Книга сказок этого автора была подарена на Рождество в 1911 году цесаревичу Алексею, родителями: императором Николаем II и его супругой Александрой Федоровной. Царственная чета сочла сборник сказок наиболее полезной книгой для будущего наследника престола.
Написал и иллюстрировал её Николай Николаевич Каразин. График и акварелист, он был одним из самых востребованных иллюстраторов своего времени.
В книге собраны лучшие сказки Николая Каразина, издание выходит впервые с 1911 года.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
V 1.0 by prussol
© Каразин Н.Н., 2022
© ООО «Издательство Родина», 2022
Николай Николаевич Каразин – популярнейший человек своего времени. Один из лучших в России рисовальщиков, самобытный, неподражаемый художник, один из учредителей Общества русских акварелистов, академик живописи, талантливый писатель, путешественник, первый в России военный корреспондент-иллюстратор, первый иллюстратор Ф.М. Достоевского, создатель первых отечественных художественных открыток, неутомимый общественный деятель. И.Е. Репин называл его в числе «запевал» русской художественной интеллигенции. О его творчестве, где все было «запечатлено вкусом, талантом, ярким колоритом, любовью к Родине», писал молодой И. Грабарь. «Русским Густавом Доре» нарекли его современники-критики. Его любил и почитал наш знаменитый баталист Митрофан Греков.
Слова «первый», «в числе первых» или «один из первых» на каждом шагу встречаются в творческой биографии Н.Н. Каразина.
В 70‑х годах прошлого столетия в России появилась целая плеяда писателей, специализировавшихся
Родился Н.Н. Каразин в ноябре 1842 года в слободе Ново-Борисоглебской, Богодуховского уезда, Харьковской губернии. Родился в тот самый день, когда на юге России, в городе Николаеве, умер его знаменитый дед – Василий Назарович Каразин – передовой общественный и государственный деятель конца XVIII – первой половины XIX вв., учредитель в России министерства народного просвещения, многогранный ученый и изобретатель, основатель украинского филотехнического общества, Харьковского университета – первого на Украине и второго в России, друг А.Н. Радищева и В.А. Жуковского.
Многие черты характера своего неугомонного деда унаследовал и Н.Н. Каразин, Детские годы он провел в имении бабушки – в селе Анашкино Звенигородского уезда Московской губернии. Отец его – отставной штабс-ротмистр – занимал должность участкового мирового судьи. Мать всячески поощряла проявлявшееся в сыне с ранних лет незаурядное художественное дарование.
В 10 лет Николенька Каразин был определён на учёбу во 2‑й Московский кадетский корпус, из которого в 1862 году был выпущен в офицеры в Казанский драгунский полк. С полком Каразин участвовал в усмирении Польского мятежа 1863–1864 годов[1] и за отличие в делах близ Порицка и у Волчьего поста был награждён орденом св. Анны 4‑й степени с надписью «За храбрость».
Но военная карьера не привлекла Николая Каразина. В 1865 году он выходит в отставку и подает прошение о зачислении его в императорскую Академию художеств в Петербурге. 6 октября 1865 года был принят в число вольноприходящих учеников академии.
Проучившись всего год под руководством известного баталиста Б.П. Виллевальде, Н.Н. Каразин после конфликта с ректоратом академии был исключен из нее. Впоследствии он часто рассказывал об этом эпизоде.
«Да очень просто, в двадцать четыре часа исключили, и все ангелы виноваты. На курсе задали нам тему: “Посещение Авраама тремя ангелами”. Я ангелов изобразил как странников, сидящих у стола и беседующих с Авраамом. Жюри мне на рисунке и написало: “Почему вы лишили ангелов подобающего им украшения? ” Меня спрашивают, я и отвечаю, – разводил руками Каразин, – взял на рисунке да и написал: “Потому, что считаю Авраама догадливее академиков: увидел бы он ангелов с крыльями и тотчас догадался бы, кто они такие” – вот и исключили, в двадцать четыре часа исключили из Академии»[2].
Расставшись с Академией художеств, Каразин вновь определяется в армию и отправляется в далекий Туркестан.
Как раз в это время началась очередная активная фаза присоединения Средней Азии к России. После взятия Ташкента и преобразования Туркестанской области в генерал-губернаторство[3] боевые действия между Россией и Бухарским эмиратом разгорелись с новой силой. В самый разгар этих событий попал в Туркестан Николай Каразин.
Определенный вновь на службу поручиком в 5‑й Туркестанский линейный батальон, Каразин получил под командование роту и отличился в боях при аулах Ухум и Хаят, при штурме Чапанатинских высот под Самаркандом[4], под Ургутом и при Кара-Тюбе[5].
За эти дела Каразин получил орден св. Владимира 4‑й степени с мечами и бантом, чин штабс-капитана и денежную награду.
Но особое мужество он проявил в бою на Зерабулакских высотах[6], где, во главе своего полубатальона, по приказу генерала Абрамова, повел наступление и стремительными атаками задержал главные силы бухарцев. В этом упорном и трудном бою Каразину пришлось участвовать в рукопашной схватке, во время которой ударом приклада у него была сломана сабля. Когда, по окончании боя, генерал Кауфман увидел у Каразина в руке только один эфес от сабли, то сказал ему:
Его друзьями по Туркестану были художник В.В. Верещагин, герои русско-турецкой войны 1877–1878 годов, национальные герои Болгарии.
Русским географическим обществом была составлена и передана в действующие войска специальная инструкция по организации научной работы в крае. В эту инструкцию были, кроме вопросов географических, этнографических и т. п., включены и вопросы изучения культурного наследия Востока, отыскания и сохранения древних рукописей и трудов великих мыслителей Средней Азии. Во многих научных мероприятиях этих лет принимал деятельное участие и Каразин. Он много путешествовал, делал зарисовки, участвовал в топографических съемках по всему Семиречью.
Николай Каразин бывал в Верном (с 1921 года – Алма-Ата), посещал все его окрестности, проводил целые годы в диких, мало еще известных горах, окружающих озеро Иссык-Куль…
В 1870 году, почувствовав ухудшение здоровья после нескольких ранений, одно из которых затронуло легкие, Каразин вышел в отставку в чине штабс-капитана и поселился в Петербурге. Вместе с боевыми наградами привез он в столицу множество рисунков, записок, впечатлений – богатый материал, послуживший основой всей его дальнейшей творческой деятельности.
Н.Н. Каразин впервые выступил как художник и писатель в 1871 году.
Его первые работы появились почти одновременно: в конце 1871 года в журналах «Всемирная иллюстрация» и «Нива», где были помещены его первые рисунки, и в сентябрьской книжке «Дела» за 1872 год, где он выступил в качестве литератора, были помещены первые двенадцать глав романа «На далеких окраинах».
Рисунки Н.Н. Каразина сразу привлекли к себе внимание публики. Да это и не удивительно. Не было, наверное, такого уголка в России, где не выписывали бы «Ниву». И вот на ее страницах – среди амуров, психей, детских головок, цветов и эротических сценок – появились вдруг эффектные и необычные по сюжету и названиям картинки. Они поначалу как-то даже не вязались с тихим патриархальным укладом журнала. «Охота на тигра», «Защита Самаркандской цитадели», «Защитники Зеравшанских гор», «Лазаретный верблюд», «Катастрофа на Кастекском перевале» – эти первые рисунки, не всегда еще достаточно квалифицированно выполненные, все же сразу сделали имя их автора известным. День ото дня совершенствовалось мастерство художника, вырабатывался его стиль, который позднее назовут «каразинским». В это же самое время во «Всемирной иллюстрации» он помещает, целую серию рисунков, многие из которых живо перекликаются по своим мотивам и идейной направленности с работами В.В. Верещагина. Эти рисунки, объединенные общим названием «Туркестанские виды и типы», прекрасно показывают повседневную жизнь и быт Русского Туркестана.
Например, «Караван плотничьей артели в степи, направляющейся в Ташкент» – название рисунка говорит само за себя. Гонимые нуждой и надеждой, из глубины России потянулись на Восток переселенцы попытать счастья в незнакомой стороне. Или небольшой рисунок «Казнь преступников в Бухаре». Нравы Средней Азии на взгляд художника отличались излишней простотой и суровостью, жесткость законов шариата и привычка к повседневной смерти казались ему дикими. «
Жестокие последствия Зерабулакского сражения изобразил художник на рисунке «Колодцы Кара-Куду после Зарабулакского сражения». Несколько дней по безводной пустыне пробирались к ним измученные жаждой, бежавшие с поля боя воины эмира Музаффара. Вот и колодцы, но на дне их ничего нет, «кроме клейкой, зеленовато-черной густой грязи». Сжатые кулаки подняты к небу не с молитвой, но с проклятием.
Эти ранние рисунки Каразина явились первой – и довольно успешной – пробой сил на поприще иллюстратора и художника.
И все же в начальный период своей деятельности Николай Каразин был более известен как писатель. Он сразу же сумел приобрести себе на этом поприще известность: у него появился обширный круг читателей. В первые же годы своей литературной деятельности он сумел выделиться из множества беллетристов, обнаружив индивидуальность в такой мере, что его произведения легко узнавались читателем.
Современники говорили: Н.Н. Каразин
Не случайно X том «Живописной России», посвященный Средней Азии (издан в 1885 году), почти полностью иллюстрирован Каразиным. Его рисунки прекрасно дополняют содержание книги.
Его романы, повести, рассказы не были банальными или тенденциозными – это предопределило их успех.
Характеры его героев не примитивны, но отличаются некоторой односложностью. Определяющими в них являются лишь те черты, которые в данной натуре проявляются особенно ярко, бросаясь в глаза, заслоняя все остальное. В этой односложности внутреннего мира героев – слабая сторона его беллетристики. Зато зарисовки его отличаются наблюдательностью, реалистичны, живописны и документальны. Он живо передавал пером и карандашом наиболее характерные черты окружающей действительности.
Среди лучших и наиболее известных литературных работ Николая Каразина можно отметить романы «На далеких окраинах», «Погоня за наживой», «Двуногий волк», «С севера на юг», «Наль», повести «В камышах», «Актомак», сборники очерков и рассказав «В огне», «У костра», «Недавнее былое», «В песках», замечательные сказки для детей. Многие из своих литературных произведений Каразин сам иллюстрировал.
Лишь в 70‑х годах прошлого столетия началось ее систематическое исследование. В начале 1874 года Русское географическое общество организовало специальную комиссию для разработки программы исследования района дельты Амударьи. Было получено разрешение на снаряжение Амударьинской научной экспедиции. В состав ее вошли видные русские ученые. Руководить экспедицией было поручено полковнику Н.Г. Столетову.
Уроженец города Владимира, старший брат физика А.Г. Столетова, Николай Григорьевич окончил физический факультет Московского университета. В 1853–1856 годах он добровольцем участвовал в Крымской войне. Будучи участником Туркестанских походов, в 1869 году он основал город Красноводск. В 1874 году в чине полковника руководит Амударьинской научной экспедицией.
Начальником этнографо-статистического отдела экспедиции был полковник Л.Н. Соболев, уже знаменитый своими статистическими исследованиями Туркестана, автор большой работы по географии и статистике Зеравшанского округа. В состав отдела экспедиции, руководимого Л.Н. Соболевым, входили: Риза-Кули-Мирза, помогавший всем членам экспедиции знанием восточных языков, преподаватель персидского языка оренбургской военной прогимназии Александров и художник Н.Н. Каразин.
В декабре 1874 года Русское географическое общество организовало выставку рисунков Николая Каразина, сделанных им во время Амударьинской экспедиции. В большинстве своем отклики прессы были доброжелательными. Отмечались новизна тематики, дарование художника, выражавшееся, по мнению критики,
Экспозиция выставки рисунков Каразина состояла из трех разделов: Аральское море и его побережье, дельта Амударьи и сцены из Хивинского похода. К выставке был приурочен небольшой каталог.
Представленные работы были выполнены пером и акварелью. «Флора Дельты», «Рыбачьи стоянки в камышах озера Сары-Куль», «Почтовый киргиз», «Минарет близ Шабас-Вали», «Амударьинские бурлаки – каикчи», – вот названия некоторых акварелей, представленных на выставке.
Каразинская выставка 1874 года была тепло принята публикой, а на выставках в Париже и Лондоне в 1880 году работы художника получили золотые медали и почетные дипломы парижского и лондонского географических обществ.
В начале 1874 года
Альбом состоит из двенадцати рисунков: 4 маленьких, 4 в пол-листа и 4 больших в полный лист (45 х 29 см). Акварели, выполненные с большим приближением к оригиналам, знакомят нас с трудностями походной жизни, отдельными боевыми эпизодами, природой Средней Азии, ее архитектурой. На четырех рисунках представлены ночные пейзажи и события.
Интересны акварели «Переход Туркестанского отряда через Мертвые пески Адам-Крылган» и «Ночной бой под Чандыром»[8]. Обе акварели явились прообразами одноименных полотен, выполненных художником в 1888 и 1891 годах. Первая из работ неоднократно репродуцировалась при жизни художника и в наше время. На ней изображен труднейший момент Хивинского похода 1873 года[9]. По раскаленным пескам в слепящем солнечном мареве движется измученный походом, истомленный жаждой отряд. На переднем плане несколько павших животных – верблюдов и лошадей, с которых солдаты снимают вьюки. Адам-Крылган – гибель человеку – так звучит в переводе название этой местности. Но «белые рубахи»[10] – русские солдаты упорно продвигаются по непривычным для них местам[11].
Альбом был издан в красивой папке с объяснительными подписями на русском, немецком и английском языках: листы хромолитографий переложены папиросной бумагой.
В 1877 году Русским географическим обществом была организована научная экспедиция для исследования бассейна реки Амударьи и возможной трассы Среднеазиатской железной дороги. Экспедиция эта более известна под названием Самарской по той причине, что в Самаре в то время постоянно находился ее сборный пункт и резиденция ее начальника.
Разнообразной и обширной была программа экспедиции. В состав ее вошли полковник Н.Я. Ростовцев – астроном и топограф, гидрограф капитан-лейтенант Н.Н. Зубов, профессор ботаники Н.В. Сорокин, профессор геологии И.В. Мушкетов, зоолог А. Пельцам, инженеры-путейцы Ляпунов, Соколовский, Яковлев, этнограф Н.А. Маев, фотограф Бухгольц, художники действительный член географического общества Н.Н. Каразин (бытовая живопись) и Н.Е. Симакова (археология и история искусства).
Работы экспедиции, начавшись в 1877 году, продолжались в течение трех лет. Первые два года проводились изыскания различных путей через приаральские Каракумы от Оренбурга до Кара-Тургая.
Одним
1885 год был знаменательным для Н.Н. Каразина: в августе этого года
В том же году Н.Н. Каразин получил заказ на исполнение восьми картин для Военной галереи Зимнего дворца.
Он всегда стремился к тому, чтобы его произведения
Для сбора материалов Каразин весной 1885 года совершил поездку в Среднюю Азию, чтобы сделать натурные зарисовки местностей, этюды типов и аксессуаров для картин. Художнику были выданы документы на право беспрепятственного передвижения по всему Туркестанскому краю.
Впечатления об этой поездке Каразин изложил в путевом очерке «От Оренбурга до Ташкента», напечатанном в приложении к журналу «Всемирная иллюстрация». Очерк прекрасно дополняют семь отдельных листов иллюстраций и 22 рисунка в тексте. В этом своеобразном отчете о своей творческой командировке художник с большим мастерством передал своеобразие и колорит увиденных им мест на всем протяжении долгого пути.
Летом 1885 года Николай Каразин начал работу над заказом. История создания картин этого цикла – тема отдельного интересного рассказа. Работа продолжалась до 1891 года, Художник написал восемь полотен, размерам около 1 м 80 см х 3 м 20 см. Три картины находятся сейчас в Русском музее, три другие – в фондах Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи в Ленинграде. Первую картину из этой серии – «Бой под Зарабулаком» (1886) – в 1970 году удалось обнаружить в запасниках художественного музея Таллина, где она хранится снятой с подрамника и намотанной на барабан. Местонахождение последней из восьми картин – «Ночной бой под Чандыром» (1891) – пока не установлено.
Еще в 1880 году была начата постройка Закаспийской железной дороги. Проложили всего четыре сотни верст пути от гавани Узун-Ада на Каспии до Кзыл-Арвата. Весь строительный материал для железнодорожного полотна и других сооружений, все оборудование, от локомотивов до последнего гвоздя, изготовлялось в России и доставлялось в Астрахань. Затем морем груз перевозился в Узун-Ада и по уже отстроенному участку дороги доставлялся к месту работ.
После перерыва постройка дороги продолжалась в 1885 году по маршрутам: Геок-Тепе – Теджен – Мерв (Мары) – Чарджоу – Бухара – Катта-Курган – Самарканд, – всего 1943 версты по горячим, безводным, безлюдным пескам.
15 мая 1888 года в Самарканде состоялось торжественное открытие последнего участка дороги. Вся линия была выстроена менее чем за три года – с невиданной для того времени быстротой. 43 миллиона рублей составила стоимость работ: каждая верста дороги обошлась казне в 32 000 золотых рублей. Однако это было весьма дешево, если учесть громадную трудность перевозок и строительства в пустыне.
Н.Н. Каразин ездил в качестве гостя на открытие Закаспийской железной дороги и проехал ее из конца в конец. Художник составил большой альбом рисунков, который был издан в Париже фирмой «Буассонад». На этот альбом было ассигновано 100 000 франков. Альбом состоял из двадцати листов большого формата. На каждом листе помещено по нескольку прекрасно выполненных литографий, изображающих местности, бытовые сцены, железнодорожные постройки, различные моменты строительства дороги и т. д. Эти рисунки являются для нас теперь интереснейшей живописной летописью трудовой героической эпопеи тех дней. Некоторые из рисунков были помещены в журнале «Всемирная иллюстрация» за 1888 год. В художественном музее города Лебедин Сумской области находится акварель Н.Н. Каразина из этого цикла под названием «Постройка Закаспийской железной дороги».
Все рисунки для альбома исполнены акварелью, изданы в точных хромолитографических копиях. Этот альбом, пожалуй, последний из дореволюционных литографированных художественных изданий, посвященных Средней Азии.
В 1891 году состоялось еще одно путешествие Каразина – в качестве художника в составе свиты наследника престола цесаревича Николая Александровича на Восток. По итогам была издана роскошная трехтомная книга «Путешествие на Восток Его Императорского Высочества, Государя Наследника Цесаревича. 1890–1891». Написал книгу Эспер Эсперович Ухтомский и в нее включено множество иллюстраций Н.Н. Каразина.
Несмотря на то, что Средняя Азия всегда была главной темой творчества Каразина, среднеазиатские сюжеты далеко на исчерпывали всей его деятельности как художника. Он рисовал Петербург и Сибирь, Молдавию и Украину, Кавказ и Памир, Египет и Индию, Японию и Дальний Восток, Финляндию и суровый Север.
Художественная деятельность его была обширной. Потребуется, по-видимому, еще немало времени, чтобы разыскать, разобрать и изучить его богатое творческое наследие.
Николай Николаевич всегда отличался огромной работоспособностью. Однако последствия ран и трудностей среднеазиатских походов и путешествий, рано стали давать знать о себе. Тяжелый недуг, в течение многих лет подтачивавший его здоровье, не дал ему возможности осуществить многие творческие планы. Летом 1898 года Каразин перенес жесточайшее двустороннее воспаление легких. С каждым годом его организм слабел. Постепенно развилась болезнь сердца.
Так что Николаю Николаевичу пришлось оставить путешествия и до конца жизни осесть в Петербурге. Там он занялся иллюстрацией книг, в том числе, русских и европейских классиков, а так же воспоминаний военных. В частности, процитированная выше книга генерала Куропаткина была оформлена именно им.
Также Николай Николаевич работал над созданием картографических альбомов, оформлением открыток, ресторанных меню, колоды игральных карт по заказу Карточной фабрики Императорского воспитательного дома, получившей название «Историческая». Он даже разрабатывал внешний вид официальных документом, например, «бланков для выдачи свидетельств на пожалованные туземцам медали, халаты и подарки» в Закаспийском крае (кстати, за эту работу художник получил 500 рублей, солидную по тем временам сумму).
Не оставлял Каразин и литературную деятельность и был писателем успешным и востребованным. Перо у него было бойкое, хотя бы и его произведения не отличались литературными достоинствами. Современники над его художественными опусами были склонным посмеиваться и ставить на одну доску с Майн Ридом и другими авторами приключенческой, если угодно, бульварной литературы. Тем не менее, его сочинения выходили в периодике и отдельными книгами с завидной регулярностью и пользовались успехом. Его полное собрание сочинений составило 20 томов и при жизни автора было издано дважды.
Отдельно стоит рассказать о сказках Николая Каразина.
В конце XIX века очень вырос интерес ученых и творческих людей к ориентализму, традиционным культурам, фольклору. Многие видные ученые и литераторы занимались сбором и изучением эпоса, сказок и легенд народов, живущих в Российской империи. Писатели и поэты творили на их основе свои легенды.
Не остался в стороне от этого увлечения и Николай Каразин. Видимо, еще во время своих среднеазиатских экспедиций и походов он интересовался местным фольклором. Иначе, трудно понять, откуда в его сказках специфические и традиционные для этого региона сюжеты и герои. В его литературном наследии несколько десятков сказок. Сейчас уже, даже на наличие поясняющих подписей, трудно разобраться, какие из них непосредственно авторские, а какие представляют собой литературную обработку местных преданий. Эта граница всегда чрезвычайно тонка.
Как бы там ни было, книга Каразина «Мои сказки», созданная и проиллюстрированная им, вышла в свет в 1895 году и стала чрезвычайно успешной. Николай Николаевич к тому моменту был широко известен, как художник и литератор, а потому публика проявила повышенный интерес к изданию. Тем более, оно было очень красочным и дорогим. О популярности книги говорит такой факт: на рождество 1911 года император Николай II с супругой подарили ее своим детям.
Кстати, Каразин стал создателем оригинальной русских рождественских открыток и в книге сказок целый раздел посвящен Рождеству.
Весной 1907 года по совету врачей Каразин переехал из Петербурга в Гатчину, славившуюся тогда чистотой воздуха и питьевой воды. Из-за финансовых трудностей большая часть имущества, коллекций, рисунков Каразина была распродана с молотка. После переезда состояние поначалу улучшилось, но затем снова начались рецидивы болезни.
Летом 1908 года участились сердечные приступы. Николай Николаевич умер 6 декабря 1908 года.
За год до смерти, в конце 1907 года, на заседании совета Академии художеств по предложению Е.Е. Волкова, К.Я. Крыжицкого и А.И. Куинджи «
Имя Каразина, собственно, никогда не забывалось, просто не было известно широкой публике, как имя, скажем, В. Верещагина. Дело, конечно же, в идеологии – его фамилия и биография слишком прочно связана с именем «Николая Кровавого», что, естественно, в советское время создавало определенные трудности для исследователей его творчества. Тем более, и присоединение Средней Азии в советской историографии долго рассматривалось в «империалистическом ключе». Потому писавшие о картинах художника на эту тему исследователи и критики вынуждены были прибавлять к характеристикам заезженные идеологические штампы на тему того, как Каразин правдиво рассказал о «страданиях простого народа», «продажности и жестокости властьимущих», «мужестве и героизме простого русского солдата» и «тупости генералов» и так далее. В обширном исследовании В. Шумкова, опубликованном в № 6 журнала «Звезда Востока» за 1975 год даже не было упомянуто путешествие художника в составе свиты цесаревича – никак не вязался этот факт с «народническими тенденциями» его творчества.
Однако даже «исправленная» биография не отвечала идеологическим требованиям, а потому Николай Каразин не вошел в плеяду русских художников, имена которых обязательно знали советские люди. Таких, как Репин, Верещагин, Саврасов и др.
Но художники, иллюстраторы, литературоведы, исследователи хорошо знают его работы. Во многих музеях и художественных галереях России и СНГ хранятся произведения Н.Н. Каразина.
Так что Каразин, в общем-то, оказался прав, заметив однажды:
Эта книга была собрана из различных источников.
Часть историй взята из того самого подарочного фолианта «Мои сказки», который стал рождественским подарком для детей Николая II. Ко всем, взятым из нее сказкам приложены оригинальные авторские иллюстрации.
Остальные истории взяты из других изданий произведений Н.Н. Каразина. То же касается и иллюстраций – они все авторские, но взяты уже из других источников.
Цель такой компиляции в том, чтобы показать, насколько Каразин разнообразен и многогранен, как автор, даже в таком жанре, как семейные и детские истории.
Книга состоит из трех частей – сказок и легенд, мистических и фантастических историй и бытовых нравоучительных рассказов.
Предваряя изумление читателей, не могу не заметить, что представление о сказках в ту эпоху было довольно странным на наш взгляд.
Это отнюдь не всегда красивые истории с хэппи-эндом и торжеством добра, а часто достаточно мрачные и грустные рассказы, да еще с пугающими подробностями. То же можно сказать об историях мистических, добрая часть которых вряд ли пригодна для чтения детям до двенадцати по причине излишней «жизненной правды». Что же касается историй реалистических, то они интересны тем, что открывают нам разные стороны повседневной жизни давно ушедшей эпохи. Однако же опять-таки не стоит ждать от них пасторальности (хотя эти истории были в свое время собраны автором в сборник «Рождественские рассказы».
Нельзя также не заметить, что истории эти показывают не только огромную эрудицию, глубокое образование, но и прекрасное знание автором современно литературы, его наблюдательность и тонкое, пусть подчас мрачноватое чувство юмора.
В ряде случаев мы сталкиваемся с замечательной, хоть и едкой иронией автора над различными типами его современников, часто можем увидеть парафразы или даже почти прямы цитаты из классических произведений. «Двести тысяч венков», как и весь рассказ одного героя явно напоминает о «ста тысячах курьеров» и вранье Хлестакова, похожие на демонов чернокудрые красавцы и мистические гости напоминают о многочисленных подражателях Эдгару По, Проклятым поэтам и доморощенным мистикам
Все это еще раз показывает, насколько за век изменилось представление о детской книге, рождественской сказке и сказках, как таковых.
Ежели вы, дорогие читатели, почувствовали некоторое разочарование, спешу успокоить. Все вышесказанное ничуть не умаляет литературных и этических достоинств представленных на ваш суд историй и сказок. Просто не стоит их читать маленьким детям, особенно на ночь. Ну а читая их с детьми постарше, готовьтесь объяснить некоторые сложные для их понимания вещи…
Впрочем, если вспомнить, что сегодня льется на головы детей из интернета и с экранов телевизоров, возможно, эти истории, хоть и не пасторальные, но весьма поучительные и по сути добрые и глубоко нравственные, действительно покажутся сказками.
В любом случае желаю увлекательного путешествия в фантастический мир Николая Каразина.
Нашел рыжий мурашка можжевелинку и поволок в свою родимую кучу; во всю муравьиную прыть помчался…
Ноша, ведь, не тяжелая, а дорога знакомая, гладкая, без сучка, без колдобинки; сегодня утром уж раз десять по ней сбегал.
Бежит, пыхтит, торопится… Бац – и полетел кувырком со всего разбега, добычу выпустил; со страха в голове помутилось…
Очнулся мурашка, глядит: яма глубокая, да широкая!.. Поднял голову:
– Ого-го-го! С какой это я вышины грохнулся! Что за диковина! откуда это яма такая появилась? Сколько лет живем в околотке, никогда такой здесь не было.
Обошел муравей по дну вокруг, кое-как с трудом, наверх выбрался, глядит вниз, раздумывает, а тут другие мураши-товарищи, кто с ношею, кто порожнем ползут…
– Легче, братцы, дорога перегорожена!
– Что да кто, да как, да почему? – посыпались расспросы… бегают по краю, суетятся, хлопочут…
Приковылял к ним жучок-усачок.
– Там, говорит, поправее желтого лопуха, еще такая же выкопана.
– Далеко? – спросили муравьи.
– Да так, ежели по-нашему, по-жучиному, считать, так с полверсты будет, а по-вашему, муравьиному – наберется полторы с хвостиком.
Прыг к ним чуть не на голову зеленый кузнечик.
– Что за народ собрался?
Объяснили муравьи – так, мол, и этак.
– Да нешто, одна здесь яма такая, – покрутил усом прыгун. – Я уж штуки четыре таких перемахнул! Это точно, что здесь их прежде не было, а только нам наплевать! Мы и не такие перескакивали!.. Вот, например, это бревно – изволите видеть? Гоп, оставаться счастливо!
Только его и видели.
– Ишь, ты! Скакун-верхолет! – проворчали муравьи. – Тебе хорошо! Тебе везде дорога, а нашему брату, крючнику, – тоже полверсты обходу несладко с кулями переть из-за этого овражища… И какой леший, прости Господи, его тут выкопал?!
Набежал воин-муравей; только хотел на рабочих прикрикнуть, распечь за лень, как следует, да заметил яму, призадумался, проворчал под нос: «Вот так оказия!» и послал гонца тревогу бить, войска вызвать из казармы.
Приполз еще жук рогатый, прибежала жужелица шустрая, улитка приползла на салазках, божья коровка коралловая со стебелька слетела, нанесло ветерком комаров с полдюжины, прожужжала пчела с золотым носком, да пара мух зеленых… Бабочка с белыми нежными крылышками неслышно припорхнула…
Только бы двое-трое на шесте сошлись, а то сейчас, невесть что любопытных со всех концов соберется. Так и теперь. Не успела золотая полоска луча солнечного, утреннего, на аршин по мху продвинуться, а уж у ямы диковинной такая пошла толчея, что многие из зевак, наиболее любопытных, на самое дно вверх тормашками кувыркнулись. Кому ничего, а кому плохо пришлось! Один таракашек круглый как упал на спину, так и по сию пору всё лежит-барахтается, лапками-коротышками дрыгает, перевернуться не может.
За малыми, кто и побольше стали подваливать. Первая мышка серая приспела, увидела яму, со страха только пискнула. Шлепнула в самую середину лягушка зеленая, придавила, было, кое-кого, да слава Богу вывернулась… Кубарем прикатался еж колючий… Легче, невежа неотесанный! видишь – публика!? Налетели воробьи… чего-чего… чем? – полюбопытствовали.
– Никто, ничего и ничем, а вот что! – указывают им на причину сходки.
Потолковали между собой воробьи, сразу заспорили, как бабы на базаре, сразу передрались, сразу и помирились.
Выглянула белка из дупла, вниз с ветки на ветку спустилась: тоже, ведь, – куда любопытно!
Испуганно заворковали наверху голуби. Не видать их робких, в густой зеленой чаще, только голос их ласковый слышится…
Змея серая, с оранжевым брюхом, в полой сухой листве прошуршала. Пролаз-хорек, сунулся, было, да поодаль, за сучком, невидимкою притаился; заблестели, как угольки, глаза бархатного соболя; острые ушки лисьи, настороженные, из-за лопухов показались. Проходили мимо стороной волки вереницею, тоже остановились, выслали большака – проведать, в чем дело? Ломая чащу, кряхтя и пыхтя, прибрел кабан-секач, чавкая смачно клыкастыми челюстями.
Лось – бык здоровенный – набежал, попятился, было, назад, да рогами погрозил: – Никто, мол, меня не трогай, а по какому случаю базар собрался – прошу поведать.
А наверху, на ветвях дубовых, еловых, сосновых, осиновых, собралась вся пернатая публика: – тетерева да рябчики, малиновки да рябиновки, дрозды да скворцы, чижи да зяблики, даже филин-пугач в глубоком, гнилом дупле закопошился.
Что только было в лесу зверья по близости – все собрались на сходку, друг у друга переспрашивают, в чем дело – понять не могут. Насилу добрались толку. Да и то, спасибо, лисица выручила: попросила минуточку всего внимания и доподлинно, обстоятельно всё изложила, по порядку.
– Милостивые государыни и милостивые государи – начала она, обмахнулась хвостом, как веером, и слегка в лапку откашлялась. – Оно, конечно, муравьи, известно, насекомые, конечно, нельзя сказать чтобы глупые, но, во всяком случае, малые; если сравнивать, например, с господином лосем или хотя с вами, господин кабан, то даже, можно сказать, микроскопические…
– К делу! к делу!.. Нечего тут зубы заговаривать, – раздались нетерпеливые голоса.
А кабану неловко стало, что, благодаря болтливости лисьей, на него обратилось общее внимание; он досадливо мотнул щетинистой мордой и прохрюкал:
– Прошу сократить предисловие.
– Я, ведь, к тому, собственно, – сконфузилась немного лисица, – что эти самые муравьи – причина всей тревоги. Один из них случайно нашел на своей дороге яму; это само по себе ничего не представляет, ибо – что такое яма?.. Пустяки, вздор! Явление, ничего важного не представляющее, но, тем не менее, яма эта, я говорю про данную яму, тождественное повторение которой вы можете проследить на весьма далекое расстояние, что подтверждено уже многочисленными свидетельствами…
– Правда, правда! – раздались голоса.
– Так вот, я продолжаю: именно эта данная яма заслуживает внимания особенного… извольте осмотреть. Посторонитесь, господа! отойдите подальше, тогда будет всем видно… вот так!
– Да это, просто, след! – крикнул кто-то из толпы.
– И совершенно верно! – глубокомысленно подтвердило лисица. – И потому-то именно, что эта яма – след, она и заслуживает, как я уже сказала, особенного нашего внимания… След, – повторила она, – но след, значит, отпечаток чьей-либо ступни, ноги или лапы, а для того, чтобы был отпечаток, надо, чтобы была нога или лапа, надо, чтобы было существо, которому данная лапа принадлежала бы… Какое же это существо и каким образом оно забралось к нам в лес, по какому праву, и каковы будут его дальнейшие намерения и действия в этом лесу?.. Всё это надо обсудить, взвесить, проверить и, сообразно полученным результатам, предпринять дальнейшие, весьма, может быть, предохранительные меры.
– Кому предохранительные, а кому и наоборот: может, и на зубок новинка какая попадется, – заговорили волки и при этом, для большей выразительности, зубами защелкали.
– Не говорите, – покачала головой лисица: – неизвестный враг опаснее двух видимых; не говорите.
– Да чей же это след может быть? – хрюкнул кабан и вопросительно покосился на лося.
– Не из наших, – отозвался лось – у нас и у моих сродственников вот какой фасон – извольте посмотреть…
Все убедились тотчас же, что лосиное двойное копыто совсем не подходит к делу.
– Также и не мой! Натурально! – примерил кабан.
Подскочил тут волчонок, сунул в ямку лапу и сконфузился, потому что все даже захохотали, увидав такую несообразность.
Стали подходить звери друг за дружкой, примеривать свои ноги да лапки в следу, куда тот больше, да такой длинный, развалистый, ну, вот совсем как будто медвежий…
– Ба, медвежий! – раздались вдруг догадливые голоса…
– Медведь, медведь! – зачирикали воробьи.
– А где же Михайло Иванович, в самом деле?.. Что его не видать сегодня?.. Не зима, ведь, чай, выспался!..
– Послать за медведем… ребята, беги, кто попрытче!
– Я сбегаю! – вызвался зайчишка…
– Сиди, косоглазый, пускай вот сорока слетает!..
А тут и посылать было незачем… Загудело по лесу, затрещало, засопело в трущобе, рявкнуло так, что у робких душа в пятки спряталась…
Увальнем, в раскачку, привалил здоровенный Михайло Иванович… в шубе весенней, потертой, во все стороны бурая шерсть топорщится…
– Кому, мол, меня понадобилось?
– Да вот, ваше степенство, – подвильнула лисица: – следок тут один посторонний, чужой, значит, разыскался – так не знаем, чей именно…
– Мой! – сразу отрезал медведь, – как есть мой! Что же вы переполошились?.. Я хозяин добрый – от меня обиды мало кто видал…
– Ох, не ваш! – потупилась скромно лисица…
– Как не мой? – изумился Михайло Иванович, пососал лапу, посмотрел на подошву… – Как же не мой? – повторил он.
– Да так-с, у вашего степенства пяточек ноготков впереди обозначается, а тут, изволите видеть, спереди начисто, гладко обрезано.
– Правда! – согласился Михайло Иванович…
– Правда, правда! – подтвердили и прочие звери.
– А коли правда, так об чем же беспокоиться? – вслух подумал медведь. – Я с когтями, тот без когтей… Пускай попадет в мои лапы – небось, не поздоровится!..
– Да уж сильней Михайлы Ивановича у нас по всему лесу не отыщется! – загалдели разные голоса.
– Ну, это посмотрим еще! – поворчал недовольный кабан.
– Силен и я, да Бог зубов не дал, – вздохнул лось… – а то бы…
– Ну, и мы тоже, – завыли волки: – мы где нельзя в одиночку, гуртом что хочешь одолеем.
Расходились ободренные звери, кричат:
– Пойдем, ребята, этого незваного, неожиданного выслеживать… воочию повидаем!»
– Стой! – раздался сверху вороний голос: – не ходите! прежде меня, бывалого-видалого, выслушайте.
– Говори, старый, послушаем!
Слетел ворон, белый от старости, пониже, умостился на сухом суку, почистил нос и начал:
– След этот, вам незнакомый, невиданный, тому принадлежит, у кого нет ни зубов волчьих, ни когтей медвежьих, ни клыков кабаньих, ни силы лосиной; а всех он вас сильней – разумом. Попритихните все вы, посбавите спеси, когда он явится! Вот, чей это след!.. Вот, кому вы теперь низехонько поклонитесь…
Не успел кончить белый ворон – завыло, заревело всё зверье:
– Да как он смел! Да как у него язык повернулся!.. Нас стращать небылицами выдумал!.. Поймать его, ругателя, тащить на расправу!..
Волки кругом дуб обступили, воют да вверх подпрыгивают, птицу вещую достать норовят. Кабан завизжал от злости, под корень дуба клык запустил, с корнем норовит выдернуть… Заревел медведь, на дыбы поднялся, обхватил комель лапами, лезть собирается; залилось всё рыло пеною от ярости…
Вдруг, словно молния блеснула в лесу… Потянул по кустам синеватый дымок, серою в воздухе запахло.
Дрогнули и стихли звери от нежданного громового удара, оцепенели… и видят – как их первый силач-богатырь, сам Михайло Иванович грохнулся и навзничь растянулся. Струею кровь бьет из повисшего уха!.. Когтистые лапищи бессильно вытянулись, когтями в окровавленный мох вцепились…
Грохнул второй удар, вторая молния блеснула… завизжал кабан, скакнул, как змеею ужаленный, и рядом с медведем протянулся…
Во все стороны прыснуло зверье… Вмиг вся поляна опустела; первою лисица, закрывшись хвостом, в чужую чью-то нору юркнула.
Из чащи леса, на открытую поляну вышел человек…
Широко и обильно, во все концы, растянулась зеленая степь. Сыто и весело живется на ней всякой твари. Сочный ковыль, пахучий чебер и мята, красавцы – тюльпан да ирис, – чистая вода сладких, зеркальных озер, – всё дано Аллахом на потребу скоту и человеку, и всякий должен благословлять Творца за всё, что Им кому ниспослано и не завидовать другому, не желать менять раз назначенную ему дорогу.
Так повелел Аллах, и благо тону, кто следует безропотно Его велениям.
В этой чудной степи наелась пара молодых лошадок. Одна была белая, как снег, и звали ее за то «Снежок», другая – черная, как воронье крыло, и звали ее «Уголек».
Они были очень дружны между собою, вместе росли и резвились, вместе щипали сочную траву и не знали никаких забот, никакого горя.
Раз как-то, резвясь и прыгая, набежали они на старого-престарого, умирающего верблюда. Безобразное, исхудалое животное кротко взглянуло на них своими уже потухающими глазами и проговорило:
– Милые дети! Кто из вас возьмет мою торбу, вон она лежит, забытая хозяином, и принесет мне хоть каплю воды из того светлого озера?..
– Вот еще! – надменно возразил Уголек, – стану я трогать эту гадкую, вонючую торбу, стану служить тебе! Мы лошади породистые, нам служить всякому не приходится.
Снежок только хотел повторить то же самое, да взглянул в глаза умирающему и ему стало жалко старика безобразного. Он схватил торбу и понесся к озеру, зачерпнул воды и принес напиться верблюду.
– Спасибо, дети, – произнес верблюд. – Поблагодарю вас, чем могу, перед смертью. Последуйте моему совету. Скачите вы всё на восток, к полудню доскачете до забытой богатырской могилы, там увидите долгоносого аиста, крикнет он вам: за мною! Вы от него не отставайте. Остальное узнаете сами. Ты, Снежок, добрее, ты всегда уступай лучшее своему товарищу. Пойми ты это и помни!
Последние слова верблюд произнес тихонько, только чтобы один Снежок его мог слышать, взглянул последний раз на молодежь, вздохнул глубоко-глубоко и умер.
– Что же, поскачем! – тряхнул гривкою Уголек.
– Поскачем! – согласился Снежок.
И понеслись оба по указанному направлению.
Еще солнце не совсем поднялось на полдень, увидали они забытую могилу, а на ней, на вершине косматого гнезда, давно уже сидел долгоносый аист, поджидая наших лошадок.
– За мною! – крикнул он повелительным голосом, взмахнул огромными, сильными крыльями, подскочил и плавно полетел, стелясь над самою землею.
Снежок и Уголек поскакали за ним следом.
С каждым шагом вперед степь становилась беднее и печальнее, давно уже не видно сочного ковыля, давно не ласкает глаз красная точка тюльпана. Мертвая, сожженная солнцем пустыня, развернулась перед глазами путников.
– Не повернуть ли назад! – первый струсил Уголек.
– Нет, уже поскачем дальше, – произнес Снежок.
– Не отставайте! – грозно прокричал аист, словно заметив минуту сомнения и колебания…
Вспотели бедные лошадки, глаза у них помутились от жажды и зноя… есть захотелось ужасно… а кругом ни кустика, ни былинки, всё погибло от солнечного жара.
– Стой, – остановил скачку проводник, – здесь! – добавил он, и, отлетев в сторону, спустился на землю.
И видят лошадки прямо перед собою, вдруг выросли два кустика: один был сочный, свежий, весь покрытый чудными зелеными листиками и красивыми алыми цветами, другой – тощий, сухой, усаженный жесткими колючками.
– Чур, это мой! – накинулся на первый проголодавшийся Уголек.
– Вот, оно что! – вспомнил последние слова верблюда Снежок и принялся за второй… С голоду и тот вкусным показался.
Только позавтракали кони, аист и говорит:
– Ну, ребята, каждый из вас съел свою долю. Какая кому досталась, такая и жизнь будет каждому.
Сказал эти слова и исчез, словно сквозь землю провалился.
Повернули назад приятели, и только глубокою ночью возвратились на свои пастбища.
А на другое утро приехали люди, накинули на Снежка и Уголька арканы и повели их в свои аулы.
Довольно, мол, гулять! Подросли, окрепли, – пора и за работу приниматься.
Попал Снежок к хозяину, землепашцу.
Тот кормил его и поил досыта, ласкал и холил, только и работать заставлял его также досыта.
Чуть свет едет Снежок пахать землю, под ячмень да под просо, напашется вволю, отдохнет минутку, – гайда в степь, за бурьяном да сеном, покормится, – опять под седло, либо в гости, в дальний аул, либо на охоту с соколом.
Каждую неделю, кроме того, на городской базар надо было возить тяжелую ношу, а базар был далеко. Целые сутки без отдыха приходилось быть в дороге.
– Что же, может, так и надо, может быть, и хуже участь бывает, – думал Снежок, и не сетовал на покойного вер- блюда.
Об участи своего друга он не знал ничего, с тех пор, как их разлучили – и не видал его, и не слышал о нем ни от кого ни слова.
Раз, как-то пахали они с хозяином, а день был жаркий и в воздухе носились тучи мелкой ныли.
И видит Снежок, что в этой пыли засверкало что-то дивное, замелькало золото и сталь, загремели трубы и литавры, и высоко колыхнулись красивые гордые знамена.
Из-за горы большое войско выступало и сплошною лентою тянулось на запад.
Сначала всё конные шли, без числа, без счету, длинные пики, словно лес шумели над головами всадников, своими значками, да конскими хвостами крашеными.
За конными пешие потянулись. Этих же было больше. Шли они тихо в строю, и у каждого на плече мултук[12], у каждого мултука фитиль дымился.
За пешими повезли тяжелые, медные пушки… Словно гром гремел у них под колесами, цепи железные бряцали, сверкали на солнце грозные золоченые, покрытые сплошь священными изречениями Корана.
А позади всех ехал отдельно седобородый всадник, опустив поводья, творя шепотом молитву, набожно перебирая сухими пальцами янтарные четки.
Над стариком несли большое зеленое знамя, два молодых конюха обмахивали его легкими опахалами.
Посмотрел на старого вождя Снежок и сердце у него защемило.
Видит он коня под ним вороного. Выступает конь гордо, грызя серебряные удила, чепрак на коне шелками вышит и жемчугом, узда и седло сплошь дорогими камнями покрыты.
Узнал Уголька Снежок; узнал ли Снежка Уголек – неизвестно, только покосился будто в его сторону: что это там, мол, за мужик такой на нас глазеет!..
– Гадкий верблюд, злой обманщик! – рассердился Снежок на покойника, – это он мне, за мое добро, послал рабочую тяжелую долю.
Ушло войско, скрылось из глаз, – вернулись домой наши пахари.
Не спится Снежку, не хочется есть даже… Всё ему завидная доля товарища грезится.
Прошла неделя.
Собрался хозяин-хлебопашец в город, на базар, навьючили на спину своей лошади два тяжелых мешка пшеницы, и отправились оба в дорогу.
Стало солнце склоняться за полдень, обгоняют их стороною волки да шакалы стаями несметными.
– Куда эхо вы, разбойники, воры поганые? – крикнул им человек.
– А туда, – отвечают шакалы да волки, – где нам добрые люди большой пир приготовили.
Обгоняют их орлы да ястребы, вороны да совы ночные… такими стаями, что даже солнце померкло.
– Куда это вы, хищники ненасытные? – крикнул им человек.
– А туда, – отвечают орлы да ястребы, вороны да совы ночные, – где добрые люди нам большой, богатый пир приготовили.
Закатилось солнце за холмами, жалобный стон слышно в воздухе вечернем носится… Поднялась солнцу на смену луна красная, поднялась повыше и сама побледнела, осветив кровавое побоище.
Что ни шаг шагнуть – то лежит мертвый или умирающий; вся земля пропитана черною кровью. В пыли и грязи валяются рваные знамена, доспехи ратные.
И видит Снежок, лежит его товарищ детства, нет на нем уже седла богатого, вместо камней драгоценных, да золотого шитья, сплошь покрыт зияющими ранами… исколот, изрублен, а всё силится поднять свою голову, а кругом сидят волки да шакалы, ждут, поджидают последнего вздоха, уже близкого.
– Вот оно что! – снова вспомнил Снежок верблюда старого, пожалел от души товарища и бодро, и радостно потащил далее свою тяжелую ношу.
Всё дано Аллахом на потребу скоту и человеку, и всякий должен благословлять Творца за всё, что кону ниспослано, а не завидовать другому, не желать менять раз назначенную ему участь.
Так повелел Аллах, и благо тому, кто безропотно следует его велениям.
В безлюдной степи собрались на совет злые духи пустыни. Первым прискакал Ураган; дунул направо, дунул налево, разнес, разметал сыпучие барханы песчаные, место себе порасчистил – и стал выкладывать из-под руки, поджидать товарищей.
Ураган бешеный, злой богатырь, гроза караванов, сидел на горячем рыжем жеребце, носящем страшное имя Смерч. Сам богатырь был в желтом распоясанном халате, в лисьем малахае с огненно-красным верхом; борода у него была длинная, до пояса, косматая и, как песок, желтая, а в руках он держал большую метлу, было бы чем подогнать ленивые барханы, заупрямившиеся, не слушающие одного его приказа-дуновения.
Скучно богатырю одному дожидаться… Горячится конь под седлом, удила грызет, землю роет стальным копытом… Ничего не видать в степи живого, не над чем от скуки потешиться…
Ползет змейка серая, искрятся глаза у гадины, раздвоенный язычок шипит и вьется…
– Занесу!.. – крикнул Ураган, а сам подсмеивается в бороду.
– Ничего, дяденька, заноси!.. Мне это сподручно…
– Знаю, потому и не трогаю, – проворчал богатырь.
Вереница волков тощих-претощих, голодных, изморенных между барханами, крадучись, пробирается.
– Я вас! – заорал Ураган.
Метнулись в страхе вороватые звери, прыснули во все стороны.
– Э… ге-ге! послушайте, стойте!.. жалко мне вас стало!.. – кричит им вслед богатырь: – гони, ребятки, на север… Там я для вас обед приготовил: нагнал проезжего человека с конем, закрутил, задушил, замучил, спать уложил, песком принакрыл… Гайда! Поройтесь!.. То-то я добрый!..
– Спасибо, дяденька! – провыли волки и пустились вприскочку по указанному направлению.
Так забавлялся, развлекался Ураган-богатырь, товарищей поджидаючи…
Долго ли, скоро ли – загудело по степи, холодом повеяло, завыло, засвистало, – скачет Ураганов брат-зимник: дед-Буран. Прискакал, обнялся с братом… Взвились винтом чуть не до неба и снова на землю спустились.
– Как поживаешь?
– Чудесно!.. Как ты?..
– Скучно летом… зато выспался!.. Что же, пока мы с тобою двое?
– Пока двое…
– Подождем, побеседуем…
Дед-Буран был на гривастом сивом коне, звали коня Пургую. Сан дед в белом овчинном халате, в таком же малахае, и борода у него была, как у брата, до пояса, только, как лунь, белая… Тряхнет бородою – глаза занесет мелкими, льдистыми снежинками…
– И чего гнали мы, спешили! – рассуждают меж собою братья-губители. – Вишь его, ночь; только показалась звезда предутренник: неповадно Зною, первому палачу людскому, с его роднею в такую пору показываться… Подождать, пока солнце взойдет, приходится…
Стали дожидаться.
Забелела полоса на востоке, вспыхнуло небо золотым светом, понеслись над степью-пустынею невидимые голоса… Из-за высоких барханов проглянуло солнце…
– Теперь скоро! – решили братья и оба на восток воззрились…
Тихо, словно не по земле ступает, по воздуху плывет – медленно приближается Зной-богатырь… И глазам смотреть на него больно; лица разглядеть нельзя в его огненном сиянии.
– Сам один, али с детьми, с ребятами малыми?
– Захватил и ребят на совет, да поотстали, следом бегут… Слышь, костями постукивают? – отвечал Зной-богатырь…
А дети у него: сын Голод да дочка Жажда, – злые, презлые, – тут как тут, из-за ближнего бархана поспешают.
Едет Голод, костяк костяком: очи провалились, зубы оскалены – и едет на тощем-претощем верблюде, кожа да кости… Едет и сестрица его Жажда, телом вся в брата, а сидит, еле держится, на тощем осле-ишаке.
– Тутотка ли, тятенька? Поспели!
– Ну, теперь все в сборе! – загремел Ураган. – Приступим к совещанию…
– Приступим! – отвечали все хором.
– Говорят, братцы мои, что люди зазнаваться стали, – начал Зной. – Мало того, что у себя, где воду мы не могли одолеть, – тени понастроили, деревья понасажали, надо мною стариком надсмеялись. Говорят, будто мало им того места, где самим Богом воде быть указано, – дальше в пустыню, в наше исконное царство, проводить ее собираются. Где, бывало, часа перегона от городских стен до наших пределов не было, – теперь уже и в день не проедешь… обидно!..
– Ну, это мне плевок, – похвастался Ураган. – Разнесу, ‘размечу, позасыплю песком те арыки, с корнем деревья повыворачиваю… Гляди: мало ли я на своем веку царств обратил в пустыню… Покажи, где еще такие новые?..
– Сидели бы, небось, по своим норам, – заворчал дед-Буран, – а то к нам в пустыню и в одиночку, и целыми караванами ходят, под носом у нас понарыли колодцев… Норовят всё летом пакостить; зимою, небось, когда я на страже, боятся…
– Что ж меня, значит, не боятся? – осердился на брата Ураган-богатырь, только что перед тем расхваставшийся.
– Полагать надо!..
– А ты поразрой пески, – мало, что ли, найдешь костей человеческих? Да!.. Поди-ка поройся, – и счета не будет… Чьих рук это дело?..
– Все стараются! нечего считаться да ссориться… – перебил Зной, – не время!..
– Нас тятенька даже в города посылал, и мы там немало находили работы, – затрещали костями детки.
– Все хороши, да в одиночку не воины, – оборвал Ураган. – Я начну рвать, метать, – ты, Зной, опоздаешь…
– Я припеку здорово, – тебя, черт знает, где носит в то время попусту! – перебил Зной.
– Вот и мы с сестрой тоже в разлад: редко вместе… Начну я свою работу, а у людей вода не отнята… ну, денек-другой промаются, а там и добредут до жилого места…
– Я на воду не властна, – выстукивает зубами сестрица, – воду тятенькина обязанность отобрать… мое дело после брать за горло.
– Цыц! – крикнул Зной. – Так вот мы и собрались здесь для того, чтобы путем сговориться, позабыть ссоры да разлады и действовать сообща к погибели человеку и всему живому, разом дружно накидываться и зорко стоять настороже неприкосновенности пустыни нашего мертвого царства… Мертвое так и должно быть мертвое… и мы, вековые богатыри, страшная слава которых давно уже прошла по всему свету, самими людьми достойно воспетая, не посрамимся во-веки…
– Кто против нас в союзе посмеет?! – гаркнул Ураган.
– Кто дерзнет?! – загремел Буран.
– Сунься только! – затрещали, зашипели Голод с Жаждою.
– Да будет так! – поднял руку в знак клятвы старый, лучезарный Зной и так засверкал очами, что дед-Буран отвернулся.
– Легче, говорит: – борода таять начала!..
Случилось тут пронестись степью вечному бродяге, путнику легкому – Перекати-поле.
Скакало оно, неслось, подпрыгивало, с гребня одного бархана на гребень другого переносилось, зацепилось за кустик сухой, задержалось и слышало весь разговор собравшихся злых степных губителей.
– Ох вы, горе-богатыри!.. – заговорило Перекати-поле, – не такая пора теперь, чтобы словами похваляться, зря только хвастаться… Скоро настанет конец вашему царству злому… Идет, гремит, пыхтит да посвистывает новый богатырь, идет с далекого запада, где прошел, вековой след оставил… железом воду сковывает, цепи на пустыни двойные накладывает… Да не враг людям идет, а друг и покровитель: за его спиной, что за каменною стеною, человеку… Скоро и сюда появится, вашу степь окует, загремит по железу железом, – и ляжете вы все у его ног, как псы послушные, потому – ведет того богатыря могучего человеческий гений…
Задумались над этими словами вещими злые силы пустыни, тревожно покосились на запад и, понурив головы, тихо, шагом в разные стороны разъехались…
Урда[13] ликовала, когда молодой хан Азрет впервые вступил на трон Тимуридов. Его сверстник, такой же юный Магомет Тузай, любимый музыкант ханский, грянул на своих золоченых литаврах торжественную песнь славы и радости.
До глубокой старости жил хан Азрет; состарился и Магомет Тузай, всюду сопровождавший, во главе дворцового хора, своего повелителя и друга.
Гремели золотые литавры и славу победы над врагами, и ликование торжествующих победителей, и тихие радости любви и мира, и плач о погибших героях, сложивших на поле брани свои головы.
Умер хан Азрет, и на его погребении, в последний раз, скорбно прогудели литавры Магомета, вызвав обильные слезы народа.
Взошел на престол новый хан, нелюбимый, своенравный и кичливый Даур, и спросил:
– Почему перед хором моим не вижу я этой старой собаки, почему не слышу литавр? Одни трубы да флейты, воют, будто голодные волки в пустыне!
Вышел из толпы Магомет, говорит:
– Повелитель! не могу я извлечь из моего инструмента веселый бой ликованья, когда в нем не замерли еще звуки великой, неутолимой печали, по истинно-великом, незабвенном правителе.
Разгневался хан Даур, приказал сорвать со старика одежды и на его обнаженной спине выбить веселую дробь с перекатами. Хотел еще смерти предать, да народ на коленях умолил, – и отпустил хан старого литавриста с позором.
Нехорошо царствовал новый хан: судил не прямо, а криво, разорял города, казнил невинных… Базары пустели, народ разбегался, когда только завидит ханских приспешников… Застонал забитый народ, зазнались враги приниженного обездоленного царства…
Двадцать томительных лет прошли своею чередою. Пришли из Святой земли, где кости святого пророка покоятся, неведомые люди, хаджи-богомольцы, принесли в дар хану Дауру роскошные новые литавры, говорят:
– Умер старый Магомет Тузай в Мекке, приказал, после смерти своей, содрать со спины его кожу и натянуть ею литавры. Может быть, звуки их напомнят тебе твою несправедливость и злобу.
Поник головою смущенный деспот, с миром отпустил посланников, заперся в своем дворце и долго думал великую думу.
Затем приказал отнести литавры на высокий курган, за городом, поставить их там, на самой вершине, а над ними соорудить мазар с куполом и священный бунчук Азрета покойного над входом мазара поставить.
Стад хан народом править, как следует, унялось его сердце злобное, смирились враги, отдохнул народ… А всё ж таки Даура, словно тяжелое, загробное проклятие, тяготит завещание Магомета Тузая, – всё нет ему ни покоя, ни радости.
Пошел хан Даур за город, поднялся на курган, оставил богатую свиту внизу, а сам смиренно вошел под свод священного мазара.
И свершилося чудо.
Едва только хан склонил на пороге колена, как сами собою заиграли литавры Магомета Тузая. Звук победы, звук торжества любви над злобою раздался под сводом, далеко разнесся во все стороны, и бунчук покойного Азрета сам собою преклонился перед раскаявшимся, просветленным властителем.
В жаркий день, посреди зеленого луга, лопнула цветочная почка и пышно развернулась звездочка маргаритки.
Будто огненная искра засверкала она на солнце, словно споря с его могучими лучами.
Много маргариток росло на этом лугу; – каждый день вспыхивали их звездочки, каждый день блекли они и опоздали на землю мертвыми лепестками… и никто бы не заметил ново-распустившегося цветка, если бы не его чудный, ярко-розовый цвет, не его особенная, чарующая красота.
И всё вокруг всполошилось и заговорило, – всё встрепенулось, охваченное восторгом, всё спешило весело и радостной приветствовать новорожденную, всё стремилось высказать ей свою любовь, преданность и восхищение.
Даже гордый солнечный луч – и тот замедлил в своем; вечном движении и долго-долго любовался раскрытым веян чином юной маргаритки, пока та не покраснела еще болей от скромности и смущения, и на её бархатном донышке засверкала алмазом сладкая медовая слезинка.
Слава о необыкновенной красоте маргаритки быстро облетела вселенную.
Она далеко распространилась за пределы зеленого луга, перенеслась через шумный горный поток, поднялась на предгорья, проникла глубоко в темную, ароматную чащу лесов, прогремела звонкою трелью в золотистых полях хлеба, заглянула и в навозные трущобы деревенских задворок. И словом – она облетела весь мир, – и отовсюду потянулись полчища новых и новых поклонников маргаритки, искателей руки молодой красавицы.
Первыми прилетели легкие мотыльки и яркокрылые бабочки, черные, сердитые шмели и шершни в расшитых золотом, бархатных костюмах, а за ними прискакали светло-зеленые и серебристые кузнечики в блестящих атласных» костюмах, ловкие и смелые скакуны, талантливые музыканты, затем, опоздав немного, приползли жуки – круглые и длинные, усатые и безусые, рогатые и безрогие, в крепких боевых латах и панцирях, сверкавших на солнце всеми оттенками радуги.
Все наперерыв друг перед другом выхвалялись перед маргариткою своими преимуществами, устраивая по целым дням состязания в уме, красоте, ловкости и силе… и не раз уже опасный, запальчивый турнир состязателей обагрял кровью мирную почву зеленого луга.
Одни несли к её ногам громкую военную славу, другие золото и перлы своих костюмов, третьи хвалились связями и близостью в человеку, а потому некоторою властью и влиянием, – всё отвергала наша юная маргаритка, и не потому, чтобы стала уж очень горда, избалованная ухаживаниями даже самого луча солнца, нет – другое обстоятельство смутило новой юной головки, с первого же вечера её рождения заставило продумать, тоскуя всю длинную, темную ночь – и радостно встрепенуться только с новым восходом денного светила.
«Да, это было вчера, думала маргаритка. Веселый день, первый день моей жизни, догорал… Солнце спускалось всё ниже. Вот, только половина его видна за темными горами, вот оно и совсем скрылось… Какой тяжелый, несносный мрак воцарился кругом, всё исчезло в этом мраке…» Всё, что она видела вокруг себя, всё, чем только любовалась она в течение дня… Значит, и её не видать никому, и ею уже никто не любуется… Мрак – могила красоты, неужели же этот мрак бесконечен?!.
Так думала и грустила маргаритка… Она, ведь, еще ничему не училась, и потому не знала, что ночь пройдет, что снова поднимется солнце и снова оживит и осветит весь мир своими лучами.
Как она обрадовалась, каким живым румянцем вспыхнули её поблекшие от бессонной ночи лепестки… Горе прошло, но всё-таки ее смущал страх приближения новой ночи, нового злого мрака…
И решила маргаритка так: – «Все они хвастаются своею силою, красотою, властью и богатством, все они готовы исполнить малейшее мое желание – пусть же суженый мой будет тот, кто принесет мне свет во мраке!»
Едва только трубы комаров-герольдов протрубили волю юной царицы зеленого луга, – как все соискатели с нетерпением стали ждать ночи, чтобы отправиться на подвиг отыскания света.
Ночь наступила, грозная ночь, – и обагренное небо заката затянулось черною тучею. Порывисто загудел, завыл в горных ущельях ветер, глухой ропот пронесся по встревоженному лесу, сердито забурлил горный поток, словно сказочный богатырь, ворочая тяжелые камни, – и дрогнуло, попрятавшись в норы, всё живое; многие из наших рыцарей струсили и отложили свои поиски до более благоприятного случая.
Но, однако, нашлось немало и таких смельчаков, которые, с верою и любовью в бесстрашном сердце, смело ринулись на доблестный подвиг.
На удачу, рискуя наткнуться на неожиданную опасность, подхваченные порывами ветра, несутся во тьме крылатые искатели света…
– Вот оно!.. – крикнули разом сотни голосов.
Ослепительным зеленым блеском прорезала молния тяжелую тучу, осветив на мгновение и волнующиеся леса, и бурную пену потока, и дальние горы, и косматые кровли человеческих жилищ, прихотливым зигзагом пронеслась полнеба и треснула прямо в высокий купол сторожевой башни.
– Вот оно! – повторили свой победоносный крик мотыльки и мошки, жучки и бабочки. – Лови, хватай!
Грянул гром по горам бесконечными перекатами; скоро всё погрузилось в непроницаемый мрак, только на том месте, где стояла пораженная башня, взвился красный столб пожарного пламени и повалили густые клубы раскаленного дыма.
– Туда! туда! – ринулись на новый свет мотыльки и мошки, жучки и бабочки. – Лови, хватай! То ушло – это за то наших рук не минет!
Целые тучи крылатых, стремительно вылетая из мрака, неслись на красное зарево пожарища, задыхались в дыму, гибли в пламени; задние, не зная участи передних, сменяли своими головами головы падших.
Всё летело вперед и вперед, охваченное одною мыслью: «к свету, к свету!..».
Страшный ливень быстро загасил пожар. Потух опасный свет, опомнились уцелевшие бойцы.
– Нет, – решили они: – это уже слишком велико – не по силам! Надо искать, что поудобнее.
Тихо мерцает вдали огненная точка. Там, за толстою книгою сидит, склонившись на руку, седобородый ученый, проникая умом в глубоко сокрытые тайны мироздания; тускло мерцает его нагоревшая лампада…
– Вот это будет наше! – про-себя смекнул жук-рогач. – Хвачу-ка я, пока другие не заметили… Только бы приловчиться, да налететь с размаха…
Разлетелся рогач-панцирник… Бац!.. и замертво повалился на землю, хватившись о незримое оконное стекло.
– Сразу два! – обрадовался мотылек, заметив золотистые огоньки в чаще ветвей, в самом дупле столетнего дуба. – Ай, больно!.. помогите!
Бедняга попался в раскрытый клюв совы, соблазнившись её, светящимися во мраке, хищными глазами.
– Здесь, здесь! – засуетились бабочки и мошки… Но увы! то сквозь прорванные тучи заискрились яркие звездочки. Далеко больно!.. Не долетишь и во веки!
А тем временем стихла буря; на востоке протянулась золотая полоска утренней зари, разгоняя мрак… Встрепенулась освеженная ночною грозою природа и, глубоко вздохнув полною грудью, стала просыпаться повсюду: – и в горах, и в долинах, и в полях, и в жилищах человеческих…
Румянцем загорелись вершины гор. Жидкое золото полилось по небу, а в этом золоте, гоня перед собою легкую дымку утреннего тумана, появилось лучезарное солнце.
Поиски за советом во мраке» прекратились до следующей ночи.
Настал новый день, а с ним явились и новые поклонники красавицы-маргаритки.
Снова живые, веселые хоры крылатых залетали вокруг её венчика, снова толпы бескрылых заползали у её корней, жадно вглядываясь вверх, завидуя крылатым счастливцам. И видят все, что между этими последними нежданно-негаданно появился маленький, невзрачный на вид, серенький не то жучек, не то червячок, маленький, слабенький, еле-еле ползающий.
– Ты куда эхо, замарашка?! – закричали на него со всех сторон.
– А туда же, куда и вы, – отозвался незнакомец и тихо пополз к гибкому стебельку маргаритки.
Прополз, не Бог весть сколько, а уж устал, и прикорнул на отдых под одним из её листочков.
Засмеялись насекомые, стали над бедным путником подтрунивать, стали задевать его разными злыми шутками, а то и щипками…
– Не трогайте его, оставьте! – вмешался тут в дело старый паук-крестовик, выглянув из норки. – Подождите ночи! То, зачем вы гонитесь, чего так жадно ищете, то он имеет в себе самом.
– Как? У него «свет во мраке»?! – удивились те, кто слышал слова старого паука. – Ну-ка, покажи, замарашка!
Стали ждать ночи, с нетерпением уже поглядывая на пришельца. Даже маргаритка склонила свою головку и наблюдала некрасивого гостя.
Дождались, наконец.
Едва только погасли последние отблески закатившегося солнца, как ожил, отдохнул серый червячок.
Голубым, светлым ореолом окружилось его слабое тельце. Серебристый свет этого ореола достиг и до венчика маргаритки, и еще краше, еще очаровательнее показалась она всем, залитая фосфорическим светом пришельца.
– Ты – мой суженый! – пролепетала маргаритка и склонила к жучку-светлячку свою головку.
Жених был скромен и молчал, только блеск его ореола всё разгорался и разгорался, освещая теперь не только розовую звездочку невесты, но даже далеко кругом, вершка, по крайней мере, на три, вплоть до самой ромашки и полуотрепанного одуванчика.
Всю ночь, до самого рассвета гремел свадебный пир.
Нудный, музыкальный хор оглашал цветущие луга на громадное расстояние. Все крылатые артисты собрались на призыв великого капельмейстера, «Кузнечика-музыканта».
Тут были и сверчки-скрипачи, и осы-фаготы, и пчелы-виолончели, и шмели-контрабасы и комары-трубачи-флейтисты.
Цветочный золотистый мед лился рекою. Ночное небо горело дивной иллюминацией – только луны не было: эта, самая главная осветительница ночей, как раз в это время, где-то отсутствовала, вероятно по своим служебным обязанностям.
Ночные бабочки, надушенные даже до неприличия, шпанские, зеленые мухи, составили веселый хоровод и кружились в воздухе неутомимо. Черви и улитки, на что уже – до танцев непригодные, и те вытягивали головки, – мотали ими из стороны в сторону, делая вид, что тоже участвуют в общих танцах.
А старики – жуки-рогачи и мохнатые пауки, сидя поодаль, где потемнее, шептались между собою, вспоминая былое и соглашаясь на одном: – что давно уже, на этих лугах, сколько не попомнят, не было такой веселой ночи.
Но далеко не все насекомые узнали о том, кто остался победителем и избранником красавицы-маргаритки. Много лет прошло, а поиски за «светом во мраке», переходя из рода в род, до сих пор еще занимают крылатых героев этой сказки, и только лишь вспыхнет где-нибудь огонек ночью, как тотчас же мириады мошек мушек, жучков и мотыльков несутся на пламя и гибнут в нем, в тщетных попытках урвать хотя бы капельку этого жгучего света, дабы исполнить прихоть легендарной красавицы.
Люди вообще, особенно очень умные и образованные люди, согласны верить только тому, что осязаемо, ясно проверено каким-либо из пяти чувств, а то и всеми пятью разом – все же остальное они отрицают, как нечто несуществующее, как плод праздной фантазии… И они правы, но только насколько прав слепой от рождения, не веря в гармоническое сочетание красок, глухой, не верующий в сочетание звуков, в чудные мелодии, чарующие всех одаренных нормальным слухом. Первый не видит, второй не слышит, а на слово верить посторонним свидетелям они не согласны…
Установилась даже такая, будто бы, истина, что человеку, для ясного понимания всех окружающих его явлений, дано только пять чувств, что будто бы только эти пять чувств собирают сырой материал для лаборатории его ума, а потом уже из этой самонадеянной лаборатории рождаются на свет Божий, для общественного употребления, разные научные истины – в самом же деле только жалкие клочья и обрывки истинного знания – и вот почему получается такой плачевный результата!
В действительности человеку дано не пять чувств, а шесть, и это шестое чувство наукой не признано, ибо органа его еще не отыскано, а жаль! Это шестое чувство и есть самое могучее, оно окрыляет творческий дух человека, поднимает перед его духовными очами (такие очи, которые могут быть и у слепорожденных) завесу с иного, незримого мира, полного животворной красоты, а, значит, и глубокой правды!
Жрецы науки, требующие непременно точных доказательств, презрительно улыбаясь, называют все остальное вздором, отжившими силами, негодными, даже, по их мнению, вредными для детских сказок… Какое самонадеянное заблуждение!..
Нет, господа, не вздор! Все это гораздо ближе к истине, чем то, что вами проверено, взвешено, измерено по всем направлениям – только оно незримо и непостижимо для вас, лишенных великого шестого чувства, как мелодия звуков и красота красок непостижимы глухому и слепому.
Раз как-то я попал в большое собрание светил науки. За большим зеленым столом заседали самые ученые, всезнающие лесоводы и ботаники. Не было на земле ни одной травки, ни кустика, ни деревца им неизвестного, не изученного во всех подробностях…
Все леса мира были им ведомы, за исключением одного, самого роскошного, который эти ученые непростительно проглядели… это тот лес, в котором ни дровосек, ни столяр, ни плотник, ни даже угольщик-смологон не найдут ничего годного для своего дела, и лес, в котором не живут ни гусеницы, поедающие весеннюю листву, ни разные короеды и прочие вредные для растительности твари… Зато этот дивный лес населен иными существами, человеку далеко не чуждыми, даже очень близкими. В том лесу, в глухих трущобах, выстроены избушки на курьих ножках, с ветки на ветку перепархивают ослепительные жар-птицы, бегают серые волки, говорящие языком человеческим, такие, значит, которые не требуют, чтобы с ними живущие выли по-волчьи. Там на полянах резвятся чудные создания, не признающие никаких костюмов, а, значит, мод; в чаще кустов рыщут и гогочут шаловливые лесовики, а над водой тихих лесных озер и журчащих потоков, на гибких ветвях, качаются грациозные нимфы[14] и русалки… И вот еще одно, странное свойство такого интересного леса: если самый опытный и знающий свое дело фотограф, вооружившись лучшим аппаратом, захочет погулять и поработать в этом лесу – на пластинках его камеры ровно ничего не проявится. Но, если забредет туда вдохновенный художник, то страницы его альбома быстро обогатятся чудными, а, главное, правдивыми образами, потому что художнику дано обладание, в большей или меньшей степени, шестым чувством, о котором я говорил, в силу которого художник увидит все и все опишет, нарисует, расскажет в прозе, а то и в стихах, с рифмами и без оных, смотря по силе вдохновения…
И вы, господа, всему должны будете поверить, а если не поверите, то художник ничего от вашего неверия не потеряет. Вы же потеряете, многое…
Вы, господа – я обращаюсь к ученым зоологам и антропологам – глубоко убеждены, что на свете живут существа, называемые и людьми, и козлами, но для вас неведомы существа, у которых верхняя половина человеческая, а нижняя – козлиная[15]. Изображения таковые вы видали на картинах и в бронзе, читали о них часто и знали даже, как их зовут, и называли их именем своих знакомых и друзей, не стесняясь даже, что с их паспортными именами, связаны были чины, даже выше статского советника. И все-таки, вы не признаете этих козлоногих человеков только потому, что они не попали, с подробным описанием, в зоологические атласы…
А чтобы вы сказали, если бы собственными своими глазами увидели то, что вижу я, вот в эту самую, данную минуту?.. Вы бы начали тщательно протирать свои очки и стали бы припоминать, не пили ли вы немного более, чем следует, вчера вечером, или сегодня за завтраком, не поднялась ли у вас температура – короче, разыскивать причину такой галлюцинации и напрасно, потому что это не галлюцинация, а действительно молодой веселый сатир выбежал на полянку, потянул носом воздух и стал прислушиваться. За кустами, где журчал незримый ручей, послышался особенный плеск воды, и даже самые кусты зашевелились как-то подозрительно… Сатир в несколько прыжков перебежал поляну и присел за развесистым кустом. То, что видел козлоногий наблюдатель, очевидно, его заинтересовало. Отсюда были видны только его спина и короткий, торчащий кверху хвостик, энергично выдававший волнение своего обладателя.
Надо заметить, что классический сатир – это почти тоже, что наш леший, только степень его духовного развития и область познаний выше, а потому и поле его эстетических наслаждений несравненно шире.
Грубый леший, наверное бы дело, захохотал, захлопал в ладоши, а то бы, в виде приветствия, запустил бы комком грязи, или же накинулся бы, как боров, на помойное корыто – наш же просвещенный наблюдатель, боясь обнаружить свое присутствие, как истинный знаток красоты, внимательно созерцал и наслаждался чудным зрелищем.
В прозрачной воде лесного ручья купалась юная нимфа.
Девственно чистая, прекрасная своей невинностью, она, хотя и успела заметить в чаще два сверкающие восхищением глаза, но не придала, этому обстоятельству никакого значения. Нимфа продолжала игриво плескаться, улыбалась слегка, и даже будто бы кивнула головкой, в виде приветствия…
Солнечный луч прорвался сквозь темную чащу деревьев и ласково скользнул по дивным формам купальщицы… Сатиру стало даже завидно, и он почувствовал легкий припадок ревности… но тут милое создание окунулось напоследок и вышло на мягкий, песчаный берег… Нимфа тряхнула своими роскошными, серебристыми волосами, и, словно сверкающий, ослепительный ореол окружил эту чудную головку.
Сатир даже на минуту зажмурился от волнения и с его губ сорвалось громкое:
– Ах, как вы прекрасны!
– Я знаю! – засмеялась Нимфа. – А у вас козьи ножки!
– Зато эти «ножки» – очень сильны и, если вы удостоите сесть на мою спину, я вас с наслаждением покатаю по всему лесному пространству…
Сатир одним прыжком перескочил через ручей и припал к самым ногам красавицы, слегка вздрогнувшей от такого неожиданного приступа.
– Нет, нет, не надо! – продолжала она, ловко увернувшись от дальнейших ласк проказника.
А у того уже язык стал заплетаться от избытка чувств, и он, задыхаясь, бормотал:
– Дитя мое, доверься мне… Я всю жизнь буду твоим слугой, твоим рабом, а ты моей царицей…
Сатиры вообще в данных положениях на всех парах несутся прямо к цели; они все так избалованы легким успехом, что становятся, даже в самых юных летах, большими нахалами… Чего он тут не наговорил любезной своей царице, чего она вовсе не понимала, а у красных грибов, выглядывавших из мха, даже уши стали вянуть… Он убеждал ее отдаться ему, полюбившему ее всей силой первого чувства… он обещал ей все блага леса, вечное веселье, вечную радость…
Она молча слушала, и ее покойное личико не отразило ничего[16]…
– Хочешь быть моей… Хочешь?.. Скажи хоть слово!..
– Хочу, – отвечала она, – очень хочу кушать… Мне всегда после купанья есть… хочется…
Бедный козлоног не ожидал такой прозы, он безнадежно взглянул на свою собеседницу и проговорил:
– Что прикажете?..
– Там, за большой поляной, недалеко отсюда, стоит домик на петушьей ноге, а в домике живет моя тетя… Она мне всегда приготовляет большую тарелку превкусной малины со сливками… Ну!.. Побежим вперегонку… Кто шибче?
Легкая Нимфа понеслась по лесу с необычайной быстротой, словно ныряя меж кустов и не хуже куропатки, но Сатир был тоже быстроног и от нее не отставал.
Уже, ввиду домика, он остановил свою спутницу и заявил, что знакомиться с ее тетенькой не желает, а что с нею самой вновь увидеться желает пламенно.
– Вы часто купаетесь? – спросил он.
– Каждый день…
– Это очень хорошо, но место, выбранное вами для купанья, никуда не годится; я вам хотел предложить другое!
– Это не в большом пруду, где всегда гуси полощутся? Там так грязно; все затянуто тиной…
– О нет, не в пруду, – улыбнулся сатир, – я укажу вам бассейн, достойный вашего дивного, божественного тела. Я вас приведу к берегу океана, в лазурных долинах которого вы будете резвиться с обществе чудных золотых рыбок, обвитая жемчугами и кораллами, где вы белизной своего тела затмите белизну морской пены, где на вас с восторгом будут устремлены тысячи глаз, и воздадут вам хвалу и славу, как, давно уже, вашей прапрабабушке Киприде[17], родившейся из той же лазурной волны, из той же белоснежной пены…
Нимфа очень мало поняла из этой речи, но все же немного больше, чем прежде; ее даже заинтересовало – куда это обещает повести ее купаться восторженный поклонник, а тот, заметив в окне домика сердитый нос, а на нем круглые синие очки, торопливо проговорил:
– Я вас буду ждать… там и поведу туда. До завтра?..
Нимфа щелкнула его по руке – и было за что – и, скромно потупив глазки, пошла по направлению к висячему крылечку…
– Как она еще глупа и как прекрасна! – думал Сатир, мелкой рысцой отправляясь восвояси. – Но глупость эта пройдет! Это неведение невинности… И мне суждено быть новым Пигмалионом, оживляющим силой своего чувства холодный мрамор этой прелестной статуэтки[18]!
На другой день Сатир был очень удивлен и, конечно, порадован, когда, прибежав туда, застал уже свою Нимфу там.
Эту необыкновенную аккуратность счастливый поклонник красоты принял за нетерпение пробуждающегося чувства.
– Ну, бежим смотреть скорее на золотых рыбок! – встретила его красавица.
– И купаться! – лукаво усмехнулся волокита.
– Насчет купанья, право не знаю, что-то не расположена – да и тетя мне отсоветовала…
– А вы все рассказали? – укоризненно кивнул головой Сатир.
– Да, тетя сказала мне, что купанье в океанах небезопасно, а про золотых рыбок сказала, что это милые и преполезные твари… и если бы, не рискуя купаньем…
– Ах, старая карга! – почесал за ухом Сатир и добавил вслух, будто бы совсем равнодушным тоном:
– Как хотите! Бежим только посмотреть, а там на месте видно будет!
Они побежали, но как не легка была на ногу прелестная спутница, дорога была не близка, и Нимфа начала уставать.
Сатир, конечно, заметил это, и предложил к ее услугам свою спину.
Солнце высоко поднялось над волшебным лесом, когда наши путешественники прибыли на место. Сатир был взволнован близостью чудной ноши и порядочно-таки утомлен. Глазки Нимфы тоже слегка подернуло томной поволокой… Они присели перевести дух на краю крутого обрыва – и чудная картина, развернувшаяся перед их глазами, вполне вознаградила их за утомление.
Омывая береговые скаты жемчужной пеной, «без конца, сливаясь с лазоревым небом», расстилался безбрежный океан. Его гладкая, темно-синяя поверхность, словно огненными искрами, сверкала мириадами золотых точек. Это все были драгоценные рыбки, весело резвящиеся в коралловых чащах подводных лесов. По красным и бледно-розовым ветвям развешаны были жемчужные нити; у самого берега, сквозь пелену воды блистали раковины, переливавшиеся на солнце всеми цветами радуги…
– Ах, как это дивно… как красиво! – захлопала от восторга Нимфа и потянулась на самый край обрыва…
– А как хорошо там купаться!.. Не то, чти в жалком ручейке, под ивовыми кустами! – прошептал ей на ухо Сатир.
– Страшно! – пробормотала красавица. – Тетя говорила…
– А рыбки… рыбки…
– Страшно!..
– Смелее, дитя мое, я здесь! Я тебя поддержу!
– Ух!..
Нимфа разом соскользнула с гребня, пытаясь ухватиться руками за шею Сатира… А тот все шептал:
– Не бойся… Смелей…
А волшебная бездна океана тянула красавицу все сильнее, все неотразимее…
Вот уже близка водная поверхность, вот уже прохладная струя захватила ножки Нимфы, вот она погрузилась по пояс… по горло… и вдруг, охваченная полной решимостью, окунулась с головой и стала нырять и плавать, не слушаясь на этот раз Сатира, который, не ожидая такого блестящего успеха своих уроков, немного даже струсил и, спустившись к самой воде, проговорил:
– Однако!.. Ну, теперь и довольно!.. Для дебюта совершенно достаточно…
Увлекшуюся купальщицу охватило восторженное состояние. Она пела, хохотала и в этом возбужденном смехе слышалось даже что-то похожее на рыдание… Она жадно ловила руками золотых рыбок, накидывала на их резвые стаи сети своих чудных, серебристых волос, ныряя все глубже и глубже. И вдруг дико вскрикнула, охваченная иным чувством – чувством смертельного ужаса…
Там внизу, глубоко, из темной бездны появились два громадных тусклых глаза, и в слоях подонного ила закопошились какие-то гигантские змеи… Эти змеи, щупальца страшного Спрута, тянулись к ней, готовясь обвить смертельными, холодными кольцами ее чудное тело.
Нимфа сделала последнюю, увы, бесплодную попытку рвануться кверху… Сознание ее покинуло, и это дивное чистое существо, девственное когда-то даже в своих помыслах, погибло в ненасытной пасти гнусного чудовища…
А Сатир уныло свистнул, поскребя себя всей когтистой пятерней за ухом, и стал, цепляясь руками, взбираться на крутизну берегового обрыва.
Проходили года. У нашего Сатира были и еще подобные приключения, но намять о первой Нимфе не изглаживалась… С летами официальное положение Сатира в лесу все поднималось и поднималось, и ему удобно было наводить справки в глубоком, подонном мире… Да и характер у него стал спокойнее и сдержаннее. Прежние его маленькие, серебряные рожки, так называемые молочные, сначала сменились золотыми, значительно большей ценности, а теперь уже украсились алмазами и драгоценными камнями, но зато в ногах уже не ощущалось ни прежней силы, ни прежней резвости.
Однажды, под вечер, медленно прогуливаясь по берегу, Сатир услышал пение… Мотив веселой песенки показался ему знакомым… Это бы еще ничего – старик отлично изучил весь игривый репертуар подобной музыки – но голос, вот что его особенно заинтересовало… Голос этот он положительно слышал когда-то, давно, но слышал…
Сатир подошел поближе к воде, раздвинул руками камыши и увидел чудную женщину, с роскошными, ярко-зелеными волосами… Это была она! Вне всякого сомнения, она!.. Окраска волос, хотя и изменилась, но ведь это бывает. Дивные формы развились усиленно, но это ее нисколько не портило.
Старик смотрел с восхищением на чудное явление и, наконец, решился приступить…
– Это вы?
– Я!.. Разве переменилась?.. А ну, подойдите-ка поближе! Не бойтесь! Прежде вы были храбрее…
Сатир приблизился.
– Фу, как вы постарели! Какой стали ощипанный, лысый!.. А все-таки подойдите. Я вас, так и быть, поцелую…
У Сатира забилось сердце, он заметил страстный, жадный взор красавицы, но не заметил только того, что этот взор устремлен не на него лично, а на его лысую, ощипанную голову…
Красавица схватила его за рога, притянула к себе. Что-то хрустнуло, но он в пылу внезапно вспыхнувшей новой любви не заметил этого и почти с прежней, юношеской силой обнял свою Нимфу, но тотчас же в ужасе отскочил назад и пустился наутек, стараясь подальше удрать от своей нечаянной встречи.
Он убедился, что красавица наполовину была только женщина; остальную ее часть составлял холодный рыбий хвост, покрытый жесткой, слизистой чешуей…
С отчаянием он схватил себя за голову и тут только заметил, что драгоценных рогов, как не бывало – они остались в руках нырнувшей на дно зеленокудрой соблазнительницы…
Давно это было – давно!
Много воды с тех пор ушло в Иргиз и Ори, много песку нанесло на мертвую Бек Пакдалы, много сочной, зеленой травы вольными табунами потоптано, много раз птица перелетная, с холодных сторон, за Арал тянула и назад по веснам возвращалась, много детей грудных стариками стали, много кладбищ курганами – мертвыми аулами – степь изукрасили…
Это было тогда, когда кочевой народ одну власть знал, одну силу: дедов своих родовых, седобородых; о другой какой власти и не слыхивал, тогда, когда никто не считал кибиток наших, никто податей не сбирал, никто никого не боялся…
Страшен, по слухам, был кокандский хан, грозен эмир, бухарский владыка, лют и могуч хан хивинский. Да все они трое далеко от наших вольных степей сидели и сюда не ходили к нам. Не ходил сюда и урус[19], человек стороны холодной, а, если и заглядывал когда такой, так больше с лаской, дружбой… Сила царя белого нас миновала тогда… Ни одно колесо тележное гулевую землю нашу не резало.
Давно это было – давно!
Хорошо, привольно жилось с те времена человеку кочевому. Бии[20] богатые всех около себя кормили, всякому жить вволю давали… Дела-работы не знали, не дело то было – забава! Гуляй с табунами по зеленым лугам, спи хоть с утра до ночи с овечьей отарой, гоняйся с борзыми за волком вороватым, лови лисиц по скалистым балкам, с соколом зорким по окраинам степных озер рыскай, лебедя белого, гуся хохлатого, цаплю длинноногую выглядывай… Бии поссорятся – всякий свой народ скликают, набеги чинят друг на друга; те нас, мы их, – кто кого осилит; своя сабля – суд, своя стрела – расправа. Лихие джигиты, не то, что теперь – наперечет, а без счету, без имени были: грудной ребенок и тот за гриву цеплялся, сидел, не падал… А кони были какие!.. Ветер, не кони!..
Весна проходила. Таял снег на равнинах, ручьями по балкам сбегая, пробивала травка пригретую землю, цветы из-под снега желтели… Без конца, без счета тянулись наши караваны с зимовок, на привольные места, кормовые; глазом не окинешь, все верблюды да верблюды идут, бубенцами позванивают, ковровыми юламейками[21] на спинах горбатых покачивают… Стон стоном по степи во все концы несется; и кони ржут, и бугаи вопят, овцы блеют – все живое, молодой, зеленой листве радуется…
Девки красивые, толстые, в тепле холеные, мясом кормленные, в запуски с джигитами на конях носятся, меж верблюдов увиваются, друг от дружки хоронятся, друг дружку гоняют, выслеживают… Старые деды, седобородые, шагом едут, важно, сановито, на молодость любуются, свои былые годы поминают.
День, другой идет, недели проходят в пути… Что ни утро – новые утехи, что ни ночь…
А на место стали, просторно кибитки поставили… Места-то вволю!.. Не мереное, не топтаное, не травленое!.. А в запасе таких благодатных мест – сколько хочешь! Хоть все круглое лето всем кочевьем слоняйся!
Жилось сыто, тепло, раскидисто, весело, радостно, вольно, приплодно… Умирать никому от такой жизни не хотелось, – да и смерть-то сама наших недолюбливала, не больно охотно к нам жаловала, по ста лет старики не в диковинку были – джигитами еще считались. Попадались нередко и такие, что и годы свои считать перестали. Попрочнее народ-то был нынешнего!
И вот в это-то самое время, – волей ли Аллаха, чем разгневанного, темной ли силой шайтана, людскому счастью завистника, – пришла беда тяжкая, обидная, легла ярмом тяжелым на вольные плечи, камнем на сердце, хмурой думой в голову забилась, и как метел хвостом холодным смела и веселье, и радость, и забавы все наши охотничьи.
А пришла беда эта без грому, без шуму, без похвальбы, без послов-задир, на бой подбивающих, пришла нежданно, невидимо… Не сразу еще и поняли все-то в чем дело; потом уже досужие люди додумались, другим указали…
Чуден джигит в наших степях проявился.
Когда, в какой несчастный день он сюда впервые пришел и откуда, где кибитку свою поставил, какого рода и племени сам был? Никто того не знал, никому в том чуден джигит не давал ответа. Многие его уже видели, а кто увидал первый, того не знали.
Странен видом приблудный джигит. Холод на сердца ложится от его вида, дети с криком по ночам просыпаются, девки-красавицы в истоме мечутся, молодежь зубами скрипит, старики грозно хмурятся.
И не видали до тех пор таких богатырей и не слыхивали…
Черный малахай[22] бараний на голове, гривой косматой по плечам треплется, черный халат, черная рубаха даже, черные чимбары[23], черен и конь под седлом, без пятна, без отметины. Лицо только бело у джигита, снега горного белее. Стоит ли на месте джигит, скачет ли по степи, ветру навстречу, гневен ли, радостен – ни кровинки в этом мертвом лице не появится. Брови над носом орлиным срослись, тонкие губы улыбки не знают, очи, что уголья, искрятся, как у волка по ночам. Не носит джигит при себе никакого оружия, не по нашему поступал обычаю: ни ножа у него на поясе не было, ни саадака[24] за седлом со стрелами, ни клынча[25] сбоку криволунного, ни копья гибкого, конским хвостом опушенного. Не было даже нагайки[26] ременной в руке – да такому коню нагайка и не требовалась!
Стоит диво черный конь – не шелохнется, идет – топота легких ног не слыхать, скачет – угона за ним нету; от первых скакунов наших, как от столба стоячего, в землю зарытого, уходит.
Сегодня, слух идет, его на солонцах за Иргизом видели, а завтра, слышь, за шесть дней пути, на Ори, а то и дальше где, на русской границе – кочевой народ дивным батыром дивуется, горя себе наживает…
Скажет слово черный джигит, – словно не из груди его, не из глотки проклятой отголосок идет, а под землей глубоко-глубоко слышится. И каждое слово его бедой отзывается.
Взглянет, покосится на девку «черный», промолвит: «Ишь, красавица гладкая!» – недели не пройдет, узнать нельзя эту «гладкую»: кожа да кости, лицо из красного, румяного желтое станет, морщинистое, словно не шестнадцать ей лет, а уж за семьдесят стукнуло, ходит, бедная, горбится, на палку, клюку опирается, кашляет, словно овца запаленная, кровь изо рта сочится… Ребят где похвалит – будто громом всех перебьет, коню какому позавидует – конь с ног валится…
Сгинет, даст людям вздохнуть с неделю, там опять появится, по аулам день и ночь рыщет, печаль, зло своим языком, «глазом» проклятым сеет.
Говорили ему, молили: «Оставь ты нас, кто бы ты ни был, уходи добром!». Он в ответ: «Степь про всех широка, не вам одним жить дана!..»
Засмеется – и смех его невеселый страх на людей наводит, коней дрожать заставляет, псы и те взвоют жалобно…
Сговорились удальцы наши спровадить незваного, непрошеного, не добром, так похуже чем: сговорились изловить его, избить, до смерти захлестать нагайками, живого в землю зарыть, на костре спалить… Чего-чего не сбирались с ним сделать!..
Только сговоры эти не ладно, не добром всегда выходили, худо кончались: поймать, не поймали, сгубить, не сгубили, а сами-то все захирели, от болезни тяжкой перемерли! Поколели и кони те, что за «черным» гонялись.
Бий Хаким Берды богатый, батыр[27] знаменитый, по тысяче джигитов в доспехах к русским границам на разбои важивал, этот самый бий – головой своей, семьей всей, тенью дедов и прадедов, что на высоких курганах вечным сном спали, поклялся всем добром своим, всем, что у него дорогого было: «Не вернуться домой, не переступить порога кибитки своей, дымом своего домашнего огня не дохнуть, на мягкий ковер спать не ложиться, жен, сыновей не ласкать, сокола с руки не спускать любимого, пока не приведет Аллах изловить джигита приблудного „черного“, связать по рукам и ногам, в тороках за вьюком привезти домой, на потеху, на выместку общую».
Много удалого народу тогда с Хакимом-Бием уехало.
Говорил ему Аблай-Хан, владыка нагорных зимовок и кочевий всех, что от самых Кара-Кум, по Иргизу, до лесной стороны протянулись – говорил ему старый:
– Эй, оставь, не вяжись! Не берись не за свое дело… Не человек «тот»… сам Албасты-басу[28] принял образ человеческий… Не мечом биться с ним надо, не батырской силой, чем-нибудь другим, не твоего ума дело, поважнее!..
Обозвал Хаким-Берды «бабой» старого бия почтенного, «из ума, говорит, от старости выжил» – не послушался. И начались тогда для него, для семьи его, рода всего и дома страшные дни тяжкого горя и разорения.
Двух раз солнце не закатывалось, как уехал Хаким с джигитами, а уж пришла весть с Кара-Кум, от песчаных бугров, где отары его от парши на тузлуках[29] гонялись: погибли, числом несметные, все овцы Хакимовы, – подхватило их ураганом свирепым, горячим, без признака обычного, без времени, невесть с чего середь тихого дня налетевшего, и погнал ураган овец сплошной кучей, как баба сор гонит с ковра метлой, гнал до самого моря Арала и, с крутого берега скалистого, потопил их всех в воде морской, соленой…
Чуть живые, пришли пастухи, добрели еле-еле домой, говорят: «Самого его» видели, как он, этот «черный» на коне своем, среди песчаного вихря крутящегося несся, как с разгона остановился, осадил коня над самой кручей, как от посвиста его сразу буран улегся, как он прочь, назад, шагом поехал, только зубы свои острые оскалил, завидя пастухов на пути, как те за кочками припали, со страху головой в колючий джингил и в сухой саксаул забивались.
Потом слышат: на табуны Хакимовы болезнь пошла и мор беспощадный за ней. Друг от дружки кони заражались, а принесла болезнь ту паршивая лошаденка дикая; лошаденка то не приблудная была, не сама забежала, пригнал ее сюда тот же кара-джигит… Сам зять Хакимов видел, стрелу даже успел пустить разбойнику вдогонку, да тетива лопнула, стрела тут же на землю упала и ногу сыну его родному, маленькому искалечила.
А Хаким-Берды все по степям за своим обидчиком, всяких кочевий мучителем, гоняется… С каждой угонкой по зрячему[30] и беда творится. Три раза уже видели «черного», три раза окружали его, да все три раза, словно чудом каким, тот через крепкий круг пробивался. Три и беды уже над Хакимовым домом случились.
На четвертый раз едет полем Хаким-Берды с джигитами, широко цепью растянулись, зорко по краю неба выглядывают, видят: юркнул, словно лиса хвостом, вершник[31] какой-то в балочку, да там и засел, спрятался.
Загикали наши, завыли, заскакали справа, заскакали слева, сзади, спереди круг обрезали. Сам Хаким на своем скакуне лихом, рыжем – с размаху в овражек скакнул… Опять прорвался «черный джигит», опять лови его в угонку – а поймать его так разве можно?!
Только на этот раз какое-то чудо свершилось: все-то прочие кони далеко отстали, из вида назади попрятались, а Хакимов рыжий все не слабеет, все ближе да ближе на черного наседает, совсем вот-вот достать копьем можно…
Радуется сердце Хакимово: вот, думает, теперь, насажу тебя, как шашлык на стержень… А ну, родной, ну, рыжак, ну, наддай еще немножко!.. Гей!
То вправо копье клонится, то влево, то вверх выше головы тычет, словно вот отводит его сила какая-то!.. В землю на всем скаку ткнулось концом, как стекло, на мелкие куски гибкое древко разломилось… Хватился за стрелы Хаким, глядь, а саадак-то со всем снарядом оборвался на скачке, назади где-то далеко остался… Хватился за саблю Берды, засела в ножнах туго, не вынимается, а до той поры легко ходила, как по салу сама вылетала, сверкая на солнце кривым, золотом сеченным, чеканом убранным, бесценным клинком, что покойный Хаджи-Измаил еще отцу Хакимову из Мекки в подарок привез.
Обернулся тут кара-джигит, стал; остановился сам собой и рыжий конь Хакима-Бия.
Сух вороной, ни пылинки на нем, ни пятнышка мыльного; боками не поводит, ноздрями тонкими не пышет, словно и не скакал сейчас, а только что с долгой выстойки седло на него накинули…
У рыжего коня колени дрожат, подгибаются, глаза потускнели, раздуло бока бурдюком, кровь из ноздрей рекой хлещет, струями пот грязный льется, у копыт лужи от этого пота поделались…
– Когда же ты, глупый, за мной гонять перестанешь, как ошалелый пес по степи за птицей? – спрашивает Хакима-Бия с усмешкой «черный джигит».
– А тогда, – ответил тот, – пока или сам костьми лягу, или тебя на куски живого изрежу, и мясом твоим поганым собак накормлю.
– Первого ты бы скорее дождался, да рано еще: ты мне, друг, пока нужен!
Сказал это кара-джигит да только его и видели, а уже на другой день нашли люди Хакимовы своего бия, без языка, без памяти, без силы, совсем полумертвого, а рядом с ним и коня его рыжего околевшего.
Задумались тогда наши удальцы, бросили свои неразумные поиски, вернулись домой и Хакима-Берды привезли несчастного.
А дома ждала их еще беда, четвертая: сгорели дотла кибитки все ночью, нанесло на них пал камышовый, этим палом, как кольцом огневым, охватило кочевье.
Сколько детей погорело, добра всякого!
Мать, старуха слепая, Хакимова, сгорела, из семи жен его только одна осталась в живых, самая злая, рябая, некрасивая.
Обнищал, ослаб, захирел когда-то славный, сильный бий Хаким-Берды, собрал последние остатки добра своего, только и хватило, что на одного верблюда белого, тонкорунного, и поехал Хаким на этом верблюде, через реки Сыр и Аму, через царство Иранское, через горы каменистые, пески сыпучие, в Мекку на поклонение…
Отучил каждого пример несчастного бия на силу свою надеяться, за «проклятым» гоняться. Стали тогда другие средства пробовать, к колдунам, да к знающим людям, к муллам обратились.
Распродали те народу страсть что тумаров[32] всяких, всю кору с аулье-агач, со святого дерева, что на Ори росло и теперь середь степи красуется, ободрали – человека не было, у кого чего бы такого в запасе не было; и на себя, и на коней своих надели, филинов, сов всех переловили и на кибиточных тендюках поразвесили[33] – ничего не помогало да и только!
Рыскает себе по степям кара-джигит, языком своим и глазом зло сеет, на тумары эти глядя, посмеивается: мулл святых, людей-знахарей одобряет…
Покорностью, мольбой взять его хотели, на корысть поднялись, подарки многоценные предлагали: сотнями отборных голов скота, бойкими иноходцами, коврами, золотом, всем кланялись…
Ничего не берет, надо всеми поклонами да посулами только потешается.
– Чем вы, – говорит, – меня задарить хотите, чем ублажить можете, когда и все-то вы сами, с добром своим и, степи все, и воды, и леса, и горы – все мое!
Повесил головы весь люд кочевой, призадумался – кончились дни вольные, веселые, настало время иное… Чумовое, поморное, засушное, голодное время, – всякое горевое – того легче бы было!
И небо-то перестало яснеть, словно дымом его застлало, и солнце тускло в дыму так светило, и воды в реках лениво струились, и трава не так, как прежде, цветами пестрела, и дичь-то вся стала осторожнее, пугливее…
Только в кочевьях старого хана Аблая, словно как будто полегчало, словно на те места сила «джигита черного» слабее налегла.
Годы идут, а с годами все живое растет, равняется. Выросла, выровнялась на диво всей степи, девкам на зависть, молодым батырам на разгар Узун-Чашь[34] красавица, любимая внучка хана Аблая, от сына его младшего, что на Яике[35] десять лет назад убит был пулей вражьей…
Росту высокого, костью широкая, телом дородная, а прозвали ее Узун-Чашь за то, что и взаправду такие волосы длинные, черные были, что, стоя, косы до земли достигали…
Сядет, бывало, красавица коня своего купать в озере, голая, волосами только, словно халатом, вся покрывается…
Косы ее плести две подруги придут, с утра, с восхода солнечного весь удой кобылий утренний сидят за работой…
А наездница какая была Узун-Чашь! В кыз-бырры игре[36] джигита ей не было равного, не говоря уже про других из той же бабьей породы. Что ни игра, бывало – всех парней и своих, и приезжих плетью перехлещет, и ничей молодецкий поцелуй до ее красных, жирных губ до сих пор не касался.
Второй десяток лет внучке Аблаевой уже был на исходе… не корыстен был старый дед, не запрашивал калыму[37], джаксы[38] несметного, непосильного, а разборчива была сама очень, не хотела идти в дом к слабосильному, все по плечу своему приискивала такого, чтобы ее осилил, с коня сорвал, заласкал, затрепал на скаку, силком до полусмерти.
Много тогда со всех концов земли и своих, и чужих молодцов сюда приезжало. Такие бывали батыры, что и не видывали прежде…
Приезжал и монгол с китайского царства, и иран-человек, купец богатый, и узбек, и туркмен на коне цыбатом[39], наезжал женихом-гостем, и урус-казак; все ни с чем назад, по домам разъехались.
Думали все тогда, печалились, что совсем всю жизнь девка яловой[40] останется, незамужней, не будет от нее приплода молодецкого, да судьба помогла…
Пришло время и смирилась гордая и сама полюбила всей душой одного парня тихого, доброго, пастуха-бедняка соседнего…
Донял ее пастух не силой богатырской, не удалью джигитской, не конем огневым, не осанкой гордой, не разбоем добычливым, не охотой удачливой, донял ее Аллаяр глазами своими ясными, песнями своими сладкими, что, бывало, всем аулом слушаешь, не наслушаешься…
Рад был сам дед Аблай-хан хоть такому выбору, внучке своей не перечил, к свадьбе, к загулу готовился, с жениха калыму не взял, для порядку только свое же добро за его считал…
Одарил старик на радостях Аллаяра того, песенника, халатами цветными, пестро шитыми, лихими конями по выбору, подарками всякими ценными.
Одарила его красавица Узун-Чашь взглядами своими огневыми, до сердца прожигающими, поцелуями звонкими, что далеко кругом слышались. А тот, знай, поет, у порога кибитки ее сидючи, балалаечки струны перебираючи, да и песни-то у него пошли теперь все новые: и про солнце на небе, и про горы дальние, синие, про леса темные, дремучие, про туман утренний, марево лживое, чудное, про цветы в степи, про орла в поднебесье, про всю тварь живую в тех песнях говорилось.
Говорилось в тех песнях Аллаяровых и про душу человеческую, говорилось, как шайтан с добрым духом там весь век борется, говорилось и про нынешнее, и про старину давнюю, и про то, что вперед будет… Сладки были те песни пророческие…
Народ слушал, стоял молча, в землю потупившись, старый дед Аблай головой качал беловолосой, Узун-Чашь вся в лице менялась, широко, весело рот ее улыбался, зубы ровные белые сверкали, глаза черные ее тихо плакали!..
А давно уже, в добрый час сказать, не слыхать было поблизости проклятого Албасты-басу – джигита черного…
Светлы, радостны пришли пировые дни, свадебные. Со всех концов степи съезжались гости несметные и званые, и незваные, по край неба все кибитками заставили… Сам Тимур[41] в годы древние такого стана не собирал, такой силы людской не видывал.
Узун-Чашь в кибитке своей по обычаю затворилась, с матерью и подругами, а меж теми подругами одна была самая ее любимая, самая обласканная, из «чужих», – раба полоумная…
Чудная была эта девочка, малая, слабая, ребенок ребенком, волосы светлые, серебристее ковыля степного в жаркую пору высохшего, глаза голубые, как небо весной, белое личико, белое тело…
Привез ее мать батыр один, из наших, привез из-под Орска, с севера, забарантовал[42] в набеге, – мать-то скончалась, да и без призора, без ухода обычного… родила она живую девочку, крохотную, взял ребенка Аблай-Хан к себе, из жалости, да и держал все время при своей кибитке.
Сверстницы были – и эта приемная, и Узун-Чашь красавица. А какая меж ними была разница? На одной руке Узун-Чашь ту носила, как мяч подкидывала, на землю спустить – та до пояса рукой не дотянется, малого бурдюка не могла с места двинуть; никто ее за ее слабость и работой никакой не неволил… Где ей работу нести, когда от ветра легкого, как травка клонится. Так, для забавы больше служила.
У всех девок в аулах свои скакуны завелись излюбленные; как пригонят домой табуны – всякая своего коня посвистом вызовет… Нашлась и для Ак-Джан[43] лошадка подходящая… Была одна малорослая кобылка, совсем жеребенок по виду, чуть ноги переставляла, чуть бегала, а шерстью вся без отметины белая… Чудно было глядеть, как лошаденка эта сама подбежит к своей наезднице, как та с помощью Узун-Чашь влезет ей на спину, да за гриву крепко ручонками держится…
Все подруги по степи носятся, гикают, друг дружку обгоняют, а наша Ак-Джан шажком сзади плетется, весело всем улыбается, а то и засмеется, словно колокольчик серебряный, смех ее в воздухе прокатится… Думу черную смехом тем разгоняет, злую руку на взмахе останавливает.
И любили Ак-Джан крепко в кочевьях за то, что силу она имела дивную, миротворную…
На что был нравом крут старший сын Аблая, Нурек-батыр, много горя, много крови от его руки лилось. Гневен и лют, расходясь, не знал в сердцах удержу, а и тот по взгляду Ак-Джан смирялся и, волей-неволей, прощал, миловал виноватого.
Девка Ак-Джан, хоть и малая, и на диво красивая, а никто из парней на нее не зарился, никто и близко с лаской мужской не подступался.
Пастух Аллаяр, жених, когда пел, всегда около себя сажал «душу белую» – и не ревновала ее Узун-Чашь, а любила крепче прежнего.
Вот какова была Ак-Джан, приемная, аульная девочка!
Шумит, гремит, веселится кочевой, вольный народ, вторую неделю сговоры да сватовство празднуют…
Без умолку поет Аллаяр, без конца все прибывают и прибывают новые гости, гонят скот, верблюдов, караваны с товарами тянутся.
Все проезжие, заслышав про свадьбу, с пути сворачивают да здесь станом становятся.
Уже и у сватов подставных, для порядку, бабы выкуп собрали, уже и джаксы[44] все по обычаю, пересчитано, игры разные переиграны, беги, скачки перескаканы, настал последний день пировой, день обряда венчального, день последнего, разливанного пирования…
Шлют мольбы Аллаху всяк и стар, и млад, – благодарят все его могучего: отклонил, не привел сюда своей немилостью шатуна проклятого, джигита черного.
До рассвета костры развели, не костры – курганы огненные. Косяками жеребят молодых, без счету баранов жирнохвостых порезали… Кипят, бурлят котлы-казаны чугунные, даже крышки на них дрожат, подскакивают…
Высоко к небу черный дым от огней несется, далеко по ветру стелется, к спящим батырам, гостям в носы забирается, будит, тревожит животы их голодные…
До рассвета девки мылом моются, косы лентами, стеклом цветным убирают.
Всю ночь перед тем не спала Узун-Чашь, на кошме[45] своей белой все металась, померещилось ей, знать, недоброе, что-то злое чуяло сердце ее…
Вот и солнце взошло, словно золото обвело купола, зубцы стен могил дедовских на высоком кургане Аулье-мазар.
Копошится старый Хан-Аблай, свадьбе радуется, не печалится, к себе в дом берет жениха, не невесту сдает ему в отвоз, в сторону дальнюю…
Вышел Хан-Аблай, – халат на нем солнца ярче утреннего, красным золотом переливается, тюбетей высокий, острый, камнями дорогими унизан, галуном обложен, черным соболем оторочен…
Вышли с ним старики, отцы сановитые и в кружок на большом ковре хивинском, словно степь весной узорчатом, разместились…
Разместились кругом гости званые и незваные, как подковой конской, обогнули… Впереди кто – на земле сидят, а за ними другие во весь рост стоят, а за теми на конях, по одному, а то по двое, а за теми последние на верблюдах высоких, горбатых, чтобы было всем видно, не заслонисто…
Луг зеленый перед ними расстилается, далеко на лугу том столб, цветными платками увешанный, виднеется; ездят по лугу джигиты нарядные, коней горячат подзадоривают, друг дружку словом колким задевают, глазами меряют… Нынче с девками в кыз-бырры наиграются, натешатся, завтра, может, пойдут по отцам сваты новые…
Узун-Чашь сегодня не выедет, не до смеху ей и позорить своей непобедимой удалью молодежь не хочет… Пусть их поскачут, поборются с равными…
Час проходит, другой… Солнце на полдень поднимается…
Уже и кони-то все позамылились, и джигиты-то поразмаялись, нахлестались девки плетьми досыта, наласкались допьяна…
Словно ветром пахнуло со степи, ветром злым холодным, что зимой только в буран вьет мягкую, снежную пыль, столбом крутит… что за диво такое случилось?!
У столба стоит черный конь «проклятого», на коне сидит «сам», перегнулся в седле, оперся на круп рукой правой – и над нашими удальцами зло подсмеивается…
– Ну, уж батыры, – зайцы куцехвостые, да и девок по себе нашли, – коз доить, так и с теми не справятся… Говорят, завелась тут у вас наездница, да все верно люди хвастают языком своим, похвальбу одну пустую по ветру пускают… Где же она это непобедимая? Что же спряталась… не показывается, хоть бы взглянуть на такую!..
Говорит кара-джигит, хохочет, в седле гнется, переваливается, а глазами своими так на кибитку и уставился ту самую, где Узун-Чашь сидит, да на игры молодецкие, глядя, тешится.
Побледнела вся длинноволосая, огнем гневным глаза разгорелись, заскрипели у нее зубы белые, ровные, капли крови на губах выступили…
– Не слушай его, оставь, – шепчут ей люди на ухо, – слово нечистое не порочит тебя, не ложится позором, грязью… Потерпи, пусть его вволю издевается…
– Что?.. Молчит, не откликнется? – снова голос Черного слышится… – Верно, и вправду слава-то про нее лживая, нахваленная… Что ж, может, по батырам и наездница, – по ягнятам прут, по руке и плетка… А вот как нагрянул настоящий батыр, так и поджала хвост, как собака паршивая, чуя волка, в жилье прячется…
Поднялась с ковра Узун-Чашь, выпрямилась… Старый дед Аблай ей навстречу идет…
– Не пущу, – говорит, – что за дело такое, внучка затеяла?! Не бороться тебе с тем, кого и молитва не берет, и тумар святой, не то уж сила человеческая… Посильнее тебя был Хаким крутонравный, а и того в дугу скрючило… Не пущу!..
Бабы, дети в ноги валятся… За подол Узун-Чашь хватают, землю целуют около.
– Не ходи! Не ходи! – ревут, вой на все кочевье подняли.
Молодые женихи тесным кругом ее охватили, даже и гости чужие, наезжие и те поперек дороги толпой стали плотной.
– Не ходи, оставь! – только и слышится…
А джигит, Абласты проклятый, смехом своим бахвальным все голоса покрывает.
– Берегите ее, – кричит, – сторожите овцу слабосильную… Горе-наездницу… Там вон козел старый сорвался, не ушиб бы, гляди, чего доброго… Опять, слышно, мышь бродит по степи, – как бы тоже, не ровен час, не обидела!..
За ножи взялись наши молодцы, да как вспомнили про Хакима несчастного, только в землю глазами потупились.
Разметала толпу Узун-Чашь, вздохнуть раз не успел народ, уже сидит она на коне своем, и не знает конь как ступить ему, грозно фыркает, зверем топчется…
Не успел народ другой раз вздохнуть…
Понеслась к столбу Узун-Чашь руку с плетью высоко подняла… Отскочил джигит, началась гоньба.
Не гоньба-то была – горе великое!
Как безумная, злой немощью одержимая, без сноровки, как шальная, Узун-Чашь по степи мечется… Уж и плеть ее из рук выпала, и поводья конские вольно треплются…
Замирая, за гриву она хватается, с седла скользит, наземь клонится…
Третий раз не вздохнул народ…
Чалый конь Узун-Чашь один в поле бегает. Подхватил поперек седла Албасты нашу красавицу и унесся вдаль, словно волк матерый с овцой краденой…
А народ стоит, молчит и глядеть не смеет.
У Аблая-Хана слезы из глаз катятся. Аллаяр-жених разбил балалай свой вдребезги и, как громом убитый, наземь грянулся…
Тишина кругом – все как вымерло…
И случилось тут диво дивное, небывалое и нежданное…
Ак-Джан – душа чистая, на лошадке своей смиренной из-за ставки тихо выехала.
Улыбаются ее губы добрые – ясный теплый день в очах светится…
Подхватило ее, словно ветром перышко, и помчалась она вслед за похитителем. Крылья… Крылья белые, лебединые у Ак-Джан за плечами выросли… Это видели… Это видел всяк – видел стар и млад… Байгуши[46] слепые, нищие, а и те крылья эти видели и народу в песнях о них поведали…
Обогнала Ак-Джан Албасты-басу, поперек стала, – прочь откинулся, заметался в страхе дьявол проклятый, наутек пошел, сам к седлу припал; пронимает дрожь джигита черного, как сухую кору смолистую на огне, крутит его, корежит…
В мыле конь, не знавший устали, злобно уши жмет, спотыкается.
Наседает Ак-Джан на него, бьет копытом лошадь, крутит пыль столбом черную, и мелькают в тени той только крылья белые, лебединые…
Смрад и дым валит, пламя красное языком в том дыму пробивается, во все стороны земля треснула, и пропал, сгиб в огне Кара-Джигит проклятый, душой чистой осиленный…
Не видали с той поры в степи джигита черного, не мутил он народ, не показывался…
Не видали больше и Ак-Джан, доброй девочки… Высоко на миг мелькнула она белой чайкой, голубком в синеве небес она сгинула…
Это было давно…
Это было тогда, когда и земля, и небо, и люди, и обычаи, и все было не такое, как нынче.
Большое ханство на земле было… Только одно и было такое, и никогда оно уже более не повторится, потому, что раз погибло волею судеб, то больше народиться на свет не может.
В этом ханстве ханом сидела женщина, и сановники все были женщины; сам Диван-Беги[47] были женщины, и джигиты-воины были женщины, и судьи женщины, даже казы со своими муллами были женщины… Такое это уж было бабье царство.
Хана-женщину звали Занай, и сидел этот хан-женщина в городе Самираме.
Чудный это был город, совсем не такой, как нынешние города.
Стоял он не на земле, а высоко над ней, на тридцати семи тысячах столбов; и никто не мог войти в него своей волей. Никакой враг не мог достать до него с самого высокого коня, самой длинной пикой, самым длинным арканом.
Потому и держался так долго этот женский город.
В городе Самираме были и мужчины (нельзя же, чтобы совсем уж без них), только этих мужчин было немного.
Женщины все делали: и совет держали, и народ судили, и на войну ходили, и на охоту… Мужчины же сидели дома, взаперти, и только сакли убирали, пищу варили, скот доили, чистили да малых детей нянчили.
И не всех детей, а только мальчиков; девочки же все были в одно место собраны, а жили они во дворце хана Заная, под присмотром ханским, пока не вырастут.
Новорожденных девочек всех оставляли, а мальчиков собирали вместе, клали в ряд, оставляли только одного живого со ста, а остальных вниз сбрасывали волкам, тиграм, львам и птицам хищным на растерзание.
А выбирала того мальчика счастливого, одного из ста, кому жить-вырастать можно было, слепая старуха. Затем слепая, чтобы сама судьба, без ее воли, руками ее правила.
Вот пришло время родить самому хану-женщине Занаю…
Когда осенью небо снимет с себя свои синие одежды и наденет серые, оно начинает плакать над землей, и много слез-воды падает сверху…
Вздуваются тогда сильно глубокие и широкие реки, наполняются до краев озера, а все на небе слез-воды не убывает.
Так начала плакать слепая старуха, когда пришло время родить хану Занаю.
Собрался народ вокруг плачущей; стали спрашивать:
– Что вызвало у тебя, вещая, эти обильные, горькие слезы?
– Горе великое собирается над нашими головами, – отвечала старуха, – и это горе сидит теперь во чреве нашего хана Заная. Родит хан не девочку, а мальчика и погубит этот новорожденный наше женское царство!
Только сказала эти слова старуха, пуще заплакала, слезами разошлась, растаяла, и на солнце место сырое без следа и знака высохло.
Задумалась хан Занай, и народ весь женский задумался еще того более.
Собрали великий совет из самых старых… Думал этот совет тридцать семь дней, тридцать семь ночей и ничего не выдумал.
Тогда собрали молодых – думали эти тридцать семь дней, тридцать семь ночей и ничего не выдумали.
Собрали тогда одних малолеток, детей только, и самая из них маленькая девочка, от земли две ладони, говорит хану Занаю и всему народу самирамскому:
– О чем вы грустите и задумались так? Когда хан Занай родит мальчика, возьмите его и сбросьте вниз – волкам, львам, тиграм и птицам хищным на растерзание, а не кладите в ряд, чтобы судьба его в живых, на горе наше, не оставила.
Сказала это девочка, и во всем Самираме вдруг стало совсем весело.
Узнали тогда, догадались, как легко от злой беды-погибели отделаться.
Только хан Занай, мать злополучная, еще больше прежнего задумалась, сидит на ковре золотом и глаз на народ поднять не хочет.
Догадались тогда, какой змей грызет ханское сердце, отобрали двух приставниц самых злых, хитрых, да зорких и к хану Занаю сторожить роды приставили.
Заперли хана Заная в его женском дворе вместе со злыми, зоркими приставницами, наказали этим приставницам глядеть в оба, – как бы хан Занай, ради сердца своего материнского, погибели ханству своему не утаил, не сберег бы.
Долго мучилась, крепилась Занай, а пришло время, до родов только два раза солнце должно было подняться, два раза за горы спрятаться…
Заговорила тогда хан Занай – мать злополучная, со своими слугами, злыми, зоркими приставницами.
Говорит им она:
– Дам вам золота столько, сколько с собой унести сможете, халатов цветных столько, сколько до ваших домов по земле уложится… Спасите, сберегите мое детище!
– Нет! – отвечали злые, зоркие приставницы.
– Позволю вам мужей выбирать по себе, не по жребию, позволю даже от других жен мужей отбирать… Спасите, сберегите мне мое детище!
– Нет! – отвечали злые, зоркие приставницы.
Поникла головой хан Занай.
Задумались, однако, и обе злые, зоркие приставницы. Только три часа хану до родов осталось, подошли те сами, заговаривают.
Заиграло у Занай сердце радостью, стали меж собой злые стражи перешептываться.
– Не хотим мы себе мужей из здешних, а дай нам из тех, что внизу ездят, кому в город наш дорога запретная, кому к постелям нашим законом тропа не проложена!
Долго крепилась Занай, не давала этого позволения, а в последних муках, когда голос новорожденного услыхала, говорит злым, зорким приставницам:
– Берите себе мужей из тех, что внизу ездят, только скорее спасайте, укройте вы мое детище!
Тогда взяли новорожденного злые, зоркие приставницы, спрятали, а хану Занаю девочку подкинули.
Трубы громко трубят, мелкую дробь литавры выбивают. Радостный гул и говор волной над Самирамом носится… И колокол гулкий светлую весть несет по всему ханству женскому.
Вышли к народу злые, зоркие приставницы и говорят:
– Обманула вас слепая старуха, от того и умерла, слезами растаяла, что позволила языку своему на старости лет неправдой ворочаться… Родила хан Занай девочку, а не мальчика. Вот она, эта новорожденная… Идите теперь все поздравлять хана, несите подарки родильные!
И пошли радость и веселье по всему городу, понесли со всех сторон хану подарки родильные: адрассы, ниали индийские[48], золото, сахар и нан[49]… Погнали на ханский двор лошадей, овец и верблюдов, каждого скота по тысячи…
А сами злые, зоркие приставницы давно себе мужей по сердцу высмотрели.
Два туркмена там внизу ездили…
Шапки на них были черные, глаза из-под шапок их горели как звезды из-за туч ночных, халаты красные, золотом шитые, а кони все с головы до копыт дорогими камнями обвешаны.
Спустили им лестницы злые, зоркие приставницы и подняли потайно их в город Самирам, вместе с конями их, на диво разукрашенными.
Каждый день солнце поднималось на небо, каждый день спускалось оно за землю…
Шло чередом время, за днями недели, за неделями месяцы, за месяцами годы…
Растет и вырастает ханский сын у чужой матери, подрастает и ханская дочь-подкидыш…
Всласть утешается хан Занай, издали на своего сына глядючи, всласть утешаются злые, зоркие приставницы со своими мужьями, снизу взятыми…
Десять лет прошло… никакой беды не было над ханством, ниоткуда ее и не чуяли…
Стали тогда хан Занай и злые приставницы меж собой пересмеиваться, над старухой вещей подшучивать.
Вырос ханский сын, краше всех мужчин в Самираме стал и назвали его Искандер[50]; только он один и носил это имя во всем городе.
А на небе скопились тучи черные, грозные, и нависли эти тучи как раз над дворцом и площадью Самирамскими.
И недобрым духом от этих туч веяло… Большие беды, великое горе в степном ветре чуялись…
Стали мужчины меж собой переглядываться, стали они меж собой перешептываться, стали на женщин косо посматривать.
А после собрались все посредине города, на большой площади, стали в тесный круг и посреди того круга сына ханского, утаенного, Искандера-красавца поставили.
И заговорили тогда мужчины…
Все говорили, а только один голос слышался, все головы думали, а будто одна изо всех, голова Искандера этими думами правила.
Говорят мужчины:
– Не хотим мы больше вашего порядка старого бабьего, не хотим больше вашего хана-женщины!.. Выбрали мы себе хана нового, Искандера, а с новым ханом и время для нас пришло новое! Сами мы будем и народом править, и на войну ходить, и на охоту, сами будем жен себе выбирать, а вы, бабье, на наши места, во дворы да сакли ступайте, ребят нянчить, варить нам плов, шить да чинить халаты и шубы наши! Не позволим больше сыновей наших, детей малых вниз бросать, волкам, львам, тиграм и птицам хищным на растерзание… Отдайте нам шлемы и броню вашу железную, себе возьмите котлы и кумганы[51] медные, чугунные… Отдайте нам сабли острые, пики длинные, арканы тягучие, луки крепкие и стрелы, волосом оперенные, а сами берите метлы да лопаты, кочерги и ложки, утварь всю кухонную… Не хотите волей отдать все – возьмем силой. Выходите вы, женщины, все на бой с нами, чья сила возьмет, того и верх будет!
Собралось на призыв все войско женское, сама хан Занай мечом опоясалась…
Бились тогда они с мужчинами тридцать семь дней и тридцать семь ночей, залили кровью все улицы, все площади Самирамские…
И взяли верх над мужчинами женщины, потому взяли, что мужчин был по одному на сто, и бились они кулаками, да руками голыми, а женщины мечами, пиками и стрелами острыми, калеными…
Окружили мужчин тройной железной цепью, а хана их самозванного, Искандера, с головы до ног волосяными арканами опутали…
Собрался суд-совет судить непокорных, судить того, кто всему злу, горю причиной был, кто посреди круга стоял, сильнее всех с женщинами-воинами бился.
Присудили Искандера к смерти злой, лютой, присудили вырезать его сердце кривым, острым ножом и на длинной пике над городом выставить. И казнить его Искандера, хана самозванного, рукою ханской, самой Занаиной.
Вывели осужденного на высокое место лобное… чтобы всем в городе видно было, чтобы все, глядя на казнь эту лютую, радовались.
…Подошла Занай к Искандеру – смотрит на него, а сама ничего не видит… Не видит она ни сына своего злонолучного, ни народа, что вокруг толпится, ни города своего, ни дворца ханского… И неба не видит она, и солнце яркое глаз не слепит ей, – все затянуло перед ней слезами-туманом. И текут эти слезы двумя реками широкими, обе на запад, к морю далекому, песками окруженному…
Тяжело, не под силу, матери поднять нож кривой, острый, и рука у ней повисла, словно железом скованная.
И заговорила хан Занай к своему народу женскому, стала во всем признаваться, каяться:
– Обманула я вас, погубила и себя, и ханство все наше славное, женское, и помогли мне в том мои слуги верные, злые, зоркие приставницы! Родила я сына, а не девочку и от вас его скрыла, спрятала… Вот он сын мой, вот тот, кто воистину рожден был мной… Правду сказала слепая вещунья-старуха и над правдой той мы же надсмеялись! Легче мне теперь все ханство погубить, легче на себя поднять нож острый, жертвенный, чем ударить им сына моего, мое родное детище… Я виновата – пусть и погибну я первая!
Ударила себя хан Занай ножом этим прямо в грудь, в самую середину сердца и упала мертвая на свой ковер, золотом вышитый…
Дрогнуло небо… черной тучей растянулось, пошатнулись столбы Самирама, города женского.
Страх на женщин и дев напал, разбежались они по своим домам с того страха, волю и разум у них отнявшего, и оружие все, доспехи боевые, на площади покинули.
Подняли мужчины оружие это, наложили замки на двери тех сакль и стали с тех пор городом по-своему править…
Разделили они женщин меж собой поровну… Мало было мужчин, женщин много, каждому по сто жен на долю досталось.
И прошло то время свободное, золотое, ханства женского, настало другое, тяжелое, злое, приниженное.
Замки тяжелые, стены высокие, горы великие, слезы горючие… Тридцать семь тысяч лет началось так и еще тридцать семь тысяч лет продолжаться будет.
А собьет те замки, повалит гаремные стены, развеет горе женское, вытрет слезы обидные… одна женщина.
Придет, прилетит эта чудная с далекого севера, волосы у нее будут, как снег, белые, глаза, как море синее, груди, как горы, вечным льдом покрытые – и польется из тех грудей молоко-благодать на наши бедные головы женские!..
Они собрались за свой обычный стол, в маленьком, но уютном ресторане «Карл и Фриц» давно уже, с часу дня, а теперь половина пятого… По случаю отвратительной, настоящей петербургской погоды, их завтрак слишком уже затянулся… Да и куда же им пока деваться? Не идти же фланировать по Морской и Невскому, под этим непрестанным дождем, по такой скользкой и вонючей грязи? В такую погоду только нужда и служебные обязанности могут заставить бегать по лужам тротуаров, перепрыгивать через шаркающие метлы озлобленных дворников.
Все трое были безукоризненно порядочные люди, т. е. удовлетворяющие всем принятым условиям порядочности, по крайней мере внешней, в душу ведь не заглянешь, душа – потемки, и кроме того люди совершенно независимых взглядов, и этой независимостью они очень гордились. Все трое были связаны между собой узами теплой дружбы и состояли «на ты» и все были довольно известны в столице и даже вне пределов оной, на расстоянии по крайней мере, предельного района дачной жизни.
Позволю себе, впрочем, напомнить читателям их имена: Серж Костыльков, Жорж Мотыльков и барон Доппель-Плюнель. Ну, теперь, кажется, все ясно и не требует дальнейших пояснений.
Их видали и по одиночке, и всех группой, всегда и везде, где должны появляться порядочные молодые люди, в возрасте от тридцати до пятидесяти лет – и никто никогда не знал точно ни их настоящего положения, ни их средств к жизни… В театрах они появлялись только на первых и бенефисных представлениях и всегда в первых рядах, на всех больших балах также, в безукоризненных фраках и белоснежном белье. На улицах они грациозно раскланивались с пассажирами самых блестящих экипажей, особенно с пассажирками, и всегда при этом грациозно приподнятый цилиндр и дружески сияющая улыбка встречали соответственные движения и выражения… Знакомства их были необыкновенно обширны, чуть не весь город, и они везде успевали попадать – где нужно и когда нужно. Они были членами разнообразных клубов, начиная от клуба велосипедистов и кончая морским яхт-клубом, что на Морской, так, по крайней мере, они говорили, не заботясь, в силу независимости взглядов, о том, верят ли им, или не верят, но что уж вне всякого сомнения – они были почетными посетителями всех чисто воспитательных музыкально-вокальных заведений, куда почему-то вход кадетам и гимназистам строго воспрещается. Почет свой они могли доказать даже документально, ибо нужные для сего документы были всегда с ними и аккуратно возобновлялись при начале каждого сезона. Они даже были членами одного негласного клуба, существовавшего, впрочем, недолго. Это клуб, сборным центром которого был ресторан под фирмой «Карл и Фриц» и именно тот стол, за которым они в данную минуту торжественно заседали.
В силу той же порядочности они все трое обладали катарами желудка, а потому меню их завтрака было очень скромное: Серж Костыльков потребовал два яйца всмятку, Жорж Мотыльков – три таковых же, только барон Допель-Плюнель остался верен своему национальному вкусу и заказал свиную котлету с кислой капустой. Водку же они пили, хотя и маленькими рюмками, но с особенным ожесточением, учащая приемы и приговаривая перед глотком давно уже надоевшую прибаутку:
– И как это подлецы извозчики могут пить такую мерзость!
Сегодня наши собеседники были настроены мрачно, на их лицах выражалась нестерпимая скука; лицо же Жоржа Мотылькова, оплывшее со вчерашнего, особенно бурного дня и бессонной ночи, носило на себе даже печать легкого отчаяния. Его даже не занял новый анекдот, очень глупый, чисто немецкий, но все-таки новый, рассказанный бароном. Серж Костыльков успел уже написать восемь записок, тщательно, даже от друзей, прикрывая левой рукой конверт, в минуту надписывания адреса, и командировал посыльного, снабжая его обстоятельной инструкцией. Но прошло уже почти три часа, а посыльный еще не возвращался. Признак ничего отрадного не представляющий.
Раза четыре, по предложению барона, сыграли спичками на коньяк, кому платить за всех, но и это не помогало. Благодаря мерзкой погоде, посетителей ресторана было мало и то все больше такие, которых приближать к своему столу не следовало, между собой они уже, мимоходом, успели позондировать почву.
Жорж сказал Сержу, так скороговоркой и негромко, между шестой и седьмой рюмкой водки:
– Что, ты сегодня богат?
Серж на такой вопрос только свистнул и добавил:
– А я было на тебя рассчитывал… дня на три, не более!
А барон объявил, что он имеет в виду, и даже очень скоро, получить весьма солидную сумму, но добавил:
– Иметь в виду, господа, это еще не значить иметь в своем кармане. Сегодня каналья Цвибель должен был принести мне, пока, триста, но обещал ровно в два, а теперь половина пятого… свинья!
И на всех трех, именно на сегодняшний вечер, лежали тяжелые обязанности: Жоржу надо было побывать хоть на минуту в опере и зайти в ложу № 4 бельэтажа, а оттуда к парикмахеру Моле, где ему надо привести себя в порядок и повидаться с нужным лицом, оттуда в дворянский зал, на большой бал французской колонии, а оттуда… и т. д. Сержу – заехать в клуб «благородных», во-первых, уплатить вчерашний проигрыш, во-вторых, попытаться отыграться, а потом к Аделаиде Григорьевне, куда без обещанного браслета нельзя и носу показывать. Барон же уверял, что сегодня «имеет играть вист у испанского посланника, в партии с двумя высокими иностранными особами, путешествующими по России инкогнито».
– Сиречь, Мейерша приказала быть, под страхом жесточайшего возмездия и на будущее строгого обуздания! – проворчал Серж.
– Развяжись ты с нею. Ну, ее, к дьяволу! – проговорил Жорж.
– Это не так легко, как кажется! – пояснил барон, видимо, не обидевшись косвенно высказанным недоверием по поводу виста у испанского посланника.
– Мерзейшее положение! – сказал, помолчав с минуту, Костыльков.
– Нет, я не могу! Понимаешь ты, не могу!.. Я обязан, хоть черту душу заложить, но я обязан!.. От этого вечера многое зависит… Все!
Мотыльков вдохновился, вскочил и даже раза два прошелся по диагонали комнаты, задевая за столы и стулья.
– Но теперь, друг мой, – спокойно заметил барон, – черти умнее стали и такой дряни, как человеческие души, под залог не берут…
– Жаль, очень жаль!
– Да что же, каналья посыльный не приходит? Эй!
Разбитый дребезжащий звонок неприятно подействовал на расстроенные нервы. Подошел кельнер.
– Посыльный вернулся давно уже, – доложил он. – Кого дома не застал, кто сказали только: «Хорошо, ступай!..» Рубль восемь гривен получил от швейцара, за шесть концов. Говорил, что еще за прежнее за вами осталось!
– Финиш! – безнадежно опустил голову Серж Костыльков… вынул из кармана зеленый флакон и усиленно потянул носом.
Минуты на три воцарилось полное молчание.
Жорж стремительно приподнялся, уронил при этом свой стул и, шатаясь, пошел к буфету, где сидела миловидная дочь хозяйки ресторана и, конечно, дремала, делая вид, будто читает какую-то книжку; товарищи тупо посмотрели ему вслед.
А Жорж облокотился обеими руками о решетку буфета и что-то говорил девице. Та серьезно пожала плечами и покачала головой…
– И это вы?.. Вы, которую я люблю всем сердцем, которой я мечтаю посвятить всю свою жизнь… – донеслось с той стороны.
– Ну, врите больше!
– Честное слово… скажите только: «Да!» и я у ваших ног. А пока – ну, ей же богу только до завтра… и всего безделицу – рублей пятьдесят… завтра мы обедаем у вас, и я возвращу – с букетом и тремя фунтами конфет. Честное слово порядочного человека. Ну, хлопочите, мой ангел!
– Сказала нет, и к маменьке не пойду просить, и сама не могу!
– О, Маргарита! Что ты со мною делаешь!
– Пустите!.. Ну, право… чуть всю посуду не повалили! Экий вы!
– Ну, Бог с вами! На вашей душе будет моя смерть…
– Маргарита! Давайте ему, пожалуйста, одну порцию пистолета! – хрипло рассмеялся барон.
– Ну, так черт с вами!.. Потом будете раскаиваться, но поздно. Серж, поддержи своего друга, если сам не нуждаешься в поддержке…
– Не перейдете ли, господа, в боковой кабинет? – предложил старший кельнер. – Сейчас публика к обеду собираться станет – вам много удобнее будет!
– Идея! – поддержал предложение барон.
– Обедать?.. Как обедать?.. Господа, где мы сегодня обедаем? По программе…
– Однако, – заговорил Серж, – я все-таки не теряю надежды… Со мной бывало и даже очень часто… Полное отчаяние, полная безвыходность и вдруг… «Карл и Фриц», ведите меня в отдельный кабинет!
С трудом убрали приятелей из общей залы и водворили в не особенно уютной комнате, с круглым столом посредине и подозрительной мягкой мебелью по стенам. В «кабинете» было сыро, пахло кошками и еще чем-то неопределенным. Барон приказал затопить камин и подать сюда коньяк и кофе. А время все шло и шло.
– Однако, – говорил барон, спустя уже довольно времени молчаливого проглатывания крохотных рюмочек, – как жаль, что люди с верой в Бога утратили и способы продажи своей души черту. Очень жаль! Я бы, например, охотно вступил бы в такое соглашение с самим господином Вельзевулом.
– Говорят, надо надрезать легонько, ну, хотя палец, обмакнуть в кровь перо…
– Воронье! – добавил Серж.
– Разве так? Ну, все равно! И написать…
– Что написать?
– Как что? Конечно: от сего вышеписанного числа, сроком такого-то, повинен я уплатить сумму… Ну, там по уговору…
– Да не сумму, а душу! – поправил рассказчика барон.
– Д-а-а-а! Конечно, душу! Ну, да все равно… Да, хорошее было доброе, старое время…
– Да и черти тогда глупее были, – добавил барон Допель-Плюнель. – Можно было и их немножко надувать… Они были тогда очень наивны… Возьмем, например, господин Фауст, от господина Гете… Он умел и капитал приобрести, и невинность соблюсти… Молодец!..
– Сатана! Сам сатана! Приходи и получай! – завопил не своим голосом Жорж, слюняво рассмеялся и энергичным жестом опрокинул со стола бутылку.
– Человек, порцию дьявола! – подхватил Серж…
Дверь тихонько отворилась, и вошли оба кельнера, Карл и Фриц, по счастливой случайности совпавшие своими именами с фирмой ресторана.
Карл нес большую серебряную кастрюлю, спиртовую горелку, решетку и большую суповую ложку для размешивания.
Фриц принес корзину с бутылками, вазу с фруктами и головку сахара.
Кельнеры молча поставили все принесенное на боковой столик и, почтительно извинившись за причиненное беспокойство, исчезли за дверью. Через минуту они оба вернулись снова и принялись менять столовое белье, изрядно уже залитое нашими приятелями.
Те переглянулись в полном недоумении.
– Кто приказал? – приподняв брови, спросил барон.
– На две бутылки кирша[53], обязательно одну бутылку мараскина[54]! – облизнулся Жорж, успев уж опытным оком оценить содержание корзинки.
– Ого! – проговорил Серж, усиленно протирая глаза.
– Тут господин один сейчас заезжали, спросили господина барона и кто с ними – я сказал, что, мол, в отдельном кабинете. Так они сказали – хорошо! Заказали жженку на четверых и за устрицами послать к Смурову – мы ведь не держим, а сами через полчаса заедут. Просили обождать. Потому не время им, приедут ровно в двенадцать, а теперь только полчаса двенадцатого… Очень просили обождать и кланяться барону!
– Ах! Да, да, да! – спохватился находчивый барон. – Я ведь ждал… Я ему сам назначил… да, да, да!.. Это я вам, господа, готовил маленький сюрприз!
Серж удивился, что так поздно, и попытался было проверить по своим часам, но вспомнил, что они «в починке». Жорж по той же причине поверил кельнеру на слово.
– Ну, теперь, пускай высокие особы играют вист без меня! – махнул рукой барон.
– Удивительно! – протянули дуэтом Серж и Жорж.
– Во всяком случае, так как времени немного осталось, мы будем приступать к грандиозному приготовлению, – говорил барон. – Я очень люблю это занятие и хорошо всегда, даже превосходно, поступаю… Когда я был еще буршем[55] в Дорпате, я всегда… Фриц, ставьте вазу на стол и откупоривайте бутылки…
Установили все, как следует; возились долго, ибо и у барона, и у его приятелей руки дрожали, должно быть, от волнения, ноги тоже слушались плохо, а в глазах заходили радужные круги… Фриц и Карл предпочли лучше на время удалиться, барон слишком уже начал жестикулировать…
– Так он сказал, что будет ровно в двенадцать… Мы его будем встречать с помпой! – предложил, помолодевший душой, старый бурш из Дорпата…
Но «он» уже был между ними – и когда барон, махая платком и разнося вдребезги предохранительные стеклышки, погасил свечи, предоставив красному свету догорающего камина меланхолически бороться с голубоватым светом горящего кирша – все трое заметили ясно этого четвертого.
«Он» сидел в глубоком кресле, заложив нога на ногу, скрестив на груди тонкие руки, и смотрел на приятелей, хотя с несколько насмешливой, но чрезвычайно неприятной, болезненно искривленной улыбкой.
Заметили его присутствие как-то все разом и все разом притихли, сохранив свои позы, как кто был.
– Parbleu[56]! – первым прервал молчание незнакомец.
Он поднялся с кресла и бесцеремонно сбросил с плеч черный сюртук безукоризненно модного покроя, пригласив остальных жестом последовать его примеру.
Серж так растерялся, что принялся снимать прежде панталоны, но его вовремя поправил Жорж.
«Он» подошел к столу, сделал какое-то кабалистическое движение над пылающей вазой, вроде того, как Фольдман делает свои пассы, и огонь вспыхнул значительно ярче. Теперь можно было рассмотреть таинственного гостя более внимательно.
Это был сильно худощавый брюнет, с заметной проседью, с резко очерченными бровями, с длинным, слегка горбатым носом и сухим, перекошенным разрезом рта. Усы и борода незнакомца были гладко обриты, что придавало ему вид актера-трагика; на его длинной, тонкой шее, с сильно выдающимся кадыком, несмотря на безукоризненность всего остального костюма, был небрежно повязан ярко-красный галстук.
– Милостивые государи! – начал он. – Будем без церемоний и дружески, братски сядем за братский котел… Я вас всех отлично знаю, вы меня, вероятно, тоже, хотя, я замечаю, в данную минуту не узнаете, но останемся и мило проведем эту ночь, без взаимных представлений, вроде как бы в маскараде. Я вас интригую, попробуйте сделать со мной тоже. Будем пить и говорить о разных делах, но предупреждаю, только о самых приятных… А что же устрицы?! Эй, кто там?.. Сережа, позвони-ка!.. Вон кнопка!..
Серж Костыльков был слегка озадачен этою фамильярностью с переходом на бесцеремонное «ты», но, все-таки, и несколько польщен…
Тут незнакомец далеко отшвырнул в угол свой сюртук, висевший на спинке стула, при этом движении из бокового кармана выпал тяжелый бумажник, раскрывшись налету, и шлепнулся у самого камина, на то место ковра, где было особенно светло… Все трое успели разглядеть, что бумажник плотно набит пачками радужных. На опытный взгляд барона, тут находилось целое состояние.
Жорж Мотыльков поспешил исправить неловкость нового гостя, но тот остановил его, произнеся:
– Ну, брось! Пустяки… Итак, мои друзья, сначала начнем с устриц, это все, что в силах перенести ваши, по правде сказать, никуда негодные желудки, запьем эти дары океана холодным шабли, а потом будем коротать длинную зимнюю ночь за чаркой пламенеющей влаги… Барон, ты будь хозяином. Да не стесняйся, я, право, тебя не узнаю!
– Я тоже не могу припоминать!.. – начал было барон.
– И не надо… Кстати, чтобы тебя порадовать приятной вестью, я сообщу тебе, что сегодня обедал с твоей мадам Мейер, она переспела, положим, но еще «ничего!» Я ее привел в такое состояние, что она вряд ли завтра рано очнется… Ты можешь ей сделать сцену, так как застанешь ее, что называется, «с поличным»!
Допель-Плюнель не сразу сообразил, как принять такое бесцеремонное извещение – за наглое оскорбление или за дружескую услугу…
– Ну, зачем такой разговор? – произнес он, брезгливо отмахнувшись рукой. – Какие такие шутки!..
– Ты, Сережа, – продолжал незнакомец, – тоже успокойся и насчет твоего проигрыша; он уже уплачен, и насчет браслета своей шельмы Адельки: ты ведь его попросту украл и заложил и теперь, конечно, волнуешься, ибо выкупить не можешь, а завтра может открыться… Она сегодня получила браслет гораздо более дорогой и письмо, написанное твоим почерком, где, запомни на всякий случай содержание, ты сообщаешь ей, что взял ее браслет, во-первых – на память, а во-вторых, чтобы заменить его другим, более достойным такой удивительно изящной ручки…
– Ты тоже, милый Жорж, не волнуйся, – продолжал всеведущий собеседник. – Подвинься поближе, я тебе кое-что скажу по секрету!
Он нагнулся к Мотылькову, обнял даже его за шею и начал говорить ему на ухо. Тот побледнел и чуть не свалился со стула.
– Видишь, друг мой, если я и такие мерзости успел поправить, так значит, чего-нибудь да стою! – произнес незнакомец вслух и расхохотался на всю комнату. – Вот, как я вас, друзья мои, хорошо знаю и вовсе не хочу остаться у вас в долгу… Я только вызываю на откровенность, на полную бесцеремонность отношений, так как мы свои люди, а все люди, как люди, не без греха. Я и о себе вам расскажу кое-что… презабавные вещи… а пока будем пить, только не петь, это глупая немецкая привычка… Да и вообще можно ведь очень весело проводить время без шума, не привлекая внимания посторонних, а потому и полиции… Поднимаю бокал за процветание вашего тайного клуба!..
Все чокнулись и выпили.
Все-таки разговор не клеился. Собеседники сидели с вытянутыми лицами, словно в лице своего амфитриона[57] они видели, если не самого прокурора, то, по крайней мере, судебного следователя.
Да и как же иначе? Человек, очевидно, знает их, что называется, насквозь, знает все их сокровенные дела, а они про него – ничего… Они у него в руках… он относится к ним покровительственно дружески, как свой человек, а кто его знает?.. Пустишься в сокровенности, а он – все в протокол… Конечно, можно самые невинные проступки объяснить и так, и этак… Требование порядочности может легко поставить человека в необходимость совершить что-либо, не вполне оправдываемое законом, и если начать придираться, согласовать их дела с требованиями сухой морали, то можно безукоризненного джентльмена изобразить мерзавцем и негодяем… Все ведь так условно… За кого же он их считает!? За джентльменов или за мерзавцев? Пьет ли он с ними дружески, как равный с равными, или спаивает с какой-нибудь замаскированной целью?..
При этом все трое сошлись еще на одном томительном вопросе: вот он лежит, этот самый, небрежно вышвырнутый на пол бумажник. Так можно ли занять у него и когда именно, сейчас или после?
При этом все трое покосились друг на друга, ревниво следя: кто сей, кто отважится начать в этом направлении?
А незнакомец проник и в эти их, пока еще не обнаруженные, размышления. Он лукаво подмигнул им на этот соблазнительный предмет, как бы приглашая:
– Не стесняйтесь, ребята, там много! Бери, сколько кому нужно… не церемоньтесь!..
– Я должен на днях получить очень большую сумму… – начал барон.
Жорж и Серж встрепенулись.
– Ах, да, кстати, у меня к тебе, мой неведомый друг, маленькая просьба. Так, пустяки… Дай мне рублей пятьсот, мне надо сейчас послать в одно место, а домой ехать что-то не хочется! – пошел напрямик Мотыльков.
А Костыльков не вытерпел и пошел еще прямее. Он просто нагнулся к бумажнику и цепкими пальцами потянул оттуда несколько листов.
– До завтра, честное слово, до завтра. Мы, надеюсь, соберемся сюда завтра, как всегда, к половине первого?
Порядочность их и тут сказалась: все трое вынули свои визитные карточки и передали их великодушному незнакомцу.
Тот даже не взглянул.
– Видите ли, господа, со мной карточек нет. Имени у меня теперь тоже нет, – спокойно заговорил амфитрион. – Я вам просто расскажу кое-что про свою жизнь, и думаю, что это вас займет и несколько рассеет ваше, как я замечаю, тревожное состояние духа. Вы позволите?
– Просим! – проговорил барон.
– Итак – я начинаю! Значение жизни я понял довольно рано. Уже четырнадцати лет я постиг, что все науки, которыми нас пичкали в школе, во-первых, забываются сейчас же после экзамена, а во-вторых, составляют лишний балласт на жизненном пути. В эти же счастливые годы моего отрочества мадмуазель Клеманс, гувернантка моей сестры, была очень изумлена моими познаниями на ином, более приятном поле деятельности, и с удовольствием дополнила в этом отношении мое образование… Как вполне порядочный молодой человек, я, как мог, ценил ее заботы, даря ей разные мелочи, а так как эти пустяки надо было приобретать за деньги, то дебют мой в этом отношении чуть не скомпрометировал мое положение в семействе… Чуть-чуть – это еще ничего не значит… Это случилось, помнишь, Серж? Совсем как с тобой, когда ты стащил серьги у своей мамаши, за что с позором выгнали из дома прехорошенькую горничную Полю… Затем, спустя несколько времени, перед самым моим выпуском из училища на меня обратила внимание одна, довольно еще сохранившаяся особа, и я убедил ее, что молодому, приличному во всех отношениях человеку, у которого в голове целый завод разных блестящих планов и комбинаций, совсем некстати тянуть служебную лямку, а надо сохранить свою полную независимость и свободу. Она поняла, что для этого нужны деньги – и поняла прекрасно. Я стал одеваться у лучшего портного, посещать лучшие рестораны, приобрел себе блестящие знакомства, расширил, так сказать, круг своих операций, и если бы моя вдова не надоедала мне своей невыносимой ревностью, то я бы, конечно, ее не бросил, хотя у меня теперь было уже три вдовы, три дойные коровы, не подозревавшие вовсе своего соперничества… Еще недавно, господа, ведь вы все это проделывали, да и теперь не прочь – и вам, конечно, понятно, что в моем поведении не было ничего противного условиям полной порядочности. Клеманс, милая просветительница моя Клеманс – хохотала от души и даже одобряла, говоря: «Бебе, ты пойдешь далеко!» И я, действительно, пошел!
Когда кто умеет с толком и блеском тратить деньги, тот никогда не будет затрудняться в способах их добывания. Для вида я играл на бирже с переменным счастьем, и, в минуты благородной ссоры с моими покровительницами, как я их называл «дойными коровами», я легко находил кредит даже у известного Мишеля… у этого неблагодарного животного, поставившего меня раз в необходимость поставить фальшивую подпись на векселе. Помнишь, милый Жорж, как ты раз чуть не влопался? Потом это у меня вошло в привычку, выработался характер и сила воли, презрение к разным ненужным формальностям, прописным требованиям морали, и когда я был даже арестован и попал в сильное подозрение, то знание дел и жизненный опыт дали мне возможность выйти победоносно из беды, утопив двух моих товарищей, Коко Брике и Костю Гульфика… Ха, ха, ха! Не будь дураками! Так точно, как ты, барон, помнишь, с этой историей подложной духовной купца-раскольника? Было даже время, когда я чуть не наделал глупостей, это, когда я, как дурак, влюбился в кошку Гризи, наездницу в цирке, и попал под ее влияние… Я ее прекрасно обставил, завел ей лошадей и все прочее, но кончилось тем, что меня избили клоун и два акробата, избили жестоко, а та, подлая, при сем хохотала!.. Господа! Жорж, Серж! Что это вы сделали такие кислые гримасы? Ну, что за беда, что били?.. Вы еще счастливо отделались, ведь вас били татары у папа Бореля, а то били акробаты… что гораздо хуже… и вообще, я вам должен заметить, что быть битым негласно, так сказать неофициально, не беда. Умейте сохранить тайну, озаботьтесь, чтобы печальный инцидент не был разглашен, и гордо несите на плечах свою независимую благородную голову. Не правда ли, барон?
– Ну, я всегда приглашал к барьеру, конечно, если это были люди равные по происхождению!
– Я тоже, но всегда умел устроить так, что на месте поединка, одновременно с противником и его секундантами, появлялась полиция! После неприятного столкновения с представителями цирка мне не повезло, и я должен был временно оставить даже столицу. К тому же одновременно поступило взыскание по двум моим векселям и совершенно для меня неожиданно. Один из высокопоставленных юнцов, жаждавших познаний тайников жизни, пользующийся для сей цели моим руководством, скомпрометировал мое имя самой дурацкой оплошностью и предал позорно своего наставника. Правду говорят, будто беды сваливаются всегда гуртом и редко приходят в одиночку. Так и на меня посыпались шишки, словно из мешка прорванного. В клубе меня попросили не бывать, моя, большей частью счастливая, игра, очевидно, возбуждала зависть и, наконец, я, всегда стоящий во главе, составляющий центр кружка блестящей молодежи, принужден был очутиться в числе потешной свиты миллионера Василиского, этого идиота, паралитика, да и то в силу покровительства, Нюши Ай-люли, из хора Мишки Соколова.
Я даже стал падать духом, и в тоне моего независимого голоса стали замечаться собачьи нотки, якобы просящие подачки. Мои друзья, те, которые мне были не раз многим обязаны, стали небрежно протягивать мне два пальца, а то и совсем делать вид, будто меня не замечают и… к довершению всего, за мной стали следить лакеи моего миллионера. Я день и ночь ломал голову, придумывая, как и чем выйти из этого невыносимого положения. Я тонул и хватался руками, за что ни попадя, и вдруг, совершенно неожиданно, моя счастливая звезда ярко загорелась над моей головой. Я был спасен! Мне сделали предложение обвенчаться с одной особой, конечно, женского пола, которой почему-то захотелось или просто нужно было прикрыться моим громким именем и титулом, и условия были подходящие: треть суммы немедленно, для приведения моих дел в порядок, треть в день венца и последнюю треть – в вагоне заграничного поезда, и именно в том вагоне, где я не мог встретиться со своей молодой супругой.
Снова настали золотые дни Аранжуэца[58]. Я быстро восстановил свой престиж и заблистал снова… но ненадолго. Здоровье мое расстроилось, и воды Монако мне не помогли, а скорее повредили. После трехлетнего отсутствия моего в пределах дорогого отечества, я вернулся назад. Меня привезла с собой одна испанская жидовка, не первой молодости, но эффектная красавица-авантюристка, и привезла на свой счет, в качестве руководителя в стране варваров, на первых, по крайней мере, шагах ее деятельности в новой сфере. Конечно, мы условились, что это, будто, я сам вывез из-за границы такой перл – это должно было придать солидность положению новой звезды на нашем горизонте. Я устроил для нее прекрасный салон, рекламировал мою испанку превосходно, добыл ангажемент на двух летних сценах. Дела пошли превосходно! Но, увы! Опять-таки ненадолго! Хотя мы с Элеонорой ди-Торидо и приняли все меры осторожности, но жалоба обиженных фортуной достигла слуха тех слоев общественной администрации, с которыми мы тщательно избегали столкновений, и полный крах обрушился, как гром с небес, на наши головы. Рулетка в салоне испанки была накрыта и, конечно, сейчас же закрыта… кажется, вышло что-то в роде каламбура?.. Рейзу Кивеке, Донна ди-Торидо тоже, выпроводили вон из страны северных варваров, а меня за пределы столицы. И это еще слава богу!.. Мой друг, известный адвокат Хапензон, говорил мне:
– Ну, брат, счастливо же ты отделался!
Счастливо! Какая злая ирония! Но «годы шли, и дни текли»… Ну, что я мог сделать, что предпринять, лишенный даже права скромно и тихо жить в порядочном обществе, в столице, куда я попадал только украдкой, ночуя в номерах гостиниц, где документов с вечера не требовалось. Средства мои иссякли окончательно, здоровье подорвано, даже на простой физический труд, ну, хоть мостовую мостить – я был не способен, да кто и примет на такую работу титулованного джентльмена!..
Извините меня, мои друзья, я замечаю, что рассказ становится для вас не совсем приятен… Но вы поймите меня, войдите в мое положение, так как все это, или почти все, испытали сами. О, будь у меня снова деньги, большие деньги, свались они на меня хоть с высоты небес, хоть из подземелий самого ада, я бы воспрянул вновь, как Феникс из пепла, ибо деньги – эта такая сила, с которой борьба немыслима – деньги все!..
Вы, господа, недавно в этой комнате весьма сожалели, что нынче черти стали умнее и душ человеческих в залог не берут… Я тоже сожалел, ибо это был бы мой последний, так сказать, ресурс, но не отчаивался, и в одну из очень уж тяжелых минут, проводя, полуголодный, ночь в жалком номере гостиницы «Рига», написавши не восемь писем, как ты, милый Жорж, а сотни своим прежним друзьям, и не получив ниоткуда ни слова в ответ, ни сантима, я, в порыве злобы на человеческую несправедливость, призвал сатану, с сердечной готовностью уступить ему все права на свою душу… «Права, – как выражается адвокат Хапензон, – на владение фиктивным имуществом»… Я крикнул: «Явись сам сатана!» – и сатана предстал передо мной.
Дверь тихо отворилась, в комнату вошел сгорбленный, весь в черном, человечек. Не снимая с головы довольно поношенного цилиндра, он вытащил из бокового кармана драпового пальто грязный фуляровый[59] платок и, высморкавшись, стал протирать свои запотевшие очки.
– Как вы думаете, кого я узнал, господа, в этом госте?
– Ну, конечно, черта! – воскликнул барон.
– Сыщика! – глубокомысленно решил Серж Костыльков.
– Я тоже думаю… – поддержал товарища Жорж Мотыльков.
– Ростовщика Мишеля! Этого старого мерзавца, жестокосердного негодяя, моего заклятого врага! Вот кто посетил меня в минуту несчастия и скорби! Я был положительно ошеломлен такой неожиданностью, слова вопроса застыли на моем языке. Я ждал и чувствовал, как мучительный спазм начинает сжимать мое горло, холодный пот выступает на лбу, предчувствие чего-то очень скверного овладевает моей душой. Я смотрел на ночного гостя и ждал.
А тот покойно, не спеша, снял пальто и повесил его через спинку стула, поставил мокрый цилиндр на пол, еще раз высморкался и, осмотрев предварительно сиденье стула, осторожно присел на его кончик.
– Вы меня звали, господин ваше сиятельство, и я пришел! – проговорил он.
– Я вас не звал… Разве вы, господин Мишель, стали чертом?
– Это все равно… Вы меня звали, и я пришел… Вам очень нужны деньги? Очень? Ну, конечно, и вы их будете получать… И много получать… Сколько вам нужно? Да! Вы ведь сами не знаете, сколько именно… Только побольше… Вот вам это «много», получайте!
Мишель вытащил из-за пазухи толстый бумажник… вот этот самый… раскрыл его перед моими глазами, вот также, как он теперь валяется раскрытый, и осторожно положил его на стол!
– Вексельные бумаги с вами? – сдерживая охватившее меня понятное волнение, спросил я, стараясь придать моему растерянному лицу деловое серьезное выражение… И потом, – продолжал я, – я должен, господин Мишель, знать ваши предварительные условия…
Вся моя сырая, убогая комната наполнилась хриплым старческим хихиканьем, глаза у жида заискрились, плечи даже затряслись от смеха… Он хлопнул меня по колену своей костлявой рукой и проговорил:
– А вы все по-прежнему, такой же веселый шутник… Это я люблю.
– Однако!.. – настаивал я на своем вопросе.
– Никакого обеспечения, никакого векселя не надо… Вы мне только оказывайте маленькую услугу… и потом берите все, что тут есть… А тут много – очень много!.. Тут столько…
– Да я с удовольствием!.. В чем дело?
– А вот сейчас!
Мишель достал из кармана продолговатый футляр и просил меня, пока не открывая, подержать в руках. Затем он сорвал свой грязный, беспорядочно намотанный галстук, заворотил воротник рубахи и обнажил свою толстую вытянутую шею, отвратительную шею, в выпуклыми хрящевыми кольцами горла, точно у лежалого гусиного потроха…
– Теперь извольте открывать ящик. Ну!..
Я открыл и вздрогнул. В ящике лежала превосходно отточенная, блестящая английская бритва.
– Ну! – повторил старый ростовщик. – Я жду… что же это вы, господин ваше сиятельство?.. Разве здесь мало, и вы не согласны?.. Ну!..
Я потерял всякую способность не только владеть собой, но даже что-нибудь соображать, а этот страшный человек, дьявол, призрак… этот ненасытный вампир продолжал:
– У вас в руке очень хорошая штука, а вот очень поганое, больное совсем, все равно, скоро издыхающее горло. Ну… чик и готово!.. Разве это для вас трудно?.. Может, вы полиции боитесь?.. Никто не видал, как я сюда вошел… Ну, смелее, господин ваше сиятельство… и все это, все, что тут лежит, все ваше. Берите, запирайте свою комнату на ключ, ключ к себе в карман и утекайте… все спят, и никто вас не увидит… Ну!.. Я буду считать – раз, два, три!.. Когда мне придется сказать четыре, я возьму деньги в карман и уйду сам, а штуку вам оставлю, может быть, на ваше собственное горло рука ваша будет решительнее. Ну, и начинаю считать: раз, два…
Но «три» он уже не успел сосчитать. Что-то горячее, липкое обдало мои руки, на грудь полились красные потоки… Моя правая рука едва держала рукоятку бритвы, а левая, словно сама собой, не управляемая мной сознательно, тянулась за толстым бумажником… В глазах заходили зеленые круги, вся комната завертелась с бешеной быстротой, я потерял сознание.
– Какая неосторожность! – воскликнул барон. – Ай, ай!
– Нервы не выдержали… – иронически заметил Жорж.
– Ну, а когда вы очнулись?.. Не поздно было? – полюбопытствовал Серж Костыльков.
– Поздно! Когда, на другой день, вошли в мою комнату, то никакого зарезанного жида не нашли, а я сам, лично я, лежал на полу с перерезанным до самых позвонков горлом… Кровью был залит весь пол и, конечно, возвратить меня к жизни не было уже никакой возможности!..
– Очень жаль! – заметил барон.
– Какая досада! – сказали в один голос Жорж и Серж…
– Вы ведь помните, – говорил незнакомец, – года три тому назад было даже в хронике происшествий напечатано, что в гостинице «Рига» кончил самоубийством известный Икс и пр., и пр.
– Ну, да! Конечно, помню! – протянул барон. – То-то я смотрю, лицо ваше мне знакомо… Очень рад возобновить это приятное знакомство, очень приятно!..
Барон потянулся с рукой через стол, но потерял равновесие… Костыльков с Мотыльковым потянулись даже целоваться с рассказчиком, но ни жать руки, ни целовать было некого… Случилось нечто неожиданное.
Толстый бумажник, словно живая, жирная лягушка, зашевелился на ковре, прыгнул раз, повторил прыжок, глухо шлепая своим туго набитым пузом, и очутился прямо в широкой пасти пылающего камина. Там он зашипел, окутался паром и громко лопнул, обдав собеседников целым облаком горького дыма… А когда этот дым рассеялся, то картина представлялась следующая.
Барон лежал поперек стола и храпел с каким-то присвистыванием и рокотанием в горле, Жорж – под столом, стянув на себя залитую вином и какой-то мерзостью скатерть. Серж Костыльков добрался-таки до провалившегося дивана и, относительно комфортабельно, свернулся калачиком.
Когда Карл и Фриц явились утром в сие место дружеского уединения, они только покачали головами и презрительно сплюнули.
Долговая книга, находящаяся в ведении миловидной Маргариты, обогатилась новым документом, в котором значилось очень солидное количество водки, столько же коньяку рюмками и отдельно бутылка, взятая в кабинет, громадное, подавляющее количество шнитов[60], кофе, яйца, котлета свиная с кислой капустой, помечен был далее маринованный гриб «одна штука», но ни жженки, ни устриц, ни высокого шабли не оказалось вовсе, даже Карл с Фрицем не могли припомнить такого требования и лукаво подсмеивались.
Мы собираемся вместе, в определенные дни, правильнее вечера, поговорить по душе, обменяться, так сказать, мыслями и впечатлениями, поужинать весело и удобоваримо и даже выпить бутылку-другую доброго вина или по несколько кружек тоже доброго пива.
Собрания наши бывают всегда приятны, искренно дружественны, а главное полезны для ума и сердца; этими свойствами мы обязаны главное основному правилу, так сказать, обязательному закону наших собраний – говорить всегда только сущую правду, никогда не позволять себе малейших уклонений от истины и, если уж нельзя избежать чего-нибудь не совсем правдоподобного (ведь на свете есть много такого, чего не снилось нашим мудрецам), то, во всяком случае, сопровождать это кажущееся неправдоподобие серьезными, неопровержимыми доказательствами.
Надо добавить, что кружок наш состоит преимущественно из одних только художников – кисти, музыки, слова – это безразлично, но звание признанного артиста необходимо для появления в нашем высокоразвитом и блистательно образованном обществе. Кстати, еще должен добавить, что скромность составляет главнейшее наше нравственное качество; да оно иначе и быть не может: хвастливость и заносчивость – это свойства натур мелких и бессодержательных; а мы… виноват!.. Мы в данную минуту заседаем в одной из самых интересных и роскошных мастерских, именно в мастерской самого повествователя.
Вы, конечно, знаете, господа, что мастерские художников, особенно знаменитых художников, обставляются совсем не так, как комнаты для работ обыкновенных смертных. В таких мастерских надо, чтобы все вокруг служило для поднятия духа художника, для развития его фантазии, для возбуждения творческих сил, для поддержания высокого вдохновения. В этом отношении мастерская, где мы собрались, представляла положительное совершенство. Начиная с потолка; этот потолок был совершенно особенный, какой-то трехъярусный: в первой половине помещения до него можно было достать рукой, далее он поднимался аршина на два и переходил в форму готического свода, далее – он улетал стремительно куда-то в незримые высоты, откуда, из мрака спускалась тяжелая, железная цепь, а на цепи висел старинный железный кованый фонарь с рогатыми бра для толстых восковых свечей; свечи были из красного воска. План комнаты напоминал собой ходы египетских катакомб с самыми непредвиденными поворотами. Пол покрыт коврами и звериными шкурами, все с головами и когтистыми лапами; ходить по таким коврам надо осмотрительно, чтобы не споткнуться на эти туго набитые головы, сверкающие, даже в полумраке, своими страшными, стеклянными глазами и оскаленными, зубастыми челюстями. Мебель… О, мебель была самая удивительная! Иногда неопытный посетитель спокойно садился на круглый табурет, покрытый куском золотой парчи или обрывком узорной кордуанской кожи[61], и проваливался сразу, потому что это был вовсе не табурет, а бочонок без дна из-под старого рейнвейна[62], хранящийся здесь как реликвия далекого прошлого. Само собой разумеется, что все предметы, наполняющие этот уголок великого храма искусства, имели свою историю, служили немыми свидетелями самой отдаленной древности. Контрафакция не допускалась сюда ни в каком случае. Если вы видели здесь старый ботфорт со шпорой, прибитый гвоздем, в центре хитро скомбинированной арматуры, и хозяин сообщил вам, что это сапог Густава Адольфа[63], то, конечно, сомневаться в этом было невозможно, да и неприлично со стороны гостя бездоказательно разрушать иллюзию. Также вот и чучело колоссального орла, парящего на проволоке над жерлом камина, несомненно было сделано из шкуры, если и не того самого орла, что прилетал терзать внутренности Прометея[64], то, конечно, одного из его потомков – орла, а не Прометея. Над кушеткой в стиле Помпадур (кажется, есть такой стиль? [65]) висела заржавленная, зазубренная, но все еще увесистая секира – это была та самая, что отделила от туловища благородную голову Карла Стюарта[66] – на ней, впрочем, было неопровержимое доказательство: на лезвии, очевидно, после казни, выгравированы были слова: «Мерси! – Кромвель». Над этой секирой висел и стальной нагрудник самого народного вождя, случайно приобретенный хозяином при распродаже гардероба какого-то из обанкротившихся оперных антрепренеров. В японской вазе, стоящей на гипсовом кронштейне, в виде слоновьей головы с клыками и хоботом, помещался раскидистый букет из сухих трав и пальмовых листьев, так называемый макартовский. Букет этот подарен был хозяину лично самим великим маэстро, в Вене, уже покойным, но в самый день его похорон. Из-за камина зияло темное отверстие чугунной мортиры – участница осады Мариенбурга. И как только втащили эту грузную штуку на высоту ста двадцати двух ступеней!? Ведь должно знать, что все мастерские великих мастеров помещаются под самой крышей, даже иногда значительно выше. Чище воздух и больше света, нет неприятных для глаза рефлексов от стен противоположных домов, и развлекающий шум улицы доносится сюда словно едва слышное жужжание пчел, нельзя даже разобрать – серенаду ли поют под окнами невидимой красавицы, или городовой водворяет порядок. Вообще, очень удобно!
Во всех углах студии виднелись, то уходя во мрак неясными силуэтами, то дерзко выдвигаясь на самый свет, замаскированные манекены: один, например, в белой атласной юбке с длинным шлейфом, а сверху генеральский мундир с красной лентой через плечо и со всеми орденами и медалями, на голове испанское сомбреро с надломленным пером; другой манекен совсем голый, окутанный слегка только зеленой кисеей, зато в длинных черных шелковых перчатках на растопыренных руках. Из-за мольберта с чистым холстом выглядывал доминиканский монах, весь в белом, словно привидение, два рыцаря в латах и шлемах, но без ног, а, значит, и без панталон, но именно ввиду отсутствия ног недостаток этот необходимой части костюма не представлял собой ничего неприличного даже в присутствии дам. Самое видное место, прямо против входа, занимал превосходно собранный пожелтелый от времени скелет, окутанный черным крепом. На лысой голове этого скелета – все скелеты лысые – красовался новенький, на диво вылощенный цилиндр обладателя мастерской, а в зубах зажата пара светло-сиреневых перчаток.
На столе – замечательный был стол, особенно своими размерами! На нем смело четыре пары могли танцевать кадриль, даже после ужина… Так вот, на этом столе, заваленном грудами этюдов, ломанными кистями, высохшими тубами из-под красок, кусками угля и мела, одним словом – всевозможными орудиями творчества, красовался давно потухший самовар и стаканы с остатками остывшего чая, наполненные доверху окурками папирос и бывшими в употреблении спичками.
Хозяин устроил себе спальню где-то наверху, под потолком, на хорах. Он поднимался туда по веревочной лестнице. Там у него было устроено небольшое, хитро скрытое для постороннего глаза окно, которое выходило в коридор, и оттуда он мог видеть всякого дерзкого, неистово дергающего за звонок двери – а, значит, заблаговременно сообразить, можно ли его впустить. Если посетитель был желателен, то шнурок приводил в действие щеколду замка, и дверь гостеприимно отворялась, если же приходил кто-нибудь вроде кредитора или агента благотворительного общества, устраивающего бал-маскарад, блестящий и невиданный, под фирмой «Шахерезада, или чудеса венецианской ночи при Наполеоне Первом» – о! тогда дверь была неумолима и преисполнена величайшей выносливости и долготерпения.
Мастерская эта была очень древнего происхождения: ее строили по плану самого Буонарроти[67], когда тот собирался, для разнообразия, провести осень в Петербурге. Он тогда писал «Страшный суд», так ему надо было сделать несколько этюдов для ада…
Ведь, вот подумаешь, сейчас найдется какой-нибудь Фома неверующий и заявит, что тогда еще и Петербурга в помине не было – неугодно ли справиться в нашем участке, там в книгах ясно все обозначено, и в книгах безусловно исторических.
Подробным описанием всех чудес этой великолепной мастерской, изложением достоверной истории каждого предмета можно было бы наполнить сотни страниц – что я говорю! – целые тома, но теперь я ограничусь только скромным сообщением, что как ни блистательна была обстановка, все-таки она служила едва сносной рамой для общества, собравшегося здесь скоротать вечерок в дружеской беседе.
Нас уже было ровно двенадцать. Теперь кто бы ни пришел – был бы неизбежно тринадцатым… Тяжелое сопение на лестнице и вслед затем стук в дверь, возвестили о сем несчастном.
Это был наш знаменитый… ну, а если знаменитый, значит, не нуждающийся в том, чтобы его представляли, называя имя и фамилию. Довольно только начать: «Позвольте вам представить нашего знаменитого, многоуважаемого…» как вас сейчас же перебьют:
– Помилуйте… как же-с… знаю… Кто вас не знает… Весь мир, так сказать… Очень-очень польщен и счастлив…
Вот такой именно и пришел, которого весь мир… и прочее. И сейчас же, не успел даже сбросить енотовую шубу, споткнулся о голову белого медведя, до такой степени изъеденную молью, что трудно было с уверенностью определить, какой масти зверь был при жизни.
– Ах, черт тебя побери! – воскликнул тринадцатый, и, чтобы не потерять равновесия, схватился за первое, что попало ему под руку – а под руку-то попала рука, костлявая, холодная, сухая – одним словом, рука скелета в цилиндре.
– Несчастный! – приветствовал его один из присутствующих. – Пришел тринадцатым и первым поздоровался с мертвецом!
В эту минуту, где-то далеко, загудели мерные удары башенных часов.
Пробило ровно полночь…
– Вот вы шутите, – начал прибывший. – А с этими вещами шутить не следует. Вот вы говорите: «Поздоровался с мертвецом…» Что такое этот мертвец?.. Что такое скелет?.. Жалкий остаток когда-то живого организма, проволочный остов разбитого вдребезги гипса… Но бывают случаи, когда в этом остатке, в этом жалком отбросе природы скрыты великие тайны, незримые связи между жизнью и смертью. Да вот, я вам расскажу сейчас, какой со мной был случай!
Он уселся комфортабельно на оттоманку[68] из сераля[69] хедива Измаила[70], вывезенную Лесепсом[71] из Египта. Мы все, в живописных позах, расположились вокруг и приготовились внимательно слушать.
– Теперь я понимаю, почему именно на меня выпал роковой жребий быть тринадцатым! – меланхолически, как бы про себя заметил рассказчик и провел ладонью по волосам, правильнее по тому месту, где им надлежало расти.
– Так вот-с… – продолжал он, повысив голос. – Давно как-то мечтал я приобрести для своего ателье хороший, безусловно правильно сложенный женский скелет. Именно женский и хорошо сложенный, не изуродованный корсетами и всякими глупыми модами… Вы, конечно, знаете, как это трудно, почти невозможно, но раз я говорю «почти» – значит, надежды не терял и, наконец, нашел! Мой большой друг, с которым я с самого детства на «ты», одним словом – наш гениальный Пастер[72]…
– Это который умер недавно? – перебил кто-то.
– Не может быть!.. Когда?..
Рассказчик немного смутился… Но отчего же и не смутиться, когда вы так сразу, без всякой подготовки, вдруг узнаете о смерти своего друга детства?
– Да, да, да! – протянул он. – Конечно, умер!.. Экая у меня память!.. Я даже получил от него телеграмму поздрав… Тьфу! То бишь, предсмертную… Эта телеграмма кажется со мной… Я сейчас поищу!
Он стал искать в карманах, но не нашел, должно быть, желаемого.
– Все равно! – продолжал он. – Я помню наизусть эти немногие, но великие слова: «До свиданья, друг! Я должен оставить этот мир… Час настал… Меня призывают туда, где… Ты понимаешь?.. Прощай! Искренно жму твою честную талантливую руку!» Потом маленькая приписочка: «Обещанной тобой русской зернистой икры не присылай – не надо!» Так вот, господа, этот самый Пастер, еще бывши студентом, пишет мне, что нашел, наконец, женский скелет – один восторг! Ни одно ребро не смято, спинной хребет без болезненного искривления, смерть на романической подкладке. Понимаете – самоубийца вследствие несчастной любви, дочь арабского шейха, приняла христианство, ее обманули, бросилась с Ваграмского моста[73], вытащили из воды, откачать не могли… опоздали. Скелет, надо сказать, был сделан превосходно, шарнирован удивительно, выбелен и отполирован на славу… Привезли мне его в роскошном футляре… Массу хлопот и придирок наделали мне в таможне, приравняли, мерзавцы, к японским изделиям из слоновой кости… и содрали золотом чуть не целое состояние. Получил я, наконец, эту прелесть и торжественно водворил в своей мастерской.
Часто, по вечерам, а иногда даже далеко за полночь, я просиживал перед скелетом, пристально вглядываясь в эти ямы – глаза, в эти оскаленные челюсти… я пытался, так сказать, восстановить мысленно его жизненные оболочки… То она представлялась мне нежной блондинкой, с кроткими задумчивыми голубыми, ясными, как небо, глазами, с волосами, как шелк, золотисто-пепельного цвета, то передо мной, во всей красе, восставала смуглая брюнетка, этак, черт возьми, испано-итальянского образца, то воображение мое рисовало рыжеволосую красавицу Альбиона…
– Позвольте! – перебил кто-то. – Ведь она была арабка!..
– Это почему?..
– Да ведь вы сами говорили: «Дочь арабского шейха…»
– Могла быть и приемной дочерью… эти арабы добывают пленниц с европейских берегов, ну, там и прочее… Пожалуйста, не перебивайте… Так вот, я говорю… Какие только вереницы красавиц, как в калейдоскопе, не проносились перед моими глазами – полных жизни, полных сил и надежд!.. Даже на мои нервы это стало прескверно действовать… И вдруг, верите ли, совершенно неожиданно меня осенила мысль одеть мой скелет, облечь эти чудные кости достойным их одеянием… Раз мысль родилась – немедленно привожу в исполнение!.. У меня был прелестный костюм испанской гитаны: шаль, кружева, юбочка этакая и остальное; тамбурин, кастаньеты… Принялся я за работу – вышло прелестно! Устроил нечто вроде куафюры, задрапировал голову куском испанских кружев… Ну, хорошо, думаю, пускай так стоит. Все-таки моя дура, Авдотья, не так будет пугаться, а то вечно: «Ах, барин! Что это вы погань, мертвечину в дому держите?! Грешно!..».
Уехал я на вечер, винтить к посланнику, вернулся поздно. Вхожу в мастерскую и остолбенел просто… Не от страха, конечно, а от изумления. Скелет стоял по-прежнему, обнаженный, а испанский костюм в беспорядке валялся около, на полу. Спрашиваю Авдотью:
– Входил кто-нибудь, без меня?
– Ни души не было… Дверь, – говорит, – накрепко была заперта…
– Кто же ее раздел?..
Стоит столбом моя Авдотья, шепчет тихонько: «С нами сила крестная». Даже нижняя губа отвисла со страху…
Что за странность!.. Лег спать, но, увы, спать мне не пришлось. Только что я стал забываться – как вдруг, словно электрическая искра пронеслась у меня по всему телу. Я вздрогнул и вскочил на ноги. В мастерской было темно, но скелет утопленницы обрисовывался совершенно ясно, словно кости сами испускали этот нежный, голубоватый, фосфорический свет. Долго я наблюдал необыкновенное явление, вдумываясь, силясь объяснить себе, что такое творится перед моими глазами… Зажег лампу – явление исчезло… Попробую, думаю, заснуть при огне… Удалось. Утром встал… Голова немного болела… но, погодите – это еще не все!
Приезжает ко мне, тоже большой мой приятель, известный спирит-профессор, рассказываю ему, так, между прочим, смеюсь даже, а он прерывает меня серьезно, голос понизил даже:
– Не смейтесь. Вы говорили, что испанский костюм был на полу, а перед тем вы сами одели в этот костюм ее?
Он ткнул пальцем по направлению, где стоял скелет.
– Да, так, сам и одевал!
– И никто в комнату не входил?
– Никто!
– Кто же ее раздел?
– Да я-то почем знаю? Вот в этом-то и загадка!
– Она его сама сняла, потому что костюм ей не соответствовал…
Я хотел было расхохотаться, а профессор еще серьезнее:
– Великая тайна, – говорит. – Надо продолжать опыт!
Он подошел вплотную к скелету, даже пальцами дотронулся, немного выше кисти, к тому месту, где пульс щупают и машинально вынул из кармана часы.
– Надо продолжать опыт! – закончил он свое исследование. – Заклинаю вас, продолжайте!..
И, не прощаясь, не говоря больше ни слова, вышел из комнаты.
Я привык уже к его чудачествам и позволил, чтобы Авдотья подала ему шубу и калоши.
– Вы чего? – появилась в дверях моя дура-баба.
– Гость уходит… Пойди, проводи!
– Какой гость?
– Иван Иванович! Какой! Ведь видела, чай?
– Никого не видела… Никакого гостя не было. Окромя вашей шинели и на вешалке не висит ничего…
Что за чепуха! Да ведь я сам видел, разговаривал… Вот и окурок его сигары дымится в пепельнице… Не две же я сигары курил сразу!..
Спустился нарочно к швейцару.
– Был такой-то?
– Никак нет… Да вот и человек ихний с письмом!
Смотрю – а какой-то верзила в ливрее мне, действительно, подает конверт, да еще в черной, траурной рамке.
– От Ивана Ивановича?
– Никак нет-с. От их супруги. Сами, их превосходительство, Иван Иванович, приказали долго жить!
– Не может быть! Когда?
– Вчера вечером. Привезли их из клуба. Спиклистический[74] удар, сказывают!
Верите ли, господа? У меня даже волосы на голове дыбом стали!
Мы невольно взглянули на голову рассказчика и тут только, и то на одно мгновение, слегка усомнились.
– Так вот и докладываю я вам, господа, – продолжал, не смущаясь, рассказчик. – После этакого-то нервного потрясения, засело у меня в голове завещание Ивана Ивановича, это самое его: «Надо продолжать опыт…» Первые дня три я, положим, занялся хлопотами по погребению праха моего друга… Надо было организовать многочисленные депутации, заказать венки. Ведь двести тысяч венков не шутка, ни в одной оранжерее ни листочка лаврового не осталось… все!.. Дорога сплошь устлана была крепом, на рукавах у всех ельники… Вы помните?.. Необыкновенно торжественно вышло, даже, можно сказать, грандиозно!.. Похоронили. Проходит еще дня три – опять мой скелет засветился… Так вот и горит по ночам, будто кто его фосфором вымазал… Началась пригонка! Уже чего-чего я не надевал на эти проклятые кости!.. Все костюмы, что только были у меня в мастерской, а ведь вы знаете, что у меня в этом отношении целый музей – все перебывали на ее плечах. Изо всех стран мира выписывал – все не подходило… Утром одену, весь день стоит благополучно, ночь пришла – к утру скелет голый, костюм на полу – некоторые, должно быть, особенно не приходились по вкусу, так даже в тряпки изорваны. Наконец, мне все это надоело до смерти; решил бросить и несколько ночей подряд проводить вне дома… Что же бы вы думали?.. Только, с вечера, надену шубу, запру мастерскую, спускаюсь по лестнице – она за мной. Не вижу ничего, а, знаете, этак слышу, как она костяными пятками, шаг за шагом отсчитывает ступени лестницы. Выбегу на улицу, как ошалелый, кричу: «Извозчик!» Все равно! Сяду, полость застегну и чувствую, что она тут же, рядом со мной, сидит и при каждом толчке зубами щелкает… Потерял сон, аппетит, портсигар, спичечницу, ну, да это пустяки!.. Провались ты, сгинь!.. Ну, Пастер, спасибо! Удружил подарком!.. Панихиду служил за упокой арабской души, молебны о здравии и избавлении от скорбей раба Божия Петра… ничего не помогает… И как-то раз пришел я в полное отчаяние, ощутил в себе прилив в высшей степени кощунственной храбрости… Сижу я ночью, глаз на глаз с моим кошмаром, да и говорю:
– Долго ли ты, наконец, меня будешь мучить?.. Отвечай же!
Скелет молчал и стоял неподвижно, уставив на меня свои глазные впадины.
– Я не шучу! – возвысил я голос, чувствуя, что мной овладевает неистовая злоба, даже бешенство.
Молчит скелет… и ни слова.
Вскочил я, да как схвачу его за воротник… Тряхнул раз, тряхнул другой… Опомнился… Самому даже совестно стало… Ну, будь это мужской остов – другое дело, а то ведь дама, может, даже из очень порядочного общества, неловко. Смотрю, а у нее по скулам, точно росинки алмазные, слезы заискрились…
Жалко мне стало – совестно… Я сейчас к ручке:
– Mille pardon… простите… Нервы… сорок суток подряд не смыкал глаз…
– Спите! – вдруг раздался нежный, но повелительный голос, и холодный палец прикоснулся к моему воспаленному лбу.
Я, как подстреленный, упал навзничь на кушетку и моментально заснул, как убитый.
Долго ли спал, не помню, но когда Авдотья принесла мне чай и попыталась было стащить с меня сапоги для чистки, было уже совершенно светло. Первое, что меня поразило, это то, что на двух стульях, выдвинутых на середину мастерской, стояла какая-то зеленая картонка – громадного размера, знаете так вроде хорошего гроба… Подхожу, приподнимаю крышку и вижу совершенно новенький, прелестный венчальный костюм невесты – роскошное, белое, атласное платье, сильнейшее, умопомрачительное декольте, все отделано флердоранжем[75], газовая фата, с вышивками, головной убор, тоже из светлого флердоранжа, длинные белые перчатки на сорок восемь пуговиц, крошечные туфельки, и даже, в розовой бумажке, две подвенечные свечи… Сверх всего – незапечатанный конверт… Вынимаю бумагу, читаю: «Счет от мадам Эрнестин…» Пустой счет, очень даже дешевый: за материал 500 руб., работа 1,500, принадлежности – 200, остальные мелочи 1,300, всего… одним словом, пустяки…
Так вот, думаю, в чем дело… Вот тот желанный, любимый ее костюм… Тут уже нет никакого сомнения!..
И я, не откладывая ни на минуту, приступил к делу.
Не так-то легко, господа, справиться со сложным дамским костюмом. Да еще напялить его на скелет… Тут ведь не живое тело, не погнется, не поможет само… Пришлось даже некоторые части просто отвинчивать. Но больше всего возни было с этими перчатками. С терпением и любовью труд этот был доведен до конца блистательно… Я отошел на несколько шагов, чтобы полюбоваться общим эффектом, мне даже показалось, что угловатые контуры костяка стали как-то округляться, сквозь спущенную на лицо вуаль стало просвечивать даже что-то жизненное… Подождем, думаю, до ночи – сбросишь ли ты с себя все это, или на сей раз останешься вполне довольна. Я даже одну свечу вложил ей в пальцы, для дополнения картины, другую же свечу я положил около на полку мольберта… Странно – для чего же другая свеча?.. То есть, правильнее сказать, для кого?..
Опять, что-то пренеприятное пробежало у меня по хребту… «Глупости!» – решил я, и, вспомнив, что именно сегодня я приглашен на парадный обед к японскому посланнику, надел фрачную пару, повязал белый галстук, сделал грациозный поклон невесте и крикнул:
– Авдотья! Шубу и калоши!
Обед был блистателен и в настоящем японском вкусе; сто сорок два блюда и все подавались в прелестных, миниатюрных чашечках: ласточкины гнезда, маринованные спруты, золотые рыбки, дождевые черви под лимонным соусом, стерляди-декольте, слоновый хобот, черепаховые веера, бронзовые статуэтки…[76] Одним словом, все, что только можно было выписать из этой страны бумажных фонарей и восходящего солнца… Наелись вот как! При всем этом – хорошо выпили, поиграли в трик-трак[77]… и поздно вечером я вернулся домой.
Чтобы не будить Авдотью, я отпер дверь своим ключом и прямо пробрался в мастерскую. Почему-то мне показалось, что лестница стала значительно круче и площадки – эти массивные, плитные площадки – с тяжелыми железными перилами, слегка покачивались – это немного мешало мне попасть ключом в скважину замка, но я справился скоро… Надо знать сноровку, захватить пальцем левой руки саму скважину – и тогда ключ войдет сам собой… Меня немного рассердила рассеянность Авдотьи: дура оставила огонь в мастерской, долго ли до пожара… А впрочем, оно довольно кстати…
Только – где же это огонь?.. Ни свеча не горит, ни лампа, даже в камине все потухло – а светло… Откуда же это?.. Боже мой, что я увидел!.. Моя костлявая невеста, вся сверкающая своим белоснежным нарядом, стояла с зажженной венчальной свечой в руках и освещала всю мастерскую… Теперь это уже не был сухой, безобразный костяк… нет! Это была чудная блондинка, с полной грудью, роскошными плечами и удивительными, изящными руками; она грациозно опустила свою голову, словно вглядываясь из-под густых ресниц на пламя свечи, и яркий румянец живее и живее разгорался на ее щеках… И вдруг она заговорила… О, какой это был чудный, слегка грустный, умеренно торжественный, глубоко проникающий в душу голос!.. Она заговорила:
– Как я давно ждала тебя, друг мой!..
– Небесная, желанная, прелесть… Совершенство! – вырвалось у меня невольно восторженное восклицание.
Сами собой подогнулись колена, я бросился к ее ногам и прижал к своим губам ее левую, свободную от свечи ручку.
– Ты пил коньяк?.. Я слышу…
– О, это пустяки… это ничего… это… мы только по рюмочке… но это не мешает мне любить тебя страстно, могуче, порывисто, лихорадочно, безумно, всеми фибрами моего существа, всей силой моего не знающего удержу чувства…
– Давно ли?.. Не с тех ли пор, как ты меня…
– О, не говори, не упрекай… не вспоминай этой дерзкой выходки… Прости и будь моей!..
– Да!.. —
Она сказала это «да» едва слышно и томно склонила мне на плечо свою головку…
– Нет… не так… не сейчас!.. Я поставила целью жизни – стать с моим возлюбленным перед алтарем, под венцом… Жизнь разбила мои мечты, мои святые надежды! Обманутая, полная отчаяния, я нашла себе покой на дне Сены. Ты знаешь, около Ваграмскаго моста, против второй арки… Теперь моя душа погибла, самоубийцы должны быть наказаны, и я наказана была жестоко… Без погребения мои кости попали в руки грубых работников, их просверлили проволоками, сквозь весь мой организм пропустили тяжелый железный штырь и наглухо прикрепили к неуклюжей, деревянной подставке… Но час искупления настал! Так повелено там!.. Конечно, я не могу все время оставаться в таком виде, как теперь; весь день я должна быть скелетом, стоять неподвижно на своем месте, слушать все глупости, которые вы здесь рассказываете друг другу; все эти несколько пикантные, положим, но зато всегда старые анекдоты, это не совсем приятно, а главное скучно… Зато ночью, когда на башне пробьет полночь, и до рассвета – я буду полна жизни, любви и принадлежать только тебе одному… Я буду самая верная, заботливая жена… Ах, да… Я сейчас просматривала счет от этой мерзкой Эстерки. Это просто грабеж!
– Пустяки! Стоит ли об этом говорить…
– Я, впрочем, не упрекаю… Я так только заметила. Который час?
– Половина первого! – пробормотал я, так больше наугад.
– Уже!.. Ну, хорошо, что ты уже совсем готов, во фраке. Бери же свою свечу и идем!
– Зачем свечу… куда?
– Вот эту бери – и идем… скорее, скорее… я просто горю от нетерпения!
Она протянула мне другую венчальную свечу, парную… Я машинально взял ее, и она, сама собой, загорелась в моих руках.
– Куда же мы идем?..
– Венчаться!..
Я попробовал было представить ей некоторые, весьма, по моему мнению, уважительные резоны: что, например, ночью не удобно венчаться, церкви заперты, духовенство спит, что бумаги надо предварительно представить… Пробовал даже сказать, что я, увы, уже женат, просил подождать, пока я пошлю за каретой… нельзя же пешком, в эту ужасную погоду; но моя невеста ничего не слыхала, должно быть, ничего не понимала. Она все твердила: – скорей и скорей – и стремительно вышла на площадку лестницы… Я чувствовал, что я весь в ее власти, что сопротивление бесполезно. Я шел за ней, как кролик, очарованный удавом, а она быстро спускалась с лестницы… «Что скажет швейцар?» – подумал я невольно и даже порылся в кармане, чтобы приготовить ему двугривенный, но швейцар спал спокойно в своей конуре. Он не слыхал наших шагов, не видел яркого света наших венчальных свечей, даже стук массивной, наружной двери, распахнувшейся сама собою, не потревожил его безмятежного сна.
Мы очутились на улице.
Какая была поистине ужасная погода!.. Дождь хлестал пополам со снегом, резкий ветер пронизывал насквозь, мостовая превратилась в сплошные лужи, струи грязной воды лились по тротуару из жерл домовых труб, фонари мерцали тускло, подслеповато… Мы неслись все вперед и вперед… Удивляюсь, право, до сих пор, как это городовые нас не остановили… Но эти городовые, даже не смотрели на нас, когда мы летели под самым их носом.
К ужасу моему я заметил, что мы направлялись к набережной…
Страшное подозрение промелькнуло в моем воспаленном мозгу: «Нева – Сена. Ваграмский мост – Самсоньевский… храм – могила!» Я пробовал перекреститься, пробовал проговорить слова молитвы… Все напрасно! Свободная от свечи рука моей адской невесты крепко держала меня за воротник фрака и влекла меня прямо на мост, на самую его середину.
– Здесь! – сказала она леденящим душу голосом и захохотала. – Здесь! – повторила она. – За мной!
Что-то легкое, белое перенеслось через перила, словно падающая звездочка, мелькнул сверху вниз красный огонек венчальной свечи… Я всеми силами пробовал удержаться за перила, оборвался и полетел в эту черную, холодную бездну…
Все было кончено!
Рассказчик замолчал и схватился обеими руками за голову, словно подавленный гнетом этих ужасных воспоминаний.
– Ну, что же? – спросили мы в один голос, заметив, что пауза стала как будто длинновата.
– Только через три месяца, через три долгих, томительных месяца, мое тело было найдено на отмели, за Гутуевским островом.
Наконец, у нашего паровоза не хватило более сил. Глубоко врезался он своей горячей металлической грудью в скатный занос, зашипел, запыхтел, жалобно свистнул раза два и встал.
Забегали по вагонам озабоченные кондукторы, направляясь к голове поезда, встревожилась и публика… На служителей «тяги» дождем посыпались вопросы: «Это почему? Что случилось?.. Кой там черт-дьявол?». Один заспавшийся пассажир суетился и требовал носильщика, думая, спросонку, что приехали… Большинство же относилось, или, по крайней мере, делало вид, что относится равнодушно к данному событию, ибо предвидеть сие было весьма вероятно.
Лило с утра, лило весь день… На каждую станцию поезд прибывал с получасовым, и даже более, опозданием… Накопилось этого опоздания уже часов восемь, а до города, до конечной цели, куда уже мы давно должны были прибыть, осталось еще верст до сотни…
А поезд был предпраздничный, набит битком пассажирами, и все рассчитывали провести канун, великий сочельник в кругу своих родных и близких у, так сказать, уютного семейного очага… Вот тебе и прибыли!.. Конечно, досадно! И если, в предвидении такой неприятности, лица наших пассажиров уже с утра стали понемногу вытягиваться, то теперь, к ночи… Можете ли вы себе представить, что представляли бы из себя физиономии путешественников, если бы выражение «вытягиваться» понималось бы в буквальном смысле?
Вы, если не все, то, по крайней мере, большинство, по горькому опыту знаете, что такое вагон второго класса, переполненный пассажирами, да еще предпраздничными, да еще зимой… Про третий класс я и не говорю! Если бы железные дороги были изобретены во время великого итальянского поэта Данте, то наверное к его поэме «Ад» прибавилась бы новая глава… Пассажиры воспользовались откидными приспособлениями для спанья, а потому расположились в два слоя. Пассажиры, кроме той одежды, что на них, запаслись еще, на всякий случай, шубами, шинелями, даже дубленками с их острым, всюду проникающим запахом, массой пуховых подушек, стеганных одеял и пледов, у всякого корзины по три, а то и больше с провизией, ведь дело перед праздниками, и вся эта провизия тоже распространяет разнообразные ароматы, и все больше угрюмо постные… А чемоданы, якобы ручной багаж, что двоим из вагона не вытащить, картонки, узлы, домашние собачонки, пронесенные контрабандой в вагон, под полой бурнуса своей владелицы, малолетние дети, которым полагается – de jure только половина места, a de facto полтора… Ну, просто – ни пройти, ни продышать… Никакого порядочного приспособления для очистки воздуха… и на ходу-то скверно, а тут стоп! Ни взад, ни вперед, ни выйти некуда, ни повернуться!..
Паровоз уже давно перестал протестовать своими унылыми свистками, кондуктора попрятались от праздных вопросов, разных претензий, доходящих даже до ругани. Остается сидеть и ждать – а чего ждать?.. Разве что появления какой-нибудь благодетельной феи, которая мановением жезла разнесет в прах эти снежные заносы, освободит железного богатыря, расчистит перед ним путь… облегчит души несчастных, заточенных путников. Но когда это свершится, когда?
А вот когда: поезд застрял, отойдя семнадцать верст от маленькой станции Голодайки, не доходя до следующей, тоже маленькой, безбуфетной станции Холодайки, а за сорок верст ходу – станция Выпивайка, но это хорошая станция, большая, по шерсти и кличка…
Поездной телеграфный аппарат не действует, кондуктор «побег» до сторожевой будки, «чтобы, значит, погнать самих сторожей, от будки до будки, пешком на Холодайку, а уж оттуда – телеграмму дадут на Выпивайку, чтобы, значит, выслали паровоз с рабочими…». Вот и рассчитывайте сами.
Так пояснил и растолковал сущность положения сам «обер»[78] перед тем, как надолго скрыться с глаз претендующей публики.
Когда, под гнетом неизбежности данного тяжелого положения, всеми овладевает чувство уныния и тоски, воцаряется общее молчание, стоит только одному кому-нибудь не только слово промолвить, а просто вздохнуть «от глубины души», то сейчас в ответ послышится сочувственный вздох, а там и пошло, и пошло…
Начнет так:
– Охо-хо!.. Хо!..
А другой в ответ:
– Да-с!.. Это точно, что охо-хо!
А далее:
– Ну-с, доложу вам… Ведь это уже того-с… это что, называется…
А потом:
– Был тоже раз с нами случай…
Вот и пошел разговор… спасительный, потому что объединяющий злополучную компанию, благотворно сокращающей невыносимо тягучее время. Так и теперь… Не успели повздыхать немного, как один, такой сладенький заприлавочный тенорок робко произнес:
– Это еще ничего, мол, в вагоне!.. Тепло, вольготно, да и ненадолго-с, с полсуток потерпим, а там и раскопают…
Был такой полумрак от густоты воздуха, что только туманными пятнами обозначались огни вагонных фонарей, а лиц пассажиров различить не было никакой возможности – голосами только и разнились…
– В вагоне еще можно вытерпеть, – согласился с тенорком хрипловатый бас. – А вот как на большом сибирском тракте замело нас в санях, так ведь не чаяли и живы быть, молились да к смерти готовились…
– В такие метели, – поддержал другой бас, вроде протодьяконского, – много народу гибнет… В степи ежели…
– И не только простого звания, – отозвался третий тенор с сильным насморком. – Был даже случай с одним вице-губернатором… Ямщик поехал верхом искать дороги, а он остался в возке и, конечно, погиб…
– У нас под Красноярском вице-губернатора станового[79] раз занесло, так на шестые сутки, без малого неделю спустя, разыскали…
– Отрыли?
– Отрыли. Только не люди, волки отрыли и сожрали. По документам только и узнали, что становой… а то…
– Должно быть, с тракту сбились… Тогда уж беда!.. А нет, лучше не пытайся, не ищи дороги, – отмаливайся на месте… Да уповай на Бога!
– У нас был случай такой, целый поезд сбился с дороги. Машинист ничего не мог видеть, не мог управлять. Локомотив незаметно отклонился левее – и пошло, и пошло.
– Это с рельсов то?..
– Какие там рельсы? Когда все, вы понимаете, все замело!..
– Ну, что вы врете!..
– Позвольте, позвольте. Да это на какой дороге было?
– А на этой, знаете, на Ростово-Владикавказской!
– Ну, там возможно… Там все возможно…
– Там, батюшка мой, был такой случай, в газетах напечатано. Налетает на станцию шайка разбойников… «Что, – спрашивают, – номер тридцатый не проходил еще?». А этот номер, господа мои, был почтовый и большие суммы вез. Начальник станции оробел, понятное дело: люди в папахах, в зубах по кинжалу, в каждой руке по ружью. Вот он и докладывает: «Прошел не более как минут двадцать». «Давай, такой-сякой, сейчас нам экстренный!». Подали… Разбойники-то взяли билеты третьего класса, а засели в первый, дуют в два кнута… понятно, догнали да с размаху так и врезались!
– Эко, парень, врет здорово! – раздалось из дальнего угла, откуда особенно тянуло запахом семги, и слышалось чавканье…
И это замечание, некстати, чуть было не испортило всего дела. Настало неловкое, смущенное молчание… Только рассказчик пробормотал вполголоса:
– Я не знаю… я сам не был… Что люди, то и я… В газетах было пропечатано!
– А тяжелое это состояние, быть занесенным в снегу… – отважился даже чей-то женский голос.
– Быть, так сказать, погребенным заживо… Представить себе только, так уже будто сам испытываешь адские мучения… – продолжал другой, тоже женский голос, погрубее…
– В снегу-то еще ничего, сударыня… А вот как вас на три аршинчика да в землю, да в тесном ящичке…
– Не говорите… это ужасно!
– Я, впрочем, сомневаюсь, чтобы такие случаи действительно были.
– Бывают-с… и бывали неоднократно!
– У нас одного купца-лабазника чуть не зарыли, только тем и спасся, что Бог помиловал, чих послал, как раз, значит, в то время, как крышку заколачивать стали. Развели это олово, запаивать, значит, дух пошел едущий – он и прорвался… Как чихнет – все так со страху повалились…
– Тоже и у нас одного похоронили. Дорогой, когда везли под катафалком, кучер сказывал, будто как в гробе кто-то хрюкает, да ему не поверили, похоронили, а потом сомнение одолело – как бы что не так… Пока бумагу подавали, на разрешение, значит, открытия, пока что… Разрыли – а он кверху спиной, и руки все изгрызены…
– Господа! Нельзя ли прекратить эти разговоры? Я женщина нервная… я не могу…
– А вы не слушайте, если нервная! – запротестовали женские голоса.
– Ах! Как же не слушать когда все это так интересно?
– И хочется, и колется, значит! – захихикали в углу, откуда семгой пахло.
– А ведь это, действительно, ужасное положение быть заживо погребенным. И все слышать, все сознавать, все чувствовать…
– А приходилось ли кому-нибудь слышать лично такого заживо погребенного и спасенного?..
– Нет не приходилось…
– Я видел одного в монастыре. Только тот ничего не рассказывал, принял схиму и дал обет молчания!
– Ах, как бы это было интересно!
– Да коли бы не врали, а правду говорили… оно точно, что тогда бы занятно было и даже, могу сказать, поучительно! – опять донеслось вместе с букетом семги.
– Да вот, к примеру, померла, думали, купчиха Федулова, богатейшая старуха, дочь свою за молодого офицера выдала, с уговором, чтобы при себе жить, вместе значит. Положили старуху в гроб, обрядили, как следует. День прошел, ничего – завтра хоронить. Лежит купчиха да все слушает. Дочь плачет, причитает: «На кого, маменька, вы нас сирот покидаете», а муж ейный утешает, говорит: «Не плачь, мой ангел, не убивайся!.. Поверь, лучше будет. Мало ли нас эта ведьма мучила… Чтобы ей на том свете легче было, чем нам с тобой на этом было…». Тут теща и не выдержала, не стерпела – злоба всю летаргию как рукой сняла. Выскочила из гроба, да и кричит: «Вон, мерзавец, из моего дома!..». То есть, такая, я вам доложу, история вышла…
– Это уже, никак, юмористика пошла! – заметил кто-то.
– Комедь – одно слово…
– Да вот комедия, вы говорите… А вот вы, господин, побывайте в нашей шкуре, когда раз товарищ наш по ленточной части в больнице помер. Дали знать, пошли наши помолиться, сами видели, как голый, под простыней в мертвецкой лежал носом кверху… А в ту же ночь, просыпается один из молодцов и видит: стоит покойник у шкафика, где водка хранилась, да так и хлопает рюмку за рюмкой…
– И семгой, небось, вот как я, закусывает…
– Да что это вы право… Все врут да врут – кушайте себе на здоровье и нас не смущайте!
– Да врите, мне что…
– Ах, господа, – томно проговорила какая-то дама. – Эти рассказы, эти страшные приключения, так приятно, так хорошо слушать… сердце замирает и так бьется при этом – так бьется странно… и так хочется верить…
– Позвольте и мне, господа, простите, что я вмешиваюсь в общий разговор, а потому только и беру на себя эту смелость, что разговор именно общий. Позвольте же и мне в свою очередь… начать с небольшого вступления, а потом и приступить к самому рассказу…
Из мглы вагонной атмосферы выдвинулась довольно стройная фигура господина, лет под сорок, он стоял теперь у самого фонаря, и потому, по крайней мере, ближайшим к нему можно было довольно обстоятельно ознакомиться с чертами лица этого господина.
Это был брюнет, с горбатым носом, и необыкновенно роскошной, черной, как смоль, шевелюрой; такая же курчавая окладистая борода покрывала почти полгруди. Голос у него был обворожительный баритон, такой, как бывает только у пленительных исполнителей партий «Цыганского барона» или «Маркиза де Корневиль»[80], да и манеры у него были округленно изящны и как-то сценически закончены.
– Он очень недурен! – протянула вполголоса одна из дам.
– Ах! Я его где-то видела!.. – скороговоркой проговорила другая…
– Я, господа, несколько разделяю скептицизм нашего товарища по путешествию. Вот того самого, что теперь, в настоящую минуту, кажется, утолил уже свой аппетит и заворачивает соленую рыбу в газетную бумагу!
– Копченую, сударь, копченую…
– Да? Очень приятно… Так вот, господа, я с ним не могу не согласиться, что в фактах, изображенных предыдущими повествователями, чувствуется не то что неправда, а некоторая преувеличенность, граничащая с заметным уклонением от истины!
– Ах, как говорит! – восторгнулся дамский голосок.
– Держу пари, что адвокат! – шепотом заметил один другому.
– А я думаю, что актер… – отвечал тот тоже шепотом.
– Ни тот, ни другой, – улыбнулся брюнет, у которого слух оказался очень тонок. – Я просто человек, которому пришлось испытать на себе лично весь ужас положения, о чем шла сейчас речь. И вот я, сознавая, что только истина, без всяких прикрас и добавлений, одна только истина может составлять настоящий трагизм рассказа…
Все насторожили уши, а дамы так те просто вздрогнули, словно их насквозь пронизала электрическая искра. С поднятых верхних сидений спустилось несколько пар полуразутых ног. Нервная дама энергично протискалась вперед, поближе к оратору, и окаменела, вперив глаза в обладателя этой черной, как воронье крыло, курчавой, великолепной бороды и шевелюры… А тот, польщенный общим вниманием, позировал…
– Да, господа, – говорил он, – прекрасное обыкновение в высшей степени полезное и даже поучительное, как вот они изволили выразиться, рассказывать в таких случаях разные происшествия. Все интересное, что могло случиться в жизни рассказчика, но только под одним условием… Правда, правда и правда; надо избегать всего, что только может набросить тень на правдивость рассказа, всего, что может заронить искру сомнения… Ложь в таких случаях – святотатство. Да и к чему лгать, когда правда сама по себе ужасна, когда она не нуждается в прикрасах… когда… одним словом, когда происходит дело так, как оно произошло, например, со мной самим…
– Ах, как говорит!..
– Душка!..
– Ну, послушаем…
– Извольте… Если, действительно, я могу занять вас хотя сколько-нибудь моим правдивым рассказом, я начинаю…
– По-жа-луй-ста!..
– Во-первых, господа, позвольте мне не представляться и сохранить свое инкогнито. К этому меня обязывает моя прирожденная скромность. Непосильные труды мои на научном поприще, усиленная творческая работа моего мозга, одним словом, разные причины привели меня к роковой болезни. Я слег в постель и даже очень серьезно… В газетах стали печататься бюллетени, все медицинские знаменитости посетили меня, предлагая свои услуги. Все принялись меня лечить, и поодиночке, и оптом, и все от разных болезней…
В ежедневных консилиумах никто ни с кем не соглашался, все упорно отстаивали свои диагнозы. Наконец, я не выдержал и в одно прекрасное утро услышал над своей головой страшное слово: «mortus»[81]. Это был голос знаменитого Икс. Тогда ко мне нагнулся другой, Игрек, пощупал лоб, приподнял пальцем веко левого глаза, подержал за пульс и проговорил тоже роковое слово… Подошел третий, Зет, приподнял веко правого глаза, приставил к сердцу инструмент, послушал и подтвердил результаты их наблюдений… И все шестеро, их было шесть, все в один голос, после долгих и тщательных исследований, согласились с первыми тремя… Мне самому оставалось только поверить… я и поверил бы. Не мог же я не верить таким знаменитостям! Меня только удивляло странное состояние, в котором я находился… Я ничего не видел, даже в те мгновения, когда чужой палец насиловал веки моих глаз, я не мог пошевелить ни одним своим членом, а между тем я все сознавал, все слышал, даже тиканье моих часов в кармане одного из эскулапов, недоумевая, как они туда попали… Все это было так ново, так странно! Я колебался и сомневался – сомневался и колебался, и вдруг меня осенила страшная, мучительная, неотвязная мысль: «Летаргия!» От одной этой мысли вся кровь моя оледенела… Еще один прибавился роковой признак, убеждающий докторов в верности их определения. «Светила науки», забрав свои инструменты, тщательно помыв руки и даже попрыскавшись духами с моего туалетного стола, молча и торжественно вышли… Я остался один… Но ненадолго. Весть о моей смерти разнеслась по городу быстрее молнии… Первыми стали врываться дамы, я слышал шелест их платьев, я узнавал их по букету их омоченных слезами платков, они рыдали у меня на груди, язвительно замечая при этом друг другу бестактность такого компрометирующего выражения скорби… Затем стали появляться депутации от разных обществ с траурными венками… Затем меня перенесли в большую залу, я слышал как, шумели широколистные пальмы и другие экзотики, когда их устанавливали вокруг катафалка, как говорили грубые незнакомые голоса… как бесцеремонно хлопали двери по всему дому, как и что говорили обо мне мои бесчисленные друзья и знакомые… О, если бы я мог это записать и поставить на полях свои отметки!.. Сначала меня все это занимало и развлекало, отгоняя страшную мысль о моменте погребения… Ведь должен же наступить этот ужасный момент, когда живого, но сознающего человека уложат в тесный гроб, в этот холодный металлический ящик, как все земные звуки станут затихать под тяжелой гробовой крышкой, как понесут по лестнице, как установят на катафалк, как повезут, и, наконец, как этот проклятый гроб, эта вечная тюрьма, колыхнется на холстах, спускаясь медленно, в зияющую темную могилу… О, боже мой! Когда я говорю, когда я только вспоминаю об этих мгновениях!.. Посмотрите, господа, как холодеют мои руки, посмотрите, как холодный пот покрывает мой лоб, как бьется это сердце!.. – Рассказчик, помолчав с минуту, одним энергичным взмахом руки поправил свои волосы, тряхнул головой, словно отгоняя мучившие его страшные призраки, и продолжал: – Но у меня, все-таки, еле теплилась слабая надежда. Я знал, что роковая минута наступит еще нескоро, и я могу еще вовремя проснуться. Я верил в возможность своего спасения, я верил в чудо, но, кажется, напрасно… На другой день я узнал, по голосам, всех своих докторов; по их разговорам оказалось, что они еще раз собрали консилиум, на котором, во имя науки, во имя расследования тайны моей необыкновенной болезни, решено было предварительно меня анатомировать.
– Ай… Замолчите, замолчите… – вскрикнула одна из дам.
– Извините, господа, я предупредил вас, что речь будет не о чем-нибудь особенно веселом… я могу и прекратить…
– Ах, рассказывайте, – простонала дама, – это уже прошло!
– Время моего вскрытия назначено было в эту же ночь. Последний луч надежды моей погас… Кровожадные бандиты, вооруженные ножами, придут довершить свою роковую ошибку… О, проклятие!.. И тут же меня осенила мысль: «А, может быть, все это к лучшему?.. Легче принять смерть от удара ножом, во имя хотя бы науки, чем бесплодно проснуться в гробу, под тяжестью трехаршинного слоя песку и мокрой грязи…». Я геройски решил перенести мою печальную участь, я только думал об одном: «Сразу ли они меня прикончат, или будут резать по частям, мало-помалу углубляясь в свое исследование?». Наступила ночь. Я узнал это по тишине, по тому, что даже унылое рокотание дежурного причетника прекратилось. Снова вошли люди, установили какой-то другой стол, вынули меня из гроба, раздели и уложили! Я слышал бряцанье железа и стали, слышал предварительные разговоры и снова споры светил науки и, наконец, ясно услыхал, как один из них предложил своему коллеге приступить, пока, к трепанации черепа… «А я, мол, пока, займусь вскрытием грудной клетки». Сердце мое, почки и печень предполагалось унести с собой, для дальнейших, уже кабинетных исследований. Странное понятие о праве собственности!
Если бы вы, господа, могли бы представить себе хотя бы миллионную часть того, что я пережил, правильнее, перечувствовал, в эти минуты! Но этого нельзя выразить словами – это смесь смертельной тоски, отчаяния, злобы ко всему миру, презрения к своему бессилию, безотчетного, подлого страха, чувств человека, невинно осужденного, которому уже поздно надеяться на восстановление справедливости, которого уже связали, и палачи укладывают его голову под нож гильотины!.. И самое ужасное, что связали, то есть, лишили возможности борьбы, сопротивления…
А между тем время шло, и мои палачи не дремали – я чувствовал, как холодный нож плавно скользнул вокруг моего черепа, как прикоснулась к нему пила, с каким зловещим шорохом проникала она в глубь, как отделилась, словно крышка арбуза, вся срезанная часть, как мой бедный мозг обдала струя холодного воздуха… Я слышал, как под ножом другого хрустели мои ребра, я слышал, как меня обирали, грабили, мало-помалу, отделяя со своих законных мест важнейшие органы моего земного существования… Вдруг я услышал дикий перепуганный крик одного из моих палачей:
– Стойте – стойте! Он жив, смотрите…
Наступило общее молчание… Все как бы оцепенели, но сейчас же начались споры вполголоса, и поднялась суетливая работа.
– Да, конечно жив!.. Посмотрите – он поседел, его волоса, его борода. Скорее назад, все на место! Еще есть надежда на спасение… Хирургия так шагнула вперед!
Но с этой минуты, господа, я перестал уже не только чувствовать, но и слышать, одна только мысль мелькнула: «Убили! Теперь уже смерть настоящая!..».
Мне стало так хорошо, так спокойно – я в одно мгновение примирился с людьми, с жизнью, все и всех простил, и сам, даже сознательно, потянулся, выправив свои, неудобно разложенный на оперативном столе ноги!
Настоящим образом я пришел в себя уже спустя месяца три после всего этого происшествия. Хирургия, господа, в наше время, действительно, делает чудеса… ее представителям ничего не стоит разобрать человека по частям и потом собрать все вместе, словно механизм какой-нибудь.
Я потом много раз виделся со своими палачами-спасителями, и они мне рассказывали очень обстоятельно все подробности такого редкого, исключительного случая. Вы что на меня, господа, так подозрительно смотрите?
– Господин, а господин… Так нельзя!.. Ведь вы сами обещали не врать… Сами хотели только правду, чтобы без прикрас и преувеличений!
– Ах! Понимаю! Это вас смущает чудесный цвет моих волос!.. Ха, ха, ха!.. Вот видите, господа, милостивые государи и государыни. Вот, что значит быть человеком безупречной правды и никогда не дерзать уклоняться, хотя бы на полсантиметра от истины. Я бы мог объяснить вам метаморфозу моих волос вполне научно, я бы мог указать вам на такой вполне логичный факт, что ежели глубокая скорбь, сильное внезапное потрясение оказывают на волосы такое действие, как мгновенное лишение красящего вещества, то есть, быстрое седение, то такая же внезапная радость и наплыв счастья могут, как обратное явление, вызвать и обратные результаты, а согласитесь сами, что мне было чему радоваться, если так удачно я отделался от такого медицинского недоразумения… Но я этим не объясню дела, я вам имею честь представить еще лучшее, превосходное средство для восстановления утраченной красоты ваших причесок… Взгляните и судите! Это дивное, вне конкуренции, изобретение известного профессора химии, почетного советника при всех иностранных дворах и кавалера многих орденов, известного, великого ученого Абрама Зомер-Цвабеля… Взгляните и судите!
Тут рассказчик повторил свой красивый жест рукой, грациозно раскланялся и, поспешно раскрыв свой портфель, очень объемистый, которого мы все как-то не заметили сначала, вынул оттуда пачку визитных карточек, на другой стороне которых было крупно напечатано:
«Ночь Клеопатры»
краска для волос Абрама Зомер-Цвабеля.
(Прошу остерегаться подделки)».
Собралось нас, несколько приятелей, у нашего общего друга, Овинова.
Хозяин наш был человек пожилой, давно за пятьдесят, холостяк и добрейший малый, хотя и проведший свою молодость очень бурно – да так, что из его похождений можно было бы составить целую эпопею. Служил он долго в глухой Азии, изрядно искалечен в боях и в настоящее время отдыхал с помощью весьма солидной пенсии на полной воле.
Собрались мы, главное, по случаю приезда капитана Кара-Сакала из Маргелана – в Ферганской области есть такой город – лет восемь не видали нашего чернобородого чудака и общего любимца. Остановился он у Овинова, а тот и разослал всем сборные повесточки.
Пришел я (живу поблизости, всего через улицу), пришел полковник Ларош д’Эгль, тоже сослуживец, прикатил в своей карете Терпугов, Иван Семенович, с супругой… Ну, и замечательная же женщина! Глядя на эту важную грандам, кто бы мог подумать, что всего год тому назад она скакала через бумажный обруч в цирке Чифунчели!.. Пожаловал и доктор, добрейший Семен Иванович, но без супруги, братья Грызуновы, просто штатские люди, члены общества голубиных садок, хорошие стрелки и страстные охотники… Не пришел только тот, от которого никак уж нельзя было ожидать подобной неаккуратности – именно князь Чох-Чохов, при всех дружеских сборах первый, при разъезде последний, удивительно приятный тулумбаш[82] и устроитель шашлыков под кавказскую зурну. А дело было в Петербурге.
Квартира Овинова помещалась в нижнем этаже, на улицу – ход прямо из швейцарской, и отделана была на славу дорогими персидскими коврами, оттоманками, тигровыми и медвежьими шкурами, расшитыми золотом, бухарскими чепраками[83] и такими богатыми арматурами по стенам[84], что один даже сутки не соскучишься, разглядывая эти диковины.
В углу ярко пылал большой голландский камин, – и все мы сидели полукругом около этого камина. На низеньких столиках стояли графины с удивительной мадерой, а по случаю приезда дамы – могло быть и несколько – красовались вазы с фруктами и коробки конфет от Конради… Сигарами же гостеприимный хозяин угощал только настоящими гаванскими…
Хорошо нам было! Тепло и уютно… А на улице бушевала ужаснейшая погода, в окна хлестал дождь пополам со снегом, сквозь тяжелые портьеры даже слышно было! В печных трубах слышалось заунывное, зловещее такое завывание, и фонари еле-еле подмигивали, подслеповато моргая во мгле непогоды.
Нам же было, как я уже сказал, очень хорошо, и на непогоду мы не обращали ни малейшего внимания.
Разговор шел очень оживленно и весело… Сначала, конечно, мы засыпали новоприезжего вопросами наперебой – капитан едва успевал отвечать, удовлетворяя наше любопытство; потом он рассказывал нам о последней экспедиции на Памир, мы его слушали очень внимательно: потом доктор вспомнил необыкновенный случай в своей практике, рассмешил нас до слез. Потом мадам Терпугова спела что-то очень веселое, по-итальянски – я ничего не понял, хотя она очень выразительно поводила глазками и выгибала талию весьма тоже выразительно; потом один из братьев-стрелков стал рассказывать про вчерашнюю садку[85] и хвастать своим ружьем; потом сеттер Чарли, которому другой брат наступил на хвост, взвизгнул и ворча забрался под диван… И вдруг мы все сразу почему-то замолчали… Это бывает: говорят, говорят… весело так, бойко, да вдруг смолкнут все разом, и в комнате воцарится мертвая тишина – такая, что даже слышно, как часы тикают в жилетном кармане.
Прошло с минуту… Тишины этой никто не решался прервать… только доктор начал было:
– Да…
И замолчал.
Овинов провел рукой по лицу и, наконец, заговорил.
– Удивительное дело. Вот также тогда… смолкли мы разом… Помнишь? – он обратился ко мне.
– Еще бы не помнить!
– Так вот, сидели мы в заброшенной саклюшке[86] и расшумелись на славу, а джигиты спали, как мертвые… Еще бы им не спать после восьмидесятиверстного перегона… на дворе чистая буря разыгралась!.. Расходились горные ветры да ливни – носу не высовывай, а мы пируем у огонька… Шумели, шумели – да сразу и смолкли… и слышу я далекий, чуть донесшийся до уха, звук… Да… выстрел!.. Непременно выстрел и не ружейный… тук… и снова все тихо…
– А вы знаете, господа, что значит ночью выстрел, да еще такой, которого причину вы объяснить не можете?
Овинов обратился не к нам всем вообще, а к братьям Грызуновым, доктору и господину Терпугову с супругой.
– Ну, обыкновенно, выстрел – и все тут… кто-нибудь… зачем-нибудь… Мало ли что!..
– Нет! По-нашему это вот что: мигом на коней и, на слух, все туда!.. Коли стреляют – значит, беда!.. А коли беда – иди на выручку!.. Вот, что это значит…
Полковник Ларош-д’Эгль поднялся с места, шагнул к хозяину и крепко стиснул ему руку…
– Помню и, конечно, никогда не забуду!.. – сказал он, сел на свое место и, обращаясь уже ко всем, пояснил: – Это была последняя, пятая пуля из моего револьвера. Затем оставалось только вынуть шашку и погибать, потому что их было человек восемь… Не раздайся топот коней и голоса… не появись вовремя, как с неба свалившаяся, помощь – я бы, конечно, не сидел здесь, не пил бы этой мадеры и не любовался бы прелестными глазками нашей милой собеседницы!
– Merci[87]! – протянула та полковнику свою ручку…
Терпугов сделал недовольную гримасу.
– Ну, как вы думаете, господа?.. Почему мы смолкли?..
Хозяин опять обратился к прочим членам компании.
– Да просто потому, что наговорились; речь оборвалась, ну, и перестали!
– Нет, я не про то… А почему именно в эту минуту?.. Ведь мы могли также замолчать и минутой позже!..
– Случайность!..
– Во всяком случае, для меня лично, очень уже счастливая случайность! – добавил полковник Ларош-д’Эгль.
– Ну, а теперь, вот тоже разом замолчали… Это тоже что-нибудь означать должно? – спросил скептик-доктор.
– На этот раз для того, чтобы дать повод рассказать мне тоже весьма интересную историю, по поводу тоже кажущейся случайности! – заговорил один из братьев Грызуновых, младший. – Действительно, как подумаешь, почему это, случайность, а так кстати?
– Расскажите! – одобрительно произнес хозяин дома.
– Да это было неделю всего тому назад. Вы все знаете, как я аккуратен относительно оружия!.. Ведь уж, кажется, осмотрительнее меня и спокойнее нет в этом отношении ни одного охотника…
– Это верно! – подтвердил его брат.
– Ну, вот; стою я в цепи, шестым нумером… Медведя поднимают здоровенного!.. Внимание напряжено. Тишина в лесу, в цепи, то есть, мертвая, глаза так и пронизывают чащу, а слух работает так, что зайчишка за версту чихни – и то не прозеваешь… Стою уже с полчаса, а, может, и больше… Вдруг впереди, в кустах, что-то засопело и затрещало… Приглядываюсь: лезет косолапый!.. Ближе, ближе… шубу его уже ясно различаю. Пора! Я – бац! из одного… бац! из другого… Что за черт!? Тюк да тюк и всего тут… Я к замку – а патронов нету!.. Забыл вложить! Я-то? Да так с разряженным ружьем в цепи сколько времени простоял!.. Ну, и слава же тебе Господи!.. «Полегче, барин! – Это медведь-то мой, говорит. – Я староста Никон, иду доложить, что мишка, через загонщиков, задним ходом прошел к Никулинскому перелеску»…
Большинство слушающих невольно расхохотались.
– Чего смеетесь!? – покачал головой рассказчик. – Не смеялись бы, кабы я две разрывные послал в бок неповинному старосте Никону…
– Не лезь, как дурак, прямо на цепь! Обходи стороной! – вступился было брат.
– От этого, брат, не легче бы было! Конечно, не засудили бы за убийство человека, а все бы тяжелый камень всю жизнь на душе протаскал бы!
– Конечно! – согласились все.
– А ведь тоже, подобная забывчивость со мной в первый раз и, конечно, в последний! Ведь не будь свидетелей, никто из знающих меня не поверил бы… Случайность – значит, и весьма редкая, счастливая, тоже случайность!.. Я, вот, за такую случайность молебен служил в часовне Петра Великого; своему патрону – Николе угоднику – свечу поставил, да и всю жизнь не забуду… Так-то!
Охотно согласились и все мы, что молебен отслужить следовало.
Вошел татарин, слуга Овинова. И сапоги-то у него мягкие, и ковры мягкие-мягкие, взошел, как кошка, неслышной поступью, оглянул стаканы – у кого пусто было, долил и так же неслышно скрылся за дверью.
– А расскажи-ка им про Шайтана и Орлика! – обратился хозяин к капитану Кара-Сакалу.
– Да это, пожалуй, еще страннее будет! – согласился капитан. – Отчего же не рассказать…
– Пожалуйста! – попросил Терпугов.
Я этот случай знал, при мне все дело было, но все-таки приготовился слушать со вниманием и даже доктора подтолкнул, приглашая тоже к особенному вниманию, сказав:
– Да, вот, послушайте и объясните!
– Это было накануне Зерабулакского боя, – начал капитан… – Надо вам заметить, что мы были приучены к победам легким… Появились, постреляли, пошли в атаку, неприятель бежит… Потери наши вздорные!.. До штыков почти никогда не доходило – ну, а на этот раз можно было ждать чего-нибудь посерьезнее… Видите ли, господа, нас было немного, а перед нами стояла вся бухарская армия, с самим эмиром во главе – и стояла близко… Да что близко!.. Накануне, весь день, их конница наседала на наши аванпосты, со всех сторон охватили, а лазутчики-персы доносили, что и вся гвардия эмира – наемные афганские бригады, тысяч семь, тут же перед нами и стоят на горах, на крепких позициях… Бой, надо вам сказать, предстоял решительный, и последствия поражения в этом бою для Бухары были безусловно роковыми… Эмир это сознавал… сознавали и мы… Приказано было выступать перед рассветом, без всяких трубных и прочих призывов… Вставать, строиться и в путь! Часу в первом, сделав все нужные распоряжения, прилег я отдохнуть часок… Только заснул, слышу: будит меня мой конюх Шарипка.
– Тюра[88], – говорит, – не знаю, что с Орликом сталось… Стоит, повесив голову, не ест, воды не пил и на заднюю ногу жалуется… Смотрел – ничего не видно, а седлать не годится… Я тебе Шайтана оседлаю!
Замечу, господа, следующее: у меня всегда была образцовая конюшня, а в поход я взял двух коней – Шайтана да Орлика. Орлик – это был мой любимец, радость душевная, а не лошадка! Не боязлив, не спотыклив, вместо поводьев хоть паутинки подвязывай, такой мягкий – под ногами хоть детей спать клади. И шаг удивительный; не шелохнет! А скакун добрый, угону нет, из беды выручит, свалишься – не уйдет: тут, у тела, и станет, как вкопанный… Да что! Конь – цены нет!.. Шайтан же мой был зол, как дьявол, за что и кличку свою получил… Сесть, кроме меня, никому на себя не давал, да и то попоной голову закрывали. Сядешь, а он норовит зубами ухватить за колено… на дыбы, да задом, пока не уморишь его, как следует… Едешь на нем, бывало, в стороне от других… ни поговорить, ни покурить нельзя… а близко кто подъедет, как тигр кидается… Одно было достоинство – препятствий не знал; стены и рвы брал с шагу… словно крылья у него вырастали, и скакать мог верст тридцать, даже не запыхается[89]. Я его, собственно, и держал для скачек, да и надежда была все-таки объездить его, как следует… Так вот судите сами, каково мое положение: перед решительным боем, командир пехоты, да на этаком сокровище… Беда чистая!.. Выругался я в пространство, милого Орлика своего почтил недобрым словом за болезнь некстати. Ладно, говорю Шарипу, а у самого от неприятности сон прошел…
Выступили перед рассветом, как сказано; тронулись… Утренница[90] уже разгораться начала… Держусь я стороной, руки все заныли дьявола моего сдерживать, а тот храпит со злости, глазами просто ест, кто хоть за десять шагов подъедет… и меня раздражает… Какое тут боевое спокойствие на этом черте!.. Идем!
Стало светло. Авангард[91] далеко впереди. По донесениям из штаба, давно ему следовало бы бой начать, а не слышно канонады… что за странность?! А вся степь туманом и пылью затянулась, только левее – гряда невысоких холмов чуть выделяется легким силуэтиком…
Солнце стало подниматься, припекать начало… колыхнулся туман, стал ветер пыль относить… смотрим: задымились разом все гребни, и загрохотали бухарские пушки… Мы-то мимо прошли, и весь фланг растянутой колонны ему подставили[92]… Генералы бухарские были неглупы, оплошность нашу заметили, да всей массой и перейди в наступление, а против их натиска всего только полтора батальона!.. Дело скверно!
Недолго думая, мы повернулись к ним лицом в атаку сами… чего зевать! Ронжи зазвонили[93]… Стрелковая рота в густую цепь… головные взводы на руку[94]… ура!..
Свалились все в общую кучу… И что тут только было!..
Окружили меня со всех сторон… Куда ни повернись – все черные рожи, бараньи шапки да красные куртки… заслонили от меня белую стену наших – не видать даже… И тишина настала… Верите ли? Смолкло ура, только и слышно хрип какой-то, тяжелое дыхание да стукотня прикладов… Расстрелял я свой револьвер чуть не в упор… Чувствовалось даже, как ствол, перед выстрелом, в чью-то голову упирался… А Шайтан остервенился… Топчет, бьет и задом, и передом, зубами расшвыривает и такую расчистил около меня эспланаду[95] – на диво! А тут вижу, наше выгорает… Генерал у нас был малый находчивый, боевой генерал! Он сразу смекнул положение и извлек из худого хорошее: части авангарда уже заходили в тыл[96]; на занятом холме загремели наши батарейные… Видим, и пестрый букет генеральских значков колышется, двигаясь к нам все ближе и ближе… Нет уже черномазых морд… все спины и спины… и сплошными массами, эти красные спины, медленно отступают, не оборачиваясь, не отстреливаясь… остатки нашего батальона стоят неподвижно, опустив ружья к ноге, словно кошмар какой-то нашел на всех… А кругом вся земля покрыта телами, кровью залита…
– Спасибо, молодцы! – раздался знакомый нам генеральский возглас.
– Рады стараться! – гаркнули белые рубали…
И все ожило разом, встрепенулось.
– Однако, капитан, вас отделали! Вы ранены?..
Это он ко мне обратился. Оглянулся я, осмотрелся: мой серый Шайтан – весь красный, по ногам кровь сочится. Сам я ничего не чувствую, а седло в крови… Боли никакой!.. Оно ведь когда раны не смертельные, так – царапины, так никогда сгоряча ничего не чувствуешь…
– Нет, ничего, слава Богу, ваше превосходительство!
К полудню бой на всех пунктах прекратился; отошли мы к воде, расположились бивуаком… Стало мне худо… Ослабел, должно быть, от потери крови. Действительно, оказались не раны – царапины, да много уж очень, а все куда меньше, чем у Шайтана, присмирел даже, бедняга!.. Подошли обозы, явился конюх Шарип.
– Ну, слава Богу, жив капитан!.. А мне говорили, что тебя на куски изрезали…
– Нет, видишь, жив и цел почти! – отвечаю. – Позаботься о коне, осмотри его хорошенько…
– Видел… ничего!.. Это ему на пользу… А Орлик-то твой поправился… как будто и болен не был!.. Веселый такой и в обозе, на воле бегает, с собаками ротными разыгрался…
Вот тогда я и задумался… И крепко-крепко задумался… Расстегнул ворот рубахи, вытянул складень с Николаем Святителем и прилип просто к нему губами… И задумался я вот отчего.
Не заболей Орлик, и всего-то ведь на несколько часов… болезней таких быстротечных у лошадей не бывает – я бы был на нем, а не на этаком дьяволе злющем. Да от меня, действительно, клочья бы одни остались… Да меня бы штыками бухарцы с седла сняли именно что в куски изрезали бы. Выручил Шайтан и сам поплатился. К ночи ослабел, свалился, а к следующему утру готов… Не выжил!.. Вот и вся моя история!
– Ах, как это интересно! – вскрикнула госпожа Терпугова.
– Удивительный случай!.. – заметил доктор… – А все-таки…
– Провидение! – наклонил голову Ларош-д’Эгль.
– Именно, милость Божия! – добавил хозяин. – А хорошо ты рассказываешь: и сжато, и ясно, и очень уж картинно! Так вот перед глазами все и представляется!..
– Ну, что уж… Какой я рассказчик! – скромно ответил капитан и потянулся рукой – за яблоком, должно быть.
А мадам Терпугова заметила это и, взяв тяжелую вазу обеими руками, даже встала с места, чтобы прислужить Кара-Сакалу…
Сам же Терпугов, откашлявшись предварительно, стал, видимо, обнаруживать желание рассказать тоже что-нибудь очень интересное, и это было замечено зорким оком хозяина.
– Господа! – произнес Овинов. – Вот Иван Семенович расскажет нам что-нибудь в этом же роде из своей жизни… Он тоже человек бывалый и виды видалый… Ну-с, приступайте, почтеннейший…
– Да нет… что же я… к чему же… где уже мне тут с рассказами?!
Иван Семенович выразил легкое смущение и даже покраснел, но так как ему действительно хотелось очень что-нибудь рассказать, то, покашляв еще немного, переменил сигару и начал:
– Я, господа, совсем из другой оперы, как говорится… Тут в моем рассказе – ни боя, ни крови, ни смерти – ничего такого страшного нет, а все-таки дело крайне рискованное и серьезное… Случай не случай, но нечто, имевшее для меня роковые – и спасительные последствия…
Дело, видите ли в чем… Давно это было, во времена молодости. Служил я по особым поручениям, при министерстве финансов, был в дальней командировке, жалованье получал не бог весть какое и состояния еще не имел. Дальней командировке, конечно, был рад. Еще бы! Отпустили мне чуть не три тысячи на дорожные расходы, по аптекарскому счету, это значит в пять раз больше, чем предстояло действительных расходов… Чувствую себя просто Ротшильдом – и в первом же городе остановился отдохнуть… Представился губернатору, прочим властям, вечером попал в клуб. А поиграть я любил! Без душевного трепета зеленого стола видеть не мог… Меня ласкают, ухаживают просто, как за Чичиковым, до ноздревского разоблачения… Чувствую себя превосходно! Сели в вист, выиграл я десятка два рублей – вижу, везет… Поужинали… После ужина кое-кто разъехались, осталось меньше народу, попробовали перекинуться… Приглашают меня – я, отчего же! С большим удовольствием!.. Сначала мне повезло действительно – я и разгорячился!.. Убили крупную карту, у меня круги заходили в глазах… Пошло и пошло – да все дочиста. Весь свой командировочный капитал! Каково положение!..
Отошел я от стола, выпил бутылку сельтерской[97], да и задумался. Да и было отчего задуматься! Командировка только вначале, а мне выехать не с чем. Город незнакомый… Проигрался, как юнкер, – это опытный чиновник, облеченный доверенностью самого министра… Писать, просить – не к кому… А ведь деньги-то не мои, а даны на казенные дела! Покаяться бы, под суд сразу – и вся карьера испорчена… Напало на меня отчаяние, и какой-то столбняк нашел. Сижу и молчу, уставившись глазами в клетку паркета…
Вот в это самое время со мной и случилось… Да-с!.. Озлился кто-то за столом, да как швырнет колоду об пол… Карты по всему залу разлетелись, а одна, ну, вот, будто бабочка какая, порхала, порхала, да и, тихо так, спустилась как раз на наблюдаемую мной паркетную клетку… Смотрю: двойка бубен…
И вдруг, словно повинуясь какой-то волшебной силе, забыл я все!.. Все роковые последствия, всю пошлость и низость моего поведения… поднял эту карту, да к столу…
– Ва-банк, господа! Со входящими!
На меня посмотрели – очевидно, поверили… Один даже кто-то «браво» крикнул. Вот это по-нашему!.. Направо – налево, направо – налево… Она!.. Двойка бубен!.. Дана!..
– А если бы бита? – прервал рассказчика доктор.
Терпугов остановился, взглянул на спрашивающего, брови у него как-то перекосились, и в горле захрипело…
– А если бы бита была моя двойка, я бы вышел куда-нибудь, да и повесился бы там же, у них в клубе. Больше мне ровно ничего не оставалось сделать… на это я шел. То есть, и не совсем прав – это я после, значительно после обдумал, что именно так бы и должно было бы поступить, а тогда я ничего не сознавал…
Подсчитали – оказалось отыгрался, со значительной даже прибылью. Вышел в соседний зал и слышу ясно – какой-то старичок допивает свой кофе и говорит соседу (что они там прежде говорили – не знаю, только я услышал одно последнее слово): «И не играй больше!». Как заряд дроби влепилось мне это слово в ухо, а совсем не ко мне оно и относилось… Да, слушайте, что дальше!.. Перехожу я в столовую, у буфета кучка – пьют и смеются, а один кричит: «Баста! Пора и меру знать!». Только это я и услыхал из всего их разговора, я даже вздрогнул слегка.
Погулял я, для приличия больше, простился, кому-то обещал приехать обедать завтра, выхожу в швейцарскую – спускаются тоже двое с лестницы, разговаривают, поравнялись со мной, слышу: «Все дело, я вам доложу, только в том, чтобы забастовать вовремя!». Фу, ты, пропасть! Сажусь в сани, еду, а через улицу кто-то кричит: «Ладно, что ушел в добрый час». И это я себе намотал на ус… Приезжаю, раздеваюсь, ложусь спать, а сосед по номеру говорит кому-то: «Шабаш. И ни-ни!». Только это и сказал – и больше ни слова… ну, просто как для меня, нарочно!
Волнение страшное, спать не могу, ворочаюсь на постели… Как заснул – не помню… Просыпаюсь, вглядываюсь, а в углу кто-то висит, в шинели и шапке… оно, действительно, в углу висела и шинель моя, и шапка на вешалке, но мне показалось, что это я сам, да так явственно, что холодный пот выступил по всему телу… Вот тут-то мне и пришло в голову: будь моя двойка бита – мне бы только одно это и оставалось!
На другой же день я дальше!.. Разослал, кому надо, ответные карточки, извинился, за получением якобы экстренной телеграммы, и дальше, и дальше… Дальше от соблазна, от печальной перспективы лично уподобиться шинели, висящей на вешалке, и с тех самых пор действительно больше в руки карт не беру. Вот уже двадцать лет скоро, как это случилось, а твердо помню: двойка бубен… как бабочка порхает и легла навзничь. «И не играй больше», «Баста! Пора и меру знать!», «Все дело, я вам доложу, только в том, чтобы забастовать вовремя», «Ладно, что ушел в добрый час» и, наконец, еще раз: «Шабаш, и ни-ни!» с шинельным финалом и холодным потом… Каковы-с случайности в такой последовательности?!
– Хорошо, что двойка бубен, а не пиковая дама! – сострил один из братьев Грызуновых.
Но никто этой остроты не заметил. Только полковник Ларош д’Эгль произнес в раздумье:
– Да, ну, уже к таким явлениям, как карточные увлечения, нельзя же пристегивать святое Провидение. Это как будто бы немного кощунство… А уж коли пошло на рассказы в жанре легком… – продолжал он, – то и я вам расскажу случай про удивительные, непостижимые стечения обстоятельств. Вот послушайте-ка.
Ехали мы раз в довольно большой компании – казачьи офицеры к нам присоединились, ехали из Джюзака в Ташкент. Вы знаете эту дорогу, голодной степью, на Мурза-Рабат?.. Это совершенная равнина, говорят, будто дно какого-то древнего, давно исчезнувшего моря, и дорога по ней проложена как по океану – бесчисленные параллельные тропинки, местами едва намеченные, тянутся широкой, чуть не с версту, полосой, а растительность жалкая, сухая, местами и совсем оголенные плеши… Жара невыносимая стояла; мы и переждали ее в Мурза-Рабате, в тени его многовекового купола. Как стало спадать, так часов в пять вечера, выехали… Едем, не торопясь, легким тротом[98], чтобы засветло только попасть к Сыр-Дарьинской переправе. Так впереди кучкой едем мы, офицеры, а, поотстав от нас шагов на сто, наши джигиты… Едем, покуриваем да беседуем… Часов около восьми, к солнечному закату, уже впереди засинелись береговые камыши, и потянуло водой в воздухе. Вздумал я проверить свои часы, потянул за цепочку – что за оказия?.. Цепочка тут зря болтается, а часов как не бывало – крючок разогнулся, они и отлетели… Я помню очень хорошо, что дорогой, именно перед выездом из Мурза-Рабата, я справлялся по ним насчет времени. Хорошо помню, что положил их в карман; значит, если они и выпали – то на этом перегоне, то есть, между Мурза-Рабатом и тем местом, где я заметил потерю… И так мне стало обидно, что я невольно крикнул с досады. «Что такое?» – справляются товарищи. Говорю. «Поедем искать», – решил тотчас же один. «Поедем», – решили и остальные… Дело в том, что мои часы все знали и знали им настоящую цену. Это – роскошные старинные часы, подаренные еще моему деду самим королем Людовиком XVI. Мой дед служил капитаном в швейцарской гвардии короля и был его большим любимцем. Он погиб во дворце с товарищами своими, во время этой проклятой революции[99]. На крышке этих часов изображены три лилии и сложенные накрест шпаги, а внутри вензель королевы Марии-Антуанетты, собственно она-то и пожаловала эти часы деду, король только вручил их капитану собственноручно. Конечно, это не то, чтобы потерять какую-нибудь дрянь, вещь историческая!.. От деда часы попали к моему отцу, одному из немногих гвардейцев, уцелевших при разгроме Версаля: тот эмигрировал в Россию – и по смерти очутились у меня. Вот эти-то знаменитые часы и вылетели у меня дорогой, между Сыр-Дарьей и Мурза-Рабатом.
Как ни глупо было в степи беспредельной искать потерянные часы, но мы рассыпались цепью на две сажени всадник от всадника и медленно пошли назад, устремив все внимание на то, чтобы возвращаться по собственным следам. Джигитам я обещал по золотому, кто отыщет, а глаза у них зоркие; не только часы – пятачок серебряный в пыли да в траве заметили бы… Едем…
Стало темнеть, остановились биваком на месте, всю темноту перестояли. Стало рассветать, опять тронулись и доехали так до самого Мурза-Рабата безо всяких утешительных результатов.
Джигиты даже все окурки наши папиросные подобрали, пуговицу нашли от казачьего кителя – действительно, оторвалась на дороге такая – часов же моих, как не бывало. Жаль, очень жаль мне стало своей священной реликвии, однако пришлось покориться судьбе: что с возу упало, значит, действительно, пропало! Лошадей мы поморили, нужно было выкормить, как следует, и снова тронулись мы в путь так же, как и вчера, часу в пятом. А ведь пока мы кормились, и караванов протянулось по этому пути несколько, и так одиночные всадники ехали. Много народу прошло; тракт-то, ведь, бойкий!
Едем мы опять тем же порядком, курим, разговариваем, часы вспоминаем, жалеем очень, меня товарищи утешают. А Лавров, помнишь?.. Смеется еще, говорит: «Думала ли Мария-Антуанетта, что ее часы попадут когда-нибудь из Парижа да в самую глухую Азию, в голодную степь?»
Дошли мы до половины дороги, даже больше; вдруг из травы вылетает матерый волчища, шарахнулся от нас, оглянулся, видит, что его не трогают и рысцой затрусил меж кустами колючки. А вы знаете, что самая интересная охота, это – охота на волка вдогонку, взахлестку. Дело в том, чтобы поставить зверя между двух коней, чтобы ему ходу не было, и гонять, пока у него язык не вывалится, пока он не сядет от устали, и тут уже брать в плети… Не знаю, как другие…
Рассказчик покосился на братьев Грызуновых: он заметил их недовольную, даже несколько презрительную гримасу.
– А я так – откровенно признаюсь – считаю такую охоту истинно царской забавой, наслаждением!.. Забыл я и про часы, забыл и про усталость, как гикну – да за серым… И началась у нас скачка – да какая! Несколько раз мы заставляли волка возвращаться на старый ход. Ведь не я один, все метнулись, как угорелые… Гоняли мы, гоняли, вот сейчас возьмем… Вдруг конь мой, должно быть, в сурчину ногой попал, споткнулся и через голову, на всем карьере; я, конечно, тоже через его голову и, с размаха, оземь… Свету не взвидел, в глазах потемнело… Кое-как опираюсь на локти, хочу приподняться и слышу: чик-чик-чик-чик… Ушам не верю… мои часы!.. Я прямо на них и свалился!..
Ко мне подскакивают, слезают с лошадей, хотят поднять меня, помочь…
«Ну, что, цел?» – спрашивают.
А я только одно мог выговорить, и то не своим голосом: «Господа!.. Часы!»
– Вот это так стечение обстоятельств!.. – закричал доктор и почему-то во все горло расхохотался.
Полковник обиделся, принял его смех за выражение недоверия – и торжественно вынул часы из бокового кармана и подставил их чуть не к самому носу неприятному скептику.
Действительно, часы были те самые, как было описано: старинная золотая луковица, в золотом же футляре, на крышке три лилии и скрещенные шпаги, а внутри вензель, под королевской короной, самой несчастной Марии-Антуанетты.
Сомневаться в рассказе полковника, значит, было невозможно. Несносный доктор и тут, кажется, не вполне убедился. Это свойство вообще ученых людей; они все такие материалисты!.. Нет у них способности к настоящей, теплой, животворной, всеуслаждающей вере. Им же хуже от этого!
– А помнишь мой эпизод в клетке? – обратилась мадам Терпугова к своему мужу.
Она спросила это очень тихо, но мы все расслышали ясно ее вопрос и также ясно расслышали, как супруг нахмурил брови и проворчал:
– Пора бы и забыть…
Этого было довольно, чтобы поймать красавицу на слове и добиться, во что бы то ни стало, рассказа. Мы все и приступили к ней с атакой, не хуже афганцев под Зерабулаком… Стали стыдить ее мужа: «Фу, мол, какое варварство, какое стеснение воли!». Все в этом роде. Пахнет, мол, замоскворецким Тит Титычем[100]… Самое больное место Ивана Семеновича…
– Да нет, я не запрещаю… Я только хотел заметить, что стоить ли… и вообще…
– Значит, можно? – поторопилась бывшая наездница и тотчас же приступила к рассказу…
– Это было года три, нет… немного больше тому назад…
– Тринадцать! – резко поправил супруг.
– Разве?.. Да нет же! Мне тогда было уже двадцать два года…
– Все-таки тринадцать… если не больше! – настаивал беспощадный Иван Семенович.
– Я лучше не буду рассказывать… если ты будешь все время перебивать и вставлять свои замечания… стоит ли…
Мадам Терпугова обиделась и действительно-таки замолчала. Но мы приступили снова к убеждениям и просьбам; она сдалась, но поставила условием, чтобы на время рассказа убрали ее медведя, потому что дело идет обо льве.
– Ну, болтай, не буду больше! – безнадежно махнул рукой медведь.
И действительно, притих, так что убирать его не понадобилось.
– К нам, господа, в наш цирк, приехал гастролировать знаменитый капитан Блэк. Помните – громадный негр, атлетически так сложенный, замечательный красавец при этом?.. Даже именно то, что он был, как чернила, черный – все типичные признаки его расы, все это удивительно шло к нему… он был замечательно хорош и, вообще, успех имел необыкновенный… Он был женат на толстой такой, краснощекой голландке… Ах, какая сварливая, неопрятная, мерзкая женщина!
– К чему же эти ненужные предисловия? – заворчал было снова Иван Семенович, но мы крикнули ему «тс!» и он отретировался.
Красавица только покосилась в его сторону и продолжала:
– Блэк приехал к нам со своими шестью дрессированными львами. Один из них, Абделькадер, был особенно страшный, угрюмый такой и большой-большой… грива косматая… он был уже старый лев – у Блэка уже лет десять, да еще у прежнего хозяина не помню сколько – главный сюжет всей труппы… Я была тогда еще не прима, а так выезжала больше на грациозных па, и главный номер мой был качуча на двух седлах с кастаньетами. Ко мне удивительно шла испанская куафюра[101] и черное кружево… и всегда выходило на бис
– А ведь эта Эмма мне не жена!
– Неужели?..
Я сделала вид, что меня очень удивило это открытие.
– Совсем не жена, – продолжал негр… – Она моя просто кузина…
И он опять засмеялся… прямо-таки захохотал во все горло, скаля свои превосходные белые зубы. Даже прохожие стали оборачиваться.
– А вы будете моей женой! – бухнул капитан и еще громче захохотал… – Настоящей женой, с пастором и всякими гербовыми бумагами с печатями… ого-го!.. У меня, – продолжал он, – вы видели сами, сколько орденов и медалей; у меня даже есть орден с настоящим бриллиантом… у меня есть уже десять тысяч долларов в нью-йоркском банке, я вам после даже книжку покажу… и я очень знаменитый человек!.. Меня, я вам скажу по секрету, даже третьего дня одна настоящая графиня к себе приглашала, но я не поехал… Вы, мисс, гораздо лучше той настоящей графини и вы будете моей женой!
Я ему отвечала на это, что еще подумаю, что я так молода и все такое, и что я, вообще, очень боюсь всяких злых животных.
– Мои львы совсем не злые!.. Они добрые и очень смирные…
Бедный негр не понял моего намека и отнес его к членам своей труппы.
– Но я еще не так знаменита, не так известна, как вы, – стала я скромничать… – Мне, маленькой выходной наезднице, соединить свою судьбу с таким известным укротителем львов!..
– Вы будете скоро так же знамениты! – закричал негр… – Вы войдете в клетку и положите свою головку прямо в рот Абделькадеру, и вам будут много, очень много аплодировать… И знаете, как это будет эффектно?! На афише ничего не стоит, обыкновенная афиша. Вывозят клетку, открывают доски; львы ревут, я кланяюсь и вхожу к ним, Эмма входит тоже. Львы прыгают, делают труппу, я кладу голову в пасть Абделькадеру, Эмма тоже… Тут экспромт – вы выезжаете с кастаньетами и говорите публике: «Я тоже ничего не боюсь, я тоже могу входить в клетку и тоже могу класть голову в рот Абделькадера…». Публика кричит: «Не надо, не надо!». Директор говорит: «Я не могу пускать, сам господин полицмейстер не позволяет…». Я молча открываю клетку, вы прыгаете с лошади и кладете голову в рот льву. Браво!.. Бис!.. Аплодисменты… Газеты все трубят, печатают ваш портрет, и вы сами делаетесь большой знаменитостью… Хотите? Мы завтра же делаем репетицию?
Негр так увлекся, что схватил меня за талию и чуть было даже не начал целовать…
И представьте себе, господа, мне не на шутку вскружила голову идея негра… не то, чтобы сделаться его женой, даже с пастором и бумагами, как он говорил, но именно проделать все им рекомендованное… Если негр ручается, если он предварительно проделывает репетицию, он так ведь уверен!.. Да, наконец, звери его так удивительно дрессированы!.. Отчего же не попробовать.
– Я согласна! – прервала я свои размышления…
– Быть моей женой?! Ого!.. О, как я рад!.. Какой ты, Блэк, теперь счастливый!..
Негр вскочил и стал хлопать в ладоши…
– Нет, я согласна репетировать, а женой вашей я буду после, когда уже стану такой же знаменитостью, как вы…
– Мы будем репетировать завтра! – решил негр.
– А мисс Эмма?.. Она ничего не будет иметь против этих репетиций?..
– Эмма завтра будет очень пьяна: я ей нарочно забуду бутылку доброго джина, а перед этим сильно побью… Она будет много пить джину и потом много спать… Она ничего знать не будет.
На этом мы порешили, и завтра, по окончании спектакля, я не поеду никуда, вернусь в цирк, в сарай, где стоит клетка со львами, квартира капитана Блэка, и мы проделаем все по расписанию. Кстати ни на следующий день, ни далее еще один день представлений не предполагалось, и времени у нас было довольно… Конечно, я вам скажу откровенно: связывать свою судьбу с судьбой этого глупого полудикого колосса мне и в голову не приходило, но выдвинуться самой хотелось очень, хотелось, что бы обо мне заговорили погромче, хотелось именно стать настоящей знаменитостью… Заговорило тщеславие, и сердце мое сильно забилось при одной только мысли, как все это должно быть эффектно, как интересно!..
На другой же день у Блэка с его кузиной вышла бурная сцена: он ее жестоко побил, та нашла подставленную бутылку джина, напилась и свалилась, как мертвая, даже не у себя в сарае, а в конюшне, в стойле пони Бобби… Наступила ночь. Кончилось представление, я переоделась в уборной в мой испанский костюм, как советовал Блэк, и пошла на репетицию
Мне стало страшно, и я чуть было не вернулась назад. Самолюбие вдруг зашевелилось. Я чуть не бегом прошла остальную половину коридора, подняла занавес, отделявший конюшни от арены, несмотря на темноту перескочила барьер, пробежала через весь цирк мимо буфета, к боковой выходной двери. Здесь были широкие холодные сени, из которых дверь вела в сарай – квартиру Блэка и его львов.
Этот сарай отапливался двумя большими железными печами и был освещен. Хозяин ждал уже меня, во всем блеске своего величия: на нем было его золотистое кольчужное трико и даже все ордена и медали были налицо. При моем входе он важно раскланялся, подал мне руку, сказав:
– Это хорошо! – и запер дверь на ключ.
– Это зачем? – спросила я, немного, по правде сказать, струсив.
– Так надо! – ответил Блэк.
Из угла сарая, за драпировкой из старой декорации, слышался тяжелый храп с присвистом.
– Там спит моя пьяница, – пояснил мне хозяин эти неграциозные звуки. – Она очень крепко спит, ее можно изрезать на куски, и она не проснется… Я ее могу, если хотите, отдать скушать львам, и она очнется разве уже в их желудках… Хотите, я это сделаю?
– Нет. Ради Бога!.. Что вы!..
Я поверила, что он это способен сделать, и меня охватил положительный ужас, даже отчаяние.
– Ха, ха!.. Нет, я этого не сделаю; это может испортить мою дрессировку… нарушить и подорвать дисциплину… я этого не буду делать… это вредно для моих львов. Ну, начинаем!.. Сбросьте ваше манто!
Я последовала его приказанию и очутилась в трико и в короткой испанской юбочке… Негр посмотрел на меня такими глазами, что глаза Абделькадера мне показались гораздо кротче в сравнении с этим ужасным взглядом…
Клетка стояла длинной стороной к наружной капитальной стене и была задернута толстой суконной занавесью; доски были уже сняты, и, когда негр отдернул занавес, я увидала темную, сбитую в угол, сплошную массу звериных тел, а в полумраке искрились их глаза, и слышалось глухое, недоброе такое рычание.
– Ого! Го! – крикнул укротитель.
И звери разделились, беспокойно заметавшись по клетке.
Засовы завизжали, маленькая дверца отодвинулась, негр согнулся и одним прыжком очутился в клетке. Звери снова собрались все в кучу, в противоположном от входа углу.
– Входите смело и быстро! Ни малейшего колебания! – ровным голосом произнес Блэк, не оборачиваясь ко мне и пристально глядя на своих питомцев. – Входите смело!
Я вошла.
Я не могу вам передать, господа, что я испытывала в эту минуту… Я не боялась… во мне была полная уверенность в обаятельную силу этого страшного негра: я не смела и думать, чтобы эта сила могла поколебаться, могла бы уступить победу над собой, я верила и все-таки положительно не владела собой… более казалось, что я уже не имею своей воли, ничего своего… я – манекен, игрушка в руках этого человека и его свирепой труппы… я была ноль!
– Абэль! Сюда! – произнес громко Блэк (он так сокращал имя Абделькадера; полностью это имя значилось только на афишах). – Абэль, сюда! – повторил он.
Косматая громадная голова старого льва выдвинулась из массы. Зверь глухо зарычал, словно задохнулся отчего-то, униженно припал на передние лапы и тихо пополз к укротителю.
– Абэль, сюда! Гоп!
Лев сделал попытку к прыжку и очутился у самых моих ног. Мне показалось, что зверь смотрит на меня очень подозрительно и вовсе недружелюбно.
– Это твоя царица! – отрекомендовал меня капитан. – К ногам!
Лев зарычал, высунул свой шершавый язык, оскалил зубы и лизнул мою туфлю.
– Погладьте его, но смело!..
Блэк не взглянул на меня ни разу: он не спускал глаз со своих зверей. Он их положительно магнетизировал этим холодным, бесстрастным, мертвым каким-то взглядом…
Я положила руку на лоб Абделькадера и погладила его по голове. Лев снова зарычал, видимо, избегая моей ласки.
Блэк вытянул его гуттаперчевым хлыстом вдоль спины; зверь зарычал жалобно и попятился… В дальнем углу тоже раздалось хоровое грозное рычание… Капитан сделал шаг вперед, львиная куча еще более сжалась. Абэль воспользовался мгновением и быстро ретировался…
– Довольно! – вырвалось у меня тихое восклицание.
– Пустяки! Абель, сюда!.. Это что такое?.. Сюда, Абэль, ближе!.. – и снова великолепное животное очутилось у самых моих ног.
Капитан взял одной рукой за нос льва, другой за его нижнюю челюсть и раскрыл страшную пасть… Он быстро наклонил туда свою голову, пробыл несколько секунд в таком положении и освободился…
– Вы видите, как это просто!.. Эмма тоже боялась сначала, а теперь сама видит, как это просто, – заметил он мне вполголоса. – Повторяйте!..
Он снова раскрыл львиную пасть… Какая-та сила потянула меня – я только помню ощущение острого зуба на моем подбородке, горячее и вонючее дыхание зверя… но дело было сделано и показалось мне действительно очень просто, Мы прорепетировали еще раз. Блэк сказал:
– Довольно! Выходите, но тихо, покойно…
Я вышла, но едва только ступила на последнюю ступеньку лестницы – упала без чувств…
– Ого! – вскрикнул доктор… – Для негра это было кстати!
– Вы дурно воспитаны, – заметила ему рассказчица. – Негр же был джентльмен!
– Что же дальше? Рассказывайте, бога ради. Да это прелесть что такое! – вмешался хозяин, видимо, желая замять неловкость доктора.
Хорошо еще, что Иван Семенович не сразу сообразил в чем дело…
Следующим вечером, правильнее ночью, мы повторили репетицию, но уже без обморока, и сюрприз наш, экспромт этот самый, решен был на следующее представление. Кстати, был мой бенефис, и сбор был вполне обеспечен. Репортерам нарочно я, всем без исключения, разослала даровые билеты, а семейным даже ложи… Это лишило меня сотни рублей, но входило в мой расчет. К семи часам цирк был освещен, публика собиралась – съезд громадный! Особенно много было карет, это все шло хорошо!
Оба мои выхода, в первом и во втором отделении, вышли блистательны. Последним номером, перед пантомимой – капитан Блэк, его супруга Эмма и шесть львов. Я, помня заговор, не переодевалась, осталась в трико и приказала не расседлывать моего серого Гарри… Конюх удивился, но приказание исполнил; директор так был занят на арене и доволен всем, что не заметил этой якобы неисправности и беспорядка.
Роковая минута приближалась…
Из своей уборной я слышала, как грохотали по доскам колеса громадной клетки, когда ее катили по коридору… я надела уже длинное манто и собиралась пробраться в конюшню, вскочить на Гарри и выехать на арену, ожидая условного знака укротителя, как тут случилось одно совершенно уже неожиданное обстоятельство, разрушившее все наши планы и для меня, конечно, к лучшему – этого мало… для меня это была милость Неба, мое спасение!
Мой Гарри, мой крепкий Гарри споткнулся как раз в ту минуту, когда я хотела перескочить барьер, чтобы неожиданно появиться на арене; я упала на что-то твердое, на какую-то декорацию и сломала себе ребро… это случилось еще в начале коридора, публика не могла видеть, представление продолжалось… Меня отнесли пока в уборную, вызвали доктора, а через несколько минут страшный крик пронесся по всему цирку. Публика, охваченная ужасом, бежала, и через входы, и через наши конюшни… послышались выстрелы на арене, рев зверей… Смятение полное!.. Мне только крикнули:
– Не беспокойтесь, все благополучно!.. Клетка заперта. Абделькадер разорвал капитана Блэка, мисс Эмма спасена… Это наш директор называл «все благополучно!». – Рассказчица остановилась и перевела дух. – А если бы мой Гарри не споткнулся, и я не сломала бы себе ребра, ведь я была бы в клетке вместе с несчастным Блэком! Вы знаете, что я после купила моего доброго Гарри, и он уже теперь совсем старый-престарый, даже слепой и покойно отдыхает у нас в имении. Иван Семенович обещал даже, что когда Гарри сдохнет, заказать из его кожи чучело и поставить у себя в кабинете. – Ах, да! Кстати! – словно спохватилась мадам Терпугова. – Я должна добавить, что мой серый старик никогда до того не спотыкался, даже после ни разу. Я в прошлом году, летом, велела его оседлать – и что же? Лошадь ничего не видит, а идет верно и твердо. Удивительно, как у него сохранились ноги!.. Отчего же он тогда именно споткнулся? Отчего? Отчего?.. Нет, вы мне скажите; отчего именно это случилось?..
Мадам Терпугова сильно взволновалась, повторяя нам свой вопрос, и успокоилась только тогда, когда к этому вопросу присоединился и ее супруг, повторив:
– Да-с, милостивые государи, извольте вот ответить категорично и убедительно: отчего-с? Случайность?.. Нет, милостивые государи, тут нечто иное, высшего порядка… так-то-с!
Конечно, насчет высшего порядка мы согласились единогласно, даже наш скептик-доктор не возражал. Он был в очень дурном расположении духа, помня резкое замечание рассказчицы, и даже делал вид, что его нисколько не занимает продолжение рассказа; но это он притворялся: я хорошо заметил, что слушал он, так же как и мы, очень внимательно.
Послышался мелодичный, точно где-то на далекой башне, бой часов… Отсчитали мы двенадцать – полночь… В соседней комнате, за портьерой зазвенела посуда, завозились около стола…
Время приближалось к ужину, в половине первого, по заведенному порядку… Овинов кликнул своего татарина и спросил:
– Принесли?
– Так точно!.. И повар сам пришел, на конфорке соуса подогревает…
– Устрицы принесли тоже?
– И устрицы принесли, балчык[102] раскрывает…
Переговоры эти не могли, конечно, не возбудить нашего аппетита, и доктор улыбнулся даже, сменив свое мрачное настроение духа на более положению соответствующее.
Как вдруг за окнами, на улице, послышалось дребезжание бубенчиков и грохот колес… Словно тройка лихо подкатила к крыльцу, да не одна, а целых две, потому что подальше слышались еще бубенцы, кони остановились, фыркая, у нашего подъезда…
В передней загремел голос князя Чох-Чохова, а через мгновение и сам он предстал перед нами во всем своем блеске…
– Это что же такое!.. Господа… это уже свинство.
Но тут он, осмотревшись хорошенько, заметил между господами одну госпожу и сконфузился…
– Пардон, мадам, это к вам не относится, но они, они, ну, ей-богу же, так поступать не по-дружески!..
– Во-первых, здравствуй! – остановил его хозяин. – А во-вторых… Ты-то за что на нас в претензии? Мы можем быть недовольны тобой, это правда! А ты чего не приехал, когда тебя звали к восьми? Ты чего это прямо к ужину разлетелся?.. Это по-дружески, по-твоему?..
– Ты меня звал? – взглянул на него Чох-Чохов.
– Звал!
– Ты меня завтра звал, а не сегодня. Я получил сегодня утром твою записку, там написано: завтра… Вот посмотри, она у меня в кармане… На, читай сам…
Князь вынул измятый клочок бумаги и протянул его Овинову.
– Да ты смотрел число? Написано восьмого, девятого, значит, завтра, то есть, сегодня, так как сегодня девятое…
– Так ты так и напиши, что завтра значит сегодня. А со мной какая история!.. Удивительно!.. Вы знаете, какая со мной история?..
– Рассказывай, князь, в чем дело?..
– Я сегодня нечаянно узнал в штабе, что родился я девятого ноября, а не пятого августа, как всегда праздновал. В штабе верно в бумагах показано… Это, значит, я на целых три месяца стал моложе… Удивительное дело!
И князь молодцевато подбоченился и закрутил свой черный с проседью ус… Выстрелил, как из пистолета, взглядом в сторону мадам Терпуговой. Та кокетливо погрозила ему пальцем.
– Ну, вот, по такому радостному событию, мы сейчас и выпьем, и закусим чем бог послал, и до холодненького доберемся, – произнес хозяин и добавил, указывая на дверь столовой: – Милости просим, дорогие товарищи!
Сам же лихо согнул руку калачиком и подставил ее единственной даме.
– Стой, стой, стой! Не туда поехали! – закричал во все горло князь Чох-Чохов… – Не туда совсем!
Все остановились в недоумении.
– Говорю, не туда, значит – назад! По случаю своего рождения я заказал в Зеленом кабачке шашлык, чахиртму[103], пилав[104] и согнал цыган со всех таборов. Там уже поехали Мечмелеев, Чучеладзе, Поль, Мишель, Пьер лысый… Все туда поехали, а я взял две тройки и вас начал разыскивать – приезжаю к одному, говорят, пошел к Овинову, приезжаю к другому – тоже ушел к Овинову, к третьему – тоже. Я сюда, и застаю вас всех в сборе, как раз на две тройки… Одеваться и марш!
– Послушай, да это неловко, – обиделся немного Овинов. – У меня уже ужин на столе, нарочно заказан в Английском клубе… Наконец, поздно!
– Ничего не поздно… А ужин – пустяки… Ну, подари своему Шарипу свой ужин… Шашлык лучше…
– Ехать в такую даль, по такой погоде… – заворчал было доктор.
– Не езди, коли не хочешь! Не смущай, душа, кампанию! – огрызнулся князь.
– Погода-то точно… – вставили от себя братья Грызуновы.
– Ах! Я очень люблю слушать цыган… – заявила госпожа Терпугова.
– Мало ли мы их слушали! – недовольным тоном проговорил ее супруг.
– А это кто?
Князь стал пристально всматриваться в капитана Кара-Сакала. Тот сидел в тени и молчал, веселыми и радостными глазами глядя на Чох-Чохова.
– Николка, ты?.. Так вот какой сюрприз!.. Ты приехал… Ну, как же я рад, как я рад… Нет, теперь уже баста! Не поддамся!.. Не хотят ехать, я тебя одного увезу… Здесь не оставлю. Ах, ты, друг мой единственный!
И два друга, восемь лет не видавшиеся, заключили себя в такие могучие объятия, что повалился даже стол с фруктами.
Во время этих объятий мадам Терпугова успела шепнуть Овинову, что ужин его не пропадет, что она завтра приедет к нему к позднему завтраку, и огорченный было хозяин повеселел.
– Так как же? – начал он нерешительно – Я право не знаю…
– Ехать, так ехать! – решили братья Грызуновы.
– Поедем!.. Устрицы только, которые открыты, выбросить даром надо! – согласился доктор.
– Непременно едем! – энергично крикнула мадам Терпугова.
– Конечно едем! – оторвался-таки от Кара-Сакала князь Чох-Чоховь… – Мадам, большое мерси… Как здоровье вашего почтеннейшего супруга?..
– Да сам-то я налицо, у меня и спрашивай! – заметил тот.
– А ты сам знаешь? Ты почем сам можешь знать?.. Здоровье мужа знает только его жена; ласкова с тобой была, ну, ты здоров. Сердита на тебя жена, ты болен… Ха… ха… ха!..
– Князь, вы прелестны! – заявила мадам Терпугова.
– Так одеваться, господа, живо! – засуетился князь. – А насчет твоего ужина, – он обратился к Овинову, – я распоряжусь сам… Я сию минуту!
Князь исчез за портьерой, и мы тотчас же услышали его распоряжения:
– Это ты поставь в холодное место, хоть три дня постоит, не беда! Это ты в комнату, в шкаф… Это выбрось вон… Это ты хорошо сделал, что еще не раскупоривал… Это назад в бочонки и на лед… Это к черту! Дичь переложи почтовой бумагой… и т. д.
Мы переглянулись, пожали плечами и стали собираться в дальнюю дорогу, в Зеленый кабачок… Капитан Кара-Сакал предложил мадам Терпуговой свою непромокаемую бурку, и, через десять минут, две тройки уже неслись по городским улицам, направляясь к Нарвской заставе…
Не буду рассказывать о том, что происходило в Зеленом кабачке. Подобные шумные, многолюдные оргии все до такой степени бессодержательны и похожи одна на другую, что, описав одну, можно составить себе полное понятие и обо всех других, а так как подобные описания не раз уже появлялись в печати, то я и пропускаю подробности великого события и чествования новооткрытого дня рождения милейшего князя Чох-Чохова.
Дело только в том, что когда, с тяжелыми головами, с безобразным гулом и звоном в ушах, мы вновь сели в экипажи, чтобы возвращаться домой – мы, несмотря на мерзейшую погоду, с таким наслаждением вдыхали свежий воздух, ну, точно как рыбы, побывав на берегу, вновь попали в свою родную стихию…
Начинало рассветать, а мы повиновались неизбежности ехать еще раз к Овинову, пить у него утренний кофе. Наш хозяин требовал реванша, и отказать ему в этом требовании было невозможно.
Мы уже проскакали половину еще спящего Петербурга; еще два поворота – и мы дома… Но тут нас поразил необычайный для такого времени шум и движение именно в той стороне, где находилась квартира Овинова… Там чернела толпа народа, и зловеще мелькали в этой темной волнующейся массе медные каски пожарных… Ни пламени, ни даже дыма не было видно, а тревога все росла и росла, народ прибывал…
Мы подъехали, пробились к подъезду и остолбенели просто… перед нашими глазами была картина страшного разрушения… Два этажа, тот, который занимал Овинов и под ним, были в развалинах. Вместо красивых окон с цельными зеркальными стеклами зияли безобразные дыры, и сквозь них мы видели только груды обломков и мусора, в которых местами виднелось нечто похожее на остатки мебели, бронзы, картин, вообще всего, что составляло роскошную обстановку квартиры.
Оказалось, что ровно в час, в тот именно час, когда мы все должны были бы сидеть за столом, наслаждаясь устрицами и дорогим вином, взорвало газометр, устроенный как раз под столовой Овинова, в подвальном помещении… Много бы от нас тогда осталось…
Овинов стоял бледный, как полотно, не слушая расспросов брандмейстера и еще какого-то полицейского офицера…
– Делайте, господа, свое дело… Я после… после… не теперь! – проговорил он и направился вновь к экипажу.
Мы тоже молча заняли свои места в экипажах…
Тронулись… Знаете ли куда?.. Нет?.. Ну, так я вам скажу!
Мы поехали… Словно сговорились, а ведь ни словом не перекинулись… Одна мысль руководила теперь всеми нашими, окончательно уже протрезвевшими, просветленными головами.
Мы поехали к Неве, далее, через Троицкий мост, прямо, к часовне, что на том берегу… Мы, переехав этот бесконечно длинный мост, оставили свои тройки и дальше пошли пешком… Неловко стало с бубенцами да к такому святому месту, и…
– Эх, господа! Несчастные, право, несчастные, жалкие даже те люди – людишки просто, кто не умеет жарко, всей душой и сердцем, забыв все земные помыслы, молиться перед престолом Всевышнего.
Это – тоже случайность!..
Холодно волку, бродяге серому, голодно.
Гудит-завывает ветер по лесу, замело снегом проезжие дороги, засыпало тропы пешеходные, толстою корою льда затянуло воды рек и озер. Загнали морозы и вьюги все живое, доброе по крытым дворам уютным, по избам теплым.
Бродит одинокий на воле, без крова и приюта, только серый волк исхудалый. Через чащи лесные заиндевевшие, через поля и луга опустелые, из конца в конец гоняет его голод лютый, неотвязчивый.
Короток зимний день, долга морозная, зимняя ночь… и ни днем, ни ночью нет покоя отощалому бродяге. Гнетет его одна забота, единое только помышление: чем бы раздобыться съестным, что бы хоть чуточку перехватить на голодные зубы, чтобы унять эту злую, болезненную речь в пустом желудке, дотянуть, дожить кое-как до весны, до времени теплого.
Бродит волк по снежным сугробам, где шажком, где рысцою, где вприпрыжку, да зубами пощелкивает… Нет ему нигде воровской поживы, нет нигде куска хозяйского, для него припасенного.
Медведь, «старшой» в лесу зверь, – тот небось отъелся за лето, залег в берлогу теплую и спит; зима ему не в тягость, а в отдохновение. Завела себе и лисица хитрая норку уютную… Кроты, сурки, суслики – вся эта мелочь полевая, все по домам устроились и съестным запаслись; заяц, на что дурачок, и а тот живет зиму припеваючи: бегает себе в теплой шубенке да молодые веточки огладывает. Одному волку несладко живется зимою, на его только долю выпали все напасти, все беды времени зимнего.
И не найдется, знает он, ни одной души доброй, кто бы пожалел его, кто бы протянул руку помощи, уж очень он всем досадить успел; некому, да и не за что, добром помянуть его, разбойника.
Вот ему теперь «овечьи слезки и отливаются».
Выбрался волк на опушку лесную, перебежал открытый пригорок, в лощину спустился, боязливо на свой собственный след озирается, хвост поджал, словно кто на него сзади дубиною замахнулся; шерсть волчья клочьями щетинится, глаза горят огнем лихорадочным…
Там, на выходе, по косогору, за березовою рощицею чернеются избы деревенские; огоньки в окнах в сумерках светятся; корова, слышно, мычит в хлеву, овцы блеют в теплом загоне; бабы у колодца заспорили, ссорятся; мужик топором звонко постукивает, сани налаживает… Не спит еще деревня – знать, рано!
Ждет не дождется волк часу ночного, позднего, когда угомонится народ, завалится спать на печах да на лавках: не забудет ли кто, оплошный, калитку где незапертую, подворотню неприваленную; не выбежит ли сам собою теленочек глупый или другая какая-нибудь домашняя скотинка мелкая… Может быть, пошлет бог, ему эту ночь посчастливится?
Ждет час, ждет другой, ждет терпеливо, залегши в сугроб, и чутко прислушивается.
Вот и ночь желанная наступила. Крепнет мороз; искрится снежное поле при лунном свете, потухли в окнах огни… Тихо кругом, безлюдно…
Тронулся волк с места и пошел в обход, где что плохо лежит выглядывать… Только добежал до выгона – завыли по дворам псы деревенские, чуют гостя недоброго… Валетки, Куцые, Шарики, Жучки – все на разные голоса заливаются: не подходи, мол, близко, хозяина с дубиной вызовем.
Тревожит, томит волка голодного это вытье, – не по сердцу оно ему, как вору трещотка сторожа; злость разбирает, зубы острые дробь выколачивают – эх бы попалась ему теперь какая-нибудь собачонка досадливая, из-под ворот бы сюда на просторное место выскочила, не побрезговал бы и собачьим мясом, за один раз и злобу-то свою, и утробу насытил бы.
Хитры псы, сторожа деревенские, бывалые!
Ходит, бродит волк всю ночь попусту, ходит, бродит да зубами пощелкивает.
Рано до свету поднимается люд деревенский да за работу принимается. Уходить надо волку опять в лесную трущобу подобру-поздорову… А голод пуще томит, словно ножами режет волчьи внутренности… Отощал, обессилел бедняга, в глазах круги пошли зеленые, еле-еле ноги переступают, бредет-спотыкается да на ходу снег подхватывает воспаленною пастью.
Забрел в кочкорняк[105], в место глухое, завалился… заплакал бы, если бы мог, с горя, да слез нету… Лежит, от холода ежится и думу думает горькую: «Тяжелая моя жизнь бродячая, воровская, волчья! Всему свету постылый, всякому враг заклятый, нет мне за то ни покоя, ни радости… Помог бы только господь до весны прожить – пойду свои грехи замаливать. Не трону никого – ни зубком, ни коготком, – ни овечки не трону, ни теленочка, ребенка малого не обижу… Пост на себя наложу, глазом искоса не взгляну на мясное… Нет, баста! Плохо, неприглядно житье с воровскою повадкою!..»
Чу!.. Полоз скрипит санный, колечко у дуги побрякивает, лошаденка бежит бойко, чует, знать, волка, ушами прядет, пофыркивает.
В санях баба сидит, с головою тулупом покрывшись, дремлет, кобылкою не правит: сама, мол, дорогу знает до дому. За санями жеребеночек попрыгивает маленький, от матки отстал, звонко ржет, и в морозном утреннем воздухе колокольчиком его ржание разносится.
Откуда сила взялась у волка отощалого, забыл и свое горькое покаяние, вылетел стрелою на дорогу, вперед забежал и припал в кустах, выжидаючи.
«Бабу-то не трону, – смекает про себя разбойник, – ну ее! Пожалуй, еще топор у ней припасен в санях; а вот этого отсталого прыгунца попробую. То-то, думаю, он вкусный, кормленый!»…
– Вот, милый Тоби, всего два года только, даже, собственно говоря, немного меньше, как пробыл я в отсутствии, а совсем не могу понять: где мы и куда надо идти? Совсем сбился с толку… проклятый туман!
– Это, Бобби, тебе только так кажется, что сбился. Конечно, если бы было ясно, то было бы гораздо яснее, но ничего, я знаю хорошо дорогу и не ошибусь!
– Постой! Я сам соображу: оставили мы трамвай у водокачки… так. Пошли прямо налево, мимо аптеки, взяли по верхней набережной… Теперь надо бы уже спускаться на нижнюю, и вот – я уже по запаху слышу эту нижнюю, а где же лестница?.. Проклятый туман!
– И лестницу найдем… Вперед. Налегай на весла!.. Ты хорошо сделал, что телеграфировал еще из Лондона – вот я тебя и встретил… и вот я тебя веду… это хорошо! Потому что я твой друг!
– Да, ты мой друг… Держи меня крепче… Эка слякоть!
– Осторожно!.. А вот и лестница!.. Левее держи!.. Так!
– Есть!
Друзья одеты были в непромокаемые пальто с остроконечными клеенчатыми капюшонами на головах, и все те, кого они встречали, и те, которые их обгоняли и шли вперед, все были одеты также, все, как один, совсем одинаковые, островерхие темные фигуры, а тут еще сплошной туман, во мгле которого тусклыми пятнами слабо светили газовые фонари, ничего путем не освещая, скорее сбивая с толку… Надо ближе держаться и окликаться; чуть разойдешься – сейчас потеряешь друг друга из вида, аукайся потом в этом хаосе смешанных звуков людной улицы… Нижняя улица – самая людная улица во всем Фалмуте[106]; по ней во всю длину вытянулись рестораны, таверны и пивные, а то и просто кабаки-бары. Время такое, что все работы в порту прикончены, и все сидят уже в теплых насиженных приютах, кто поспел, а кто не поспел – те спешат, а пока толкаются на панели; и все шумят, разговаривают, по случаю тумана особенно энергично окликаются… Запряженные колоссальными конями-слонами тяжело тащатся громадные телеги, лязгая ценной упряжкой, шипит где-то поблизости невидимый локомотив, выпуская пары, громыхают трамваи, гоня перед собой, огненные стрелы освещенных рельсов. Изо всех почти дверей, особенно в то мгновение, когда эти двери приотворяются, впуская новых посетителей, на улицы вырываются нестройные звуки грубой кабацкой музыки, взрыва хриплого, уже пьяного пения…
– Держи меня, Тоби, под руку, так будет надежнее!
– Держу!
– Да скоро ли, наконец, этот бар дяди Пупеля? Он прежде был гораздо ближе!
– Он и теперь на том же месте. Смотри!
– Стоп! – произнес Бобби.
– Стоп! – повторил и Тоби.
И оба пальцами уперлись в матовое, слабо просвечивающее стекло, на котором крупными буквами было написано то же слово: stop!
– Пришли! – произнес Тоби. – Я говорил что это здесь!
– Это здесь! – согласился Бобби.
И они вошли.
Большая комната нижнего этажа была перегорожена длинным столом-стойкой, заставленной холодными и горячими, правильнее, непрерывно подогреваемыми блюдами; но чтобы добраться до этих блюд, надо было или терпеливо ждать очереди, или же попытаться пробиться силой сквозь эти ряды дюжих спин, черных, серых, синих, с пуговицами металлическими – военными и более скромными – статскими, а то и без всяких пуговиц, напрасно опоясанных широкими ремнями. Тут, у стойки, пили и закусывали наскоро, стоя; те же, которые желали устроиться покомфортабельнее пить и кушать, дружески беседуя или развлекаясь игрой в домино и «трик-трак», те должны были подняться этажом выше, куда с улицы не врывались волны холодного, сырого тумана, где надо было при входе снять верхнее платье и принять, так сказать, вид настоящих джентльменов.
Тоби и Бобби прошли прямо наверх и не сразу, но все-таки нашли хорошее место. Тоби загнул, на всякий случай, третий стул и при этом, лукаво улыбаясь, толкнул в бок локтем своего приятеля.
Сели. Два пальца, выразительно поднятые кверху, послужили совершенно ясным указанием для «боя»[107] в зеленом фартуке, подошедшего к новым посетителям и принявшего позу вопросительного знака.
При свете большого электрического фонаря, шипящего и нервно подмигивающего под закопченным, замысловато расписанным потолком, Бобби оказался здоровый, рыжий малый, коротко остриженный, по-военному, с подстриженными, щетинистыми усами и бакенами, идущими от уха до разреза рта. Надета на нем была солдатская тужурка, с черными шнурами и тонким галуном на воротнике. Он и был солдат, только три дня тому назад вернувшийся из Южной Африки, и на его шее была прилажена петлей черная тесьма, в которую воин ловко продел свою левую руку, как только та освободилась, исправно отслужив, совместно со своей правой товаркой, тяжелую службу вешания намокшего плаща на высоко прибитую вешалку, причем друг его, Тоби, усмехнулся и снова подтолкнул его локтем.
– Так вот, я получил твою телеграмму из Лондона, но я ничего не говорил Кэт. Я сегодня написал ей, но ничего о твоем приезде. Я даже схитрил: я сам ее спросил, не имеет ли она каких вестей от тебя. Она даже и не подозревает, что ты вернулся… Ха-ха-ха!.. Я хотел сделать ей маленький сюрприз! Вот она придет сюда и попадет прямо к тебе в охапку… Ха-ха-ха-ха!.. Будет трогательная, очень трогательная встреча. Ведь эта Кэт золото, а не девка! Ей богу!.. И если бы ты не был моим другом…
– Гм!..
Бобби нахмурил строго то место, где у него предполагались брови, придав своему круглому, лоснящемуся лицу выражение кое-что подозревающего бульдога.
– Так как я тебя, – заговорил он, – действительно считаю своим другом то, надеюсь, что ты мне скажешь всю правду… Я уехал из Англии нищим, в кармане моем звякал только легкий остаток от денег на экипировку. Почти два года тяжелой, боевой жизни в Африке сделали меня богатым человеком. Мы порядочно там поживились у этих голландских свиней…[108] Ого-го!.. Все наше! И теперь у меня насчет Кэт серьезные планы… Ты понимаешь, что дело идет о моей чести, о чести британского королевского солдата… это чего-нибудь да стоит. Скажи правду: хорошо вела себя Кэт в мое отсутствие?
– Как монахиня! Удивительно даже… Невероятно! А ведь были соблазны, да какие!.. Помнишь, например, помощника аптекаря, с угла площади?
– Помню. Ухаживал?
– Еще как… и ни-ни…
– Ноги переломаю!
– Ну, брат, таких ведь много было, всем не переломаешь… Да ведь они и правы. Тебя нет, где ты там шляешься – ничего неизвестно. Африка ваша велика, побольше нашего Фалмута, сам ты ей не муж, а так только, вроде жениха, или так, около того… Кэт красавица из красавиц, первый номер всего квартала, десять шиллингов в день одной стиркой зарабатывает… Конечно, все они правы. Но дело в том, что Кэт, сама Кэт их осаживала; она ждала все своего милого друга Бобби – и вот, наконец, дождалась!
– Дождалась! – улыбнулся плотоядно Бобби.
– В девять часов у них кончаются работы в прачечной, ну, полчаса надо ей принарядиться, ну, понимаешь там, на разные прикрасы… поприпалить завиточки на лбу и все прочее – полчаса довольно, пятнадцать минут трамвай – это не близко… К десяти она будет здесь как раз. Теперь…
– Без десяти десять! – услужливо подскочил вопросительный знак в зеленом фартуке.
Мальчик уже давно прислушивался; он многое уже сообразил и кое-что сообщил кое-кому: приехал издалека, конечно, из Африки, с театра войны, вероятно, станет рассказывать очень много интересного, особенно когда подвыпьет, а это будет наверное, судя по красному носу героя… Рука у него на перевязи, бывал, значит, в боевых переделках, да и номер на воротнике известного полка…
Глаза у боя разгорались, и он умышленно спросил, что нужно, у статского собеседника…
– Конечно, из Африки! – сильно возвысил голос Тоби. – Это наш известный герой… Разве вы не слыхали, не читали? Это сам Боб Гукер!
Мальчик, конечно, ничего и не слыхал, и не читал про Боба Гукера. Потому что о нем ничего нигде и не писали, но это все равно – он должен был знать такое громкое, известное имя и, почтительно поклонившись герою, проговорил:
– Так это вы сами…
– Ну, пустяки, мой милый, – поскромничал Бобби, – ты, конечно, узнал меня по портрету в газете, знаешь – такая газета с картинками… Ну, да это пустяки. А ты подай-ка нам, или лучше скажи самому хозяину, чтобы отпустил нам усиленный рацион, да не простого, солдатского, а штаб-офицерского ранга, и приготовил бы на ужин горячий паштет с ветчиной и ростбифом, сала чтобы побольше и изюму, потом жареную утку, рыбу еще под каким-нибудь забористым соусом… и все это на трех. И чтобы было что-нибудь сладкое для дамы – сейчас придет… Мармеладу что ли, шоколаду или компоту – а то, знаешь, я забыл, как у вас называется, такое желтое, его несут, оно горит синим огнем и пахнет преотлично ромом… Да еще… что ты дергаешь меня за рукав, дружище? Что ты боишься? Думаешь, дорого будет стоить, денег не хватить?.. Ха-ха… Смотри!
– Да я вовсе ничего тебя не дергаю, – успокоил его Тоби. – Это тебе так показалось. А деньги убери, спрячь, не надо этого!
И он помог ему собрать золотые монеты, которые его приятель успел уже высыпать на стол.
– Да, денег у меня много! У меня еще что-то есть, но это для моей Кэт – это для нее… Эх! Ну, разве могут бравые королевские солдаты вернуться из Африки нищими? Никогда!..
И Бобби, встав во весь свой богатырский рост, высоко поднял над головой кружку и заорал:
– Да здравствует наша королева!
Тут его друг, Тоби, заметил, что герой, вероятно, еще дорогой заложил изрядный фундамент, а тут, в трактирном тепле и винных испарениях, его стало, что называется, разбирать.
Патриотический возглас не остался без ответа. Кое-где подхватили: «Гип-гип!» Две краснощекие дамы в ярких шляпках – в верхней, чистой половине ресторана таких было довольно много – взвизгнули «ура!» и пересели поближе, а один джентльмен, очень прилично одетый, даже с цилиндром в руках, весьма развязно подошел к столу и отрекомендовался, назвав имя такое замысловатое и сложное, что его повторить было невозможно.
– Очень приятно! – дружески хлопнул в руку нового знакомого Бобби.
– Приятно! – повторил и Тоби, подозрительно косясь на джентльмена с цилиндром, и слегка отстранил его, когда тот хотел было воспользоваться стулом, предназначенным для Кэт.
Не прошло и минуты, когда все посетители бара мистера Пупеля знали уже, что между ними находился знаменитый африканский герой, и вокруг стола, занятого друзьями, стало даже немного тесновато.
У стола появились теперь два зеленых фартука, бойко сервируя все, что следует, для, очевидно, исключительного ужина. Пришел еще третий фартук почтенного вида, с седыми бакенбардами, лысый во всю свою голову, и осведомился, как джентльмены прикажут подавать блюда: все разом, или с соблюдением известного порядка.
– Подавать все разом, когда придет дама!
– Они уже пришли! – сообщить лысый фартук.
– А… Где?
Бобби вдруг побледнел и даже пошатнулся на ногах. Тоби бросился к дверям навстречу.
А в дверях, действительно, здоровенная девушка, с сильно развитым бюстом, круглолицая, грубо-красивая, уже заметила наших друзей и энергично прочищала себе дорогу.
Так как почти уже все посетители ресторана были, так сказать, в курсе дела, то появление Кэт встречено было весьма сочувственно – ей даже зааплодировали. Девушка была очень смущена, особенно когда с трудом высвободилась из медвежьих объятий своего жениха-героя… Она широко вытаращив свои круглые темно-карие глаза, озиралась по сторонам, немножко напоминая встревоженную сову, но все смотрели на нее так дружески, так ласково, так приветливо поднимали свои стаканы и кружки… Даже сомнительные девицы в ярких шляпах и те ей сочувственно подмигивали. Кэт ободрилась и сделала общий книксен….
Эта вежливость весьма всем понравилась.
Посадили невесту между Бобби и Тоби, господин с цилиндром сел за тот же стол, девицы еще пододвинулись ближе, подошло еще несколько джентльменов, и, чтобы начать разговор, попросили у Кэт позволения курить, хотя курили все и раньше, и над столами носились целые облака синего табачного дыма. Разговор, очевидно, становился общим.
Вероятно, весть о прибытии африканского героя проникла и за стены ресторана, так как посетители все прибывали и прибывали, становилось душно…
Бобби ел усердно, Тоби тоже, Кэт не заставляла себя просить, но, выпив почти залпом кружку эля, принялась сначала за пылающий сладкий пудинг…
Интимные разговоры, конечно, отложены были до другого времени – неудобно было в такой публике, да к тому же приходилось отвечать на сыпавшиеся перекрестным огнем вопросы – и разговор, став общим, захватил вопросы исключительно батально-политические…
Боб Гукер вошел в свою роль энергично и беззастенчиво. Он говорил, возвышая голос. Он пил и рассказывал… Да нельзя же так много говорить и не промочить себе горла. Иногда он даже пел боевые сигналы, подражая звукам трубы… Он произносил: «пиф!» и «паф!» и даже – «бум!» когда приходилось намекнуть на пушки; но что у него особенно хорошо выходило – это «тррр…» удивительно похоже на звуки картечницы Максима.
Аудитория сочувствовала герою, ему аплодировали: не раз Тоби гордился своим другом, а Кэт разинула рот, зажала руки между своих колен и смотрела на своего жениха восторженными глазами… Она, впрочем, очень многого совсем не понимала. Она даже сомневалась!.. Действительно, нужно ли для войны так уж много крови? Но ведь все в восторге, значит, это хорошо… Значит, так и полагается…
– Пошли мы в атаку! – говорил Бобби, сам даже задыхаясь от восторга. – Идем растянутой цепью все вперед и вперед… И трудно же было! Все в гору, жара смертельная, буров, этих скотов, совсем не видно, будто и нет их… Идем мы храбро, смело… Вдруг сигналы: «Стой, стой!» Что такое? Скачут к нам два полковника, говорят, что там, куда мы шли, неприятеля совсем нет никакого, что буры струсили и ушли совсем в другую сторону… Посчастливилось им, что не дождались наших штыков, крикнули наши молодцы «Ура!» и расположились на отдых… Тяжелое было время… А раз попали мы под их огонь, хорошо стреляют, собаки… Сам генерал подъехал к нам и говорит: «Вперед, мои британские львы!». Мы и побежали…
– То есть как – побежали? – усомнился кто-то из слушателей.
– Да очень просто. Стали маневрировать, менять свою позицию, приводить наши войска в безопасное положение… ушли довольно благополучно и оставили буров с большим носом. Но ведь нельзя все вперед и вперед! Одна бессмысленная храбрость до добра не доведет, надо и искусство, умение пользоваться обстоятельствами.
– Конечно, конечно… – раздались одобрительные голоса…
– А раз мы шли в резерве… нам приказано было обезоруживать раненых буров. Их довольно-таки много валялось и корчилось в поле, ловко тут наши поработали штыками… и нельзя было иначе; вот какие были случаи: лежит, словно убитый, не шелохнется, притворится мертвым, наши пошарят около него немного, оберут, что нужно, часы, кошелек, что из одежды, если хорошее, бросят и уйдут, а он, мерзавец, жив, да тихонько и удерет… отползет в сторону и поминай, как звали. Выздоровеет, да опять к своим пристроится… разве так можно допускать?
– Ловкие шельмы!
– Но мы-то поняли эту воровскую уловку… Пришпилишь его хорошенько штыком, он и подаст голос, завопит…
– Ой-ой-ой, как страшно! – вздохнул кто-то из слушателей…
Девицы в ярких шляпках побледнели, и одна взялась за свою грудь, словно ее тошнить начало… Даже Кэт что-то нехорошее почувствовала на сердце и попыталась было слегка отодвинуться от рассказчика.
– Куда ты? Постой! – придержал ее Бобби Гукер… – Я вот увлекся немного и забыл совсем о тебе, о моей милой, дорогой Кэточке. Ха-ха… Вы позволите, господа…
Он обнял ее за шею и хотел было звучно поцеловать в самые губы, да та отвернулась…
– А это видела?
Бобби расстегнул свою куртку и вытащил из внутреннего, заколотого булавкой кармана маленький сверток. Солдат тщательно и медленно принялся его развертывать. Кэт снова подвинулась ближе, и глаза ее загорелись любопытством.
– А это видела? – снова повторил Бобби, и в его толстых пальцах сверкнула словно огненная искра…
– Ого! – первым произнес джентльмен с цилиндром.
– Неужели настоящий?..
– И такой величины!.. – раздались голоса.
– Это что же? – произнесла Кэт и даже задохнулась слегка от волнения.
– Это, моя красавица, твое приданое. Можешь его взять и надеть на свой пальчик. Только ты знаешь ли, можешь ли понять, моя дорогая простушка, что стоит эта стеклянная штучка? Ха-ха – стеклянная!..
– Больших денег стоит, – покачал головой Тоби. – Я думаю, не менее пятидесяти фунтов…
– И за сто не купишь! – тоном знатока заметил и солидный джентльмен.
– Позвольте взглянуть? – подошел сам мистер Пупель. – Ого! – он взял перстень, внимательно осмотрел, подышал на камень, протер кончиком салфетки, попробовал даже на кончик языка и, возвращая его Кэт, авторитетно решил: – Меньше как за двести пятьдесят фунтов отдать нельзя. Я сам дам охотно эту сумму!
У Кэт замерло сердце от такой колоссальной суммы. Ведь это целое для нее состояние… Она смотрела на своего жениха, как на какое-то сверхъестественное чудо, и не сопротивлялась теперь, когда тот притянул ее вплотную к своей груди, сжал в объятьях и чмокнул так звонко, что все весело расхохотались.
– Ловко! – произнесли зеленые фартуки.
– Надеюсь, что наш блестящий представитель нашей геройской армии, – обратился к нему джентльмен в черном сюртуке, – нам расскажет, какой победе обязан он таким богатым приобретением.
– Охотно! – засмеялся Бобби Гукер. – Очень даже охотно. Садитесь, господа, поближе, да не стесняйтесь. Если кто желает элю или чаю, не стесняйтесь. Я теперь в ударе и плачу за все…
Все кругом стихли и приготовились слушать. В дальних углах зашумели было, да их остановили дружные шиканья.
– Взяли мы штурмом одну ферму, – начал Боб. – Отряд наш был маленький, всего полурота с лейтенантом Морисоном. Хороший был офицер, очень меня любил. Он взял меня к себе в услужение, но жили мы совершенно как два брата, хороший был офицер лейтенант Морисон. Так вот, взяли мы штурмом ферму, собрались было ломать ворота, да их отпер нам работник чернокожий, но это все равно! Если б чумазый дьявол не отпер добровольно, все равно, мы бы выломали… Вошли, расставили часовых, приступили к осмотру и обыску. В доме нашли двух дам; одна старая, совсем седая, как сова, злобно так на нас косилась, а другая молодая, полная, лет этак тридцати, а то и меньше. Аппетитная, черт возьми, бабенка! А больше – ни души… Пока это шел настоящий осмотр, лейтенант все глаз не спускал с молодой, да и говорить, обращаясь к ней:
– Вы бы, сударыня, ушли вон в ту комнату… это спальня, должно быть, ваша, а то солдаты мои хоть и джентльмены, но все-таки могут сказать какую-нибудь неприличность…
Голландка поблагодарила за любезность, кивнула старухе, чтобы, значит, шла вместе, но я не промах – понял сразу план лейтенанта и обращаюсь к старой ведьме, прошу на минуту остаться на два слова, на одну только минуту…
Мы тогда еще церемонились с такими делами, все-таки приятнее, если эти дела делаются почти по обоюдному согласию… Так мы этих дам и разделили. Вывел я старуху на крыльцо, крикнул я своим, те ее сейчас через двор, да в сарай и заперли. Вернулся к своему лейтенанту, а уже там возня такая поднялась, что страх. Слышу голос лейтенанта:
– Бобби, ко мне!
Ага, думаю, одному-то не справиться. Помощь потребовалась, это мы можем, дело бывалое, а что же бы вы думали! Попал как раз вовремя. Смотрю, та вся ободранная, лицо расцарапано, у моего лейтенанта тоже кровь на лице, но это бы еще ничего!.. Это что! Кто с бабой не дрался…
Другая беда грозила моему другу, смертельная… Очень уж увлекся офицер, сбираясь повторить атаку, и не заметил, как откуда-то, черт его знает откуда, выполз малыш, лет этак восьми, ну, десяти не больше, и норовит ножом лейтенанта, да прямо в живот… Долго ли до греха. Только спас Бог!.. Вовремя я поддал этого проклятого волчонка ногой… Нога-то у меня не легкая, в кованом сапоге со шпорой – как двинул я мальчонку, куда и нож полетел из его лапок – взлетел он, как мяч, перевернулся в воздухе, да как хватится головой о чугунную печь, только мозги вылетели… Молодая баба завизжала, глаза у ней под лоб закатились, успела только крикнуть: «Проклятые!» да и грохнулась на пол. Лейтенант мой ослабел должно быть, да как кинется вон на свежий воздух… Ну, а я остался…
– Зачем остался? – спросил кто-то.
Спросила-то Кэт, только голоса ее не узнали, да и лицо ее все переменилось. А Бобби Гукер продолжал:
– Ведь у ней платье было разорвано, с одного плеча совсем вплоть до пояса сорвано, шея и грудь вся наружу, а как повалилась навзничь, так и вовсе – на вон тебе! Вот я и вижу, что на шее у нее шнурочек, а на шнурке мешочек подозрительный. Вот я этот мешочек сорвал, пошарил, еще нет ли чего, на добычу в карман. После, мол, рассмотрю, что за находка?.. Вот в этом-то мешочке и завалялся этот перстенечек со стеклышком… Это уже твое счастье, твоими молитвами, мой ангелочек. Я тогда же о тебе вспомнил, когда рассмотрел, в чем дело… Ну, дай же, я тебя еще раз поцелую, моя голубка!
Но тут произошло нечто, смысл чего не сразу все поняли.
Кэт с силой рванулась из объятий Бобби, чуть не опрокинула стол, заставленный бутылками и объедками блюд, швырнула прямо в лицо своему жениху драгоценный перстень и, отхаркнувшись, метко плюнула ему туда же.
– Мерзавец, подлец, вор, проклятый помощник палача! – кричала она, задыхаясь от бешенства… Потом зарыдала, и в ее рыданиях слышалось: – А я, было, думала, что ты вернешься честным солдатом!
Девушка почти бегом миновала все залы ресторана, сшибла даже с ног двух захмелевших джентльменов и скрылась за дверью.
С минуту царило общее молчание.
– Нет, этого нельзя так оставить! – первый заговорил джентльмен в черном сюртуке с цилиндром. – Этого нельзя так оставить… Это я говорю! В лице нашего бравого войска оскорблено гордое британское знамя, поругана наша блестящая армия… Это так оставить нельзя. Кто эта женщина?
– А это ирландка одна – она прачкой служит в доме «Брукс и компания», – сообщил мистер Пупель. – Я ее знаю. Необузданная девка и очень дурного поведения…
– Ирландка! – протянул джентльмен. – Ну, так я и знал – ни одна англичанка не могла бы быть способна на такую наглую неблагодарность… Ирландка – это другое дело… Но, во всяком случае, надо составить акт… Вы, милостивый государь, – он обратился к Бобби, – вы ничего не будете иметь, если мы начнем дело о гнусном оскорблении публично, в вашем благородном лице, гордого, незапятнанного британского знамени?..
– А кольцо!? – вдруг опомнился, наконец, Бобби. – Кольцо где? Она его швырнула, оно должно быть здесь… Надо искать… Помогите, господа, ради бога!
И все бросились искать, очень усердно искали, но ничего не нашли, принесли ручные лампы, зажигали свечи, чиркали спичками, лазили под столами – кольцо как сквозь землю провалилось.
– Ведь это целое состояние! – всхлипывал Бобби, на этот раз почти отрезвев от перенесенного потрясения…
И вдруг его осенила мысль: «А если Кэт только вид сделала, что швырнула, а сама зажала его в руке… А если…» Тут он громко решил:
– Это кольцо унесла с собой девка. Она потеряла на него права, значит, она его украла! Тоби, друг, где она живет?
– Конечно она его украла! – согласился и джентльмен с цилиндром и даже сам мистер Пупель.
– Конечно, она его украла! – послышались и другие более уверенные голоса…
Обвинение тяжкое, грозящее бедной Кэт большими неприятностями. Но тут поднялась на ноги и даже влезла с ногами на стол одна из пестрых шляпок.
– Джентльмены! – закричала она визгливым голосом. – Стыдно так обижать честную девушку… Стыдно! Я сама видела, как этот перстень звякнул о поганый нос этого хвастуна и враля…
– Что?! – заорали негодующие голоса… – Что она говорит? Как смеет!
– Плевать мне на ваши крики! Не испугаете. Анна, дай-ка мне вон ту пустую бутылку, на всякий случай. Слушайте, джентльмены! Я сама видела, как перстень потом ударился о стол, как свалился и откатился в мою сторону и прямо к моим ногам. Вот он!
И все увидали в ее руках знакомую ярко сверкающую точку.
– Эх! – продолжала пестрая шляпка, все еще стоя на столе. – Хотела было я удержать эту пустяковину, думала пожить по-человечески, да вижу, что вы, джентльмены, собирались погубить невинную, честную работницу – совесть моя и заговорила…
Она соскочила со стола и подбежала к Бобу…
– На тебе, бери в руки… Смотрите! При всех отдаю! Только берегись: на этом кольце – кровь младенца… Кто его будет носить, быть тому повешенному… Ха-ха-ха!.. Анна, пойдем…
– И то правда! Уйдем, Дженни, а то еще поколотят… Они ведь все храбры с бабами… Слышала?
И девушки, накинув легкие плащики и забрав свои дырявые зонтики, направились к выходу…
Но тут еще не кончились все злоключения африканского героя. За ужин и все выпитое пришлось расплачиваться. Сам мистер Попель стоял перед джентльменами с предлинным счетом. Бобби Гукер искал свой кошелек с золотом, тот самый, что все видели, но этого кошелька не оказалось, его, очевидно, в общей суматохе украл кто-нибудь из патриотов. И попал злополучный перстень в руки хозяина бара «Стоп», как залог до полной расплаты.
Сидел орел в густом ивняке, кончал обед, добытый в бою.
Подбил он сегодня на полете белого, пушистого лебедя, и вместе с этой добычей спустился на землю, прямо в кусты, в уютное, тихое место; с жадностью принялся за лакомое лебяжье тело, – ничего не видит… Притихла зеленая травка, не колышутся голубые звездочки полевых цветов белой ромашки с желтыми донцами, недвижим серый мох кочковатый… Разносится кругом нежный лебяжий пух и плавно садится на ивовых кустах, цепляется на высоких стеблях репейника.
Де слышит, не замечает ничего вокруг себя хищник, глаза налились кровью, черные перья топорщатся гребнем на сильной, упругой шее, хриплый клекот в горле слышится.
Наелся орел, встряхнулся, расправил крылья и вокруг озирается.
Чуть-чуть колышет летний ветерок чащу кустов; где-то далеко, далеко заливается малиновка; трещат кузнечики; гудит шмель басом, зарываясь в цветочные венчики; шуршит ящерка в сухой листве, робко пробираясь к ближнему ручью; выглянула улитка из-под шляпки березовика шевелит ронжами; выполз на свежеразрытую кучку земли дымчатый бархатистый крот, захотелось, знать, погреться и он… В теплом, ароматическом воздухе носится переливами тихий звон, мелодичный посвист… Так всё мирно, приветливо…
Скучно-скучно вольной птице!.. Закрывают густые кусты широкую, бесконечную даль от зорких орлиных глаз. Шагнул орел, расправил крылья, взмахнул раз, взмахнул еще-еще и взмыл над кустами.
Кругом залегли кочковатые болота, за ними протянулась полосами свежая, глинистая пашня, за пашнями зеленая понизь, а по ней серебряной ниткою извивается ручей, а там стоят группами ветлы, кудрявые березы, за березами тянутся бурые соломенные крыши, худые изгороди, а дальше чернеет темною зубчатою стеною еловый бор.
Скучно орлу в этих понизях, – загораживает черный бор от орлиного взора бесконечную даль.
Плавно машут могучие орлиные крылья, выше и выше заносят вольную птицу…
Вот и за бором, – показалась крутобережная широкая река; плывут по ней тяжелые баржи с хлебом, со всяким добром, дымят и посвистывают легкие пароходы, оставляя за собой длинные, пенистые борозды, снуют по мелководьям рыбачьи лодки, – сушатся растянутые мокрые сети на песчаных косах; сбегает с косогора к перевозу столбовая дорога, закутанная пылью… скрипят в той стороне троечные обозы, звенит почтовый колокольчик, тянутся гуськом вереницы пешеходов-лопатников… Пестреют многолюдные села узорными избами, тесовыми крышами, куполами церквей, а дальше-дальше стоят стеною высокие горы…
Скучно орлу, скучно!.. Что там за горами, хочется увидать ему поскорей.
Взмах за взмахом сильные крылья поднимают ввысь крылатого царя. Вот он уже за теми зелеными горами, за бархатными лесами, – и снова раскинулись перед ним холмистые равнины. Большой город засверкал на солнце золочеными главами, белыми дворцами, широкими мощными площадями… Словно муравейник в минуту нежданного раззора, – кишит этот город народом… Колокольный звон волнами бьет кверху… по земле далеко, далеко разносится… со всех колоколен слышен благовест… Великий праздник, знать, празднует нынче тот город.
А за городом, за лесами, долинами, судоходными реками, пашнями, полями, поемными лугами опять поднимаются горы и горы… скрывают даль и мешают любоваться на чудные картины зоркой птице.
Машут крылья орлиные, секут и рубят воздух, забирают всё выше и выше.
За теми горами встают новые горы, – скалистые, мрачные, чернеют меж ними пропасти, сизые тучи ползут по скатам, расползаются по лощинам и ущельям, а за теми тучами – еще и еще горы – на горах залег снег, искрятся на солнце вечные льды, по ним пробегают нежные, голубые тени облаков.
Да и за этими горами «тоже, чай, земля не клином сошлась» смекает орел, птица ничем недовольная; устали не знают его стальные крылья; что ни взмах, то всё дальше и дальше куда-то вниз, вглубь, словно в бездонную пропасть уходят – и реки, и города, и даже самые горы…
А за тем высоким горным кряжем, за теми вечными снегами и льдами, без конца – с небом сливаясь, развернулось голубое море – корабли на нем будто точки белеют парусами; – острова зеленеют, крохотные, словно кустики…
– Ну, а за морем что? Поглядеть бы, подняться повыше… не назад же спускаться так, «почитай ничего и не видевши».
Выше и выше, без устали, без страха взмывает орел… уже ничего и невидно стало внизу – и горы, и долины, и леса, и многолюдные города, море самое бесконечное, всё затянуло сплошь густыми тучами; гром перекатами гудит далеко где-то внизу…
Нагнул голову орел, в сплошные тучи воззрился… В чистом воздухе клекот его звучно, призывно раздался… вскинул вверх головою… Яркое солнце блеснуло прямо ему в гордые очи…
И дивное диво царя пернатого, мощного хищника смутило…
Так же, как и внизу, в густом ивняке, меж болотных кочек, в царстве кротов, мотыльков и кузнечиков, в царстве всякой мелкой, ползающей твари далеко казалось ему это солнце – так и теперь, с этой страшной высоты – это яркое, вечное солнце ничуть к нему не приблизилось…
Это была особенная комната, самая большая во всем доме. Детей в нее не пускали. Если им и приходилось бывать в этой комнате, то только случайно и то очень редко.
Помещалась она в нижнем этаже, около больших сводчатых сеней. Прямо, вверх вела широкая лестница, покрытая темно-красным сукном, а направо – тяжелая дубовая дверь, ведущая в заветную комнату, как раз напротив той двери, из которой выходил старый швейцар на призыв дверного колокольчика.
И, действительно, эта комната была особенная… Наверху много других комнат, поменьше, все такие красивые, светлые; на окнах цветы и тропические растения и кружевные занавеси, на стенах чудные картинки в золотых рамах; мебель такая красивая, легкая или широкая, мягкая, крытая бархатом и шелком… Уж я и не говорю про чудную, уютную детскую, где все так мило, так светло и приветливо… А уж про мамину спальню и говорить нечего: совсем, как описывают в волшебных сказках!.. О, это какая-то страшная комната!..
Косте уже десять лет, он был «там» чаще, он ничего не боится, а семилетняя Нина, та, как побывала первый раз, так всю ночь спать не могла, все ей страшные звери мерещились… Да вот я сейчас расскажу, что это была за комната.
Потолок у ней был высокий, сводчатый. С него спускалась люстра, вся сделанная из оленьих рогов и ножек с копытцами; на каждом кончике рога был приделан подсвечник с оплывшей желтой свечкой. По стенам и прямо посреди комнаты были расставлены неудобные, странные такие кресла и табуреты, тоже из рогов и ножек с копытами; вдоль одной стены стоял широкий, громадный диван, покрытый звериными шкурами, и на полу лежали шкуры, некоторые даже с головами и когтистыми лапами… Головы были ужасно свирепые; опасно даже ногу ставить поблизости, того и гляди в нее вцепятся острые зубы… Но те головы, что висели на стенах, те были еще страшнее, совсем как живые, особенно голова черного кабана, с четырьмя торчащими врозь клыками, с густой щетиной, вихром торчащей между растопыренных ушей… Были головы волчьи, лисьи, еще каких-то неведомых зверей, а то были кроткие головки козочек и оленей с ветвистыми рогами. У этих голов черные, выпуклые глазки смотрели кротко, даже жалостливо… Нина была уверена, что когда у этих голов было еще и все остальное, глазки эти глядели гораздо веселее.
В одном углу находился камин с таким громадным жерлом, что взрослый человек мог входить, слегка только нагнувшись… Когда этот камин топили, то в него ставили стоймя целые бревна, а когда эти бревна пылали, то не надо было никаких ламп, никаких свечей, так делалось светло в этой комнате, а все-таки страшно, потому что свет был красный, как от пожара, и по стенам, и по потолку двигались причудливые черные тени… Как раз против камина висела ужасная картина; она изображала бедного оленя, окруженного собаками. Несчастное животное выбивалось уже из сил, готово было упасть от изнеможения, а кругом, яростно лая, разинув зубастые пасти, стояли собаки, готовые вот-вот растерзать бедное животное. Рядом висела другая картина, еще страшнее – она изображала битву дикого кабана с целой собачьей стаей. Все перепуталось в ужасной схватке; на воздух взлетали собаки с распоротыми животами, с вывороченными внутренностями… Все – и кабан, и псы, и кусты кругом, и земля – все было залито кровью, а на помощь к собакам бежали люди, тоже с такими же страшными, злыми глазами, как у собак, и с острыми ножами в руках.
Кроме того, по стенам, всюду, где только нашлось местечко, чтобы можно было что-нибудь повесить, везде виднелись чучела зайцев, тетеревов с развилистыми хвостами, с красными бровками, диких гусей и уток, а недалеко от люстры, тоже с потолка, на тонкой железной проволоке висел красивый, белый, как снег, лебедь, но висел как-то странно, словно он не летал в воздухе, а стремительно падал вниз, безнадежно растопырив крылья, а в него, в плечо, под левым крылом, вцепился пестрый ястреб и рвал бедную птицу и когтями, и клювом, так что алая кровь текла и пачкала белоснежные перья.
По сторонам камина стояли на дыбах два громадных бурых медведя – и оба с подносами в лапах; на одном подносе графин со стаканом, а другой с кучей визитных карточек. Выражение этих медведей было такое свирепое и, вместе с тем, хитрое, будто они задумали: «А ну-ка, протяни кто свою лапу к графину, так сейчас и хапну!».
Но что было самое интересное – и не только не страшное, а даже приятное на вид – это три больших стеклянных ящика в оконных простенках. В одном помещалась целая семья зайцев, больших, взрослых, и зайчат; милые зверьки, особенно молодежь, весело резвились, то есть, делали только вид, что резвятся, и кушали травку и капустные листики.
В другом ящике, в болотных кочках, приютилась группа долгоносиков, бекасов и куличков – ну, совсем как живые! А в третьем ящике – семьи куропаток и пестреньких перепелок…
Костя обстоятельно рассказывал Нине, что все эти птички и зверьки, даже страшные медведи, не живые, а все-таки настоящие, что когда они были живые, то тогда они и бегали, и летали, и визжали, и пищали, кусалась и брыкались, а теперь они уже ничего этого не могут, потому что стали чучелами, и теперь можно медведю с графином всю руку засунуть в пасть – не тронет, куропаток брать просто руками – не улетят, а в стеклянные глазки хоть пальцем тыкать – не сморгнут и не мигнут даже…
Странная и, вместе с тем, страшная комната!.. Нина ни за что бы на свете, ни даже за целый фунт сливочных тянучек, не осталась бы в ней одна, не только вечером, при свете камина, а даже среди белого дня, когда подняты шторы во всех трех окнах, почему-то защищенных снаружи железными решетками.
Конечно, в такую комнату незачем ходить детям… Костя еще бегал иногда на призыв отца или кого-нибудь из «дядей», а Нину никогда туда не звали.
Там собирались папины приятели охотники, громко смеялись, говорили наперебой, много пили и даже сами жарили какое-то мясо на угольях, в камине – они уверяли, что так гораздо вкуснее, чем то, что подавали на блюдах, в столовой… Не было счастливей минуты для маленького Кости, когда его позовут смотреть трофеи только что поконченной охоты. Нина тоже раз, в окошко из детской, видела крестьянские сани, запряженные бурой лошадкой; эти сани были полны битыми зайчиками, и виднелись даже две лисьи морды…
Хотя все эти «упокойнички», как говорила няня, и были прикрыты рогожами, однако кровь была очень уж заметна и на санных отводах, и даже на полозьях, а дворовые собаки лизали эту кровь, нюхали под рогожи и весело махали своими пушистыми хвостами.
Нина после этого совсем не могла кушать зайчиков, и ей делалось очень грустно, не только когда подавали этого милого зверька целиком, но даже когда его кусочки совсем незаметны были в рагу, где, конечно, всегда трудно разобрать, из чего оно составлено.
А Костя ничего!.. Он от таких пустяков не расстраивался и очень был рад, когда удавалось так притаиться в комнате нижнего этажа, что его не сразу замечали, а потому и не выгоняли… Он тогда жадно вслушивался в охотничьи рассказы, был очень внимателен, все запоминал, и раз, наверху, при гостях и при маме, сказал такое слово, что мама покраснела и укоризненно посмотрела на папу, а тот взял Костю за ухо и вывел вон из гостиной.
Надо, однако, сказать, что, как заметила даже семилетняя, но умненькая Нина, и сама мама этой странной комнаты не любила.
Не знаю уж почему, по каким соображениям, случилось так, что, на этот год, рождественскую, обычную елку предположено было устроить именно в охотничьей комнате нижнего этажа… Прежде елку ставили в белой зале, где помещался рояль. В памяти малютки Нины накопились уже четыре елки, и все в той же белой зале; там было так светло, так весело. Нина была не рада этой перемене, зато Костя был в восторге; он скакал на одной ножке, становился на четвереньки и даже перекувыркнулся раз через голову. Он хвастал, что непременно влезет медведю на шею и сядет верхом, как он часто садился на шею дворецкого Максима, он уверял, что ему, наверное, подарят маленькое ружье, настоящее, которое стреляет огнем и даже дымом, и тогда он прицелится в самый лоб страшному, клыкастому кабану и выпалит громко-громко на всю комнату, а уж этих куропаток и перепелок, что сидят в ящике, он всех перестреляет. При этом обещании он отвел свою сестру в уголок и тихонько показал ей целую горсть оловянной дроби, которую он добыл, подпоров низок у оконной шторы. Коля говорил ей:
– Знаешь, эту мелкую дичь нельзя стрелять пулей, ее надо убивать мелкой дробью. Бац! И разом все посыплются мертвые! Вот ты увидишь!
Нина заплакала.
Маленький охотник посмотрел на сестру с сожалением и даже легким презрением и пожал плечами.
Гости стали съезжаться к обеду. На этот раз гостей было особенно много, и весь двор был уставлен санями и крытыми возками. Много набралось разряженных детей – их всех усадили за стол, накрытый особо. Было очень весело за обедом, и подавали много-много сладкого.
– После обеда, – говорил Костя своим соседям, – большим всем будут подавать кофе и разные красивые графины, нам не дадут, и пить этот кофе будут «там». Мы тоже все пойдем «туда» попарно и под музыку!
Хотя все это устраивалось под большим секретом от детей, но Костя знал; он даже ухитрился два раза, незаметно ни для кого, заглянуть на само место действия и видел, что на блюдо у правого медведя вместо карточек уже навалена была груда конфет, мармелада и пряничков, кроме того, он слышал, еще рано, когда было на дворе совсем темно, как шуршали ветви большой елки, которую протаскивали через парадные двери.
Действительно, как только встали из-за стола, одна из приезжих «тетей», обедавшая на самом дальнем конце большого стола, села к роялю и заиграла марш; на звуки этого рояля откликнулся другой рояль, далеко внизу; все встали и детей начали выстраивать попарно. Тронулись и стали спускаться по лестнице, устланной мягким красным ковром.
Раздались веселые детские крики, многие захлопали в ладошки. Нина даже глазки зажмурила от яркого ослепительного света. Страшная, всегда полумрачная охотничья комната преобразилась в какой-то сказочный, волшебный храм, сверкающий всеми огнями. Все лишнее, все эти рогатки, табуретки и диванчики были куда-то вынесены, и зала стала гораздо просторнее. Посредине возвышалась кудрявая, ароматная ель; ветви ее вершины спутались с рогатыми ветвями большой люстры, и на всех кончиках искрились разноцветные огоньки. Вся ель была убрана белой ватой, ну, точно настоящий снег, и опутана тончайшими серебряными нитями, обсыпана мелкими блестками, по ветвям, то выглядывая из глубины, то совсем выбравшись на вид, были размещены чучелки белочек, желтеньких и сереньких, сидел большой, черный тетерев косач с красными бровками. Вокруг этого великолепного дерева весь пол был устлан белой ватой, тоже обсыпанной блестками, и под корнями видны были группы зайчиков и даже две лисицы, до половины вылезшие из своих норок. Большие черные медведи были выдвинуты на середину, подставки их, прикрытые серебристой ватой, совсем не были видны, точно они действительно стояли на снегу, и на подносах у медведей – Костя сказал правду – лежали всякие угощения, самые такие любимые… Ах! Чего только не предлагали детям страшные лесные чудовища!
Камин не топили, однако в нем было очень светло. Громадное жерло этого камина превращено было в роскошную гостиную, всю уставленную великолепной мебелью. На крохотных стульях, диванах и креслах – все красивые куколки и к каждой кукле был приколот бантик с билетиком, а на билетиках номера. Кроме того, стояли столы, освещенные канделябрами, а на столах разложены подарки для взрослых и для мальчиков. Костя давно уже наметил местечко, где лежали ружье, патронташ и медный охотничий рог. Он вполне был уверен, что это все именно для него и, набив предварительно карманы мятными пряниками, держался все время поблизости соблазнительных предметов. А Нина, сначала ослепленная ярким светом, оглушенная громкими, радостными голосами ребятишек, побеждавшими даже звуки рояля, пришла в себя, оправилась и начала пристально всматриваться во все окружающее.
Прежде всего ей бросилась в глаза семья белых куропаток с черными глазками. Папа с хохолком взобрался на веточку и распустил хвостик, а мама растопырила крылышки и подобрала под себя прелестных желтеньких детенышей… Нина присела на корточки, протянула ручку, чтобы погладить маму по головке. Птица не сопротивлялась, а детеныши даже не испугались нисколько. Нина взяла одного на руки, то есть, попыталась взять, но крепкая проволока не пускала.
«Они будто совсем живые, они и были живые, но их застрелили, содрали шкурки и напихали внутрь ваты и проволоки. Они теперь мертвые, а сделаны как живые. Они теперь чучелки!..». Так ей объяснял кто-то из гостей, заметивших попытку девочки.
Ведь и брат Костя говорил ей то же самое. «Хоть пальцем в самый глаз тычь, не моргнет», – припомнились Нине объяснения брата.
Доброй девочке совсем перестало быть весело. Она с грустью смотрела на миловидных зайчиков и белочек, замерших в своих позах, как кого пришпилили, ей жалко было и хитрых лисичек, и всех этих красненьких птичек, крепко приделанных к своим подставочкам… жалко стало даже злых медведей, особенно одного, который предлагал белое и розовое питье, потому что у него, как раз на животе, немного распоролся шов, и из этой «раны» действительно высовывалось что-то вроде мочалы или соломы.
«Его убили, шкуру с него содрали»… – опять мелькнуло в голове Нины.
А эти олени с роскошными рогами, эти кроткие козочки… все ведь это когда-то жило, радовалось… все это… Нине стало так грустно, что, из боязни расплакаться, она отошла в уголок потемнее и… и действительно почувствовала, что ее глазки попали на мокрое место.
Но тем временем пиршество и ликование продолжалось своим порядком. Мальчикам уже раздали игрушки; послышались звуки охотничьих рожков и даже ружейные выстрелы. Конечно, это только щелкали безвредные пистоны, но голос Кости громче всех командовал: «Пли!.. Катай их!.. Жарь!..». А какой-то другой мальчик, постарше, вооруженный игрушечной рогатиной и ножом, стал в воинственной позе как раз против медведя и закричал:
– А вот, смотрите, как я пропорю брюхо этому Михайле Ивановичу…
Нина закрыла личико руками и, громко рыдая, на всю комнату закричала:
– Не надо, не надо!..
Она вся дрожала, как в лихорадке, и наверное упала бы, если б ее не подхватили две ближайшие дамы и не передали бы в руки испуганной мамы.
Нину отнесли наверх, отпоили водой, даже несколько капель добавили из того пузыречка, что стоял на ночном маленьком столике, успокоили немного, раздели и положили в кроватку.
А веселый шум, пальба, музыка и крики, хоть и глухо, благодаря затворенным дверям, а все-таки доносились до детской и заставляли вздрагивать засыпающую девочку.
И снилось ей.
Кругом лес, серебряный, кружевной, обсыпанный густо жемчугом и брильянтами. Посреди леса просторная поляна, а посреди этой поляны – отдельная елка, самая кудрявая, самая красивая из всех в лесу.
Нина отлично знает и помнит это место в их заповедном бору. Летом они часто ездят сюда пить вечером чай. Запрягают длинную линейку, четверкой; раньше выезжает телега с поваром, самоваром, посудой и провизией, а дворецкий Максим едет с ними, господами, рядом с кучером Федором… Под этой елкой и стелют большой пестрый ковер… Это место вовсе не так далеко от дома, а все-таки не ходят пешком, а ездят.
У елки ветви до самой земли – и носила она название «Бабушкин приют». Почему именно ее так окрестили – Нина не знала.
А вот теперь зима, почему «Бабушкин приют» теперь не зеленая, а вся в серебре и бриллиантах, на ее верхушке сверкает фигурка ангела с растопыренными крылышками и с радужным веером на головке. Вместо обыкновенных шишек все ветви елки обвешаны красивыми игрушками, фонариками и разными сластями, только все это сделано изо льда и снега, даже свечечки в фонарике изо льда, а горят – не таят…
Нина одна в лесу ходит вокруг елки, снег покрыт морозным настом, скрипит под ее башмачками, но не проваливается… Бегать удобно, хоть танцевать можно… Нина и прыгает, любуется чудным деревом, и ей нисколько не страшно, хотя она и одна-одинешенька, даже няни нет с ней.
Вот тишину леса стали нарушать чьи-то легкие шаги и прыжки, с дрогнувших веточек посыпался иней…
На полянку стали выскакивать и выбегать разные зверьки. Откуда ни возьмись, по ветвям зарезвились белочки, зайчики собрались целыми семьями, сначала они осторожно выглядывали из-за опушки, а потом пустились во всю, окружили «Бабушкин приют» и стали уморительно-смешно танцевать, взявшись за лапки… Слетелись тетерева, куропатки и даже рябчики – настоящие, живые… не жареные… Воробьев – что налетело! И все это веселилось, обрывало елку и кушало с аппетитом…
Нина сама стала танцевать с зайчиками, брала на руки живых, тепленьких таких птичек, и они ее не боялись… Да и чего бояться, когда сама Нина ничего не боится. Она даже не испугалась, когда, на общий праздник, из леса выбежали волки, лисицы, и притащился полосатый, хрюкающий барсук… Нина хорошо знала, что рождественская елка – праздник любви и мира, и что тот ангел, что стоит на верхушке, никого не позволит обидеть… Она даже погладила ближайшего волка, а тот, как собачка Мими, лизнул ее почти в самые губы…
Нина не испугалась нисколько, когда из леса, став на задние лапы, с ревом выступили на поляну два медведя и оба с подносами…
Михайлы Ивановичи заняли свое место по бокам у елки и стали предлагать всем принесенное ими угощение… Несмотря на то, что они были такие страшные на вид и косматые, медведи были очень вежливы и даже не отказались протанцевать сами. Нину очень даже удивило, что звери танцевали на свободе, без палки и без барабана, даже без железного кольца в носу… «Значит, – подумала она, – это не те, что на прошлой неделе приводили к ним во двор бродячие цыгане…».
Никогда еще Нина не была так весела, никогда у нее не было еще так радостно на душе, да и все вокруг елки разделяли ее настроение, и серебряный ангел наверху, глядя на все это веселье, сам улыбался.
Поспорили и чуть не подрались из-за чего-то воробьи, то ведь они постоянные спорщики и задиры, но едва только Нина крикнула им: «Кш!», как они отлетели немного в сторону, сконфузились и тотчас же помирились, да и пора было, потому что стали раздавать мороженую рябину и клюкву и сверху, с самого неба, вместо снега, посыпалась самая мелкая манная крупка.
Праздник на полянке был в самом разгаре – как вдруг, по всей опушке, загорелись красные огни, и загремели ружейные выстрелы.
Веселье прекратилось разом, послышались испуганные крики и стоны раненых – а выстрелы все гремели и гремели. Зайчики и белки, выпучив глаза, бегали, как угорелые, наскакивая друг на друга, растерявшись, не зная, куда спасаться от нежданного погрома. Бедные зверки судорожно вскидывались кверху и падали мертвыми, окрашивая снег своей кровью. Шумя и хлопая крыльями с елки сверзился черный тетерев, рухнул в снег и забился в судорогах… Волки взвыли и зарывались окровавленными мордами в снег, лисицы хотели было на утек, да некуда! Их тоже поражал невидимый свинец… Все гибло, даже в ангела, что стоял наверху, попала дробинка – и он горько заплакал… Держались только крепкие медведи и глухо, злобно ревели, особенно тот, у которого разбился графин с морсом… Нина стояла с разинутым ротиком, как окаменелая, и не соображала даже, что это такое происходит перед ее глазами… она только заметила, как красный клюквенный морс запачкал всего зверя, по всему косматому телу текли кровавые струи.
…Вдруг затрубили рога, завыли собаки, гремя цепными ошейниками, раздались голоса людей и громче всех голос папы и того рыжеусого дяди, который раз, даже при гостях из города, приехал в кожаной куртке и высоких смазных сапогах.
Вот и все папины гости вышли на поляну, а впереди всех брат Костя, с тем высоким, злым мальчиком…
– А вот, глядите, как я его приму на рогатину! – крикнул Костя, и таким страшным басом, что Нина не узнала бы его по голосу.
– Я тоже пырну! – крикнул другой мальчик, и оба разом всадили свои острые рогатины в живот бедных медведей…
Боже! Сколько хлынуло крови, какой жалобный рев испустили насмерть пораженные звери!..
– Не надо! Не надо!.. – закричала Нина и упала рядом с медведем, обняв и целуя его окровавленную морду…
– Не надо! Не надо!.. – закричал тоже ангел с вершины елки.
Но его никто не слушал… Рога продолжали трубить, собаки выть и свирепо лаять… Даже Мимишка, глупая и злая малютка, и та зажала в передние лапки какого-то воробушка и грызла птичку с остервенением…
В глазах у Нины потемнело, она перестала и видеть, и слышать…
– Маленький компрессик на головку, а когда проснется, дайте ей вот этого пять капелек… – говорил старичок доктор, и Нина узнала его голос. Она открыла глазки и увидела свою маму с заплаканными глазами, склонившуюся над ее кроваткой.
Тихо, тихо в широкой, беспредельной степи.
Ни один сухой стебелек не шевельнется, легчайшая порошинка, как осела, так и сидит, словно приклеенная… На кургане видна могила батыря степного, Бог-весть, когда похороненного, а над этою могилой торчат шесты с цветными тряпками» с конскими хвостами – бунчуками… И тряпки эти, и хвосты спокойно висят, не колыхнутся словно вот нарисованы они на этом сизом, мглистом тоне вечернего воздуха.
Щелкнет где, за версту, а то и больше, конская подкова камень – далеко, звучно так по степи разносится… Собака залаяла где-то в ауле дальнем, – словно, вот тут сейчас, близко… В этой мертвой тишине каждый малейший звук отчетливо, ясно так слышится.
Не к добру это могильное затишье!
Весь день не видать было солнца за сплошными, серыми тучами, а тут, как к самому краю неба оно опустилось, на минутку проглянуло, красно-багровую полосу зажгло на западе, бесконечно длинные тени отбросило от каждого кусточка, от каждой кочки, от могильного кургана и от этих шестов с хвостами и тряпками… Багровым светом озарило степь, будто красным, растопленным золотом залило.
Не к добру эта кровавая окраска!
Все, кого в пути застигла такая пора, все, кто только от дому далеко отбился, все спешат под кров, под защиту нор и логовищ, к жилому теплу – домой… Зверье всё мигом попрячется! Табуны в плотные кучи собьются, волки и лисицы по щелям степных балок, под камни залягут… Собаки, на что ко всему привычные, а и те к человеку жмутся, к порогу его войлочной кибитки или к зимней землянке, и оттуда выть начинают – протяжно, жалобно…
Не к добру это вытье заунывное!
Чу!.. Разом ожила степь, «закурилася»… Словно, из-под земли, всюду повыскакивали белые зайчики, зарезвились, заскакали, заиграли на просторе… Крутятся, прыгают, кувыркаются, мечутся в разные стороны, друг дружку с ног сбивают, пешему и конному под ноги кидаются, посвистывают полегоньку, весело… Да всё их больше и больше набегает… Один налетит на куст – рассыплется, а с того места десяток новых вскакивает…
Это разыгрались передовые вестники, детки «Пурги-бабушки», скоро, значит, и сама она пожалует.
Загудело, застонало в «тени… Сизые тучи, словно волны дыма порохового, клубятся, вровень с землею стелются, а в этих тучах растет и близится страшный облик бедовой старухи.
Вот она, седая, сгорбленная, шагает широко, размашисто, топчет деток своих, длинною метлою во все стороны разметывает, а метла эта такая, что от востока до запада размах её стелется, сама след режет глубокий, сама этот след без остатка сглаживает. Да и не молча работу свою злая старуха справляет: громко на всю степь жалуется, и брюзжит, и ворчит и вздыхает тяжко, носом крючковатым посвистывает, зубами пощелкивает.
Тяжело в степи в эту пору, тяжело зверю-скотине, а всё-таки горе их пока полугоре, – горе впереди, горе, когда дедушка Буран сам за своею старухою следом пожалует.
Словно не в воздухе, не по земле, а далеко где-то, под землею, гул и гром идут перекатами. Несметный табун белых коней мчит Бурана-дедушку, в распашных санях везет его, старого да пьяного. Кони дикие, разнузданные, ржут и фыркают; разметали по ветру гривы белые, жмутся кучею, рвутся в стороны. Сам буран высоко в санях стоит, головою в небо уперся, шапка на нем меховая, косматая, на плечах халат распоясанный, в руках «дубина мороз» веская, что не размах, так и валится лоском всё встречное.
Расходился Буран-дедушка, на коней своих зычно гикает, бегу сдавать не дает, знать, старуху свою нагнать хочет, да никак не нагонит всё: та, ведь, тоже прытка, даром что пешая. И носятся они друг за другом, как бешеные, всё крутят да ломят, с корней выворачивают.
И нет на них силы ровной, нет на них угомону и устали, пока сами собою, своим хотением, в волю натешась, спать не улягутся.
И тогда спадет ветер, проглянет солнышко утреннее и зальет степь взбудораженную золотом, теплым, ласкающим светом.
Заискрятся алмазами бесконечные сугробы снежные, будто горы, словно волны моря, разом застывшие. Снова звуки живые в чистом воздухе послышатся, снова всё живое, мирное и немирное на свет Божий выглянет и начнет свою работу обыденную, вражеским набегом на время прерванную.
Бой затих.
С рассвета до глубокой ночи гремели выстрелы; седо к пеленою смрадного дыма затянуло окрестности и в этом дыму, врассыпную и сплошными, тяжелыми массами, двигались тысячи «серых» и «синих», истребляя друг друга…
Весь день!.. С рассвета до глубокой ночи…
Тьма наступила и разняла истомленных бойцов: «синие» ушли далеко туда, в глубину предгорий; «серые» назад, в ту синеющую, лесную даль. Ни те, ни другие не сочли себя победителями, никто не признал себя побежденным; спорное поле осталось за павшими…
Тьма наступила… тьма победила!.. Мертвое достояние мрака!..
Страшная тишина сменила гром боя… Снежные тучи подвинулись с гор, резкий, холодный ветер завыл в кустарных зарослях, шевеля гривами павших коней, лохмотьями одежды убитых… И мнится: будто дышат во тьме, пробуждаются трупы…
Тихий стон страданья слышен в завываниях леденящего ветра.
Стынут тела, замерзают кровавые лужи… Работу свинца и железа кончает беспристрастный мороз, нет в нем ни злобы, ни сострадания; равны для него и «серые», и «синие».
Томительно долго тянется зимняя ночь; грустная здесь, веселая и светло-радостная там, где не гремели выстрелы, где люди живут в миру, куда не раз предсмертною мыслью проникали, и еще живые, и поверженные, бойцы…
Святая ночь Рождества, ночь мира и привета. Ночь, когда, при виде сверкающей огнями елки и радостных детских лиц, смягчается самое суровое черствое сердце, забывается горе и злоба… Это ночь Благодати…
Здесь же, в этой адской долине, ночь невыносимой скорби и страданий. Ночь последнего испытания. Ночь гнева Господня!..
Блаженны убиенные… Счастливы уснувшие навек!.. И сколько здесь тех, кто засохшими устами, коснеющим языком молил Бога о смерти…
Томительно долго тянется зимняя ночь!
Вот приподнялся один чуть-чуть, на локоть только… и громко застонал от боли… мутным взором старается всмотреться, что там кругом?.. где он?.. где наши?..
– Братцы!.. Братцы!.. оставили…
Тоскливо забилось очнувшееся сердце, будя энергию жизни. Молнией пронеслось воспоминание дня…
«Идут… палят… бегут… падают… штыки… ура!.. командир свалился… носилки… снова бегут… мечутся «синие», мелькают красные фески в кустах, дым застилает очи, душит чрезмерно усталую грудь… редеют ряды… стали… упал и он…»
И всё потемнело, всё стихло разом… ни боли, ни малейшего страдания… А теперь?! Зачем теперь эти муки?! оставили… бросили… один… один!..
Нет! не один… Вон, да близко как!.. вон еще, пряло в упор на него уставились два страшные глаза… черное, как уголь, лицо тоже отделилось от снега… также невыносимое страдание положило печать на него – и страх смешался с печатью скорби…
Это «синий» проснулся, и заметил врага… почудилось, что тот крадется тихо к нему, беспомощному, умирающему – и невольно потянулась рука за оружием… скользит слабая рука по ружейному прикладу, а нет силы поднять…
– Что же, добивай… – шепчут воспаленные глаза «синего».
– Какой страшный!.. – шепчет и «серый», – что же, добей! скажу спасибо.
Каждый произнес это по-своему, а оба поняли друг друга, и грустная улыбка скользнула по лицам и «серого», и «синего».
Улыбнулись и рассеялся страх; подвинулись ближе друг к другу.
– Что, больно?.. – спросил «серый», – куда попало?..
– Тяжело?.. – спросил «синий», – где болит?..
И снова оба поняли. Один показал на свои, беспомощно волочащиеся ноги, другой на грудь, на изорванную штыками расшитую куртку.
– Попить бы, – проговорил «синий», просительно глядя на жестяную флягу у пояса «серого».
– Пусто, брат… поглотаем-ка снегу… – ответил «серый».
– Ох, тяжко!..
– Тяжко и мне… Смерть подходит…
И оба замолкли, снова пади головами на снег.
Время идет. Холод всё крепче, да крепче.
– Жив еще?.. – опять приподнялся «серый».
Видит, а «синий» привстал в половину тела, обеими руками оперся, жадно глядит куда-то, поверх этого конского трупа, поверх бугра, где торчит разбитое колесо…
– Огонь!.. свет!.. – шепчет он ясно, словно крикнуть пытается.
Опять по-своему говорит, а «серый» понял. Тоже видит светлую точку и растет эта точка, будто костер вдали ярким пламенем разгорается.
– Ползем!
– Ползем!
Плечо в плечу сошлись «серый» и «синий», пытаются помогать друг другу… стонут, вскрикивают даже от боли, ползут… ползут… Да вдруг оба стали и вопросительно смотрят друг на друга…
– Бивак! Свои ли? А ну, как чужие… враги?!
И снова оба печально улыбнулись своему страху.
– Что ж, поползем! Авось, Господь милостив – допустит?
– Ползем… Аллах без конца милосерд…
А сил больше нет, последние попытки бесплодны, немощно разбитое тело, словно земля сама озлилась на беглецов, крепко за них уцепилась и держит… Слабее и слабее бьется сердце, мутится взор… А странно, всё исчезает из глаз: и этот раздутый бок палого коня, и эти чьи-то ноги, и рука, сжатая в кулак, что видна была из-за пригорка, и это разбитое колесо, и заиндевевшая щетина кустов, – всё затянуло предсмертным туманом, а огонь, желанный огонь, всё ближе и ближе, всё яснее и яснее кажется. Не они к нему, сам он, плавно скользя над землею, плывет им навстречу…
Неслышно веют легкие белые крылья… Окутанное прозрачным облаком приближается к ним светлое видение, чаша в руках… Словно легкое пламя колышется над чашею, озаряя и дивный лик, и дивные руки…
И оба, «серый» и «синий», коснулись устами краев этой чаши. Тотчас же исчезло видение.
Но оно унесло с собою все страдания, все боли, страх и смятение, сменив их отрадным и вечным покоем.
И на этот раз, наш дружеский кружок собрался, по обыкновению, в угловом зале «Белого Слона», у ярко пылающего камина.
Часовая стрелка двигалась между одиннадцатью и полуночью; в воздухе, пропитанном запахом настоящего мюнхенского пива и характерным ароматом горячего рома и цедры, колыхались слои табачного дыма, и барон, известный всему свету, конечно, барон Гамель-Порк рассказал уже свои четыре пикантных анекдота…
Эти анекдоты были замечательны тем, что барон их рассказывал каждый вечер и в одном и том же порядке – и очень сердился, когда слушатели не выражали особенного внимания…
Беседа слабо клеилась на этот раз, и в каминной трубе слышалось унылое завывание. А, между прочим, общество было избранное, все головы интеллигентные и содержательные, большей частью представители интеллектуальных профессий – был, например, трагик Громобоев, два комика – Саша и Паша, только что вернувшийся из заграницы знаменитый художник Хлестаковский, известный злобный критик Ядовитов, «благородный отец» – Патронов и многие другие, даже доктор Брех, специально, в данное время, занимающийся месмеризмом… Был еще отставной полковник Зуботычин, крайний либерал и даже тайный масон, в чем он открывался всем и каждому, но под строжайшим секретом.
И вот, чтобы несколько оживить беседу, дать, так сказать, оборот мыслям, вызвать энергию соревнования, трагику Громобоеву пришла идея:
– А знаете что, господа? Сегодня канун Великого праздника. Ночь – полная чудес, ночь, дорогая нам по воспоминаниям детства, ночь, невольно вызывающая давно пережитое, чудные образы… Вызовем же их вновь, и пусть каждый, по очереди, расскажет нам что-нибудь, непременно занимательно страшное и непременно при сем – искреннюю правду!
– Прекрасно!.. Я начинаю! – вскочил Хлестаковский.
– По жребию! – остановил его Громобоев…
Предложение было принято довольно дружно, жребий прометан. Первым оказался либерал полковник Зуботычин.
Он сделал вид как бы захваченного врасплох, усиленно потер себе лоб, поправил большим пальцем галстук и произнес:
– Так-то-с!..
– Так, батюшка, так! – подтвердили радостно, улыбаясь комики Паша и Саша…
– Случилось это со мной в Испании, гм!.. Здесь… в дружеском кружке я могу, конечно, сознаться… открыть вам великую тайну: я принадлежу к седьмой ложе вольных каменщиков – я масон, и ради бога, господа, чтобы это осталось между нами…
– Ну, конечно… – отозвалось разом несколько голосов.
– В Испании, – продолжал рассказчик, – со мной случались удивительные вещи, и если все рассказывать, так на это не хватит целой жизни, а то, о чем я, собственно, хочу вам сообщить, заключалось в следующем: на паперти собора, в Севилье, ко мне подошел монах, с лицом, закрытым серым капюшоном. Он сунул мне в руку маленький конверт и голосом, словно из глубины гроба проговорил:
– Прочти и помни брата Антонио!
Не успел я вглядеться в эту сухую, высокую фигуру, как монах словно провалился сквозь плиты собора, и я медленно, но рукой твердой распечатал конверт… Взглянул, и даже холодный пот выступил у меня под сомбреро… Великий Боже! Печать самого Розенкрейцера!.. Читаю:
«Немедленно вернуться в Петербург – А х Б + Х – У…».
Вы меня извините, господа, но тайны этой формулы я вам открыть не имею права…
Этот приказ поверг меня в полное уныние, даже отчаяние. Тем более, что сегодня ночью мне предстояло достойно увенчать мой роман с Пахитой, прелестным созданием, послужившим оригиналом для Кармен – утром рано скрестить шпаги с доном Алонсо и доном Навахом… которые имели бы право считать меня презренным трусом, если бы я не явился на место поединка… Но ведь в письме значилось: «немедленно». И я, в силу клятвы и верности, должен был пренебречь всем и отправиться по назначению немедленно… К закату следующего дня я уже был по ту сторону Пиренеев, а через три дня поезд подвозил меня к русской границе… Но тут явилось важное препятствие, я узнал, что вся граница занята сплошь жандармами, подстерегавшими именно мой проезд. Они должны были меня схватить, заковать и везти по меньшей мере в тартарары, а никак не под литеры А x Б + У. Надо было, во что бы то ни стало, миновать это препятствие… Но у меня были друзья… Они у нас рассеяны повсюду и мигом являются на помощь, по первому призыву… И вот, что мы придумали.
На том же поезде в отдельном вагоне провозили гроб с покойником, каким-то даже особенно важным… я теперь забыл его фамилию… Так вот – на полном ходу поезда, подкупив, конечно, багажную прислугу, гроб был вскрыт, труп, разделенный на куски, уложен в маленькие ящики и чемодан и разобран по рукам, а меня, снабдив при этом бутылкой доброго хереса, бисквитами и баночкой с бульоном Либиха, уложили на место покойника… Ящик был заделан… и сделано, впрочем, незаметное отверстие для дыхания, печати все возобновлены, и я благополучно миновал сторожевую цепь одураченных альгвазилов[109]… Все шло хорошо, и я пока чувствовал себя недурно… Мы условились, что три удара в крышку ящика, с равномерными промежутками, должны предварить меня о часе полного освобождения… это должно было совершиться, самое позднее, через двое суток…
Я все слышал, несколько глухо, но слышал. Я только ничего не мог видеть кроме узенького светлого пятнышка – от грязного стеклышка, вделанного в крышку ящика. Но все-таки я мог следить за всем, что со мной проделывают… Вот привезли… вот плавное колыхание на руках друзей, родных и близких, которых я и в глаза-то никогда не видывал… вот мирное, унылое пение, глухие, задыхающиеся рыдания и легкий треск ящика под тяжестью навалившего на него скорбного тела… Вот мертвая тишина, долгая тишина, с еле слышным, точно издали доносящимся, непонятным бормотанием…
Я глубоко верил в бдительность друзей и терпеливо ждал желанных трех ударов. Но вот – снова пение громче, гул многочисленных голосов… меня опять несут… затем опять везут, я слышу грохот проезжающих мимо экипажей, крик кучеров…
Боже великий… Ведь это меня уже окончательно хоронят…
Холодный пот покрыл мой череп, смертельная тоска сжала сердце, как клещами… Я хотел уже крикнуть, начать колотить руками в крышку гроба, но с каждой секундой терял сознание…
Я задыхался… Оказалось, что проклятый гробовщик заметил как-то дырку около дна ящика и успел тщательно замазать ее какой-то дрянью.
Да, господа, не дай Бог никому никогда пережить что-либо подобное!..
Рассказчик остановился, тяжело дыша и вытирая лоб салфеткой.
– Но вы, слава богу, живы… Здесь между нами… значит, все кончилось благополучно? – не без ехидства заметил критик Ядовитов…
– Как видите! – слегка поклонился в его сторону Зуботычин… – Я очнулся на руках друзей… Холодное звездное небо сверкало над моей головой, а под моими ногами зияла свежеразрытая могила!
– Браво! – гаркнул трагик.
– Удивительно! – протянул комик.
– Здорово! – изрек благородный отец…
– Не совсем правдоподобно!.. – усомнился Хлестаковский. – А, впрочем, бывает… Со мной, например!..
Но так как рассказывать была очередь Громобоева, то его попросили подождать.
– Скажите, пожалуйста, – улыбаясь двусмысленно, заговорил Ядовитов, – как согласить ваши либеральные взгляды и даже самое действие с вашим почтенным мундиром, хотя и отставным, и вашим, не менее почетным, званием?..
– Как мундир, так и звание – не менее двусмысленно улыбаясь, отпарировал полковник, – вполне соответствуют моим документам на право жительства в столицах и на выезд из оных, но документы и самая личность далеко не одно и тоже…
– Виноват! – преклонился критик, и, вспомнив, что по своей профессии, он тоже должен быть либералом, даже сконфузился за свою неуместную пытливость.
– Очередь за мной! – пробасил Громобоев, и все стихли.
– В городе Верхнегорске все углы улиц увешаны были афишами о моем бенефисе… Я ставил тогда Отелло – моя коронная роль!.. Сбор полный! Дездемону играла известная Румянова, по таланту вторая Рашель[110], по красоте – Лукреция[111]. Я любил ее всеми фибрами моего сердца, всей силой моей души, и, бывало, что моя любовь, по временам, встречала с ее стороны полное сочувствие… Но я был ревнив, как стая тигров, а она, коварная сирена, не скупилась на поводы к моей ревности и хохотала в те страшные мгновенья, когда я рыдал, припав, как собака, к ее чудным ножкам…
Сбор, натурально, полный… Лавровыми венками и корзинами были уставлены все свободные места в оркестре. Мне в первом же антракте поднесен был серебряный самовар с надписью: «Великому Кину[112], Громобоеву, от благодарного купечества», Румяновой – букет и дюжина десертных ложечек… Все ликовало!..
Уже в сцене с платком я заметил коварные взгляды Дездемоны в сторону литерной ложи, где сидели два офицера, и я сверкнул глазами так, что не только в райке, но далее в партере послышалось ободряющее: «Браво!».
В предпоследнем антракте я попытался заглянуть в уборную Румяновой – меня не пустили, а между тем я слышал ясно там мужские голоса, звон шпор и сочный поцелуй… В рукомойнике плескала вода, значит, дивное тело моей богини было полуобнажено, а там… там – эти бездушные, пустые сыны Марса[113]!.. Жалкая тварь, бездушная кокетка, душа демона в теле кроткого ангела!..
Я метался по сцене, измеряя ее по диагонали большими шагами, сбивая с ног суетящихся плотников, мешая им менять декорации.
– Вы, батенька, успокойтесь! – уговаривал меня режиссер… – Чудесно идет, превосходно! Только знаете, милочка, не переигрывайте!.. Особенно в последней картине… Не переигрывайте…
– Несчастный… если на сцене меня, Громобоева, поразит нервный удар, я могу не доиграть, но переиграть – никогда…
– Первый звонок… Вижу – бежит через сцену Марфушка, горничная Румяновой – тащит ее шубу и капор…
– Куда? – спрашиваю. – Зачем?
А она:
– Барыня после киатру – за город, с господами ужинать поедут, так за теплою одежею присылали…
А, надо сказать, я здесь же в театре заказал кухмистеру Алхозову великолепный ужин, и председательствовать на том пиршестве обещала моя Дездемона… и вдруг такой афронт[114] – такой позор!..
Занавесь поднялась… Мы оба на сцене – я успел ей шепнуть в минуту чтения указа от Совета Десяти:
– Вы дали слово – вы никуда из театра не поедете…
А она:
– Нет поеду… а на слово мне наплевать! Сама дала, сама и взяла…
– Это подло! – говорю я сильно, тиская ей руку.
А она:
– Пусти, дурак! Закричу и сделаю скандал…
Смотрю за кулисы, а там режиссер заметил нашу перебранку, стоит, весь бледный, и руками мне какие-то знаки делает…
Кое-как сдержался – доиграл… Но с каким огнем, с каким подавляющим «браво»… подошел последний акт. Меня пробовали сельтерской водой отпаивать, а Румянова не хотела со мной доигрывать: «Он, говорит, бешеный. Он меня и в самом деле задушит…». Горькое предчувствие!.. Уговорили ее кое-как – меня даже приводили извиняться… Подняли занавес!..
Громобоев тяжело дышал и в изнеможении, под гнетом ужасного воспоминания, опустил голову на грудь… Наступила небольшая пауза – слушатели молчали, с напряженным вниманием ждали продолжения рассказа…
– Ну! – робким шепотом произнесли комики.
– Весь театр дрогнул от страшного, вполне естественного крика Дездемоны, от ее предсмертного хрипения… Шатаясь, подошел я к рампе и упавшим голосом проговорил:
– Вяжите меня… я ее убил!
– Что вы, Геннадий Яковлевич? – зашептал суфлер. – Это вы из «Горькой судьбины» жарите!
А я:
– Нет! Не из «Горькой судьбины», а из горькой действительности!
Да, наделала шума вся эта история!.. Румянову хоронили с великой помпой, генерал прислал военную музыку, и весь скорбный путь, вместо ельника, усыпан был цветами…
Меня посадили в тюрьму и судили… чуть-чуть не оправдали даже – дали снисхождение… И вот, прошло уже не менее двадцати лет с тех пор, а у меня в ушах, по ночам иногда, раздается этот дикий вопль, это ужасное хрипение… я даже вижу наяву ее вытаращенные глаза и конвульсивные движения рук, тщетно пытающихся избавиться от железных тисков могучей, не знающей удержу бешеной страсти…
Когда Громобоев кончил, комики принялись неистово аплодировать… похлопали и остальные… Рассказано было действительно мастерски, и рассказ произвел впечатление…
На сцену выступать теперь Хлестаковский.
Художник тряхнул кудрями, потерзал их немного всей пятерней своих длинных, цепких пальцев, поднялся со своего места и почему-то заблагорассудил полуприсесть на кончик стола, в позе Мефистофеля, ноющего о «золотом тельце»…
– Господа! – начал он. – Я должен вам сказать, что я не принадлежу к художникам отжившего мира, ко всем этим Корреджо, Рафаелям, Мурильо, даже Рубенсам и пр., и пр… Их песня давно спета и их произведениям суждено уже вовеки веков, пока не истлеют холсты, покрываться музейной, мертвой пылью. Их избитые, опошленные идеалы красоты мне не говорят ничего. Да и что могут сказать… их формы, условные и банальные? Они ничего не имеют общего с истинной, нервной, возбуждающей вас красотой живого женского тела, с его задорной чувственностью… с его натуральным букетом… одним словом, вы меня отлично понимаете!..
Каждому из слушателей хотелось, очевидно, показать, что он понял, а потому все утвердительно кивнули головами.
– Итак, господа, – продолжал рассказчик, – задачи, преследуемые мной, были особенные, потому и способы их разрешения не имели ничего общего с условными приемами отжившей, так называемой, академической живописи… Прежде, бывало, художник выбирает натурщицу, непременно подходящую по формам к заученным гипсовым антикам… и, конечно, в своей жалкой копии еще более приблизить ее к этим гипсам, а, значит, отдалить от той реальной правды, составляющее по их жалкому мнению, первое условие искусства… Нам, художникам нового порядка натура и натурщица не нужны для того, чтобы с них писать. Натура – живое тело – должно действовать на наши нервы, родить иллюзию – еще вот род галлюцинаций… натура должна действовать как гашиш, и грезы этого гашиша должны свободной волной обдавать полотно картины…
Краска!.. Что такое краска?.. Что за глупое определение!.. Какие там красная, зеленая, синяя, желтая… Все это вздор! Красок определенных нет, а есть токи, есть симфонии выражения душевных мук, мировых скорбей и страданий… Понятно, милостивые государи?..
Милостивые государи на этот раз головами не кивнули, но и не возражали…
– Я задумал тогда картину, которая впоследствии, как вы знаете, наделала шуму… произвела, так сказать, переворот… в художественном мире. Содержание этого произведения было не для всякого уловимо и понятно, но этого и не надо… Да и что такое содержание, когда вся сила творчества в передаче настроения… ведь это так ясно!..
Но для получения настроения мне надо было настроиться самому. Шатаясь по дебрям Парижа, проникая во все слои его нервной, ничем не удовлетворяющейся жизни, я собрал великолепный материал. В моей мастерской сгруппировался букет удивительных натурщиц… Они принимали самые невозможные позы, сплетались, как змеи, одна с другой гирляндами, повисая в воздухе, пресмыкаясь у моих ног, гордо возносясь под самый купол моего ателье… Понятно, что для всех этих эволюций у меня были устроены, как в цирке, подходящие приспособления… Вино лилось рекой, и дикие вопли исступленной оргии потрясали воздух… Стоя перед громадным полотном, еще чистым пока, я пронизывал его глазами, вызывая на нем мое будущее творение…
И вдруг я почувствовал, что мной овладевает приступ давно желанного экстаза… На белой плоскости, расстилавшейся перед моими глазами, стали появляться какие-то неопределенные пятна. Жадно схватив палитру и кисти, я принялся, быстро и нервно, очерчивать их дивные, таинственные контуры. Процесс творчества разгорался все сильнее и сильнее… Моей рукой овладела какая-то бешеная сила, концы моих кистей пылали огнями, с палитры лились потоки крови, а не жалких красок… Но откуда эта кровь, откуда?.. И вдруг я с ужасом заметил, что в моей груди зияет глубокая рана, что кровь на палитре это моя собственная кровь… Я увидел худую бледную руку с острым и тонким ножом, я услышал голос…
– За пределы человеческого творчества не переходи… дерзнувший да погибнет!..
В глазах моих потемнело… я почувствовал смертельный холод в конечностях… ноги подкосились, и я потерял сознание…
Я очнулся только на третьи сутки. В мастерской никого не было, я один лежал на ковре, а вокруг повсюду сохранились отвратительные остатки недавней вакханалии…
Первая мысль моя была о картине. Она стояла на мостике; кто же это покрыл ее черной драпировкой? Я не помню, что бы это был я сам… С тревожным трепетом я приблизился к моему творению, одним махом сорвал покрывало и, невольно повинуясь охватившему меня чувству, благоговейно преклонил колена…
В эту минуту на лестнице послышались быстрые и многочисленные веселые голоса моих товарищей, приближаясь к моим дверям… Раздался резкий звонок… Я быстро закрыл картину, принял друзей и рассадил их по местам амфитеатром перед мольбертом… Должно быть, я проделывал все это с особенной торжественностью, потому что друзья стали переглядываться между собой…
Когда все уселись, я подошел к картине и отдернул драпировку…
Публика снова переглянулась между собой, а потом десятки, надо сказать, преглупых глаз установились прямо на меня… как бараны на новые ворота.
Полотно, прорванное в двух местах, было чисто; только в самом центре виднелся отвратительный, присохший плевок. Дивного произведения не существовало!..
Я зарыдал, как ребенок – рванулся к окну мастерской и хотел было броситься вниз с высоты девятого этажа… Мои друзья подхватили меня почти на лету…
Рассказчик позвонил и велел явившемуся на зов татарину с салфеткой подать сифон.
– Все?.. – спросили переглянувшись с недоумением комики…
– А этого вам мало?.. – повел плечом Хлестаковский… – Вот посмотрим, что вы расскажете? Ведь очередь-то ваша!
– Моя-с, это точно! – завозился неловко на месте комик Паша и стал прокашливаться… – Господа… Вы не очень… что уж от меня требовать… каких таких страхов… – стал заранее извиняться новый рассказчик. – Может, что мне страшно, а вам смешно покажется… К примеру, такой случай. В бессмертном произведении Николая Васильевича Гоголя, изволили слыхать, под титлом «Ревизор» мы с Сашею всегда изображали Бобчинского с Добчинским, и весьма удовлетворительно. И вдруг, однажды обращается ко мне сам директор театра и говорит:
– Саша, ты сегодня вечером изволишь мне отжарить самого Городничего. Ты, я знаю, роли все наизусть знаешь… Валяй с одной репетиции…
В комнате послышался легкий смех… Хотя, собственно говоря, пока еще ничего смешного не было, но таково уж обаяние присяжных комиков – скажет, к примеру, самое что-нибудь простое: «Здравствуйте, мол, господа! С добрым утром!» или «А сегодня немного холодновато!» – все уже готовятся фыркнуть… Ужасно трудно при таких условиях рассказывать непременно что-нибудь страшное.
– Вот видите, государи мои! – укоризненно произнес Паша. – Вам смешно, а меня от директорских слов цыганский пот прохватил… Товарищи уговаривают играть, подбадривают, режиссер – тоже со своей стороны… Вы, говорит, можете!.. Наш директор знаток, он чутьем слышит… Отменить, говорит, спектакль невозможно, а Брысникова, это наш первый комик, разве через неделю успеем вытрезвить… Что же, думаю, делать нечего! Дерзну!.. Ну, и дерзнул. На репетиции у меня хорошо сошло… Скромно, но порядочно, чувствую сам, что порядочно… Ведь слова-то какие золотые!.. Только читай их с понятием, сами за себя роль сделают!
– Я говорил, что у него пойдет! – заметил сам директор.
Я и возгордился… Ну, думаю про себя, держись, Пашка! Взобрался на такую высоту, не сковырнись… зубами хватайся, а удерживайся… А ну-тка тряхну ужо вечером во всю, покажу свою силу! От товарищеского одобрения столько духу набрался, что только перед самым поднятием занавеса, когда нас рассадили по местам, и дрогнул звонок режиссера, чуть-чуть что-то защипало под сердцем… Подняли занавес… начинаю… и что-то будто своего голоса не узнаю… Сидит, через одного, около меня справа «попечитель богоугодных заведений» добрый друг и товарищ, шепчет мне: «Не наваливайся сразу… голос приберегай», слева сидит «почтмейстер», ворчит: «Не тряси, шут, коленкой, не звени шпорой…» Просто душа стала уходить в пятки… режиссер меня из-за дверей подбодряет, суфлер из своей норы… Дотащили кое-как первое действие – не особенно испортили… Дай, думаю, оправлюсь немного, отличусь в следующих… А случилось со мной, государи мои – это самое страшное, чего вовек не забуду – в том самом месте, где городничему надо купцов разносить… Только что я разошелся во всю, ору во все горло: «Аршинники распротоканальи…» Вдруг чувствую, что меня хвать кто-то пальцами за ухо, да как клещами стиснул, а пальцы холодные, как лед, словно у мертвого… ушел это я весь в воротник, покосился влево – и обомлел от страха. Сам Николай Васильевич Гоголь, покойный, из гроба поднялись да меня грешного к рампе перед публику тянут.
– Ты, говорит, не забывайся… Не в балагане ты, а в театре драматическом, не раек показываешь, а высокую комедию играешь. Проси, окаянный, прощения перед публикой…
Проняло меня насквозь, я и плачусь: «Батюшка, Николай Васильевич, что мне публика – наплевать! Ты-то сам прости меня дерзновенного за то, что оскорбил тебя по своему невежеству, память твою священную потревожил…». А он: «За покаяние твое прощаю! Иди с миром. Только на публику тоже плевать не годится, она этого не особенно любит…».
Отпустил меня Николай Васильевич с миром, и сам будто в люк провалился; только дыму с бенгалкой бутафор не пускал при этом случае… Занавес опустили, отвели меня еле живого в уборную, и слышу я голос гневный директора:
– И кто это, подлец, напоил эту скотину?
– А верите ли, не только с утра, со вчерашнего вечера маковой росинки во рту не было… Вот вам и вся моя история…
Странное явление произошло в эту минуту: при окончании рассказа комика Паши, все захохотали, даже друг его, Саша, и тот хлопнул по спине рассказчика, а у благородного отца словно слезинка блеснула на реснице…
Пришла очередь другого комика.
Тот окончательно сконфузился и просил об увольнении его от такой непосильной обязанности, но все восстали и даже очень энергично, пришлось повиноваться.
– Вот и сбежал от нас антрепренер! – разом так приступил Саша к рассказу.
И так поразительно произнес свое вступление, что мы все поглядели на дверь – не туда ли именно сбежал антрепренер?
– И ушел, подлец, а хороший был человек. Кассу, однако, оставил, потому что в кассе хранилось всего два сантима. Случилось это в Свином Броде, город такой есть и очень богатый город, населенный именитым купечеством российским и многими просвещенными гражданами… Тут и начались наши бедствия!..
Сначала нас как кипятком ошпарило, а там огляделись, рискнули, дали сами спектакль в кредит, пока еще верили, из милосердия более. Полный провал! Сбора никакого… На беду наш город посетил один жид[115] с девицами и лотереей аллегри, и открыл свои месмерические сеансы[116]… Все забыли о нас, кроме содержателя гостиницы – тот повыгнал нас из отдельных, занимаемых нами апартаментов и разместил по средствам: всех мужчин в один уголок, под лестницей, а женский персонал в одну комнатку под самым чердаком, и при сем до минимума сократил рационы, впоследствии же и вовсе сократил оные… Выгнать на улицу однако не решился, ибо стужа стояла смертная, но прошение, куда следует, о выдворении артистов драматической труппы подал… Писали мы все оптом и поодиночке всюду, обращались к просвещенным покровителям – все напрасно… Были ответы, впрочем, и даже утешительные, сам сбежавший антрепренер откликнулся, наконец, пишет: «Сидите и находитесь в уповании, потому я бодрствую». А сидели мы в таком безысходном положении уже достаточно – и терпели не просто нужду, а уже истинное бедствие… Хоть бы какой ни на есть спектакль отжарить… хоть бы взятие Карса[117], что ли, с солдатами, по гривеннику за выход, да вот беда: подошел великий пост, и на нашу, якобы скоморошью, деятельность положен был запрет окончательный… Наш первый тенор, мы ведь и опереткой промышляли, нашел себе кое-какое кормление у одной вдовы купчихи, а на нас наплевал и носа к нам не показывал. Резонер[118] и первый комик сначала в полицию попали, а оттуда уже в госпиталь. У актрисы на роли благородных дам дети корью заболели; гонят ее с детьми больными из гостиницы. Драматическая прима уже травиться пробовала, две молоденькие: Глаша Пузикова и Дуня Тузикова, одна просто дитя четырнадцатилетнее, те крепились, крепились да потом плюнули и стали от местных обывателей приглашения на гастроли принимать… А какие там гастроли: с вечера увезут, а на другой день к полудни на дом доставят… и после первой такой гастроли Дуня Тузикова, молодая самая, приезжает вся в слезах, рыдает истерически, а сама вынула из под лифа, верите ли, при тогдашнем-то нашем положении целый четвертной билет и говорит: «Вы меня не судите, а это вам пока на прокормление…».
Рассказчик замолк и окинул нас упрашивающим взором.
– Знаете, господа; это, я думаю, довольно рассказывать… право, ведь уже страшнее ничего не будет…
Но тут поднялся «благородный отец»…
– Господа, – сказал он, – к этому простому, но глубоко потрясающему рассказу моего собрата, доскажу я сам. Все это случилось давно, лет двадцать пять тому назад, маленькое имя – Дуни Тузиковой – исчезло с лица земли, из него выросло другое…
Тут он назвал нам такое громкое сценическое имя, ослепительным блеском сверкающее в ореоле славы, что все мы поднялись, как один, и потребовали шампанского, чтобы выпить за здоровье великой артистки.
Польское восстание 1863–1864 годов, или Январское восстание – восстание против власти Российской империи на территории Царства Польского и Западного края. Было направлено на восстановление Речи Посполитой в границах 1772 года. Окончилось поражением повстанцев.
Цитируется по Киселева Е. Среды московских художников // Ленинград, 1976.
1865 и 1867 год соответственно.
1 мая 1868 года.
Все это эпизоды войны Российской империи с Бухарским эмиратом за Самарканд.
Сражение на Зерабулакских высотах – решающее сражение русской армии под командованием генерала Кауфмана с армией бухарского эмира Музаффара, произошедшее 14 июня 1868 года на склонах горного хребта Зера-тау между Самаркандом и Бухарой. Закончилось разгромом бухарской армии и переходом Бухарского эмирата в вассальную зависимость от Российской империи.
То есть литературу и живопись.
Эпизод Хивинского похода 1873 года. Генерал А.Н. Куропаткин так описывает его в своей работе «Завоевание Туркмении»:
Хивинский поход 1873 года – военная экспедиция войск Российской империи с целью покорения Хивинского ханства в 1873 году. В результате Хива была взята 1873 года. Между Россией и Хивинским ханством был заключён Гендемианский мирный договор. Хивинское ханство признало протекторат Российской империи над собой.
В этот период традиционной формой русских войск, действовавших в регионах с жарким климатом были так называемые «гимнастические рубахи» – предшественница и гимнастерки. Погоны крепились прямо к ней, поверх надевали амуницию. Офицеры и генералы вместо рубахи могли носить белые кители. На солдатские кепи и офицерские фуражки крепился белый полотняный чехол. Согласно уставу шаровары должны были быть кожаными для защиты от укусов змей и скорпионов. Но на практике эти предписания соблюдались далеко не всегда. Кожаная одежда в таком климате часто давала эффект скафандра. От нее, когда было возможно, отказывались, предпочитая хлопковые и льняные изделия.
Из-за отсутствия дорог и организационных трудностей, русские вой- ска, выступив в конце февраля, подошли к Хиве только к середине мая. Шли пешком по раскаленным пескам, поклажу тащили на себе и на вьючных животных, которые погибали из-за отсутствия воды. Практически на всем пути происходили постоянные стычки с хивинцами, стремившимися лишить противников доступа к воде и продовольствия.
Ружье.
Дворцовая цитадель.
Божества природы в древнегреческой мифологии в виде девушек, олицетворяющих различные живительные и плодоносные силы Земли, природные объекты и явления. Каждая нимфа – это покровительница определённого объекта или явления природы, его душа и воплощение.
В греческой мифологии лесные божества, демоны плодородия, жизнерадостные козлоногие существа, населявшие греческие острова. Сатир ленив и распутен, он проводит время в пьянстве и охоте за нимфами.
Искаженная цитата из поэты М. Лермонтова «Демон»: «И на челе ее высоком не отразилось ничего».
То есть, Афродита или Венера, античная богиня любви и красоты, по преданию рожденная прямо из морской пены на берегу острова Кипр. Однако родственницей нимфам она не являлась.
Согласно греческому мифу, скульптор Пигмалион создал из слоновой кости статую девушки, столь совершенную, что сам влюбился в нее. Он не решался просить богов статую и молил лишь дать ему в жены столь же прекрасную девушку. Тронутая его любовью и скромностью Афродита оживила изваяние. Ожившая статуя стала женой скульптора.
То есть, русский.
Или бай – крупный земледелец или скотовладелец в Средней Азии.
Разборный шатер с деревянным остовом и войлочной покрышкой, часто закреплялся на спине верблюдов для защиты всадников от дождя и ветра.
Шапка.
Штаны.
Лук и колчан со стрелами.
Сабля.
Плеть.
Богатырь, витязь.
Злой дух.
Солончаки.
То есть, погоней, при которой видят того, за кем гонятся.
Всадник.
Талисман или футляр для талисмана от нечистой силы. Чаще всего делался из серебра, у более богатых – из золота, его едва ли не с рождения носили не снимая, как христиане крест.
Верх кибитки.
В переводе «Длинноволосая».
Старое название реки Урал.
Кочевая игра, суть которой в том, чтобы поймать девушку, обычно наряженную каким-нибудь зверем. Чаще всего, волком.
Выкуп за невесту.
Богатство.
То есть, худощавом и длинноногом.
Непорочная.
Тамерлан, знаменитый завоеватель XIV века, создатель империи Тимуридов.
Захватил в плен.
Переводится как «Добрая Душа».
Здесь – приданое.
Войлочный ковер из овечьей или верблюжьей шерсти.
Калека.
Высший орган исполнительной, законодательной или законосовещательной власти в ряде исламских государств, а также титул руководителя данного органа.
Ткани.
Блюдо индийской кухни.
На Востоке так называют Александра Македонского, который стал героем эпоса.
Традиционный в Азии узкогорлый сосуд, кувшин для воды с носиком, ручкой и крышкой.
Жжёнка – напиток типа пунша, готовится из алкоголя, фруктов и жжёного сахара путём плавления.
Крепкий алкогольный напиток, получаемый методом дистилляции забродившего сусла чёрной черешни вместе с косточками.
Бесцветный сухой фруктовый ликёр, изготавливаемый из мараскиновой вишни, измельчаемой вместе с косточкой для придания напитку вкуса горького миндаля. Настоящий мараскин выдерживается не менее трёх лет, содержание в нём алкоголя – 32 %.
Наименование члена студенческой корпорации в немецких университетах, а также в высших школах других стран, принявших эту традицию. Слово происходит от названия средневекового студенческого общежития – бурсы. Соответственно русский аналог этого слова – бурсак, хотя в русском языке использовались оба этих слова.
Французское выражение, которое на русский можно перевести, как «черт побери» и все близкие по смыслу выражения – «ей-ей», «еще бы», «ей Богу», «черт возьми» и т. д.
Амфитрион – герой греческой мифологии, приемный отец Геракла, муж его матери Алкмены. Согласно мифу, Зевс явился к Алкмене в его образе, когда сам Амфитрион был в военном походе. Именно от этой связи родился Геракл. Сначала античные комедиографы, а вслед за ними Мольер сделали из сюжета о явлении Зевса к супруге Амфитриона комический. Благодаря им имя Амфитриона стал нарицательным и обозначает человека, охотно принимающего у себя гостей.
Измененная цитата из трагедии Ф. Шиллера «Дон Карлос»: «Миновали золотые дни Арнажуэца». Арнажуэц, в современной транскрипции Аранхуэс – город в Испании, где расположен знаменитый дворцово-парковый ансамбль. Там началась испанская революция 1808 года.
Фуляр – лёгкая и мягкая первоначально шёлковая, позднее также шерстяная и хлопчатобумажная ткань.
Шницель.
Кордовская кожа – тип особенно обработанной кожи, в основном, лошадиной.
Рейнского вина.
Король Швеции в 1611–1632 годах. Носил прозвище Лев Севера. Знаменитый и успешный полководец, погиб в битве.
Сюжет из греческой мифологии. Титан Прометей похитил священный огонь с Олимпа, чтобы облегчить жизнь людям. За это он был наказан: прикован к скале навечно. Каждый день посланный богами орел прилетал терзать его печень, однако титан был бессмертен, печень зарастала, пытка повторялась. Орла застрелил Геракл, когда по воле богов освобождал Прометея.
Действительно есть такой стиль, названный в честь официальной фаворитки короля Франции Людовика XV, покровительницы искусств, обладавшей изящным вкусом, законодательницы мод своего времени.
Речь идет о казни короля Англии Карла I в 1649 году после победы революционеров под руководством Оливера Кромвеля.
То есть, Микеланджело, великого скульптора, художника и архитектора эпохи Возрождения, который, естественно, никак не мог собираться приехать в основанный в 1703 году Петербург.
Мягкий диван в восточном стиле, разновидность тахты.
На востоке дворец султана либо его женская часть.
Титул вице-султана Египта, существовавший в период зависимости Египта от Османской империи (1867–1914). Этот титул носили Исмаил, Тауфик и Аббас II.
Виконт Фердинанд Мари де Лессепс (1805–1894) – французский дипломат и предприниматель, организатор и руководитель строительства Суэцкого и Панамского каналов. Последнее предприятие закончилось крахом, и Лессепс попал под суд.
Луи Пастер (1822–1895) – французский химик и микробиолог, член Французской академии. Показав микробиологическую сущность брожения и многих болезней животных и человека, стал одним из основоположников микробиологии, создателем научных основ вакцинации и вакцин против сибирской язвы, куриной холеры и бешенства.
Снова намеренная путаница: Ваграм – городок в Австрии, знаменитый тем, что около него произошло крупное сражение эпохи Наполеоновских войн. Конечно, Ваграм расположен на Дунае, и мост там есть. Только вот что там делать дочери арабского шейха, даже принявшей христианство? Тем боле, дальше упоминается, что это мост через Сену. Но такого моста на этой реке нет.
Не разбирающийся в медицине швейцар, видимо, так исказил «апоплексический удар», как называли в XIX веке инсульт.
Белые цветы померанцевого дерева, традиционная деталь убора невесты. В данном случае речь о кружеве в виде этих цветов.
Почти все перечисленные блюда – чистый вымысел, основанный на расхожих представлениях об экзотической восточной кухне.
Старинная настольная французская игра родом из Персии, нечто среднее между нардами и шашками.
Старший, главный.
Полицейское должностное лицо в земской полиции (чиновник уездной полиции) Российской империи, возглавляющее стан – полицейско-административную единицу из нескольких волостей.
Знаменитые оперетты.
Мертв (латынь).
То есть, тамада – распорядитель пиршества, свадьбы и т. д.
Часть упряжи, подстилка под седло. Богатство чепрака было показателем статуса всадника.
Устаревшее выражение. Автор имеет в виду то, что на стенах было много разнообразных украшений и аксессуаров.
Охота, один из способов охоты.
Сакля – каменный дом на Кавказе.
Спасибо (французский).
Господин.
То есть, около 32 километров. Для лошади это очень много. Лошадь может бежать со скоростью 50–60 километров в час, но не долго, в среднем – 20 минут. Средняя же скорость бега – около 30 километров в час.
То же самое, что Денница, Зарница – то есть, утренняя звезда (Венера), предвестница зари.
Передовой отряд.
То есть, отряд шел растянутым походным строем в виду неприятеля. Такой строй удобно атаковать, потому что ему трудно перестроиться в боевой порядок. Поэтому при неожиданной атаке или обстреле расстроить или уничтожить какую-то его часть, в данном случае фланг – край строя – достаточно просто.
Так в России называли несколько певчих птиц, в том числе, свиристеля, кукушку. Видимо, также по аналогии солдаты называли один из сигнальных музыкальных инструментов.
То есть, в рукопашную.
Открытая ровная площадка, незастроенное пространство перед крепостью, широкий проспект. Здесь автор употребляет его в переносном смысле.
То есть, передовые части развернулись и ударили атаковавших фланг колонны сзади.
Немецкая минеральная вода, очень популярная в России в XIX веке.
Разновидность лошадиной рыси.
То есть, Великой французской революции 1789–1799 годов. Швейцарские гвардейцы много веков служили охраной французских королей.
То есть, самодуром. Тит Титыч Брусков, герой пьесы Островского «В чужом пиру похмелье».
Головной убор.
Человек, слуга (татарский).
Национальное грузинское блюдо.
Восточный плов.
Низменное или болотистое место, покрытое кочками.
Город-порт на юго-западе Великобритании, находится на южном побережье графства Корнуолл.
То есть, официанта.
Речь идет об Англо-бурской войне 1880–1881 годов.
Стражники. Здесь названы на испанский манер.
Великая французская театральная актриса первой половины XIX века.
Легендарная римская матрона, прославившаяся красотой и добродетелью.
Эдмунд Кин (1787–1833) – знаменитый английский актер-трагик.
Марс – древнеримский бог войны.
Публично нанесенное оскорбление, посрамление.
Разновидность лотереи, в которой результаты участия в розыгрыше выигрышей определяются сразу после приобретения лотерейного билета.
То есть, сеансы гипноза, ясновидения и т. д. От имени Франца Месмера (1734–1815) – немецкого врача, целителя, прославившегося странными и скандальными методами лечения, но способствовавшего при этом формированию научных представлений о гипнозе и созданию методов гипнотерапии.
Эпизод Русско-турецкой войны 1877–1878 годов.
Персонаж пьесы (театральное амплуа), который не принимает активного участия в развитии действия и призван увещевать или обличать других героев, высказывая длинные нравоучительные суждения с авторских позиций.