разошлось. Вне себя от радости, он продолжил долгую, трудоемкую и утомительную работу. Время шло, шло неуклонно, а веревка была перерезана еще только наполовину. Работая, он в горячечном ужасе считал секунды, и в сердце его пульсировала одна страстная молитва: "Господи, дай мне спасти ее!" По временам он поглядывал на черноту ночи за окном, отчаянно страшась — хотя он знал, что время еще не пришло — увидеть, как эту черноту сменит лунный свет. Еще несколько минут трудов — и он встал, выпрямился, снова напряг все силы — и веревка поддалась. На то, чтобы резать веревку на руках, не было времени, но необходимо было освободить ноги. Эта работа показалась ему бесконечной, но в конце концов стекло разрезало путы, и он бросился к двери. Она была заперта. Он кинулся на нее — один раз, другой, третий и наконец выбил ее и оказался в большой пустой комнате. Пробежав через нее, он открыл противоположную незапертую дверь, спустился по винтовой лестнице и очутился в холле второго этажа. Тут было темно, но снизу из широкого лестничного пролета лился душистый свет множества миртовых свечей и доносились смех и звуки мужского голоса, поющего под лютню.

Семейство Верни и их гости сидели в гостиной. День сегодня выдался хлопотный и тревожный, но он уже миновал, и пришла ночь, а вместе с нею — и вынужденная праздность. С готовностью тех, кому опасность не в новинку, они пользовались этими часами безделья в полной мере, ибо "довольно для каждого дня своей заботы"[91].

Полковник, уставший после долгой скачки, но удовлетворенный результатами своих дневных трудов, уселся в большое кресло и предложил доктору Энтони Нэшу сыграть в шахматы.

— Все идет как надо, — сказал он, — и на плантациях тихо, во всяком случае, в нашем графстве. Полагаю, что опасность миновала. Слава Богу! — На подушках, наваленных на скамью с высокой спинкой, лежал капитан Лэрамор с перевязанным плечом и длинной трубкой в зубах; подле него стояла высокая серебряная кружка с хересом и сидела пожилая девственная Геба в лице мистрис Летиции Верни. Патриция, роскошно одетая и прекрасная, как мечта, сидела у большого окна вместе с Бетти и сэром Чарльзом. Ее глаза лихорадочно блестели, белые руки ни секунды не оставались без движения, она смеялась и шутила со своим кавалером, с непринужденным остроумием касаясь то одной темы, то другой. Пару раз она пела песни, красиво и страстно звучащие в ночи. Нежная Бетти глядела на нее с удивлением, но сэр Чарльз был очарован.

С лестницы, а затем из коридора послышались шаги.

— Кто это? — вскричал полковник, убрав руку со своей ладьи.

— Вероятно, надсмотрщик, — ответил доктор Нэш. — Вашему королю шах.

Мистрис Летиция испустила истошный вопль. Хозяин плантации вскочил, опрокинув шахматный столик, и фигуры со стуком покатились в углы. К нему, выхватив из ножен свою рапиру, бросился сэр Чарльз, раненый капитан приподнялся со своих подушек, а священник выдернул из камина латунную подставку для дров.

В дверях, кажущийся огромным на фоне чернильной черноты за его спиной, стоял главарь заговорщиков, круглоголовый, каторжник, которого губернатор поклялся повесить. С его лица текла кровь, ибо он порезался, когда перепиливал веревку, кровь от впившихся веревок пятнала также его руки и грудь там, где он натягивал их, отчаянно силясь освободиться. Мгновение он стоял, ослепленный светом свечей, затем вошел в комнату. Полковник схватил его.

— Он все еще связан! — вскричал он. — Стало быть, он тут один! Как ты попал сюда? Что ты тут делаешь? Говори, каналья!

— Я принес вам эту бумагу, сэр, — хрипло ответил Лэндлесс. — Возьмите ее. Я не могу поднять руки.

Полковник схватил листок, взглянул на него, прочел его с лицом, от которого отхлынула вся кровь, и трясущейся рукою протянул его сэру Чарльзу.

— Прочтите его, — потрясенно вымолвил он. — Прочтите вслух. — И упал в кресло, тяжело дыша.

Сэр Чарльз прочел.

— Проклятие! — вскричал он, смяв листок в кулаке.

Лэрамор вскочил, взревев:

— Мой корабль! — затем разразился потоком ругательств. Мистрис Летиция вопила и вопила, пока брат не заткнул ее, грубо зажав ей рот рукой. — Клянусь дьяволом, Летиция, я сам выброшу тебя им, если ты не замолчишь! Господа, ради всего святого, что же нам делать?

— Надо забаррикадировать все двери и окна и оборонять дом, — сказал баронет.

— Пошлите за помощью в Роузмид, а также к Фицхью и Ладвеллу! — вскричал служитель церкви.

— Пятеро мужчин и три женщины против сотни индейцев и негров! И никто не придет нам на помощь еще несколько часов, а сейчас уже почти десять! К тому же гонцу придется ехать мимо дикарей, притаившихся в лесу — он не только не доскачет до Роузмида, но и потеряет свой скальп!

— Гонцом буду я, — молвил Нэш, — и поскольку на счету каждая минута, лучше мне выехать немедля.

— Ты, Энтони?! Ну, нет, упаси Бог! — воскликнул полковник. — Это же верная смерть!

— Если я останусь, это тоже верная смерть, не так ли? — парировал священник. — Но моя кобыла Фея может вихрем промчаться мимо этих краснокожих злодеев, сколько бы их ни было. Дай мне ключ от твоей конюшни, Верни. Я знаю, в каком деннике она стоит. Моя девочка пронесет своего хозяина сквозь огонь и воду, не издав ни звука. Мне не нужен свет. Никто из твоей челяди не должен знать, что я покинул Верни-Мэнор.

— Энтони, Энтони, как же мне не хочется, чтобы ты уезжал, старый друг! — вскричал полковник.

— Полно, Дик, не все ли равно, где мне оставить свой скальп: в лесу или в твоей гостиной? Но я не собираюсь отдавать его им ни здесь, ни там. Удерживайте дом, пока будут силы, и ждите Кэррингтона, Фицхью, Ладвелла и меня — мы прискачем до рассвета и приведем с собою сотню человек. А до тех пор прощайте.

Он выбежал вон.

— А теперь надо запереть двери и окна, — сказал сэр Чарльз.

— Все окна, за исключением тех, что расположены в этой гостиной, заперты, как и всегда по ночам. Ставни на них крепкие, запоры тоже, так что теперь остается только натянуть цепи поперек дверей. Им будет нелегко поджечь дом, ведь его бревна до сих пор мокры после утреннего ливня. Боеприпасов у нас довольно, и в ставнях имеются бойницы. Если бы нас было много, мы бы могли продержаться, но Боже мой, что мы можем сделать? Даже вместе с надсмотрщиками, которых еще нужно каким-то образом суметь доставить сюда, не возбудив подозрений, нас все равно будет слишком мало даже для того, чтобы защищать одну сторону дома.

— Неужто у вас нет честных слуг?

— Да как же мне отличить верных людей от негодяев? Если поднять на ноги работников в хижинах, это покажет им, что нам все известно, и таким образом мы сами подорвем мину, которая нас и уничтожит. К тому же, приведя в дом тех, кто заодно с индейцами и рабами, мы сыграем им на руку и сами сделаем за них всю работу. Верные люди есть, но их очень мало, да и как же нам заручиться их помощью, не всполошив остальных? Бог ты мой, как же мы беззащитны!

— Возможно, вам могу помочь я, полковник Верни, — сказал Лэндлесс.

В гробовом молчании глаза всех находящихся в комнате — хозяина плантации, придворного, раненого капитана, женщин, обнявшихся, дрожа, — обратились к тому, кто произнес эти слова и кто стоял перед ними измученный, окровавленный, но со спокойной силой, читающейся в его мрачном лице и пристальных глазах.

— Ты? Что ты можешь сделать?

— Я вам скажу, — ответил Лэндлесс, — но сначала вам придется освободить меня от этих пут.

Последовала еще одна пауза, затем сэр Чарльз по кивку своего родича подошел к Лэндлессу и рапирой разрезал веревки на его руках.

— Теперь говори! — сказал полковник.

С виду хижины рабов и сервентов были погружены в глубокий сон — нигде, ни на порогах самих лачуг, ни в проходе между ними, ни на площади — не было видно ни малейшего движения и нигде не слышался ни единый звук, кроме кваканья болотных лягушек, криков козодоев и шелеста ночного ветра в кронах сосен. Все было окутано тьмой, за исключением восточного края неба, где начинали бледнеть низко висящие звезды. Там, под ними, за простором черных болот и воды, неподалеку от оконечности косы, светился неясный красный огонек — это стоял на якоре корабль капитана Лэрамора.

Только что это был единственный огонек в мире, объятом тьмою, но вдруг в ней вспыхнул факел, и его пламя, раздуваемое ветром, озарило оранжевым светом сухое дерево на площади и лишенные окон фасады хижин, окружающей ее. Этот факел нёс надсмотрщик, обходящий лачуги, стуча по каждой двери и зовя работников на площадь.

— Хозяин хочет вам кое-что сказать. — Только это он и говорил в ответ на удивленные, недовольные или подозрительные вопросы.

Белые и черные, сервенты и рабы, крестьяне и каторжники, евреи, турки, индейцы, мулаты, квартероны, угольно-черные неукрощенные африканцы — разномастная толпа напирала на тот конец площади, на котором стояли хозяин плантации, его родич, надсмотрщик и Годфри Лэндлесс. За ними на ступеньках крыльца дома надсмотрщиков стояли магглтонианин, Хэвишем и Трейл. Их развязали. На обезображенном лице магглтонианина было написано вялое безразличие, а Трейл украдкой оглядывался по сторонам, покуда не приметил Луиса Себастьяна и взглядом не спросил, в чем дело.

Мулат покачал головой и продолжил проталкиваться сквозь плотную толпу, покуда не оказался в переднем ряду лицом к лицу с теми, кто пришел из господского дома. С одной стороны от него стоял турок, с другой — индеец.

Хозяин плантации вышел вперед и поднял руку, призывая всех к молчанию. Когда взволнованный ропот стих, полковник Верни сделал знак Лэндлессу, и тот встал рядом с ним. Теперь вокруг них горело уже множество факелов, и собравшиеся видели друг друга то ясно, то смутно, поскольку пламя то разгоралось, то опадало.

— Итак, любезный, — медленно и громко проговорил полковник, — сейчас ты назовешь мне, как и обещал, всех тех, кто замешан в заговоре, который был раскрыт нынче утром. И я именем короля приказываю тем, кого он назовет, сдаться мирно и добровольно. От этого зависит ваш шанс на помилование. Лэндлесс, говори!

— Джон Хэвишем, — молвил Лэндлесс.

— Взят с поличным, — сказал хозяин плантации. — Вудсон, поставьте его вот здесь, перед нами. Когда они выстроятся все, мне будет, что им сказать.

Хэвишем вышел вперед со спокойным достоинством, пройдя мимо Лэндлесса с таким видом, будто не заметил его.

— Я сдаюсь, — повысив голос, промолвил он, — потому что у меня нет выбора. И я советую тем из наших, кто присутствует здесь, сделать то же самое. Коль скоро наши планы были раскрыты, наши друзья пленены, преданные и покинутые тем самым человеком, которому мы более всего доверяли, которого считали нашим вожаком, у нас не осталось выбора.

— Уингрейс Порринджер, — сказал Лэндлесс.

Магглтонианин вскинул руки.

— Иуда! — истошно завопил он. — Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам, но горе тому человеку, через которого соблазн приходит![92] Горе тебе, сын Уорхема Лэндлесса, лучше бы тебе никогда не рождаться! Властью, данною Двум Свидетелям Апокалипсиса и тем, кто идет за ними, я проклинаю тебя! Анафема! В этой жизни да постигнут тебя глад, жажда и жестокая смерть, а в жизни грядущей вечно гори в аду! Аминь! — С диким хохотом он подошел к Хэвишему, и Трейл остался один стоять на ступеньках крыльца. Вопросительный взгляд поддельщика бумаг снова встретился со взглядом Луиса Себастьяна, но тот только хмуро покачал головой. Не сомневаясь, что его имя будет названо следующим, Трейл сделал шаг вперед, но глаза Лэндлесса скользнули по нему и остановились на лице человека, стоящего рядом с мулатом.

— Джон Роберт! — крикнул он.

Тот, кого он назвал, баптистский проповедник, пострадавший от Акта о единоверии, обратил к нему свое мягкое лицо, на котором был написан укор, и, выйдя из толпы, присоединился к Хэвишему и маг-глтонианину.

— Джеймс Холт! — сказал Лэндлесс.

Крестьянин, стоящий за Луисом Себастьяном, изрыгнул ужасное проклятие.

— Можете повесить меня, ваша милость, — крикнул он, заняв свое место, — только дайте мне сначала увидеть, как будет вздернут этот клятый Иуда Искариот!

Луис Себастьян не сводил с Лэндлесса своих больших глаз. "Если он назовет мое имя, — подумал его порочный мозг, скрытый за вкрадчивой улыбкой, — стоит ли мне?.. До восхода луны остается еще немало минут".

Но Лэндлесс не назвал его имени, пропустив его, как пропустил Трейла, и вместо этого произнес имя еще одного крестьянина, стоящего неподалеку от мулата, затем имя последователя Пятого царства, затем ветерана армии Кромвеля, затем мельника и плотника, работающих на плантации, затем имена еще двух кромвелианцев и еще нескольких крестьян. Каждый из них, услыхав свое имя, выходил вперед, присоединяясь к длинной шеренге тех, кто стоял, лицом к своему хозяину и его людям, которые целились в них из пистолетов, и каждый награждал Годфри Лэндлесса проклятием или взглядом, еще более горьким, чем проклятие.

— Хамфри Элдер! — закричал Лэндлесс.

Старый дворецкий вылетел из толпы, словно выброшенный из катапульты.

— Ваша милость, — завопил он, — он лжет! Я ничего не замышляю против Верни! Я, который сражался рядом с вами при Нейзби, я, которого вы привезли с собою в Виргинию, когда мистрис Патриция была малюткой, я, который все это время наливал вам вино! Как я моху участвовать в заговоре с этими мошенниками и круглоголовыми?! Ваша милость, он лжет, лжет!

— Встань в строй, Хамфри, — тихо сказал его хозяин. — Я выслушаю тебя позже, но сейчас делай то, что я говорю.

Взгляд цепких глаз Луиса Себастьяна становился все более и более настороженным.

— Регулус! — крикнул Лэндлесс.

Пока Регулус громко протестовал, Турок шепнул мулату:

— Клянусь Аллахом, ты не хотел вербовать этого раба. Ты говорил, что он готов умереть за своего хозяина.

— Он не один из них, — прошептал Луис Себастьян. — Клянусь Сантьяго, я ничего не понимаю! Но не все ли равно? Луна взойдет менее чем через час.

— Дик Уиттингтон! — позвал Лэндлесс.

Последовало молчание, которое нарушил мулат, вышедший из толпы и вставший перед теми, кто пришел из господского дома.

— Сеньоры, — самым елейным своим тоном молвил он, — к сожалению, бедный Дик только что слег с лихорадкой и сейчас лежит в своей хижине в беспамятстве. Может статься, завтра ему станет лучше, и он ответит на ваш зов.

— Это же твоя хижина — вон та, прямо за твоей спиной, да? — спросил Лэндлесс.

— Да, моя. — Мулат быстро оглянулся. — А что?

Лэндлесс позвал еще громче:

— Дик Уиттингтон!

— Матерь Божья, да что это с тобой? — воскликнул мулат. — Ты не сможешь до него докричаться, ведь от лихорадки он глух и нем и лежит в своей хижине на том конце прохода.

— Дик Уиттингтон! — опять громко позвал Лэндлесс.

Из-за спины мулата послышался крик. В следующее мгновение из его хижины выбежал юный Дик Уиттингтон, связанный и с кляпом во рту. Когда он пробегал мимо мулата, тот с яростным рыком набросился на него, но паренек, движимый силой отчаяния, вырвался из его хватки, хотя и был связан, и, кинувшись к Лэндлессу, без чувств упал у его ног. В толпе воцарилось молчание, такое глубокое, что, казалось, сама природа перестала дышать. Луис Себастьян, чьи сомнения быстро перерастали в уверенность, смотрел то туда, то сюда и в конце концов увидел то, что объяснило ему все. Женские хижины находились на некотором отдалении от площади и ближе к господскому дому, и из них к усадьбе торопливо шли женщины и дети во главе с помощником надсмотрщика.

При виде этого зрелища у мулата пропали последние остатки сомнения… Лэндлесс увидел, что он увидел; увидел, как он отошел назад, туда, куда не долетели бы пули, выпущенные из пистолетов; увидел хитрую ухмылку на его лице, жест, которым он сначала поманил за собой индейца, а затем показал на лес. Увидел как черные рабы переглядываются и говорят друг с другом, как они мало-помалу отходят от белых и собираются вместе. Увидел нож в руке Турка, и как Трейл потихоньку отходит от бревенчатой хижины надсмотрщика — и решительно бросился вперед, а каменная невозмутимость на его лице, с которой он встречал молчаливое презрение Хэвишема и проклятия остальных заговорщиков, уступили место высокой решимости, страсти и огню. На лице его по-прежнему краснела кровь, кровь была видна также на его руках и полуобнаженной груди; глаза его горели. Он повелительно взмахнул рукой — в это мгновение он походил на сам дух войны, и все взоры обратились к нему.

— Солдаты! — вскричал он, обращаясь к строю, который собрал. — Хэвишем, Арнольд, Аллен, Брэкстон! Мы с вами сражались за наше общее дело, за Бога и Республику! Сегодня мы снова будем сражаться вместе, сражаться за наши жизни и честь женщин. Товарищи, я не предатель, я вас не продавал! Вы зря проклинали меня. Послушайте! Полковник Верни, повторите клятву, которую вы дали мне час назад.

Хозяин плантации встал рядом с ним.

— Я клянусь, — воскликнул он своим зычным мужественным голосом, — клянусь своей верой христианина и честью дворянина, что ни один из вас, тех, чьи имена назвал этот человек, никоим образом не пострадает из-за участия в заговоре. Я сумею убедить губернатора и Совет сделать так, чтобы никто не коснулся ваших тел и чтобы время вашей неволи не было продлено. Что было, то прошло и быльем поросло. Это относится ко всем, кроме этого человека, главаря вашего заговора. Его я не могу спасти. Он должен будет понести наказание, но он станет козлом отпущения, который заплатит за всех остальных. Я даю вам обещание, и это обещание человека, который никогда не нарушает свое слово.

— Там, в лесу, затаились индейцы, — крикнул Лэндлесс. — Они ждут восхода луны, чтобы напасть на плантацию. Вы называли меня предателем, но на самом деле вас предали Луис Себастьян и Трейл! Они заодно с индейцами и рабами. Посмотрите на них, и вы увидите, что я говорю правду!

И действительно, для этого оказалось достаточно одного взгляда. Темная масса рабов с тихим звериным рыком подалась вперед, готовясь напасть. Их удержали на месте только вид нацеленных на них пистолетов, поблескивающих в свете факелов, и предостерегающие голос и жест Луиса Себастьяна. В толпе кабальных работников, теперь уже полностью отделенных от рабов, царило замешательство и слышался гул голосов, и за спиной Турка, стоящего между рабами и сервентами, собиралась группа белых с бандитскими рожами — забулдыги, уголовники, приписанное к плантации отребье. А затем рядом с ними, будто из-под земли, возникли злобная физиономия и рыжие космы убийцы Роберта Годвина.

Молчание кромвелианцев, лишившихся от столь неожиданного поворота событий дара речи, прервал Хэвишем, который крикнул Лэндлессу:

— Что мы должны делать, друг?

— Идите в дом и защищайте его и себя самих, — отвечал Лэндлесс, — но сначала я призываю всех честных людей оставить этих убийц и присоединиться к нам.

— За короля! — крикнул полковник.

— За Господа! — молвил Лэндлесс.

Семь или восемь человек отделились от толпы напротив и, нагнув головы, побежали к ним, пересекая площадь. Лэндлесс наклонился и, подняв бесчувственное тело Дика Уиттингтона, закинул его себе на плечо.

— Мы готовы, полковник Верни. За мной! — Он повернулся к господскому дому, который высился, темный и огромный, в двух сотнях ярдов от них.

Громадный угольно-черный вождь ашанти откололся от толпы негров и с боевым кличем бросился к ним. Еще одно мгновение, и он накинулся бы на них, и вместе с ним — орущая свора дьяволов, но грохнул выстрел надсмотрщика, и черный великан упал. Толпа испустила грозный вопль, но в нерешительности остановилась. Они испытывали суеверный страх перед огнестрельным оружием, которое было запрещено иметь рабам и сервентам и которым владел только господствующий класс. Четыре пистолета означали четыре жизни тех, кто первым ринется вперед.

— Не мешайте им, — крикнул мулат с глумливым смехом. — Пусть идут! Пусть спрячутся за деревянными стенами, где мы возьмем их всех, где они будут, как крысы в крысоловке. Сеньоры, мы подождем чикахомини, у которых есть мушкеты, и рикахекриан, чьи ножи для снятия скальпов, остры. До восхода луны, сеньоры из большого дома, и вы, примкнувшие к ним! Матерь Божья! Рассмотрите его получше, поскольку вы увидите его в последний раз!

Пятнадцать минут спустя в господском доме Верни-Мэнор разместился гарнизон из трех десятков отчаянных мужчин. Войдя внутрь, они застали там полный хаос — вестибюль и комнаты первого этажа были полны испуганных женщин и плачущих детей. Патриция, бледная, с пылающими глазами, вышла из толпы навстречу своему отцу, держа на руках младенца, родившегося три дня назад. За ее спиной такая же бледная Бетти склонилась над матерью ребенка, которую помощник надсмотрщика поднял с ее лежанки и принес в дом. Мистрис Летиция то вопила, что им всем конец, то ломала руки, сокрушаясь по поводу упрямства капитана Лэрамора, который с рапирою в левой руке собрался охранять дверь, вместо того чтобы лежать, как ему велел врач. Раздался суровый голос хозяина плантации, велевший им всем замолчать, и гвалт женщин и детей превратился в тихие стенания.

— Мы должны немедля взяться за дело, — сказал он, — и распределить наши силы. Тут примерно тридцать мужчин, не так ли, Вудсон? Я с десятью буду защищать фасад, Чарльз, ты будешь оборонять одну боковую стену, Вудсон — вторую, а Хейнс возьмет на себя оборону задней части дома. Лэрамор, ты должен позволить нам драться за тебя, старина, хотя для тебя это наверняка горькая пилюля. Вудсон, разделите людей на четыре отряда для обороны четырех стен и скажите женщинам, чтобы они перестали хныкать и приготовились заряжать мушкеты. Хейнс, достаньте мушкеты из оружейных стоек и раздайте их. Мужчины и женщины, вы все должны помнить, что вы сражаетесь за свою жизнь и за нечто большее, чем жизнь. Вам известно, что вас ждет, если вы попадете в плен.

Сэр Чарльз, Лэндлесс, магглтонианин и еще трое вошли в гостиную, которая вместе с комнатой хозяина усадьбы занимала ту часть дома, которую должен был оборонять баронет. На спинете и высокой каминной полке все еще горели восковые свечи, а посреди комнаты лежал опрокинутый шахматный столик. Три из четырех окон были закрыты ставнями, но четвертое оставалось открытым, и перед ним стояла изящная фигурка Патриции, глядящей в темноту.

Сэр Чарльз торопливо подошел к ней.

— Кузина, это безумие! Вы же знаете, как это опасно. Отойдите от окна!

— Я жду, когда взойдет луна, — словно во сне, проговорила она. — Это будет уже очень скоро. Посмотрите на это белое сияние над водою, посмотрите, как побледнели звезды! Как это красиво, и как прохладен ветер, что обдувает мой лоб! Послушайте, что это? Крик сойки! Но почему она кричит ночью?

— Ваша правда, это крик сойки, — сказал надсмотрщик за ее спиной. — Но его испустил индеец.

— Ради Бога, отойдите! — крикнул баронет.

— Смотрите, луна, — ответила она.

Над болотами и водой появилась узкая серебряная полоса. Она стала шире, округлилась, превратилась в сияющий диск. Болота из черных сделались серыми, и по воде от смутно чернеющего берега до огромного серебряного шара пролегла длинная блистающая дорожка.

В дверях появилась стайка женщин, несущих пороховницы и деревянные блюда, полные пуль. Одна из них, с одним только посохом в руке, обвитым увядшими цветами, отделилась от них и скользнула к открытому окну.

— Марджери! — тихо молвила Патриция.

Безумная, встав перед своей хозяйкой, посмотрела в окно и увидела перед собою сияющую нескончаемую белую дорогу, прорезающую тьму. И с ликующим криком простерла руки к небу.

— Дорога в рай! Дорога в рай!

Просвистела стрела и вонзилась ей в грудь — в самое сердце — посох выпал из ее руки, и она упала к ногам своей хозяйки.

Ночь, такую тихую, безмятежную и прекрасную, разорвал долгий жуткий вопль, словно издаваемый легионом торжествующих бесов. Он сделался громче, затем тише и снова громче, нечеловеческий, грозный, леденящий кровь и обращающий сердце в камень.

— Это боевой клич индейцев, — сказал Вудсон. — Закройте окно и побыстрее.

За боевым кличем последовало молчание, полное ужаса, затем бунтовщики, краснокожие, белые и черные, издав чудовищный рев, бросились к дому.

— Они начнут со штурма фасада, — заметил полковник, стоящий у своей бойницы. — Подождите, не стреляйте, пока я не дам команду… А теперь пли!

Грянули выстрелы, и снаружи послышался новый вопль.

— Мы уложили двоих, — спокойно молвил полковник, взяв из руки своей дочери другой мушкет.

— Ваша милость, они попытаются выбить дверь, — крикнул надсмотрщик со своего наблюдательного поста. — Они тащат сюда ствол сосны.

— Пусть только попробуют, — мрачно ответствовал полковник. — Мы окажем им горячий прием.

Два ряда дикарей подняли с земли толстый ствол и побежали вперед, не переставая вопить. Они добежали до ступенек террасы, когда из бойниц, проделанных в двери и окнах, вылетел град смертоносных пуль. Трое нападавших упали, но таран все равно с огромной силой ударил во входную дверь. Дверь устояла, и только двенадцать из тех двадцати, которые вошли на террасу, вернулись к своим собратьям.

— Они не повторят эту попытку, — коротким смехом сказал полковник.

— Они разделились, — закричал надсмотрщик. — Они собираются окружить дом. Все по местам!

Из-за угла дома на залитую лунным светом лужайку перед гостиной выбежала толпа индейцев и негров во главе с Луисом Себастьяном и двумя рикахекриа-нами. У некоторых индейцев в руках были мушкеты, рабы были вооружены топорами, косами, ножами, взятыми из сарая для хранения инвентаря, либо старыми железками и веслами от лодок, которые они сломали, сделав грозные дубинки. Все они неслись вперед с ужасающими воплями, дикари из восточного полушария ревели, как звери в их родных лесах, дикари западного время от времени издавали еще более жуткий клич.

В гостиной сэр Чарльз, как всегда томный и грациозный, стоял в тесном проеме двери, ведущей в сад, и стрелял в толпу опять и опять. Он сражался, сохраняя беззаботный вид светского человека, как и подобало придворному его эпохи, но под кажущейся беззаботностью таилась хладнокровная точность действий. Рука, которая так небрежно стряхивала крупинки пороха с его белых кружевных манжет, не дрожала, нажимая на спусковой крючок, глаза, которые он то и дело отводил от краснокожих, чтобы бросить пылкий взгляд на свою возлюбленную, руководящую женщинами, быстро подмечали все изменения в тактике дикарей. Сражаясь, он не переставал шутить — и один раз его шутка вызвала у мистрис Летиции судорожный смех.

Влетевшая в дверной проем пуля оцарапала ему руку.

— Первая кровь, — со смехом молвил он.

— Одного из наших убили в комнате хозяина и двоих в вестибюле! — крикнул молодой Уиттингтон, стоящий у дальнего окна.

— И Марджери, — сказала Патриция, подошедшая к своему родичу с платком, который она сняла с шеи. — Дайте мне перевязать вашу рану, кузен.

Он протянул ей руку с улыбкой и нежными словами, и она перевязала ее батистом, белым, как ее лицо, затем воротилась туда, где работали женщины, заряжая мушкеты и передавая их мужчинам, которые продолжали вести непрестанный огонь по нападающим.

Весь дом был наполнен дымом, в котором неясные фигуры осажденных казались огромными, а шум — состоящий из грома выстрелов, громких команд и проклятий, испуганных криков женщин и детей, стонов раненых, которых было уже немало — стал оглушительным. Теперь дом атаковали уже со всех сторон, и у каждого из его защитников работы было по горло. Снаружи доносился ужасающий гвалт: брань, выстрелы, крики, грохот от ударов по окнам и двери, а внутри на лицах мужчин читался подавляемый страх, в глазах женщин — ужас и мука.

Сэр Чарльз, повернувшись за перезаряженным мушкетом после выстрела, который, судя по истошному воплю нападавшего, оказался весьма успешным, обнаружил рядом Патрицию.

— Кузен, у нас осталось совсем мало пуль, и это весь порох.

Баронет шумно втянул в себя воздух.

— Черт, вот незадача! Кто-нибудь, добудьте пороху, даже если вам придется его украсть.

Лэндлесс оставил свою бойницу на магглтонианина и вышел в вестибюль, где нашел полковника, без парика, в разорванной рубашке, с лицом и руками, почерневшими от порохового дыма, то ведущего огонь самолично, то зычно подбадривающего остальных.

— Нам нужны порох и пули! — вскричал он. — Помилуй нас, Боже, у вас что, вышли все боеприпасы? У нас каждая пуля, каждая крупица пороха на счету, нам нечего вам дать, ведь если мы не сможем отогнать их от парадной двери, нам конец!

Лэндлесс подошел к надсмотрщику.

— Еще два выстрела — и боеприпасы кончатся и у нас, — бесстрастно сказал Вудсон и выстрелил опять.

— Нет никаких признаков того, что с них хватит, — заметил Лэндлесс, когда гвалт снаружи стал еще громче, и малый, атаковавший окно, которое оборонял Вудсон, упал с пулей в голове.

— Хватит? Нет, черт бы их побрал! — ругнулся надсмотрщик. — Они будут удовлетворены, только когда перебьют нас всех — и не раньше! Но им приходится дорого платить за свою потеху.

Лэндлесс воротился в гостиную с пустыми руками.

— Они находятся в таком же положении, что и мы, — сказал он в ответ на вопросительно поднятые брови сэра Чарльза.

Тот пожал плечами.

— Чему быть, того не миновать. Жаль, что мы не могли беречь боеприпасы — но у нас не было выбора, надо было оборонять дверь. Возвращайтесь на свой пост, и мы будем сдерживать их, пока будет возможно. А затем нас ждет недолгий переход в вечное небытие!

— Недолгий переход! — пробормотал магглтонианин, стоящий рядом с Лэндлессом. — Что ж, пусть они найдут свою смерть от руки язычников. Вечное небытие! В сердце своем он говорит: "Бога нет", — но его несет прямиком на суд Бога, который говорит: "Аз воздам". — Будь прокляты атеисты! Да покажется ему этот огненный переход пустяком по сравнению с пламенем Божьего мщения, да отправится он туда, где червь их не умирает и огонь не угасает[93], да…

Нападающие ударили в дверь, ведущую в сад, стволом дерева с такой силой, что комната сотряслась.

— Они идут! — закричал Регулус, стоящий за сэром Чарльзом и поднял над головой топор, которым был вооружен. Еще один удар — и дерево раскололось. В образовавшееся отверстие просунулась краснокожая кисть — топор в могучих руках Регулуса, блеснув, опустился, и кисть, отрубленная, со стуком шлепнулась на пол. Снаружи раздался вопль, затем последовал еще один удар, расширивший отверстие в двери. Лэндлесс выпустил в толпу, виднеющуюся в дыре, последнюю из своих пуль и, схватив свой мушкет за ствол, чтобы использовать его как дубину, кинулся к двери, перед которой уже сосредоточились все защитники этой стороны дома. Сэр Чарльз бросил свой ставший бесполезный мушкет на пол и выхватил шпагу.

— Кузина, — молвил он, оглянувшись через плечо на Патрицию, которая стояла, бледная и прямая, среди испуганно съежившихся женщин, — вам лучше выйти в вестибюль, и притом быстро. Скоро здесь будет неподходящее место для дам.

— Пойдемте, — сказала Патриция женщинам и первой двинулась к двери, ведущей в вестибюль. Проходя мимо сэра Чарльза, она протянула ему руку, и он, упав на колено, поцеловал ее.

— Я иду к моему отцу, — спокойно проговорила она, — и попрошу его ради его любви ко мне пронзить мое сердце шпагой, когда они ворвутся в вестибюль. Так что прощайте, кузен.

Она убрала руку и направилась к двери, пройдя так близко от Лэндлесса, что задела его своими богатыми юбками, но ее белое спокойное лицо нисколько не изменилось. Объятые ужасом женщины, опередив ее, высыпали в вестибюль, и рядом с Патрицией осталась только Бетти Кэррингтон. Ее нога ступила на порог, когда женщины, истошно вопя, бросились обратно в гостиную. В вестибюле раздался оглушительный треск, за ним последовал гвалт, состоящий из проклятий, криков, воплей торжества, который перекрыл громовой голос полковника:

— Чарльз, Вудсон, Хейнс, они уже здесь! Защищайте женщин до последнего, как и подобает мужчинам!

Расщепленная доска в двери, отделяющей защитников гостиной от убийц, вылетела внутрь. Из дыры выбежал голый чудовищно размалеванный индеец, размахивающий томагавком, и сэр Чарльз проткнул его шпагой. За первым индейцем последовал второй, и Лэндлесс прикладом своего мушкета вышиб ему мозги. Магглтонианин попытался сразить третьего индейца, но в неверном свете и клубах дыма промахнулся. В воздухе блеснул нож дикаря и вонзился в грудь фанатика. Он рухнул на колени, вскинул руки и поднял к небу свое изуродованное лицо, на которое снизошел нездешний свет, и закричал:

— Возвращайтесь на твердыню, вы, пленники надеющиеся![94] — Его глаза закрылись, он упал ничком, и от его крови пол стал скользким.

Лэндлесс вступил в схватку с индейцем, убил его и, повернувшись, увидел, как в дверной проем врывается неудержимый поток индейцев и негров. Из вестибюля донесся лязг оружия и жуткий гам, и в гостиную ворвались полковник, Лэрамор, Вудсон, Хейнс и еще десятка полтора человек — они и пятеро, уже находившихся в гостиной, только и остались от защитников Верни-Мэнор.

Женщины съежились в дальнем углу комнаты за баррикадой из стульев и столов; мужчины стояли между ними и теми, кто жаждал крови, и дрались хладнокровно, отчаянно и с таким успехом, что в их сердцах затеплилась надежда. Боеприпасы у обеих сторон уже иссякли, теперь они дрались врукопашную, и в этом бою преимущество в позиции и оружии были на стороне тех, кто защищался.

— Черт возьми, мы их еще победим! — вскричал Лэрамор, тяжело дыша и опираясь на свою рапиру. — Они отступают, мы их измотали.

— Они не уймутся, пока ими командует этот индейский изверг при поддержке этого желтолицего дьявола Луиса Себастьяна, — сказал надсмотрщик.

— Они собираются атаковать, — заметил Лэндлесс.

Нападающие отступили к противоположной стене, оставив между собой и защитниками дома пространство, заваленное мертвыми телами и скользкое от крови. И на этом пространстве теперь стоял Луис Себастьян, гибкий, большеглазый, с темно-желтым лицом.

— Слушайте меня, рабы! — крикнул он. — Ашанти, банту, йоруба, зулусы, все, у кого черная кожа! Подумайте о джунглях и ваших деревнях, о ваших женах и детях!

О работорговцах и невольничьих кораблях! Вы, те, кого привезли из Вест-Индии, как меня, Луиса Себастьяна, подумайте о крови, которая принадлежит белым людям, но течет в жилах рабов — и возненавидьте белых, как их ненавижу я! Убейте белых мужчин и возьмите их женщин!

Рядом с ним возник Таракан со своей оплывшей фигурой и злодейской рожей.

— Точно! — заорал убийца и изрыгнул забористое проклятие. — Убейте их! Послушайте, как они будут вопить! В кармане хозяина лежит ключ от его денежного сундука, полного золота. Убейте его и захватите его денежки, а потом идите в пираты — и получите их еще больше!

— Пора уходить! — крикнул Трейл. — Надо поднять паруса и отплыть до рассвета!

На пространство, заваленное мертвыми телами, с важным видом вышел вождь рикахекриан, огромный, жутко размалеванный, и произнес короткую страстную речь на своем языке.

— О, Боже, — пробормотал полковник и еще крепче сжал свою окровавленную шпагу.

Издав пронзительный вопль, индейцы, негры, мулаты и белые подонки набросились на защитников дома, разорвали их строй, разделив их на группы из двух или трех человек, защищающих хлипкий барьер, за которым, пригнувшись, прятались истошно вопящие женщины. В ход шли ножи и томагавки, топоры и дубинки. Два защитника пали, один от ножа рикахекрианина, проведшего в плену семь лет, другой от удара дубинки Таракана, который с пеной у рта, изрыгая ужасные проклятия, молотил ею направо и налево. Рикахекрианин, выдернув нож из сердца своей жертвы, ринулся туда, где Лэндлесс и сэр Чарльз, отчаянно сражаясь, удерживали свою позицию перед укрытием женщин, но Луис Себастьян, Таракан и с полдюжины негров вклинились между ними и отделили индейца. И тот, свернув со своего пути, ринулся на женщин и схватил первую, которая оказалась на его пути — молодую красивую девушку, недавно прибывшую из Плимута, любимицу дам Верни-Мэнор. Бедная девочка испустила душераздирающий вопль, перекрывший гвалт. Лэндлесс повернулся и сразу же бросился ей на помощь — но было уже поздно. Дикарь сгреб ее распустившиеся волосы, провел лезвием ножа для снятия скальпов вокруг юной головки — и, когда Лэндлесс добрался до них, она, только что такая красивая, уже являла собою чудовищное зрелище и корчилась в предсмертной агонии. С побелевшими губами и пылающими глазами Лэндлесс занес свой мушкет над головой и с силой обрушил его на бритый череп Серого Волка. Тот раскололся, как яичная скорлупа, и индеец рухнул на тело своей жертвы.

Лэндлесс, воротившись на свое прежнее место, снова увидел сэра Чарльза, который, несмотря на свое отчаянное положение, был, как всегда, невозмутим и сохранял вид истинного придворного, хотя парик слетел с его головы, а платье было разорвано и заляпано кровью. Отбиваясь от тех, кто его атаковал, он являл им такое совершенное искусство фехтования, которое в Новом свете можно было наблюдать нечасто. Лэндлесс, сразив карманника, подвизавшегося на Тайберне, увидал, как баронет пронзил своей шпагой Турка, а затем узрел за его спиною гнусную рожу и поднятую дубинку Таракана. Лэндлесс вскрикнул, чтобы предостеречь сэра Чарльза, но дубинка уже опустилась, и красивое беспечное лицо придворного запрокинулось, он покачнулся и начал падать. Лэндлесс подхватил его, увидел, что он всего лишь оглушен и, позволив ему осесть на пол, выдернул шпагу из его руки и встал над ним, глядя на Таракана с жесткой улыбкой.

Убийца снова занес свою дубинку.

— Наконец-то мы встренулись! — с глумливым хохотом вскричал он. — Помнишь, сушильный сарай и что я сказал тебе там? А вот что: "Будет и на моей улице праздник, и тогда я тебе покажу!" Ну, так вот, нынче у меня праздник!

— А я сказал: "Сейчас я дам тебе уйти, но когда-нибудь я тебя убью". И теперь этот день настал.

Выругавшись, Таракан опустил дубинку, но Лэндлесс отклонился, и удар пришелся мимо. И прежде, чем душегуб успел снова поднять руку, Лэндлесс сжал ее стальной хваткой, и выродок, увидав свою смерть, начал молить о пощаде.

— Вспомни Роберта Годвина, — молвил Лэндлесс и пронзил его насквозь.

Шпага была более действенным оружием, чем приклад мушкета, и Годфри удерживал врагов на расстоянии, в отчаянии оглядываясь по сторонам. Теперь в комнате было уже столько же мертвых, сколько и живых. Пол был усеян трупами, и живые, спотыкаясь о них, падали и погибали, не успев встать. Три четверти этих мертвых тел принадлежали бунтовщикам, но и среди обороняющихся имелись тяжелые потери. Из тридцати мужчин, которые начинали защищать дом, осталось всего двенадцать, и несколько из оставшихся были ранены. У полковника шла кровь из раны на голове, помощник надсмотрщика получил пулю в руку, а сэр Чарльз все еще лежал у ног Лэндлесса.

Новая остервенелая атака оттеснила полковника вместе с большей частью защитников дома в дальний угол, и он с ужасом увидел, что женщины остались почти беззащитными. Вместе с Вудсоном, Хэвишемом, Ре-гулусом и юным Уиттингтоном он почти пробился обратно к ним, когда новый приток рабов и белых неволь-никовв, которые до сих пор были заняты разграблением дома, снова отбросил его защитников прочь.

Теперь нападающие одурели от хозяйских вин и наступали на полковника и его отряд с пьяными криками, размахивая либо примитивным оружием, либо серебряными подносами и кружками, добытыми ими из сундука со столовым серебром. Шум прорезал пронзительный голос Луиса Себастьяна:

— Добейте их скорее, ребята! Я чую приход утра! — со смехом и обрывком испанской песни он бросился к Лэндлессу с ножом, но тот ранил его в руку, и нож отлетел прочь.

— Черт бы тебя подрал! — крикнул мулат, отскочив подальше от смертоносного клинка и зажимая рану в руке, из которой текла кровь. — Матерь Божья! Я еще доберусь до тебя! — С этими словами он кинулся к своему ножу и подобрал его. Лэндлесс стоял настороженный, держа шпагу наготове, и вокруг него и бесчувственного сэра Чарльза, лежащего у его ног, образовалось пустое пространство, в которое мало кто осмеливался зайти, поскольку все в комнате уже успели убедиться в том, насколько грозен этот клинок. — Оставьте его на потом, когда мы разделаемся с остальными, — сквозь зубы процедил Луис Себастьян. — Тогда он у нас пожалеет, что вообще появился на свет.

Лэндлесс почувствовал, как кто-то дотронулся до его руки, быстро обернулся и увидел Патрицию, стоящую рядом с ним.

— Назад! — крикнул он. — Вернитесь назад!

— Они там вот-вот перебьют их всех, — спокойно молвила она. — Мой отец погиб. Я видела, как он упал.

— Нет, сударыня, он всего лишь споткнулся о мертвеца. Видите, Вудсон сейчас отгонит их от него. Ради Бога, вернитесь за баррикаду.

Она покачала головой.

— Он убит. Скоро будут убиты они все, мой кузен и все остальные. Мой отец не может мне помочь, мой кузен тоже. Это дьяволы захватят меня живой, а ножа у меня нет. Пожалуйста, убейте меня.

— О, Боже!

— Скорее! — так же тихо и спокойно сказала она. — Они идут сюда, сейчас они будут здесь. Убейте меня!

В ответ Лэндлесс крикнул так громко, что его услышали и обороняющиеся, и нападающие:

— Бейтесь изо всех сил, ибо помощь близка! Слышите ржание лошадей?

— Клянусь Богом, так оно и есть! — вскричал полковник, вдруг встав на ноги. — Держитесь, ребята! Энтони Нэш добрался до Роузмида и привел помощь!

— Он говорит о священнике, этом псе! — в ярости завопил мулат. — Значит, он был здесь? Выходит, они послали за подмогой, и Матерь Божья, она уже тут!

— Они скачут во весь опор, — ответил Трейл. — И набросятся на нас до того, как мы доберемся до лодок.

Мулат посмотрел на своего приятеля, с которым он бежал из Вест-Индии, со зловещей улыбкой.

— Да, — пробормотал он себе под нос, — к лодкам нам не успеть, так что на сей раз Луис Себастьян не подастся в пираты. Он присоединится к рикахекрианам, чьи каноэ находятся рядом, в протоке, впадающей в Паманки. Они быстры, и в Голубых горах безопасно. Но сперва надо доделать кое-что.

Он издал необычный пронзительный свист, и к нему тотчас подбежало с полдюжины индейцев. Он показал сначала на тело Серого Волка, затем на Лэндлесса, и дикари тут же с воплями кинулись к тому, на кого указал мулат. Лэндлесс пронзил шпагой сердце первого индейца, затем второго. Сэр Чарльз застонал, шевельнулся и с трудом поднялся на колени. Третий индеец занес над ним нож, но Лэндлесс бросился между дикарем и еще не пришедшим в себя и совершенно беспомощным придворным, ударил снизу по руке и вонзил шпагу в смуглую грудь. Но тут мулат схватил с пола обломок весла, обрушил эту дубину на голову Лэндлесса, и тот, успев лишь услышать раздавшийся в этот миг истошный женский крик, замертво рухнул на пол.

Придя в себя, Годфри обнаружил, что в гостиной по-прежнему полно мужчин, что вокруг все так же слышится гул голосов, но теперь то были взволнованные голоса друзей — сервентов с соседних плантаций, мелких плантаторов, арендаторов, полковников Ладвелла и Фицхью, главного землемера и доктора Энтони Нэша. Он увидел, что полковник Верни тяжело дышит, с головы его капает кровь, но на лице его было написано ликование, когда он сжал руки доктора Нэша. Он увидел, как сэр Чарльз Кэрью с улыбкою предлагает полковнику Лад-веллу угоститься табаком из своей табакерки, увидел, как женщины, истерически плача и смеясь, выходят из своего угла, увидел Бетти Кэррингтон в объятиях своего отца и мистрис Летицию, которой капитан Лэрамор помогал перебраться через груду мертвых тел. Индейцы, негры, мулаты и белые мерзавцы ушли.

— Этим сволочам удалось сбежать, — сказал подошедший к Лэндлессу Дик Уиттингтон. — За пару минут до того, как сюда прискакала подмога. Но Вудсон отправился в погоню за рабами и уголовниками вместе с отрядом людей Кэррингтона. Думаю, он их поймает, и их вздернут, так что они сдохнут так, как и должны умирать все пираты. А индейцы смогут уйти — теперь они, наверное, уже почти добрались до Паманки.

Лэндлесс, шатаясь, встал на ноги и дотронулся до свой головы, из которой текла кровь.

— Женщины целы? — спросил он.

— Да, целы, кроме бедняжки Эннис, — ответил паренек. — Когда я увидал, как эта бедная девушка упала, я возблагодарил Господа за то, что Джойс Уитбред находится сейчас в безопасности в домике своей матушки в Бэнбери. Но остальные женщины не пострадали. Вон мистрис Летиция и мистрис Бетти Кэррингтон — но я не вижу мистрис Патриции.

Хозяин Верни-Мэнор, быстро излагающий события минувшей ночи дворянам, столпившимся вокруг него, вдруг осекся, увидав пробившегося сквозь толпу Лэндлесса, полуголого, окровавленного, бледного как полотно, с безумными глазами.

— Что? Говори! — вскричал полковник, и в глазах его вдруг отразился страх.

— Ваша дочь, полковник Верни! — вскричал Лэндлесс. — Ее здесь нет. Ее похитили рикахекриане.

Издав нечто среднее между стоном и криком, полковник пошатнулся и упал бы, если бы Кэррингтон не подхватил его.

— Что? Ее здесь нет? Не может быть! — яростно закричал сэр Чарльз, вмиг отбросив всю свою напускную беззаботность. — Она находилась вместе с другими женщинами за баррикадой, которую мы соорудили. Она здесь.

Он начал звать ее, громко, умоляюще, но она не отвечала.

— Она не ответит, — хрипло сказал Лэндлесс. — Ее тут нет. Она пряталась вместе с остальными женщинами до самых последних минут. Она увидела, как упал ее отец, и подумала, что он погиб, и вы — тоже, сэр Чарльз Кэрью, и тогда она подошла ко мне и попросила меня убить ее. Затем мы услыхали ржание лошадей, и тут меня атаковали шестеро рикахекриан и Луис Себастьян.

Она стояла рядом со мною, когда я убил троих из них. Затем меня ударили по голове и свалили на пол, и, падая, я услыхал ее крик.

Полковник высвободился из объятий Кэррингтона и отнял руки от лица, которое вдруг превратилось в лицо старика. Но его тихий голос был ровен.

— Обыщите комнату — быть может, моя девочка лежит без чувств под этими мертвыми телами. Но сердце говорит мне, что этот человек прав и ее тут нет. Мы немедля отправимся в погоню, и даст Бог, возвратим ее целой и невредимой. Они опережают нас всего на час.

— Да, — тихо пробормотал молодой Уиттингтон, обращаясь к Хэвишему. — Всего на час. Но чикахомини делают самые быстрые каноэ в здешнем краю, а каноэ рикахекриан настолько же быстрее каноэ чикахомини, насколько ласточки быстрее журавлей.

Огромные деревья, наклонившиеся над берегами Паманки, осеняли чернильно-черную воду, но между этими темными полосами гладкая, словно стекло, спящая река была огненно-красной от зашедшего солнца. По малиновому потоку плыли три лодки; обогнув низкую косу и оказавшись напротив индейской деревни, расположенной среди тутовых деревьев и лоз дикого винограда и опоясанной зелеными полями поздней кукурузы, они повернули к берегу. Лодки шли на веслах, которыми гребли дюжие кабальные батраки, и в первой сидели хозяин Верни-Мэнор и сэр Чарльз Кэрью. Во второй плыли главный землемер и доктор Энтони Нэш, а в третьей находился надсмотрщик, и одним из ее гребцов был Годфри Лэндлесс.

Подплыв к берегу, они обнаружили, что в деревне не царит обычная для такого часа сонная тишина. В сгущающихся сумерках слышались пронзительные крики женщин и детей, а на открытом пространстве, вокруг коего были сооружены вигвамы из коры, туда-сюда двигались темные фигуры, исполняя что-то вроде медленного размеренного и торжественного танца в такт звучащим по временам скорбным воплям. Когда лодки подошли к берегу и белые люди выпрыгнули из них, мальчик, исполняющий роль пугала, стоя на всегдашнем помосте посреди маисовых полей, поднял крик, и тотчас стенания женщин и танец мужчин прекратились. Последние подбежали к берегу реки, размахивая томагавками и вопя, но, похоже, в их руках не было силы, голоса их были сорваны и слабы, и их крики смолкли, а ярость прошла, когда они увидели, что в лодках приплыли белые. Из толпы, к которой присоединились также женщины и дети, вышел древний старик с морщинистым лицом и грудью, испещренной шрамами.

— Мои белые отцы уплыли далеко от соленой воды. Паманки редко видят их лица, когда они приплывают по рекам или проходят через лес. Они им рады. Пусть мои отцы помедлят у нас, и мои женщины принесут им каштановые лепешки, клубни трутовика, ореховое молоко и кашу из кукурузы и бобов. А мои юноши…

Он осекся, и женщины снова принялись стенать.

— Где ваши молодые мужчины, ваши воины? — спросил главный землемер. — Я вижу здесь только самых старых и самых юных — тех, кто еще не прошел обряд посвящения.

Старик показал на малиновые воды потока.

— Вот, где мои молодые мужчины, вот, где мои воины. Среди них были два вождя. У них двоих есть нитки жемчуга, более толстые, чем плети винограда, они выкрашены красной краской, полученной из волчьей стопы, и облеплены перьями синешеек и иволг, мы снабдили их множеством острых топоров и наконечников для стрел и горами табака, и они поют и танцуют в большом вигваме Оуки в земле, что лежит за заходящим солнцем. Но остальные — они лежат в речном иле; вода покраснела от их крови, их жены оплакивают их, их деревня осиротела… Двенадцать солнц назад собаки-рикахекриане, которые были быстры, как ласточки, и плыли к соленой воде, убили молодых мужчин той деревни, что лежит ниже нас по течению. А вчера, когда после поры наибольшего жара солнца прошло столько времени, что хватило бы на выкуривание трех трубок, мои молодые воины выступили против них, но на небе явилась туча, и Кивасса скрыл за нею свое лицо. Они не воротились назад, их лодки были потоплены, и рикахекриане посмеялись и отправились дальше, быстрые, как ласточки.

— Спросите его, — хрипло сказал полковник.

— Была ли среди них пленница — женщина, бледнолицая женщина? — спросил Кэррингтон.

— Да была, с волосами, подобными солнечным лучам, и в белом платье. А еще с ними был мужчина с лицом цвета осенних листьев платана, один из тех, что работают в полях белых отцов. У женщины руки были связаны, а у него нет — он сражался вместе с собаками-рикахекрианами.

— Это Луис Себастьян, — пробормотав проклятие, молвил надсмотрщик. — Я так и подумал, когда мы не обнаружили его среди тех пьяных негодяев, которых нам удалось схватить до того, как они достигли косы. Лучше бы мы убили его, чем всех прочих нападавших, потому что он дьявол, сущий дьявол.

— Давайте поплывем дальше! — в нетерпении воскликнул сэр Чарльз. — Мы теряем время, а сейчас дорога каждая минута.

К нему подошел полковник, только что говоривший с главным землемером. На его лице не было и следа былых жизнерадостности и огня, глаза ввалились и покраснели, он сутулился, как старик, но голос его был ровен и властен, как всегда.

— Верно, — согласился он, — мы должны плыть дальше, и притом немедля, но не все. Ричард Верни не имеет права забывать об опасности, грозящей колонии, лишь потому, что в опасности оказалась его дочь, или считать, что его собственная частная распря важнее, чем общее благо. Когда на рассвете мы покидали плантацию, я надеялся, что к этому времени нам удастся догнать каналий, но этого не произошло. Это будет долгая и тяжкая погоня, и один Бог ведает, каким будет ее исход. Мы направляемся в дикий край, вернуться из которого нам, может статься, не суждено. За спиной у нас остаются смута и опасность, остается заговор, который мы должны сокрушить, а также чикахомини, которых надобно вновь привести к повиновению. Везде нужна сильная рука, каждый мужчина должен находиться на своем посту, а Ричард Верни, наместник своего графства и полковник ополчения, находится ныне на расстоянии многих миль от опасности, которая угрожает колонии, и лицо его обращено к западу. Он должен плыть дальше, но майор Кэррингтон должен воротиться к исполнению своего долга перед королем, а Энтони Нэш — к заботе о своей пастве. Вас, Вудсон, я отправляю назад, в Верни-Мэнор, дабы вы по мере сил исправили тамошнюю поруху и защитили мистрис Летицию. Мой родич поплывет со мною, не так ли, Чарльз?

— Разумеется, сэр, — тихо ответил баронет.

— Я бы с куда большею охотой отправился с вами, ваша милость, — проворчал надсмотрщик, — но я сделаю все, чтобы навести порядок на плантации и оградить от бед мистрис Летицию, и надеюсь, что вы и мистрис Патриция воротитесь скоро. Надо полагать, мы должны взять лодку поменьше?

— Да, с четырьмя гребцами. А мы возьмем лодку и людей в следующей деревне паманки. Выберите для себя гребцов и плывите назад.

— Хм! Тут есть один малый, который, я думаю, должен будет непременно отправиться со мной. Известно ли вашей милости, что с вами плывет главарь всего этого клятого заговора кромвелианцев, тот, кто, как поклялся Трейл, возглавляет их всех и кому они подчинялись так беспрекословно, будто он сам Старый Нолл?

— Нет, я этого не знал! Как он тут оказался? — вскричал полковник, уставившись на Лэндлесса, который стоял чуть поодаль, сложив руки на груди, плотно сжав губы и неотрывно глядя на алеющую в свете заката речную даль.

— Я обнаружил его в лодке, когда садился в нее. Тогда я ничего не сказал, поскольку мы очень спешили, а он хороший гребец. Но думаю, сейчас ваша милость отправит его со мной, не так ли? Не то он при первой же возможности сбежит от вас.

— Разумеется, он должен воротиться, — жестко сказал полковник. — Его вообще не следовало пускать так далеко. Человек десять этих кромвелианцев надобно вздернуть в назидание остальным, и среди них, несомненно, их главаря, который ко всему прочему еще и осужденный преступник. Та служба, которую он сослужил нам минувшей ночью, ему не поможет — ведь он сражался за свою собственную жизнь. Губернатор поклялся повесить его, и я отвечаю за его доставление в Джеймстаун. Свяжите его и отвезите на плантацию, а оттуда немедля отправьте в Джеймстаун под крепким конвоем. — Он отвернулся от надсмотрщика и обратил свой взор на двоих дворян, которые должны были расстаться с ним и воротиться вниз по реке. — Кэррингтон, Энтони Нэш, друзья мои, прощайте — и, быть может, навсегда. Энтони, молись, чтобы я смог найти мое дитя живой, невредимой и непорочной.

Они обнялись, он пожал им руки и, торопливо воротившись в свою лодку, тяжело опустился на скамью и закрыл лицо плащом. Главный землемер стоял бледный, смятенный, а доктор Энтони Нэш принялся вслух читать молитвы. Гребцы заняли свои места, и лодка быстро вышла на середину реки.

Лэндлесс, видя, что вторая лодка заполняется, и полагая, что за нею через минуту заполнится и третья, двинулся к воде. Когда он прошел мимо Вудсона, стоящего немного поодаль вместе с двумя кабальными работниками полковника Фицхью, одним из арендаторов полковника Верни и индейцем из Роузмида, надсмотрщик, сжав его руку, остановил его.

— Нет, любезный, нет, — сказал он с мрачной улыбкой и настороженностью в глазах и кивнул тем, кто стоял рядом. — Ты поплывешь не вверх, а вниз по реке.

— Что вы имеете в виду? — вскричал Лэндлесс.

— А то, что доктор, майор, я и эти ребята возвращаемся назад, чтобы привести плантацию в порядок, а ты возобновишь свое знакомство с джеймстаунской тюрьмой.

Мгновение Лэндлесс стоял, словно обратившись в камень, затем с криком вырвался из хватки надсмотрщика и бросился к кромке воды. Лодка, в которой плыл полковник, уже повернулась носом против течения реки, и докричаться до него было невозможно; во второй лодке гребцы подняли весла, а сэр Чарльз, поставив одну ногу на планширь, учтиво прощался с главным землемером и священником.

— Сэр Чарльз Кэрью! — крикнул Лэндлесс. — Прошу вас, возьмите меня с собой!

Сэр Чарльз, не шелохнувшись, смерил его холодным взглядом, чуть заметно изогнув губы в странной усмешке.

— Я помню день, — ответствовал он, — когда вы сказали, что я могу ждать хоть до Судного дня, но так и не услышать, как вы обратитесь ко мне с какой-то просьбой.

— В вас нет великодушия, — медленно проговорил Лэндлесс, — и все же я обращаюсь к вам с просьбой. Я умоляю вас на коленях, позвольте мне отправиться с вами.

Сэр Чарльз ступил в лодку и занял свое место на корме.

— Я сожалею, — вежливо сказал он, — что мой долг дворянина и офицера короля несовместим с содействием вам в ваших вполне естественных попытках избежать виселицы. Налягте на весла, ребята.

Лодка отошла от берега и поплыла по темнеющей реке, спеша догнать ту, в которой сидел полковник. Сэр Чарльз приподнял свою испанскую шляпу и помахал своим кружевным платком.

— До более счастливой встречи, господа! — крикнул он. Главный землемер и священник помахали ему в ответ, молча глядя вслед лодке с ее дюжими гребцами и стройным элегантным господином, сидящим на корме. Она поравнялась с лодкой полковника, и они начали удаляться, становясь все меньше и меньше, покуда не превратились в черные точки и сумерки не поглотили их.

Лэндлесс смотрел им вслед с каменным лицом. Надсмотрщик, взяв к себе в подручные двух сервентов, приблизился к нему с осторожностью, но в ней не было нужды — он дал себя связать без борьбы, без слов и, даже не изменившись в лице. Затем шагнул было к лодке, но надсмотрщик остановил его.

— Пока рано, — молвил он. — Мы все выбились из сил, и нам нет нужды торопиться, как тем, кто плывет дальше. Теперь тут командует майор, и он велел нам поспать несколько часов. Я привяжу тебя так, что сбежать тебе не удастся, это я тебе обещаю! Черт побери, жаль, что парню, способному сражаться так, как минувшей ночью сражался ты, придется умереть как собака. Но ты сам виноват.

Красное свечение на реке погасло подобно тому, как остывает докрасна раскаленное железо, и теперь она лежала темная и безмолвная, тускло отражая мириады звезд. Пологий берег, маисовые поля, табачное поле, тутовая роща, вигвамы индейцев, бескрайний, темный лес — вся эта обширная объятая тьмою земля порождала и свои собственные звезды: мириады и мириады светлячков, эти без устали мерцающие фонарики в руках легионов фей. Было безветренно, листья дикого винограда, каскадами свисающего с деревьев, не шевелились, ветви сосен не шумели. Но слышались стенания козодоев, один раз раздался крик самца пумы, и по папоротнику протопали олени, идущие на расположенные поблизости солонцы.

Лэндлесс, накрепко привязанный к большому лавру ремешками из оленьей кожи, в отчаянии смотрел, как вечер переходит в ночь. Звезды побледнели, и над верхушками деревьев плавно поднялась луна, посеребрив все вокруг. В ее свете он увидел небольшую поляну, окружающую дерево, к которому он был привязан, и распростертые на расстеленных по короткой траве индейских циновках тела тех, кто вскоре воротится туда, где поселились англичане. Утомленные трудами минувшего дня и жестокой схваткой минувшей ночи, они крепко спали. "Если бы и я мог заснуть!" — подумал Лэндлесс и закрыл глаза, но его и теперь опять, опять и опять преследовало видение быстрого каноэ с золотоволосой девушкой, уплывающего все дальше и дальше по реке, и он открыл их снова и поднял к звездам, подумав: "Быть может, она уже там, в раю, выше их".

"Какая тишь, — подумал он затем, — ни ветерка, ни звука". Но тут ремешки, много раз обвивавшие его тело, притягивая его к дереву, упали к его ногам, из-за ствола выступил человек, коснулся его предплечья рукой, в которой блестел нож, и, прошептав: "Следуй за мной", — скользнул мимо спящих и скрылся в лесу.

Ступая быстро, но осторожно, Лэндлесс пошел следом. Надсмотрщик лежал футах в десяти от него, молодой человек миновал его, затем спящих батраков, пересек полосу лунного света, вступил под сень акации и чуть было не наткнулся на того, кто спал под ней. Годфри попятился, и под его ногой хрустнула ветка. Спавший человек пошевелился, повернулся на бок и открыл глаза. Луна, стоящая уже высоко, сияла так ярко, что довольно светло было даже под густыми кронами деревьев, и при этом свете главный землемер Его Величества и мятежный подневольный работник узнали друг друга. Одну долгую минуту они смотрели друг на друга, затем ни словом, ни жестом не показав, что он понимает, что между ним и лунным светом кто-то стоит, Кэррингтон снова опустил голову, положил ее на руку и закрыл глаза. Лэндлесс двинулся было дальше, шагая легко и неслышно и чуть заметно улыбаясь, когда будто бы спящий главный землемер вытянул руку и положил на землю перед ним какой-то длинный темный предмет. Годфри быстро огляделся, но майор лежал неподвижно, закрыв глаза. Наклонившись, Лэндлесс подобрал предмет, оказавшийся богато инкрустированным мушкетом вкупе с пороховницей и сумкой с пулями. Он еще немного постоял, но главный землемер более не шевелился, дышал тихо, лежа на траве, и Годфри пошел дальше, миновал маленький лагерь и вступил в лес, где обнаружил давешнюю темную фигуру, которая, прислонясь к дереву, поджидала его. Не говоря ни слова, человек двинулся вперед, в густую тень леса, и Лэндлесс так же беззвучно последовал за ним. Теперь они шли под сенью переплетающихся ветвей и плетей дикого винограда, тянущихся с верхушки одного высокого дерева к верхушке другого, образуя волнистый зеленый полог, сквозь который не проникал свет луны и под которым царила тьма. Они подошли к узкому и ленивому ручью, неслышно текущему между огромными деревьями, и, ступив в воду, долго шли по ней; по обе стороны от них было черно, а сверху лился лунный свет.

Все это время темная фигура шла впереди Лэндлесса, человек ничего не говорил и не поворачивал головы, но, когда они вышли на освещенную луною поляну, поросшую диким льном, он наконец повернулся, и Лэндлесс узнал бронзовое лицо великана-саскуэханнока, которому он некогда оказал услугу и с которым затем схватился в такую же лунную ночь.

— Монакатока, я так и думал, что это ты, — тихо промолвил Лэндлесс.

Индеец взял Лэндлесса за руку и приложил ее к своему плечу.

— Я тоже тебе благодарен, и у меня для этого куда больше причин, — ответил Лэндлесс, улыбнувшись. — И буду еще более благодарен, если ты проведешь меня к берегу реки, но не здесь, а в некотором отдалении от того лагеря, из которого мы ушли.

— И что мой брат будет там делать?

— Я поплыву вверх по реке.

— За каноэ с бледнолицыми, от которых мой брат бежит?

— За тем каноэ, за которым гонятся эти каноэ.

— Если мой брат хочет выйти на тропу войны против алгонкинских собак, — тихо сказал индеец, — ему нужна не Паманки, а Паухатан.

— Вчера они проплыли мимо этой деревни по Паманки! — вскричал Лэндлесс.

— Это ложный след. Пусть мой брат пройдет со мной немного дальше, и я ему покажу.

Опять выйдя вперед, он быстро прошел по поляне с диким льном и снова зашел в лес. Пройдя по берегу все того же извилистого ручья, они вышли туда, где он впадал в более широкий и мутный речной рукав, который в свою очередь соединялся с водным простором, блистающим за деревьями, точно расплавленное серебро.

— Это Паманки! — воскликнул Лэндлесс.

Индеец кивнул и повел его к зарослям ивовых кустов и ольхи, темнеющим на самой кромке берега рукава.

— Пока бледнолицые спали, Монакатока не сидел, сложа руки. Смотри! — молвил он и развел кусты.

Среди зарослей на пологом глинистом берегу лежали два больших каноэ, пустые, если не считать обломков весел.

Лэндлесс втянул в себя воздух.

— А как ты узнал, что это те самые?

Индеец нагнулся и показал на темные пятна.

— Это кровь. Среди них были раненые. И еще вот это. — Он вложил что-то в руку Лэндлесса. Тот посмотрел на маленькую вещицу и сунул ее за пазуху. — Ты прав. Это лента, которую носила та дама. Но почему они оставили свои лодки, и где они?

Индеец показал на борт более крупного каноэ.

— Томагавки паманки были остры. Они сражались, как настоящие мужчины. Видишь, оно мокрое внутри — им приходилось очень быстро вычерпывать из него воду тыквой-горлянкой, чтобы оно не пошло ко дну и дошло так далеко. Одно каноэ не вместило бы их всех, и они спрятали их оба здесь. Они знали, что бледнолицые пустятся в погоню за ними по этой реке, и поэтому не захотели оставаться на ее берегах, к тому же паманки — тоже их враги. Они пошли через лес к Паухатану. Мой брат не может увидеть их след, ибо глаза бледнолицых замутнены, но Монакатока видит его.

Лэндлесс повернулся к нему.

— Пойдет ли Монакатока со мной против рикахекриан?

— Монакатока мечтает о деревне на берегу радующей глаз реки, где он родился. Руки белых людей не могут дотянуться до него здесь, в этом лесу, далеко от их вигвамов, воинов и мушкетов; они не могут увести его обратно, чтобы побить. Он более не станет работать на их полях. Он снова настоящий мужчина, воин племени длинного дома, вождь конестога. Пусть его белый брат пойдет с ним, за великие реки, через лес, покуда они не доберутся до Саскуэханны и деревни конестога. Там девушки и молодые люди встретят Монакатоку песнями и танцами, и мой брат тоже будет встречен радушно и станет великим вождем и выйдет на тропу войны против алгонкинов и против бледнолицых вместе с Монакатокой. В Голубых горах его подстерегает Смерть. Пусть же он пойдет с Монакатокой к радующей глаз реке, в охотничьи угодья конестогов.

Лэндлесс покачал головой.

— Я благодарю тебя, друг мой, и желаю тебе удачи, но мой путь ведет меня к Голубым горам. Прощай.

Он протянул руку, но индеец не дотронулся до нее. Вместо этого он наклонился, внимательно изучая землю, затем, сделав Лэндлессу знак следовать за ним быстро и беззвучно пошел по берегу рукава реки. Лэндлесс догнал его и положил ладонь на его предплечье.

— Это мой путь, а твой лежит на тот берег Паманки, на север.

— Если мой брат не пойдет со мной, я пойду с моим братом, — молвил конестога.

Двадцать дней они шли по следу рикахекриан. По временам этот след был так очевиден, что его могли прочесть даже непривычные к таким вещам глаза Лэндлесса; по временам он не видел ничего, кроме нехоженого пути, — никаких признаков того, что с момента сотворения мира здесь вообще бывали люди — но саскуэханнок видел след рикахекриан и шел вперед; по временам они теряли его совсем и находили вновь лишь несколько часов или дней спустя… Сперва след вел их на запад, затем на юг, на берега Паухатана, затем опять на запад. Поначалу им порой приходилось обходить расчищенное от леса поле, на котором стояла хижина поселенца-первопроходца, либо пограничный пост, либо деревню одного из племен конфедерации Паухатан, но теперь это время давно прошло. Мир белых людей остался далеко позади, можно сказать, на другой планете, и более им не угрожал; индейские деревни встречались редко и были населены племенами, языков которых саскуэханнок не знал. По большей части они обходили эти деревни стороной, но иногда в вечерней тиши все же заходили в очередную деревню, где их встречал самый почтенный старейшина, вел их в вигвам для гостей, и стройные смуглые девы приносили им туда маисовые лепешки, орехи и жареную на огне рыбу, а воины и старики, собравшись вокруг них, дивились цвету кожи одного и беседовали с другим с помощью чинных жестов. Иной раз, притаившись в зарослях лиан или за гигантским стволом упавшего дерева, они смотрели, как мимо гуськом беззвучно проходит индейский военный отряд и исчезает в голубой мгле, заполняющей лесные дали. Как-то раз на них, когда они спали, напал отряд из пятерых индейцев. Троих они убили, остальные бежали. Когда на их пути попалась небольшая река, они проплыли немалое расстояние вверх по ней, затем вышли из воды на другом берегу, более или менее уверенные в том, что им удалось замести свои следы. Иногда им приходилось продираться сквозь чащу плетей дикого винограда, густо усеянных ягодами, иногда они многие мили шли под бесконечными колоннадами из сосен, где усыпанная хвоей земля была скользкой, как лед, а голубое небо лишь смутно проглядывало между далекими верхушками. Ветер шелестел в кронах сосен, то подымаясь, то затихая, и более здесь не слышался ни единый звук, ибо в этих огромных мрачных соборах птицы забывали петь, а насекомые предпочитали молчать.

На двадцатый день ближе к вечеру они сделали привал на берегу небольшого ручья там, где он впадал в реку, образуя водопад и журча по длинной гладкой наклонной скале из известняка. Несколько дней назад перед ними появились громады гор, образуя вдалеке мощную зубчатую стену, словно подпирающую западный край небес. Когда солнце заходило за эту стену, казалось, что в свою крепость воротился могучий воитель. Поблизости же местность представляла собою высокие холмы, покрытые сплошным зеленым ковром леса. Впереди река делала резкий поворот и исчезала из виду в проеме из угрюмых серых утесов, словно уйдя в недра земли… Лэндлесс сидел на берегу ручья над водопадом и, опершись подбородком на руку, смотрел на горы, занимающие весь горизонт. Индеец, сидящий, прислонясь к огромному платану, ветви которого стелились по воде, внимательно наблюдал за ним.

— Бой брат устал, — молвил он наконец.

Лэндлесс покачал головой. Саскуэханнок помолчал, не отрывая от него глаз, затем продолжил:

— Мы искали долго, но так ничего и не нашли. Прошло уже пять солнц с тех пор, как большие дожди уничтожили след. Мой брат сделал много, очень много. Пусть же он признает это, и тогда мы пойдем далекодалеко на запад, к великому водопаду, а оттуда — на север, к радующей глаз реке, где живет народ Монакатоки и где находятся могилы его предков. Конестоги примут моего брата как желанного гостя и сделают его одним из них, и он станет великим воином, и они с Монакатокой забудут те окаянные дни, когда они были рабами. Моему брату достаточно только сказать, что он согласен.

— Если бы даже эти холмы, — угрюмо и настойчиво сказал Лэндлесс, — были выше Альп, я бы все равно взобрался на них. Если бы за ними высился еще один горный хребет, а за ним еще и еще, если бы перед нами простирался целый океан гор, я бы преодолел их все. Если те, кого мы преследуем, все еще где-то впереди, рано или поздно я их отыщу. Но не знать, в самом ли деле они впереди! Понимать, что они могут находиться к северу от нас, а могут к югу, что мы могли даже оставить их позади! Это сводит с ума.

— Мы не оставили их позади, — медленно проговорил его спутник, — ибо… — Он вдруг замолк, отломил ветку от ближайшего куста сумаха и, упав на колени, наклонился над ручьем. В потоке было много крошечных водопадов, под каждым из них имелся маленький водоворот, в котором весело кружились прутики и листья, и в один из этих водоворотов индеец и погрузил ветку сумаха. Затем осторожно поднял ее из воды с чем-то белым, прилипшим к одному из ее отростков. Это был клочок кружева — длиной не более дюйма — возможно, оторвавшийся от женского носового платка. Лэндлесс судорожно сжал его в руке.

— Он приплыл сюда по течению! — вскричал он.

Саскуэханнок кивнул.

— Монакатока заметил его в том водопаде. Он недолго пробыл в воде.

— Стало быть — Боже мой! — они где-то рядом. Выше по течению этого ручья!

Индеец кивнул опять, и на его бронзовом лице отобразилось удовлетворение. Лэндлесс поднял взгляд к безоблачному небу, и его губы зашевелились. Затем он, не говоря более ни слова, двинулся туда, откуда тек горный ручей. Индеец последовал за ним.

Около часа они осторожно шли по берегу прихотливо изгибающегося ручья. Порванная плеть дикого винограда, раздавленная сосновая шишка, след мокасина на влажной земле говорили им, что они и впрямь нашли давно потерянный след рикахекриан. Они передвигались молча, иногда ползя на четвереньках по высокой траве, если на берегу не росли кусты, иногда проворно скользя сквозь дружественные им заросли ольхи и сумаха. Холмы теперь стояли чаще, и их склоны стали круче. Ручей повернул опять, и они вошли в лощину, где берега потока стали такими крутыми, что по ним стало невозможно идти. Саскуэханнок спрыгнул в мелкую воду и сделал знак своему спутнику сделать то же самое.

— Монакатока чует огонь, — прошептал он.

Минуту спустя они обогнули нависающую над ручьем скалу, поросшую папоротником, и при виде того, что открылось их взорам, Лэндлесс резко втянул в себя воздух, а индеец изумленно протянул:

— О-о-о.

Впереди стремительный поток бежал в их сторону по узкому ущелью. Крутые склоны холмов с растущими на них каштанами и дубами уступили место отвесным скалам. По обе стороны ручья высились могучие каменные стены, которые в двухстах футах над землей смыкались, образуя величественную арку. На ней росли громадные деревья, ее сплошь обвивали ломонос и дикий виноград, а над нею сияло вечернее небо, по которому плыли маленькие розовые облачка. С одного из далеких деревьев слетела птица и полетела вниз, чернея на фоне закатных небес.

Индеец бесшумно сделал два шага вперед, остановился и подождал, когда его спутник догонит его.

— Мой брат видит, — просто сказал он.

Скрытые зарослями туи, они смотрели на ручей. Его русло стало еще теснее, и с их стороны вдоль него тянулась узкая полоска усеянного валунами берега. С неистово бьющимся сердцем Лэндлесс увидел подымающийся над этим берегом голубоватый дымок недавно разожженного костра и рядом с ним десятка полтора темных фигур. Неподалеку от костра, рядом со скальной стеною, был сооружен шалаш и, всмотревшись в него, Лэндлесс увидел в его входном проеме белое платье.

— Скоро стемнеет, — шепнул ему на ухо Монакатока. — И тогда мой брат увидит, как один ирокез обманет всех этих алгонкинских собак.

Таясь в густой тени нависающих над потоком ветвей, они уселись рядом на плоский валун, индеец достал из своей сумы немного оленины, и они слегка подкрепились, после чего начали терпеливо ждать наступления темноты, когда придет время действий. Лагерь рикахекриан был скрыт от них густым переплетением ветвей туи, но сквозь него был виден скальный мост над ручьем. Вокруг них слышались звуки этого по-летнему теплого дня — шелест ветра в кронах деревьев, жужжание насекомых, пение птиц, журчание воды — но далеко в вышине, где в малиново-золотое небо врезались громадная арка и растущие на ней деревья, мир, казалось, спал. Индейцу было несвойственно любоваться красотами природы, и, пробормотав: "Надо будет проснуться до восхода луны", — он лёг на бок и заснул.

Его англо-саксонский сосед взирал на меланхоличную красоту вечера со смягчившимся сердцем. Яркие краски над скальным мостом померкли, и небо окрасилось в цвета жемчуга и аметиста. Над далекими деревьями взошла вечерняя звезда, и в сумерках темный лес на обоих берегах ручья слился с ними и с каменной аркой, которую некая таинственная сила вытесала из массива этих вечных холмов. Вместе они образовывали целую гору тьмы, в гигантском проеме которой светлела небесная высь. Песнь ветра стала громче, похожая на далекий рев бурунов. Настала ночь, на небе одна за другой выступили звезды и густо усеяли весь небосвод. Между стенами ущелья, мерцая, носились вверх-вниз миллионы светлячков, и их неугомонное метание утомляло глаза. Лэндлесс устремил взор на одну из звезд, большую, безмятежную и прекрасную, и вознес молитву, затем подумал обо всем том, на что падает свет этой звезды — по большей части, о белом городе своего детства, стоящем над безбрежным дремлющим морем. Его объял глубокий покой. Мытарства и опасности остались позади, страстная надежда и тоскливое отчаяние остались позади. Теперь он не сомневался, что сумеет сделать то, ради чего совершил это путешествие — он бы не сомневался в этом, даже если бы между ним и легким шалашом, сооруженным у скалы, расположились лагерем все индейцы, обитающие по эту сторону Южного моря. Звезды над его головой мало-помалу побледнели, вода потока тускло заблистала серебром, и исполинские темные стены ущелья омыл мягкий трепетный свет, словно накрыв их вуалью из белой кисеи. Лэндлесс протянул руку, чтобы разбудить спящего индейца, но ладонь его коснулась лишь голого камня. Мгновение спустя ветви перед ним раздвинулись, и, хотя до его слуха не донесся ни единый звук, в трех футах от себя он увидел резкие черты и дерзкие глаза саскуэханнока.

— Монакатока ходил к большой скале, — прошептал он. — Алгонкинские собаки крепко спят, ибо им неведомо, что за ними следует конестога. Они разбили лагерь под скалой три дня назад и уйдут завтра. Для девушки они соорудили шалаш у скалы и лежат вокруг него, так что мокасины одного касаются пряди, оставленной на бритой голове другого. Они никого не оставили сторожить, но рассыпали по земле сухие ветки. Если наступить на них, бог алгонкинов сделает так, что они заговорят громко. Но конестога хитер. Монакатока нашел способ подобраться к этому шалашу.

— Тогда идем, — сказал Лэндлесс, вставая.

Когда они, крадучись, вышли из своего укрытия, над верхушками деревьев взошла луна, залив ущелье своим светом и превратив быстрые воды ручья в россыпь сверкающих бриллиантов. Лэндлесс и Монакатока шли по ним, осторожно ступая по скользким камням. Один раз Лэндлесс оступился, но схватился за огромный валун и удержался на ногах, однако в воду с плеском шлепнулся камень. Он и индеец тут же укрылись в тени скалы и прислушались, напрягая слух, но единственным ответом им был крик козодоя, и они пошли дальше. Когда до лагеря рикахекриан осталась сотня футов, саскуэханнок оставил ручей, пересек полоску земли между ним и скалой и показал на неровную линию, тянущуюся по ней на высоте пяти футов. Лэндлесс всмотрелся в эту линию и увидел очень узкий выступ, пройти по которому было бы невероятно трудно и опасно. Выступ этот был так узок и ничтожен, что проходящий по ущелью белый, наверное, никогда бы не заметил его.

— Мы пойдем этим путем, — сказал индеец. — Он проходит над головами этих собак и их хрусткими сухими ветками прямиком туда, где находится девушка.

Не говоря ни слова, Лэндлесс схватился за ствол небольшого кедра, торчащего из расселины в скале, и взобрался на уступ. Монакатока последовал за ним, и они молча, осторожно начали свой опасный путь. Лэндлессу это было не впервой — мальчишкой он часто ходил по таким карнизам на отвесных белых утесах над морским прибоем, грохочущим в сотне футов внизу. Тогда наградой за его смелость было птичье гнездо, а головокружение или неверный шаг повлекли бы за собой смерть. Теперь, хотя до земли не было и двух ярдов, неверный шаг означал еще худшую погибель, но награда — награда была неизмеримо ценней! В глазах Лэндлесса сиял свет, когда он подбирался все ближе и ближе к шалашу, построенному у скалы.

Они миновали тлеющие угли большого костра и приблизились к кругу спящих индейцев. Те лежали в лунном свете, словно упавшие статуи, их бронзовые тела были недвижны, их суровые черты были бесстрастны, как смерть. На их поясах блестели томагавки и ножи для снятия скальпов, и рядом с каждым воином лежали лук и колчан, полный стрел. Только у одного из них имелся мушкет, положенный на сгиб его локтя, со стволом, поблескивающим на фоне его темной кожи. Правда, она была все же не так темна, как у остальных, да и лицо его, обращенное к звездам, не походило на лицо индейца.

Это был Луис Себастьян. Он лежал немного ближе к шалашу, чем рикахекриане, прямо перед входом, и, когда Лэндлесс остановился на уступе над ним, повернулся и засмеялся во сне.

Медленно и осторожно Лэндлесс спустился с карниза, и его мокасины коснулись земли там, где она была свободна от гальки и веток. Он оглянулся, посмотрел на великана-саскуэханнока, который стоял, прижавшись спиной к скале, держа наготове нож и зорко глядя на спящих воинов, затем беззвучно переступил через тело мулата и вошел в шалаш.

Внутри царила куда более густая тьма. Остановившись у входа, чтобы дать глазам приспособится к ней, Лэндлесс вдруг услыхал крик совы — то был их условный сигнал, — и стремительно повернулся, чтобы встретить опасность, о которой он предупреждал.

Мулат проснулся, встал на колени, затем с кошачьей грацией — на ноги, потянулся, прислушиваясь, оглядел спящих рикахекриан, положил свой мушкет на землю и, улыбаясь, неслышным шагом также вошел в шалаш.

Лэндлесс дождался, когда Луис Себастьян переступит порог, затем прыгнул на него повалил на землю и, поставив ему на грудь колено, придавил его к земле. Мулат пытался вырваться — но его противник был сильнее, пытался вскрикнуть — но Лэндлесс одной рукой изо всех стиснул горло негодяя, а другой пытался нащупать свой нож. Свет луны, льющийся через входной проем шалаша, упал на его лицо. "Ты"! — сказали глаза Луиса Себастьяна, мулат попытался оторвать его руку от своего горла, но Лэндлесс только сдавил его еще крепче и всадил нож в желтую грудь. Когда его враг перестал корчиться, Годфри поднялся с колен и взглянул на злодейскую физиономию, освещенную луной. Их борьба продлилась всего минуту и происходила беззвучно — ни один спящий дикарь даже не пошевелился. Но теперь Лэндлесс услыхал частое, полное страха дыхание, и его уже приноровившиеся к темноте глаза различили в противоположном углу белое пятно. Когда он двинулся в его сторону, белая фигура рванулась прочь, но он схватил ее и прошептал:

— Не кричите. Это я, Годфри Лэндлесс.

В темноте он почувствовал, как вызванное ужасом напряжение покинуло девушку, которую держали его руки, она покачнулась и уронила голову на его руку. Подняв ее бесчувственное тело, он переступил через мулата и, выйдя из шалаша, увидел Монакатоку, стоящего возле входа с ножом в руке и пристально глядящего на спящих рикахекриан.

Лэндлесс повернулся к карнизу, по которому они пришли, но индеец покачал головой и, показав на поток, который, сделав резкий поворот, громко журчал у самых их ног, бесшумно зашел в воду, не забыв, однако, взять мушкет Луиса Себастьяна, лежавший на земле возле шалаша. Лэндлесс молча последовал за ним и повернулся было в сторону реки, но саскуэханнок опять покачал головой и медленно, осторожно направился вверх по течению ручья.

Лэндлесс подчинился, и, одной рукой придерживая бесчувственное тело женщины, в поисках которой он прошел столько миль, а другой хватаясь за валуны, чтобы не скользить, молча последовал за своим спутником мимо рикахекриан, спящих в тени широкой скальной арки и вышел на ничем не затененный лунный свет. Только когда они прошли немалое расстояние по гладким перекатам мимо огромных утесов под темными благоухающими шатрами из ветвей туй, Лэндлесс тихо сказал:

— Почему мы идем вверх по течению этого ручья, вместо того, чтобы двигаться к реке? Это же их путь.

Губы саскуэханнока тронула чуть заметная улыбка.

— Белый человек мудр, кроме тех случаев, когда он находится в лесу. Тогда он так дуреет, будто во всех лесных ручьях течет огненная вода и он выпил ее всю. Его легко обманет даже индейский ребенок. Когда эти алгонкинские собаки проснутся и обнаружат, что лань сбежала, а желтый раб убит, они начнут искать наш след и поймут, что мы пришли со стороны реки. И, не найдя обратного следа и увидев только, что мы вошли в воду возле шалаша, они решат, что мы пошли по течению, обратно к реке. Они тоже отправятся к реке, но, дойдя до нее, не будут знать, что делать. Они подумают: "Должно быть, тех, кто последовал за рикахекрианами в Голубые горы, много, у них храбрые сердца, и они вооружены мушкетами. Они приплыли на лодках, и двое из них: один из их воинов и один ирокез — прокрались по ручью до лагеря рикахекриан, когда Кивасса закрыл свои глаза и уши, и украли уведенную рикахекрианами лань, и убили мужчину, который вместе с ними убежал от бледнолицых". — И пройдет немало времени, покуда они не поймут, что никаких лодок не было и что тех, кто последовал за ними в Голубые горы, было только двое, ибо я очень тщательно скрыл наш след там, где этот ручей впадает в реку. Но в конце концов они отыщут его, а еще через какое-то время смекнут, что вождь конестога, его белый брат и девушка пошли против течения ручья, и тогда пустятся в погоню. Однако это случится лишь после того, как солнце утратит свою силу, и к тому времени мы должны будем уйти далеко.

— Понятно, — молвил Лэндлесс. — Монакатока обладает мудростью лесов.

— Монакатока — великий вождь, — последовал краткий ответ.

— Ты думаешь, они последуют за нами, даже поняв, что к тому времени мы успели уйти далеко?

Они будут идти по нашим следам солнце за солнцем, зоркие, как коршуны, неутомимые, как дикие лошади, голодные, как волки, покуда мы не доберемся до племен, которые дружественны бледнолицым. А это случится лишь через много-много солнц. Я сказал моему брату, что в Голубых горах нас подстерегает Смерть. Теперь же Смерть идет по нашему следу.

Они дошли до еще более узкого потока, впадающего в ручей, по коему они шагали до сих пор, и саскуэханнок свернул в его русло. Вскоре их взорам предстал пологий каменный склон, на некотором отдалении от которого виднелся невысокий холм.

— Хорошо, — пробормотал индеец. — Мокасины не оставят на этой скале таких следов, которых не выпьет солнце.

Они выбрались из воды на скалу и остановились, глядя на лощину, по которой пришли.

— Мой брат устал, — молвил саскуэханнок. — Девушку понесет Монакатока.

— Я не устал, — ответил Лэндлесс.

Индеец посмотрел на лицо девушки, которую его товарищ нёс на плече.

— Она красива и бела, как те цветы, которые наши девы собирают на берегах ласкающей глаз реки.

— Она приходит в себя, — сказал Лэндлесс и, бережно положив ее на скалу, опустился подле нее на колени.

Она открыла глаза и спокойно посмотрела на него.

— Вы пришли, — сонно промолвила она. — Мне снилось, что вы придете за мной. А где мой отец и мой кузен?

— Они все еще ищут вас, сударыня, я в этом не сомневаюсь, хотя и не видел их со дня вашего похищения. Они поплыли вверх по Паманки, и потому им не удалось вас найти. Благодаря этому саскуэханноку, мне повезло больше.

Она лежала, так же спокойно глядя на него, и на лице ее не было удивления, оно отражало только безмятежный покой.

— Тот мулат, — молвила она. — Его я боялась больше остальных. Увидев, что он вошел в шалаш, я начала молиться о смерти. Вы убили его?

— Думаю да, — отвечал Лэндлесс, — но я не уверен. Я слишком спешил, чтобы удостовериться.

— Неважно, — сказала она. — Ведь вы не дадите ему причинить мне зло — если он еще жив — и не позволите этим индейцам схватить меня опять?

— Нет, сударыня, — ответил Лэндлесс.

Она улыбнулась, как ребенок, и закрыла глаза. В лунном свете она в своем белом платье и с распустившимися волосами, которые золотым плащом окутывали ее до колен, была похожа на бестелесный дух, возникший из тумана, на Лорелею[96], спящую на своей рейнской скале. Лэндлесс, все еще стоящий на коленях, смотрел на нее с неистово бьющимся сердцем, но тут саскуэханнок, опершись на свой мушкет, устремил на них свой бесстрастный взор и сказал:

— Мы должны отойти далеко отсюда к тому времени, как эти собаки проснутся, а Златовласка не может идти быстро. Надо уходить сейчас.

— Сударыня, — молвил Лэндлесс.

Она открыла глаза, и он помог ей встать.

— Нам надобно спешить, — мягко сказал он. — Они будут преследовать нас, и мы должны пройти как можно дальше до того, как они обнаружат наш след.

— Я об этом не подумала, — промолвила она, широко раскрыв глаза. — Мне казалось, что все уже позади — весь этот ужас, весь этот кошмар. Пойдем же и поспешим! Я сильная и научилась ходить по лесу. Скорей!

Индеец пошел впереди по камням, затем они зашагали по ковру из сухой сосновой хвои и наконец оказались в лесистой, заросшей папоротником низине, где жирная черная земля пружинила под их ногами, как губка. Здесь индеец заставил Лэндлесса нести Патрицию, а сам пошел сзади, идя задом наперед, ступая в следы своего спутника и останавливаясь после каждого шага, дабы, используя все индейские хитрости, скрывать их следы. Вскоре они опять набрели на участок скальной породы, долго шли по нему, затем обнаружили еще один ручей, мелкий и широкий. По лесу медленно разливался бледный свет занимающегося дня. В ветвях деревьев над их головами запорхали и защебетали птицы, зацокали белки, и в белой дымке там, где ручей делал повороты, они трое видели оленей, выходящих из леса на водопой.

Перед ними показался большой холм, на котором не росли деревья, а только жесткая трава и невысокий чертополох, усеянный голубыми цветами, на которых жужжало множество пчел. Они взобрались на этот холм и с его вершины стали смотреть, как в безоблачное небо поднимается огненный шар. Утренний ветерок, веющий над бескрайним лесом, обдувал их лица, а снизу доносились лесные звуки и запахи. Кругом высились громады Голубых гор — острые вершины, теряющиеся в облаках, могучие бастионы, поднимающиеся из моря тумана — таинственные твердыни, которые никогда не видали поселенцы, живущие на равнинах. Для них это была некая волшебная страна, в которой, по их мнению, было много золота.

— О, эти горы! — молвила Патриция. — Эту ужасные грозные горы! Когда же мы избавимся от них? Когда доберемся до равнины и синей воды?

— Думаю, до этого пройдет много дней, — ответил Лэндлесс. — Смотрите, наши лица обращены на восток — в сторону дома.

Она с минуту постояла молча, и на ее щеки медленно воротился румянец, а в ее глазах засиял свет, затем вдруг спросила:

— Вас послал за мной мой отец?

— Нет, сударыня.

— Тогда как же вы здесь оказались?

Он поглядел на нее с улыбкой.

— Я сбежал из тюрьмы — и пришел.

Ее лицо омрачила тень, но тут же исчезла.

— Я очень вам благодарна, — сказала она. — Вы спасли меня от участи, которая была бы хуже смерти.

— Это я благодарен Богу, — ответил он.

Они молча спустились с холма и обнаружили саскуэ-ханнока, быстрее них проскользнувшего вперед. Теперь он сидел на корточках у костра, который развел на плоском камне возле одного из бесчисленных ручейков, текущих по здешнему краю.

— Этим собакам понадобились бы глаза ирокеза, чтобы разглядеть наш след, — с мрачным удовлетворением молвил индеец, когда они подошли к нему. — Пусть мой брат и Златовласка отдохнут у костра, а Монакатока сходит в лес и добудет им еду.

Он ушел, его исполинская фигура исчезла в тумане, наполняющем ложбину между холмами, а Лэндлесс и Патриция сели у костра. Лэндлесс подбросил в него сухого хвороста, которым была усеяна земля, пламя взвилось, затрещало, и над ним поднялась тонкая струйка голубоватого дыма. Когда он закончил с этим и сел на свое место, на них напала скованность и они замолчали, мужчина и женщина, жизни которых были так различны, и которые такими разными, странными и непредсказуемыми путями пришли к этому сотовариществу в диком девственном краю. Они сидели друг напротив друга в красноватом свечении костра, и каждый из них, глядя на темные углубления между его угольев, видел в них одно и то же — сушильный сарай и то, что там произошло.

— Я хочу вам верить, — молвила наконец Патриция, подняв глаза на его лицо. — Но как? Ведь вы мне солгали.

Лэндлесс гордо поднял голову.

— Сударыня, выслушайте меня, послушайте то, что я скажу в свою защиту. Вы роялистка, я же сторонник Английской Республики. Неужто вы не понимаете, что если десять лет назад, по мнению людей ваших убеждений, замышлять заговоры против правительства, как в Англии, так и здесь, было справедливо и доблестно, то и приверженцы Республики не видят ничего дурного в том, чтобы бороться за свое дело — дело, которое они почитают таким же возвышенным и священным, каким роялисты десять лет назад почитали восстановление англиканской церкви и возвращение к власти Стюартов?.. И разве не естественно для раба бороться за свою свободу? Неужто вы считаете, что люди по своей доброй воле гниют в тюрьме и в зловонных трюмах кораблей? Неужто, по-вашему, им хочется, чтобы их покупали и продавали, как скот, чтобы их приковывали к веслам галер или заставляли гнуть спину на табачных полях, чтобы их держали вместе с отбросами общества, неужто они желают повиноваться щелчку пальцев хозяина или его бичу? Нас — и тех, кого называют кромвелианцами, и уголовных преступников, и меня самого, которого вы, если вам угодно, можете почитать и тем, и другим — притащили сюда на веревках. Разве мы обязаны быть верными тем, кто сделал нас отверженными, или тем, кто купил нас, как покупают бессловесную скотину? Видит Бог, нет! Нас более не почитали за людей, на нас смотрели как на движимое имущество, как на животных, как на рабов, сидящих в клетках на цепях. И, как посаженное в клетку животное ломает, если может, прутья решетки своей тюрьмы, так и мы попытались разрушить нашу тюрьму. Вы, сударыня, были пленницей, так скажите — разве свобода не сладка? Мы также жаждали свободы. Мы поставили на карту наши жизни — и проиграли. Эта мечта не сбылась — что ж, так тому и быть… Мятежникам тоже известно, что такое честь. В то утро после шторма мне надо было выбирать: либо солгать вам, либо стать предателем… Но то, чему я попросил вас поверить до того, есть чистая правда. Я знаю, что в ваших глазах я по-прежнему мятежник, взбунтовавшийся против короля и заслуживший ту смерть, на которую я был осужден, но если после того, как я поклянусь вам своею честью дворянина, поклянусь перед Богом, взирающим на эти безмолвные холмы, вы по-прежнему будете почитать меня еще и уголовным преступником, то это будет несправедливо не только по отношению ко мне, но и к вам самой.

Он резко встал и начал подбрасывать в костер новый хворост. Из леса вышел Монакатока, неся на плече дикую индюшку, и сквозь туманную дымку приблизился к ним.

— Монакатока раздобыл нам завтрак, — сказал Лэндлесс, произнося слова нарочито безразличным тоном и не глядя на Патрицию. — Я этому рад, ведь вы наверняка ослабели от голода.

— Мне очень хочется пить, — тихо промолвила она.

— Если вы подойдете к кромке воды, это можно будет быстро исправить.

Она встала с камня, на котором сидела, и последовала за ним к краю ручья.

— Мне бы хотелось сейчас иметь золотую чашу, — сказал он, однако у нас нет даже большого листа. Сударыня, вы попьете из моих рук?

— Да, — ответила она, затем, мгновение помолчав, добавила: — Поскольку верю, что они чисты.

Говоря, она коснулась его руки, и он молча поднес ее руку к своим губам. Опустившись на колени на траву у края ручья, он набрал пригоршню воды, девушка наклонилась и выпила всё без остатка, затем они оба воротились к костру и молча сели. Час спустя саскуэханнок тщательно загасил огонь, выбросил все угли и золу в ручей, спрятал под большими камнями остатки их утренней трапезы, стер все следы мокасин и, придав маленькой ложбине между холмами точно такой же вид, какой она имела несколько часов назад, до того, как сюда ступила нога человека, зашел в воду ручья и объявил, что им пора продолжить путь. Незадолго до полудня, когда поток повернул на юг, они оставили его и, зайдя в темную чащу леса, быстро двинулись на восток.

Пять дней спустя путники, идя на восток, отошли от ложбины между холмами примерно на девяносто миль. Они двигались быстро, отдыхая ночами всего лишь по нескольку часов, а днем делая привалы только тогда, когда зоркие глаза Лэндлесса видели на лице идущей рядом с ним женщины усталость или замечали, что она начинает замедлять шаг. Горы остались позади, но, судя по всему, беглецы и теперь передвигались по девственной земле, где никто не селился. На холмах вокруг ручьев и речушек, не стояли индейские деревни, не встречались им и охотники, и нигде не было видно никаких следов присутствия человека. Если враги и преследовали их, это было неведомо им, ибо казалось, что вокруг царят полное уединение и ничем не нарушаемый покой. Тем не менее, индеец продолжал бдеть, с невероятной изобретательностью заметая их следы, пользуясь любой речушкой, любым ручьем, любым каменистым склоном, разводя костры только в скрытых ложбинах между холмами или других незаметных складках местности. Используя лук и стрелы, он добывал всем пропитание — оленей или пернатую дичь — и неизменно шел сзади либо сидел у дерева или камня ниже того места, где расположились Лэндлесс и Патриция, прямой как палка, неутомимый, внимательный — воплощенная осторожность. Если он спал, то так чутко, что его мог разбудить упавший с дуба желудь или сонное шевеление прячущейся в папоротниках куропатки. Иногда они отдыхали возле костров, потому что из темноты до них доносился вой волков; в те ночи, когда это бывало необходимо, саскуэханнок бодрствовал, положив мушкет на колени и зорко вглядываясь в тьму. Похоже, им грозили одни только волки — пока трусливые, поскольку до зимы с ее бескормицей, хотя она и быстро надвигалась, было еще далеко — и никакие звуки, кроме шумов леса, не беспокоили путников, и сквозь скудный подлесок по мху и бруснике не пробирался никто опаснее медведя или барсука. Но индеец все равно продолжал глядеть в оба.

День за днем Лэндлесс и Патриция шли бок о бок по лесу, который из зеленого мало-помалу становился красным. Руки его поддерживали Патрицию, когда она ступала по камням или спускалась в лощины, или прорубали для нее путь, когда надо было пробираться через обширные заросли сассафраса или переплетения лоз дикого винограда, а когда приходилось идти по руслам речек и ручьев, он нёс ее на руках. Девушке не было нужды жаловаться на усталость, потому что он видел, когда она уставала, и делал привал. Во время их незамысловатых трапез он с чинной учтивостью прислуживал ей, а когда они останавливались на ночлег, он готовил для нее ложе из палых листьев и сплетал вокруг него загородку из ветвей. Говорили они мало и только о том, что было необходимо. Она держалась с ним мягко и любезно, благодаря его словами и улыбкой за все, что он делал для нее, и в ее глазах не было недоверия, но он видел, или же ему казалось, что он видит некую тень в их глубинах и, говоря себе: "Она не забыла, значит, я тоже не должен забывать", — он следил за собой и установил границы, за которые ему не следовало заходить.

На шестой день после полудня они проходили через глубокую и узкую лощину между двумя крутыми холмами, поросшими густым лесом, когда индеец вдруг остановился как вкопанный и предостерегающе крякнул, после чего наклонился, насторожив слух.

— Что это? В чем дело? — тихо спросил Лэндлесс. — Я ничего не слышу.

— Это звук, — так же тихо ответил саскуэханнок. — Что это такое, я еще не знаю, поскольку он доносится издалека. Но это где-то спереди.

— Продолжим ли мы идти? — спросил Лэндлесс, и индеец кивнул.

Приближался вечер, и холмы, а также стены лощины, изгибающиеся то вправо, то влево, скрывали солнце. Из-за огромных деревьев: сосен и каштанов, грецких орехов и дубов — растущих на обоих склонах, из-за нависающих скал и зарослей папоротника, в лощине царил сумрак. Иногда среди них попадались серебристые стволы берез, высокие и прямые, похожие на призрачных часовых.

— Ты все еще слышишь это звук? — спросил Лэндлесс после того, как они прошли немалое расстояние в мертвом молчании.

— Да.

— И он по-прежнему доносится спереди?

— Да.

По лощине пронесся холодный ветер, дующий с открытых мест.

— Я слышу очень тихий, едва различимый звук, — сказал Лэндлесс, — и это похоже на стук дятла в чаще.

— Это звук топора белого человека, — молвил индеец. — Кто-то из них рубит дерево.

— Тут на многие мили вокруг не может быть белых первопроходцев, — воскликнул Лэндлесс. — Ни один белый человек никогда не забирался так далеко. Должно быть, это индеец.

Саскуэханнок покачал головой.

— Зачем индейцу рубить дерево? Мы убиваем деревья и оставляем их стоять без коры подобно костям человека, съеденного волками, и они падают сами собой.

— Если мой отец все еще разыскивает меня, — тихо проговорила Патриция, — не может ли это быть его отряд? Возможно, там течет река, и они мастерят каноэ.

— Я горячо молюсь о том, чтобы это, и вправду, было так, — сказал Лэндлесс. — Но скоро мы узнаем, он это или нет. Монакатока уже отправился вперед.

Она не ответила, и они пошли дальше сквозь сумрак лощины. Вскоре идти стало трудно, теперь путь им преграждали большие камни, а свет едва доходил до них сквозь склонившиеся со скал кедры, густо обвитые диким виноградом. Годфри протягивал Патриции руки, она опиралась на них, и он помогал ей пробираться там, где дорога была особенно неровной. Он чувствовал, как ее руки дрожат в его руках, и думал, что это оттого, что она окрылена надеждой.

— Если это и впрямь он, — промолвила она один раз, говоря так тихо, что ему пришлось наклониться, чтобы расслышать ее, — если это и впрямь мой отец, то это последний раз, когда вы помогаете мне.

— Да, — спокойно ответил он. — Это последний раз.

Они миновали камни и подошли к той части лощины, где она расширялась. Звук, что озадачивал путников, был теперь слышен ясно, и это в самом деле был звонкий стук топора, тут не могло быть никакой ошибки. Они обогнули выступающий утес и сразу же вместо стылого полумрака лощины оказались среди величественных холмов и долин, в окружении осеннего леса и текущих вод, омытых золотым светом заходящего солнца, кажущегося особенно ярким после сумрака, по которому они только что шли. Но вскрикнули они не потому, что восхитились открывшейся перед ними красотой, а потому, что невдалеке на пригорке, поросшем короткой травой и увядающим золотарником и омываемом довольно широким потоком, под сенью двух великолепных кленов, увитая ломоносом с белыми цветами, стояла маленькая грубо сработанная хижина. Из ее крайне примитивной трубы подымался дым, а на траве перед дверью резвился маленький полуголый ребенок — белый ребенок. Путники ошеломленно уставились на это зрелище, и тут послышался женский голос, свежо и красиво распевающий английскую балладу. Вокруг пригорка деревья были срублены, и вместо них росли уже начавшие желтеть стебли кукурузы. Невысокий холмик, усыпанный цветами золотарника и опоясанный золотом зреющей кукурузы, казался волшебным островом в бескрайнем море американского леса. Пожалуй, даже появление самых настоящих эльфов не поразило бы Лэндлесса и Патрицию так, как вид этой крохотной хижины, резвящегося ребенка и звуки звонкого пения женщины.

Из-за ствола дуба беззвучно вышел Монакатока.

— Тьфу, пропасть, — сказал он. — Этот малый сумасшедший, потому-то он до сих пор и сохранил свой скальп. — Говоря, он показал туда, где в некотором отдалении спиной к лесу стоял мужчина и рубил дерево.

— Он осмелился на многое, — молвил Лэндлесс. — Мы не ожидали увидеть лицо белого человека — ни первопроходца, ни траппера, ни торговца — на протяжении еще многих и многих миль. Этот человек построил свой дом в пасти волка.

Патриция устремила на хижину мечтательный взгляд.

— Там есть женщина, — сказала она, и Лэндлесс впервые за время их долгого и тяжелого путешествия услышал, как ее голос дрогнул. — Ведь нам нет нужды обходить их стороной, не так ли? Тут так красиво, и все дышит таким покоем. Неужто мы не можем провести здесь одну ночь?

— Да, можем, — мягко ответил Лэндлесс, прочтя по ее лицу, как и все ее предыдущие желания, это стремление пообщаться с женщиной, пусть и совсем недолго. Индеец тоже согласно кивнул. — Хорошо! Но этой ночью Монакатока будет караулить.

Они прошли под кронами деревьев, образующими кружевную тень, направляясь к мужчине, который работал у подножия пригорка. Они подошли к нему уже совсем близко, когда женщина, чей голос они слышали, вышла на порог хижины, поглядела в сторону лощины и увидела три фигуры, выходящие из нее. Громко вскрикнув, она подхватила ребенка, играющего у ее ног, и по склону пригорка побежала вниз, к мужчине. Он, услыхав ее крик, уронил топор, схватил мушкет, который был прислонен к ближайшему к нему пню, и, развернувшись, нацелил его на чужаков.

— Дайте мне ваш носовой платок, сударыня, — промолвил Лэндлесс и пошел вперед, держа в руке квадратик белого батиста.

— Стой! — крикнул мужчина с мушкетом.

— Мы друзья, — отозвался Лэндлесс. — Эта леди и я пришли из английских поселений, а этот индеец не алгонкин, а ирокез — саскуэханнок, как вы можете видеть по его росту и стати. Вам нечего бояться. Мы тут совершенно одни.

Мужчина медленно опустил мушкет.

— Во имя всех демонов ада, что вы делаете здесь? — спросил он, тыльной стороной руки отерев холодный пот, выступивший на его лбу. Он был высок, с жилистым телом и бесшабашным выражением лица, так продубленного солнцем и ветром, что оно стало почти таким же темным, как лица индейцев.

— Я мог бы задать вам такой же вопрос, — сказал Лэндлесс, приблизившись к нему с улыбкой. — Эта леди была похищена отрядом бродячих рикахекриан, которые увели ее в Голубые горы. Мы просим вас приютить нас на эту ночь. Моя спутница очень устала и много недель не видела ни одного женского лица. Я уверен, что ваша жена будет к ней добра.

Женщина, которая теперь стояла рядом с мужчиной, улыбнулась, но на лице ее было написано сомнение, лицо мужчины также было мрачно, и в глазах его горели тревожные огоньки. Присмотревшись, Лэндлесс увидел у него на лбу отметину, которая объясняла его явное смятение.

— Вам нет нужды бояться меня, — тихо молвил он. — Нас не касается, как вы оказались в этой глуши, так далеко от того, что доселе считалось самым отдаленным форпостом англичан.

Мужчина, чувствуя на себе его взгляд, непроизвольным движением поднял руку ко лбу, затем неуклюже опустил ее.

— Я все понял, — сказал Лэндлесс. — Я тоже был — и остаюсь — подневольным батраком. И, если уж на то пошло, беглецом. Я бы не выдал вас, даже если бы мог, но очевидно, что такой возможности у меня нет. Вы дадите нам приют на эту ночь?

— Да, — ответил мужчина, и лицо его прояснилось. — Как вы и сказали, тут вы не можете причинить нам вреда, даже если бы и хотели, поскольку хозяева, проклятые надсмотрщики и собаки-ищейки слишком далеко, и нас им не достать. Отведи в дом эту леди, Джоан, и мы позаботимся о ней.

Час спустя женщина и Патриция сидели бок о бок на ступеньке крыльца в долгих горных сумерках. Ребенок у их ног гулил, хлопал в ладоши и срывал цветы золотарника, растущего у самой двери. У подножия пригорка по берету спокойного чистого потока хозяин хижины и Годфри Лэндлесс прохаживались взад и вперед, то скрываясь в тени деревьев, то смутно виднеясь на открытых местах, меж тем как индеец лежал, растянувшись под кленами и пристально вглядываясь в черный зев лощины, из которой они пришли.

— Тут красиво и спокойно, — молвила Патриция, — но в этих ужасных горах живет великая опасность. Почему вы пришли сюда?

— Мы пришли сюда, потому что любили друг друга, — просто ответила женщина.

— Но почему вы решили поселиться в земле дикарей, так далеко от безопасных мест, от английских поселений?

Женщина перевела взгляд на красивое лицо той, что сидела рядом с ней и молча вгляделась в него.

— Я вам расскажу, — сказала она наконец, — потому что, сдается мне, что вы так же добры, как и красивы, а красотою вы похожи на ангела. И, хотя я вижу, что вы благородная леди, вы тоже женщина, и, как и я, много страдали и, сдается мне, любите, как люблю я сама.

— Я никогда не любила, — возразила Патриция.

Женщина улыбнулась и покачала головой.

— Когда любишь, у тебя в глазах появляется такой взгляд, который не спутаешь ни с чем, уж я-то это знаю. — Она подняла ребенка и стуча его маленькой ручкой себя по груди, начала свой рассказ: — Прошло четыре года с тех пор, как я законтрактовалась работать на плантациях, чтобы стать кабальной работницей у одного плантатора, живущего далеко от побережья и затем, освободившись, добиться в Америке лучшей доли. Это была тяжелая жизнь, тяжелая — вы даже не представляете, как она была тяжела… Как-то раз хозяин соседней плантации прислал моему хозяину письмо, и я (поскольку я работала в доме) взяла его у посыльного. Так вот, этим посыльным оказался парень, которого я знала в нашей деревне в Англии. Он уехал от нас, чтобы попытать счастья, и я давным-давно ничего о нем не слыхала. Когда-то меня считали его зазнобой. Увидав его, я вскрикнула, а он взял мои руки в свои… После этого мы с ним встречались, когда могли — по воскресеньям в церкви, на уроках закона Божьего, всегда, когда выпадала такая возможность. До нашей встречи он дважды пытался бежать, но после нее больше уже не делал таких попыток. Его хозяин был жестоким человеком — а мой и того хуже… В конце концов мы начали встречаться тайно — по ночам… Вы благородная леди — это другое — и вы меня не поймете, но я любила его, любила не меньше, чем леди может любить джентльмена, а может, и больше… И вот однажды ночью за мной проследили и нас схватили: и меня, и его. — Она замолчала, понюхала не имеющий запаха цветок золотарника, который протянул ей ребенок, и сказала: — Да, радость моя, он красивый, красивый, красивый, — затем продолжила, глядя на две прохаживающиеся вдоль потока фигуры: — Так мы попали в руки шерифа и в следующую ночь уже сидели в тюрьме. О, эта ужасная, тяжкая ночь! Я уже чувствовала на своей спине плеть, это меня не страшило, но куда хуже был помост, столб для порки и глазеющая толпа. Я думала о нем, и мне становилось тошно. Я думала о моей матушке, и слезы ручьями текли у меня по щекам… Со стороны окна послышался шум, и я встала на табурет, чтобы посмотреть, в чем дело. Это был он. У него имелся нож, и он выковыривал прутья решетки и в конце концов вырвал их, вытащил меня через окно, и мы стояли вместе под звездами — свободные! Еще несколько мгновений — и уже мы были на берегу реки и садились в лодку, привязанную там. Мы отвязали ее и поплыли вверх по течению, гребя изо всех сил. Он убил тюремщика и сбежал, прихватив с собой мушкет и топор. Всю ночь мы налегали на весла, а когда пришло утро, уже почти миновали границу поселений, поскольку мы с самого начала находились далеко от побережья. В тот день мы схоронились в тростнике, а ночью опять поплыли вверх по течению. Добравшись до водопада на дальнем западе, мы оставили лодку и много дней шли по лесу, торопливо уходя прочь день за днем, потому что по ночам я все время видела во сне горящие факелы и слышала лай гончих собак. После долгого пути мы набрели на индейскую деревню, расположенную недалеко отсюда, и оказалось, что дикари добрее и милосерднее, чем белые люди. Возможно, они сочли нас сумасшедшими — этого я не знаю — но они не причинили нам зла. Там мы жили какое-то время в вигваме для чужаков, и там родилось наше дитя. — Она перестала хлопать ручкой ребенка по своей груди и поднесла ее к губам. — Он был готов остаться в этой деревне, но мне во сне по-прежнему слышался лай собак, так что мы оставили добрых индейцев и двинулись дальше. В один из вечеров, похожий на нынешний, мы набрели на этот пригорок — на западе горел закат, внизу тихотихо тек ручей, а над нашими головами сияла большая белая звезда. Мы легли спать рядом, и в ту ночь мне не снились дурные сны… С тех пор мы и живем в здешних местах и останемся здесь до конца наших дней.

— Сейчас тепло и ясно, — сказала Патриция, — но скоро придет зима, и начнутся сильные холода.

— Да, здесь бывает очень холодно, — подтвердила женщина. — В этих холмах снег не сходит долго, а в лощине воют ветра.

— К тому же зимой смелеют волки.

— Да, они становятся страсть какими смелыми. Вот этот шрам на моей руке остался у меня от зубов волка, который напал на меня прямо на пороге.

— И еще вам тут угрожают индейцы — как летом, так и зимой.

— Да, рано или поздно они нападут, — согласилась женщина. — Так мы и умрем, но это неважно — ведь мы умрем вместе.

Знатная леди повернулась к ней, и на ее правильном бледном лице было написано удивление, но вместе с тем и понимание.

— Вы счастливы, — чуть слышно проговорила она.

— Да, я счастлива, — ответила женщина, и лицо ее просветлело.

Около полуночи Лэндлесс, спящий на земляном полу в пристройке к одной-единственной комнате хижины, почувствовал на своем плече руку и, открыв глаза, увидел темную фигуру, загораживающую льющийся через дверь тусклый свет звезд.

— Тсс, — сказал Монакатока. — Это рикахекриане.

Лэндлесс вскочил на ноги.

— Боже мой! Ты уверен?

— Они вот-вот выйдут из лощины. Скоро ты услышишь их боевой клич.

Саскуэханнок толкнул хозяина хижины, тот проснулся, и поскольку в такой тревоге не было ничего неожиданного, не растерялся и, воскликнув: "Индейцы!" — начал хладнокровно готовиться к атаке. Вбежав в хижину, где Лэндлесс уже разбудил женщин, он нащупал огниво и трутницу, уверенно высек огонь и запалил пук смолистых сосновых веток, который вставил в отверстие в деревянной колоде. Затем одернул со стены мушкет и пороховницу.

— У вас обоих есть мушкеты, — спокойно сказал он. — Это хорошо. Значит, мы умрем, сражаясь. — Женщина подбежала к двери, заперла ее на тяжелые деревянные засовы и теперь стояла рядом с ним с решимостью на лице и топором в руках.

Тишину ночи разорвал боевой клич, жуткий дикарский звук, предшествующий пыткам и смерти и, казалось, сосредоточивший в себе все ужасы мира. Еще несколько мгновений — и послышался топот множества обутых в мокасины ног, стук множества тел, пытающихся выломать дверь. Дверь устояла, и хозяин хижины, просунув дуло мушкета в одну из щелей между бревнами, выстрелил. За выстрелом последовал истошный крик, после чего началось светопреставление. Снаружи слышались свирепые вопли, удары, сотрясающие дверь, топот, внутри все было затянуто дымом, в котором гремели мушкеты, плакал ребенок и горел факел из сосновых веток, мерцающий свет которого то освещал убогую обстановку хижины вплоть до последней детали, то слабел, и тогда она погружалась в полумрак.

— Мы задали им жару, — крикнул хозяин хижины, перезаряжая свой мушкет. — Кое-кто из них отправится в ад до нас с тобой, Джоан, моя девочка…

Влетевшая в щель между бревнами стрела пронзила его мозг, и он рухнул наземь. Женщина пронзительно закричала, в ответ ей снаружи донесся торжествующий вопль, затем послышался знакомый голос, выкрикивающий какие-то слова.

— Это мулат! — вскричала Патриция, сжав руки.

— Да, — угрюмо подтвердил Лэндлесс. — Я думал, что прикончил его, но выходит, что он жив. Пусть же на сей раз мне повезет больше!

— Посмотри! — сказал индеец и показал на крышу, низкую и крытую мхом и сухой травой.

— Вижу, — ответил Лэндлесс. — Хижина горит. Мы должны выйти из нее через пять минут, и будь, что будет.

— Нам не выйти из нее живыми, — бесстрастно молвил Монакатока. — Эти собаки крепко нас обложили. Вождь конестога погибнет в чужой земле, и его кости станут игрушками для горных волков, а его скальп будет висеть перед вигвамом алгонкинской собаки. Он никогда не увидит свою деревню на реке, радующей глаз, никогда уже не выкурит трубку мира с гуронами и делавэрами, сидя вместе со своими воинами под сенью тутовых деревьев. Никогда более он не узрит праздник кукурузы, не станцует танец войны, не поведет на врага военный отряд. Вождь умрет, но кто скажет об этом его племени? Он падет, как падает лист в лесу, как падает камешек, брошенный в воду. Лист становится не виден, над камешком смыкаются воды потока — и он исчезает! — Его голос звучал все громче, превратившись в суровый, скорбный речитатив, а огромная фигура, казалось, выросла, стала еще выше. Он бросил мушкет на пол и достал блестящий длинный нож.

— Они уже здесь! — крикнул Лэндлесс и толкнул Патрицию за свою спину.

Грубая дверь, сделанная из стволов молодых деревьев, связанных вместе жгутами из ивняка, с грохотом рухнула внутрь, и в хижину ввалилось человек десять-двенадцать дикарей. Лэндлесс выстрелил, и один из них упал на колени, затем он схватил свой мушкет за ствол и размахнулся им, как дубиной. Между ним и саскуэханноком, пригнувшимся, держа нож наизготовку, и нападающими рикахекрианами простиралось пространство шириною несколько футов.

На одной его стороне лежало мертвое тело хозяина хижины, над которым склонилась женщина, на другой — на стопке мехов лежал ребенок. Он устал от плача и затих, но теперь, перепуганный видом ввалившихся в дверь дикарей, страшным, оглушительным шумом, пламенем, которое охватило уже и стены, и наполнившим хижину удушливым дымом, он встал со своей лежанки и со слабым писком двинулся к матери. Он пересек путь вождя рикахекриан — тот опустил взгляд, увидел крошечную фшурку, ковыляющую, простирая руки, схватил малыша за ноги и с размаху разбил его голову об пол. Крик, который ребенок испустил, когда индеец поднял его, достиг ушей его матери, доселе глухих. Она бросилась на этот звук с пронзительным воплем, перекрывшим крики дикарей, но лишь затем, чтобы увидеть, как к ее ногам падает изуродованное тельце ее ребенка, того самого, которому она всего несколько часов назад пела песню, чтобы убаюкать его. Она прижала его к своей груди и с еще одним ужасным криком бросилась на убившего его дикаря. Он схватил ее за руку и вонзил в ее грудь нож. Все еще прижимая к себе свое дитя, она упала без крика, без стона, а индеец ринулся к тем троим, кто еще оставался в живых.

Его встретил саскуэханнок.

— Вождь убьет вождя, — с холодной улыбкою молвил он, и они двое сцепились в смертельном объятии. Когда рикахекрианин пал, Монакатока повернулся к Лэндлессу. Тот убил одного из дикарей, еще один полз от него к выходу, словно раненая змея, и теперь перед ним стоял Луис Себастьян, стройный и изящный, с улыбкой на злобном лице. Теперь пламя уже разгорелось так сильно и дым сделался так густ, что из толпы индейцев, ворвавшейся в хижину, в ее стенах, быстро превращающихся в стены печи, оставалась всего лишь горстка, а остальные отступили на свежий воздух и оттуда боевым кличем подбадривали тех смельчаков, которые остались внутри.

Они кинулись в атаку. Один бросил свой томагавк, и тот, пролетев в полудюйме от головы Лэндлесса, вонзился в стену за его спиной. Другой индеец попытался достать его ножом, но Годфри ударом приклада раскроил дикарю череп и опять повернулся к мулату, который, держа в руке нож, продолжал ждать удобного случая, чтобы атаковать и зарезать его.

— Займись этим желтым рабом, брат мой, — крикнул саскуэханнок, — а я разберусь с этими собаками, — и ринулся на остальных.

Один пал под ударом его ножа, второму он сломал спину, перегнув его через колено, третьему разрубил голову томагавком, но в хижину ворвалась новая толпа врагов и вынесла Монакатоку наружу, втыкая в него все новые и новые ножи. Сделав над собою последнее сверхчеловеческое усилие, напрягши всю свою огромную силу, он сбросил с себя рикахекриан, как матерый олень стряхивает с себя собак, и вытянув руку, крикнул Лэндлессу, смутно видному сквозь все сгущающийся дым:

— Прощай, брат мой! Я сказал, что в Голубых горах мы найдем Смерть… Ирокез смеется над алгонкинскими собаками, смеется над Смертью — и умирает, смеясь.

Он разразился неописуемым смехом — диким, захлебывающимся, страшным, — шатаясь, как сосна на штормовом ветру, затем этот смех стал тихим, сдавленным, превратился в хрипение, затих, и Монакатока рухнул на землю подобно сосне, не выдержавшей шторма.

Лэндлесс сделал вдох, более похожий на стон, и продолжал во все глаза смотреть на угрожающего им двоим мулата.

— Рикахекриане — мои добрые друзья, — сказал Луис Себастьян. — Они пообещали мне вигвам в их деревне в Голубых горах. Я приведу туда молодую жену, и это будет не индианка.

Лэндлесс попытался достать его прикладом через лежащего между ними мертвеца, но мулат, отскочив назад, сумел избежать удара.

— Настал мой час, — продолжая улыбаться, промолвил он.

Часть крыши рухнула, и между ними стеной взвилось пламя. Повалил новый дым, и сквозь него Лэндлесс и Патриция смутно увидели, как индейцы и мулат выходят в дверной проем, спасаясь от нестерпимого жара и неминуемой опасности, которую представляли горящие стены и остатки крыши, готовые обрушиться в любой момент. За спиной Лэндлесса находился квадратный проем в стене, ведущий в тесный сарайчик, где он спал, когда пришли враги. Подняв Патрицию на руки, он вышел через этот проём, и они оказались в пристройке. Правда, и здесь безопасность была только временной, Лэндлесс это знал, ибо пламя уже начинало охватывать и сарай, однако, поставив Патрицию на ноги, он все равно шепнул ей несколько ободрительных слов.

— Да, я знаю, мы в руках Божьих, — ответила она. — Я лучше умру, чем окажусь в лапах этого человека. Но дверь сарая открыта, и, кажется, путь свободен. Разве мы не можем бежать прямо сейчас?

— Увы, сударыня, из-за пламени вокруг хижины светло, как днем. Они бы непременно заметили нас. Однако, оставшись, мы сгорим. Когда огонь доберется до этой соломы над нашими головами, мы попытаемся бежать.

— Лучше я останусь здесь, — сказала Патриция.

За их спинами ревело и трещало пламя, хижина пылала, как факел, и вместе с пламенем к небу неслись торжествующие крики дикарей, которые, не зная о существовании маленького сарая, кажущегося одним целым с хижиной из-за густо обвивающих ее вьюнков, сгрудились перед проемом в стене, где была дверь, и ждали, когда к ним выйдут их оставшиеся жертвы.

— Смотрите, — выдохнула Патриция, схватив Лэндлесса за предплечье.

Они стояли лицом к открытой двери сарая и через ее проем смотрели на освещенный склон пригорка. Из царящей у его подножия темноты на свет, крадучись, вышел индеец, одетый только в набедренную повязку и жутко размалеванный. Он двигался беззвучно и наклонившись вперед, и в глазах его горели дикарская хитрость и жажда крови. За первым индейцем последовал второй, одетый и размалеванный так же, за вторым третий, затем четвертый, пятый — вот их уже набралась целая длинная вереница, крадущаяся неслышно, точно вереница теней, вверх по склону, освещенному огнем.

Лэндлесс потянул Патрицию назад.

— Подождите, — молвил он. — Быть может, они — это наше спасение.

Цепочка крадущихся индейцев достигла вершины пригорка, образовала круг и, помчавшись мимо объятого пламенем пристанища двух беглецов, разразилась боевым кличем. Ему ответили крики рикахекриан, за которыми последовал долгий и ужасный гвалт.

— Пора, — сказал Лэндлесс.

Держась за руки, они выбежали из горящего сарая и бросились бежать вниз по тому самому склону, по которому поднялся отряд их невольных спасителей.

— Ручей! — воскликнул Лэндлесс. — Там есть маленький плот, если они не уничтожили его.

Они добежали до воды, нашли плот, спрятанный в тростниках и не пострадавший, и взобрались на него. Десять минут спустя после появления противника, они уже неуклонно, хотя и медленно плыли по течению ручья, такого широкого, что в Европе его назвали бы рекой. Зарево пожара потускнело вдали, уменьшилось, покуда не сделалось похоже на горящий куст, затем съежилось еще больше, став похожим на звезду. Шум борьбы с вершины пригорка слышался дольше, но в конце концов затих и он.

— Кто из них победит? — спросила наконец Патриция, сидящая у ног Лэндлесса, который стоял, направляя плот с помощью шеста.

— Рикахекриане были сильнее, — ответил он. — Но, возможно, им так достанется, что они больше не пустятся за нами в погоню. Мы должны надеяться на то, что дело примет именно такой оборот.

Последовало долгое молчание, которое нарушила Патриция.

— Ребенок, — дрожащим голосом проговорила она. — Этот бедный красивый невинный малыш!

— Там, где он сейчас, ему хорошо, — отвечал Лэндлесс. — Там он избавлен от страданий и непосильного труда. Так для него лучше.

— Эти мужчина и женщина умерли вместе, — сказала Патриция, все еще с рыданиями в голосе. — Думаю, они бы и сами выбрали именно такую смерть. Но тот бедный индеец…

— Он был моим другом, — медленно промолвил Лэндлесс, — а я принес ему смерть.

— Это я принесла ему смерть! — вскричала Патриция, вскинув руки. — И вам ее тоже принесу я!

Ее крик тоскливым эхом отразился от окружающих их холмов, и она с внезапным пылом хлопнула ладонями по плоту.

— Вы не можете принести мне нежеланный дар, — спокойно сказал Лэндлесс, — разве что время, когда я могу служить вам, пройдет.

Она не ответила, и они продолжили молча плыть по реке между берегами, поросшими ивняком и шелестящим тростником. На рассвете они добрались до порогов, преодолеть которые их утлый плот не мог. И, покинув поток и обратив лица к восходящему солнцу, они пошли по лесу, который, казалось, простирался до самого края земли.

Шли дни, и лес обрел суровую и вместе с тем фантастическую красу. Над ним висело бледно-голубое небо, а в нем витала бледно-голубая дымка, в которой пламенели багряные и желтые кроны деревьев — огромные костры, которые не грели и не сгорали. Правда, по утрам и вечерам их одевал холодный белый туман, иначе они своими яркими цветами могли бы посрамить утреннюю и вечернюю зарю. На вершинах невысоких холмов также пылали огненные гребни — это рдел сумах; под ногами алели вьюнки, похожие на струйки и лужи крови, а в речки и ручьи, к которым путники склонялись, чтобы напиться, падали золотые листья платанов. С холмов смотрели они на мир, одетый в красно-желтый наряд, который яркостью своих красок мог бы посрамить даже весну, на море великолепия, в котором там и сям, словно острова, темнела зелень сосен и кедров. День за днем проходил все с тем же спокойным голубым небом в окружении той же голубой дымки, под тем же дождем из темно-красных и золотых листьев, слетающих к земле. Ветра не дули, и шелест леса был тих. Все звуки были приглушены и словно доносились издалека. По длинным лесным колоннадам беззвучно ходили олени, в реки и ручьи беззвучно соскакивали выдры и бобры, медведь, переваливаясь, спешил прочь от соседства людей, похожий на бесформенную тень. По временам воздух темнел от огромных стай диких голубей, но они уносились, как уносятся облака. Певчие птицы улетели на юг и более не пели. Только ночи были полны звуков, ибо тогда слышались вой волков и нечастые вопли пум, от которых холодела кровь, да еще в темноте ревело и трещало пламя костров, которые теперь путникам нельзя было не разводить. Днем их окружала величественная и меланхоличная красота, ночью их обступали тени и тайны, голоса диких зверей и недвижное безмолвие звезд; и всегда, всегда, и днями, и ночами их преследовали враги, хотя путникам было неведомо, насколько те от них далеко или же, напротив, близко.

По этому миру, кажущемуся скорее призрачным, нежели реальным, Патриция и Лэндлесс шли и были счастливы. Все страсти, все страхи, все недоверие и гнев спали в этой зачарованной тиши. Они никогда не говорили о прошлом, более того, они почти перестали думать о нем. Когда они становились на колени у какого-нибудь прозрачного ручья, чтобы попить его воду, похожую либо на красное вино, либо на расплавленное золото, в зависимости от того, какие деревья осеняли этот поток, они все равно, что пили воду Леты[97].

В бескрайнем лесу, с его монотонным чередованием света и тени, светлых полян и темных лощин, хрустальных потоков и крохотных долин, так похожих друг на друга, и в дне вчерашнем, так похожем на сегодняшний, и в сегодняшнем, так похожем на завтрашний, не было даже намека на будущее. Здесь была волшебная земля, где завтра должно всегда быть точно таким же, как сегодня. Их лица были обращены к востоку, каждый день они проходили столько миль, на сколько хватало ее сил, и Лэндлесс, подражая, насколько это возможно, погибшему саскуэханноку, принимал все меры предосторожности, чтобы замести их следы, но более они не заботились ни о чем. Годфри, идя как во сне, понимал, что это сон, и говорил себе: "Я должен проснуться, но еще не сейчас. Пусть этот сон продлится, и я еще немного побуду счастливым". — Патриция тоже пребывала во сне, но она этого не осознавала. Для нее все оставалось, как прежде, как всегда в ее мирке, вернее, это её спутник настойчиво сохранял ее привычный мир. Он никогда не обращался к ней иначе, нежели "сударыня", заботился о ее комфорте и неизменно вел себя с нею с церемонной учтивостью, как если бы имел дело с королевой. Он твердил себе: "Годфри Лэндлесс, Годфри Лэндлесс, на какое-то время ты можешь о многом забыть, но не об этом! Коли ты забудешь об этом, то перестанешь бы человеком чести".

Так, продолжая держать себя в узде, он шел рядом с нею заботился о ней, охранял ее, служил ей, как будто он был странствующим рыцарем из рыцарского романа, а она — попавшей в беду принцессой. А она вознаграждала его деликатной доброжелательностью и детским безоговорочным доверием к его силе, мудрости и находчивости. Все в ее поведении по отношению к нему было исполнено неизъяснимой прелести, немного игривой и пленительно женственной. Гордая, неприступная, владетельная дама исчезла, и ее место заняла Патриция Верни из зачарованного леса, совершенно иное, не похожее на нее существо.

Так они шли, погруженные в умирающее лето, и чувствовали себя счастливыми в окружении мягкого солнечного света, легкой дымки, феерической красоты. Порой они шли молча, столь хорошо понимая друг друга, что им были не нужны слова, порой разговаривали, и часы пролетали незаметно, ибо оба они были остроумны, обладали живым умом, яркой фантазией и возвышенным воображением. Порой на лесных полянах звучал их смех, и тогда белки на дубах начинали возбужденно цокать, порой меланхоличными вечерами, когда на деревья опускались фиолетовые сумерки и на небе одна за другой загорались большие звезды, они говорили о серьезных вещах, о тайнах жизни и смерти, души и загробного мира. Она еще в самом начале заметила, что перед сном он всегда возносил безмолвную молитву. Когда-то она посмеялась бы над этим, сочтя это пуританским ханжеством, но теперь, как-то раз темной ночью, когда шумы леса вокруг них были особенно громки и в ветвях деревьев шелестел ветер, она подошла к нему совсем близко и тоже преклонила колени. С этих пор каждую ночь перед тем, как улечься у костра, когда из темноты до них доносились странные и тоскливые звуки, когда ухала сова, кричала пума и долгому вою волка вторил его собрат, Годфри вставал с непокрытой головой и в нескольких коротких простых словах препоручал их обоих Богу. Спокойно ложусь я и сплю, ибо Ты, Господи, един даешь мне жизнь в безопасности.[98]

Как-то раз, когда они сели отдохнуть на темной гладкой земле среди сосен и стали смотреть на их величественную колоннаду, туда, где аркада заканчивалась малиново-желтым великолепием листвы дубов и кленов, Лэндлесс заметил, что это напоминает ему любование окном-розеткой, расположенным в конце длинного нефа готического собора.

— Я никогда не бывала в соборе, — молвила Патриция, — но видела во сне их нефы, где, по словам вашего Мильтона, "через витражи цветные едва сквозят лучи дневные"[99] и где звучит орган.

— Я видел их много, — отвечал он. — Но ни один из них не может сравниться с Вестминстерским аббатством. Если вы когда-нибудь посетите его…

Что-то в ее лице заставило его замолчать, последовала пауза, затем он тихо сказал:

— Когда вы посетите его, вероятно, звучит лучше, не правда ли, сударыня?

— Да, — ответила она, глядя прямо перед собой широко раскрытыми неподвижными глазами.

Лэндлесс не закончил фразу, и ни он, ни она более не говорили, покуда не вышли из-под сени сосен и не начали пробираться сквозь высокую траву и тростники обширного луга. Здесь они подошли к небольшому прозрачному, отражающему бледно-голубое небо ручью со множеством водоплавающих птиц, и Годфри, как всегда в таких случаях, взял ее на руки и перенес на тот берег, шагая по мелкой воде. Когда он осторожно поставил ее на ноги, она тихо сказала:

— Я думала, что вы знаете. Если бы не та ночь, которая привела сюда и вас, и меня, я была бы сейчас в Лондоне, в Уайтхолле на каком-нибудь празднестве или бале-маскараде. Я была бы наряжена в парчу и увешана драгоценностями, а не одета вот в это… — Она дотронулась до своего рваного платья, затем разразилась странным смехом. — Но человек предполагает, а Бог располагает! Авы…

— Я, сударыня, находился бы в таком месте, которое никогда не упоминают при дворе, — мрачно ответил Лэндлесс. — А именно — в могиле. Если бы его превосходительство не пожелал повесить меня в цепях в назидание другим.

Она вскрикнула, словно от удара.

— Нет! — пылко молвила она. — Не говорите так! Я не стану этого слушать! — И побежала в лес, начинающийся за лугом.

Подойдя к ней, он увидел, что она лежит на мшистом берегу, закрыв лицо руками.

— Сударыня, — сказал он, опустившись подле нее на колени, — простите меня.

Она отняла руки от бескровного лица.

— Как далеко мы сейчас от английских поселений? — спросила она.

— Не знаю, сударыня. Вероятно, милях в шестидесяти от пограничных аванпостов.

— А от дружественных нам племен?

— До них отсюда, я думаю, будет немного ближе.

— В таком случае, когда мы доберемся до них, сэр, — повелительно молвила она, — вам надо будет оставить меня в одной из их деревень, не доходя до водопада.

— Вы просите меня оставить вас там?

— Да. Вы скажете им, что я дочь одного из вождей бледнолицых, того, которого великий белый вождь называет своим братом, и тогда они не посмеют причинить мне вред или задержать меня. Они отправят меня вниз по реке до ближайшей заставы, а оттуда меня отвезут в Джеймстаун, а стало быть, и домой.

— А почему я не могу доставить вас в Джеймстаун — а затем домой? — с улыбкой спросил Лэндлесс.

— Потому что… потому что… вы знаете, что, если вы воротитесь в границы наших поселений, то там вас ждет погибель.

— И, тем не менее, я ворочусь, — с еще одной улыбкой ответил он.

Она ударила ладонью о ладонь.

— С вашей стороны это будет безумием! Если бы вы не были их вожаком! Но в вашем случае нет надежды. Оставьте меня у дружественных нам индейцев, а сами идите на север, в Новый Амстердам. Бог убережет вас от индейцев, как уберегал до сих пор. Я буду молиться ему, прося, чтобы он вас сохранил. О, пообещайте мне, что вы сделаете так, как я прошу, и уйдете!

Лэндлесс взял ее руку и поцеловал ее.

— Если бы вы, сударыня, были в полной безопасности и, если бы не еще одно обстоятельство, я бы ушел, ибо таково ваше желание, а также потому, что я готов на все, лишь бы избавить вас от любой, даже самой малой печали, которую вы могли бы испытать по поводу участи одного из тех, кто был и остается вашим слугой — вашим рабом. Я бы ушел и, поскольку моя смерть могла бы вас огорчить, постарался бы сохранить свою жизнь вопреки этому лесу, вопреки зиме…

— О да, зима! — вскричала она. — Я совсем позабыла, что грядет зима.

— Но поступить так, как предлагаете вы, — продолжал он, — оставить вас на милость свирепых и вероломных индейцев, смиренных лишь наполовину и остающихся друзьями белых только по принуждению — об этом не может быть и речи. Оставить вас на пограничной заставе среди грубых трапперов и торговцев или в хижине какого-нибудь полудикого поселенца-первопроходца — это также исключено. Что бы вы сказали полковнику Верни? "Рикахекриане увели меня в Голубые горы. Там меня разыскал ваш батрак Лэндлесс и долгое время вел в сторону моего дома. Но в самом конце, чтобы спасти свою шею от уготованной ей петли, он оставил меня в диком краю и в опасности и пошел своей дорогой". Моя честь принадлежит мне, сударыня и я не желаю ее пятнать. Я должен буду засвидетельствовать ваш рассказ. Вы долго блуждали по диким лесам вдалеке от своих друзей. В глазах вашего мира я мятежник, изменник и уголовный преступник, негодяй, способный на любую гнусность, любое злодейство. Если я ворочусь вместе с вами и отдамся в руки губернатора и Государственного совета, то они хотя бы поверят, что с дочерью моего хозяина я вел себя так, что, по крайней мере, в этом отношении мне не следует бояться их кар. Тогда даже злым языкам придется поверить, когда вы скажете: "Я ничуть не пострадала за те недели, которые провела в обществе этого человека. Пусть он мятежник, изменник и каторжник, но он ни разу не оскорбил меня ни словом, ни делом, ни помышлением"… По всем этим причинам, сударыня, мы должны оставаться вместе до конца.

Она закрыла лицо руками, еще когда он говорил, и продолжала закрывать после того, как он замолчал. Медленно удлиняющиеся тени успели прочертить на маленькой поляне подобие черной решетки, когда он заговорил снова и спокойно, как ни в чем не бывало, спросил ее, достаточно ли она отдохнула, чтобы продолжить путь.

Она подняла голову, посмотрела на него глазами, полными слез, и протянула ему дрожащие руки. Он взял их, помог ей встать и прежде, чем отпустить, коснулся их губами. И они бок о бок в молчании пошли дальше, окруженные безмятежным покоем.

Было раннее утро, и туман густой пеленой окутывал лес и широкую гладь Джеймса. Лэндлесс и Патриция сгребли вместе потухающие угли своего костра и навалили на них новый хворост. Пламя разгорелось, согрев их замерзшие тела и наполнив небольшую ложбину, где они сделали привал, веселым светом, в котором капли росы, одевшей упавшие стволы деревьев и увядший папоротник, сверкали, словно бриллианты. Поедая свой завтрак, состоящий из оленины, жаренной на огне рыбы, орехов и нескольких поздних гроздьев дикого винограда, запитых холодной водой из ближайшего ключа, они смеялись и вели приятную беседу. Трапезничая, они не спешили, и после того, как Лэндлесс тщательно загасил их костер и зарядил свой мушкет, приготовились продолжить путь.

Они находились в одном полете стрелы от реки, и Патриции захотелось пройти по ее берегу, чтобы посмотреть, как белый туман рассеется, и увидеть выпрыгивающих из воды серебристых рыб и охотящихся на них зимородков. Лэндлесс не возражал, и они, спустившись к реке и встав на вдающейся далеко в воду галечной косе, вгляделись в туманную даль, затем непроизвольно повернулись и подняли глаза. И в этот миг туман рассеялся.

— Ах! — вскрикнула Патриция и, отпрянув назад, пригнулась почти до самой земли.

Лэндлесс подхватил ее на руки, побежал по гальке и взбежал на берег. Вбежав в лес, он бросился к ручью, протекавшему мимо места их ночлега и, зайдя в воду, быстро пошел вверх по течению.

— Они заметили нас? — тихо, севшим голосом спросила Патриция.

— Боюсь, что да.

— Они повернули свои лодки к берегу. Теперь они уже в лесу.

— Да.

— И это, несомненно, те самые. Я видела алый платок, которым повязывал голову тот мулат.

— Да, это они, те самые дикари.

— Они были так близко. О, они могут настигнуть нас в любой момент!

— Да, опасность велика, — серьезно ответил он, — но не так уж и близка. Они находились почти на милю выше нас по течению реки, и им еще надо высадиться и спрятать свои лодки, а на все это требуется время. Можно рассчитывать, что мы опережаем их на час, и мы приложим все силы, чтобы замести наши следы, что мы сейчас и делаем. От нас до водопада и находящейся под ним пограничной заставы не так уж много миль, к тому же мы в любую минуту можем наткнуться на какую-нибудь деревню монаканов, которым не нужны наши призывы, чтобы атаковать рикахекриан. Бог даст, победа будет за нами.

Немного успокоившись, она молча лежала в его объятиях, покуда он не вышел из ручья, не поставил ее на ноги, и они, взявшись за руки, не побежали по палым листьям по длинным нефам леса.

На них сыпался красно-золотой дождь, огненные лианы хватали их за ноги или, свисая с деревьев, били по их лицам, от хвои сосен земля под ними была порою скользкой, как лед, путь им преграждали гниющие стволы упавших деревьев, на которых росли разноцветные грибы, перед ними лежали темные ядовитые болота, которые надо было огибать — казалось, лес был заодно со своими сынами и всячески им помогал.

Двое чужаков спешили все дальше, тяжело дыша. Солнце уже поднялось над верхушками деревьев и смотрело на них сквозь наполовину оголившиеся ветви. Миновали и полдень, и короткие солнечные часы второй половины дня, а они все торопливо шли и шли по лесу, по-прежнему не слыша ничего кроме шуршания листьев под ногами и стука своих сердец. Перед ними встала возвышенность и, взобравшись на нее, они увидели скалистый, поросший каштанами гребень и крутой спуск из намытой дождем земли, на которой были разбросаны валуны. Это так явно походило на пропасть, что Патриция с испуганным криком отпрянула назад.

— Я пойду первым, — сказал Лэндлесс. — Дайте мне руки. Да, вот так!

Когда они дошли до половины склона, земля на нем начала сползать вниз. Патриция, оглянувшись, вскрикнула. Громадный валун, до сих пор сидевший в земле прямо над ними, сместился и покатился вниз. Услыхав ее крик, Лэндлесс поднял глаза, увидел угрозу и, схватив Патрицию за талию, отбросил ее прочь с пути оползня, который подхватил его самого и увлек вниз.

Он пришел в себя, почувствовав холодную воду на своем лице, и, открыв глаза, увидел склонившуюся над ним Патрицию, с побелевшим лицом, трагическими глазами и плотно сжатыми губами. Она сбегала к реке, находящейся в ста ярдах, набрала воды в его шапку и, намочив свой шейный платок, положила ему на лоб. Ее руки были изранены и кровоточили, и, увидев их, он вскрикнул.

— Это пустяки, — молвила она. — Мне пришлось передвигать этот камень.

Хотя Лэндлесс еще не совсем пришел в сознание, его взгляд упал на огромный камень, на котором виднелись пятна крови.

— Я неудачно упал, — сказал он нетвердым голосом, но стараясь говорить небрежно и непринужденно, потому что видел тревогу в ее глазах. — Но теперь все хорошо. Пойдемте. Нам надо спешить. Нельзя терять времени.

Говоря, он попытался встать, но его тотчас пронзила боль, и он осел на землю, чувствуя дурноту.

— О, вы не можете идти! — В голосе Патриции послышалось рыдание. — Все дело в вашей ступне. Тот камень упал прямо на нее.

Полежав несколько мгновений с закрытыми глазами, он сел и, ножом разрезав мокасин, посмотрел на свою ногу.

— Да, моя нога размозжена. И с этим ничего не поделаешь.

Они долго смотрели друг на друга в безнадежном молчании, затем Патриция тихо спросила:

— Что мы будем делать?

— Надо идти дальше, — ответил Лэндлесс. — Если мы останемся здесь, нас ждет смерть.

Держась за склон, он заставил себя встать и мгновение постоял с глазами, потемневшими от боли, затем, стиснув зубы, сделал шаг вперед. Его бронзовое лицо побледнело, на лбу выступил пот, но он сделал еще один шаг. Патриция, по щекам которой текли слезы, положила его руку себе на плечи.

— Я буду вашим костылем, — молвила она, тщась улыбнуться. — И понесу мушкет.

Перед ними возвышался крутой травянистый склон, на верху которого серели утесы и росли кедры, земля здесь была увита багряными вьюнками, а подножие утесов окружало беспорядочное скопление валунов. Они поднимались по этому склону, идя так медленно, словно это была гора из одной из сказок "Тысячи и одной ночи", отступающая все дальше по мере их продвижения вперед. Дважды Лэндлесс, пошатнувшись, падал на одно колено, но, когда после целой вечности, полной боли и мук, они добрались до середины склона и Патриция попыталась уговорить его отдохнуть, он покачал головой и жестом показал на узкое усеянное валунами плато у подножия скал.

Как всегда, не прекословя, она повернулась к утесам, и после еще одного мучительного восхождения они оказались в своего рода блокгаузе, созданном самой природой, одну стену которого составляли отвесные утесы, а остальные — валуны различных размеров.

Над их головами сияло голубое небо, внизу, в проемах между валунами сверкала река и стояла разноцветная стена леса. Дул крепкий ветер, неся с собою красные листья, срываемые с вьюнков, обвивающих скалы, и бросая их вниз.

— Высокие серые утесы, — странным голосом проговорила Патриция, — и ветер Мартынова дня. И река, текущая под ярким солнцем.

Лэндлесс упал.

— Дальше мне не пройти, — сказал он. — Господи, помоги мне!

— Вряд ли кто-то другой смог бы пройти так далеко, как вы, — ответила она. — Что нам делать теперь?

— Вы должны пойти дальше без меня.

— О чем вы? — гневно вскричала она. — Я вас не понимаю.

— Послушайте, — настойчиво проговорил он, с усилием подвинувшись ближе к ней. — Отсюда до водопада недалеко, всего несколько миль, а до индейских деревень, стоящих над ним, и того ближе. Доберитесь до одной из этих деревень, и там вам хотя бы не будут грозить эти дьяволы. Мы сохранили наш отрыв от них, и, возможно, они не доберутся до этого места еще несколько часов. А когда доберутся, я, с Божьей помощью, смогу задержать их здесь еще не на один час. Это место представляет собой природную крепость, а мушкетов у них нет. Они не возьмут меня, пока не иссякнут мои боеприпасы, а вам известно, что у меня еще имеется немного пороха и пуль. Они будут думать, что вы здесь, со мной, что вы прячетесь за этими валунами…

— Так оно и будет! Я буду здесь, с вами! — возмущенно крикнула она.

— Нет, нет, вы должны пройти через этот проем в утесах, что виднеется справа, и как можно быстрее двинуться по берегу в сторону устья реки. Бог даст, завтра вы уже окажетесь в безопасности. Это единственный путь. Остаться здесь — значит попасть в их лапы. И вы не должны мешкать. Вам надо уйти прямо сейчас.

— А вы… — шепотом промолвила она.

— Не все ли равно, когда я расстанусь с жизнью: нынче или через несколько недель? Я огорчен вот этим, — он взглянул на свою ногу, — потому что из-за этого я не могу препроводить вас туда, где ваша безопасность будет полной. В остальном же это не имеет значения. Сударыня, вы теряете время.

Ее грудь судорожно вздымалась, одной ногой она постукивала по земле, и в ее чудных глазах читалось нечто такое, чего он не мог понять.

— Я не уйду, — молвила она наконец.

— Не уйдете? — вскричал Лэндлесс.

— Нет, не уйду! — с жаром ответила она. — Как вы можете так думать обо мне? Послушайте, мы были вместе, вы и я, много недель! Вы были моим верным проводником, моим верным защитником, вы не раз спасали мне жизнь. И вот теперь, когда беспомощным стали вы сами и притом из-за меня, когда только из-за меня вы вообще оказались в этом ужасном лесу, вы вдруг говорите мне уйти! Уйти и предоставить вас той участи, которую на вас навлекла я! Уйти, чтобы спасти свою шкуру! Я не стану этого делать! На днях вы сказали мне, что для вас было бы бесчестьем оставить меня за водопадом — хотя там я уже была бы в почти полной безопасности. Для меня же бесчестье — это сделать то, о чем вы просите меня сейчас!

— Сударыня, сударыня, для женщин это не то же самое, что для нас, мужчин!

— Меня не волнуют другие женщины, мне есть дело только до меня самой! Я никогда, никогда не покину человека, который беспомощен, ранен и который умирает ради меня!

— Я умоляю вас на коленях — уходите! — в отчаянии крикнул Лэндлесс. — Вы не можете меня спасти, не можете мне помочь. Не делайте мою участь горькой. Дайте мне умереть, зная, что вы спаслись от этих злодеев, и тогда, что бы они со мной ни сделали, я умру счастливым, благословляя ту женщину, которая позволила мне отдать — притом отдать с радостью и гордостью — мою никчемную жизнь за ее жизнь, такую юную, яркую, невинную. Идите, идите, пока не поздно!

Он с трудом придвинулся еще ближе к ней и поднес к губам подол ее платья. — Прощайте, — молвил он с едва заметной улыбкой. — Поначалу держитесь за скалами, а затем идите вниз по течению реки. Не думайте обо мне плохо. Прощайте.

— Уже поздно, — сказала она. — Я вижу реку через проем между валунами. Одно из их двух каноэ только что проплыло вниз по реке. В нем сидели семеро рикахекриан и мулат. Я видела его ясно, поскольку они гребли близко к берегу, глядя на лес. Они высадятся ниже по течению и начнут искать наш след. А не найдя его, смекнут, что мы находимся между ними и остальной частью их отряда, и нападут на нас сзади. Если я сейчас уйду, они заметят меня. Мне уйти?

— Нет, нет, — простонал Лэндлесс. — Теперь уже поздно. Хоть бы вам помог Бог. Сам я не могу этого сделать.

Крупные слезы выступили на ее глазах и покатились по ее белым щекам.

— О, почему, — горестно промолвила она, — Бог попустил вас пораниться?

Она повернулась к валуну у которого стояла, и, закрыв лицо согнутой рукой, тихо зарыдала. От этих звуков у Лэндлесса, сидящего у ее ног, защемило сердце.

Но вскоре рыдания прекратились. Она сделала долгий судорожный вдох и смахнула с глаз слезы. Ее руки непроизвольно, чисто по-женски коснулись растрепанных волос, и она поглядела на него с вымученной улыбкой.

— Я не хотела быть такой трусихой, — просто сказала она. — Но теперь я буду храброй.

— Вы самая храбрая женщина на свете, — отвечал он.

Под ними колыхался разноцветный лес, полный победно реющих багряных и золотых знамен. Крепкий южный ветер доносил до них шум, похожий на шепот множества людей. Сверкающая река журчала в тростниках и на гладких камнях, а воздух был полон хлопанья крыльев, поскольку громадные стаи птиц подымались с воды, словно темный дым, либо задевали ее поверхность, вздымая мириады бриллиантовых брызг. По всему горизонту громоздились исполинские скопления облаков, фантастические замки из сказки про Джека-победителя великанов — со стенами, башнями и бастионами, возведенными из жемчуга и кораллов высоковысоко над землей. А выше них ярко синели безмятежные небеса.

Души двоих обреченных щедро омывали великолепие, тепло и красота мира, который им вскоре предстояло покинуть. И в сердце своем и он, и она уже попрощались с этим миром. Патриция стояла, запрокинув голову, и ясными глазами вглядывалась в лазоревое небо.

— Я стараюсь думать, — молвила она, — что смерть не так уж горька. Нынче вокруг красиво, но завтра будет еще прекраснее. Ибо мы никогда больше не будем ни уставать, ни бояться, и нам никогда более не будет грозить опасность. Мне не страшно умереть, но если бы смерть могла прийти к нам прямо сейчас, быстро, беззвучно вот с этого голубого неба, без крови… без ужасов…

Она замолкла, и по телу ее пробежала дрожь. Ее глаза закрылись, и она прислонилась к скале. Лэндлесс смотрел на ее прекрасное бледное лицо, на подрагивающие веки, на коралловую нижнюю губу, прикушенную жемчужными зубами, и его терзали жалость и отчаяние. В его мозгу проносились жуткие картины индейских пыток, он видел, как она корчится, слышал крики боли… Если он убьет мулата, может статься, что ее конец окажется именно таким; если же мулат останется жив, она наверняка убьет себя сама. Он отдал ей нож, принадлежавший Монакатоке, и она хранила этот клинок за корсажем… Великолепие осеннего дня померкло, и душу Годфри наполнила скорбь; ему казалось, что до нынешнего дня он никогда не страдал. На его теле выступил холодный пот, и с криком ярости и отчаяния он ударил по своей раненой ноге, как если бы она была его смертельным врагом. Девушка вскрикнула, услыхав звук этого удара.

— О, нет, нет, что вы делаете? Вы сбили повязку, и у вас опять идет кровь.

Несмотря на его возражения, она очень нежно и осторожно поправила шейный платок, которым была перевязана его размозженная нога.

— Должно быть, вам ужасно больно, — с жалостью сказала она.

Она взял ее маленькие руки в свои и поцеловал их.

— О, сударыня, — простонал он, — видит Бог, я бы отдал всю свою кровь каплю за каплей, отдал бы тысячу раз, лишь бы спасти вас. Смерть для меня пустяк, а жизнь не так сладка, чтобы я за нее держался. Могила — менее страшная тюрьма, чем земные темницы, и думаю, Бог окажется более милосердным судьей. Но вы — вы, такая юная и прекрасная, имеющая друзей, имеющая любовь…

Жестом, полным достоинства и нежности, она сделала ему знак замолчать.

— Та моя жизнь ушла навсегда — ее отделяют от нас тысячи миль и целые века. Тот мир дальше от нас, чем звезды, и ныне мы куда ближе к раю, чем к нему… Странно думать, как нас, вас и меня, принесло к этим скалам. Год назад мы никогда не видели друг друга, никогда не слышали имен друг друга, и все же вы приближались к этим скалам из тюрьмы и по океану, а я двигалась вам навстречу… И они станут местом нашей гибели, и мы умрем вместе, и, быть может, завтра малиновки засыплют нас листьями, как тех малых детей, оставленных на смерть в лесу в старой сказке. Те умершие дети были братом и сестрой. Когда придет наш час, я не буду бояться, ведь я буду с тобой… мой брат.

Лэндлесс закрыл лицо руками.

Тени стали длиннее, и замки из облаков порозовели, хотя солнце еще стояло высоко над верхушками деревьев. Лес наполнился сиреневым светом, и по нему, словно призрачное войско, проскакало стадо оленей, направляющихся к ближайшему солонцу. Они скрылись из виду, и в наступившей тишине вдруг послышалось испуганное тявканье лисы. Из леса метнулась тень, застыла на опушке под скалистым плато, затем повернулась и вновь скользнула в темноту. Мужчина и женщина, ожидающие под утесами, не заметили ее.

Лэндлесс вдруг поднял голову. На лице его сомнения и мука уступили место непреклонной решимости. Он зарядил свой мушкет и положил его на валун рядом с собой вместе с пороховницей и мешочком пуль. Затем, встав на колени, долго всматривался в раскинувшийся внизу лес. Нигде не было никаких признаков опасности. В кружевной тени под двумя могучими дубами, точно расшалившиеся котята, играли белки, в прозрачном воздухе слышался стук дятла. Лес хранил молчание по поводу тени, которая проскользнула сквозь него, ибо он хорошо умеет хранить секреты.

Лэндлесс привалился к валуну. Он потерял много крови, и из-за этого, а также из-за боли в искалеченной ноге его охватили изнеможение и дурнота. Он стиснул зубы и подавил эту гибельную обморочную слабость, затем повернулся к женщине, которая продолжала стоять рядом с ним, сцепив руки перед собой, глядя на клонящееся к закату солнце и то скорбно сжимая губы, то беззвучно бормоча обрывки молитв. Он позвал ее дважды прежде, чем она ответила ему, обратив к нему свои прекрасные лихорадочно горящие глаза, которые и видели, и не видели.

— Что случилось? — спросила она, говоря как во сне.

— Сударыня, воротитесь на землю, — молвил он. — Я хочу вам кое-что сказать. Выслушайте меня без гнева и с состраданием, как выслушивают того, кто скоро умрет.

— Я слушаю, — отвечала она. — Что вы хотите сказать?

— Вот что, сударыня: я люблю вас. Ради Бога, не отворачивайтесь от меня! О, я знаю, что я должен был оставаться сильным до конца, что мне не следовало вам так докучать. Возможно, с моей стороны, это трусость, но я должен это сказать, я не могу умереть, не произнеся этих слов. Я люблю вас, люблю, люблю!

Его голос сорвался на крик, и в нем звучали долго подавляемая страсть, безнадежное обожание и неистовая радость от того, что он наконец разорвал оковы молчания. Он говорил быстро, невнятно, запинаясь и то пылко простирая к ней руки, то сжимая в кулаках засохшие мох и ветки, которыми была усыпана земля.

— Я полюбил вас в тот день, когда впервые увидел, и люблю с тех пор. Я люблю вас сейчас, в эту минуту. Боже мой, как же я вас люблю! Умереть за вас? Я готов умереть за вас десять тысяч раз! Я готов жить ради вас! О, тот день, когда я впервые увидел вас! Я тогда пребывал в аду, а вы были словно ангел, явившийся из рая… Я никогда не помышлял сказать вам об этом. Я знаю, что никогда, никогда, никогда… Но этот день станет днем нашей смерти. Через несколько часов мы погибнем. Прошу вас, не оставляйте этот мир, гневаясь на меня. Скажите, что вы сострадаете, понимаете, прощаете… Сударыня, поговорите со мной!

Солнце опустилось ниже, тени удлинились и стали темнее, а Патриция все стояла, запрокинув лицо и крепко сцепив пальцы. Со стоном смертельной слабости Лэндлесс подтянул свое тело к ней ближе, и его лоб коснулся низкого каменного возвышения, на котором она стояла.

— Я понимаю, — тихо промолвил он. — Вам нечего мне сказать, не так ли? Постарайтесь забыть мое… безумие. Считайте это бредом того, кто стоит на пороге смерти. Пусть все между нами будет так, как прежде.

Патриция повернулась — и ее прекрасное лицо преобразилось. На ее щеках цвели розы, чудные темные глаза казались бездонными, на устах играла улыбка, и в ореоле золотистых волос она была похожа на изображение средневековой святой, вознесшейся на небеса. Стройная, гибкая, она подалась к Лэндлессу и, когда заговорила, голос ее был подобен звукам скрипки, трепетным, нежным и глубоким.

— Там не было лодки, — сказала она.

— Не было лодки? — вскричал он. — О чем вы говорите?

— О каноэ, плывшем вниз по реке. Я сказала вам, что в нем сидели семеро индейцев и мулат. Я вам солгала — не было ни индейцев, ни мулата, ни каноэ. В реке отражались облака, там были стаи птиц, и один раз на воду камнем упала скопа. Но более я ничего не видала.

Лэндлесс воззрился на нее.

— Вы погубили свою жизнь, — проговорил он наконец голосом, не похожим на его голос.

— Да, погубила.

— Но почему… почему…

Ее лицо и шею залила краска. Она наклонилась к нему, словно лилия, склоненная ветром, ее дыхание обдало его лоб, а рука коснулась его руки трепетно и нежно.

— Неужто ты сам не догадываешься, почему? — молвила она с чарующей улыбкой.

Вся мука, только что терзавшая ее, весь ужас нависшего над нею рока, все былое спокойствие отчаяния — всего этого как не бывало. Охотящийся на нее отряд свирепых дикарей, с каждой минутой подходящий все ближе по расцвеченному лесу, был забыт. Она робко глядела на него из-под своих длинных ресниц, и на щеках ее чудно рдел смущенный румянец.

Лэндлесс смотрел на нее, и в глазах его начинало медленно брезжить понимание. Пять минут под утесами царило мертвое молчание, затем он схватил ее за руки и притянул к себе.

— Это то, что я думаю? — вскричал он.

— Да, — ответила она с трепетным смехом на усгах. — Смерть даровала нам свободу, и тебе, и мне. Поцелуй же меня в знак нашего обручения, моя единственная любовь.

На одну минуту они словно оказались в раю, вкусив неизъяснимого блаженства, но в следующий миг утесы огласили звуки боевого клича дикарей.

Нз леса выбежали дикари — те, кто остался от отряда рикахекриан, что некогда солнечным днем курили с губернатором трубку мира на берегу Паманки. Высокие, сильные, с мощными руками и ногами, жутко размалеванные и украшенные отвратительными трофеями своих чудовищных деяний, со свирепыми лицами, каждая черта которых выражала жажду крови, с ножами и томагавками в руках и с нечеловеческими воплями на устах — едва ли из этого прекрасного предательского леса могло бы показаться более ужасное видение, едва ли в музыку этого позлащенного вечера мог вторгнуться более скрежещущий диссонанс.

Но в сердцах двоих в их скальной крепости под утесами это зрелище не вызывало страха. Вся их боль, все их муки, вся безысходность их мира уходили от них все дальше — и наполнивший лес жуткий боевой клич рикахекриан стал предвестием их конца. Они встретили его с улыбками и, запрокинув лица, смотрели в расцвеченные множеством оттенков небеса, но видели не их, а те дальние дали, где царствовала Любовь. Их сердца были охвачены упоением того момента, когда подспудная и безнадежная любовь стала любовью торжествующей и признанной, и в когтях смерти ими владело блаженство. Они оба переменились в лице: следы забот, мук и слез изгладились и сменились выражением счастья. На несколько минут их молодость и красота стали чем-то надмирным, нездешним. Подобно солнцу, заходящему сейчас за невысокие холмы, их окружало сияние, такое же яркое и такое же недолговечное. На сердце у них было легко, и души их были веселы, ибо они испили нектара богов, и отныне их уже не могла коснуться свинцовая тяжесть забот и скорбей, ничто более не могло совлечь их в печальную земную юдоль.

— Ты прекрасна, — промолвил Лэндлесс, глядя на нее и одновременно поднимая к плечу мушкет, — так же прекрасна, как в тот день, когда я увидел тебя в первый раз. Я и сейчас слышу жужжание пчел в саду Верни-Мэнор, чую благоухание роз. Я поднимаю глаза и вижу Розу мира. Я был ослеплен тогда и ослеплен сейчас, моя Роза мира.

— В тот день я была одета в парчу и кружева, и на моей шее красовался жемчуг, — с радостным смехом продолжила она. — Щеки мои были нарумянены, глаза подведены. Нынче же я похожа на нищую девушку из баллады о нищенке и царе Кофетуа, одетую в лохмотья, опаленную солнцем.

— Или на смуглую деву из другой баллады, — сказал он.

— Верно, — откликнулась она. — Помнится, та смуглая дева была готова последовать за своим изгнанным возлюбленным куда угодно, хоть в дремучий лес, а когда он отговаривал ее, описывая невзгоды, которые ей придется там претерпеть, всякий раз отвечала: "Пойду с тобой, ведь из мужчин мне люб лишь ты один".

Рикахекриане остановились у подножия склона, держа совет, но совещались они недолго и, снова разразившись воинственными воплями, кинулись бежать вверх по крутому склону к валунам, за которыми прятались их жертвы. Лэндлесс, стоящий на коленях за одним из двух валунов, что лежали по краям прохода, через который он и Патриция вошли сюда, выстрелил, и передний из дикарей взмахнул руками, издал ужасный вопль и упал. На мгновение атака прекратилась, затем индейцы опять ринулись вперед, яростно вопя и размахивая своим оружием. Лэндлесс выстрелил снова и промахнулся, выстрелил еще раз, его пуля пробила бедро огромного воина, и тот рухнул на землю. Остальные остановились, затем повернули в сторону и скрылись из виду.

— Они решили, что спереди им не пройти, — сказал Лэндлесс. — Теперь они попытаются подобраться к нам сбоку. Наблюдай за этим передним склоном, моя королева, а я буду караулить их справа.

— Я смотрела только на мулата, — молвила она. — Все остальные для меня — всего лишь тени.

— Живым ему не уйти, — отозвался Лэндлесс. — Не бойся его, дорогая.

— Я и не боюсь, — ответила она. — Ведь у меня есть ты.

Справа над высоким валуном показалась темнокрасная рука дикаря, за нею медленно и осторожно — орлиное перо, затем прядь волос на бритом черепе и наконец высокий лоб и свирепые глаза. Эхо от выстрела Лэндлесса отразилось от утесов, и, когда дым рассеялся, они увидели только серый валун. Однако из-за него послышался насмешливый крик.

— Ты сочтешь меня плохим стрелком, душа моя, — с улыбкой заметил он, вновь заряжая мушкет. — Я опять промахнулся.

— Это потому, что ты ранен, — ответила она. — Как бы мне хотелось, чтобы твои раны перешли от тебя ко мне.

— У меня была рана в сердце, но ты исцелила ее, — сказал он и посмотрел на нее сияющими глазами.

Солнце зашло, и на землю опустились долгие сумерки. На бледно-аметистовом небе разгоралась вечерняя звезда, когда Лэндлесс тихо промолвил:

— Это наш последний заряд, — и выпустил его в руку индейца, на мгновение появившуюся над скоплением валунов.

— Стало быть, это конец, — сказала Патриция.

— Да, это конец. Пока что мы отбили их атаку, но скоро они обнаружат, что мы сделали все, что могли, и тогда…

Она оставила свой пост у проема между передними валунами, подошла к нему, опустилась на колени, и он обнял ее.

— Нас ждет не Смерть, а Жизнь вечная, — тихо проговорила она.

— Да, Бог и Любовь — и более ничего, — отвечал он. — Но тебе, любимая, будет горько пересечь реку, которая отделяет нас от того света.

— Мы пересечем ее вместе, — молвила она, — и сделаем это вот так. — Она подняла голову, чтобы он смог увидеть ее сияющую улыбку, и их губы встретились.

— Послушай! — Она коснулась его руки. — Ты слышишь этот звук?

Он покачал головой.

— Поднялся ветер, и лес вздыхает и шелестит. Только и всего.

— Это где-то далеко, — отозвалась она, — но мне кажется, что это плеск весел. Ах!

Напротив них в узком проеме между валунами на фоне окрашенного багрянцем западного края неба стоял Луис Себастьян, и на его злодейской физиономии играла улыбка. В гробовом молчании он посмотрел сначала на ставший бесполезным и отброшенный в сторону мушкет, затем на своего врага, раненого и вооруженного одним только ножом, и на женщину в объятиях этого врага, после чего, не оборачиваясь, произнес несколько слов на языке индейцев. Сгрудившиеся за его спиной рикахекриане издали короткий торжествующий вопль, после чего опять наступило мертвое молчание.

— Вот мы и встретились снова, сеньор Лэндлесс, — невозмутимо сказал мулат и, не получив ответа, продолжил, свирепо растянув свои толстые губы: — Я вижу, с вами произошел несчастный случай. Матерь Божья, какую боль вам, должно быть, причиняет эта ваша нога! Но скоро вы забудете о ней, вкусив удовольствия от горящих сосновых щепок.

— Я забуду ее, вкусив вот это! — крикнул Лэндлесс, отпустив Патрицию и бросившись на мулата с такой яростью, что они оба вывалились из проема между валунами и оказались на узком плато в кругу рикахекри-ан. Луис Себастьян был силен, как пума, но Лэндлесс обладал силой отчаяния. Мулат, поваленный на землю и придавленный к ней коленом, увидел занесенный над ним нож — и не увидел бы больше ничего в этой жизни, но его спас женский крик. Лэндлесс услышал его, повернулся, увидел, как дикари тащат Патрицию прочь из круга валунов, вскочил на ноги, не доделав своего дела, и бросился на рикахекриан, с которыми она боролась. Мгновение — и он оказался рядом с нею, а индеец, державший ее, упал мертвый к его ногам. За ними стоял громадный валун, который образовывал переднюю стену их крепости. Годфри, одной рукой обняв Патрицию, отступил, покуда оба они не прижались к камню спинами. И он стал ждать, подняв нож.

Его поза была исполнена такой решимости, он так наглядно продемонстрировал им свою силу, и было так очевидно, что перед тем, как они одолеют его, по меньшей мере, один из них отведает его ножа, что рикахекриане остановились и, раскачиваясь и вопя, принялись доводить себя до такого исступления, чтобы стать слепыми и глухими ко всему, кроме жажды крови.

— Я слышу шуршание листьев под ногами, — сказала Патриция.

— Это ветер или стадо оленей, — отвечал Лэндлесс. — Сейчас они нападут. Последний поцелуй, сердце мое.

Их губы встретились, их взгляды тоже, затем он отодвинул ее за свою спину и приготовился еще раз схватиться с Луисом Себастьяном.

Лэндлесс неотрывно смотрел на желтое лицо мулата, готовясь поразить его в грудь, покрытую черной боевой раскраской, но тут между ними быстро скользнул индеец, ударом по руке выбил у него нож, и тот со звоном упал на камни. С торжествующим воплем, дикарь подобрал оружие и показал его своим собратьям, которые, видя, что те, кого они так долго выслеживали, оказались наконец у них в руках, огласили лес криками ликования. Несколько дикарей окружили Лэндлесса и Патрицию, свирепо вопя и смеясь и грозно потрясая ножами и томагавками, но большинство спустились по склону, направляясь в лес.

— Они пошли собирать хворост, — не переставая улыбаться, объяснил Луис Себастьян. — Скоро мы разведем славный костер. Думаю, сеньору Лэндлессу часто доводилось носить из леса хворост в те времена, когда он был рабом и когда эта хорошенькая дамочка за его спиной обращалась с ним как с таковым — если только она и тогда не одаривала его своими милостями втайне. Но Матерь Божья, теперь, когда она сделала его своим господином, хворост для него должны носить мы!

Лэндлесс, сложив руки на груди, поглядел на мулата со спокойным презрением.

— Змея на то и змея, чтобы изливать свой яд, — невозмутимо сказал он. — Так что тебе не удастся меня уязвить.

— Змей надо давить, — послышался голос рядом с ним.

Это произнес сэр Чарльз Кэрью, вышедший из-за валунов, рассыпанных по склону, спускающемуся к реке. В руке у него была шпага, которой он пронзил мулата насквозь. Негодяй рухнул на землю и после недолгих корчей затих навсегда.

Из леса донеслись крики, за которыми последовал мушкетный залп. При этом звуке полдюжины остающихся на плато дикарей повернулись и бросились бежать вниз, но их встретили взбегающие на холм англичане. Какое-то время окутанные сумраком поляны, невысокие холмы и грозные утесы оглашал шум схватки: мушкетные выстрелы, крики белых и вопли дикарей. Но вскоре эти последние стали тише, реже, затем стихли совсем — прошло всего десять минут, но все воины уже были убиты и не осталось никого, кто мог бы воротиться в их деревню в Голубых горах. Они пролили много крови, и им отплатили их же монетой.

На вершине холма сэр Чарльз вложил свою шпагу в ножны и подошел к побледневшей Патриции, стоящей неподвижно перед валуном.

— Я подоспел вовремя, — сказал он. — Слава Богу!

Но она, словно не замечая его протянутых рук, смотрела мимо него на Лэндлесса. Лицо ее застыло, в глазах читался немой вопрос. Годфри встретил ее взгляд, и в его собственных глазах она прочла отчаяние, отречение, железную решимость — и прощание.

— Вы явились вовремя, сэр Чарльз Кэрью, — молвил он. — Еще немного, и было бы поздно. Вы найдете даму в добром здравии, хотя эти последние события, как вы могли заметить, ее и потрясли. Полагаю, она скажет вам, что я обращался с нею с уважением и сделал для нее все, что мог… Сударыня, опасность миновала. Возьмите же себя в руки и поговорите с вашим родичем и спасителем.

Его голос и осанка были полны спокойного достоинства человека, который уже ни на что не надеется и ничего не боится, а в глазах, прикованных к ней, читалось повеление.

— Поговорите со мною, кузина, скажите, что вы мне рады, — сказал сэр Чарльз, упав перед нею на колено.

По телу ее пробежала дрожь, и она оторвала взгляд от недвижного бледного и бесстрастного лица Лэндлесса и посмотрела на темнеющую реку и вечернюю звезду, безмятежно сияющую над суетным миром.

Наконец она заговорила:

— Я была далеко-далеко от этого мира, кузен, так что простите меня, если я, по-вашему, воротилась в него с некоторым запозданием. Я, конечно же, благодарю вас — сердечно благодарю — за то, что вы спасли мою жизнь, которая мне так дорога.

Она со странной улыбкой протянула ему руку, и он припал к ней губами.

— Дражайшая кузина, ваш отец находится внизу. Давайте спустимся к нему. Что же до этого… джентльмена, — продолжил он, повернувшись к Лэндлессу с улыбкой, более похожей на гримасу, — то я сожалею, что обстоятельства не позволят нам вознаградить его так, как следовало бы вознаградить хранителя (и я уверен, вполне благонадежного) столь драгоценного сокровища. Но полковник Верни сделает — как и я сам — все, что можно. Мне прискорбно видеть, что он ранен. Если он мне позволит, я пришлю ему своего камердинера, который находится внизу и отворяет кровь так искусно, как никто другой в наших трех королевствах. Пойдемте же, сударыня.

Он низко и церемонно поклонился Лэндлессу, который также отвесил ему учтивый поклон, и протянул руку Патриции. Она поглядела на Лэндлесса широко раскрытыми темными глазами, затем, повинуясь повелению в его собственном взгляде, повернулась и пошла прочь, не произнеся ни единого слова и ни разу не оглянувшись.

Краски заката на западе потухли, и россыпь звезд на небе становилась все гуще, когда Лэндлесс заметил, что рядом с ним стоит надсмотрщик Вудсон.

— Из всех арестантов, которых я перевидал на своем веку, укараулить тебя было труднее всего, — мрачно изрек он, но в его тоне прозвучало некоторое уважение к тем качествам, из-за которых человека, сидящего у его ног, было так трудно "укараулить", — но думаю, теперь тебе от нас уже не уйти. Считай, что на тебя уже надели кандалы.

Лэндлесс улыбнулся.

— На сей раз я не убегу. Но скажите, как вы оказались здесь? Ведь вас отправили обратно на плантацию.

— Ох, и досталось же мне, когда мне пришлось доложить сэру Уильяму, что ты сбежал. Но майор Кэррингтон замолвил за меня словечко, и я отделался всего лишь выговором. Затем недели три спустя, после того, как мы с помощью собак и охотников за беглыми переловили всех сбежавших негров и после того, как у мистрис Летиции каждый Божий день случалась истерика, воротились полковник и сэр Чарльз с десятью из двадцати человек, которые гребли на их лодках, когда они поплыли вверх по Паманки. Остальные пали в стычке с монаканами. Они так и не догнали рикахекриан, от тех не было ни слуху ни духу, и во всех индейских деревнях, стоящих на этой реке, их уверяли что рикахекриане там не проплывали. Так что в конце концов им пришлось поверить, что они идут по ложному следу, и они спешно воротились на плантации, чтобы набрать новых людей и отправиться вверх по Раппаханноку. Но, проплыв по Раппаханноку, они также ничего не нашли и воротились опять, чтобы подняться по Джеймсу и обыскать местность вверх по течению от водопада. На сей раз они обнаружили, что в колонии, которая прежде гудела, как потревоженный улей, все спокойно, поскольку всех зачинщиков твоего чертова заговора перевешали, а остальные стали смирными, как овцы, после того, как их заклеймили, высекли и удвоили сроки их неволи. Так что, поскольку табак был уже собран и высушен и на плантации была тишь да гладь, там остался один Хейнс, а я отправился с полковником. И майор Кэррингтон тоже. Говорят, что он у губернатора под подозрением, хотя видит Бог, он приложил немало усилий, подавляя этот бунт. Вот он и напросился помогать в поисках дочери его старого друга, и сейчас он в лесу. Тут и мастер Кэри, и мастер Пейтон (его на поиски отправила мистрис Бетти Кэррингтон), и мастер Джеклин Картер. Черт побери, половина молодых дворян колонии уговаривали полковника принять их помощь. На плантациях стало модно вызываться сунуть голову волку в пасть ради мистрис Патриции. Но пыл большинства из них охладил сэр Чарльз. "Господа, — сказал он, — хотя и говорят, что кашу маслом не испортишь, позвольте мне напомнить вам, что бедственная участь первых английских поселенцев в этом западном раю объяснялась тем, что две трети из них составляли дворяне. Так не будем же следовать их гибельному примеру"…

— Сколько моих собратьев-заговорщиков было казнено? — перебил надсмотрщика Лэндлесс.

— Все главные — имена этих главарей нам назвал Трейл. Остальных помиловали, преподав им урок, который они забудут нескоро. Мы решили не ворошить прошлое в том, что касается простых кабальных работников и рабов — кроме тех негодяев, которые той ночью в Верни-Мэнор под командованием Трейла отправились на корабль капитана Лэрамора, чтобы податься в пираты. Они добрались до лодок, и одна из них благополучно доплыла до корабля, на котором сразу же подняли черный флаг, после чего отплыли в Вест-Индию, где эта шайка, надо думать, плавает и поныне, грабя и убивая. Но во вторую лодку набилось слишком много народу, а ее кормчий был пьян, так что она перевернулась, не доплыв до фарватера. Одни из них утонули, а тех, кто выплыл, мы утром повесили. Но Трейл был в первой лодке.

— Когда вы — когда мы — отправимся вниз по реке?

— В полночь. И полковник приказал, чтобы до тех пор ты оставался здесь, среди этих скал и не попадался на глаза тем, кто находится внизу. Он придет сюда до того, как мы отплывем. А до тех пор компанию тебе составлю я. — С этими словами надсмотрщик достал кисет и трубку, набил последнюю табаком и, прислонившись молча к валуну, с довольным видом закурил.

Лэндлесс тоже сидел в молчании, прислонившись затылком к валуну и подняв глаза, смотрел на разгорающиеся звезды. Когда ночной ветер, печально обдувающий голый холм и венчающие его утесы, касался лба Годфри, он чувствовал в этом прикосновении дыхание зимы. Вместе с ветром до него доносились звуки леса — шуршание палых листьев, потрескивание веток, журчание реки в тростниках, хлопание крыльев и крики ночных птиц — все те тихие и неясные слагаемые песни земли, которые стали для него такими же привычными и родными, как колыбельные, слышанные им в пору его детства. Под ним у подножия холма на поляне среди величественных сосен был разведен большой костер, светящийся красным светом и бросающий блики на гладкую коричневую землю. Вокруг него сидело и ходило множество людей, и до его слуха доносились их смех, шутки, ругательства и обрывки песен. Он не прислушивался к ним — он был выше их мира — а со стороны другого, меньшего костра, горящего в некотором отдалении от первого, не доносился ни единый звук. И из-за толстых и густо растущих деревьев Годфри мог видеть только исходящий от него свет.

Надсмотрщик выбил из своей трубки пепел и заткнул ее за пояс.

— Хозяин, — коротко бросил он, встав на ноги, когда по склону на скалистое плато под утесами поднялись три закутанные в плащи фигуры, за которыми шел негр, несущий факел. Выйдя им навстречу, он взял у Регулуса факел и подпалил сухую лишенную листьев лиану, густо опутавшую утесы. Она вспыхнула, и в озарившем валуны свете пламени, похожем на низвергающийся с утесов огненный водопад, те, кто пришел, молча смотрели на Лэндлесса, а он на них.

Первым заговорил полковник Верни.

— Мне жаль видеть, что вы ранены, — мрачно молвил он.

— Благодарю вас, сэр, — это пустяки.

Полковник дважды прошелся по плато, затем воротился туда, где сидел его пленник.

— Моя дочь рассказала мне все, — с хрипотцой в голосе сказал он. — Как вы и саскуэханнок искали ее и нашли, как вы не раз храбро сражались, защищая ее, как вы после гибели этого индейца оберегали ее, идя через лес, как вы вели себя с нею уважительно, ни разу не оскорбив ее ни словом, ни делом, ни помышлением. Моя дочь очень дорога мне — дороже жизни, и меня нельзя обвинить в неблагодарности. Я сердечно благодарю вас.

— Мистрис Патриция Верни дорога и мне, — добавил сэр Чарльз, выйдя вперед и встав рядом со своим родичем. — Я тоже благодарю человека, который возвратил ее друзьям — и ее возлюбленному.

— А я всем сердцем хотел бы спасти храбреца, которому мы стольким обязаны, — сказал третий человек в плаще. — Ей-богу, если бы я был губернатором Виргинии…

— Вы бы ничего не смогли сделать, Кэррингтон, — раздраженно перебил его полковник. — Этот человек — уголовный преступник, так что это вышло бы за все рамки! Уголовный преступник, да еще и предводитель заговора кромвелианцев! Его вряд ли смог бы помиловать даже сам король! А если бы даже и помиловал, как вы думаете, как долго стены джеймстаунской тюрьмы смогли бы защищать его от черни — и от повешения на ближайшем дереве? Нет, нет, Уильям Беркли всего лишь исполняет свой долг. И все же — все же…

Он снова начал ходить между валунами, хмурясь и дергая локоны своего пышного парика.

— Вы храбрый человек, — с жаром сказал он, остановившись перед Лэндлессом, — и я всей душой хотел бы вас спасти. Я бы с радостью забыл прошлое, освободил вас, помог бы вам, насколько это возможно — но я не могу. У меня связаны руки, и это невозможно — вы должны и сами понимать, что это невозможно.

— Никто не понимает этого лучше, чем я, — спокойно ответил Лэндлесс. — Но я все равно признателен вам за желание спасти меня.

— Если бы я увез вас с собой, — продолжал полковник, опять начав ходить взад и вперед, — это значило бы для вас верную смерть. И альтернатива этому только одна — оставить вас здесь, в этой глуши. О вашем нахождении здесь известно лишь тем, на чье молчание я моту положиться. Они будут держать язык за зубами, и никто ничего не узнает. И Виргиния будет закрыта для вас навсегда, а до голландцев или до Новой Англии отсюда многие и многие сотни миль. Более того, ваше описание было отправлено властям всех колоний. К тому же вы ранены, и скоро придет зима. Возможно, то, что я вам предлагаю — это всего лишь выбор между одной смертью и другой. Как бы я хотел, чтобы существовал еще какой-то выход — но его нет! Вы должны сделать выбор.

В последовавшем за этими словами гробовом молчании полковник подошел к главному землемеру, и они с глубокомысленным видом уставились на пленника. Свет от пламени, пожирающего наполовину уже сгоревшие лианы, начинал тускнеть, и надсмотрщик сделал знак Регулусу собрать и поджечь валяющийся на земле хворост. Негр повиновался и встал за небольшим костром и подымающимися от него клубами дыма, похожий на джинна из сказки "Тысячи и одной ночи".

Сэр Чарльз, оставшийся стоять в середине окруженного валунами редута, мгновение поколебался, затем с обычной своей томной грацией подошел к Лэндлессу, который сидел, прислонившись к валуну и, заслонив глаза рукой, смотрел в землю.

— Что бы вы ни выбрали — Сциллу или Харибду, — сказал баронет самым любезным своим тоном, — вероятно, более нам с вами уже не доведется говорить. Между нами происходили вещи, о коих я в свете последующих событий не могу не сожалеть. Вы оказали мне неоценимую услугу, к тому же я узнал, что в ночь штурма дома полковника вы спасли мне жизнь. Я приношу вам мои извинения, сэр, за все те обиды, которые я мог причинить вам словом или делом. — И он с самой своей учтивой улыбкой протянул Лэндлессу руку.

— Тому, кто умирает, полагается быть снисходительным к миру, который он должен покинуть, — промолвил Лэндлесс не без холодности, но также с улыбкой на устах. — И потому я делаю сейчас то, о чем никогда не помышлял. — Его пальцы коснулись пальцев придворного.

Сэр Чарльз смотрел на него с любопытством.

— Из вас вышел хороший враг, — непринужденно заметил он. — Если бы нам не было предопределено ненавидеть друг друга, я мог бы пожелать иметь вас в числе своих друзей. Полагаю, вы решили остаться в лесу?

— Да, — ответил Лэндлесс, не отрывая глаз от света на поляне у подножия холма. — Я выбираю более легкий путь.

— Более легкий для всех, кого это касается, — со странной интонацией добавил сэр Чарльз.

Лэндлесс пристально поглядел на него, но по непроницаемым лицу и улыбке придворного нельзя было ничего прочесть.

— Более легкий для меня, единственного, кого это может коснуться, — жестко сказал он.

Он встал на ноги, держась за валун, и повернулся к полковнику и главному землемеру.

— Я решил, полковник Верни, — молвил он. — Я останусь здесь, если вам будет угодно.

— У вас будет все, что мы можем вам оставить, — с жаром ответил полковник. — Много боеприпасов, еда, одеяла, топор — видит Бог, я мало что могу для вас сделать, но эту малость я делаю от всей души.

— Я еще раз благодарю вас, — устало сказал Лэндлесс.

Сэр Чарльз уловил его интонацию.

— Вам требуется отдых, — учтиво заметил он, — и теперь, когда этот вопрос улажен, мы не станем вам более докучать — ибо в том нет нужды, и вы, надо полагать, и сами этого не хотите. Господа, вы не находите, что нам лучше спуститься?

— Да, — отвечал полковник. — Мы сделали все, что могли. — Затем обратился к Лэндлессу. — Когда взойдет луна, мы отправимся вниз по реке — и вы никогда нас более не увидите. Я сказал вам со всей откровенностью, что в мире, в который мы возвращаемся, для вас нет надежды. И полагаю, ее для вас нет и здесь. Но думали ли вы о том, какая участь ждет вас в этой глуши? Это смерть, верная смерть в зимнем лесу.

— Да, я об этом думал, — сказал Лэндлесс.

— Я желаю всей душой, чтобы произошло какое-то чудо, которое могло бы вас спасти!

— Это пагубное желание, — с улыбкою молвил Лэндлесс, — однако ему вряд ли суждено сбыться.

— Я не боюсь, — с чем-то похожим на стон воскликнул полковник, — и желаю этого, несмотря ни на что. Вот вам моя рука и вместе с нею моя искренняя благодарность за то, что вы сделали для моей дочери. И я хочу, чтобы вы поверили — ваша участь глубоко печалит меня, и я бы спас вас, если бы мог.

— Я вам верю, — просто ответил Лэндлесс.

Полковник крепко пожал его руку, затем резко отвернулся и, сделав знак надсмотрщику следовать за ним, быстро вышел из круга валунов.

Сэр Чарльз приподнял свою шляпу с плюмажем.

— Мы были врагами, — сказал он, — но наша распря окончена — и мы, в конце концов, оба англичане. Надеюсь, мы не держим друг на друга зла.

— Я не держу, — отвечал Лэндлесс.

Сэр Чарльз, не отрывая глаз от бледного и спокойного лица своего собеседника, вышел через проем между валунами, и его место занял главный землемер.

— Я бы вас спас, будь это в моих силах, — тихо проговорил он, и в его голосе прозвучало смущение. — Я склоняю голову перед храбрым человеком и достойным дворянином. — Сказав это, он тоже пошел прочь.

На поляне внизу движение, смех и песни постепенно затихли, и дворяне, трапперы, проводники-индейцы и кабальные работники, составляющие поисковый отряд, один за другим улеглись на землю вокруг пылающих костров, чтобы немного отдохнуть перед восходом луны и долгим плаванием вниз по реке.

Среди валунов, высоко над пламенем костров и журчанием далекой реки, царило безмолвие — безмолвие звезд, мороза с инеем и голых утесов. В северном небе сиял неяркий свет, и время от времени падал метеор. Человек, наблюдающий за его полетом по звездному небу, ощущал себя таким же далеким от мира земных огней, светящихся в лесу у его ног. Он уже предчувствовал то одиночество, которое окружит его завтра и послезавтра, и на следующий день, предчувствовал медленное течение дней в оголяющемся лесу и безысходность сменяющих их ночей — и его охватило лихорадочное желание ускорить приход этих времен. Он желал услышать плеск весел на темной реке, увидеть восход луны, которая будет сиять над ним, когда он останется совсем один в этой крепости, из которой ему, скорее всего, уже никогда не уйти.

Донесшийся до его слуха звук осторожных шагов прервал его болезненную фантазию и вернул его в настоящее. Приподнявшись на локте и вглядевшись в темноту, он различил две приближающиеся к нему фигуры: одна была высокой и крупной, другая тонкой и стройной. Тот, кто был крупнее, мужчина, остановился, сел на плоский валун на краю плато и повернулся к кострам, горящим внизу, а женщина продолжала торопливо идти. Мгновение — и Лэндлесс, встав на колени, обнял ее и прижался головой к ее груди.

— Я думал, что больше никогда тебя не увижу, — молвил он наконец.

— Я заставила Регулуса привести меня сюда, — ответила она. — Остальные не знают — они думают, что я сплю.

Она говорила тихо и монотонно, и рука, которую она положила на его лоб, была холодна, как мрамор.

— Мне кажется, сердце мое умерло, — сказала она. — Как бы мне хотелось, чтобы умерло и мое тело.

Он притянул ее к себе и покрыл ее лицо и руки поцелуями.

— Любовь моя, госпожа моего сердца, — шепнул он. — Моя белая роза, моя лесная голубка!

Она прижалась к нему, дрожа.

— Там, внизу, я сходила с ума, — прошептала она. — Но теперь — теперь мне кажется, что я могу плакать. — Он почувствовал на своем лице ее слезы, но в следующее мгновение она снова овладела собой. — Ты помнишь ту замерзшую птичку, которую мы на днях нашли в лесу? — спросила она. — Прежде она была весела, свободна и беззаботна, однако у нее больше не было сил двигать крыльями, когда я взяла ее в ладони и попыталась согреть — но так и не смогла. Я похожа на ту птичку. Мир так сер, так холоден, и мое сердце — оно не согреется никогда.

— Да утешит тебя Бог, — с трудом проговорил он.

— Они сказали мне, что, когда взойдет луна, мы оставим это место — и тебя. По их словам, это все, что они могут для тебя сделать — оставить тебя здесь. Все! О, Боже!

— Они сделали, что могли, — подтвердил он. — Я это признаю. Признай и ты, любимая.

Она в отчаянии посмотрела на него.

— Я молчала, — промолвила она, сцепив руки и прижав их к груди. — Я им не сказала. Я подчинилась тому, что прочла в твоих глазах. Но правильно ли это? О, душа моя, позволь мне сказать.

Он отвел ее руки от ее груди и положил их на свою собственную.

— Нет, — с улыбкою сказал он. — Я не позволю тебе этого сделать, потому что слишком сильно люблю тебя.

В лесу за рекой послышался вой волков, затем стало тихо, как в могиле, и наконец до их слуха долетел шепот высокой сухой травы и облетевших лиан, и холодный ветер поднял волосы с их лбов. Этот шепот перерос в гул, долгий и низкий, похожий на шум далекого водопада или прибоя на дальнем берету — то был голос ветра в мире деревьев. По темно-синему небу пролетела еще одна падающая звезда, оставив на нем потухающий белый огненный след. Из леса опять донесся вой волков. В лагере у подножия холма началось движение, и Ретулус, сидящий на валуне, предостерегающе поднял руку.

— Ты должна идти, — молвил Лэндлесс. — С твоей стороны было безумием прийти сюда. Смотри, на востоке уже разгорается свет.

С тихим безутешным стоном она начала ломать руки, которые он отпустил. Он поцеловал ее в лоб, глаза и тубы.

— Прощай, жизнь моя, любовь моя, сердце мое. Мы с тобою были счастливы один час. Прощай!

— Я буду храброй, — ответила она. — Я проживу свою жизнь до конца. Буду молиться Богу. И, Годфри, я останусь верна тебе навсегда. Я никогда более тебя не увижу, мой родной, никогда ничего о тебе не услышу, и до конца дней своих не узнаю, живешь ли ты еще в этом мире или давным-давно ждешь меня там, за этими звездами. Если она — если смерть — придет к тебе скоро, жди меня там, душа моя, жди спокойно, ибо я приду к тебе, Годфри, — я приду к тебе такой же, какова я теперь.

Он прижался лицом к ее рукам.

Ветер усилился, и шум прибоя превратился в шум бурунов. На востоке бледный свет стал ярче. Регулус встал и сделал Патриции знак идти за ним.

— Сейчас взойдет луна, — сказала Патриция. — Когда-то я ждала ее восхода в страхе, с гордостью и гневом в сердце моем. Тогда, думая о тебе, я ненавидела тебя. Сейчас мне странно об этом думать. Поцелуй меня на прощание.

— Я тоже буду сильным, — ответил он. — И положусь на волю Божью. Прощай до того дня, когда Он позволит нам свидеться вновь, невеста моя!

Встав на ноги, он обнял ее, поцеловал в губы и отстранил от себя. Мгновение она стояла, как статуя, затем, подняв голову и сцепив руки перед грудью, повернулась и медленно, но не оглядываясь, покинула круг валунов. Через проем между ними он увидел, как раб приблизился к ней и она сделала ему знак следовать за ней. Еще одно мгновение — и обе их темные фигуры скрылись за выступом холма.

Ветер дул все сильнее и сильнее, и голос леса становился все громче. Внизу слышались плеск реки в тростниках, глухой треск трущихся друг о друга веток, звуки падения листьев и желудей, громкие вздохи сосен, крики сов, вопли пум, вой волков, а наверху раскинулся шатер небес с мириадами тускнеющих звезд. На востоке распространялось свечение, затем там, над холмами, показался серебряный край диска луны, похожий на белый гребень огромной волны; медленно и спокойно на небе поднималось великолепное бледное сияние, разливаясь над печальной землей, вся страсть, боль, труды и распри которой, казалось, ушли в небытие.

Из-под темного берега на середину широкого залитого лунным светом потока быстро выплыло длинное каноэ, за ним последовало второе, третье, затем они повернули и понеслись по этой длинной дороге, покрытой сверкающей рябью.

В последней и наименьшей из трех лодок со своего места на корме поднялся мужчина и, обратив взор на выбеленные луной утесы, учтивым жестом приподнял свою шляпу с плюмажем, затем наклонился над тонкой фигуркой, закутанной в плащ с капюшоном, и заговорил. Гребцами на этом каноэ были негры, и, гребя, они пели. То был дикий напев, одновременно неистовый и заунывный — и созвучный тому пустынному краю, который они покидали.

Темные линии каноэ на серебряном потоке превратились всего лишь в черные точки, скорбные звуки песни становились все тише, тише. Какое-то время ее отголоски еще разносились среди окрестных холмов и высоких серых утесов, но мало-помалу они замолкли навсегда.

Библиография художественных произведений (книжные издания)

"Пленники надежды" (Prisoners of Hope / The Old Dominion, 1898)

"Пока смерть не разлучит нас" (To Have and to Hold / By Order of the Company, 1900)

"Одри" (Audrey, 1902)

"Сэр Мортимер" (Sir Mortimer, 1904)

"Богиня Разума" (The Goddess of Reason, 1907)

"Льюис Рэнд" (Lewis Rand, 1908)

"Под барабанную дробь" (The Long Roll, 1911)

"Прекратить огонь" (Cease Firing, 1912)

"Агарь" (Hagar, 1913)

"Ведьма" (The Witch, 1914)

"Приключения Гарена" (The Fortunes of Garin, 1915)

"Странники" (The Wanderers, 1917)

"Враги" (Foes, 1918)

"Майкл Форт" (Michael Forth, 1919)

"Долина сладких трав" (Sweet Rocket, 1920)

"Аббатство Силвер Кросс" (Silver Cross, 1922)

Библиография

"1492: Адмирал моря-океана" (1492: Admiral of the Ocean-Sea, 1922)

"Кроатан" (Croatan, 1923)

"Невольничий корабль" (The Slave Ship, 1924)

"Великая долина" (The Great Valley, 1926)

"Изгнанник" (The Exile, 1927)

"Оленья куртка" (Hunting Shirt, 1932)

"Мисс Делиция Аллен" (Miss Delicia Allen, 1933)

"Друри Рэнделл" (Drury Randall, 1935)

"Рассказы Мэри Джонстон" (The Collected Short Stories of Mary Johnston, Edited by Annie Woodbridge and Hensley C. Woodbridge, 1982)

Литературно-художественное издание

Выпускающий редактор В.Ф. Матюгценко

Корректор О.Ю. Ашмарина

Верстка И.В. Хренов

Художественное оформление и дизайн обложки Е.Л. Забелина

ООО "Издательство "Вече"

Адрес фактического местонахождения: 127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1.

Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Почтовый адрес: 129337, г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес: 129110, г. Москва, пер. Банный, дом 6, помещение 3, комната 1/1

E-mail: veche@veche.ru http://www.veche.ru

Подписано в печать 01.04.2022. Формат 84 х 108¹/₃₂. Гарнитура "Georgia". Печать офсетная. Бумага офсетная.

Печ. л. 14. Тираж 2000 экз. Заказ № 1014.

Отпечатано в Обществе с ограниченной ответственностью "Рыбинский Дом печати" 152901, г. Рыбинск, ул. Чкалова, 8. e-mail: printmg@r-d-p.ru р-д-п. рф

Карл II (1630–1685) — король Англии и Шотландии, сын Карла Первого, казненного в 1649 году в ходе Английской буржуазной революции, руководимой Оливером Кромвелем. Получил трон в результате реставрации монархии в 1660 году. Ввел в стране режим политической реакции, контрреволюционного террора и религиозных преследований. Внешнюю политику подчинил интересам Франции. — Здесь и далее примеч. переводчика.

Круглоголовые — прозвище сторонников парламента в период буржуазной революции и гражданской войны, в Англии (1642–1651). Зкго название происходит от их короткой стрижки.

Эдмунд Уоллер (1606–1687) — английский поэт и политический деятель, несколько раз избиравшийся в парламент в 1624–1679 годах и после Реставрации близкий к королевскому двору.

Питер Лели (1618–1680) — английский живописец голландского происхождения, ведущий портретист XVII века.

Известное шекспировское выражение. Уильям Шекспир "Жизнь и смерть короля Джона", акт IV, сцена 2 (пер. А. Дружинина).

Сервенты, или законтрактованные слуги — переселенцы из Европы (как правило, неимущие), которые подписывали трудовой кабальный договор без оплаты на срок своей службы.

Ньюгейт — главная тюрьма Лондона с 1188 по 1902 г.

Терпсихора — муза танца в древнегреческой мифологии.

Мистрис (Mistress) — госпожа (англ.). Это слово использовалось перед именами или фамилиями как замужних женщин, так и незамужних, пока в ХVIII веке не было заменено на "мисс" для незамужних женщин и "миссис" для замужних.

Брайдуэлл — работный дом и тюрьма в Лондоне в 1556–1855 годах.

Мастер (master) — господин (англ.). В ХVIII веке это слово было постепенно заменено словом "мистер".

Героико-пародийная поэма английского поэта-сатирика эпохи Реставрации Сэмюэля Батлера (1613–1680), в которой высмеивались круглоголовые, пуритане и пресвитерианцы. Пользовалась большой популярностью у современников.

Майкл Дрейтон (1563–1631) — английский поэт, получивший известность в елизаветинскую эпоху.

Старый Нолл — прозвище Оливера Кромвеля (1599–1658), лорда протектора Английской республики. (Нолл — уменьшительное от Оливер.)

Франсиско Писарро-и-Гонсалес (1471 или 1476–1541) — испанский конкистадор, завоеватель империи инков, занимавшей территории нынешних Перу, Боливии и Эквадора, а также частично Аргентины, Колумбии и Чили.

Так в то время называли Тихий океан.

Крайние протестантские секты.

Железнобокие — прозвище, данное роялистами кавалерии армии парламента в гражданской войне в Англии.

Куранта — старинный французский танец.

Уильям Шекспир "Генрих IV", часть 2, акт III, сцена 2 (пер. Вл. Морица и М. А. Кузмина).

Закон Божий (лат.).

"Артамен, или Великий Кир" (1649–1653) — популярный историкогалантный роман Мадлен де Скюдери, считается самым пространным произведением в истории французской литературы, оригинальное издание включало 13 095 страниц.

Переложение четвертой и десятой заповедей Божьих.

Уильям Шекспир "Венецианский купец", акт 1, сцена 3 (пер. Т. Щепкиной-Куперник).

Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, перевод песен и стихов Е.С. Татищевой.

Первая буква английского слова "Runaway" — "беглец".

Книга пророка Софонии, 2:12.

Книга пророка Осии, 7:11.

Прелатисты — сторонники англиканской церкви, управляемой епископами или прелатами.

Книга пророка Исаии, 3:16.

Книга пророка Софонии, 2:9.

Битва при Вустере (з сентября 1651 года) — решающее сражение гражданской войны между армией парламента во главе с Оливером Кромвелем и армией роялистов во главе с Карлом II. После этой битвы Кромвель захватил Шотландию.

Деяния апостолов, 8:23.

Иеровоам — библейский царь Северного Израильского царства, который увлек народ в грех — поклонение идолам, золотым тельцам.

Книга пророка Осии, 13:15.

Книга пророка Михея, 7:17.

Книга пророка Исаии, 33:12.

Евангелие от Луки, 16:9.

Книга пророка Даниила, 3:19.

Книга пророка Исаии, 30:14.

Астрея — в древнегреческой мифологии дочь Зевса и Фемиды, богиня справедливости и сестра Стыдливости, обитавшая среди счастливых людей Золотого века.

Цитата из "Гамлета" Уильяма Шекспира (пер. Б. Пастернака).

Впоследствии Новый Амстердам был захвачен англичанами и переименован в Нью-Йорк.

6 декабря 1648 года в ходе Английской буржуазной революции войска под командованием полковника Томаса Прайда захватили парламент и выдворили из палаты общин всех сторонников сохранения монархии. Это событие вошло в историю как "Прайдова чистка" парламента.

Презрительное прозвище римско-католической церкви, данное ей протестантами.

Псалом 25:5.

Евангелие от Матфея, 8:12.

Упорен и верен (лат.).

"К Лукаете, уходя на войну", стихотворение английского поэта Ричарда Лавлейса (1618–1657).

Европа — в древнегреческой мифологии дочь финикийского царя. Однажды, когда она гуляла с подругами на берегу моря, Зевс, влюбившийся в нее, похитил ее, превратившись в быка, и на своей спине по морю увез на остров Крит.

Атрибуты древнегреческой богини луны и охоты и женского целомудрия Артемиды.

Распространенное имя пастуха в древнегреческих и латинских пасторальных стихах.

Дети, дразнившие ветхозаветного пророка Елисея, были разорваны вышедшими из леса медведицами. (4 Цар. 2:23,24).

Книга Чисел, 6:25.

Военно-политический и религиозный — т. е. направленный на утверждение пресвитерианства договор между Шотландией и английским парламентом, заключенный в 1643 году в период Английской революции.

Ричард Уиттингтон — средневековый английский купец, трижды становившийся лорд-мэром Лондона и ставший персонажем распространившихся в семнадцатом веке легенд о бедном мальчике, который, благодаря своему коту, разбогател и стал лорд-мэром Лондона.

2-я Книга Царств, 14:25.

2 Книга Царств, 3:27.

Так по-испански называют апостола Иакова, святого покровителя Испании.

Божество, которому поклонялись ирокезы.

Цитата из монолога Гамлета "Быть или не быть" из трагедии Уильяма Шекспира "Гамлет" (пер. Б. Пастернака).

Цитата из леди Макбет, науськивающей мужа на захват трона в трагедии "Макбет" Уильяма Шекспира: "Ты смел, а как дошло до дела — слаб. Так совместимо ль жаждать высшей власти и собственную трусость сознавать? "И хочется и колется", как кошка в пословице" (пер. Б. Пастернака). Русский аналог пословицы "Хочется рыбку съесть, да не хочется в воду лезть".

Трагикомедия Джона Драйдена (1631–1700), известного английского поэта, драматурга и баснописца, представителя классицизма.

Одно из названий древнегреческих Эриний.

Книга Исаии, 40:12.

Святой покровитель Англии.

Евангелие от Иоанна, 14:27.

Захария, 9:7.

Псалом 34:8.

Псалом 34:6.

Захария, 2:9.

Откровение Иоанна Богослова, 3:15.

Евангелие от Луки, 9:62.

Сорт прочного коленкора или полотна.

Произведения, написанные авторами-пуританами, сторонниками власти парламента и противниками англиканской церкви и короля.

Джон Мильтон (1608–1674) — великий английский поэт и мыслитель, а также политический деятель, имевший республиканские убеждения.

"Иконоборец" (древнегреч.) — книга Джона Мильтона, опубликованная в октябре 1649 году, в которой он оправдывает казнь Карла I, состоявшуюся в январе 1649 года.

Раскольники, отделившиеся от англиканской церкви, нонконформисты.

Средневековое европейское название этилового спирта, полученного путем дистилляции вина в перегонном кубе.

Генриетта Мария Французская — дочь французского короля Генриха IV, жена короля Англии, Шотландии и Ирландии Карла I и мать королей Карла II и Якова П.

Две из многочисленных фавориток Карла П.

Прогулки вдоль центрального нефа собора Святого Павла в Лондоне в поисках самых свежих новостей и сплетен.

Одна из фавориток Людовика XIV, племянница кардинала Мазарини.

Цитата из монолога Жака "Весь мир — театр" в комедии Шекспира "Как вам это понравится".

Псалом 15:6.

Захария, 2:9.

Псалом 67:24.

Псалом 62:11.

Псалом 67:3.

Псалом 2:4.

Евангелие от Матфея, 6:34.

Евангелие от Матфея, 18:7.

Евангелие от Марка, 9:44.

Захария, 9:12.

Слова из Библии, Екклесиаст н:1 — "Отпускай хлеб свой по водам" — перен. Делай добро бескорыстно, не ожидая вознаграждения.

Лорелея — по немецким сказаниям, рейнская фея, заманивающая рыбаков и корабельщиков к своей скале, чтобы они разбивались об нее.

Лета — река подземного царства мертвых в греческой мифологии. Души мертвых пили из нее воду и забывали свое прошлое.

Псалом 4:9.

Джон Мильтон "П penseroso" (пер. Ю. Корнеева).