Каждое утро Мия шла на берег моря. Туда, где лежала выбеленная морской солью и солнцем коряга. Мия садилась на нее, обхватывала руками колени и смотрела в море. Она думала о земле и о солнце, о больших дождях, что шли в прошлом месяце бесконечной чередою, о китах и о чайках, о море, которое она любила как большого доброго зверя, как верного честного друга. Она молча смотрела в лицо горизонту, и это молчание было похоже на песню. Она видела росчерк утра, и ей казалось, будто море несет ее неслышную песню куда-то, где она никогда не была и не будет, где растут невиданные деревья и живут чудесные звери, где большие города с большими домами, где много долгих дорог, по которым кочуют бродячие артисты… У них живет маленький серый ослик.

Мия хотела увидеть все это своими глазами. Но она никогда не бывала даже в городке, что стоял неподалеку от их маяка. У нее было три старших брата (Марк, Дик и Санди) и три младшие сестры (Лиза, Миса и Тина). Она потерялась где-то между ними. От братьев ей перепадали насмешки и старые избитые башмаки, от сестер – капризы и вечные заботы: умыть, причесать, покормить, отправить гулять, приглядеть, помирить, нарисовать им бумажных кукол, почитать, сделать лошадок из травы и лодочки из сосновой коры… и так без конца. Родители и старшие братья вечно были заняты заработком, и Мия понимала, что так надо. Никак по-другому.

Две радости были у нее: море и старая книга на чердаке.

Море было утренней радостью. Она встречалась с ним в тот час, когда братья уже ушли на баркасах за рыбой, мама – на рынок продавать цветы и овощи с огорода, отец отсыпался после ночного дежурства на маяке, а сестренки еще не проснулись. Утро – лучшее время!

Книга была радостью вечерней. Их дом одной стеной примыкал к могучему телу маяка, и когда отец в тяжелых башмаках поднимался по винтовой лестнице внутри него, дом гудел в такт его шагам. И в эти минуты, когда все дела уже переделаны, Мия неслышно забиралась на чердак.

Здесь, на чердаке, она садилась в уголок, зажигала толстую-претолстую свечу, которую стащила однажды у Буна в лавке, и открывала сундук. Это был маленький старый сундук на железной защелке, Мия нашла его на чердаке случайно, прошлой весной. И чего в нем только не было! Две огромные ракушки (таких на их берегу не встретишь), маленький звонкий колокольчик, коробка с почти закончившимися акварельными красками и две кисточки, стеклянный голубой шарик, плюшевая собака с оторванным ухом, толстый красный карандаш, трубка, почерневшая от табака… Но самое главное – книга. Старая, разбухшая от частого чтения, с выцветшими картинками и – на другом языке. На языке, которого Мия не знала.

Она спрашивала о книге у взрослых. Но все пожимали плечами. Только отец сказал:

– Это сундук твоего деда, он был путешественником, по всему свету колесил. И книга тоже его. Правда, я сомневаюсь, что он мог ее читать. Вряд ли он знал какой-то язык, он и на родном-то говорил редко. Лучше бы ты не трогала ее, дочка…

Мия бережно завернула книгу в старую пеленку Тины и положила обратно в сундук. И каждый вечер у нее было свидание. Она перелистывала потертые страницы, всматривалась в незнакомые слова, в буквы, которых не понимала, она разглядывала картинки. Книга была волшебной, Мия знала наверняка, просто не могла разгадать ее секрет. Картинок в книжке было немного, но Мия любила их все. И ту, на которой был морской берег, так похожий на берег, где стоит их маяк. И ту, на которой среди леса торчала серая скала, а на ее вершине сидела собака или кошка, а может, и вовсе какой-то невиданный зверь. И страшную картинку с драконом, изрыгающим пламя, и с прекрасной танцовщицей, и со шпилями башен старинных городов… И совсем уж странную, тревожную, где на площади в день большого праздника, среди флагов и шаров, в нарядной толпе испуганно жались друг к другу грязные, оборванные дети…

Но больше всего Мии нравилась такая картинка: по дороге ехала крытая повозка, на ней были нарисованы клоунские рожицы. Кто правил лошадьми, видно не было, но сзади, откинув полог, сидели мальчик с девочкой. Девочка держала в руках веревку, которой был привязан ослик, бегущий за повозкой. У мальчика на плече сидела странная сине-золотая птица. Мия никогда таких не видела. Но чему удивляться? Она ведь и повозок никогда не видела, и осликов, и букв-закорючек. Только в этой книге. Толстая белая свеча оплывала в плошке, Мия не сводила глаз с картинки, и в дрожащем свете свечи казалось, будто повозка движется, едет по дороге, оставляя клубы пыли, в которых трусит ослик. Наверное, поэтому он такой грустный: бедный, наглотался пыли…

– Мия! Спускайся, дорогая, завтра рано вставать, поедем на ярмарку. Тебе нужны башмаки, придется купить…

На ярмарку! Башмаки! Новые! Купленные, а не доставшиеся от братьев! И то правда: братья выросли, и все их башмаки теперь такие огромные, что кажется, будто она может поместиться в каждом целиком. Мия закрыла книгу. Она поедет на ярмарку! На настоящую ярмарку, в город! Санди иногда рассказывал, как здорово там! Торговые ряды тянутся через всю площадь, и чего там только не продают: мясо и сыры, фрукты, сладости, ткани и украшения, обувь, птиц в клетках, плетеные корзинки, сети, лодки… Всюду народ, гомон, толчея – и правда здорово! На площади устанавливают качели, карусель, приезжает цирк – там чудесные кудрявые собачки, огромная змея, попугаи, пони…

Мия вскочила на ноги, готовая бежать к маме, и книга выскользнула у нее из рук. И открылась как раз на той самой, любимой Мииной картинке. Ехал по пыльной дороге балаганчик, вез мальчика с птицей на плече и девочку, а за повозкой семенил ослик. Вот бы они приехали в их город! Завтра! И тогда она увидит все это наяву! Вдруг в маяке у отца что-то тяжелое грохнулось на пол, дом вздрогнул всеми стенами, и в тот же миг случилось небывалое. Мия даже не поняла, как это произошло. Но только птица на картинке зашевелилась, расправила крылья, вытянула шею и вспорхнула с плеча мальчика. Она покружила над повозкой, над осликом, над пыльной дорогой и… вылетела из страницы. Прямо к Мии на чердак.

Мия взвизгнула и отскочила. А птица уселась на балку под крышей, скосила на Мию темный круглый глаз.

– Кроококоуул… – проговорила птица.

– Ты кто? – шепотом спросила Мия.

Она бы, пожалуй, не удивилась, если бы птица ответила ей человеческим голосом. Но птица не ответила. Повертела головой, мигнула и, расправив большие переливчато-синие крылья, вылетела в чердачное окно.

Наутро Мия, конечно, решила, что ей все приснилось. Она даже рассказала маме свой странный сон, пока та заплетала ей тугие косички. Но когда они вместе с родителями и Марком вышли из дома, чтобы отправиться на ярмарку, первое, что увидела Мия, была ярко-синяя птица с переливчатыми крыльями. Она сидела на заборе у их дома, смотрела на Мию, будто удивлялась, что та есть на самом деле. Будто птица тоже подумала, что Мия ей приснилась.

– Ого какая! – воскликнул Марк. – Наверное, из цирка улетела! Вот бы поймать, кучу денег бы заработали!

Когда они проходили мимо, птица поднялась в небо и полетела к городу, и Мии показалось, что она указывает им дорогу.

На ярмарке все было так, как Мия представляла: и торговые ряды, где горланили зазывалы, и качели-карусели, и цветочницы в пышных юбках, с тяжелыми корзинами… Она потеряла из виду синюю птицу, а скоро и вовсе забыла о ней, так много вокруг было интересного! Мии купили башмаки из мягкой коричневой кожи – в таких хотелось бегать и прыгать, – а еще отрез клетчатой ткани на сарафан и яркий янтарный леденец на палочке. Это был самый счастливый день! Она крутила головой, боясь пропустить что-нибудь, а мама переживала, что Мия потеряется в такой толпе.

– Я уже взрослая! – рассердилась Мия. – Я хочу все посмотреть!

А про себя добавила: «Я этого всю жизнь ждала! И теперь опять целую вечность ждать, чтобы еще раз сюда попасть! Эти башмаки не скоро износятся, а папа говорит, что нога у меня, может, больше и не вырастет».

– Хорошо, – сдалась мама, отпуская ее руку. – Нам надо в лодочный ряд, потом в мясной и в мэрию. Где ты будешь нас ждать?

– Я посмотрю на карусель и схожу еще в книжную лавку, мне Санди про нее рассказывал, и еще я лодки посмотрю, я бабушке обещала, и…

– И потом придешь вот сюда, к этой кондитерской, ее отовсюду видно, и будешь нас ждать! Слышишь, Мия? Обещай!

– Обещаю!

– Ни с кем никуда не ходи! Кто бы что тебе ни говорил!

– Мааам! Я же не Тина! Я же взрослая!

– Но ты здесь первый раз и…

– Оставь ее, – вмешался папа. – Надо же и ей привыкать к самостоятельности. Пойдем, Эрли. Долго не гуляй, Мия.

И Мия получила свободу. Она побродила по круглой площади, от радости ничего почти не видя, ни во что не вникая. Она вбирала в себя гомон толпы, разговоры людей, запахи, случайные прикосновения… Один раз ее чуть не сбила с ног какая-то девчонка. На ней было странное коричневое платье чуть ниже колен – наверное, она где-то зацепилась им и оторвала подол, невозможно же ходить в таком коротком просто так! И у нее были стриженые волосы, всклокоченные, спутанные, будто она ни разу в жизни не брала гребень. А взгляд! Совершенно дикий был взгляд. Но глаза красивые – сине-зеленые, как море. Дикарка сильно толкнула Мию и сама шарахнулась в сторону, но Мия только улыбнулась, так все происходящее было не похоже на ее обычную жизнь. И странная девочка с глазами цвета моря криво улыбнулась в ответ, прежде чем исчезнуть в толпе. Это маленькое происшествие будто вывело Мию из транса. Она осмотрелась, выбирая, куда сначала пойти. Ей хотелось и в книжный ряд, и в игрушечный, и в кондитерскую, около которой ее оставили. Она уже решила, что да, пожалуй, она начнет с книжек, но вот тут-то и случилось самое главное.

Сначала она услышала:

– Кроококоуул…

Потом синяя птица спланировала с высоты и уселась рядом с нею на скамейку, и тут же прямо с дерева спустился мальчишка в странном обтягивающем костюме, ярко-красном, блестящем. У него были гладкие черные волосы, стянутые на затылке в хвост, и большие темные глаза. Он внимательно посмотрел на Мию, а потом сказал:

– Так вот она какая, да, Сильвер?

– Я не Сильвер, – пробормотала Мия и поспешно вытащила леденец изо рта.

Мальчик расхохотался, запрокинув голову:

– Конечно, ты не Сильвер! Сильвер – это птица. Мы с ней тебя искали.

– Зачем? – испугалась Мия. Она, конечно, стащила свечу у лавочника Буна, но об этом никто-никто не знает, и было это три месяца назад, и вообще, ей очень она нужна, а родители бы ни за что не купили!

Мальчишка вдруг стал очень серьезным, наклонился к Мии (и она ощутила еле слышный запах кофе и корицы) и сказал тихо:

– Надо.

Мальчик долго вел ее узкими улочками и переулками, у Мии даже голова закружилась. Она сама не понимала, почему слушается этого… Рича. Так он назвался. Какое странное имя!

– Мы издалека приехали, – сказал вдруг Рич, будто прочитав ее мысли, – из другой страны. Мы всегда путешествуем, не сидим на месте.

– А кто вы?

– Бродячие артисты. «Театр дядюшки Арса»! – крикнул мальчишка, будто зазывая зрителей, так что на них даже заоглядывались, и пояснил: – Дядюшка Арс – мой отец. Он хозяин театра. А твой кто?

– Смотритель маяка.

Рич резко затормозил, сшиб какого-то дядьку. Тот дал ему подзатыльник, но Рич только ойкнул и потер голову. Во все глаза он смотрел на Мию.

– Значит, это действительно ты…

А синий Сильвер, сидевший у него на плече, будто бы покачал головой: мол, я же тебе говорил, а ты не верил.

Они дошли до окраины города. Там, на выжженном солнцем поле, стояли две кибитки. И одна из них была точь-в-точь как на картинке в дедовой книге.

– Отец! – крикнул Рич на все поле. – Отец, я привел ее!

Вообще-то Мия не была трусихой. Трудно чего-то бояться, когда у тебя три старших брата. Но сейчас ей стало не по себе. «Привел ее»? Зачем она агибам, бродячим артистам? Мия, конечно, слышала, что агибы воруют детей, но ведь это глупые выдумки, да?

Сказки про агибов самые страшные. Потому что агибы – это не драконы и не уродливые ведьмы, которые то ли есть, то ли нет, агибы ходят среди обычных людей и не сильно от них отличаются. Они странствуют по всему Объединенному королевству, заезжают в города, устраивают представления, и часто народ смеется над их шутками и замирает, глядя на акробатов. И кто-то бросает мелкие монетки в специальный ящичек, приколоченный к сцене… Но все знают, что агибы живут сами по себе, им никакой закон не писан; у них есть тысячи способов уйти от стражников, если те захотят их арестовать. А еще агибы воруют маленьких и красивых детей. Чтобы тоже сделать агибами. Для этого подходят только очень маленькие дети. Им вводят в кровь специальный раствор, чтобы их кости стали мягкими, тогда они смогут делать разные трюки на радость зрителям. Такие дети растут только до определенного возраста, лет до десяти или двенадцати, и остаются маленькими до глубокой старости. Смотришь на такого: вроде мальчишка как мальчишка, а на самом деле ему сто лет и он агиб. В это не очень-то верилось. Даже взрослые, если слышали такое, смеялись или фыркали, но все же запрещали детям подходить к агибам близко и в одиночку.

Мия покосилась на Рича. Он почувствовал ее взгляд и улыбнулся, погладил птицу по голове. Ерунда, никого они не крадут, к тому же она для этого уже слишком взрослая, из нее агиба уже не сделать… И что в ней такого особенного?

Из-под повозки вылез высокий худой мужчина. Он неспешно вытирал руки о тряпку, разглядывая Мию, и был самым обычным, похожим на любого жителя Хотталара: русые волосы, усы, спокойные серые глаза, уверенные движения. Только одет непривычно – в алую рубаху с широким воротником, черные блестящие штаны и жилетку на шнуровке. На поясе у него был повязан пестрый платок.

– Значит, это она? Ты уверен, Рич? Мы ведь не можем ошибиться.

– Сильвер привел ее.

– Семь прях! – воскликнул отец Рича. – А я уже и не надеялся, что она существует.

Он так пристально разглядывал Мию с головы до ног, что она с облегчением подумала: хорошо, что ей разрешили сразу же надеть новые башмаки. Потом он протянул ей узкую ладонь.

– Я – Арс.

– Мия.

– Подходящее имя для дочери смотрителя маяка, а, Рич?

Рич улыбнулся и вдруг прошелся колесом, а потом сел на шпагат, выпрыгнул из него и сделал сальто назад.

– Ну-ну, хватит паясничать, – проворчал Арс.

– Что? Я разминаюсь перед представлением. – И Рич так весело стрельнул глазами, что Мия невольно улыбнулась.

– Давай лучше расскажем все девочке, а то сбежит принцесса, глазом моргнуть не успеешь. А ты найди Крошку Си.

– Ой, нет, я полдня за ней гоняюсь! Уж лучше я расскажу! Пойдем, Мия.

Так Мия оказалась у повозки из своей книги. Она увидела и разрисованные веселыми рожицами борта, и грустного ослика. Но внутрь они не успели залезть, потому что Арс крикнул:

– Знаете, пойдемте вместе ее поищем.

– Боишься, что я не так все сделаю? – скривился Рич.

– Нет, просто Крошка Си тоже должна ее увидеть. До того, как мы всё расскажем.

У Крошки Си был дар разговаривать с людьми. Она не боялась ни учителей, ни полицейских, ни чиновников, ни министров. Она бы даже короля, наверное, не испугалась. Потому что твердо знала: все люди на земле… просто люди. Даже самые важные. Поэтому это было ее дело – ходить по кондитерским, разговаривать, расспрашивать, искать след. Крошка Си сама себя называла Следопытом. А что? Имела полное право!

Кто нашел в конфетном ряду на Ежегодном фестивале сладостей в Адегау морского конька, процарапанного на стойке с имбирными пряниками? Она, Крошка Си! А он был первой зацепкой все-таки… И картинку с повозкой, в которую впряжены три морских конька, в кондитерской на Пала-пьяретто – тоже она. Да что там! И золотого конька на короне королевы сладостей в Кошачьей Лапке, и зеленого, нарисованного мелками на входной двери в «Сладкоежку», и алого в темном углу булочной Катины – всё она, она! Иногда Си казалось, что «их» морские коньки даже выглядят по-особенному, имеют другой, отличный от прочих, запах и сияние.

Что ни говори, а кондитерских, булочных, кофеен, кафе-мороженых Крошка Си повидала немало. Но кондитерская госпожи Кортни была необычной. Даже для нее.

– Какие у вас интересные обои!

– Шоколад.

– Шоколад?

– Конечно, ты что, первый раз в жизни видишь стены из шоколада?

Крошка Си провела пальцем по стене рядом с посудным шкафом, а потом сунула палец в рот.

– С мятой?

– Эта с мятой. А противоположная – с корицей. Там – дробленый орех. Ты какой больше любишь?

– С красным перцем, – насмешливо сказала Крошка Си.

– С перцем – на потолке. Стремянку дать?

– Давайте.

Крошка Си забралась на стремянку и взяла протянутые ей блюдечко и ложку.

– Терпеть не могу, когда девочки суют пальцы в рот, – проворчала госпожа Кортни.

Крошка Си соскребла ложкой длинную стружку с потолка, и вот тут-то ей и открылся морской конек. Да, это для них.

– А как ваша кондитерская не тает на солнце? – спросила она.

Госпожа Кортни фыркнула:

– Могу я иметь хоть один секрет? Я же не спрашиваю тебя, почему ты ходишь в одежде агиба и от тебя несет собаками, будто ты спишь с ними в одной конуре. Или почему ты так уставилась на морского конька.

– Просто люблю морских коньков, – пробормотала Крошка Си. – А что, правда, несет псиной?

– Да нет, – усмехнулась госпожа Кортни. – Просто я видела, как две огромные собаки тебя провожали.

– Ага, они меня любят.

Си спустилась, села на нижнюю ступеньку стремянки и съела весь шоколад, который наскребла в блюдце с потолка.

– Вкусно.

– Еще бы! Все самое ценное всегда хранится у нас над головой. – И палец госпожи Кортни указал прямо на морского конька. Эти слова Крошка Си тоже запомнила.

Потом Крошка Си забралась на крышу кондитерской. Отсюда был виден весь город: и ближние дома, и дальние, много-много крыш, все разноцветные, с флюгерами. За домами – рыжая на солнце степь, по которой они ехали так долго! А с другой стороны – море. Город был зажат степью и морем, взят в ладони – сухую, горячую и прохладную, влажную. Крошка Си хотела бы жить в таком городе.

Она разбежалась и прыгнула. Прямо на ветку дерева, что росло около кондитерской. Она сделала на ней «солнышко», а потом стойку на руках и только тогда посмотрела вниз. Внизу стоял Арс.

– Нагулялась? Прыгай.

Жаль, она так хотела забежать в кондитерскую еще раз! Что-то померещилось ей в этой госпоже Кортни, хотелось поближе рассмотреть ее, повнимательнее. Крошка Си послушно отпустила ветку и упала на руки Арсу.

– Ты допрыгаешься у меня, – проворчал он, но Крошка Си видела – он прячет улыбку.

Арс взял Крошку Си за руку, и они пошли по улицам, избегая самых шумных и многолюдных. И со стороны казалось: идут отец и дочь, ну да, агибы, и даже не снимают своих клоунских нарядов в приличном городе, но вот разговор у них был странный… Хотя агибы, они агибы и есть, они состоят из странностей, и кто же будет с этим разбираться? При встрече с ними добрые люди свернут с дороги, помянув заступника Хотту, избавителя от бед.

Арс внимательно посмотрел на Крошку Си:

– Нашла?

– О да! Таких кондитерских, как тут, я еще не встречала.

– Ну и?

– Да, – кивнула Крошка Си. – Морской конек на потолке шикарной кондитерской. Я бы даже сказала, лучшей во всех мирах!

– Хорошо. У меня для тебя тоже новость: Сильвер вырвался из книги. Мы нашли дочь смотрителя маяка.

– Ну, не знаю… странно все это…

– Я понимаю, вам трудно поверить, я бы и сам не поверил. Но ваша дочь и ее книга…

– Чертова книга! Так я и знал, что из-за нее будут неприятности! – выкрикнул в сердцах маячник.

– Ты знал? – Мия во все глаза смотрела на отца. – Ты знал про нее и не сказал мне!

– Говорил: не трогай ты ее, не открывай… но ты же упрямая! Все по-своему, все лучше всех знаешь…

Мама прижала Миину голову к своей груди, будто желая защитить от несправедливых обвинений. У мамы было много детей, и иногда Мии казалось, что мамина любовь поделена на семь частей и от этого каждому достается по чуть-чуть. Но сейчас, в эту минуту, вся мамина любовь была только для Мии. Может быть, в первый и последний раз.

– И что же вы хотите? – ворчливо спросил отец.

– Чтобы ваша дочь поехала с нами. Всего на неделю. И чтобы книгу взяла, конечно.

– Не слишком ли много вы просите? Учитывая, что я вижу вас первый раз в жизни?

– Я знаю. Моя просьба… странная, и вам страшно отпускать дочь. Но я мог бы предложить ей заработок. Она бы работала с нами, я готов платить ей двойное жалованье. Тогда вы сможете купить ей новое платье к школе или…

– Вы что, думаете, я продам свою дочь? – взревел отец.

Мия спрятала лицо у мамы под мышкой. Она знала, что ее никогда не отпустят. Никогда-никогда-никогда. Всю жизнь она будет нянчить младших и терпеть старших. Мыть, стирать, убирать и шить. Никакой кибитки, никаких дорог и никакого ослика.

– Почему продать? Нанимаются же ваши старшие сыновья к рыбакам, и вы не считаете этой продажей, – резонно заметил Арс.

– Сравнили! – фыркнул отец. – Они взрослые парни, сумеют постоять за себя!

– Вы думаете, мы будем обижать вашу дочь? – фыркнул в свою очередь Арс. Даже мысль эта показалась ему смешной. Мии, после дня, проведенного в бродячем театре, тоже.

– Не пойму я все-таки, зачем она вам, – вставил Марк.

Все три брата сидели здесь же, за столом. Мия тоскливо подумала, что одному Арсу с ними не справиться ни за что, не убедить, не уговорить. А у Мии нет права голоса. Надо было брать Крошку Си. Она хоть кого уговорит.

– Мия, возможно, единственный человек, который может нам помочь.

– Помочь в чем?

– Я не знаю, – вздохнул Арс. – Не знаю, как объяснить. Это сложно и запутанно.

– Хорошенькое дело! Куда же вы везете нашу сестру?

– Мы просто поедем по дороге. Ведь она ничего не видела, кроме этого берега и вашего городка…

– Чем же плох наш город?! – тут же взвился Дик.

– Город прекрасный. Но иногда, чтобы понять это, нужно увидеть весь мир. Не бойтесь, мы не повезем ее вокруг света. Недолгое путешествие, всего неделю… Сколько лет вашей дочери?

– Тринадцать.

– Тринадцать… В этом возрасте многие девочки уже нанимаются в работницы…

– Распоряжайтесь в своем доме, господин агиб! – закричал отец и стукнул кулаком по столу.

Арс промолчал. Какое-то время все сидели молча. Братья переглядывались друг с другом, мама все так же обнимала Мию. Отец смотрел на свой сжатый кулак, лежащий на столе. Похоже, ему было неловко за свою вспышку гнева. Марк первым нарушил молчание:

– Я все-таки не пойму, зачем вам Мия? Почему вы не можете ничего толком сказать?

– Ты просто поздно пришел, Марк, – шепнула ему мама, которая, вопреки всему, чувствовала, что с Мией придется расстаться.

Но ничего такого важного Марк не пропустил. Арс пришел сразу после ужина. Вежливо поздоровался и попросил уделить ему немного времени. Он подробно рассказал о своем театре, о том, как они ездят из города в город, дают представления и этим зарабатывают себе на хлеб. Что театр у них хороший, только бедный. Костюмы они шьют сами, сами делают реквизит для спектаклей. В угоду зрителям Арс переделал все пьесы, теперь они больше похожи на цирковые представления – герой Рича ходит по канату, Лу и Лота показывают фокусы, сам Арс наряжается в клоунский костюм, а Крошка Си выступает с дрессированными собаками. Они не сидят на месте: в поисках зрителей им все время приходится переезжать.

– Агибы, – кивнул отец, даже не пытаясь скрыть свое пренебрежение.

– С вашего позволения, можно и так сказать. Я знаю, здесь не очень нас жалуют, рассказывают страшные истории, но, поверьте, я в жизни не украл ни одного ребенка и не съел ни одной кошки. Клянусь.

Тогда отец пересилил себя и спросил, что же ему, агибу Арсу, нужно от него, маячника Дика, и его семьи.

– Я бы хотел нанять вашу дочь Мию проводником.

Отец смеялся долго и обидно. Мия молчала, а мама сразу притянула ее к себе, погладила по голове.

– Вы, верно, не в своем уме! – сказал отец. – Моя дочь Мия вчера первый раз была в ближайшем городе, какой из нее проводник?

– Такой, который нужен нам, – терпеливо объяснял Арс, и Мия поражалась, что он говорит правду, то есть говорит то же самое, что говорил ей. А ведь мог соврать что-нибудь, придумать более достоверную историю! – У вас есть книга, которую может прочитать только Мия. А эта книга и есть наш проводник. Но без Мии она не работает. Такие книги создавали много лет назад в городе Риле. Книги, которые открываются только одному человеку, тому, который по-настоящему проникся ими, знает их и…

– Куда же вас надо проводить, господин агиб? – перебил отец.

– В закрытый город Рионелу.

– Рионела? Это же город из старых сказок!

– Почему же? Это вполне реальный, хоть и далекий город.

– Далекий? – встрепенулась мама.

– Да. Но Мии не нужно вести нас до конца. Главное, вывести на правильную дорогу. А я надеюсь, это произойдет быстро.

– И можно узнать как?

– Рионела – закрытый город, его нет на обычных картах, и попасть туда можно только с помощью вашей книги, прочитать которую может только Мия. Вот так все запутано. – Арс развел руками, будто извиняясь. – Так уж получилось. Наверное, Мия часто листала эту книгу, рассматривала картинки, разговаривала с ней… может, ей было немного одиноко и…

– И что же вам надо в закрытом городе? – опять перебил его отец. – Ведь если его закрыли, на то были причины, вы об этом не думали? Может, там у них чума?

Арс фыркнул, будто услышал величайшую глупость.

И вот сейчас Арс опять повторял все это для Марка, который пришел позже всех.

– Потому что только Мия может прочитать ту книгу, которая хранится у вас на чердаке.

И Мия опять промолчала. Какой смысл? Она уже сто пятьдесят раз сказала Арсу, Ричу и Си, что читать на языке, на котором написана книга, не может. Но они ей, кажется, не очень верили. Как родители и братья не верили сейчас Арсу.

– Принеси книгу, Мия.

Она вынырнула из-под материнской руки и взглянула на отца. Уж не показалось ли ей?

– Принеси книгу.

Ну вот и все. Сейчас Арс увидит, что она не может ничего. Вздохнет, извинится и уйдет. И завтра они все уедут. В другие города.

Как высоко чердак! Как много ступеней ведет туда! Раньше Мии хватало минуты, чтобы взлететь по ним, но теперь… целый день она мечтала, что сможет вырваться из дома ненадолго, надолго она бы и не хотела, наверное, все-таки это дом… Она мечтала и верила, даже когда отец фыркал, а мама тайком вытирала слезы, даже когда Марк задавал свои вопросы… Но теперь все, какие могут быть надежды? Она не знает языка, на котором написана книга.

– Читай, – сказал отец.

Мия уставилась на страницу. Молча. Отец усмехнулся.

– Говорить больше не о чем.

Арс внимательно смотрел на Мию. Потом сказал:

– Возможно, все не так просто, но я чувствую, что это она.

– Знаете что, господин клоун? – взъярился отец. – Мне нет дела до ваших чувств! Убирайтесь!

Арс тяжело поднялся. Он задумчиво смотрел на Мию. Он будто знал какой-то секрет, но не хотел говорить при всех. Взяв шляпу, он пошел к двери. Отец по привычке сказал:

– Проводи гостя, Мия.

Провожать гостей тоже было ее обязанностью. Мама встревоженно смотрела им вслед. Уже на пороге Арс положил руку Мии на плечо и сказал тихо:

– Если не получилось с первого раза, это еще не значит, что не получится никогда. Мы уезжаем завтра на рассвете.

И ушел. Так и не сказав секрета. Мия вернулась к столу. Она все еще не смела поднять глаза на родных. Они ведь все, все решили, что она хочет уйти от них! Бросить! Будто она их не любит! Променяла семью на кучку бродячих артистов!

«А ведь так и есть, – поняла Мия. – Я ведь и правда готова была их бросить».

– Иди спать, дочка. Завтра трудный день.

«Ничего не трудный. Такой же, как и всегда», – подумала Мия.

Книга осталась лежать на столе.

Уже в постели ей вдруг пришло в голову, что отец сгоряча, пожалуй, может и сжечь книгу. Мия тут же вскочила и выскользнула из комнаты. Все что угодно, только не книга! Она будет работать день и ночь, она и думать забудет о далеких городах, но если они сожгут книгу, что останется у нее, кроме утреннего моря?

– Сожги ее, отец! – кипятился на кухне Марк. – Ты же сам говорил, что все из-за нее!

– Нет, сынок, – горько вздохнул отец. – Ну при чем тут книга? Просто у твоей сестры ветер в пятках. Особый такой ветер… ветер странствий. Я-то все думал, кому из вас это достанется. А досталось Мии. Она вся в моего отца. А единственная просьба, которую я слышал от своего отца, была беречь эту книгу. Правда, открывать он ее не разрешал. И я слушался его всю жизнь. И прятал книгу на чердаке. Кто ж знал, что моя собственная дочь… Нет, сынок, жечь мы ее не будем. Твой дед был сумасброд, но все-таки надо уважать его волю. Я запру ее у себя. Мать! Давай-ка ты поменьше поручений Мии. Сдается мне, наша девочка просто устала. Идите спите. Завтра в море.

Мия спряталась за занавеской, пока все расходились. Отец еще сидел у стола, постукивал пальцами по твердой обложке книги. Во дворе завыла собака. Сердце Мии стучало так сильно, что, казалось, могло разбудить сестренок, спящих этажом выше. Все, что она хотела сейчас, – это забрать книгу и спрятать подальше, чтобы больше никто не мог отобрать ее. Она так привыкла ко всем, кто жил под ее обложкой, на ее страницах! И девочка с мальчиком в кибитке, и котенок, лежащий на чьих-то коленях, и бородач в нелепой шляпе, и милый старичок, перебирающий письма… Все они были будто ее добрые друзья. Как сказал Арс отцу? «Только Мия может прочитать то послание, которое спрятано в книге. Послание, которое укажет нам путь в Рионелу». Как и отец, Мия не верила ни одному слову агиба. Но ей очень хотелось уехать с ними. Куда-нибудь! Она вернется потом, обязательно вернется! Всего недельку! Ну что может случиться за неделю? Тина расквасит нос Мисе? Ну и поделом, Миса ужасно вредная!

– Паршивый пес! Чтоб тебя!

Отец пошел к двери, сейчас он выйдет во двор успокаивать Пирата, который уже разбудил своим воем соседских собак. Этих пяти минут Мии хватит. А потом? Отец, конечно, догадается! Ну и пусть! Она уговорит его, она будет плакать и упадет на колени, как делает Миса, когда ей что-нибудь надо. Отец этого терпеть не может, он на все согласится, лишь бы прекратить этот концерт. Мия выскочила из-за занавески, схватила книгу и бросилась в свою комнату. Куда спрятать? Под подушку – в два счета найдет! Под подушку Тины? Она маленькая, ее будить не будут! Только Мия успела спрятать книгу и прыгнуть в постель, как скрипнула последняя ступенька перед их дверью, и отец тихо зашел в комнату. Он подошел к ее кровати, навис над ней и долго смотрел, смотрел. Но Мия умела притворяться спящей. Она лежала на животе, отвернув лицо к стене, и дышала ровно-ровно. Отец запустил руку ей под подушку, потом под матрас. Он открыл ее ящик и долго рылся там. Потом потряс ее за плечо.

– Мия! Проснись, чертовка, я знаю, что ты не спишь!

Мия вздрогнула, будто только что проснулась.

– Где книга?

– Папа?

– Где книга?

– Ты забрал ее…

– Не ври!

– Я спала. Я не вру. Ты все время думаешь про меня только плохое!

Она знала, что он отступит. Он всегда отступал, стоило намекнуть, что он не любит детей. Мии казалось, что это оттого, что на самом деле не любит.

– Ладно, утром поговорим. Смотри у меня!

Утром! Ну, что ты будешь делать утром, Мия? Когда мама придет будить тебя? Ты встанешь и будешь делать все, что делаешь каждый день, изо дня в день… И так до конца своих дней!

«Мы уезжаем завтра на рассвете…»

Мия спустила ноги с кровати.

«И я. Я тоже уезжаю на рассвете», – поняла она.

Когда растишь трех младших сестер, умеешь многое делать бесшумно. Мия сняла наволочку с подушки, положила туда юбку, кофту и платок. Старые башмаки – хоть и разваливаются, а в дороге пригодятся запасные. Книгу она завернула в Лизину косынку и тоже положила в наволочку. Лиза добрая, она ее простит. Теперь потихоньку – вниз. Мия знала все особенно скрипучие ступеньки и половицы в доме, она их старательно перешагивала. Открыв дверь, Мия увидела, что синий Сильвер ждет ее на ветке старой груши, и почувствовала, как в пятки ей ударил тот самый ветер странствий, про который с такой горечью говорил отец.

Можно было уйти из дома, не сказав ни слова родителям, но нельзя уйти из города, не попрощавшись с одним человеком. Мия обогнула маяк, пробежала по тропинке, собрав на юбку мелкие колючки с высокой травы, на холм, с холма, и вот – спуск к воде, второй дом слева от скобяной лавки.

– Кого это несет в такое время, черт меня побери!

Бабушка не держала собак. Бабушке Гаррэт не нужны были собаки и другие сторожа. Ни один человек в городе и его окрестностях не рискнет забраться в ее дом.

– Ну, и чего ж тебе не спится, дурная башка?

Бабушка Гаррэт делала лодки. И разговаривала она вот так: как лодочники и рыбаки. У бабушки короткая, открывающая шею стрижка и челка до бровей – как у маленькой девочки. А сама высокая, худая, с мускулистыми, мозолистыми руками. Если бы не грудь и не льняная полосатая юбка, которую она вынужденно надевала, чтобы не шокировать всех своим рабочим комбинезоном, когда везла свои лодки продавать на ярмарку, ее принимали бы за мужчину. Даже рукава рубашки она закатывает по-мужски, до локтя. В ее доме всегда пахло деревом, краской, горячей смолой. В ее доме царил кавардак и вместе с тем все предметы лежали на своих местах. Лодки бабушка строила прямо в большой комнате, там, где у всех нормальных людей обычно располагается гостиная. Поэтому, когда у Мии выдавалась свободная минутка и она прибегала к бабушке выпить чаю, они садились прямо на горы стружки. Камином в гостиной бабушка пользовалась только зимой, потому что зимой она не делала лодок, а только читала, вязала длинные полосатые шарфы и рисовала.

– Может, будешь делать лодки в сарае? – спрашивал ее сын, Миин отец. – Как все нормальные люди?

– Может, яйцо не будет учить курицу, как цыплят высиживать? – отвечала бабушка Гаррэт и невесело усмехалась.

Она вообще была невеселой. Но Мии было с ней хорошо и спокойно. И, пожалуй, только ее осуждения она по-настоящему боялась.

Тук-тук-тук-тук. Мия представляла, как бабушка распахивает глаза, будто и не спала вовсе. Как смотрит в темноту, в светлеющее пятно лодки посреди гостиной. Теперь надо постучать еще раз, чтобы она убедилась, что ей не послышалось. Она встанет, не снимая ночной рубашки, влезет в рабочий комбинезон. Бабушка, не признающая халатов. Она пойдет босыми ногами по свежей стружке, и та будет чуть поскрипывать под ее ногами.

– Ну?

– Я уезжаю на рассвете, – выпалила Мия, прижимая к груди свой узелок.

– Это я вижу.

Пожалуй, это была плохая идея. Сейчас бабушка схватит ее за руку и потащит домой.

– Все взяла?

– Что?

– В дорогу все взяла?

Они так и стояли на пороге. Мия кивнула побыстрее. Какая разница? Она взяла то, что смогла.

– И веревку?

– Зачем мне веревка?

Бабушка покачала седой головой и пошла к верстаку. Там она долго копалась среди своих вещичек, гремела жестяными коробками и бормотала:

– Мой муж, да съедят его гаргульи, всегда брал с собой веревку в дорогу. Говорил, что нет вещи нужнее. Ну да он тот еще врун. Обещал любить меня всю жизнь, а сам бросил с твоим маленьким отцом на руках. Ну и черт с ним! Я уж думала, ты никогда не решишься отправиться в путь. Вот. Моток крепкой веревки, нож и коробка печенья.

На узкой и длинной коробке для печенья были нарисованы ракушки и хоровод морских коньков.

Она подмигнула Мии.

– Не знаю, как мужчины, а я-то ни шагу не сделаю за порог без печенья.

– Ты не сердишься на меня?

– За что, птичка? За то, что ты такой уродилась? Глупо сердиться на того, кто всего лишь хочет сбежать из дома и посмотреть мир. Ступай с богом, моя девочка. И ничего не бойся. Бабушка примет тебя, даже если ты вернешься ни с чем, хромая, босая и одноглазая.

Мия робко улыбнулась и обняла бабушку. Обычно ее смешили бабушкины странные шутки, но сейчас было не до смеха.

– Погоди-ка, – сказала бабушка, вышла из дома и пошла к морю.

Мия видела, как она ходит по берегу, наклоняется, будто что-то ищет, отбрасывает ненужное и снова ищет. Наконец она вернулась.

– Бери. И ничего не спрашивай, просто не потеряй в дороге.

Бабушка вложила ей в руку осколок раковины рапаны. Весь берег был усыпан такими. Чайки подхватывали целые ракушки, поднимались в небо и бросали их с высоты на камни. Ракушки разбивались, и умные птицы могли спокойно съесть моллюска. Осколок, что бабушка вложила Мии в руку, был как вытянутое колечко. Он мягко светился оранжевым по внутренней части кольца, а по внешней разбегались полосами коричневые точки.

– Места он почти не займет в твоем узелке, да и весит немного.

Мия кивнула. Странный все-таки подарок на память. Может, они видятся последний раз в жизни, а бабушка дарит ей всего-то расколотую ракушку с пляжа, одну из тысячи точно таких же. Бабушка обняла ее.

– Все лодки стремятся в море. Такой уж у лодок удел.

– Я ведь не лодка.

– Какая, к черту, разница? Придет время, и единственное, чего тебе будет хотеться, – это посидеть у камина с чашкой крепкого чая в руках, кутаясь в теплый плед. Но пока это время не настало, я буду строить тебе лодку, птичка. Клянусь, это будет лучшая лодка на свете! Ступай.

Бабушка почти вытолкнула Мию на тропинку.

У повозок Мию встретили собаки: Буль, Тулуп и Пенка. И Крошка Си. Она сидела на заборе, огораживающем заброшенное поле, на котором стояли повозки агибов, и улыбалась Мии.

– Я знала, что ты удерешь. – Крошка Си протянула Мии разноцветный леденец. Мия таких никогда не видела. – Рич расплакался, как девчонка, когда отец вернулся от вас ни с чем. Но я знала, что ты удерешь. Я бы удрала.

– Я ведь не ты, – улыбнулась Мия.

Она не лодка, она не Крошка Си. Но, может быть, в ней есть что-то от той и от другой.

В повозку било солнце, солнце со всех сторон. Мия думала, что внутри будет прохладно, но уже к полудню ткань повозки нагрелась так, что трудно было дышать. Поэтому они с Крошкой Си откинули полог и сели на бортик. Смотрели, как убегает дорога.

– Я попала в свою книжку, – вздохнула Мия.

Рич сидел на козлах и горланил какую-то незнакомую Мии песню:

Сильвер кружился в высоком, жарком небе; семенил за повозкой серый ослик.

– Лу и Лота тоже ваши родственники? – спросила Мия.

– Да, младшие сестры отца. Они близнецы.

– Я поняла.

С Лу и Лотой она познакомилась утром. Они были молодые, красивые и очень похожие, но держались замкнуто и отстраненно, будто у них был какой-то секрет, один на двоих. Мия подумала, что за два дня узнала больше новых людей, чем за всю предыдущую жизнь.

– Хочешь горячего шоколада?

– Шоколада?

Честно сказать, Мия никогда не пробовала шоколад, тем более горячий. Бабушка Гаррэт убеждала ее, что дарила ей как-то плитку шоколада на день рождения, но, наверное, это было очень давно, и Мия этого не помнила.

– Ты думаешь, я не смогу приготовить горячий шоколад, потому что кибитку трясет? Ха! – И Крошка Си скрылась в их душном доме на колесах.

«Какое удивительное слово «кибитка», – подумала вдруг Мия. И что-то щелкнуло у нее в голове. «Кибитка», «кибитка»… Она дотянулась до своего узелка и достала книгу. Развернула косынку Лизы и не удержалась, понюхала. Она пахла Лизиными волосами, их комнатой, домом и немножко мамой.

«Ну и пусть! – нарочно сердито подумала Мия. – Они все равно не любили меня! Я им нужна только для того, чтобы следить за девочками и полоть грядки!» Она открыла книгу, впервые заметив, какая удивительно гладкая у нее обложка. А ведь на чердаке казалось, что книга вся покорежена временем, что ее хлестали дожди и перелистывали тысячи рук. При свете дня она выглядела совсем по-другому. Будто вся собралась, сконцентрировалась, поджалась, как агиб перед прыжком. Как глупо думать так про книгу! Но именно так Мия чувствовала сейчас. Она погладила обложку, ощутила теплую гладкую поверхность. «Поговори со мной, – просила она книгу, – они все ждут, что я найду дорогу, укажу путь, но я даже не знаю, где искать и как. Я даже не могу прочитать тебя». Но нет, одно слово все-таки могла: «кибитка». Вчера, когда они тронулись в путь, Арс крикнул собакам:

– А ну марш в кибитку, бестии!

И пока Пенка, Тулуп и Буль толкались, пыхтели и огрызались друг на друга, Мия еще раз перебрала свой узелок. Все было на месте, только один уголок у страницы в книге загнулся. Мия разогнула его, и еще тогда ей показалось… тогда показалось, что этого не может быть, ведь она знает каждый дюйм книги, каждую закорючку, нет, нет, ни единого слова на знакомом ей языке, просто показалось! Сейчас Мия открыла книгу на той странице. Уголок еще не выпрямился до конца. Здесь не было картинок, только чужие буквы, сложенные в слова, как черепица на крыше, цепляются друг за друга. И – дырой среди них, пятном, воплем: «кибитка едет по степной дороге». Так и написано. На ее, Миином, родном языке! Но как так может быть?

Читать ее научил Санди, он читал лучше всех в семье, быстро и выразительно, слова оживали, срываясь с его губ. Сначала Мия просто повторяла за ним, бормотала, будто шла по следу. Потом он показал ей буквы и научил строить из них домики слов и улицы предложений. Потом Санди вырос и стал ходить в море, а Мия читала сказки сестрам вместо него.

– Кибитка едет по степной дороге… – пробормотала Мия.

– Вот твой шоколад, только сливок нет, они скисают на такой жаре. – Си протянула Мии кружку. – Что ты сказала?

– Кибитка едет по степной дороге.

– Ну да, едет. – Крошка Си посмотрела на нее в недоумении.

– Си! Я прочитала это в книге! Вот тут, видишь?

Мия ткнула пальцем в волшебно возникшую строчку.

– Знаешь, Мия… если честно… я не вижу.

– Как так? Ну вот же – написано!

– Нет, я совсем ничего в этой книге не вижу. Пустые листы, чистые страницы. И Рич не видит, и папа, и Лу с Лотой. Поэтому ты нам так нужна, понимаешь?

Крошка Си вдруг замолчала и приоткрыла рот.

– Что ты сказала?!

– Ну вот, я прочитала, – вконец растерялась Мия. – Вот тут, эта фраза, она перевелась с незнакомого мне языка, и я смогла прочи…

– Папа! – истошно заорала Крошка Си.

Рич затормозил, спрыгнул с козел и подбежал к ним.

– Кого режут?

Через минуту примчались взволнованный Арс и Лу с Лотой.

– Что случилось?

– Мия! Мия увидела в книге строчку «кибитка едет по степной дороге»! Она прочитала ее! Книга заговорила!

Все столпились вокруг Мии, книги и Крошки Си, все смотрели в книгу, и Мия уже знала, что никто, кроме нее, ничего не видит. Это была загадка, которую не могла вместить ее голова.

– Что ж, – вздохнул Арс, и вздох получился судорожным, нервным, – это означает, что мы на верном пути. Нам надо спешить. До вечера мы должны добраться до Алекты.

Все разошлись по своим местам, Рич щелкнул кнутом, ослик, привязанный к их кибитке, негромко всхлипнул, колеса заскрипели.

Какое-то время они ехали молча. Мия смотрела, как ленточка дороги разматывается под их колесами. Кибитку трясло. Шоколад в кружке остывал, покрываясь корочкой дорожной пыли.

Добраться до Алекты засветло они не успели. Едва солнце упало за горизонт, Арс остановил повозки.

– Заночуем здесь.

Никто не спорил. Место было хорошее: дорога разветвлялась на две, и та, что поуже и поплоше, уходила вниз, к оврагу, по дну которого тек ручей. Редкий ольшаник защищал хоть чуть-чуть от ветра, и веток на костер хватало, хоть и горели они неважно. Распрягли лошадей, отпустили пастись. Собаки устало улеглись у колес кибиток.

– Присмотри за лошадьми, – сказал Арс Крошке Си и повернулся к Мии: – Устала? Нет? Тогда помоги ей.

Крошка Си уже поднялась на невысокий холм за оврагом, с него хорошо была видна степь, в которой ходили, позвякивая колокольчиками, четыре их лошади и ослик. Крошка Си села прямо на землю. Мия догнала ее, сказала неловко:

– Арс сказал идти с тобой.

Крошка Си улыбнулась, и Мия села рядом. Холм был теплый, пахло чем-то незнакомым, уютным.

– Это скошенная трава, – сказала Крошка Си. – Здорово, да?

Мия не поняла, о чем она (ну не могла же она в этот момент тоже думать о вкусном запахе), но кивнула. Дома у них не косили траву, ее всю сжигало жаркое южное солнце.

– Столько звезд, – сказала Крошка Си. Ее профиль мягко белел в темноте.

Ночью бог накидывает на небо темно-синий платок. Платок этот так стар, что в нем полно маленьких дырочек, сквозь которые проглядывает дневной свет. Иногда бог штопает свой платок, но он такой старый, что быстро рвется опять.

Мия чувствовала, что должна что-то сказать, но не знала что, вот и вспоминала старые бабушкины сказки. Крошка Си была первой девочкой, кроме сестер, с которой она сидела и разговаривала просто так, не по делу.

– Кто такая Маттеа? – спросила она.

– Кто? – удивилась Крошка Си.

– Рич пел сегодня… «Маттеа, детка, боже мой, дождись меня, дождись», – напела Мия.

– А! – хихикнула Крошка Си. – Да ну, просто песня. У тебя хорошая память.

Мия покраснела.

– Смотри! Это созвездие называется Стрелок, красивое, да?

Мия видела только рассыпанные звезды, как будто из лукошка высыпались на темный стол осенние яблоки, они не складывались в рисунки созвездий. Дик как-то пробовал научить ее ориентироваться по звездам, но у Мии было так много домашних дел и забот, что казалось, голова полна ими, как большой базар – людьми, и ни на что другое там не осталось места.

– А вот это похоже на морского конька, – сказала она, показывая на россыпь мелких звездочек прямо у них над головой.

Крошка Си покосилась на нее недоверчиво.

– Ты видишь его? Морского конька?

– Д-да… я не знаю, может, оно не так называется, просто похоже на конька…

Мия тут же пожалела, что ляпнула такую чушь.

– Мы тоже называем его морским коньком. А вообще, по-научному, оно называется Меч Сатурука.

– Ты училась в школе?

– Немного. Давно. Меня Арс всему научил. Какая школа, если ты все время в дороге!

– А я все время сидела дома, – вздохнула Мия. – И тоже было не до школы.

– Скучаешь?

– Нет пока.

Она и правда еще не скучала. Но ей хотелось помыться. Она вспомнила вдруг очень отчетливо свой голубой таз, в котором умывалась всегда, и как ковшик звонко стукается о его дно, когда черпаешь воду. А еще хотелось посмотреть на рассвете на море. И прижаться к маме. Хоть ненадолго. Они обычно успевали обняться утром, когда уже проводили мужчин в море, а девочки еще не встали.

Крошка Си больше ничего не сказала. Мия ждала, что вот она скажет: «Спасибо, что согласилась нам помочь» или, например: «Ты такая смелая, сбежала из дома!». Но она молчала, смотрела в небо, почти сливаясь с его темнотой, потому что была одета в черную длинную юбку и черную куртку. Только светлые, чуть рыжеватые волосы светились, и казалось, они подсвечивают лицо. А потом Арс позвал их ужинать: хлеб, яйца и листья свежей капусты. Уснула Мия с каким-то странным чувством – чувством степного простора и тихого дыхания Крошки Си у самой своей щеки.

Когда-то давным-давно, когда море было всего лишь слезой в глазу бога Лара, жили в этих местах три брата: Вайко, Куна и Хотта. Вайко был удачливым охотником, ловким и сильным, Куна славился отвагой и был искусным воином, а Хотта имел доброе сердце и веселый нрав. Братья были очень дружны. Вместе они жили, вместе охотились, вместе ловили рыбу, вместе учились разным наукам… И вместе влюбились однажды в одну девушку, прекрасную Алекту. Алекта была хороша, как теплое майское утро. Ясная, светлая, с солнечной улыбкой, она была отрадой своему отцу, суровому наместнику Борну. Да и все люди приморских земель любили ее.

Вайко встретил Алекту, когда возвращался с охоты. Он нес на могучих плечах огромного вепря, и Алекта рассыпала от удивления цветы, которые только что собрала на лугу: она никогда не видела такого силача.

Куна встретил Алекту, когда пробирался козьей тропкой на вершину скалы, с которой было видно далеко-далеко. Куна был дозорным, он караулил степь, из которой приходили полчища врагов, и предупреждал наместника Борна. Козья тропка, по которой шел Куна, была такая узкая и тянулась вдоль пропасти такой глубокой, что камни, падая в нее, рассыпались в песок, не успевая достигнуть дна. Алекта с восторгом смотрела на Куну – впервые видела она такого храбреца.

Хотта встретил Алекту, когда спасал упавшего из гнезда птенчика. Нежно положив трепыхавшуюся пташку в подол рубахи и зажав ее края в зубах, он полез на дерево. Родители птенца накинулись на Хотту, стали клевать его и бить крыльями, думая, что он хочет разорить их гнездо, но Хотта все равно долез, выпустил птенца и спрыгнул на землю. Алекта, собиравшая с подругой на полянке ягоды, улыбнулась ему и сказала:

– Ты очень добрый.

Все три брата влюбились в Алекту без памяти и в один и тот же день посватались к ней. Суровый Борн любил свою дочь, а потому позвал ее и сказал:

– Три брата сватаются к тебе: сильный Вайко, отважный Куна и добрый Хотта. Все они мне по нраву. Кого выберешь ты?

Запечалилась Алекта: кого бы она ни выбрала, это рассорит дружных братьев, и как им жить потом во вражде? Пошла она за советом к одной старушке, что жила в лесной глуши и целыми днями пряла на своей резной прялке. Говорили, что мудрее ее нет никого на свете.

– Слушай свое сердце, деточка, – сказала ей старая лесная пряха, не отрываясь от работы, – только оно скажет правду, не обманет.

Но сердце Алекты молчало. Все три брата нравились ей, каждый по-своему, и не могла она выбрать. А братья торопили с ответом, и отец устал ждать. Снова пошла Алекта к старушке, что пряла на своей прялке.

– Я помогу тебе, – сказала та, – я спряду тонкую нить, а ты разрежь ее на четыре части, одну повяжи себе на запястье, а остальные три – братьям, что хотят тебя в жены. С кем в один цвет с твоим окрасится нитка, тот и судьба твоя.

Все было сделано по слову ее, но только повязала нити Алекта, как все четыре почернели и рассыпались в прах.

– У всех вас другая судьба, – сказала тогда лесная пряха, и больше никто не услышал от нее ни слова.

Не прошло и трех рассветов, как напала на приморские земли орда невиданных чудищ. Они жгли города и леса, убивали и мучили, они сыпались с неба, выползали из рек и озер, поднимались из-под земли. Стал собирать Борн свой народ, чтобы защитить земли от чудищ, но никто не пришел на зов, страшно стало, даже войско разбежалось кто куда, каждый думал, как бы самому спастись, убежать, спрятаться. А где же наши герои, где три дружных брата? Вместе бросились спасать они любимую свою, Алекту. Но оттолкнула она всех троих и крикнула в гневе:

– Как смеете вы бояться и прятаться? Как смеете вы предлагать мне бежать, если отец мой бьется на поле один против целого войска чудовищ? Расползлись по норам, рты землею заткнули, мечи да луки попрятали! Не хочу быть вам ни женою, ни сестрою, буду отцу своему ратной помощницей!

Подхватила Алекта меч, оседлала коня и помчалась к отцу на помощь, в самую гущу сражения. Стыдно стало Вайко, Куне и Хотте, бросились они следом, много чудищ перебили, земли все от них очистили, города спасли. Только сами все легли на поле брани: и красавица Алекта, и три брата, любившие ее и победившие через любовь свою слабость. Старая пряха пришла из леса и связала их запястья одною нитью, и была та нить золотою, словно солнечный свет. И бог Лар плакал над их могилами. И слезы его стали морем, и выросли на берегу того моря четыре города: Вайколар, Куналар, Хотталар и Алекта.

– Красивая история, – задумчиво сказала Крошка Си. – Интересно, кто была эта старуха, что спряла нить Алекты?

Мия пожала плечами. Странно, что Крошке Си стало интересно именно это. История-то совсем не про пряху.

В Алекте они не стали задерживаться. Арс сказал, что Алекта – город искусств, здесь свой театр на каждом шагу, публика избалованная и очень взыскательная. Вряд ли они тут смогут заработать, тем более без лицензии. Мия не очень понимала, о чем он говорит, но город ей понравился. Он был тихий, зеленый, весь какой-то ухоженный. Фонтаны, скульптуры, мостики и арки, необычные дома, будто улицы соревновались друг с другом, кто сможет сильнее впечатлить приезжую девочку. Но Мию больше всего впечатлили люди. Красивые дамы в широкополых шляпах, узких платьях и перчатках, изящные кавалеры в светлых костюмах, дети, все умытые, причесанные и нарядные, будто только что сошли с открыток… Маме бы они понравились. Арс отпустил их с Крошкой Си погулять по центральной площади, но Крошка Си увидела по дороге ярмарку меда и попросила Мию подождать ее на скамейке в сквере. Мия никогда не видела ярмарку меда, но постеснялась навязываться. Она сидела на скамейке, болтала ногами в новых башмаках и смотрела по сторонам.

– Эверин? – услышала она за спиной.

Мия резко обернулась. На нее таращился (и она не могла подобрать более подходящего слова) сухонький старичок, такой древний, что непонятно было, как он еще ходит.

– Простите? – переспросила Мия.

Конечно, ее зовут совсем не Эверин, но старичок так смотрел на нее, как будто точно знал, к кому обращается.

– Нет, конечно же, нет… – пробормотал он. – Простите меня… Вдруг показалось, что вы Эверин. Так глупо!

– Я похожа на вашу знакомую?

– Да, милое дитя… на прекрасную Эверин Току. Впрочем, Эверин давно умерла. Наверное, я до сих пор тоскую по ней, вот и сорвалось с языка. Но у меня есть оправдание – ты и правда очень на нее похожа. Случаются же такие совпадения. Как тебя зовут?

– Мия. Мия Гаррэт.

– Славное имя. А я Джозеф Март, и ты можешь в любой момент обратиться ко мне за помощью, дитя мое.

– За помощью?

– О, я не имею в виду, что она нужна тебе прямо сейчас! Но мало ли что случится в жизни!

Он чуть наклонился к ней и сказал тихо, но значительно:

– Я большая шишка, мое имя открывает в этом городе любые двери.

Старичок приподнял цилиндр, прощаясь, и ушел, оставив Мию улыбаться на скамейке. Она сама не понимала, почему улыбается. Просто светило солнце, вокруг гуляли красивые беззаботные люди, и было весело думать, что она похожа на прекрасную Эверин Току, которую немыслимо старый Джозеф-Март-большая-шишка помнит, хотя она давно умерла.

Мия посидела на скамейке еще немного, а потом двинулась в тот проулок, куда ушла Крошка Си. Почему она должна ждать ее и скучать, когда ей тоже хочется посмотреть на ярмарку меда? Это, наверное, так интересно!

Проулок вывел ее на маленькую четырехугольную площадь, сплошь заставленную разноцветными тележками, шатрами и палатками. Людей было так много, что Мия застыла в нерешительности. Как пробираться сквозь эту толпу?

– Мия! – окликнули ее.

У одного прилавка стояла Крошка Си и облизывала деревянную ложку. Мия протолкалась к ней.

– Любишь мед?

– Не знаю. Я никогда не пробовала.

– Правда? – У Крошки Си загорелись глаза: ух, сейчас она откроет Мии целую вселенную! – Пойдем! Будем пробовать всё подряд!

Когда они вернулись к кибиткам, был уже вечер. В сквере неподалеку играл скрипач и какая-то девушка пела очень нежно, но слов было не разобрать. Мию тянуло в сон. Она казалась себе желтой, тягучей и сладкой от меда.

– Хороший город, – сказала Крошка Си, когда они устраивались на ночлег. – Жалко, что мы так скоро уезжаем.

– Завтра?

– Завтра.

Мия подумала и все же спросила:

– Си… ты не знаешь, кто такая Эверин Току?

– Эверин Току? Нет, ни разу не слышала, а кто это?

Мия рассказала про старичка в цилиндре. Крошка Си пожала плечами:

– Бывает. Не бери в голову.

И может, Мия так и сделала бы, но когда перед сном она заглянула в книгу, то увидела новую строчку:

«Эверин Току не очень-то любила мед».

Они тронулись в путь, когда Мия еще спала. Алекту окружали холмы, растекшиеся на горизонте в степь, и по этой степи они ехали весь день. Им не было скучно. Рич всю дорогу рассказывал об их прошлых странствиях; эти истории были и смешные, и страшные, и по реакции Крошки Си Мия понимала, что половину он выдумывает. Потом он учил Мию жонглировать, но у нее получалось плохо, и оставалось только с завистью смотреть, как ловко Рич это делает. Он вообще был кладезем полезных умений и знаний. Увидев у Мии в узелке веревку, он сказал:

– Какой смысл держать веревку в узелке? В самый нужный момент у тебя не окажется его под рукой. Поэтому лучше сделать вот так.

Он поставил Мию перед собой и обвязал ей веревку вокруг талии, как пояс. От его рук было щекотно.

– Вот, так надежнее, поверь опытному путешественнику.

И Мия поверила. И не снимала тонкую веревку даже ночью. Сначала было неудобно, но скоро она привыкла и перестала ее замечать.

Они разглядывали книжку, пытаясь разгадать ее секрет, смотрели на дорогу, убегающую вдаль, пили горячий шоколад, жевали печенье из бабушкиной коробки и оладьи, которые Лу и Лота испекли на привале. У печенья был какой-то особенный вкус. Жестяную коробку Мия не решилась выбросить, спрятала обратно в свой узелок. К вечеру она вспомнила о доме, и стало тревожно и стыдно, но она постаралась поскорее заснуть. Утром они планировали добраться до Контакоры.

Контакора была самым старым городом Объединенного королевства. Когда-то тут жили короли и королевы Илонасты, плодородной равнины, по которой текла полноводная река Илонаста, берущая начало в священном озере Тун. Но после войны за единство все земли от Закатных гор до Дальнего моря и от океана Лар до озера Тун вошли в Объединенное королевство. Старые короли пали, все земли Илонасты стали провинцией, а Контакора потихоньку потеряла прежнее величие. Но дома, сложенные из векового камня, были по-прежнему крепки, земли вокруг плодородны, а горожане пребывали в уверенности, что живут в лучшем месте Ларового мира. Улицы были выложены лучшей брусчаткой королевства, а крыши крыты лучшей черепицей. Множество лавочек, трактиров, гостиниц радовали путешественников. Их в Контакору приезжало немало, ведь кому не хочется прикоснуться к истории, а ею тут дышал каждый камень.

Все это Мия знала от Санди – брат любил географию и историю и часто пересказывал ей учебники, по которым учился в школе, особенно когда нужно было заниматься каким-нибудь нудным делом: распутывать сети или лущить фасоль.

Мия удивилась, как внимательно слушали ее рассказ о Контакоре Крошка Си и Рич. Она думала, они знают все города, они же агибы! А оказалось, они ни разу здесь не были.

– Да мы и не слышали о ней ни разу, – ляпнул Рич, и Крошка Си так на него посмотрела, что Мия задумалась.

Жить в Объединенном королевстве и не слышать о Контакоре? Они что, глухие? Даже Мия, которая до тринадцати лет ни разу не покидала свой Маячный мыс, и то столько всего про нее знает! Да все, все знают об этом городе, это же Контакора!

– Не, ну не то чтобы не слышали… – протянул Рич. – На самом деле мы просто об этом не говорим. Мы-то с Крошкой Си давно мечтали тут побывать, но вот папа… он почему-то ее не любит. Я думаю, тут какая-то старая история, а, Си?

Но Арс, напротив, выглядел довольным. Мия решила пока не думать обо всем этом, слишком уж странно вели себя иногда Крошка Си и Рич. «Может, я просто мало что знаю про агибов, только всякие глупые сказки! Не верить же сказкам…» – думала Мия, но сказки так и лезли ей в голову, она перебирала их, как четки, и ни в одной не находила даже отсвета настоящей жизни агибов. Обычная была у них жизнь, и даже гораздо проще и легче Мииной жизни дома. Можно спать сколько хочешь, можно хоть целый день совсем ничего не делать, только болтать с Крошкой Си, дурачиться с Ричем да играть с собаками.

Степь перетекла в дорогу, дорога – в улицу, и сонная Контакора впустила бродячих артистов в свои кварталы. Никаких крепостных ворот, никаких стражников и охраны. Мия спала и не слышала, как Арс сказал, потирая озябшие от ветра руки:

– Люблю такие города.

Но Мии здесь не понравилось. Пронзительный, как визг младенца, ветер вдавил ее обратно в кибитку, стоило лишь высунуть нос. Ветер цеплялся за углы домов, царапал стены, стискивал крыши. Дома любой ветер был приправлен запахом моря: водорослей, соли, мокрого песка. Дома при таком ветре море встает на дыбы. Дома в такой ветер отец зажигает маяк раньше обычного, а мама поет свои песни громче, будто хочет успокоить ими само море.

Они остановились на центральной площади. Она была круглая, просторная. Арс сказал, что здесь будет хорошо давать представления.

– Если наместник позволит, – мрачно отозвалась Лота.

Мия заметила, что Лу и Лота о чем-то шепчутся, о чем-то спорят. Что они замолкают, стоит кому-то приблизиться, будто затевают недоброе. Но кто знает, может, они всегда себя так ведут? Мии они не нравились, хоть и были красивые. Си смотрела на теток с усмешкой.

Разрешение на представление Арс получил очень быстро, и тут же на главной площади закипела работа. Арс и Рич застучали топорами и молотками, сбивая подмостки, Лу и Лота доставали из сундука костюмы, перетряхивали, сушили, подшивали и подкрашивали их специальными красками. У одной из кибиток откидывался тент, превращаясь в задник для сцены. Крошка Си носилась по всему городу, расклеивая яркие афиши, знакомясь попутно со всеми лавочниками, молочниками, цветочницами, зеленщиками и кондитерами. Только Мия слонялась без дела. Она хотела сказать Арсу, что умеет работать молотком, но Рич весело крикнул:

– Не лезь под руку!

Лу и Лоты она боялась и даже подходить не стала. Крошка Си убежала быстро и не позвала с собой. Мии было грустно. Она обняла ослика, которого никак не звали, и подумала, что дома в это время собирала бы на стол, и Лиза помогала бы ей, а Миса мешала. Интересно, много ли придет народу, будут ли смеяться над шутками Арса, ахать, глядя на трюки Рича, восхищаться Крошкой Си. Мия дала ослику сухарик, подумала, что надо бы придумать ему имя.

– Пойду посмотрю город, – сказала Мия ослику, потрепав его между ушами.

Ей было немножко страшно отходить от повозок, но сидеть и ничего не делать очень уж скучно.

Город разворачивался перед ней, как тяжелый, пыльный ковер. Пестрели лавочки, темнели узкие улочки, переулки кривились и кривлялись. Мия шла, стараясь запоминать дорогу. Она смотрела по сторонам, и ее толкали прохожие, когда она налетала на них, подол платья и новенькие башмаки очень скоро стали грязными. Вдруг кто-то схватил ее за руку. Мия вздрогнула от неожиданности и подняла глаза. Перед ней стояла старуха в темно-серой добротной накидке, сколотой у горла богатой брошью в форме веретена. У старухи были костлявые руки, а пальцы похожи на веревку со множеством узелков. Она вцепилась Мии в запястье и прохрипела:

– Погоди, вот они завезут тебя на край мира, на край жизни! Погоди, узнаешь, где кончаются дороги! Погоди!

– Что вам надо? – выпалила Мия, пытаясь вырваться, но старуха держала так крепко, что Мия вскрикнула от боли. – Пустите!

– Я-то пущу, я пущу, а вот книга не отпустит! Погоди, проглотит тебя, как червяка, дохлого червяка!

Она оттолкнула Мию и заковыляла дальше как ни в чем не бывало. Мия в ужасе смотрела ей вслед. Сначала она не поняла всех старухиных слов, она старалась только вырваться, но сейчас смысл их стал доходить до нее. «Завезут на край мира…», «где кончаются дороги», «книга не отпустит, проглотит…».

– Подождите! – крикнула Мия и бросилась вслед за старухой. Она догнала ее у перекрестка, схватила за руку и сразу отшатнулась. Из-под капюшона на нее смотрело совсем другое лицо. Пухлая, как сдобная булочка, румяная старушка улыбалась приветливо, ласково.

– Что тебе, деточка?

– Н-нет… ничего. Я обозналась. Извините.

В сумерках зажглись фонари. Лота пела, Лу танцевала, Рич ходил по канату, а Крошка Си и ее собаки разыграли целый спектакль. Толпа хохотала, гудела и щедро сыпала в ящик у сцены монеты. И какой-то усач бросил розу к ногам Лоты, а та подхватила и покраснела, кинув стремительный взгляд на Арса, но тот не заметил. Мия сидела за задником, все видела. В голове бродило одно-единственное слово: «Погоди! Погоди!»

Уже перед сном, погасив огни на сцене и накормив ослика, Мия раскрыла книгу. Раньше она звала в дорогу, теперь – связывала ее с домом. В этот вечер ей было одиноко и очень хотелось вернуться. Строчки мелькали при неровном свете свечи, Мия и не пыталась разобрать этот чужой язык. Но вдруг – как зеленая проплешина луга среди темного леса: «…узнаешь, где кончаются дороги!». Мия захлопнула книгу. Что она наделала? Зачем убежала с этими агибами? Почему доверилась им? И что это была за старуха? Что она знает о них, о ней?

– Ты чего не спишь? Устала? – спросила вдруг Крошка Си, хотя Мия думала, что та видит уже десятый сон.

– Нет, нет… я уже…

Мия задула свечу.

Ветреная Контакора любила артистов – они давали представления каждый вечер, а народ все приходил и приходил. Мия по-прежнему бездельничала, но отходить далеко от площади уже не решалась. Она кормила собак, лошадей и ослика. Мия тоже хотела заниматься чем-нибудь интересным, как Рич или Крошка Си. Но что она умеет? Только видеть слова в странной, будто заколдованной книге.

С каждым днем Мия узнавала все больше об этом мире, этом городе и о людях, которые были рядом. Она видела, что Арс украдкой ковыряет в носу, а Рич любит повертеться перед зеркалом. Она замечала, что Лу в чем-то убеждает Лоту, а та часто встает по утрам с таким лицом, будто не спала всю ночь. Она чувствовала какую-то болезненную привязанность к Крошке Си и очень обижалась, если та забывала позвать ее с собой, уходя в город. Но никогда Мия не показывала этого.

После встречи со старухой Мия боялась гулять одна. Ей было здесь неуютно и хотелось поскорее уехать. Она даже подумала: может, обмануть Арса, сказать, что прочитала в книге, будто пора ехать? Она придумала фразу, которую будто бы перевела ей книга, и перед ужином собиралась сказать ее Арсу и остальным. Она развернула Лизин платок, в который была завернута книга, и по привычке на секунду уткнулась в него лицом. Запах дома и сестренкиных волос был все глуше, все тише. Мия с горечью подумала, что скоро он исчезнет совсем. Она взяла книгу и вышла из кибитки к костру, где уже сидели Арс и Крошка Си. Она была готова разыграть свой маленький спектакль, но вдруг Сильвер сорвался с крыши кибитки и бросился на нее. Он завис перед ее лицом и что-то кричал, шипел и клекотал так яростно, что Мия заслонилась от него книгой.

– Сильвер! – вскочил Арс. – С ума сошел! Кыш!

Вдвоем с Крошкой Си они еле отогнали его, на шум прибежали Рич и Лу с Лотой. Все слова вылетели у Мии из головы, а еще она почувствовала, что книга стала вдруг очень тяжелой, и Мия опустила ее на землю.

– Ты в порядке? – встревожился Арс, а Крошка Си смотрела так внимательно, что Мия подумала, что она догадалась.

И Мия так испугалась, что выпалила совсем не то, что хотела:

– Арс, вы сказали, что всего неделя… что это займет всего неделю!

Арс переглянулся с Крошкой Си и Ричем, потом положил руку на плечо Мии и сказал:

– Я слукавил, Мия. На самом деле у меня была всего лишь слабая надежда, что это займет неделю.

– Сколько же на самом деле?

– Я не знаю.

Они помолчали. Мия растерялась. Она не знала, что еще сказать.

– Тебе плохо у нас? – спросил Арс.

– Нет, но…

– Знаешь, мы можем отправить твоим родителям письмо, здесь есть такая служба. Чтобы они не волновались.

Это была отличная идея! Наутро вместе с Арсом они пошли в контору по найму дилижансов «Открытая дорога», выбрали на специальной стойке красивую открытку. На ней была Контакора, вид с холма. На рисунке она была даже красивее, чем на самом деле.

– Садись вот тут, пиши, а я пока оплачу доставку.

Арс отошел к окошку кассы, заговорил о чем-то с высоким человеком, видимо, объяснял, куда везти письмо.

Но оказалось, что написать родителям не так-то просто. Что сказать и как объяснить свое бегство? И с чего начать?

– Напиши, что у тебя все хорошо! Чтобы они не волновались! – подсказал от стойки Арс.

«У меня все хорошо», – написала Мия и тут же увидела, как глупо это выглядит. Она обмакнула перо в чернила и приписала сверху: «Здравствуйте, мои дорогие». Места на обороте открытки не так уж много, надо хорошо подумать, прежде чем писать. «Мне очень нравится путешествовать, и меня никто не обижает». Да, звучит так, будто дома ее обижали. «Простите, что я ушла. Но я скоро вернусь». Письмо получалось все глупее с каждой строчкой. Поэтому она дописала побыстрее: «Передайте мой привет бабушке. Целую вас всех, Мия». Арс протянул ей конверт из плотной коричневой бумаги и помог написать адрес.

– Пойдем, Мия, – потянул ее к выходу Арс, отдав письмо высокому человеку. – Не волнуйся, завтра дилижанс поедет в Хотталар и отвезет твое письмо.

На улице Арс сказал:

– Найдешь дорогу назад? Мне надо забежать в одно место тут…

Мия кивнула. Ближайшие к площади кварталы она давно изучила. Она шла и думала, что ей бы тоже хотелось получить весточку из дома, узнать, как там дела, не сильно ли родители сердятся на нее, все ли здоровы. Конечно, она совсем скоро вернется… Ох и взбучка ждет ее! Но, может быть, бабушка заступится…

– Давай! Бей его, сильнее бей!

– Он мне все руки исцарапал!

– Ну еще бы! Да сожми ему шею!

Мия услышала, как отчаянный кошачий вопль перешел в шипение. Трое мальчишек стояли на углу и подзуживали четвертого. А тот, схватив котенка за шиворот, ударил его о стену дома.

– Перестаньте! – закричала Мия.

Она растолкала мальчишек и вцепилась в руку тому, кто держал котенка.

– Ай! Бешеная!

– Отпусти котенка!

– Котенка! – фыркнул один из них. – Это тулукт, ты ослепла, что ли?

Мия не знала, кто такие тулукты, да и все равно, кто бы ни были, котенок отчаянно рвался на свободу. Мия надавила мальчишке на запястье, она всегда так делала с Мисой, когда та упрямилась и не хотела что-то отдавать. Кулак разжался, котенок упал на мостовую и бросился наутек.

– Бей ее! Она ведьма! – заорали мальчишки, и кто-то уже ударил ее по плечу.

Мия побежала прочь. Мальчишки не стали ее преследовать, только улюлюкали вслед, кричали:

– Ведьма! Ведьма! Проваливай со своим тулуктом!

Мия остановилась. Она ухватилась за угол дома, отдышалась. Так бегать ей еще никогда не приходилось.

– Мр-яу!

Около ее ног сидел тот самый котенок. Смотрел на Мию темными, не кошачьими глазами. Большие острые уши с кисточками на концах, вытянутая морда, короткая темно-рыжая шерсть. И черная полоса на носу. А хвост короткий, как у рыси, которую Мия видела на картинках в бабушкиной энциклопедии Ничьих земель. Мия присела перед ним, боясь спугнуть. Что там кричали мальчишки? Тулукт? Надо спросить у Крошки Си, кто это. Но Мия и сама видит теперь, что это не обычный котенок.

– Как ты меня догнал? Уф…

Вдруг котенок рывком забросил себя Мии на плечо. Она взвизгнула, так это было неожиданно. А он уже улегся, как воротник, спрятался под волосами и замурлыкал. Музыкальнее любой кошки.

Когда она дошла до кибиток, Арс уже был там. Сидел на сцене, что-то шил. Рядом примостилась Крошка Си, она разглядывала карту Контакоры и что-то отмечала там карандашом. Улыбнулась подошедшей Мии. Мия подумала: а разрешит ли Арс оставить котенка, вырванного с боем у мальчишек? Может, не надо было его брать с собой?

– Посмотрите, кто у меня тут… Мальчишки хотели его убить.

Арс и Крошка Си переглянулись, и Крошка Си сказала:

– Чудесный котенок… Но ведь их невозможно выдрессировать, что он будет делать у нас? И насколько я знаю, их вообще нельзя приручить, он все равно сбежит.

Мия обиделась. Она постаралась не показать этого, но было ужасно несправедливо, что именно Крошка Си так сказала. Так… мимоходом, будто о самом незначительном пустяке! А темноглазый котенок жался к ее шее, урчал и то и дело тыкался влажным носом ей в ухо. Мия выдавила:

– Его там чуть не убили… мальчишки… Я не могу его бросить. А кто такие тулукты?

Крошка Си посмотрела внимательно, вздохнула.

– Ну вот, у тебя на шее – тулукт. Это такие лесные кошки. Дикие. Жители Контакоры уверены, что каждый тулукт – это обернувшаяся кошкой ведьма. Не жди, что кто-то угостит его тут молоком. Впрочем, молоко они не едят, что тоже странно для кошек, сама понимаешь.

– А что они едят?

– Да никто не знает, дома-то их не держат. Он сам прокормится, ты, главное, его в клетку не запирай.

И она улыбнулась, принимая тулукта в компанию. Обида Мии сразу прошла, она не умела долго сердиться на Крошку Си.

На следующий день Арс ушел рано утром в город, а когда вернулся, карман его куртки напоминал живот Мииной мамы, когда та была беременна слишком уж резвой Тиной. Карман топорщился и копошился.

– Что это? – весело удивилась Крошка Си.

Арс улыбнулся и вытащил из кармана двух белых кроликов. Протянул Мии.

– Это будет твой номер. Пора тебе заняться делом.

– Мой номер?

Тулукт, который опять сидел у Мии на плече, выгнул спину. Мия попятилась и сняла тулукта с плеча, прижала к себе. Почему именно сейчас понадобились эти кролики? Они хотят, чтобы она бросила своего котенка? Который сам ее выбрал? Спит у нее в ногах, прыгает ей на плечи с земли и разрешает гладить себя только ей, Мии! Никогда в жизни у нее не было никого, кто принадлежал только ей.

– Давай научим их прыгать через веревочку и танцевать! – сказал Арс.

Но Мии все это не понравилось. Сколько времени понадобится, чтобы выдрессировать кроликов? Месяц? Она должна жить здесь с ними еще месяц?

– Арс… вы говорили, что вам срочно надо попасть в закрытый город Рионелу. Почему же мы так долго сидим здесь, в Контакоре? Зачем мне кролики?

Арс устало опустился на ступеньку подмостков. Покрутил ус. Погладил кроликов.

– Ты права, Мия, ты права. Но куда ехать? Книга молчит.

– Может, она потому и молчит, что мы стоим на месте? Помните, слова начали переводиться в дороге! Может, книге нужна дорога?

Про строчки, появившиеся в книге после встречи со страшной старухой, Мия решила не говорить никому.

– Я не согласна! – сказала Крошка Си. Она неслышно подошла и встала рядом. – Нет никаких примет, что нам пора в путь. Ни одной!

Крошка Си часто уходила из кибитки на рассвете. Мия просыпалась от ее сборов, но никогда не окликала. Она понимала, что Крошка Си что-то ищет в Контакоре, но не может найти. Каждый раз, когда она возвращалась со своих одиноких прогулок, Арс смотрел на нее очень внимательно, а она отрицательно качала головой. И Арс, и Рич еле заметно вздыхали.

– Ты кого-то ищешь здесь? – спросила как-то Мия.

– Ищу? – удивилась Крошка Си. – Нет, с чего ты взяла?

И больше ничего не сказала. Но Мии показалось, что Крошка Си стала внимательнее к ней, чаще брала с собой в лавку или на рынок, старалась побольше разговаривать и за обедом всегда садилась рядом.

Арс посмотрел на Крошку Си, опять погладил кроликов и сказал:

– Доверимся нашему проводнику, Си. Будем собираться в дорогу.

– Но, Арс!

– Доверимся. Иначе какой смысл…

И он велел Ричу, Лу и Лоте собирать вещи.

– Почему так быстро? – вскинула брови Лота. – Мы можем остаться здесь до самой зимы! Мы можем даже перезимовать здесь!

– Город щедрый, и здешние власти любят артистов, – поддержала сестру Лу.

– Мы поедем на север, в Борн, – сказал Арс, будто не слыша их.

– Почему туда? – спросил Рич.

– Потому что там мы еще не были.

– Мы не были в Срединной долине и в столице…

– Но сейчас мы едем в Борн, – мрачно остановил его Арс.

– Я не еду, – сдавленным, не своим голосом сказала Лота. – Я выхожу замуж.

– Что?

– Я выхожу замуж, Арс, – повторила Лота, потупившись.

– А я остаюсь с ней, – сказала Лу с вызовом.

Арс и Рич переглянулись так, словно им дали под дых. И что-то еще было в их взгляде, что-то очень похожее на панику. Будто они тщательно спланировали, учли все мелочи, как это бывает, когда готовишь важное представление, и вдруг что-то пошло не так. Причем это «не так» было слишком странное, ну, как если бы Крошка Си вдруг разучилась говорить. А Мия подумала: «Лу и Лота устали от дорог, устали искать. Они хотят жить своей жизнью. Но почему Арс этого не понимает? Я вот понимаю».

– Вы нас бросаете? – будто бы удивился Арс.

– Да, – сказала Лота каким-то не своим, стеклянным голосом.

– У нас своя дорога, – добавила Лу. Лицо у нее было такое, будто она хотела сказать: «И попробуй только остановить нас, я глаза тебе выцарапаю».

– Что ж… – медленно проговорил Арс. – С этим не поспоришь.

– Арс! – воскликнул Рич.

– Молчи! – приказал Арс. Он будто боролся с чем-то внутри себя. – Молчи. Мы ничего не можем тут сделать. Надо найти другой способ.

Это была совсем странная фраза, но ни Лота, ни Лу не обратили на нее никакого внимания. С этой минуты они стали похожи на больших заводных кукол. Механически встали, ушли в свою кибитку, шуршали там одеждой, гремели посудой. Вышли с одинаковыми дорожными сундучками в руках.

– Вас проводить? – язвительно спросил Рич.

И они одинаково молча кивнули. Больше всего Мию поразило, что они не попрощались с Крошкой Си и не обняли Арса. Ну ладно Арс, они вроде как делали ему назло сейчас, но Крошка Си! Она же их племянница! Неизвестно, когда они еще увидятся! Рич не взял у Лоты и Лу сундучки, просто шел следом. Вдруг он обернулся и странно посмотрел на Мию. А потом на Арса – и покачал головой. Мии опять стало не по себе. Она поклялась, что не будет сегодня заглядывать в книгу.

Борн оказался таким маленьким и невзрачным, что Мия удивилась: зачем сюда было Арсу? Конечно, не для того, чтобы давать представления! Плоский, скучный, серый город. Ни красивых пейзажей, ни старинных зданий. Даже люди здесь были хмурые и будто все на одно лицо. На представления, которые «Театр дядюшки Арса» давал на пустыре на окраине, потому что в Борне даже не было центральной площади, приходило не больше десятка горожан, и никто не смеялся над шутками, а про аплодисменты эти люди и вовсе, кажется, не слышали. Но Арс не спешил уезжать. Мия понимала, что они не знают, куда ехать, они ищут дорогу в неведомую Рионелу, но зачем, зачем им туда? И почему нельзя купить на почте самую подробную карту королевства и посмотреть, как ехать в эту Рионелу? Мия никак не решалась спросить у Арса, а Крошка Си виртуозно уходила от ответа.

По вечерам они болтали с Крошкой Си, и Мия поражалась, насколько они похожи. Они были одного роста и могли носить одну одежду, что и делали. У них был один цвет глаз и одинаково маленький размер ноги. Они любили одни и те же вещи и находили вкусными одни и те же блюда. У Мии никогда не было подруг, а тут она будто нашла свое отражение, только улучшенное: все, что говорила и делала Крошка Си, казалось ей значительным, важным и правильным. Если Крошка Си уходила в город по каким-то своим делам и не звала с собой, Мия начинала тосковать. Если дурачилась с Ричем, не обращая на нее внимания, Мия злилась и не находила себе места. Но стоило Крошке Си сказать: «Ты волшебная, Мия! У меня никогда не было такого друга, как ты!» – и Мия таяла от счастья.

Они все делали вместе: собирали хворост, мыли посуду, чистили лошадей и ослика, кормили собак. И Мии казалось, что никто не знает ее лучше, чем Крошка Си, а она сама никого не любит так сильно.

Из Борна она отправила родителям еще одно письмо, уже на простой бумаге, без всяких видов города. Да и писать его было легче. Она рассказала, что теперь у нее есть тулукт и Крошка Си. Что мир – ужасно интересный, хоть от нее тут мало пользы, даже кролики, купленные Арсом, разбежались. Она не смогла их поймать, и Арс, узнав об этом, будто состарился на глазах. Наверное, эти кролики очень дорого стоили. Мия ужасно расстроилась и весь день просидела в углу кибитки, держа на коленях своего тулукта.

У тулукта оказался очень независимый характер, его не потискаешь ради удовольствия, с ним не посюсюкаешь. Мия даже имя не могла для него придумать, ни одно не подходило ему. Поэтому она никак его не звала. Это и не нужно было, ведь он всегда был рядом, а разговаривали они только молча. По утрам он будил Мию, толкая лбом ее щеку, а когда она просыпалась, важно садился рядом с подушкой и громко мурлыкал. После еды терся о ее щиколотки, вечером вспрыгивал на колени и долго лежал там, урча. Только в это время он позволял Мии себя погладить. Мия думала, что теперь у нее появился кто-то маленький и беззащитный, но все чаще ей казалось, что внутренне тулукт старше, умнее и независимее ее на целые века. Взгляд его темных глаз будто говорил: «Ты еще маленькая, моя девочка, совсем маленькая, тебе еще столько предстоит узнать». Так же иногда смотрела на нее и Крошка Си.

Однажды Крошка Си ушла в город без Мии, а Мия пошла следом. Она ничего не могла с собой поделать, ее тянуло к Си, и было обидно, что между ними есть тайны. Но оказалось, что Крошка Си просто бродит по городу, заходит в магазинчики сладостей (их в Борне было всего два) и в кондитерскую (одну на весь Борн и такую же унылую, как весь город).

Крошка Си вернулась к кибиткам и на молчаливый вопрос Арса покачала головой. Чтобы никто не догадался, что она следила за Крошкой Си, Мия выжидала время, прячась за углом старого, вросшего в землю дома. На одном из его камней был выбит дракон, пышущий пламенем. А внутри, в животе, как будто дракон проглотил его, – морской конек. Мия провела пальцем по линии рисунка. Сколько лет он украшает этот камень в кладке дома? Дом с драконом был заброшен, но раньше здесь, наверное, была конфетная мастерская или лавка – ржавая вывеска в виде конфеты болталась на ветру и скрипела. Мия не заметила, как подошла к ней Крошка Си.

– Надо же, – сказала она. – Дракон. Интересно, кто его тут нарисовал и зачем?

Они долго рассматривали дракона. Вдруг Крошка Си подняла глаза на вывеску. Она схватила Мию за руку. Глаза у нее были испуганные.

– Что с тобой? – испугалась и Мия.

– Нет, нет, ничего, – сказала Крошка Си торопливо.

Но она пошла к Арсу, что-то сказала ему, Арс тут же объявил, что они снимаются и едут дальше на север. Мия вдруг поняла, что хоть она и побаивалась Лу и Лоту, но с ними было как-то веселее. Даже их перепалки с Арсом вносили разнообразие в жизнь, а теперь, когда они остались вчетвером, каждый жил будто сам по себе и чего-то ждал. И Мия в который раз спросила у Крошки Си:

– Объясни мне, что я должна делать? Как мне найти вам дорогу в Рионелу и зачем вам туда? Если ты не знаешь, давай я спрошу у Арса?

– Нет, не надо! Я сама спрошу у него, так будет лучше.

Но если она и спросила, то Мии так ничего и не сказала.

Дороги перепутались в голове у Мии. Она просыпалась под топот копыт и засыпала под него. Рядом всегда была Крошка Си, но ее будто бы и не было. После Борна она так погрузилась в себя, что Мии неловко было отвлекать ее своими как будто бы пустяками.

В книге каждый день появлялись новые абзацы, словно сама дорога переводила их на понятный Мии язык. Это были описания дорог и пейзажей, по которым ехали их повозки. Но даже этим она не решилась делиться с хмуро-сосредоточенной Си, будто и это было пустяком, который не сможет отвлечь ее от более важных мыслей. Крошка Си вдруг стала такой далекой! Целыми днями она сидела и что-то писала, а потом читала написанное в своем блокноте. Она хмыкала и хмурилась, улыбалась и всегда с очень значительным видом захлопывала его, будто хотела, чтобы Мия наконец спросила, что же там, в этом блокноте? Но Мии неловко было спрашивать. Кто она такая, чтобы лезть в дела Крошки Си? Проводник из нее получился никудышный, зря Арс на нее надеялся.

Третий день они ехали на север через Тимьянову пустошь. Серые холмы сменялись желтыми от пожухлой травы полями. Низкое бледное солнце висело в небе, как забытый с ночи пыльный фонарь. Зато луна заполняла собой полнеба и была зловеще-розовой. Собаки выли на нее каждую ночь. С далеких холмов им отвечали тявканьем лисицы.

Мия никогда еще не чувствовала себя такой одинокой. От тоски она листала книгу, гладила ее страницы. И почему-то ей вспоминались выстиранные простыни, которые они с мамой вешали сушиться на ветру во дворе. Она тихонько пела песни, которые раньше пела морю на рассвете. Она скучала по дому.

Однажды, когда они встали на ночевку среди бескрайних и безрадостных холмов Тимьяновой пустоши, она спросила у Крошки Си:

– А где ваша мама?

Крошка Си долго молчала, будто собиралась с мыслями.

– Она… не любит путешествовать.

Мия не знала, что ответить. Не любит путешествовать?

– Ты не скучаешь по ней?

– Очень скучаю! – так пылко сказала Крошка Си, что Мия опять ей поверила.

Она тоже скучала по маме. Но и ее это не удержало дома.

Она теребила в руках ракушечное колечко, подаренное бабушкой перед отъездом. Крошка Си протянула к нему руку.

– Что это?

– Бабушка подарила, когда я заходила к ней попрощаться. Сказала, что… в общем, просила не потерять.

– Какая чудесная у тебя бабушка, – тепло улыбнулась Крошка Си. – Знала, что дать в дорогу.

Мия удивленно вскинула глаза. Может, в осколке ракушки есть какой-то тайный смысл и она одна его не понимает?

И опять Крошка Си будто услышала ее мысли.

– Там, откуда мы родом, – сказала она, – есть древний обычай: перед дальней дорогой брать с собой горсть земли у порога родного дома. Считается, что это поможет вернуться домой, не потеряться в пути.

Мия пожала плечами. Горсть родной земли – может быть. Но какой прок от разбитой ракушки? К тому же у них нет такого обычая, а ведь тут главное – верить. Да и дорогу домой она давно потеряла среди этих бескрайних степей. Ей казалось, что она и себя уже потеряла.

Вдруг Крошка Си напряженно выпрямилась.

– Ты слышала?

– Нет. Что?

– Мне показалось…

Завыли, залаяли, заскулили собаки, тяжело, страшно захрипели лошади, судорожно завизжал ослик. Мия и Крошка Си переглянулись и бросились к выходу.

Арс, размахивая факелом, освещал небо, по которому скользила огромная черная тень. Пахло дымом. На горизонте вставали рыжие всполохи.

– Что это? – прокричал Рич, выбираясь из их с Арсом кибитки.

– Пустошь горит! Запрягай коней, прячьте собак! К нам летят драконы!

«Драконы?! – Мия почувствовала, как у нее окоченели руки и сжалось горло. – Не бывает драконов. Они только в сказках бывают, в старинных песнях, в книжках…» Она повернулась к Крошке Си.

– Драконы?

Первый раз Мия увидела у Крошки Си растерянное лицо. Та прижимала к груди свой рюкзачок и не могла ничего сказать.

– Си! – закричал Арс. – Спрячьте собак!

Но собаки в ужасе разбегались в разные стороны. Черная тень спикировала на Буля и проглотила его в один миг. Крошка Си завизжала. Арс подбежал к ней, схватил на руки и затолкал в кибитку. Мия рванула было следом, но увидела, что ее тулукт бежит навстречу дракону.

– Стой! Куда ты? – Она бросилась за ним.

– Мия! – закричал Арс.

– Мия! – закричали Рич и Крошка Си.

Но тулукт бежал за драконом, Мия бежала за ним, а дракон, сделав круг над их стоянкой, снова пошел на снижение. Мия увидела совсем близко его огромные янтарные глаза, услышала невыносимый тошнотворный запах, и в ту же секунду тулукт взвился в воздух, вскочил дракону на спину, а дракон, повалив Мию на землю взмахом крыла, подхватил ее когтями и взмыл в небо.

– Мия! – кричали ей.

Сердце у нее почти остановилось от ужаса, но краем глаза она увидела, что к их кибиткам летят со стороны гор еще две черные тени.

Дракон летел к огромным черным скалам на горизонте, как раз туда, где бушевал пожар. Жар горящей пустоши опалил Мии волосы, она заорала, и дракон будто услышал, сразу взял высоту и вскоре опустился у входа в пещеру на верхнем этаже скальной гряды. Он разжал когти, и Мия покатилась под откос, в глубь пещеры, в темноту и мрак. Дракон помотал головой, скидывая со спины тулукта, и когда ему это удалось, развернулся и хвостом вперед заполз на брюхе в пещеру. Мия вжалась в камень. Задержала дыхание. Дракон повозился, как собака, улегся, вытянув шею, и вскоре заснул. Мия слышала его мерное дыхание. Она почувствовала, как режет ей руку ракушка, зажатая в кулаке. Все случилось слишком быстро, она даже не успела убрать ее в карман после разговора с Си.

Тулукт, бесшумно раздувая ноздри, подошел к Мии и совсем по-кошачьи потерся о ее щиколотку. Она чуть не оттолкнула его ногой. Чертов бес! Из-за него она попала в переделку, которая будет стоить ей жизни! Захотелось ему покататься на драконе! Может, и правы те, кто считает тулуктов ведьмами! Тулукт фыркнул насмешливо и обиженно, скрылся во тьме.

– Вернись! – шепотом крикнула Мия. Но даже если он услышал ее, то не подал виду. Она осталась одна. Одна – рядом с огромным спящим драконом.

Мия всхлипнула и продела в кольцо ракушки кожаный шнурок, выдернутый из изодранной когтями дракона, ни на что не годной уже жилетки, повесила на шею. Она наконец поняла, зачем бабушка дала ей именно ее. Эта ракушка была самой простой, самой обыкновенной, из тех, что валяются под ногами сотнями, и мы даже не замечаем их. Но именно поэтому она так остро напоминала о доме. И это напоминание, напоминание обо всем хорошем, что было у нее там, вся любовь ее родных, вся нежность их берега, запахи и звуки родного дома, – все это давало ей силы сейчас. Если бы не ракушка, она бы не смогла подняться на ноги и осталась бы здесь, захлебнувшись страхом, усталостью и отчаянием.

Мия сжала кулон-ракушку в кулаке и осторожно двинулась вперед. Идти на ощупь было страшно. Дракон дышал мерно, длинными вдохами и выдохами. Вдох – три робких шага на цыпочках. Выдох – пять шагов. Выдох почти вдвое длиннее. Мия попыталась подстроиться под драконово дыхание, поймать его ритм. Ей казалось, что, если она сумеет это сделать, ей будет проще не наступить в темноте на его лапу или хвост. Вдох – три шага. Остановка. Выдох – пять. Остановка. Дракон на коротенький миг задерживал дыхание после каждого вдоха, и Мия стала задерживать тоже. Это помогало справиться со страхом, с желанием броситься бежать, бежать, бежать прочь отсюда.

Она обогнула одну лапу. Ракушка нагрелась в ее кулаке, стала теплой, будто живой. Вдох. Остановка. Выдох. Еще лапа. Что-то хрустнуло под ногой. Но дыхание дракона не дало сбоя.

«Не бежать! Только не бежать! – умоляла себя Мия, представляя, что хрустят под ногами, скорее всего, чьи-то кости. – Побегу – он проснется тут же. Дыши, дыши с ним, Мия!»

Около головы дракона Мия остановилась. Она очень устала. Так, что колени дрожали. Ей казалось, что еще секунда, и она или упадет, или расплачется. Но надо было передохнуть, отдышаться, подумать, куда идти.

И вдруг навалилась тишина. Тишина после выдоха. Дракон открыл глаза, два огромных глаза, каждый – с маячную лампу. Третий глаз его был закрыт, только чуть подрагивали короткие ресницы. Мия задержала дыхание. Дракон шумно вздохнул, повозил хвостом по полу пещеры, будто устраиваясь поудобнее. Потянул носом. Мия судорожно вцепилась в кулон-ракушку. Запах! Вот что выдаст ее, даже если она станет невидимой и неслышной! Надо было изваляться в грязи, в объедках, которые скопились в пещере! Дракон снова вздохнул и опустил веки. Мия не шевелилась. Вдох. Остановка. Выдох. Она почувствовала, как затекает шея и рука, сжимающая ракушку. Дракон спал. Мия поймала ритм его дыхания и снова двинулась к выходу. Туда, где воздух был свежее. Ей казалось, что она сама, ее кожа, мышцы, кровь, – вся она пропиталась зловонным запахом пещеры. Что-то все время хрустело под ее ногами, с писком разбегались крысы, но могучее дыхание дракона больше не прерывалось. Стало светлее. Мии казалось, что она идет уже несколько дней. Еще немного. Она уже видит выход, полукруглый свод, за которым – небо, поля, ветер! Ветер в лицо! Мия стояла на краю отвесной скалы у входа в пещеру, а внизу простиралась желто-серая Тимьянова пустошь, зажатая с двух сторон скалами. Края ее чернели от недавнего пожара. Недалеко виднелась зеленая долина.

Там Тимьянова пустошь заканчивалась. Но где теперь Арс и все остальные? И как ей спуститься отсюда? И где ее тулукт? Где эта чертова бестия, из-за которой она тут оказалась, потеряла своих, потеряла книгу, дорогу, все на свете?!

– Мр-рр…

Тулукт стоял на краю обрыва и смотрел на нее черными глазами. Мия заметила вдруг, что он сильно вырос с тех пор, как она спасла его от мальчишек, и вряд ли поместится теперь у нее на плече. Кисточки на ушах отросли, а полоска на носу стала еще темнее.

– Чтоб тебя волки съели, – прошептала Мия, но тулукт так посмотрел на нее, прищурив глаза, что она сказала совсем другим голосом: – Ну зачем было кидаться на дракона?

И тогда тулукт кивнул. Очень определенно кивнул на небольшой камень у входа в пещеру. Мия перевернула его ногой и увидела кожаный мешок. Она подняла его, открыла. Внутри были какие-то истлевшие вещи, может быть, одежда, сейчас уже было не разобрать, деревянная недоделанная фигурка и небольшая толстая книжка с морским коньком на обложке.

– И что? Ради этого я чуть не умерла?

Тулукт равнодушно дернул хвостом и спрыгнул с камня. Крайне неразумно вести разговоры рядом со спящим драконом, тут ее тулукт прав. Мия сунула книгу в карман юбки и огляделась. Тонкая козья тропка сбегала вниз. У Мии закружилась голова, и она ухватилась за камень. «Я не спущусь. Я останусь тут навечно», – подумала она устало. Она прислонилась к скале спиной и тут же почувствовала, как веревка, которую Рич намотал ей на пояс, впилась в кожу. Веревка! Мия торопливо стала развязывать ее. Теперь ей казалось, что дракон может проснуться прямо сейчас. Скорее, скорее! Она сделала петлю, как учила ее мама, накинула на валун, подергала и кинула свободный конец вниз. Она заскользила по веревке, чувствуя, как та обжигает ладони, сдирает кожу, но было уже все равно, только бы убраться отсюда поскорее! Веревки хватило как раз до нижней террасы скалы, там стоял тулукт, смотрел на нее внимательно. Мия попыталась сдернуть петлю с камня, но у нее не получилось.

– Ладно, значит, дальше пойду без веревки.

Но тулукт взметнулся наверх, вцепился зубами в узел и мотал головой, пока не развязал его. Веревка скользнула к Мииным ногам, следом спустился тулукт.

– Какой ты умный! – восхитилась Мия и тут же упрекнула: – Почему тебе не хватило ума вообще туда не соваться, а?

Самое ужасное – это не знать, куда идти. Мия спустилась со скалы, смотала веревку и устало села в жесткую, пропахшую едким дымом пожарища траву Тимьяновой пустоши. Арс, Крошка Си, Рич… где их искать? Смогли ли они спастись? Она вспомнила, как мгновенно дракон заглотнул Буля… Бедный Буль! А если и Пенку с Тулупом, а если… их всех? Мия содрогнулась от ужаса и разрыдалась. Тулукт стоял рядом и сопел. Когда слезы кончились, Мия села в траву, сгребла тулукта в охапку. Он не сопротивлялся, хотя раньше терпеть этого не мог. Мия всхлипнула еще раз и поднялась на ноги. Отпустила тулукта, пригладила волосы и достала из кармана юбки книжку с морским коньком на обложке, перелистала. Кто знает, может, она спасла ей жизнь.

– Ладно, – выдохнула Мия. – Давай выбираться.

Она огляделась. Куда идти? В долину? Но ведь именно оттуда прилетели драконы. Или ей это показалось?

– Давай для начала уйдем отсюда поскорее. В долину так в долину. Кто-то же должен жить там. Какие-нибудь люди.

Она сделала первый шаг. Тулукт неодобрительно фыркнул, и Мия понимала почему. Вернуться туда, где стояли их кибитки, – вот что нужно было сделать. Но она не могла. Никак не могла двинуться в ту сторону. Что она найдет там? Обугленные повозки? Разбросанные вещи? И… Дракон проглотил Буля, крупную овчарку, целиком и в одну секунду. Сколько времени ему понадобилось на Арса и Рича? Мия содрогнулась и побежала. Перед глазами стояло смеющееся лицо Крошки Си.

Срединная долина расстилалась между лесами и упиралась одним краем в Тимьянову пустошь, а другим – в священное озеро Тун. Ее опоясывал старый тракт, который вел в Унту. По долине протекала река, тут и там были разбросаны маленькие городки и хутора. Когда солнце белым жарким шаром покатилось к краю неба, Мия дошла до одного такого хутора. Крепкий дом из старых темных бревен стоял на пригорке. Над дверью висела доска, на которой было написано крупными буквами: «Последний Приют». Мия села на крылечко. Тулукт пристроился рядом. Мия вдруг подумала, что никогда не видела, чтобы он умывался, как это делают все кошки. Но при этом его шерсть всегда была чистой, блестящей и приятной на ощупь. Она погладила его по спине. Чтобы такому человеку, как Мия, решиться постучаться в чужой дом, понадобится много мужества.

Тулукт не захотел зайти в дом с ней, спрятался под крыльцом, и Мия опять подумала, что он слишком уж умный для простой кошки.

Хозяина Последнего Приюта звали Куэл, а его жену – Эдна. Они настороженно посмотрели на Мию. Здесь у них, на самом краю Срединной долины, редко бывают незнакомцы, а уж девочка, одна…

– Здравствуйте, – поздоровалась Мия, моля всех богов, чтобы здесь понимали язык Побережья. – Можно мне погреться и отдохнуть у вас?

Куэл долго рассматривал ее, а потом кивнул в сторону очага: проходи, мол, садись. Эдна подошла к ней, накинула на плечи теплый, пахнущий овчиной плащ.

– Ты голодная?

– Да, – сказала Мия, не удивляясь такому гостеприимству. Она еще мало видела в жизни и думала, что так и надо, что так принято. Ведь она и правда голодная и замерзла.

Эдна принесла ей похлебку в деревянной миске и кусок хлеба с козьим сыром.

– Денег у тебя, конечно, нет.

Мия вздрогнула. Денег… конечно, с чего она взяла, что ее будут кормить бесплатно чужие люди? Она отодвинула миску и положила на стол хлеб.

– Ладно уж, – махнула рукой Эдна. – Не обеднеем от миски супа. Кто ты такая? Как тебя зовут, что ты здесь делаешь?

– Мия. Я с Побережья, из Хотталара. Мы ехали с «Театром дядюшки Арса» через Тимьянову пустошь, на нас напали драконы и…

– Драконы? Деточка, ты нездорова? Какие драконы, мы же не в сказке!

– Но… – Мия замолчала, пораженная.

Она ожидала чего угодно, даже что жители долины выводят драконов из крохотных яиц, но что ей не поверят…

– Но как же… там пустошь горела, вы разве не видели?

– Всегда горит в это время года, – равнодушно пожал плечами хозяин. – В такую жару от любой искры все полыхает…

Мия глянула в окно. Она же не сумасшедшая. Она видела дракона, он нес ее в когтистой лапе, он хотел съесть ее на ужин! Он слопал Буля…

– Знаешь что? – сказала хозяйка. – Поешь, отдохни, а потом расскажешь нам, кто ты и откуда.

Так Мия осталась в Последнем Приюте. Она проспала всю ночь и все утро в тесной комнатке под крышей и проснулась оттого, что тулукт бил лапой по ее руке. Не открывая глаз, она притянула его к себе, за что тут же получила лапой по голове. Когти он, правда, спрятал. «Надо уже придумать ему имя», – подумала Мия и открыла глаза. Комнату заливал серый, пасмурный свет. Будто в воздухе еще летал пепел от пожарища. Мия вздохнула. Имя для тулукта – главная ее проблема, больше и подумать не о чем. Она открыла книжку, найденную в пещере дракона. Это был сборник старинных песен о северных островах. Мия никогда таких не слышала. Она даже не знала, что там, на севере, есть какие-то острова. Она прочитала всю книжку строчку за строчкой, но не нашла ничего, ради чего стоило лезть в пещеру дракона и страдать сейчас от тоски и одиночества.

Она оделась в свою грязную, пропахшую гарью и по́том одежду, которая была даже не ее, а Крошки Си: юбка, рубашка, жилетка, которую та дала ей еще в Контакоре. Надо спуститься вниз, попросить у хозяев воды, чтобы вымыться и постирать. У нее нет денег, но она может помочь по хозяйству и отработать ночлег, еду и воду с мылом.

Эдна с радостью согласилась, а заодно рассказала, что до недавнего времени у них была работница, да вот подалась в город за женихами…

– Все уезжают отсюда, никто не хочет жить в такой глуши, – вздохнула она. – А ведь тут совсем не плохо! Спокойно, и воздух свежий. Сынок у нас есть, такой умница! Да вот подался в Контакору. Что ему там делать, хотела бы я знать! Сидел дома, вон как у нас хорошо…

Мия вяло улыбнулась Эдне. Где теперь ее дом?

Хозяйка одолжила ей длинную рубаху своего взрослого сына, дала кусок мыла и показала колодец. Мия стирала за домом и думала. Что такое смелость? Она кинулась не раздумывая вслед за своим тулуктом, который захотел прокатиться на драконе, но не могла решиться вернуться туда, где, как ей казалось, она найдет остовы сгоревших повозок и… да, нужно сказать себе это: и мертвых друзей. Ведь драконы не щадят никого. Ее он не съел сразу только лишь потому, что Буль был крупной овчаркой, да и неизвестно, кем еще дракон успел полакомиться до него. А просиди она в пещере до вечера, точно бы слопал. Бабушкина ракушка выскользнула из-за ворота рубашки, закачалась над тазом. Мия выпрямилась, сжала ракушку в мыльных руках. Нельзя забыть Арса, Рича и Крошку Си. Нельзя вот так просто уйти и не попытаться найти их. Вдруг кто-то выжил? Вдруг кому-то из них нужна помощь?

Она достирала свою одежду, развесила на бледном солнце, потом натаскала по просьбе Эдны дров, перемыла котлы, начистила картошки и нашинковала капусты к обеду. Вдруг она увидела себя будто со стороны и удивилась, что она шинкует капусту точь-в-точь как мама! В этом вроде бы и не было ничего удивительного, ведь она столько раз видела маму за этой работой, что переняла ее манеру держать нож и двигать капустный вилок. Мия очень обрадовалась этой схожести. Внешне они с мамой не были похожи, но Мии хотелось думать, что в ней все-таки много от мамы. Не цвет волос и не разрез глаз, не улыбка и не форма носа, а что-то намного более ценное, чему она не может сразу подобрать слова. Что-то, что важнее видимого и дается нам само собой, просто по праву рождения.

– Отдохни, милая, – совсем ласково сказала Эдна.

Видимо, не ожидала такой сноровки у маленькой бродяжки, рассказывающей о драконах. Мия вернулась к себе в комнату. К утру одежда высохнет. Не может же она скитаться по пустоши в рубахе Эдниного сына!

Мия вышла на рассвете. Она специально не стала будить Эдну и Куэла. Кто знает, что они скажут.

– Я смогу, – сказала Мия. – Я смогу.

Она сжала ракушку, подходя к границе долины и пустоши. Четкая черта, зеленый резко переходит в бурый. И кажется, будто Тимьянова пустошь никогда не залатает свои раны.

«Неужели мне и правда только привиделось? И не было никаких драконов, просто трава горела?»

Она знала, что это не так. Даже если весь мир будет убеждать ее в обратном, она знала: Крошка Си, Арс, Рич – они остались там, в пустоши. Она должна пойти и убедиться в этом. Не может быть, что нет никаких следов. Даже если всех целиком заглотил дракон.

Безымянный тулукт бежал впереди. Мия смотрела на его короткий, задранный кверху хвост и радовалась, что хотя бы он с ней.

«Вот чего боялся отец, когда не хотел отпускать меня, – подумалось ей. – Боялся, что я потеряюсь и не смогу вернуться. Он был прав, так и вышло». Ей стало зябко, хоть пустошь и дышала жаром, несмотря на утро. Тут и там еще тлели островки пожара, темнели проплешины сгоревшей травы. Пахло дымом, но не сильно и даже приятно, будто жгли листья осенью. Главное – не думать о скалах, что нависают над пустошью с востока. О том, что где-то там есть пещера с драконом. Вот все-таки странно: как туда могла попасть книжка с морским коньком на обложке? Кто спрятал ее там? Погиб ли этот человек в пасти дракона, или драконы и впрямь привиделись ей? И откуда, ну откуда ее тулукт мог знать о книге? Да и зачем она ей?

– Неравноценный обмен, – обиженно сказала она тулукту. – Лучше бы мне осталась моя книга.

Но он только дернул кончиками ушей.

– Жаль, что ты не умеешь говорить, – не очень уверенно пробормотала Мия.

Она и не думала, что дракон унес ее так далеко, она шла полдня, пока не увидела остовы их кибиток, черные и покосившиеся. Мия остановилась. Тулукт сел у ее ног. Мия положила руку на его голову, снова мельком удивившись, каким большим он вырос так быстро. Сразу понятно, что не простая кошка. Мия закрыла на минутку глаза, собираясь с духом, и пошла вперед. Что она там найдет? Больше всего Мия боялась увидеть искалеченную мертвую Крошку Си. Она представляла, как подойдет и увидит изуродованную огнем и жаром, обгоревшую подругу, без волос и ресниц, без кожи… как надо будет копать эту проклятую землю, чтобы похоронить ее. И она будет копать. Придет ночь, будут выть шакалы, тулукт будет сидеть и смотреть на нее своими темными глазами, а Крошка Си… Мия замотала головой. Почему она здесь? Что она тут делает? Лучше бы ей никогда не покидать свой берег с маяком!

У кибиток никого не было. Никого и почти ничего. Обгоревшие тряпки, в которых Мия признала костюмы Арса и теплый плащ Рича. Она подняла палку и стала разгребать золу и грязь. Нашла жестяную коробку из-под бабушкиного печенья, вытерла ее от копоти и, отложив в сторону, продолжила искать. Она хотела найти свою книгу, но не нашла. Глупо было надеяться: бумага и драконье пламя… Тулукт бродил вокруг пепелища, принюхивался и фыркал. «Что стало с осликом? – думала Мия. – Смог ли улететь Сильвер? Что мне теперь делать?»

В золе и пепле она нашла заколку Крошки Си. Та не была ни оплавлена, ни покорежена, будто только что слетела с ее головы. И Мия, сжав заколку в руке, разрыдалась.

Когда слезы кончились, она вытерла насухо глаза. Мия нигде не была до появления Арса в их доме и ни с кем не общалась, кроме своей семьи и пары-тройки соседей, но она была не дура и любила слушать бабушкины сказки. Она понимала, что если тулукт, рискуя их жизнями, привел ее в пещеру дракона, чтобы она нашла там книжку древних северных песен, то это не может быть просто так. В Последнем Приюте Мия прихватила старую домотканую сумку через плечо – та висела на гвозде у входа и была как будто никому не нужна. Так что Мия переживала еще меньше, чем о свече из лавки Буна когда-то. В этой сумке было все ее богатство – жестяная коробка из-под печенья да маленькая книжка песен. Мия достала ее теперь, перелистала. Это была даже не книга, а, скорее, толстый самодельный блокнот в потертой кожаной обложке. Песни были записаны от руки красивым четким почерком. Она еще раз просмотрела всю книгу. Потом вздохнула, села на колесо от кибитки, открыла книгу и начала читать с самого начала.

– Ерунда какая-то… – вздохнула Мия.

Дальше было еще труднее, непонятнее и скучнее. Мия огляделась. Надо возвращаться в Последний Приют, пока совсем не стемнело. Или пока снова не появились драконы.

Она посидела еще какое-то время на месте гибели Арса, Рича и Крошки Си, чтобы все хорошенько запомнить и чтобы собраться с силам, потом пошла назад. Надо бы вернуть сумку или выпросить ее себе в дорогу. В дорогу… где теперь ее дорога, куда ей идти? Может быть, Эдна и ее муж подскажут, как вернуться домой, в Хотталар. Мия хотела есть и пить, у нее болела голова.

Тулукт опять трусил впереди. Скоро над ней нависли скалы, где было логово дракона, и Мия передернула плечами. Сердце ее скрутило горе потери и страх, и она не замечала, куда идет. Просто шла за тулуктом в каком-то беспамятстве, переживая снова и снова свою потерю и вспоминая Крошку Си. Как она впервые увидела ее, и все их разговоры ночами напролет, и это чувство невероятной схожести и близости. Мия вытирала слезы, то и дело набегавшие на глаза, и уже не замечала ни голода, ни усталости, ни того, что день, который, казалось, только начался, клонится к вечеру. Что пустошь кончилась, на западе потянулась цепочка холмов и солнце садилось в них, как в перину.

– Стой! – вдруг крикнула Мия. – Куда ты опять завел меня?

Новый страх накрыл ее с головой. Что, если этот милый котенок, которого она отбила у мальчишек, и в самом деле ведьминский помощник, злой дух в обличье кошки? Куда он опять ведет ее? И зачем? Найти очередную дурацкую книжку? Тулукт дернул хвостом и продолжал идти. Мия пошла следом. Не стоять же столбом посреди пустоши.

Они шли всю ночь. Ночь была светлой, и Мия подумала, что, наверное, сегодня Лародар – светлый праздник самой короткой ночи. В Хотталаре в этот день никто не работает, все пекут пироги с рыбой и чужиджой, пряной степной травой, а вечером собираются на берегу моря и опускают по одному пирогу от семьи в воду – кормят морского владыку, чтобы он не был жадным, не увел рыб к другим берегам. Мия протяжно вздохнула. Нет у нее пирога с чужиджой и рыбой, нет и моря, чтобы покормить владыку. Только бесконечное небо, узкая тропинка в каких-то зарослях и тулукт, бегущий вперед так уверенно, будто тут его дом.

Ночь таяла, и вместе с ней таяла узкая тропка. Скоро она совсем исчезла, уткнувшись в непроходимые заросли колючего кустарника, похожего на низкорослый терн с мелкими и редкими листьями. Тулукт выразительно посмотрел на Мию, дернул хвостом и шмыгнул в лазейку между кустами.

– Очень весело, – проворчала Мия.

Она огляделась. Вокруг нее – сплошные заросли этих колючек, и даже если вернуться обратно по тропинке, что это даст? Она опять увидит остовы их кибиток, пепел и бесконечную Тимьянову пустошь. Конечно, у дикой кошки не спросишь, куда она тебя ведет, но ведь тулукт никогда не хотел ей зла.

«Правда? – усмехнулась Мия. – Давно не летала в лапах дракона?» Ее тут же передернуло от ужаса: что стало бы с ней, не побеги она за тулуктом? Она встала на четвереньки и полезла за ним следом. Тулукт – единственный, кто у нее остался на этой дороге.

Через час Мия испытала что-то похожее на ненависть. Это было новое для нее чувство, раньше не было никого, кто бы мучил или обижал ее. Ветви склонялись низко над землей и были усыпаны шипами длиной в Миин палец. Эти шипы цеплялись за волосы, одежду, сумку, они оставляли глубокие царапины с лохматыми краями даже на ее ботинках! Мия вдруг вспомнила все бранные слова, которые частенько слышала от старших братьев и рыбаков на берегу, она цедила их сквозь сжатые зубы, но когда шип расцарапал ей щеку, она разразилась проклятьями на всю округу. Тулукт даже ухом не повел. Продолжал пробираться вперед. Мия взвыла. Она его ненавидела! Почему ей достался такой вот домашний питомец? Ведь Арс предлагал ей кроликов! Зачем она вообще спасла это чудовище? Куда он опять ее тащит? Нашел еще одного милашку дракона? Или надо срочно пополнить библиотеку?

Жаркое солнце Лара вытопило из Мии весь пот, всю кровь. Так ей казалось. В горло откуда-то набился песок и превращался там в битое стекло. Мия чувствовала, что силы ее на исходе. Дома, в повседневных заботах, она часто уставала так, что засыпала без снов, стоило только упасть на кровать. Но сейчас усталость и голод вели ее совсем в другой сон. Сон без пробуждения. Тулукт вдруг вернулся, потерся о ее ноги, будто подталкивая вперед: иди, иди. Но Мия больше не могла. Она опустилась на желтую траву, потом легла.

Тулукт заходил вокруг нее кругами, зафыркал – он явно был недоволен.

– Отстань от меня, пожалуйста, – попросила Мия сквозь дрему, которая больше была похожа на голодный обморок.

Тулукт толкнул ее лбом в плечо, будто заставляя встать и идти.

– Чудовище, – сказала Мия.

Сквозь мутную пелену она видела свои царапины, сочащиеся кровью, и вдруг ей пришла в голову простая мысль: наверное, тут полно хищников. Наверное, ее тулукт не хочет, чтобы запах крови привлек их. Надо идти. Мия встала на четвереньки и поползла следом за тулуктом.

Скоро они вышли на дорогу. Это оказалась хорошая ухоженная дорога, видно было, что ею постоянно пользуются, но почему-то сейчас, в жаркий летний день, она была совершенно пуста. Мия легла на обочине, прямо в мягкую и теплую дорожную пыль, положив под голову свою сумку, и уснула. Она так устала, что ей было безразлично, куда и зачем завел ее странный зверь без имени.

Мия проспала долго и проснулась оттого, что жара стала увядать. Наверное, вечерело. Мия лежала с закрытыми глазами, будто не желая показывать миру, что она уже проснулась. Что же ей делать дальше, куда идти?

Вдруг она почувствовала, что что-то изменилось, и тут же поняла, что это земля гудит: кто-то ехал по дороге. Остановился. Наверное, увидел ее. Мия не шелохнулась. Кто-то неслышный, как дуновение ветра, приблизился, и Мия уловила терпко-нежный запах цветущей вишни. А потом горячие руки обхватили ее голову, приподняли над землей. Мия приоткрыла глаза.

– О, ты жива! Как удачно!

– Я тоже так думаю, – пробормотала Мия.

На нее смотрела красивая молодая женщина. Запах цветущей вишни, темные глаза, гладкие черные волосы, пухлые губы, тонкие руки в браслетах до локтей и странная, невиданная одежда, которую толком не удавалось рассмотреть: легкие шаровары и струящаяся вдоль тела туника переливались, меняли узор и очертания.

– Я Марга. Ты здесь одна, детка? Кто это тебя так исцарапал, с кем ты сражалась? Как ты попала на Круговую дорогу в это время?

– На Круговую дорогу? Дайте мне попить. Пожалуйста.

Марга помогла ей подняться и дойти до кибитки, запряженной низкорослыми мохнатыми лошадками с длинными гривами. Марга рассказала, что Круговая дорога идет кольцом вокруг Срединной долины и озера Тун и в это время года почти безлюдна: начиналась ливневая неделя, а торговцы боятся пускаться в путь в это время. Дождями дорогу размывало в густое глиняное месиво, даже тулукт не пройдет тут…

– Тулукт! – встрепенулась Мия.

Но никто не отозвался, не потерся о ее ноги, не мяукнул. Она вернулась к зарослям, долго вглядывалась в них, но не заметила ни движения, ни темных глаз своего кота.

– Ты что-то потеряла? – крикнула ей Марга.

– Нет, ничего, – пробормотала в ответ Мия.

Она уже понимала, что не все здесь любят тулуктов, так что, может, он неспроста исчез. Марга внимательно смотрела на Мию. Ветер трепетал вокруг нее, шевелил одежды, будто не верил, что в этом мире есть столь прекрасные создания.

– Вы не похожи на жительницу Срединной долины… – вырвалось у Мии.

– Ты тоже.

– Я из Хотталара.

– Хотталар? Я даже не знаю, где это…

Из кибитки высунулась рыжая голова, показались могучие плечи, руки в веснушках. Огромный рыжий бородач выбрался на дорогу и уставился на Мию. Потом что-то сказал Марге на незнакомом языке, который звучал как шелест деревьев в ветреный день. Они говорили о Мии, это было понятно и без перевода, похоже, рыжий бородач был против, чтобы пускать ее в свою кибитку, а Марга настаивала. Наконец бородач махнул рукой и скрылся за кибиткой.

– И куда же ты идешь? – спросила Марга.

– Я не знаю… я путешествовала с агибами, а потом… – Мия сглотнула. – Потом я потерялась.

– Ага, понятно, – усмехнулась Марга, будто ни слову ее не поверила. – Тебе надо выбраться в какой-нибудь город, желательно с почтой. Родители-то у тебя есть? Волнуются?

Мия кивнула.

– В любом случае Круговая дорога перед ливневой неделей – не лучшее место для девочки твоего возраста, уж поверь. Мы довезем тебя до ближайшего городка.

И она бросила хмурый взгляд на кибитку. Бородач проверял колеса.

– Он твой муж? – спросила Мия.

– Нет.

И больше ничего не сказала. Мия подумала, что это опять какой-то выкрутас ее дороги, ее истории, как драконы, в которых никто не верит, но которые сожгли весь театр Арса. Нельзя ведь молодой женщине путешествовать одной с посторонним мужчиной. Но, может быть, он ее брат? Нет, двух таких непохожих людей трудно представить. Однако спросить она не решилась – Бородач смотрел на них сурово и неприступно.

– Давай-ка избавим тебя от этих украшений, – сказала Марга, подводя Мию к кибитке. – Подожди-ка.

Она забралась в кибитку, вернулась оттуда с мягкой тряпицей, смоченной какой-то пахучей жидкостью, и стала протирать Мии лицо и руки. Мия охала от боли, но Марга смазала все царапины густой прохладной мазью, и стало легче.

– Как тебя зовут? – спросила Марга.

– Мия.

– Красивое имя.

И она сказала что-то Бородачу на своем языке.

– А как его зовут? – решилась спросить Мия.

– У него нет имени.

– Нет имени?

– Точнее, у него сто имен, и ни одно не остается с ним надолго. Не думай об этом, детка.

– Почему у него сто имен? Как так может быть?

– Потому что в обычаях его народа – брать себе новое имя для каждой новой дороги, а дорог в его жизни столько, что он сам не помнит имени, с которым родился.

– А куда вы едете?

Марга сделала вид, что не услышала вопроса. Она стала кормить лошадок хлебным мякишем. Бородач молча забрался в кибитку. Мия чувствовала себя неуютно. Но не лежать же на обочине вечно! Пусть они только помогут ей выбраться в какой-нибудь город, а она не будет задавать вопросов. И вообще будет молчать.

– Иди сюда! – позвала Марга и похлопала рядом с собой на козлах. – Одна я могу править этой кибиткой, но ты сиди рядом, птичка.

Мия вздрогнула. Только бабушка называла ее так.

Снова была дорога, снова топот копыт и нежное всхрапывание лошадей. Только ни Арса, спокойного и улыбчивого, ни Рича, с его шуточками и песнями. Ни Крошки Си. Спала Мия под кибиткой.

– Внутри так мало места и всего одна кровать. Но я дам тебе два одеяла, а ночи сейчас теплые. И, знаешь, давай-ка тебя переоденем, сил нет смотреть на эти лохмотья.

Марга скрылась в кибитке, чем-то зашуршала там. Мия представила, что сейчас она поделится одним из своих невероятных нарядов, струящихся, изменчивых, таких непохожих на обычную одежду. Но Марга вынесла скромное холщовое платье с пуговицами на лифе, оборкой внизу юбки и рукавами до локтя. Мия удивилась, но молча взяла платье и ушла в лес переодеваться. Она уже поняла, что в кибитку ей вход воспрещен.

– А обувь? – спросила Марга. – Или летом ты всегда ходишь босиком?

И Мия почему-то кивнула.

Ночью, забравшись под кибитку, Мия слушала шорох травы, шепот Марги и Бородача, дыхание лошадок, и вдруг что-то теплое и влажное ткнулось ей в лоб. Это был нежный и короткий поцелуй тулукта. Мия сгребла его в охапку.

– Ты вернулся! Ты нашел меня!

Они уснули в обнимку, но на рассвете тулукт опять ушел. Мия походила по зарослям, но что-то подсказывало ей, что он просто не хочет показываться на глаза ее новым знакомым.

Мия научилась молчать. Только сейчас она поняла, что вся ее жизнь раньше состояла из разговоров: они болтали и пели с мамой за работой, она щебетала, уговаривала, убеждала, играла с сестрами, рассказывала бабушке разные новости, делилась с Санди незамысловатыми секретами… С Крошкой Си они и вовсе болтали без умолку, иногда их дневные разговоры плавно перетекали в ночные и длились до утра. После Последнего Приюта на Мию свалилось молчание, огромное, как небо. Сначала ей просто не с кем было поговорить, кроме тулукта, а теперь ее новые спутники будто дали обет молчания и говорили только по необходимости. Никаких праздных разговоров, шуток и песен. Будто они боялись спугнуть тишину Круговой дороги.

Они ни разу никого не встретили, словно были одни в целом свете. Мия набралась смелости и спросила у Марги, почему так?

– Так ведь ливневая неделя совсем близко, кто ж сюда сунется? – Она внимательно посмотрела на Мию. – Ты понятия не имеешь, что это, да?

Мия кивнула.

– Ты не одинока, детка. Никто толком не знает, что это за штука такая – ливневая неделя. Это явление называют еще ливневым ветром. Говорят, что он обрушивается внезапно на Круговую дорогу в конце июля – начале августа, и если кто не успевает убраться отсюда до него, то остается тут навсегда. Никто еще не смог пережить ливневый ветер. Поэтому в это время Круговая дорога пуста, понимаешь?

– А вы?

– Мы… А нам только того и надо!

– Ливневый ветер?!

– Нет, глупенькая! Пустую Круговую дорогу!

И больше Марга не проронила ни слова.

Вечером у костра Марга танцевала. Она поднимала с земли две толстые и короткие палки, которые всегда находились в куче дров, собранных Бородачом в лесу, ударяла ими друг о дружку, раз, другой, третий… Ритм нарастал, становился сложным, витиеватым, сильным, зовущим и вместе с тем пристегивающим к месту. Марга двигалась внутри этой музыки, она была ею. Костер освещал ее яркими всполохами, казалось, ее кожа горит. Бородач смотрел на нее через огонь, скрестив руки на груди. Мия не могла оторвать глаз от них обоих. Она чувствовала себя то светом костра, скользящим по голым плечам Марги, то деревяшками в ее руках, то взглядом Бородача, то самой Маргой.

Царапины заживали быстро и уже почти не болели.

Круговая дорога казалась бесконечной. Они ехали по ней день за днем, день за днем. Мимо каких-то лесов, рек, вдоль озера Тун, огромного, как море.

Однажды Марга разбудила ее в утренних сумерках.

– Тсс! Тихо. Идем со мной.

Мия поежилась, поняла, что тулукт уже ушел, наверное, почувствовал Маргино приближение. Она вылезла из-под кибитки и молча пошла за Маргой в лес. Было зябко, но не страшно. Предрассветный воздух целовал ее щеки и голые плечи Марги. Мия подумала, что хотела бы она быть Маргой. Ехать в кибитке, без всяких преград и сложностей, без цели, просто ехать и ехать, ради самой дороги, вдвоем с любимым…

– Почему вы не женитесь? – вырвалось у Мии.

– Потому что я могу выйти замуж только за хофолара, а он – атуанец, – просто и спокойно ответила Марга, нисколько не удивившись вопросу.

– А почему только за хофолара?

– Потому что я последняя хофоларка в мире.

– Как же ты выйдешь замуж за хофолара? Если ты последняя?

– Ну, я последняя женщина-хофоларка, а мужчина-хофолар, может быть, где-нибудь да есть! Хоть самый завалящий! Не может не быть! Иначе наш народ сгинет во мраке времен.

– Значит, ты ездишь по миру в поисках последнего хофолара?

– Можно и так сказать, – тихо засмеялась Марга.

Марга привела ее на тропинку в лесу, всю исписанную корнями деревьев, что росли тут. Один корень был удивительно похож на вытянутое человеческое ухо. Марга опустилась перед ним на колени и что-то зашептала прямо в его середину.

– Что ты делаешь?

Но Марга не ответила, пока не поднялась с колен.

– Это ухо земли. Земля любит послушать, что творится у нас тут, наверху. Еще ее можно попросить о помощи. Обычно она рада помочь, если ей это под силу. Есть у тебя просьба? Подумай. Самое время понять, чего ты действительно хочешь.

Черные глаза Марги сияли в предрассветной синеве. Она была такой красивой сейчас и почему-то напомнила Крошку Си, хотя они были совсем разные. Может, все дело в этих сияющих глазах. Мии стало так больно, так тоскливо оттого, что она никогда больше не увидит Крошку Си, что она побыстрее упала на колени и зашептала быстро-быстро:

– Пожалуйста! Я не знаю как, но пусть Крошка Си будет жива! И Рич, и Арс, пусть они как-нибудь спаслись!

Ей показалось, что ухо слегка шевельнулось, но, наверное, все дело в сиреневом утреннем свете. По дороге к кибитке Мия подумала, что, может быть, надо было попросить вернуть ее домой. Но вряд ли уху земли это под силу.

У кибитки их ждал Бородач. Он хмуро смотрел на обеих, и Мии казалось, что он готов убить ее голыми руками. Марга что-то сказала Бородачу, прижалась к нему и провела пальцем по лбу, будто желая разгладить морщинки. Тот в ответ криво усмехнулся.

– Это хофоларский? – спросила Мия.

– Да. Только я знаю его. Ну, и он выучил ради меня.

– Теперь у вас есть совсем тайный язык, только для вас двоих.

И Бородач странно посмотрел на Мию, долго и очень внимательно. А потом вдруг напрягся, вытянулся в струну. Марга забеспокоилась.

– Что?

Бородач лег на дорогу, прижался ухом к земле, вскочил, бросился к лошадям, что-то крича Марге на хофоларском.

Марга охнула, схватила Мию за руку и втолкнула в кибитку, прыгнула следом. Кибитку качало – это Бородач впрягал лошадей. Через минуту засвистел кнут, и маленькие тихие лошадки помчались вскачь. Мия потеряла равновесие, упала, поцарапав бедро о какой-то ящик.

– Что это значит?

– Тихо! Сиди и молчи! Нет! Помоги мне!

Марга спешно собирала какие-то семена, рассыпанные тонким слоем на столе и фанерках, лежащих под столом, на кровати и на полу. Она ссыпа́ла семена в холщовые мешочки и прятала на дно сундука, а сверху наваливала цветастые тряпки – платья, шали, шаровары…

– Что происходит? От кого мы убегаем? Это ливневый ветер? Или люди? Что это за семена? Почему ты их прячешь? Разве это запрещено? Вы поэтому меня сюда не пускали?

Кибитку страшно трясло, и слова у Мии выходили дробные, будто спотыкались. Марга хмурила темные брови.

– Марга! Ответь! – закричала Мия. – Если нас арестуют, что мне им говорить?

Марга посмотрела на нее так, будто увидела впервые, качнулась ей навстречу, чтобы обнять, зашептала в ухо:

– Правду. Тебе – говорить только правду. Ты случайно встретила нас на дороге, попросила о помощи… Не думай об этом, нас еще не поймали.

И в тот же миг кибитка резко встала. Лошадки закричали, будто испуганные дети, Марга выругалась и прикрыла глаза. Похоже, им преградили путь. Похоже, их путь окончен.

Тюрьма в городке с милым названием Кошачья Лапка состояла всего из двух камер, и обе они пустовали. Теперь в одну втолкнули Бородача, а в другую – Маргу и Мию.

– Надо же, – проворчала Марга, – какая забота о нашей нравственности!

Было видно, что им обоим трудно расстаться даже на день. Марга скрестила руки на груди. Она не была напугана, просто очень сердита. Мия залезла на топчан, ухватилась за каменный подоконник и подтянулась, чтобы выглянуть в окно. Оно было такое узкое, что на него даже не поставили решеток, все равно никто не пролезет. «А я, пожалуй, пролезу», – подумала Мия. Но толку-то? Окно было высоко от земли, а тюремный двор окружала стена.

Из окна была видна река, крутой берег и славный тихий городок, весь в зелени и нежной закатной дреме. Мия смотрела на Кошачью Лапку и думала, как живут там люди, по ту сторону стены, на том берегу? Что едят, о чем разговаривают, бывают ли у них ярмарки?.. Мия вздрогнула. За рекой, на том берегу, стояла старуха в темном плаще с капюшоном и грозила ей пальцем. Мия спрыгнула на пол. Сердце ее будто остановилось на минуточку. Нет. Нет, конечно же, нет! Ну откуда здесь быть этой старухе? Она осталась в далекой Контакоре! А это… это просто какая-то местная старуха. Это не имеет к Мии никакого отношения. Совсем никакого.

– Марга, – сказала Мия, подсаживаясь к ней, – скажи, что случилось, почему нас арестовали? Куда вы ехали? Кто вы? Почему они говорят, что давно вас ищут? Разве вы разбойники?

– Хуже, – горько ответила Марга. – Мы контрабандисты. Самые опасные враги Империи.

– Империи? – Мия никогда не слышала, чтобы Объединенное королевство называли Империей, но она знала, что такое империя, и понимала, что да, пожалуй, Объединенное королевство можно назвать и так. – Но почему? Почему вы враги?

– Мы зарабатываем на жизнь тем, что нарушаем волю императора.

– А нет другого способа зарабатывать на жизнь?

– Ты не понимаешь! – вспыхнула Марга. Она вскочила, заходила кругами по камере, и Мии показалось, что на стены темницы ложатся отсветы огня. – Атунский лес полон растений, самых разных! Деревьев, цветов, диких ягод, фруктов. Он так переполнен, что устал от своего изобилия! А люди островов умирают от голода, потому что война выжгла их леса и поля дотла, но закон Империи запрещает торговлю с островами! И им негде взять семена, чтобы вырастить новые леса и новый урожай, и теперь там только камни и пепел.

– И вы возите семена? В этих ящиках семена растений?

– Да.

– Но это же хорошее дело… оно же всем во благо!

– Да. И оно запрещено законом.

Мия помолчала. Некоторые вещи никак не укладывались в ее голове.

– А что такое эти острова? Где они? – спросила она. – Почему торговля с ними запрещена?

Марга в удивлении уставилась на нее, потом протянула, как показалось Мии, разочарованно:

– Ах да… ты, значит, из этих… ну, просто острова. Далеко. За озером Тун.

– Озеро Тун?

– Да. Дальше идут Ничьи земли, там нет дорог, но мы нашли способ дойти до океана, минуя Рионелу. А на берегу океана нас встречает человек с островов.

Они помолчали. В голове у Мии было так много всего, что казалось, она лопнет от вопросов. «Рионела, Рионела», – билось в голове, как птица в клетке.

– А почему ты сказала, что запрещено торговать по ту сторону озера Тун? Почему запрещено?

– Потому что считается, что по ту сторону озера Тун ничего нет. Только Ничьи земли, непроходимые заросли.

– А как же острова?

– А вот в этом и штука, – усмехнулась Марга. – Это и есть самый большой секретик. Есть ли острова? Почему о них никто не знает… по эту сторону озера Тун? Не только такие маленькие девочки из Хотталара, как ты, спроси у любого жителя Срединной долины – никто на свете не скажет тебе, где они. С кем воевала Империя все эти годы? И выиграла ли? И есть ли вообще какие-то острова на севере? Но они есть, мы возим туда семена уже не первый год. Элиша, Патанга, Эйса, Ласса, Птичка, Окаём и Скользящая Выдра. Союз Семи островов – называют они себя.

Мия помотала головой, будто хотела вытряхнуть из нее и безжизненные острова, и войну, и голод тех, кто эту войну проиграл… Или выиграл? Ведь если они проиграли, то почему не в составе Объединенного королевства теперь? А если победили, то кто может запретить им торговать с кем угодно? Мия запуталась. Она устала, хотела есть и спать. Раньше ее жизнь была такой простой! Утреннее море, всегда одно и то же, и одни и те же хлопоты днем, книга на чердаке вечером. Огород и костер во дворе летом, сказки у камина зимой. Как легко и понятно все было тогда!

Скоро им принесли поесть. Еда была довольно сносной: кукурузная каша и лепешки, горячий сладкий чай. Забирая посуду, стражник подмигнул Марге и сказал:

– Деткам пора спать, а, красотка?

Марга на него даже не посмотрела.

Ночью Мии не спалось. Да и как тут спать, в этом холоде? Топчан в камере был только один, и они с Маргой легли на него, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Марга, кажется, уснула, и Мия старалась лежать тихо-тихо, чтобы не потревожить ее. Контрабандисты! Вот с кем свела ее дорога! Пока она жила дома, ее жизнь напоминала незатейливую песенку, где мелодия состоит из трех нот, да и слов немного. И тянулась эта песенка без конца, по кругу. А теперь она будто попала в эпицентр дикой необузданной пляски. В ней били барабаны, плакали скрипки, заливались трубы… Мия вздохнула. Она сама не могла понять, жалеет ли, что сбежала из дома. Она все время думала теперь о маме. То и дело мелькала мысль: «Как там мама? Наверное, она сильно обиделась на меня. Наверное, она волнуется!» А еще Мия понимала: маме без нее тяжело. Тяжело без ее, Мииной, помощи. Теперь Лиза стала старшей и выполняет часть ее обязанностей по дому. Мия думала только о себе! Они никогда не ссорились с мамой и очень любили друг друга, а теперь Мия ее бросила. Захотела повидать мир!

А мама никуда ни разу в жизни не уезжала из Хотталара! Мия вздохнула. Она скучала по маме и сестренкам. По Санди, пожалуй, тоже. Папа и Дик с Марком жили своей взрослой, мужской жизнью, в каком-то отдельном мире, но и по ним Мия тоже скучала. Точнее, по тому, что объединяло их всех: совместный ужин, когда все собираются за круглым столом и обсуждают то погоду, то улов, то последние новости; воскресные пикники у бабушки в саду, бабушка пекла им яблоки и посыпала их ореховой крошкой с корицей, это так вкусно, Мия ничего вкуснее не ела! А еще – сбор лесных орехов, когда с утра пораньше они едут на одолженной у лавочника Буна телеге в Куналарский лес, и папа каждому выдает по большому мешку, даже Мисе и Тине, и надо обязательно набрать целый мешок орехов. Миса и Тина, конечно, скоро устают, капризничают и не хотят собирать, но мама быстро набирает свой мешок, а потом помогает им. В такие ореховые дни бабушка всегда встречает их на крылечке, когда они возвращаются домой, и всегда восторгается, какие молодцы малышки, как много собрали орехов. Каждая мелочь вдруг стала значимой и важной. Она так долго живет среди чужих людей! Ест с ними за одним столом, вдыхает их запахи, слушает их голоса. Среди всего этого надо удержать внутри себя свое, свою семью, уцепиться за нее, как за якорь.

Вдруг что-то скрежетнуло у окна. Мия приподнялась на локте и увидела на фоне ночного неба знакомый силуэт.

– Тихо, – прошептала Марга еле слышно. – Не двигайся, молчи. Кажется, это тулукт.

– Да, – улыбнулась Мия весело. – Это именно он.

Она соскочила с топчана и бросилась к окну. Тулукт беззвучно мяукал, будто звал ее.

– Иди, иди ко мне, – протянула ему руки Мия. – Как же ты меня нашел, умница?

Тулукт спрыгнул вниз, стал тереться о ее ноги, мурлыкать, как самый обычный кот. У Мии намокли глаза.

– Ты поклоняешься тулукту? – хриплым голосом, будто кто-то сжимал ее горло, спросила Марга.

– Я? Я никому не поклоняюсь. Это мой друг.

– Друг?!

– Я спасла его от разъяренных мальчишек, когда он еще умещался в моей ладони. С тех пор он всюду следует за мной.

– Что-то я не видела его ни разу.

– Потому что он приходил только ночью, под кибитку, и уходил, когда вы просыпались. Мне кажется, он боится вас. Или это вы его боитесь, а он чувствует.

– Да уж! Кто же захочет встретиться с тулуктом!

– Что с ним не так? Это просто дикая кошка! Почему все так их не любят? Те мальчишки в Контакоре чуть не убили его голыми руками только потому, что он тулукт!

– Не бывает просто тулуктов. Тулукт – это всегда непросто. Ты никогда не была в Срединной долине и мало о них знаешь. Никто не любит тулуктов, а страшных сказок о них даже больше, чем о ливневой неделе или флигсах.

– Почему? Он просто котенок! Он ни разу не причинил мне вреда!

Про дракона и заросли Мия решила промолчать.

Марга сидела на топчане, поджав под себя ноги, и смотрела, как Мия целует усатую морду.

– Послушай, что я расскажу тебе, птичка.

Давно это было. Очень давно. Пожалуй, надо прожить пять моих жизней да еще две твоих – вот как давно. Однажды пришел в Срединную долину страшный голод. Ваола его знает, что было тому причиной – засуха или сильный мороз. Люди вымирали целыми семьями. Матери боялись выходить из дома с малышами, потому что от голода люди сходили с ума и готовы были есть младенцев. И вот в один из городов ночью пришли кошки. Они были больше обычных, с острыми ушами, а на ушах – кисточки. Узкие морды с темной полосой от кончика носа до хвоста. Но главное – это их глаза. Не просто кошачьи – желтые или зеленые, – а по-настоящему дьявольские глаза: черные и непроглядные, как сама смерть. Эти кошки уселись на центральной площади и стали призывно мяукать. У взрослых мороз по коже шел от этих звуков, но дети… дети как один сбежались на площадь со всего города, даже из самых отдаленных кварталов! Старшие несли на руках своих братиков и сестренок. Они обнимали кошек, ласкали их, целовали их морды. А потом дьявольские кошки поднялись и пошли прочь из города, и все, все дети пошли за ними. И сгинули в лесах. И так, детка, случилось в ту ночь в каждом из городов Срединной долины. И те из взрослых, кто еще не умер от голода, умерли от горя. Вот какой он, твой тулукт.

Мия молчала и продолжала гладить тулукта, трепать между ушами. Он мурлыкал, безразличный к рассказу Марги. Мия не могла понять своих чувств. История жуткая. Но ей не страшно. Что, если все не так? Если человеческая память сохранила все в искаженном виде?

– А может, они увели их, чтобы спасти? – спросила она.

– Спасти? Интересно как?

– Мало ли… может, они смогли прокормить их в лесу или увели в земли, где не было голода.

Марга фыркнула и не стала спорить. Она смотрела на тулукта с неприязнью и страхом одновременно. Тулукт тоже косился на нее недоверчиво. Потом вывернулся из-под руки Мии и боднул ее в бок. Он толкал ее к окну и тихо фыркал, будто хотел что-то сказать.

– Дурачок, – сказала Мия. – Мне оттуда не спуститься, ты что. Да и окно узкое. Я же не тулукт.

Но тулукт вдруг встал на задние лапы, как собака, дотянулся до веревки, обмотанной у Мии на талии, стал рвать ее зубами.

– Ох! – только и выдохнула Мия.

Веревка! У нее же есть веревка! Какое счастье, что их даже не обыскали перед тем, как бросить в тюрьму!

Она быстро развязала веревку. Показала ее Марге. Та тоже охнула, посмотрела на окно, потом на тулукта и сказала:

– Он прав. Уходите. Я буду держать веревку, и ты сможешь спуститься вниз по стене.

– Пойдем вместе!

– Окно слишком узкое.

– Хотя бы попробуй!

Марга покачала головой.

– Я и так вижу.

Она посмотрела в сторону, на стену, за которой сидел в своей камере Бородач, и Мия все поняла.

– Тебя убьют, если я сбегу, – пробормотала Мия.

Марга недобро усмехнулась.

– Ну, при чем тут я? Ты унесешь веревку с собой, дверь была закрыта, окно узкое и высоко, я спала. Откуда мне знать, куда ты делась? Может, тебя вообще не было? Иди! Я подсажу тебя.

Мия обвязала тулукта веревкой вокруг живота, он взметнулся к окну и исчез в проеме так быстро, что Мия едва успела ухватить свободный конец. Она взобралась Марге на плечи. Кое-как дотянулась до подоконника и вскарабкалась на него.

– Умничка! – прошептала Марга, и Мии захотелось плакать.

Она поняла, что даже не обняла Маргу на прощание.

– Я тебя больше не увижу?

– Как знать? Мир большой, но дорог в нем немного. Лети, птичка, лети, пока не начался рассвет!

Но Мия не могла так уйти, это было неправильно. И она спрыгнула вниз.

– А как же ты? Как вы?

– Не думай о нас, мы выберемся.

– Марга…

– Уходи! Давай, детка, не трать время! Будет ужасно жалко, если тебя убьют при попытке к бегству!

Мия обняла ее. Марга пахла цветущей вишней и немного костром. Ее кожа была горячей, несмотря на промозглый холод темницы.

– Я попрошу тебя кое о чем, – прошептала вдруг Марга ей в ухо, будто Мия была тем самым ухом земли, в которое они говорили свои заветные желания еще сегодня утром.

Мия кивнула: все что угодно.

– Вдруг встретишь в своих скитаниях какого-нибудь хофолара, передай ему: пусть не отчаивается. Пусть знает, что я еще есть.

Мия заплакала. Марга приподняла ее лицо за подбородок, заглянула в глаза:

– Ну-ну, детка, ты что? Думаешь, я сдохну здесь? Да ни за что! Нас, хофоларов, не так просто извести! Не печалься! Беги. Тулукты не любят ждать.

– Поможешь мне снова туда забраться? – попросила Мия.

Свободный конец веревки лежал у нее в ладони и казался тяжелым. Марга обвязала его вокруг своей талии и встала к стене, Мия снова вскарабкалась на подоконник. Тогда Марга села у стены. Конечно, Мия не такая уж и тяжелая, но лучше все-таки упереться во что-нибудь, чтобы удержать ее.

Мия посмотрела на Маргу в последний раз – бледное лицо, запрокинутое вверх, длинные брови, темный рот, огромные глаза, – а потом начала спускаться вниз с другой стороны стены. На одну короткую секунду ей показалось, что она слышит плач, но представить плачущую Маргу не смогла.

Тулукт ждал ее за большим камнем, и Мия побыстрее отвязала его, чтобы не мучить. Ночной воздух, теплый и пряный, вливался в нее, вытравляя тюремный холод. Тулукт посмотрел на Мию темными глазами, кивнул и двинулся вдоль стены. Мия шла за ним, сматывая на ходу веревку. Веревка еще была натянута, еще связывала их двоих, контрабандистку Маргу, последнюю хофоларку, и Мию, дочь смотрителя маяка. Потом она ослабла, послушной змеей поползла за ней. Мия обмотала ее вокруг пояса, мысленно прощаясь с Маргой, с ее танцем, ее улыбкой и запахом, с ее жизнью. Она вспомнила Бородача и как он смотрел на Маргу, и ей стало так нестерпимо жаль их обоих!

Где-то прокричала стража. Кажется, смена караула. Тулукт метнулся к забору, Мия тенью следовала за ним, но вдруг остановилась. Силуэт кибитки темнел посреди тюремного двора. Мия оглянулась и скользнула к ней, не обращая внимания на недовольное фырканье тулукта. Кибитку тщательно обыскали и нашли, что хотели: все сундуки стояли открытые и были пусты. Маргины наряды, браслеты, бусы, сандалии с бусинами разбросаны по полу, постель перевернута. Рядом с ней Мия увидела свою холщовую сумку, она раскрыла ее и с облегчением поняла, что ее жалкие пожитки никого не заинтересовали: книга северных песен и коробка из-под бабушкиного печенья были на месте.

Мия окинула последним взглядом кибитку, где Марга и Бородач были счастливы. Может, наказание будет не таким уж и страшным? Они же не воры, не убийцы, они просто хотели, чтобы на островах рос лес! Мия разглядела у ножки стола горсть семян. Наверное, они просыпались во время обыска. Мия собрала их, ссыпала в коробку из-под печенья и убрала в сумку.

Мия снова шла по Круговой дороге. Было тихо. Как-то излишне тихо, неправильно тихо, будто Мию и все, что вокруг, накрыли прозрачным колпаком. Так ее брат Марк накрывал иногда стаканом залетевшую в дом осу. Тулукту эта тишина тоже не нравилась. Он фыркал, чихал и дергал хвостом. Неожиданно резко стемнело. Небо посерело, наполнилось тучами, темнота навалилась на дорогу и была будто бы ощутимой, густой, хоть рукой трогай. С новой силой нахлынула на Мию тоска о доме, маме, сестрах, о Крошке Си и Марге, хотелось завыть в это непроглядное небо, закричать. «Ливневая неделя», – поняла вдруг Мия и поежилась.

– Ерунда, – сказала она вслух, – Марга никогда сама не попадала в эту ливневую неделю. Она просто пересказывала всякие слухи и сказки. Ну кто же верит этому?

И тут тулукт зарычал. Он поднял голову к небу, оскалил зубы, вздыбил шерсть на загривке и рыкнул так, что у Мии уши заложило.

– Думаешь напугать тучи?

Нет, он так не думал. Он заметался по дороге, заплакал, закричал, будто от боли, а потом нырнул в лес.

– Стой! – рванула следом Мия. – Подожди меня!

Но тулукт бежал не разбирая дороги, не оглядываясь, и Мия ощущала его страх, как ощущают очень резкий запах. Ей тоже стало страшно, и чтобы унять свой страх, она бежала, рычала, скулила и выла. Она чувствовала – он близко. Тот самый ливневый ветер, который сносит все на своем пути. Никто не знал, откуда он приходит, говорила Марга, из каких глубин или высей. Никто не знал, куда он уйдет. Никто не понимал его природу. Может, ливень пожирает путников, замешкавшихся на дороге. Может, уносит с собой. Некому дать ответ. Никто не выжил. Никто не вернулся. Никто не знал даже точного дня, когда он обрушится вдруг. Где-то в конце июля или начале августа. Поэтому уже с середины июля Круговая дорога пустеет, никто не ездит по ней. Только Марга с Бородачом, отважные контрабандисты, рисковали проехать здесь в самом конце июля, чтобы не попасться властям и доставить семена на острова. «Как они не боялись?» – думала сейчас Мия. Страх ослепил ее, темнота, тишина и какой-то панический ужас – вот что такое Круговая дорогая перед ливневой неделей.

Тулукт вдруг остановился, глянул ей в глаза и нырнул в какую-то нору у дерева. Он мяукал оттуда жалобно, как побитый котенок, но не хотел вылезать. Мия потопталась рядом, чувствуя, как время уходит, он все ближе, еще немного, и ее, Мии Гаррэт, дочери смотрителя маяка, сбежавшей из дома с агибами и уцелевшей в лапах дракона, любительницы бабушкиных сказок и помощницы контрабандистов, просто не станет, она растворится в струях дождя. Тулукт плакал в норе. «Он спрятался, – поняла Мия. – Мне тоже нужно укрытие!» Но нора была слишком мала для нее, а ничего другого поблизости не находилось. «Ливень и ветер, это просто ливень и ветер, а он спрятался, он вцепился в землю, ливень и ветер, очень сильный ветер», – и Мия поняла, что нужно успеть сделать то единственное, что она еще может сделать сейчас. Лихорадочными пальцами она развязала и сняла с пояса веревку, сложила ее вдвое и, как смогла, примотала себя к дереву. Узел завязала хороший, отец называл его «чары Эрли». Эрли – так зовут ее маму. Этот узел не развяжется, хоть как его тереби. Мия вздохнула и закрыла глаза. И ливневый ветер упал на нее.

Дома, в Хотталаре, Мия любила дожди. Любила смотреть, как приходят от горизонта пышные белые облака, предвестники ненастья, как они набирают силу и цвет, как гремит гром, будто ворочаются тяжелые волны небесного моря; любила ждать, когда первые капли застучат по крыше дома, по грядкам, по песку на пляже, по воде. Как резкий порыв ветра вдруг принесет острый запах водорослей и мокрой земли. Она любила шторма (только если братья вернулись домой), когда море встает на дыбы, будто хочет заглотить небо и всю дождевую воду. Любила короткие солнечные ливни и затяжные зимние дожди. Но то, что обрушилось на Круговую дорогу сейчас, было мало похоже на дождь. Это вообще не было похоже ни на что, что Мия знала и видела раньше, и никакое слово ему не подходило.

Сначала Мия услышала высокий резкий звук, будто пищит возле уха огромный комар, потом завибрировало дерево, к которому она себя привязала, и земля у нее под ногами. Она обхватила ствол руками, зажмурилась. Казалось, что еще секунда, и мир рухнет под напором страшной силы. Мия передернула плечами: какой-то жучок или паук, а может, гусеница свалилась ей за шиворот, ища спасения. В тот же миг огромная волна упала с неба на землю, захлестнула ее. Мия оглохла и ослепла, потеряла возможность шевелиться. Вода лупила ее, будто огромными палками, отдирала от дерева и, если бы не веревка и «чары Эрли», давно бы унесла с собой, в своем мутном потоке.

«Как там тулукт? Никто не выживет, если не спрячется», – подумала Мия, и это была ее последняя мысль.

Ливень будто вытягивал из нее жизнь – по капле. По капле, еще и еще. Она теряла зрение, она перестала слышать, она не ощущала ни холода, ни голода и мокрой тряпкой висела на веревке. Она старалась думать о тулукте.

Мия не заметила, как ушел ливневый ветер, как расчистилось небо и лес наполнился щебетом и шорохами спасшихся существ. Для нее ничего не изменилось. Она по-прежнему не чувствовала себя, у нее не открывались глаза, уши были будто воском залиты. Тулукт долго звал ее, потом нашел, обнюхал, потеребил лапой веревку, фыркнул. Он был тощий и грязный, но он не отходил от нее, все терся о ее безвольно висящие ноги. Мия никогда не узнает, как ему удалось вытащить ее из веревочного кольца. Может, она просто отощала и выскользнула сама, упала на мягкий мох и буковые листья.

Она лежала у подножия спасшего ее дерева, по ней ползали муравьи, пробегали лесные мыши и кролики, однажды проползла змея. Мия чувствовала их, но не могла пошевелиться, чтобы отогнать. Хорошо, что тулукт был начеку. От его когтей, когда он ловил мышей, на теле Мии оставались глубокие царапины, но она была ему благодарна за заботу. Ее забытье не было похоже на сон, наоборот: она почти не спала и очень устала. Она не видела, как день сменяется ночью и как снова приходит рассвет, но умом понимала, что лежит она тут очень-очень давно. Может, она уже поросла травой и мхом. Может, вот так и бывает с теми, кто оказался на Круговой дороге во время ливневой недели.

К ней приходили ее родные. Садились рядом. Мама гладила ее по голове, шептала: «Бедная моя девочка, любимая моя!» Мия беззвучно плакала в ответ. Отец молчал, просто сидел рядом и перебирал ее пальцы. А может, и нет. Мия ничего не чувствовала, но ей хотелось, чтобы папа взял ее за руку. Братья и сестры болтали без умолку, Санди даже читал ей вслух какую-то книгу про китов, а девочки умудрились поссориться и сейчас – за право сидеть поближе к Мии.

И только бабушка ни разу не пришла.

Зато раз сто наведалась та старуха из Контакоры. Приходила и каркала, каркала:

– А я говорила! Говорила! Никто не слушает пряху, всем все равно! Вот узнаешь теперь, узнаешь, где кончаются дороги!

«Ну уж нет! – сердилась Мия. – Моя дорога еще не кончилась! Я не могу остаться здесь. А то так никто и не узнает, что такое ливневая неделя. И еще надо понять, почему не приходит бабушка…»

В один из дней Мия поняла: «Это место убивает меня. Очень медленно и незаметно. Оно высосет меня по капле. Я должна вернуться домой, к морю». И в тот же миг что-то терпкое, вязкое, остро-сладкое, удивительное и невыносимое, как боль, обожгло ей губы. Она почувствовала это что-то у себя во рту, будто первую еду в своей жизни, потом в горле, она ощущала, как жидкое и вязкое спускается по пищеводу, вниз, в живот, как это дает ей силы чуть-чуть приоткрыть глаза, шевельнуть пальцами.

Была ночь, светлая, хоть и безлунная. Вокруг стояла особенная тишина, будто лес освободил место чему-то большому и сильному. Мия увидела, что вокруг нее собралось много тулуктов и все ждут ее пробуждения. Во рту она еще ощущала странный вкус – травяной, терпкий, сладковатый. Огромный тяжелый сосок выскользнул из ее губ, и Мия распахнула глаза.

Рядом с ней на боку лежала кошка. Она была огромной, как гора. Серая, с такой же темной полосой от носа до кончика хвоста, с такими же острыми большими ушами и коротким хвостом, как и у ее тулукта. У всех тулуктов. Они сидели вокруг Мии и кошки-горы и смотрели своими темными, не кошачьими глазами, как Мия пробуждается. Кошка-гора тоже смотрела на нее. На ее животе блестели капли молока. Мия облизала губы. Кошка-гора кормила ее своим молоком, чтобы она не умерла. Ее молоко пахло травой и было терпким на вкус. Мия стала искать глазами своего тулукта, и он тут же вышел из общего круга, совсем по-кошачьи подлез под ее руку, чтобы она погладила его между ушами, замурлыкал. Мия чувствовала себя необыкновенно сильной и легкой, будто заново рожденной, и для какой-то особенной, прекрасной жизни. Она благодарно погладила бок кошки-горы и медленно села. Кошка-гора не сводила с нее глаз, а потом перевернулась на живот, потянулась, поднялась и пошла прочь. Остальные тулукты цепочкой двинулись за ней. Многие из них оглядывались на Мию и будто кивали на прощание. Ее тулукт не ушел за кошкой-горой, остался у Мииных ног.

– Ты вырастешь такой же громадиной? – прошептала она.

Тулукт не ответил. Он только мурлыкал и ласкался, будто не мог нарадоваться, что Мия пришла в себя.

К утру они выбрались на Круговую дорогу. Она залечивала раны, штопала дыры. Трава разрасталась по обочинам, стремясь укрыть от посторонних глаз огромные ямы, вымоины, проплешины. «Природа возьмет свое», – часто повторяла бабушка. Мия не понимала этих слов, но сейчас именно они пришли ей на ум. Неделя-другая, и по дороге снова поедут повозки и дилижансы. И снова у костров будут рассказывать сказки о ливневой неделе, и никто не будет знать, что на самом деле происходит тут. Мия остановилась ненадолго, чтобы просушить свою холщовую сумку, а главное – книгу северных песен. Она боялась, что этот самодельный толстый блокнот придется и вовсе выбросить, ведь он столько мок под дождем, а потом еще лежал в заплесневелой сумке, но когда она открыла тугой кожаный переплет, то удивилась: чернила нигде не расплылись, страницы были лишь слегка влажными и потемнели по краям.

Мия шла без устали. Все ее чувства обострились: стали зоркими глаза, чуткими уши. Она слышала писк невидимых пичужек в глубине зарослей и мышиную возню под землей. Она чувствовала прикосновение веток за секунду до того, как они на самом деле ее касались. Мысли текли спокойные и медленные.

Что это была за кошка? И неужели она правда кормила ее своим молоком? Как такое возможно? Что она за существо? Мать всех тулуктов? Хозяйка этих лесов? Это тулукт привел ее к умирающей Мии? И куда она ушла потом? Но ответов не было, и Мия только благодарно трепала тулукта между ушами. Под утро они остановились на маленькой полянке около родника. Мия попила воды, и на вкус та была совсем как молоко кошки-горы. Обняв тулукта, Мия уснула без снов.

Ноги ее гудели от усталости, но голова была ясной. Она знала, что никто и ничто не грозит ей сейчас, на этой пустынной дороге. Мия была сейчас скорее камнем в пыли или травинкой на обочине, чем девочкой, бредущей неизвестно куда. Она еще чувствовала на языке вкус молока кошки-горы, еще была полна ее силы и никого не боялась.

«Дорогая бабушка! Я пишу тебе, потому что со мной случилась беда, и я боюсь писать маме и папе. Мы ехали в Рионелу, но в Тимьяновой пустоши на нас напали драконы. Все погибли, кроме меня и моего тулукта, это такая большая кошка, которую я спасла от мальчишек. Потом меня подобрали контрабандисты, они были хорошими, жаль, что их арестовали. Мы с ними сидели в тюрьме, но теперь все хорошо, правда, меня, может быть, ищут, потому что я смогла сбежать. Сейчас я в городе под названием Китовый Ус. У меня нет денег, а это письмо мне разрешили отправить, если я буду мыть здесь полы всю неделю. Еще сказали, что будут кормить. Но что мне делать потом, я не знаю. Та женщина, что всегда моет тут полы, выздоровеет, и меня прогонят. Все говорят, что Хотталар очень далеко и мое письмо будет идти к тебе две недели, если только не разольется река, не польют дожди или еще чего-нибудь не случится. Обнимаю тебя, целую, передай привет маме, папе, братьям и сестричкам. Я вас очень люблю! Мия».

Мия вздохнула, запечатала конверт и аккуратно написала на нем адрес. Это письмо – ее последняя надежда. Хозяин почты показал, где стоят ведра и швабры.

– Я люблю чистоту.

Что ж, с этим Мия справится, дома она мыла полы во всем доме и иногда в маяке, а это почти сто ступеней.

– Утром принесу поесть.

Есть хотелось ужасно. Неудивительно, последний раз она ела в тюрьме, если не считать молока кошки-горы. Ее подташнивало от голода, но она кивнула.

– Спать… не знаю, ну, тут ложись, больше негде. – Он показал на скамейки для посетителей вдоль стены. – И смотри у меня!

Мия молчала. Что она могла сказать? Они с тулуктом пришли в Китовый Ус поздно вечером. Это был маленький тихий городок, зажатый холмами с трех сторон. Тулукт вдруг остановился, понюхал воздух, бросился бежать и исчез за углом. Мия звала его, пыталась догнать, но только заплутала в лабиринте улиц. Она так измучилась и устала, что села у первого попавшегося дома и расплакалась, как маленькая. На плач вышел вот этот старик, завел ее внутрь, дал попить воды и велел успокоиться. Велел так строго, что Мия разом проглотила все слезы.

– Ну и правильно, – одобрил старик. – Даже спрашивать не буду, откуда ты тут взялась и чего ревешь. Это почта, взять тут сейчас нечего. Хочешь – можешь переночевать вот на скамейке, а утром иди подобру-поздорову.

«Почта», – мелькнуло в голове у Мии. Она тут же вспомнила, как в Контакоре Арс водил ее на почту.

– А можно мне… отправить письмо?

– Письмо? Хмг…

Старик внимательно посмотрел на нее, потом ушел за стойку, долго возился там. Мия успела согреться и устать еще больше.

– Доставить письмо получателю стоит денег! – крикнул вдруг старик. – А денег-то у тебя, поди, нет.

– Нет, – шепнула Мия.

– Вот-вот.

Он вышел из-за стойки, неся в руках лист бумаги, коричневый конверт и огрызок карандаша. Положил все это на стол перед Мией и сказал:

– Терпеть не могу грязный пол. А женщина, что убирает тут, приболела. Помоешь полы, отправлю твое письмо, куда следует. Помоешь полы и завтра, налью тебе чаю и покормлю. Можешь остаться тут, пока она не выздоровеет, думаю, на неделю-то точно. Если уж тебе некуда идти совсем.

– Некуда. Спасибо.

Старик хмыкнул и ничего не ответил. Мия принялась писать письмо. В голове шумело, и она не особенно думала над словами. Главное, написать и убедиться, что старик точно его отправит. Пока она писала, он гремел посудой и все-таки вскипятил чай. Она пила его сейчас, обжигаясь и торопясь под едким взглядом старика. Вдруг он вздохнул и вынул из кармана мятный пряник, аккуратно завернутый в бумагу.

– На вот…

Мия даже застонала, вгрызаясь в него зубами. Старик вскочил и нахлобучил шапку.

– Все, спи давай, утром приду – чтобы было чисто.

Он ушел, что-то бурча под нос, будто видеть не мог голодных детей, грызущих мятные пряники. А Мия дожевала пряник, стараясь растянуть удовольствие, и выпила еще два стакана терпкого чая. Потом легла на скамейку. Она была узкая, жесткая и холодная. Мия вертелась и не могла устроиться. Если бы тулукт не бросил ее, можно было лечь с ним в обнимку, было бы теплее. Она встала, побродила по почте, нашла довольно мягкое кресло, свернулась в нем калачиком и тут же уснула.

Прошло два дня. Неожиданно Мия подружилась со стариком, хозяином почты. Его звали Тео, и он был очень добрый, только не умел это показывать. Поэтому на Мию он все время ворчал, но всегда вместе с сытной похлебкой приносил ей пряники и конфеты, а однажды даже принес куклу.

– Не все же тебе работать.

Кукла была небольшая, с ладонь, и очень красивая, в платье жителей Срединной долины и с длинными косами. Мия благодарно обняла Тео. Не потому, что ей хотелось играть в куклы, а потому, что ей никто никогда их не дарил. Она убрала ее в сумку и подумала, что на ее дороге встречаются только хорошие люди.

С утра она мыла полы на почте, складывала конверты, перья и карандаши, наливала чернила в чернильницы, разогревала сургуч. Потом Тео прогонял ее гулять. Он был уверен, что детям полезен свежий воздух и солнечный свет. Мия любила гулять по Китовому Усу, городок был красивый и уютный, но старалась не отходить далеко от почты – вдруг заблудится. Иногда ей казалось, будто она живет тут уже вечность, что она всегда тут и жила, что всё – маяк, родители, Крошка Си и дорога в кибитках, Контакора, драконы, Последний Приют, Марга и кошка-гора, – всё-всё только привиделось ей. А на самом деле она внучка Тео и любит играть с куклами.

Неделя близилась к концу, и Мии было страшно каждое утро, что вот сейчас придет та женщина, вместо которой она моет пол, и прогонит ее. Куда ей идти? Надо дождаться письма от бабушки, та обязательно даст ей совет! Может быть, если она попросит, Тео найдет еще какую-нибудь работу в Китовом Усе? Он сам говорил, что всех здесь знает. Она чувствовала, что стоит ей попросить, и он оставит ее просто так у себя, что он привязался к ней и жалеет ее.

Она уже совсем было подобрала слова и решила поговорить с Тео, когда вернется с прогулки, когда вдруг увидела своего тулукта. Он стоял на перекрестке и смотрел на нее. Она медленно пошла к нему, чувствуя, как рвутся ниточки, которыми она себя здесь привязала, почти поверив, что тут ей и жить всю жизнь. Тулукт не убегал. Он спокойно смотрел, как Мия приближается, жмурил карие глаза. И стоило ей подойти, как он начал тереться о ее ноги и оглушительно мурлыкать. Мия гладила его и нежно выговаривала:

– Куда же сбежал, бессовестный? Ведь я тут совсем одна! Я чуть с ума не сошла… где ты был?

Тулукт дернул головой, освобождаясь от ее рук, и побежал вдоль улицы. Ну, теперь уж Мия его не упустит. Она бежала за ним, не следя, как сменяются кварталы, перетекают из одной в другую улицы. Наконец они оказались на круглой площади, и тут же Мия услышала:

– Только сегодня! Только сейчас! «Театр дядюшки Арса» дает представление! Спешите все, от мала до велика…

Голос оборвался, и Мия увидела, что Рич застыл с раскрытым ртом. Они стояли напротив друг друга: он на помосте, в своем костюме агиба, она – посреди площади, держа руку на голове тулукта.

– Мия!!! – завопил Рич так, что стая голубей взметнулась в небо.

Он кинулся к ней, схватил за плечи, развернул к солнцу, будто не веря, что это и впрямь она, и стараясь хорошенько рассмотреть. Потом прижал к себе так крепко, что Мии стало нечем дышать.

– Хвала семи пряхам, ты жива… Ты жива!

Из-за ширмы к ней бежали Арс и Крошка Си. Над их головами кружил синий Сильвер.

Арс закатил пир на весь мир. Он сказал, что они его заслужили. Он повел их в таверну и выложил целую горсть монет за ужин. Мию наперебой расспрашивали, что с ней произошло. Мия рассказала обо всем, только почему-то про кошку-гору утаила, а почему – сама не поняла. Зато книжку песен показала. Арс и Крошка Си долго ее рассматривали, и Мия не могла избавиться от чувства, что эти двое умеют разговаривать, не раскрывая рта, просто читая мысли друг друга.

– А драконы? Я вернулась туда, видела пепелище… там… там ничего не осталось… И ведь к вам летели еще два дракона! – спросила Мия.

– Ну… они пролетели мимо, – улыбнулся ей Рич.

Крошка Си опять обняла ее, всю с головы до ног облила янтарным светом своих глаз, будто не могла налюбоваться.

– Пролетели мимо? Но кибитки сгорели, и я думала…

– Ах, главное, что все живы, – отмахнулась Крошка Си. – Я поверить не могу! И мы встретились! Представляешь, какое это совпадение, что и ты, и мы оказались в этом городке?

Мия закивала. Она уже знала, что на севере Тимьяновой пустоши рассеяны десятки маленьких городков Срединной долины, она могла выйти куда угодно, но вышла именно в Китовый Ус, куда вскоре пришли и они.

– Пришли?

– Ну да, – вздохнула Крошка Си. – Выжил только твой любимый ослик и Сильвер… теперь мы вынуждены передвигаться пешком.

Мия вздохнула. Жалко было собак и лошадей. Но все же странно, что все остальное осталось цело, даже ее книга. Арс торжественно вручил ее Мии после праздничного ужина.

– Не открывали с твоего исчезновения, – сказал он. – Скучала, наверное.

Он улыбнулся. Мия открыла книгу наугад, и тут же над ней склонились все трое: Арс, Крошка Си, Рич. Их нетерпение было осязаемым, как острый запах. Среди чужих букв алело одно-единственное слово, которое Мия могла прочитать:

– Рионела.

– Рионела? – переспросил Арс и дернул книгу к себе.

– Наконец-то! – выдохнул Рич, а Крошка Си счастливо улыбнулась.

И вот они разбирают помост, складывают ширмы. Арс купил кибитку и новую лошадь. Это была невысокая смирная лошадь-тяжеловоз, с мощными ногами и короткой гривой. Лошадь звали Малышка. Это имя подходило к ее кротким глазам и мягким губам. Мия кормила ее с рук.

Она уже сбегала к Тео попрощаться, сказала, что нашла знакомых. Обратно к Арсу он отвел ее за руку. И долго придирчиво оглядывал и самого Арса, и Крошку Си с Ричем. На прощание Мия крепко его обняла.

– А если тебе придет ответ?

– Если можно… напишите в ответ, что я уехала в Рионелу.

– В Рионелу! – фыркнул Тео насмешливо, будто такого города не существовало. – Зря ты связываешься с агибами, девочка.

– Они… знакомые моего отца. Не переживайте за меня, все будет хорошо!

Вечером они сидели в кофейне, ели мороженое. Так спокойно и хорошо Мии давно уже не было. А уж мороженое она ела первый раз в жизни, и оно показалось ей самым вкусным лакомством.

Они выехали в ночь. И снова была Круговая дорога, снова кибитка качалась, как колыбель, и снова скрипели колеса, дышала очень близко Крошка Си. В этой кибитке стояли две узкие кровати, на которых спали девочки. На ночь на полу расстилали пару одеял, на них по очереди спали Рич и Арс.

– Я так скучала по тебе, – сказала Крошка Си в темноте, когда они улеглись. На полу уже посапывал Рич.

Мия не умела говорить о таких вещах, у них в семье все были скупы на нежности. Но внутри нее становилось тепло и щекотно от голоса Си и ее слов. Незаметно она уснула. А проснулась незадолго до рассвета, когда воздух особенно прозрачен и тих. Кибитка ехала, будто спотыкаясь. Наверное, Арс задремал на козлах. Крошка Си и Рич спали. Мия вглядывалась в их лица в сумерках утра и вдруг заметила под подушкой у Си краешек своей книги. Крошка Си взяла посмотреть ее книгу? Хотела тоже что-то увидеть? Но она ведь не может… Стоп. Ее книга здесь! Под ее, Мииной, подушкой! Мия неслышно опустила ноги на подрагивающий пол. Сделала два неверных шага. Рич спал, вытянувшись во весь рост. Но уж если она смогла не разбудить дракона, то не разбудит и Рича. Тулукт на ее кровати коротко зевнул. Она погрозила ему пальцем и перешагнула Рича. Крошка Си вздохнула во сне и перевернулась на другой бок, сдвинув подушку и открыв книгу почти наполовину. Да. Точно такая же, как у Мии! Но почему? Если у них есть такая книга, зачем им она, Мия? Зачем им еще одна книга?

Кибитка резко качнулась и замерла, Мия потеряла равновесие и упала прямо на Рича.

– Эй! – завопил он.

– Прости, прости, я просто…

– Слезь с меня!

– Прости, я правда нечаянно, я просто…

– Рич, Мия… доброе утро, – это отогнул полог Арс.

Мия покраснела, вскочила на ноги. Рич, ничуть не смутившись, перевернулся на живот.

– Рич, смени меня, – сказал Арс. – Спать ужасно хочется, а остановиться негде, болота кругом.

Рич подмигнул Мии, выскочил из кибитки, Арс лег на его место. Мия, ни слова не говоря, залезла на свою постель, обняла тулукта. Кто они? Куда они едут? Что ищут? Зачем им Мия и ее книга, если у них есть такая же?

– Давай, дорогуша, трогай! – крикнул Рич.

От его крика проснулась Крошка Си. Точным, машинальным движением она поправила подушку, чтобы спрятать книгу, и только потом огляделась. Мия притворилась спящей.

Она лежала с закрытыми глазами, а внутри нее разрастался страх, огромный, как дракон. Все случившееся с ней, начиная с той самой минуты, когда синяя птица вылетела из книги (как будто вылетела. Не может же этого быть на самом деле, Мия!), вдруг показалось злым умыслом, тщательно продуманным коварным планом. Но зачем, зачем им она? Как сказал Тео? «Зря ты связываешься с агибами…» Агибы! Они похищают детей, если заметят талантливого, крадут его, чтобы сделать агибом; им ведомы тайны жизни и смерти, а их кибитка на самом деле знает только одну дорогу – в ад. Глупости. Все это глупости. Ну какой такой талант у Мии? Она не умеет ни петь, ни танцевать, ни ходить по канату. Даже кроликов выдрессировать не смогла. А тулукт ходит за ней как привязанный только потому, что она спасла его от мальчишек. Да и не всегда ходит, будем честными. И если бы кибитка везла прямо в преисподнюю, то разве бы сгорела она в драконьем пламени?

Днем они встали на отдых среди редких осин, таких унылых, что даже небо, всегда синее летом, казалось серым и тусклым. Видимо, они съехали с Круговой дороги, потому что Мия не узнавала ее воздух, а она не сомневалась, что теперь навечно связана с этой дорогой. Мия вроде бы успокоилась, убедила себя, что если бы они хотели причинить ей зло, то давно сделали бы это. И потом… они так искренне обрадовались ей там, в Китовом Усе! Ну невозможно так сыграть! «Они артисты, Мия», – напомнила она себе.

– О чем задумалась? – Крошка Си подошла неслышно, и Мия вздрогнула.

Все страхи тут же вернулись, скрутили ее так, что она еле выдавила:

– Да так… ни о чем… странное место, да?

– Да, неуютное. Ничего, сейчас Малышка и ослик отдохнут, и двинемся дальше. Арс хочет побыстрее приехать в Рионелу.

– Я хочу домой! – выпалила Мия.

Она не собиралась капризничать, но не знала, как еще справиться со своим страхом. У Крошки Си сделалось такое участливое лицо, что Мии захотелось ее стукнуть. Си сказала:

– Я надеюсь, что скоро. Правда, я очень надеюсь.

Вечером Мия открыла свою книгу. Но новых слов не появилось. «Рионела» – вот что кричала книга.

С этого дня Мия стала внимательнее. Она прислушивалась, смотрела во все глаза, стараясь понять, что за люди Арс, Рич и Крошка Си. Свою книгу она больше не открывала – боялась. Но она привыкла искать утешение среди книжных страниц, поэтому перелистывала и перечитывала снова и снова маленькую книжечку в потертом переплете, ту самую, что нашла в пещере дракона. Старинные баллады были написаны так сложно, что казались бессмысленными, она и не пыталась понять их. Просто за ними было легче спрятаться. Болота сменились холмами, а потом горами. Ночью в небе сияли чистые холодные звезды. Их было так много, будто известные Мии созвездия отражались в тысяче невидимых зеркал, множились и перепутывались.

Они ехали тяжелыми дорогами, лошадка Малышка хрипела и просила отдыха так часто, что Арс запретил им сидеть в кибитке. Они шли пешком, по щиколотку в серо-желтой дорожной пыли. Здесь не было деревень. За три дня они не встретили ни одного человека. У них закончился хлеб и свежие овощи. Арс выдавал им два раза в день сухари и сушеную рыбу. Крошка Си находила в предгорьях разные травки и заваривала вкусный чай. Ныть и проситься домой было стыдно.

– Все карты врут, – сказал как-то вечером Арс. – Может, и нет никакой Рионелы? Может, тут вообще уже ничего нет?

«Узнаешь, где кончаются дороги…» – проскрипел в голове у Мии голос старухи из Контакоры.

Но Си покачала головой и протянула Арсу монетку.

– Нашла сегодня утром, пока собирала травы.

Рич и Мия вытянули шеи. На ладони у Арса лежала ржавая монета. На ней был нарисован морской конек и написано «4 вита».

– И? – уточнил Арс.

– Было завернуто вот в это. – И Си протянула ему фантик от конфеты. Красивый, яркий. Синий, с красными морскими коньками.

– Так! Мы на верном пути! – заволновался Арс. – Си, Мия, забирайтесь в кибитку, Рич, иди пока пешком, потом поменяемся с тобой. Едем всю ночь! Если мы через два дня не доберемся до Рионелы, у нас кончатся запасы, и мы умрем с голоду.

Крошка Си и Рич заулыбались, но Мия не увидела в этом ничего смешного. Они забросали костер серо-желтой дорожной пылью и двинулись в путь. Мия лежала в темноте кибитки и думала: почему они на верном пути? Разве на монете было написано «Рионела»? Или, может, Арс и Си знают, что такие вот монеты печатали в Рионеле? Но, кажется, они сами никогда там не были… Да и нет таких денег в Объединенном королевстве, она бы знала. Да еще этот фантик… Конфеты заворачивают в бумагу только очень богатые люди, в столице, в королевском дворце. Она знает, потому что Санди рассказывал ей, как видел однажды в кондитерской у Кортни целый пакет таких конфет в фантиках. А когда спросил, что это, хозяйка гордо ответила, что сам король заказал ее фирменные конфеты. Но королю не пристало отправлять сладости без обертки, ведь всем известно, что главная прелесть в конфете – это когда ты разворачиваешь фантик. И вот при виде какого-то фантика Арс тут же принял решение. Совсем как… да, совсем как в Борне, когда Крошка Си увидела рисунок дракона на кирпиче кондитерской. Дракон, проглотивший морского конька… И на монете был морской конек. Уж морских-то коньков Мия, выросшая на берегу моря, навидалась! Тоска по дому, по морю, по оставленной семье, а главное – по простой и понятной жизни, жизни без секретов и обмана, захлестнула Мию с такой силой, что она отвернулась к стене и беззвучно заплакала. Тулукт запрыгнул на кровать и улегся у нее в ногах. Она была ему благодарна.

Кибитка качнулась и встала. Всхрапнула лошадка.

– Где мы? – спросил темноту Рич.

– Рионела.

Голос у Крошки Си был напряженный. «Кажется, я одна спала, – подумала Мия, – а они все будто ждут чего-то… чего-то не очень приятного».

Арс разговаривал со стражниками у городских ворот. Мия видела такое впервые. Разве в королевстве есть закон, что нельзя проехать в какой-нибудь город? Она слышала, что Арс врет что-то про старую больную тетушку, которую надо повидать. Агибам тут, похоже, не рады совсем.

– Тогда вам необходимо приглашение от вашей тетушки, заверенное у начальника стражи.

– Я бы рад вам его предоставить, но моя тетя немного… как бы вам сказать… слегка не в себе. Боюсь, она с трудом помнит меня.

– Сожалею, но ничем не могу вам помочь. Законы Рионелы запрещают въезд в город без особого разрешения.

Законы Рионелы? Разве Рионела – не часть королевства?

Арс вскочил на козлы и развернул кибитку. Даже сквозь стенку чувствовалось, как он зол и растерян одновременно. Они отъехали довольно далеко, прежде чем Арс остановил лошадь, откинул полог.

– Не пускают в город? – уточнил Рич. – Может, там… чума? Или холера?

– Нет, просто не пускают. Никого, кто там не живет. Только по специальным разрешениям.

– Ладно, найдем другой путь, – сказал Рич и посмотрел на Крошку Си.

Она пожала плечами.

– Не уверен, что он есть, – покачал головой Арс. – Мия, ты можешь посмотреть в книге?

Мия вздрогнула. Арс давно не просил ее об этом, а сама она старалась не открывать книгу. «Посмотрите в своей», – чуть не сорвалось у нее с языка, но она вовремя остановила ненужные слова. Она одна, на краю земли, вместе с людьми, которые непонятно для чего привезли ее сюда… Как много времени им понадобится, чтобы стукнуть ее чем-нибудь по голове и бросить в полноводную реку, вдоль которой они ехали вчера весь день?

Крошка Си зажгла свечу, Мия открыла книгу. Как всегда, наугад.

И книга дала ответ:

– «Рионела. Северные холмы. Вход открыт для всех, кто смел».

Рич нервно хихикнул:

– Это прямо про нас.

– В ней все про нас, – строго сказала Си.

Арс тер подбородок. Он будто что-то вспоминал или… да, взгляд у него был такой, будто он внутри своей головы листает книгу, открытую только ему. Наконец он будто нашел нужную страницу, сказал:

– Северные холмы… очевидно, на севере. Нам надо обогнуть Рионелу и подойти к ней с севера.

– Она что, обнесена стеной? – спросил Рич.

– Ты не поверишь – да.

– Бред какой-то.

– Рионела – старинный форт, веками этот город сдерживал натиск врагов – северные варварские племена. Веками тут шли бои, чтобы там, в Срединных землях, люди жили спокойно и счастливо. Ну, или, во всяком случае, местные жители в это верят. Послушайте… Нам надо в этот город. И мы не можем игнорировать книгу. Но этот город… он очень-очень странный. И даже опасный. Там много такого, что мы даже не можем понять. Например, там под запретом море и все, что с ним связано.

– То есть?

– То есть искать там морских коньков бесполезно, Си. А говорить вслух о море опасно для жизни. Свободы уж точно лишишься. Это связано с какой-то давней войной, кажется, с островными жителями, но я не знаю точно. Там не жалуют кошек. И с этим тоже придется смириться, Мия. Ну и да, агибов там на дух не переносят, поэтому нам всем следует переодеться. И быть предельно осторожными. Если мы, конечно, сможем туда попасть.

Но Мия уже чувствовала, что смогут. Будто перед ней развернулись старинные карты, где был указан путь. В город, где ее родное море под запретом. Она опять открыла книгу. И даже не удивилась:

– «Узкая тропинка вдоль левого берега реки вела прямо на север. Вряд ли кто-то когда-то ездил по ней, да и пешком ходили нечасто, и только знающий мог разглядеть ее тонкую нить сквозь траву и бурьян».

– Значит, ищем тропинку, – вздохнул Арс. – Давайте выйдем на воздух, душно тут.

Они выбрались из кибитки. Мии показалось, что Арс постарел на глазах и его терзают дурные предчувствия.

– Малышку и ослика придется оставить. Тулукта тоже.

– Нет! – воскликнула Мия.

– Прости. Но у нас нет выбора.

– Тулукта я не оставлю!

– Это опасно, – попробовала объяснить Крошка Си, но Мия только замотала головой. Ей наплевать! Если тулукт захочет пойти с ней, он пойдет!

Рич распряг Малышку, снял уздечку с ослика. Отвел их на зеленый луг на берегу реки. Мия видела, что ему грустно. Странно бросать друзей из-за глупых законов. Странно бросать друзей из-за надписи в книге. Они даже не знают, зачем им в этот город! Мия вдруг ощутила такой гнев, что крикнула:

– Объясните мне, Арс! Объясните мне сейчас, или я никуда не пойду! И можете бросить меня в реку, если хотите!

– Никто не хочет бросать тебя в реку, Мия, ты что…

– Кто вы такие? Куда вы идете? Откуда вы? Зачем вы меня потащили с собой? Что значит «вывести на правильную дорогу»? Ведь именно так вы говорили моему отцу?

Арс, Рич и Крошка Си переглянулись. Потом Арс развел руками, будто говоря: ничего не поделаешь, придется объясняться.

«Да уж, – подумала Мия сердито. – Придется».

– Давайте сядем, – сказал Арс и сам сел прямо на землю, где стоял. Рич и Крошка Си сели рядом. Мия подумала, что стоять и орать довольно бессмысленно, и села тоже. Посмотришь со стороны – сидят в кругу отец и дети, о чем-то мирно беседуют… Тень от городской стены не дотягивалась до них.

Арс сказал:

– Вы, наверное, проходили в школе, что на свете есть много стран, и каждая – это отдельный мир, со своими законами, языком, устройством… В общем и целом все они похожи между собой. Попасть в другую страну обычно несложно: надо просто перейти границу. Иногда эти границы почти незаметные, а иногда… – он кивнул в сторону ворот Рионелы, – пересечь их довольно трудно. Но помимо стран есть другие миры. Это в школе вы проходили вряд ли, но в общем и целом это давно и многим известно. Между мирами существуют… как бы это объяснить? – Он взял прутик и стал рисовать на земле. – Вот представь: это озеро, а тут другое, и еще третье, четвертое… все эти озера соединяются друг с другом тоненькими ручейками или речушками. Некоторые речушки довольно быстрые и глубокие, по ним легко пройти на лодке. А какие-то – заросли камышом и ряской, их не сразу и заметишь. Озер таких – великое множество. А речек, соединяющих их, – еще больше. Книга и тот, кто читает книгу, то есть в данном случае ты, могут найти свободную быструю речку, по которой легко попасть в другое озеро, в другой мир. В данном случае – в Рионелу.

– Зачем вам в этот город? Зачем нам в Рионелу?

– Мы ищем одного человека. Я не могу сказать тебе больше, прости. Но в этом нет ничего… противозаконного. Просто этот человек потерялся, а мы обещали его найти.

Мия немного подумала.

– Ладно. Пусть. Но вы ошибаетесь. Я не ходила в школу, я ничего не знаю ни про озера с реками, ни про миры, но точно знаю, что город Рионела есть, и он находится в нашем мире. Мне про него бабушка рассказывала.

Мия почувствовала, как воздух в их кругу завибрировал. Они заговорили хором.

– Ты уверена? Ни с каким другим городом не путаешь? – спросил Рич.

– Это та бабушка, которая подарила тебе ракушку? – спросила Крошка Си.

– А что именно она рассказывала? – спросил Арс.

Что она рассказывала? Долгими штормовыми вечерами, когда отец безвылазно сидел на маяке, мама отправляла девочек к бабушке. Бабушка всегда жарко топила камин и рассказывала около него удивительные сказки. Чаще всего она рассказывала сказку о заколдованном городе. О городе, что стоит за семью морями, семью горами, его охраняют семь драконов, а правят в нем три злые волшебницы: Глупость, Трусость и Равнодушие. Эти волшебницы разделили людей на богатых и бедных, достойных и презираемых, но не по заслугам, а просто по рождению. Кто-то мог учиться в школе и ходить по улицам, а кто-то должен был жить в холодных норах и есть то, что сможет вырастить в скудных полях. Это были дети тех, кто когда-то давно хотел прогнать Глупость, Трусость и Равнодушие из города, но их было слишком мало, и они проиграли битву. И город мстил теперь их детям и правнукам.

Но однажды в город приехал рыцарь. Никто не знал, что это рыцарь, ведь одет он был в одежду художника. Но в его груди билось рыцарское сердце. Он бродил по городу, рисовал пейзажи, а сам внимательно смотрел по сторонам. Он увидел Глупость, Трусость и Равнодушие. Увидел грустных взрослых и унылых детей. Он увидел молчание, которым город окружен, как высокой стеной. А еще он увидел много несчастных детей, которые жили в норах и мерзли так, что многие из них, особенно те, кто помладше и послабее, засыпали навеки зимой. И тогда рыцарь построил волшебный корабль с разноцветными яркими парусами, посадил туда этих детей и увез в далекую и прекрасную страну, где всегда было лето и где каждому брошенному ребенку нашлось место в новой любящей семье…

– Какая странная сказка, – пробормотал Арс. – Мне надо подумать об этом. Но думать будем по дороге. Прости, Мия, но тулукта все же…

– Нет! И вы всё врете! У вас книга, я же видела! Точно такая же книга, как у меня! – Мия задыхалась, не могла говорить от страха и ярости. – Вы всё подстроили! Книга вам вовсе не нужна! У вас точно такая же!

– Да погоди ты! – закричала Крошка Си, чтобы остановить ее. Но как только Мия закрыла рот, заговорила спокойно, как всегда. – Да, у нас есть точно такая же книга, один в один, и с такими же чистыми страницами, как твоя…

– Моя не с чистыми страницами!

– Для нас – с чистыми! – выкрикнула Крошка Си. – И наша книга – это пустые страницы. Мы составляем карту дороги, записываем ее в книгу, но при переходе эта информация… она как бы защищает сама себя и скрывается.

– Си! – хором крикнули Рич и Арс.

Но Мия уже услышала главное:

– То есть? При каком переходе?

Крошка Си беспомощно посмотрела на Арса. Но он развел руками, будто говоря: ты сама проболталась, сама и выкручивайся. И, положив Ричу руку на плечо, повел его к реке. Наверное, искать тропинку.

– При каком переходе? Что такое переход?

– Не кричи, пожалуйста, – попросила Си.

Они сидели напротив друг друга, и было видно, как мучительно Си ищет и не может найти слова. И говорить она начала о другом.

– Наша книга – это пустые страницы. Для этого и нужны морские коньки и сладости.

– Я не понимаю, – совсем растерялась Мия.

– Это как код, как ключ к шифру. Там, у себя, получая заказ на поиск, мы заранее об этом коде договариваемся. Потому что переход из одного мира в другой бывает очень сложным, и карты чаще всего теряются, пропадают, они просто не выдерживают этого перехода, понимаешь? Никогда не знаешь, с чего все начнется, и важно не сбиться с дороги, правильно расшифровать карту, которая выведет к тому, кого надо найти. Поэтому я ищу повсюду морского конька рядом с чем-нибудь сладким. И как только нахожу, в нашей книге появляется кусочек карты с точкой, куда нам следует идти дальше.

– А если это просто морской конек и просто сладости?

– Тогда в книге ничего не появляется, – пожала плечами Крошка Си. – Так всегда было. А в этот раз книгу карт заглючило.

– Что – книгу карт?

– Я нашла десятки морских коньков рядом со сладким всех видов и сортов, но книга выдавала только тебя. Никаких карт.

– Меня?

– Маяк, мужчина держит за руку девочку, девочка прижимает к груди книгу, которая выглядит как наша, а из книги вылетает Сильвер. Сильвер – наша метка. Особая такая метка, означающая, что мы добрались до цели. Знаешь, обычно он вырывается из нашей книги, но тут, похоже, мы запутались так, что…

– Вы? Про кого ты все время говоришь «мы», «мы»? Рич и Арс? Откуда вы? Вы будто совсем из дальних земель. Из земли, которой нет, или еще дальше!

– Мия… это сложно объяснить… Но да. Мы из совсем дальних земель, которых, может, и нет совсем. Нас отправил сюда один человек, который попросил найти его жену и сына.

– Почему вас?

– Потому что мы… потому что сам он не может. А мы можем. Это наша работа. Он дал нам описание и некоторые… ну, ключевые моменты истории. Но в этот раз всё сложнее.

– Что сложнее?

– Да всё! – вдруг рассердилась Крошка Си. Она заговорила горячо, вдохновенно, даже румянец пополз на щеки и заблестели глаза: – Это было такое простое дело, потому что Гаррэт… ну, тот человек, для которого мы ведем поиск, он все очень хорошо описал, построил четкую дорогу, тут дел было на неделю, а мы уже целый год болтаемся по мирам, ищем эту проклятую Рионелу!

Она замолчала. Вздохнула и продолжала уже спокойно:

– Мы искали кусочки карты, но они привели нас к тебе.

Мия долго молчала. Она куталась в тонкий платок и думала, думала. Надо было сказать – и страшно было говорить. Но все-таки надо. Она чувствовала, что это правильно.

– Си… Гаррэт – так зовут того человека, который отправил вас сюда?

– Не отправил, а…

– Си! – перебила Мия. – Гаррэт – так зовут мою бабушку. Только это фамилия, Гаррэт, это и папина фамилия, и моя тоже. А почему бабушка переделала ее в свое имя, я не знаю. А может, и не переделала, но ее все так зовут.

Си смотрела на нее так, будто рухнуло небо. Потом она открыла свой блокнот, в который писала все последние дни. Что-то прочитала там, закрыла.

– Твою бабушку зовут Элоис?

– Да, но вообще-то все зовут ее Гаррэт, хотя это наша фамилия.

– И она живет…

– В Хотталаре. Рядом с маяком. Она делает лодки и…

– И это она дала тебе ракушку, когда ты решила сбежать с нами? И ту сказку про Рионелу рассказывала тоже она?

– Ну да.

– Какие же мы дураки, – выдохнула Крошка Си. – Арс! Рич! Мы такие дураки!

Арс и Рич не слышали Крошку Си. Они шли по тропинке, зажатой с одной стороны рекой, с другой – городской стеной. Пока Си пытается объяснить Мии необъяснимое, можно поискать тропинку, тем более что книга дала точное направление. Стена Рионелы нависала над ними, холодила тенью кровь.

– Неприятное чувство, будто за нами следят, – сказал Рич.

– Тебе кажется. Это все из-за стены, – пробормотал погруженный в свои мысли Арс. – Никак не могу понять, перескочили мы точку перехода или…

Арс оборвал себя на полуслове. На тропинке стояла стража во главе с начальником. У него был особенно довольный вид.

– А вы думали, мы позволим каким-то бродягам шататься возле наших стен? – с усмешкой спросил начальник стражи. – Следуйте за мной! Живо!

В комнате караула был ледяной пол. Мия смотрела на легкие сапоги стражников и думала: как они не мерзнут, если торчат тут весь день? Вот она уже совершенно околела. А ведь на улице была жара! Но где теперь улица и свобода? Их грубо втолкнули сюда, даже не дали забрать вещи. Хорошо, что сумка Эдны всегда висит у Мии на плече, а в ней – бабушкина ракушка, коробка из-под печенья с семенами, кукла Тео, книга северных песен и ее книга-переводчик. Мия старалась не трогать сумку, сделать вид, что ее нет, срастись с ней, будто она часть ее самой, ну или хотя бы платья. Вдруг повезет и стражники не заметят ее и не отнимут?

– Что мы вам сделали? – крикнула Крошка Си.

– Ничего. Пока. Поэтому я и не приказываю моим ребятам стрелять на поражение прямо сейчас, – усмехнулся в усы начальник стражи.

– Вы сошли с ума! – воскликнул Арс. – Они дети!

Начальник стражи смотрел на него долго, прежде чем ответить.

– В Северных холмах тоже жили дети. Не туда ли вы направлялись?

– Дети в Северных холмах? Мы ничего не знаем об этом!

– Ну да, конечно. Вас доставят к наместнику. Пусть он решает, что с вами делать.

Двое стражников подтолкнули к двери Арса и Рича. Крошка Си и Мия пошли следом. Главное сейчас – не разлучаться.

– Верните нам нашу повозку! – сказал Арс.

– Вы не имеете права на какое-либо имущество в пределах нашего города. Если наместник разрешит вам уехать, ваша повозка будет ждать вас за воротами.

– Ее разграбят! Наши животные погибнут! – вне себя от ярости вскричал Арс, но начальник стражи только равнодушно пожал плечами.

– Значит, так тому и быть. Следуйте за мной!

Начальник стражи развернулся и вышел из комнаты караула. Арса, Рича и девочек вытолкали следом.

– Куда вы нас ведете? – спросил Арс. – По какому праву? Почему мы не можем просто пройти в город, мы граждане Объединенного королевства!

Начальник стражи молчал. Арс спрашивал и спрашивал, как заведенный, но в ответ получал лишь молчаливую усмешку. Наконец Крошка Си тронула его за рукав:

– Не надо, Арс.

И он замолчал. Так резко, будто захлебнулся очередным вопросом и не может вдохнуть.

Их вели семеро стражников – начальник впереди, четверо по бокам и двое сзади. Сначала они шли по глухому переулку, узкому и тесному, как коридор старого дома. Потом свернули в улицу с двухэтажными домами, и Мия не сразу поняла, что с ними не так.

– Все дома одинаковые у них, надо же, – фыркнул Рич.

Да, теперь и Мия увидела: одинаковые крыши, балконы, ставни на окнах, цвет стен. Это было даже красиво. И очень аккуратно. Слева текла мелкая речушка, но никаких мостов через нее видно не было. Наверное, и незачем. На том берегу реки простиралась пустошь и вставали на горизонте холмы. На перекрестке они ненадолго остановились, чтобы пропустить телегу зеленщика, и Арс шепнул:

– Мия, дай мне книгу.

– Что?

– Дай мне книгу, быстро!

Мия вытащила из сумки книгу и протянула ему. Стражники не обратили на них никакого внимания, скучающими взглядами они провожали телегу. И тогда Арс сказал, а Крошка Си вздрогнула от его слов:

– Саша, Кирилл, код 18\35.

И тут же взвился в невероятном прыжке, выше стражников, а приземлился через два дома и сразу бросился бежать. Стражники изумленно застыли. Почти все. Но один все же кинулся на Рича, потому что он тоже прыгнул в небо, но стражник ухватил его за ногу, дернул и повалил на землю. Мия схватила Крошку Си за руку, но та, кажется, даже не заметила, она потрясенно смотрела в одну точку, туда, где только что стоял Арс.

Рича подняли. Начальник стражи подошел к нему вразвалочку, посмотрел в глаза, протянул чуть ли не с удовольствием:

– Вот, значит, как… Ладно, в холмах вашему отцу все равно не выжить, одной заботой меньше.

– А с этими что? – спросил кто-то.

– В приют.

Рионельский детский приют располагался в бывшем здании суда. Здесь же раньше была и городская тюрьма. Считалось, что это удобно: огласил приговор, спустил осужденного на два этажа ниже – и не надо тратить время и силы на перевозку и охрану в дороге. Но однажды добропорядочные граждане Рионелы возмутились, что тюрьма, заполненная преступниками, торчит в центре города. Мало того что здание не отличается красотой и изяществом, так еще и оказалось, что оттуда можно сбежать! Сбежала же безумная художница и ее сообщник! А ведь он был не просто вор, взяточник, контрабандист или должник, нет – государственный преступник! Что теперь – не выпускать детей из дома? В общем, тюрьму решили перенести на окраину, за стену, а добротное здание суда с узкими окнами и даже небольшим палисадником отдали детскому приюту, и очень вовремя: и беспризорников развелось, и бедные родители считали за благо отдать ребенка на воспитание опытным наставникам. В приюте хоть кормили и одевали, да и отпускали на выходные домой. Поэтому таких детей и называли «домашники», они занимали второй этаж. Третий этаж, самый светлый и уютный, был отдан администрации и воспитателям, там же были комнаты для благотворителей и усыновителей. Беспризорников и сирот селили на первом этаже, там, где раньше располагались тюремные камеры. Сюда и попали Мия, Рич и Крошка Си.

В это же время далеко от Рионелы старый Тео, владелец почты в маленьком городке Китовый Ус, перебирал старые бланки. Ему было ужасно одиноко, а еще – тревожно. Он не мог избавиться от чувства, что совершил самую большую ошибку в жизни, отпустив Мию с этими агибами. Агибы, идущие в Рионелу! Это же как… как ему, Тео, оседлать несуществующего дракона и полететь на нем к земле, которой нет! Ха-ха! И он, дуралей, отпустил с этими проходимцами славную девочку, такую трогательную и добрую… Где же, где этот чертов бланк? Неужели он выбросил его? Нет, он не мог, он никогда не выбрасывает бланки, вот уже тридцать лет, с тех самых пор, как купил эту почту… Вот он! «Хотталар, Элоис Гаррэт». Мать? Подруга? Может быть, тетка? Не все ли равно, но раз она написала этому человеку в трудный час, значит, на него можно положиться. Напишет и он.

– Почему у нас слезы соленые? – слизнув слезу, спросила Крошка Си.

– Потому что внутри нас живет море. Маленькое море, кусочек Ларового океана. Когда-то мы все жили в том океане, а потом переселились на сушу. Но, чтобы не сильно скучать, взяли с собой море, оно живет внутри нас. Гудит прибоем в сердце, шумит в голове, когда устаешь или сердишься. Оно есть в слезах и в крови. Иначе бы мы высохли от тоски по нашему дому-морю.

– У тебя одно море на уме, – проворчала Крошка Си, закутываясь в истертое одеяло.

Мия прижалась к ней теснее. Одно море… Она не знала, как утешить Крошку Си и Рича, как дать знать о себе Арсу. Все, что у Мии было, – это бабушкины сказки. Про небо-платок с дырками, сквозь которые светят звезды, про трех братьев, полюбивших одну девушку, про страшный город и про море, что живет внутри нас.

Теперь, когда им некуда было спешить и не было ни дорог, ни представлений, а только пустое время, растянутое, как тугая резина, Мия и Крошка Си подолгу разговаривали. Когда их привели в приют, записали имена, возраст и отвели в узкую комнату, Мии хотелось заплакать, но она видела, что Крошке Си еще хуже, и понимала почему. Из-за тех слов начальника стражи про Арса. Что в холмах он не выживет. А еще из-за того, что Арс их бросил. Как ни крути. И Мия все не решалась спросить, что значат те его последние слова.

В узкой комнате им велели раздеться.

– Э-э-э, – протянул Рич, озадаченно посмотрев на девочек.

Сурового вида тетка, одетая в форменное черное платье с белоснежным воротничком, хмыкнула:

– Надо же… вам знакомы приличия! Вы обе, идите туда. – Она ткнула в угол, где стояла ширма, и сунула им в руки по полотенцу. – Все личные вещи и одежду сдать мне!

Мия и Крошка Си юркнули за ширму, Рич остался в коридоре.

– Мне при вас раздеваться? – услышала Мия его ехидный голос и какое-то бормотание в ответ. Ей даже захотелось выглянуть – неужели и правда заставят Рича раздеваться при этой тетке? Но Крошка Си дернула ее за руку:

– Скорее, Мия!

Она сорвала с ее плеча холщовую сумку, вытащила оттуда книгу северных песен и куклу Тео, огляделась. Руки ее дрожали.

– Зачем? – не поняла Мия.

– Ты что, не слышала? «Все личные вещи и одежду»! Не удивлюсь, если они все сжигают!

Мия судорожно выхватила из сумки коробку с семенами, сорвала с шеи кулон-ракушку. Крошка Си кивнула и сняла свой – перламутрового морского конька. За ширмой стоял стул и висели на крючке какие-то халаты.

– Семь прях, – простонала Крошка Си: прятать их добро было некуда.

– Завернем в полотенца. – И Мия показала как. – Дойдем до умывальни, может, там получится.

– Вы что, сдохли там?

Мия вздрогнула и уронила сумку.

– Сумка пустая, она догадается, – прошептала Крошка Си и засунула в нее свой платок и Миину веревку.

Мия сдержала вздох. Эта веревка столько раз спасала ее в дороге! И она была бабушкина. Но Крошка Си не спрашивала, да и какой у них был выбор? «Это просто веревка. Обычная веревка. Это не книга и не коробка с семенами», – уговаривала себя Мия.

– Давайте свое барахло! Живо! – Тетка нависла над голыми девочками, одинаково прижимающими к себе полотенца. – За мной.

В соседней комнате стояли вдоль стен три длинные скамейки, на одной из них – два таза с водой и один пустой, перевернутый. А еще тут была огромная бочка на широком поддоне, и Крошка Си толкнула Мию в бок. Та еле заметно кивнула.

– Мойтесь быстрее и выходите вон в ту дверь.

Тетка ушла. Было слышно, как она что-то выговаривает Ричу. Крошка Си обошла вокруг бочки, кивнула Мии. Вместе они смогли отодрать одну дощечку и просунуть внутрь поддона книгу, куклу и кулоны. Коробка с семенами сначала не хотела пролезать.

– Это очень важное? – прошептала Крошка Си.

– Да.

– Надо начинать мыться, а то у нас подозрительно тихо.

Мия кивнула и, пока Крошка Си шумно плескалась, втиснула коробку в тайник. Потом и она с наслаждением вымылась прохладной водой.

Их отвели на первый этаж в огромную комнату, удивительно напоминающую тюремную камеру в Кошачьей Лапке, с такими же узкими окнами под низким потолком, каменным ледяным полом и затхлым воздухом. В комнате рядами стояли двухэтажные кровати. Все они были застелены одинаковыми серыми одеялами, только одна чернела голым матрасом. На ней двумя стопками лежали постельное белье, полотенце и одежда.

– Ваши кровати тут. Правила у нас простые, нарушать их нельзя. Подъем в семь утра, завтрак, общественные работы, обед, сончас, общественные работы, ужин, сон. Есть вопросы?

У Рича был вопрос:

– Мы будем жить вместе? В одной комнате?

– Размечтался! Это комната девочек, тебя я сейчас отведу в твою.

И Рича увели.

– Интересно, где все? – спросила Крошка Си.

– Видимо, на общественных работах.

Они сели рядом, молча оглядели комнату.

– Надеюсь, к Ричу не будут сильно приставать, – сказала Мия. – Мальчишки иногда бывают такими злыми.

– Не переживай, Рич не даст себя в обиду.

Но никто не приставал ни к Ричу, ни к девочкам. На обеде они познакомились почти со всеми своими соседками, среди них были и совсем маленькие, и их ровесницы. У каждой была своя история, своя печаль, но никто не торопился ими делиться.

Сейчас они сидели с Крошкой Си рядом на кровати, смотрели, как копошатся в углу малыши, и Крошка Си сказала:

– Знаешь, больше всего на свете мне бы хотелось жить на пустынном острове, чтобы море вокруг и птицы в небе, и чтобы у меня было много детишек, кто-то свой, кто-то пусть чужой, не важно, просто пусть их будет много, пусть они все будут разные, и чтобы рядом был надежный человек, веселый и красивый, как мой папа… А вместо этого я всю жизнь буду мотаться по этим бесконечным дорогам в поисках мира, в котором застряла… – Крошка Си запнулась. – И Арс – не наш отец.

Мия обняла ее. Не их отец. Она устала сердиться на ложь, устала подозревать Крошку Си во всем. В конце концов, в этой богом забытой Рионеле у нее нет никого, кроме них с Ричем.

– Мы что-нибудь придумаем. Они его не найдут. Правда. Только не говори больше, что он тебе не отец. Нельзя так…

– Он правда не мой отец, а Рич мне не брат. Это просто легенда.

– Легенда? То есть старая история? Рассказывающая о стародавних временах, золотом веке? При чем тут это?

Крошка Си засмеялась, закашлялась, опять засмеялась, она смеялась и смеялась, и Мия поняла, что у нее истерика, что она вдруг потеряла всё самообладание и все слова, с которыми так дружила. Мия крепко схватила ее за плечи, встряхнула, а потом прижала к себе очень крепко. Она часто делала так с сестрами, когда те закатывали истерику. Си билась и рыдала, точно так же, как Миса или Лиза, но потихоньку начала успокаиваться. Она вытерла слезы, вздохнула устало и тяжело, так тяжело, будто несла на плечах весь мир.

– Легенда – это еще другое, – сказала она. – На нашем языке, в нашей работе. Мы придумываем историю, нам ведь нужна какая-то история, кто мы, и откуда, и почему мы здесь. Это и есть легенда.

– А кто вы и откуда? – Вот они и добрались до самого мучительного вопроса.

Крошка Си невесело усмехнулась:

– Ты же сама сказала: «из земли, которой нет, или еще дальше».

– Я серьезно.

– Я тоже. Мы торчим тут так давно, что я уже не уверена, что она есть – наша земля.

– И зачем надо было врать всю дорогу? Про ваш театр, про проводника, про то, что вы заблудились…

– Так ведь именно легенда поддерживает наше пребывание здесь! Врать нам, кстати, нельзя. Ну, то есть нежелательно, это разрушает основную легенду. Понимаешь?

– Нет. А Лу и Лота?

– Они фантомы.

– Кто?

– Ну… ненастоящие, просто плод воображения.

– Как это? Их что, просто выдумали?

– Да. Почти что так. Так надо было. Для работы.

В это не верилось совсем.

– Поэтому, когда они ушли… то есть проявили свою независимую волю, совершили поступок, хотя во всем должны повиноваться Арсу… вот тогда-то мы и струхнули по-настоящему. Ну а потом уже все пошло наперекосяк.

Она замолчала и молчала долго. Мия не смотрела на нее. Ей вдруг стало противно от всего этого. И Крошка Си показалась даже неприятной. Она, наверное, почувствовала: взяла Миину вялую руку, нарисовала на ладони солнышко, сказала тихо, проникновенно:

– Мы ведь все время искали. Искали твою бабушку. Искали дорогу, чтобы соединить их. Чтобы дорога привела ее к нему или его к ней.

– Почему же сразу так и не сказать?

– Да потому что мы не знали, что это твоя бабушка! Я же говорю: все, все пошло не так!

– Почему?

– Я не знаю, – вздохнула Крошка Си. – Я правда не знаю. Это бывает, но редко. Кто-то ошибся в расчетах, или чья-то сильная воля помешала, или твоя бабушка слишком хорошо спряталась… Самое плохое, что мы поняли это, только когда Лу и Лота ушли. То есть, конечно, понимали, что наш план провалился, раз так долго идет поиск, неправильно долго, но не думали, что настолько все плохо.

– И что теперь делать?

– Надо вернуться к тебе домой. Надо поговорить с твоей бабушкой. Рассказать и объяснить ей все. Сказать, что Гаррэт ждет ее.

– А драконы? Как вы спаслись? Я ведь была уверена, что вы погибли. Я сто раз выкопала ваши могилы… ну, в своей голове. Пока шла туда, пока вас искала…

– Один раз за дорогу, только один раз, мы можем позвать на помощь. Тогда наши координаторы останавливают здесь движение мира и… ну, у нас есть варианты. Можем вернуться домой, можем перенестись в другую точку. Мы перенеслись в долину. Не могли же мы все так оставить. Оставить тебя.

У Мии потеплело в груди. Не могли оставить. Все-таки не могли.

– Си… а что говорил Арс про миры? Ну, там, у стены. Что я проводник между мирами. Как такое может быть?

– Это трудно объяснить. Но встречаются такие люди, которые могут соединять миры.

– Я же самая обычная…

– Нет! Ты что! – На секундочку Крошка Си стала прежней, той самой Крошкой Си, за которой Мия готова была идти на край света. – Ты необыкновенная!

– Но я же… я ничего не знаю ни про какие миры и переходы и как вас провести из одного в другой.

– В этом нет ничего сложного, Мия, – усмехнулась Крошка Си. – Правда. Нужно просто читать. Твою книгу.

Просто читать? Читать, и все? Почему же им нужна была именно она? Она, Мия, а не кто-то другой?

– Может, все дело в твоей бабушке, – задумчиво сказала Крошка Си. – Наверное, она очень любит тебя и хотела, чтобы именно ты смогла прочитать эту книгу. Хорошо бы еще понять, откуда она у нее, где она ее взяла…

– А ваша книга? Та, что ты хранишь под подушкой?

– Хранила, – горько сказала Си. – Эта книга – сборник карт. Я нашла ее в городе Риле. Это было мое первое задание. Сложное. Но сейчас она бесполезна, она ведь осталась в повозке, какой от нее прок?

По ночам в город вползал туман, сочился по его улицам, прятал дома, наполнял воздух осенью, холодом и тоской. Был уже ноябрь, но Мия потеряла счет времени, заметив приближение зимы только по тому, что в умывальнике по утрам стала замерзать вода.

Воспитатели – худая, длинноносая Цапля и госпожа Фу, которая всегда морщила нос и фукала, спускаясь на их этаж, – делали их жизнь невыносимой. Они могли поднять всех среди ночи, чтобы проверить, не завелись ли у кого вши или не пора ли стричь ногти. Малыши потом долго не засыпали и плакали. Мия никак не могла понять, зачем это все?

– От скуки, – зло бросил Рич. – Что еще делать на ночных дежурствах, как не издеваться над теми, кто не может дать отпор?

Мия часто плакала, если никто не видел. Показывать слезы было нельзя. Если воспитатели замечали заплаканные глаза, то раздевали до нижнего белья и ставили на весь день в коридоре. «Вот теперь у тебя есть повод плакать!» – говорили они. Мии становилось дурно каждый раз, когда это случалось с кем-то, а от одной мысли, что и ее могут выставить вот так, перед всеми, начинало шуметь в голове.

Общественные работы заключались в бесконечном наведении порядка и чистоты: драить стены и пол, стирать белье, мыть туалеты, чистить овощи на кухне – и снова по кругу, одно и то же, снова и снова, каждый день. Остальное время они были предоставлены сами себе, и так как их никуда не выпускали с этажа, маялись от скуки, пытаясь придумать, чем бы заняться. Рич искал способ сбежать, Крошка Си учила малышей жонглировать скатанными в шарик чулками или рассказывала разные истории, Мия смотрела и смотрела в окно. Окна здесь были тюремные, узкие и зарешеченные, но это было лучше, чем ничего. Она тосковала по миру там, по ту сторону решетки. Лучшими днями были те, когда ей велели убираться в палисаднике. Она дышала, дышала и дышала свежим воздухом. И она бы сбежала, перемахнула забор, но как? Не оставит же она здесь Крошку Си и Рича.

Однажды их вывели на работы в город. Нужно было убрать берег реки от мусора и опавших листьев.

– Сбежим? – шепнула Мия Крошке Си, но, к ее удивлению, та покачала головой.

– Почему?

– И куда мы пойдем? Нам не выбраться из города без Арса и твоей книги.

Без книги. Мия старалась не думать об этом, но как же не думать, если вот оно: Арс бросил их, а книгу забрал с собой. Точнее, он бросил ее, Мию, он ведь думал, что Крошка Си и Рич прыгнут за ним. Эти его странные слова… это была команда, приказ действовать, шифр, чтобы догадались только посвященные, но не стражники и не Мия. «Дай мне книгу, Мия». Дай книгу и пропади ты пропадом в этом странном городе. И она отдала. Потому что доверяла ему.

Они шли по Рионеле, построенные в колонну по одному, и Мия, глядя в затылок Крошке Си, думала, что, может быть, Арс и не попал в Северные холмы, с чего бы? Может быть, он сейчас наблюдает за ними из-за какого-нибудь угла. Она оглянулась по сторонам и увидела…

Ужас сковал ее ноги, сдавил горло: из-за угла вышла та самая старуха, что когда-то схватила ее за руку в Контакоре, даже брошку на плаще Мия разглядеть успела, брошку в форме веретена! Старуха смотрела прямо на нее, грозила пальцем и злобно ухмылялась. Мия схватила Крошку Си за руку, но Цапля тут же дала ей подзатыльник:

– Никаких пар! Что за нежности тут у вас!

– Тебя ведь зовут не Крошка Си, да? – выпалила Мия, задыхаясь от паники, она чувствовала себя будто перед огромной волной, перед ливневым ветром, который сейчас захлестнет с головой и навсегда, и надо успеть сказать самое главное. – Саша и Кирилл – это ваши имена, да?

Крошка Си не успела ответить. Контакорская старуха бросилась наперерез колонне, схватила Мию за руку и заголосила:

– Ага, попалась! Теперь будешь латать дыры, всю жизнь латать дыры! Попомни мои слова, будешь и будешь дыры латать!

Маленькая Гета, тихая и пугливая, закричала от страха, за ней заплакали Тира и Вир, но Цапля и госпожа Фу уже отгоняли безумную старуху, а малышам надавали затрещин. «Как она оказалась здесь? – испуганной птицей билась в голове у Мии одна-единственная мысль. – Как она могла тут оказаться? Откуда она знает меня?»

– Не болтать! – рявкнула ей в лицо Цапля.

Болтать Мии совсем не хотелось, хоть Крошка Си и шепнула:

– Просто городская сумасшедшая, не бери в голову.

Но Мия видела, как они с Ричем переглянулись.

А потом появился Эльмар. Это случилось в тот день, когда Мия наконец смогла вытащить из тайника свои вещи. Они с Крошкой Си договорились, что Мия пойдет одна, а Крошка Си останется караулить и, если что, отвлечет воспитателей. Ванная комната была на втором этаже, у «домашников», и ходить туда самовольно строго запрещалось. Умывались они рядом с туалетом на своем этаже, а в ванную комнату ходили раз в неделю, в порядке строгой очереди, после «домашников». Поэтому она дождалась, когда все уйдут на обед, и проскользнула на второй этаж. Ванную комнату она нашла быстро, зашла внутрь и замерла. Высокий худой мальчишка стоял голым по пояс и наспех вытирался полотенцем. Услышав Мию, он вздрогнул и оглянулся.

– Прости, – пробормотала Мия.

Она подумала, что это наверняка кто-то из «домашников» и ей теперь несдобровать. Но, похоже, он испугался не меньше. Они смотрели друг на друга, потом он сказал:

– Не могу ходить грязным после уборки туалетов. Просто не могу. Пусть лучше застукают и высекут.

Мия кивнула. Она, наверное, тоже не сможет, но такой работы ей еще не давали.

– Не выдадим друг друга, ладно?

Она снова кивнула.

– Ты же новенькая? Вас недавно привели?

Мия кивала как заведенная.

– Ты не говоришь?

– Говорю… прости, я просто испугалась. Как тебя зовут?

– Эльмар.

– А меня Мия.

Он промолчал.

– Ты давно здесь? – спросила Мия.

Но Эльмар не ответил. Мия разглядывала его лицо. Эльмар был красивый. Не как Рич, глядя на которого хочется радостно улыбнуться, а так, что, кажется, можно смотреть и смотреть. Часами. Годами. Веками. Интересно, какого цвета у него глаза? В тусклом свете лампы было не разглядеть, но почему-то казалось, что они цвета морской волны.

– Я пойду. Горячая вода вон в той бочке, но много не бери, у них там измеритель стоит. Узнают – всем достанется.

И он вышел. Мия выдохнула. Она быстро достала свои вещи, кулон Крошки Си, рассовала их по карманам, коробку спрятала под передник и выскользнула из ванной комнаты.

Дня через два Мия сидела в коридоре под окном и перелистывала книгу северных песен. Она давно не надеялась отыскать в ней причину, по которой тулукт вскочил на шею дракону, но надо же было что-то делать, чтобы скоротать это бесконечное время, свободное от общественных работ. Вдруг к ней подошел Эльмар.

– Прости, пожалуйста, это твоя книга?

– Моя.

– А можно мне посмотреть? Так хочется что-нибудь почитать!

Мия протянула ему книжку. Все что угодно, Эльмар. Все что угодно, только бы потеплели твои глаза.

– О, моя любимая песня! – воскликнул Эльмар.

– Любимая песня? – Мия изумленно смотрела на него.

Тысячу раз она пыталась продраться сквозь все эти слова, которые вроде бы и знакомые, но ничего не значат, а для него что-то тут «любимая песня»?

Эльмар начал читать вслух, что-то по книге, а что-то наизусть:

Эльмар прикрыл глаза. Сказал шепотом:

– Мама пела мне ее, когда я был маленький…

Мия не стала уточнять, как вообще это можно петь. Когда эти слова читал Эльмар, немного и правда нараспев, они обретали смысл.

– Твоя мама умерла? – спросила Мия осторожно.

Он вздрогнул.

– Надеюсь, что нет. Почему ты так говоришь?

Мия смутилась и растерялась.

– Прости, прости, пожалуйста, я просто… ты же здесь, вот я и подумала…

– Ты тоже здесь, – заметил Эльмар, и в голосе его даже почудилась насмешка, пробилась сквозь лед.

– Да уж…

Мия подумала про своих родных. Сколько времени прошло с ее побега? Один раз она отправила им письмо из Контакоры, еще раз – из Борна. Потом бабушке – из Китового Уса. Это было еще летом. Сейчас осень. Тяжелая, хмурая. Интересно, она для своих еще «есть» или уже «была»?

– Я здесь потому, что я трус и предатель, – сказал Эльмар. – Но мама, надеюсь, никогда этого не узнает, потому что вряд ли мы с ней еще увидимся. Можно я возьму почитать?

– Конечно.

Почему он назвал себя трусом и предателем? Вот о чем непрестанно думала Мия. А должна была думать о том, как выбраться из этого жуткого места и вернуться домой, в свой город у моря. Тайком она теребила бабушкину ракушку, а куклу Тео отдала как-то малышке Тире, когда ее выпорола госпожа Фу за то, что та опять намочила постель во сне. Тоска стала глубокой и бесконечной, как море.

Море застало Мию врасплох. В один из стылых январских дней Цапля заставила ее мыть тот самый коридор, куда им обычно запрещали ходить. Мия и так уже шмыгала носом и кашляла по ночам, а эта ледяная вода в ведре продирала до костей. Но теплой воды им не полагалось. Тряпка, кусок ветхого шерстяного одеяла, была большая и тяжелая: чтобы выжать такую, надо крутить изо всех сил. Мия быстро замерзла и устала. Цапля видела это. Сначала она нависала над ней и пальцем указывала на грязные пятна на полу, будто бы Мия их пропустила! А их просто невозможно было отмыть! Потом сказала:

– Мой, пока я не вернусь.

И ушла. Мия слышала, как она поднимается на второй этаж, значит, пошла пить чай, значит, у нее, Мии, есть полчаса, чтобы передохнуть и согреться. Мия дошла до конца коридора и толкнула первую попавшуюся дверь. Цапля забывчива. Она может так засидеться за чаем, что вообще забудет про Мию.

Был ясный вечер. Садилось солнце, и на стены ложился теплый розовый свет. Комната была маленькой и абсолютно пустой. Мия стояла, боясь пошевелиться. Рисунок, четкий, тонкий, общий на все четыре стены, был процарапан чем-то острым, его пытались закрасить, и не раз, местами даже хотели соскоблить, но у них ничего не вышло, слои краски проступали сквозь друг друга, создавая ощущение глубины и изменчивости. «Есть непобедимые вещи», – подумала Мия. Она села на холодный пол и замерла. На стенах было нарисовано море.

С тех пор Мия каждую свободную минуту старалась улизнуть в морскую комнату.

Теперь она понимала, что море было ее силой, живущей внутри. Она теребила бабушкину ракушку и гадала, что еще принесет ей дорога, чем испытает? Как много сможет поглотить, перемолоть, принять, выдержать ее внутреннее море? Она понимала: все, что она переживает сейчас, – все осядет песком и илом, останется в ней навсегда. Может, для этого и нужны дороги? Чтобы в нас оседали маленькими песчинками, камешками, глыбами новые мысли, чувства, умения. Воспоминания. Море на стене будто дышало в унисон с ее дыханием.

Мия показала эту комнату и Крошке Си, и Ричу, но одной все-таки было лучше. Она садилась в центр комнаты и смотрела. На берег – в ракушках и камешках, на гребни прибоя – высокие в центре, пологие по краям, на парусник вдалеке, на рыбацкую лодку у причала, на тучи на горизонте и утопающее в них вечернее солнце, на чаек и на маяк. Неизвестный художник будто нарисовал ее дом. Кто он был? Кто-то из сирот, попавших в этот приют? Откуда он мог знать все так достоверно? Каждый раз Мия находила новые подробности: семейку крабов у валуна, облепленного водорослями и мидиями, стаю дельфинов, облако в форме корабля, белье на веревке рядом с маяком. Ей казалось, что она даже узнаёт эти простыни, а по тропинке из деревни спешит к маяку ее бабушка… Тоска скручивала ее в тугой невыносимый узел. Хотелось разбежаться и удариться лбом об эти морские стены… чтобы попасть внутрь картины, чтобы вернуться. Особенно если Цапля или еще кто-нибудь из воспитателей в очередной раз сорвет на ней злость или несправедливо накажет кого-нибудь из малышей.

Однажды она решила доверить свой секрет Эльмару.

Она выбрала лучшее время – на закате, и им повезло – дежурила госпожа Фу, а она могла подолгу торчать в комнате охранника.

– Куда мы идем? Что за секрет? – спрашивал Эльмар.

Но Мия приложила палец к губам, она боялась словами разбить сказку, она просто открыла дверь в комнату и заставила его перешагнуть порог. Он сам поймет, когда увидит.

И Эльмар понял.

Теперь они подолгу оставались в морской комнате вдвоем, сбегали в сончас и по утрам, до подъема. Рассматривали стены, Эльмар часто проводил по рисунку своими длинными пальцами, будто хотел дотронуться до каждого камешка на берегу. Они молчали или негромко разговаривали. Мия рассказывала о своей жизни в жарком Хотталаре, Эльмар – о Семи островах и самом чудесном из них – острове Патанга, с которого он был родом. Ни с кем из людей Мии не было так спокойно и хорошо и вместе с тем так восторженно-радостно, как с Эльмаром. Раньше Мия никогда не чувствовала ничего подобного. Она вспоминала Маргу, и ей хотелось быть такой же прекрасной, такой же огненной и легкой, чтобы Эльмар смотрел на нее так же, как Бородач на Маргу. Она рассказала ему о них, и Эльмар сказал:

– Они делали такое дело, за которое все жители Семи островов поклонились бы им до земли.

– Как думаешь, они живы?

Эльмар пожал плечами.

– Если только очень повезло. Все ненавидят контрабандистов.

«Все ненавидят контрабандистов», – Эльмар знал это.

Он сам был сыном контрабандиста, и тот рейс был его пятым рейсом за товаром. Они с отцом переплыли пролив между островом Скользящая Выдра и Зеленой Землей – так на островах называют земли вокруг Рионелы; они хотели закупить овощей и фруктов, обменять их на драгоценные и полудрагоценные камни, которые добывали на Патанге и которые охотно брали жители деревушек, не спрашивая твоих документов. Земля Патанги сочилась самоцветами, но в суп их не положишь, и отец Эльмара стал ездить на Зеленую Землю. Однако в этот раз стражники будто ждали их, схватили на берегу. Может, донес кто-то из деревенских, а может – полудикий старик, что живет в Северных холмах.

– Полудикий старик?

– Так его называют. Говорят, он родился в норе и его вскормили степные волки… но мы всегда приносили ему подарки, одежду и хлеб с сыром, он любил поболтать с моим отцом… Не хочется верить, что это он предал нас.

Отца Эльмара казнили, а его самого отправили в приют. Это случилось в середине мая.

«И я тогда же отправилась в путь», – удивилась Мия, а вслух сказала:

– Почему ты сказал, что ты трус и предатель?

Эльмар тяжело вздохнул, долго молчал, но все же выдавил из себя:

– Я должен был остаться с отцом и пойти с ним на плаху. А вместо этого я дал себя увести и запереть здесь.

Мия погладила его по руке, и он свою не отдернул.

– Значит, тебе нравится Эльмар, да?

– Рич, не надо.

– Почему? Что такого? Мне вот нравится Маттеа.

– Не зря ты пел про нее песни, – улыбнулась Мия.

– Я? Когда?

– Мы ехали по степи… от моего города, помнишь? Когда я только с вами… сбежала.

Рич посмотрел на нее внимательно, как иногда смотрел Арс.

– Жалеешь?

– Что сбежала? Нет.

«Если бы не сбежала, как бы я встретила Эльмара?»

– По логике ты должна была влюбиться в меня, а Крошка Си в Эльмара. И были бы мы вместе, и было бы нам счастье.

– Крошке Си не нравится Эльмар.

– А тебе не нравлюсь я.

– Ты мне нравишься, Рич! – горячо воскликнула Мия. – Очень нравишься, просто…

– Да ладно, понял я, – усмехнулся Рич и отошел.

А Мия смотрела ему вслед и думала, нравится ли ей Эльмар? Нет, это слово тут совсем не подходило. Просто с ним все по-другому, будто открывается какая-то тайная дверь в другой мир.

После обеда за Мией пришли. Цапля крикнула с порога:

– Эй! Кто тут Мия Гаррэт из Хотталара?

Мия вздрогнула. Название родного города и звучание родной фамилии будто разрушили стены приюта и на короткий миг вынесли ее на улицу, на свежий весенний воздух.

– К директору. С вещами.

Крошка Си тоже вскочила, но Цапля остановила ее.

– Тебя никто не звал.

– Я пойду с ней!

– Да что ты? Хочешь выйти из комнаты – иди мой туалет, опять там вонь.

Крошка Си вспыхнула и осталась. Мия, не глядя на нее, пошла за Цаплей. Наверняка ей приготовили что-то еще похуже туалетов. Но ее повели в парадную часть приюта, туда, куда приезжали гости и попечители, где была красивая гостиная для усыновителей, кабинет директора и спальни воспитателей. «Зачем меня сюда ведут? – лихорадочно думала Мия. – Усыновители? Было бы неплохо, от них я бы смогла сбежать…» Но Цапля подвела ее к кабинету директора и, постучав, втолкнула опешившую Мию внутрь.

– Бабушка! – крикнула Мия.

Посреди кабинета директора стояла бабушка Гаррэт. Она была не в своем рабочем комбинезоне, как привыкла видеть ее Мия, а в дорогом платье, перчатках и даже в шляпе, которая сидела на ее голове вполне изящно. Мия кинулась к ней и разрыдалась.

– Вопрос исчерпан, – сказал директор.

– Никак не верил, что ты моя внучка, – улыбнулась бабушка Мии прямо в ухо. – И ничего удивительного, ты выглядишь как беспризорный агиб, а я такая приличная госпожа, владелица судоверфи.

– Я и есть беспризорный агиб, – всхлипнула Мия, но уже сквозь смех. Бабушка всегда могла подобрать нужные слова.

– Прошу вас, располагайтесь, госпожа Лесли. Я дам вам время, а потом займемся бумагами.

И он вышел.

Бабушка не стала читать Мии нотации, хоть и молчала очень выразительно, пока та сопела, переодеваясь в принесенное ей новое платье, новые башмаки и – шляпку. Шляпку! Никогда у Мии не было шляпок!

– Мы сходим с тобой в одно место, мне нужно, чтобы ты выглядела прилично. А по дороге ты мне расскажешь все, что с тобой случилось. Без вранья и утайки! Уважь мои старые кости, они ради тебя проехали насквозь все Объединенное королевство и еще дальше!

Мия хихикнула. Как это, интересно, можно уехать еще дальше? И почему это вдруг бабушка стала госпожой Лесли?

Они вышли из дверей приюта и пошли по улицам Рионелы. Светило солнце, новенькая сумка била Мию по бедру, и Мия весело скакала по весенней брусчатке, забыв на время все тяготы пути, одиночества и унижения в приюте, забыв обо всем, даже об оставленных друзьях и бросившем их Арсе. Во всем мире были сейчас только она и ее волшебная бабушка. Но бабушке нужно было знать, что же с ней произошло, и Мия сказала:

– Прости, что все так вышло.

– Прощаю. Сейчас мы с тобой сядем вот тут, на скамеечке, и ты мне все расскажешь.

Они сели на скамейке на набережной, причем бабушка проворчала что-то про то, как грустно, когда твои тайные убежища превращаются в публичное место, и, кажется, она знает, кто так постарался.

– Ты была здесь раньше? – удивилась Мия.

Бабушка фыркнула:

– Я тут выросла! Рассказывай!

Мия рассказала все. Бабушка не перебивала. Спросила только, где ее тулукт, и понимающе кивнула, когда Мия объяснила, что он не захотел идти за ней в Рионелу:

– Умная скотинка.

Кое-что Мия все же пропустила. Кошка-гора и старуха, что преследует ее, – все-таки это чересчур для бабушкиных нервов. К тому же Мия уже сама не была уверена, что это правда, а не привиделось ей. А еще умолчала о самом главном. О том, что все это время они искали ее, бабушку Гаррэт. Почему-то Мия побоялась сказать ей это, не обсудив с Крошкой Си. Она уже понимала, что есть вещи, которые ей неподвластны и неведомы, но которые важны для этого мира. И что мир этот слишком хрупкий, он может пойти трещинами от одного ненужного слова.

Выслушав длинный сбивчивый рассказ, бабушка поднялась и сказала:

– Ладно. Седые волосы твоей матери – на твоей совести. Но я рада, что ты жива, здорова и, кажется, даже поумнела.

Мия залилась краской.

– Как они? – спросила она тихо.

Бабушка помолчала.

– Ну… твой отец чуть не разнес полгорода. Я первый раз видела его в таком бешенстве, а я как-никак знаю его всю жизнь, все же я его мать. Сначала он бросился на ту поляну, где стояли их фургоны, но вас, конечно, уже и след простыл. Он побежал к наместнику. Тот развел руками. Хорошо еще, что они одноклассники и всегда ладили, а то представляю, каких слов он там наговорил сгоряча. Наконец он поостыл, и в его голову пришла счастливая мысль – спросить у меня.

Мия слушала, и почему-то, вопреки всякому здравому смыслу, ей хотелось улыбаться. Папа готов был разнести весь город из-за нее! Вот он какой – ее папа!

– Ну а потом… потом мы просто ждали. Ждали какой-нибудь весточки от тебя. Не много в моей жизни было таких мучительных дней. Но это был мне хороший урок, ведь все возвращается бумерангом. Потом пришла твоя открытка из Контакоры. И Марк поехал туда. Вернулся ни с чем. Опоздал он буквально на неделю. После открытки из Борна было понятно, что тебя уже не догнать. И этот месяц тишины… трудно это – ждать.

Бабушка смотрела на реку, и Мии уже не хотелось улыбаться. Она тайком вытерла слезы.

– Не знаю, видимо, твое письмо из Китового Уса потерялось по дороге, я его не получила. Но нашелся добрый человек – да благословенны будут его дни! – написал мне письмо, что девочка Мия жила у него на почте целую неделю, а потом ушла с агибами в Рионелу. И что он волнуется. Я тоже сразу заволновалась… потому что Рионела. Я в тот же день собралась в дорогу. Сказала об этом только твоей маме, отец бы отправился со мной или отправил кого-то из мальчиков, будто я нуждаюсь в няньках! Ладно, птичка, пойдем. У нас много дел.

Бабушка Гаррэт остановилась у двери старого дома на углу. Она погладила эту дверь, прежде чем постучать. На стук вышел мальчик лет десяти. Он ел красное яблоко и улыбнулся Мии.

– Здравствуй, – сказала бабушка, и Мия вдруг поняла, что та с трудом подбирает слова. Ее бабушка? С трудом подбирает слова? – Скажи… а есть дома кто-нибудь из взрослых?

– Маааам! – крикнул мальчишка и тут же скрылся в глубине дома. Бабушка шагнула за дверь, не дожидаясь приглашения.

В доме было тепло и уютно. Светлая гостиная, кухня, лестница на второй этаж…

– Вы что-то хотели? – Молодая женщина вытирала руки полотенцем.

– Я… – Бабушка кашлянула. – Скажите, не знаете ли вы… прежних хозяев дома? Тут жила Абелин Лесли…

– Она и сейчас здесь живет, вы кто ей будете? – И хозяйка жестом пригласила их в дом, в который они и так уже вошли.

Бабушка заметно пошатнулась. Мии даже пришлось подхватить ее.

– Она… жива?

– Да, еще да, но уже не встает и, знаете… ну, иногда путается в словах и… мы думаем, что-то с головой, вдруг начинает заговариваться, рассказывать нелепые вещи… – Хозяйка перешла на шепот: – Не всегда даже безопасные…

Вдруг она остановилась и внимательно оглядела их.

– А кем вы приходитесь Абелин?

– Я ее племянница, – проговорила бабушка. – Простите… я много лет не была здесь, волею судеб меня забросило в… далеко отсюда… я, честно говоря, не верила, что тетя жива, прошло столько лет…

– Да-да, она что-то говорила о маленькой Элоис… Так это вы? О, вы знаете, что Абелин в этом году исполняется девяносто лет? Сам наместник придет ее поздравлять как долгожителя Рионелы! Сюда, пожалуйста. – Она стала подниматься по лестнице. – Абелин продала нам этот дом уже давно, но с условием, что сама она останется здесь до своей смерти и мы позаботимся о ней. Бедняжка! Осталась совсем одна!

Хозяйка посмотрела на бабушку Гаррэт и неловко кашлянула.

– Знаете, ухаживать за стариками совсем не просто. Но она и сама знала это, уступила дом совсем даром… можно так сказать.

Хозяйка замолчала и нахмурилась, видимо жалея, что рассказывает все это. Но такая, видно, у нее была натура, она никак не могла удерживать слова и заговорила снова:

– Она сама захотела занять эту комнату, наверху. Не подумайте, что это мы сослали старушку на второй этаж. Мы все очень любим Абелин: и я, и мой муж, и дети.

Они остановились на лестничной площадке. С одной стороны была дверь, видимо, в комнату Абелин, с другой – окно в сад.

– Это была моя комната, – выдохнула бабушка и сжала руку Мии. – Позвольте, я…

– Да-да, конечно! Я только предупрежу ее, она такая грустная все время, бедняжечка, хорошо, что вы ее навестили…

Хозяйка отворила дверь и что-то защебетала там, внутри комнаты. Бабушка Гаррэт не двигалась.

– Пойдем, – потянула ее за руку Мия. – Пойдем, мы ведь за этим сюда пришли, да?

И она первая переступила порог.

Комната была небольшая, но светлая и очень уютная. У окна стоял столик, напротив него, вдоль стены, – кровать. На кровати лежала крохотная старушка, такая худенькая и маленькая, что Мия приняла ее поначалу за куклу. Мия тихо ойкнула, так больно бабушка сжала ее руку. Хозяйка дома еще что-то щебетала, но старушка вдруг сказала очень твердо, хрипловатым, но ясным и бодрым голосом:

– Тира, милая, можно я поговорю с этими славными девочками одна? Мы давно не виделись.

Хозяйка поджала губы, оборвав щебетание на полуслове, и вышла за дверь.

– Скорее всего, она будет подслушивать, Элоис, так что, если ты пришла доверить мне свою самую страшную тайну, садись поближе.

Бабушка сделала два робких шага, потом еще два и вдруг порывисто бросилась к старушке.

– Тетя Абелин! Ты жива!

– О, могу так же удивиться по поводу тебя, моя дорогая!

Бабушка засмеялась, и Мия тоже. Старушка посмотрела на нее веселыми глазами.

– Кто эта девочка? Ах, можешь не говорить мне! Я вижу и так! Твоя внучка? Много их у тебя? Подойди, девочка! Господи, Элоис! Она же вылитая…

– Да, тетя, вылитая мама.

Мия с удивлением посмотрела на бабушку. Ее бы не удивило, что тетя Абелин откуда-то знает ее маму, ее вообще уже ничего не удивляло, но ведь бабушка-то знает, что Мия не похожа ни на одного из родителей, она вообще мало на кого в семье похожа.

– Тетя имеет в виду мою маму, – объяснила бабушка Гаррэт, видя Миино замешательство.

– Да, – улыбнулась тетя Абелин. – Мою крошку Эверин…

В голове Мии сразу вспыхнула картинка: солнечная Алекта, скамейка на бульваре и старичок, назвавший ее Эверин…

– Эверин Току?

– О! Ты рассказывала ей о маме! Как это хорошо, Элоис!

Бабушка приподняла бровь, глядя на Мию.

– Я вроде бы просила уважить мои старые кости…

– Да это совсем ерунда, я и забыла…

И Мия торопливо рассказала о своей встрече с господином Джозефом в Алекте.

– Джозеф жив! Как это трогательно, все эти совпадения… Ты знаешь, дорогая, а ведь он смог найти тех убийц. И наказать как следует. Люк писал мне потом. Ты помнишь господина Люка?

Бабушка Гаррэт задумчиво кивнула. Она все еще смотрела на Мию, и было понятно, что она прослушала, о чем ей сказала только что тетя, ее голова была занята какими-то другими мыслями. Но вот она стряхнула оцепенение и повернулась к тете. Начались расспросы, рассказы, скучноватые для Мии, и она принялась разглядывать комнату, а точнее, два портрета на стене: маленькой девочки на берегу реки и совсем юной девушки в голубом платье. Вглядевшись, Мия поняла, что это один и тот же человек, наверное, тетя Абелин, а может быть, бабушка…

– А Катрина?

– О, Катрина… она стала важная дама, жена прокурора, но… дорогая, тебе лучше не искать с ней встреч.

– Не стоит?

Старушка засмеялась ломким смехом:

– Ну, ты все же увела из города детей Северных холмов, и город этого не забыл.

– Да уж, – хмыкнула бабушка, быстро глянув на Мию. – Значит, не зря я назвала на воротах другое имя…

– О, абсолютно точно не зря.

Старушка замолчала и долго вглядывалась в бабушкино лицо, будто хотела сквозь время рассмотреть в нем ту девочку, что жила тут когда-то.

– Я так ждала тебя, Элоис.

Бабушка погладила старушку по руке и сжала ее пальцы.

– Прости меня.

– Ах, что ты, моя милая… я очень горжусь тобой. И я так рада тебя видеть… и твою внучку. Она похожа на твою маму, когда та была маленькая, такая же красавица.

– Да уж, – фыркнула бабушка. – Можешь благодарить ее, что я здесь. Сбежала с агибами, проехала всю страну, ты бы ее послушала! Заварила тут такую кашу…

– Бабушка! – вспыхнула Мия.

Но бабушка положила Мии руку между лопаток, прося помолчать. И Мия поняла, что все это говорится только для Абелин.

– Прости, я должна была давно приехать, или забрать тебя отсюда, или… ну, хотя бы дать о себе знать!

– О! Ну, у меня было вот это! – Абелин, кряхтя, достала из-под подушки потертую, почти совсем выцветшую открытку. Увидев ее, бабушка распахнула глаза, а потом рот ее беспомощно скривился, она уронила голову, прижалась к руке Абелин и заплакала так горько, что Мии стало страшно. Так плачут дети. Бабушка, ее бабушка Гаррэт, лодочница и сказочница, так плакать не могла. Но она плакала в голос, со всхлипами, как маленькая, а тетя Абелин гладила ее по седым волосам и приговаривала:

– Ну-ну, моя девочка, поплачь, поплачь, моя хорошая, ты так редко позволяла себе это… слезы – это отрада для наших уставших сердец.

Мия встала и отошла к окну. Отсюда был виден, наверное, весь город, и он казался очень красивым со всеми своими башенками, флюгерами, узкими улочками… Может быть, если бы она не попала сюда вот так, насильно, если бы не приют, ей бы хотелось пожить тут немного.

– Детка, – сказала тетя Абелин, когда бабушкины слезы кончились, – нас с тобой связывает страшная тайна. Ты помнишь?

Бабушка кивнула.

– Никогда не забывай об этом. И не проси больше у меня прощения. И ни о чем не жалей. Я прожила долгую и по-своему счастливую жизнь. Я знаю, что все в ней было правильно. Теперь я умру, теперь уже можно, раз мы увиделись. Пожалуйста, побудь со мной эти дни.

– Конечно, тетя. Я никуда не уеду.

– Да. Помнишь свой тайник? Тот, где ты хранила карты Олы?

– Ты знала? – Бабушка была так ошарашена, что Мия опять удивилась. Похоже, она совсем не знала свою бабушку.

– Милая моя, кто-то же должен был убираться в этом доме, пока ты спасала всех брошенных и несчастных! Когда я умру, загляни туда, ладно? Там сейчас все по-другому, но ты попроси Тиру, она славная, хоть и слишком суетлива и никогда не надевает перчаток, выходя из дома, но ту комнату она, по моей просьбе, не трогает.

– Хорошо.

Они еще долго сидели у тети Абелин. Хозяйка дома, Тира, принесла им чаю и пышные булочки с корицей. Тетя Абелин сердечно ей улыбнулась, но, когда та вышла, сказала шепотом:

– Так старается… Боюсь, мне не удалось сохранить за тобой дом, Элоис. Когда я слегла, то готова была подписать какие угодно бумаги, лишь бы меня не отправили в богадельню.

Бабушка взяла руку тети Абелин и поцеловала ее несколько раз.

– Прости меня, – снова сказала она.

Но тетя Абелин пригрозила ей пальцем:

– Ты обещала не просить прощения!

– Я не обещала, – слабо улыбнулась бабушка.

– Строптивая девчонка, – улыбнулась в ответ и тетя Абелин.

Когда Мия с бабушкой вышли на улицу, в Рионеле был уже вечер. Бабушка молчала всю дорогу до гостиницы, и Мия не решалась нарушить это молчание. Они скромно поужинали в маленьком ресторанчике на первом этаже и поднялись к себе в номер. Мия подумала о том, что вот она здесь, в уютном гостиничном номере, рядом с родным человеком, а Крошка Си и все остальные по-прежнему там, они ничего не знают о ней и не знают, что будет с ними…

– Мы же не оставим их здесь, правда? Крошку Си и Рича? Еще там Эльмар и много других детей, есть совсем маленькие, как Тира, их всех надо спасти, вытащить оттуда! – слова сами сорвались с ее губ.

Бабушка закрыла на миг глаза, будто ей стало плохо. Мия тронула ее за локоть.

– Что с тобой?

– Ничего. Я будто перенеслась на сорок лет назад. И слышу это снова. Ничего, милая. Конечно, надо их спасти.

– Что ты слышишь снова?

– Слова твоего деда. Вот эти самые, про «спасти их всех». Именно это он мне и сказал.

– Ты мне расскажешь? – спросила Мия.

– Хорошо, но сначала… сначала мы навестим одного человека. Надеюсь, нас не выставят за дверь. Только все это – утром. А сейчас мне надо выспаться.

Они легли, но, кажется, обе только притворялись, что спят. Мия снова и снова переживала события сегодняшнего дня, особенно их поход к тете Абелин, и вспоминала бабушкино лицо, когда та узнала, что ее тетя еще жива.

Наутро бабушка велела одеться с особой тщательностью, даже выдала Мии перчатки, что было очень кстати, потому что дул сильный ветер и было холодно.

– В марте в Рионеле всегда так, – сказала бабушка, надевая теплый плащ. – Не самый приятный месяц.

«А в Хотталаре в марте уже тепло и цветут крокусы», – мелькнуло в голове у Мии, но она не стала говорить об этом бабушке, та явно была взволнована чем-то важным, предстоящим им сегодня.

Они вышли из гостиницы и даже наняли экипаж, который провез их через весь город, и Мия вдруг увидела, что город этот по-своему красивый, хоть и непривычно было, что в нем одинаковые дома и палисадники.

– Куда мы едем? – спросила она.

– Туда, где ты слова не проронишь, если я тебя не попрошу, поняла? Это серьезно. Мы рискуем сейчас лишиться свободы и даже головы… но, как знать, может, обретем куда больше, чем я надеюсь.

Бабушка опять говорила загадками.

Экипаж остановился у огромного особняка, у дверей которого стоял важный человек в черно-золотом костюме. Бабушка хмыкнула и поднялась по ступенькам прямо к нему.

– Вам назначено? – спросил ее человек в черно-золотом.

– Нет, но передайте госпоже Катрине, что я пришла вернуть ей куклу.

Черно-золотой человек невозмутимо кивнул и ушел в дом, оставив их перед закрытой дверью.

– Глупость, Трусость, Равнодушие, – пробормотала бабушка, покачав головой, и обратилась к Мии: – Помни: ни слова.

– Да.

– Даже если тебя будет разрывать изнутри.

– Да. Я поняла, бабушка, я не болтушка, ты же знаешь!

– Да уж, – улыбнулась бабушка, но улыбка вышла нервной.

Дверь открылась, и их пригласили внутрь. Огромный холл и великолепная лестница, устланная коврами, хрустальные люстры, цветы в напольных вазах, окна во всю стену. Бабушка улыбалась.

– Узнаю ее мечты.

Их пригласили подняться по лестнице:

– Госпожа Рэнкот примет вас в личном кабинете.

– Какая честь, – поклонилась бабушка, не скрывая насмешки. Впрочем, черно-золотой человек не заметил ее или не подал вида.

Личный кабинет госпожи Рэнкот был на удивление маленьким и скромно обставленным, но очень уютным. Письменный стол, диванчик, пара кресел, арфа. И окно во всю стену. На диванчике сидела худая невысокая женщина, уже старая, но очень красивая, в роскошном платье и с замысловатой прической. Они с бабушкой не сводили друг с друга глаз.

– Госпожа Рэнкот, простите, что побеспокоила вас в столь ранний час, – с улыбкой сказала бабушка, и Мия с ужасом вдруг увидела, как по щеке госпожи Рэнкот ползет слеза. Бабушка закусила губу. Казалось, она тоже сейчас заплачет.

Мия начала понимать, куда они пришли.

– Элоис… погоди, дай мне собраться с силами, а потом я задушу тебя собственными руками на глазах этой милой девочки, вытряхну твои внутренности и дам их склевать воронам!

– Ну-ну, моя дорогая, не надо так остро реагировать! Тем более при детях! И вдруг слуги подслушивают?

– Ты думаешь, я идиотка? Услышав про куклу, я просто так пригласила тебя в свой личный кабинет? Да никто, кроме мужа, сюда вообще не заходит! Еще придется придумать, почему я пустила вас! Вечно ты задаешь мне невыполнимые задачи!

– О, для тебя нет невыполнимых задач, Катрина, уж я-то знаю!

С этими словами бабушка села на диванчик рядом с Катриной, взяла ее за руки и заговорила так проникновенно, что Мии показалось, что это сон. Никогда в жизни она не слышала, чтобы бабушка так разговаривала… Разве что с тетей Абелин.

– У меня к тебе важная просьба. Моя внучка, вот эта, что застыла у дверей, попала в ваш приют. Даже не спрашивай меня, как эта бестия проникла в Рионелу, я тут ни при чем. Она сбежала с агибами, шлялась по всему… в общем, по всему миру, и поверь, если бы не один добрый человек, написавший мне письмо, в котором рассказал, куда она направилась, мы бы с тобой никогда и не встретились. Но зов крови сильнее любых границ, ты же знаешь… У тебя есть дети?

– Нет. Но продолжай, я могу представить, о чем ты, поверь, мне тоже знакомы родственные чувства.

– Она попала в ваш приют, где, по ее рассказам, их жизнь состоит из сплошных унижений и скорби. Ее я, конечно, забираю домой, но что делать с остальными несчастными детьми?

– И что же?

– Им даже не разрешают выходить на воздух, Катрина! Даже малышам! Надо дать им свободу!

– И куда мы их денем? Запишешь своими внуками? – Госпожа Рэнкот неприятно засмеялась.

– Ты забыла, что я страшно, просто неприлично богата. Куда, как ты думаешь, мы дели всех детей Северных холмов?

– Я не знаю! – взорвалась госпожа Рэнкот, оттолкнула бабушкины руки и вскочила с диванчика. – Не знаю и знать не хочу! Мне хватило тогда! Я страху натерпелась такого, что за всю жизнь отойти не могу! Каждый день мне казалось, что вот-вот меня арестуют! Я и замуж-то за прокурора вышла, потому что думала, что так безопаснее, так меня не тронут… И вот опять являешься ты! И почему за сорок пять лет твои просьбы не стали разнообразнее?

Она рухнула на диван и стукнула кулачком бабушку в плечо.

– Хоть бы весточку! Хоть бы дохлую открыточку! За все эти годы! Ни слова! Я думала, вы утонули, думала, вас поймали и убили на месте!

– Я хотела! Катрина, я правда хотела! Я отправила вам с тетей кучу открыток, писем и подарков! Но это же Рионела! Все до одного вернулись назад с пометкой: «Такого адреса не существует».

Мия метнула в бабушку быстрый взгляд, и бабушка поймала его. Она снова взяла руку своей подруги, нежно похлопала по ней.

– Мне повезло лишь однажды. У моего дома на берегу моря, там, в Хотталаре, разбилась лодка. Все выжили, попросились переночевать. Моему сыну было тогда уже лет восемь, кажется… Я их пустила. Они оказались контрабандистами, торгующими с вольными островами. Я продала им новую лодку с условием, что они отвезут в Рионелу открытку. Выплыть они должны были до рассвета, а открытка у меня была только одна. Я написала адрес тети, прости.

– Да знаю я. Твоя тетушка примчалась ко мне на следующий же день после того, как получила эту твою распрекрасную открытку! Ты совсем безумная, Элоис! Отправила ей открытку с морским пейзажем! Да за одну фразу «Из моего окна видно море» ее могли сгноить в тюрьме! И меня вместе с ней: «передай мой привет и горячую благодарность Катрине»!

– Я вижу, ты помнишь ее наизусть, – усмехнулась бабушка.

Катрина покачала головой.

– Ну, и что ты опять от меня хочешь? И где твой красавчик художник?

Бабушка свела темные брови.

– Даже не спрашивай. При упоминании о нем я свирепею быстрее, чем при виде вареного лука.

– Ясно.

Катрина позвонила в серебряный колокольчик, пришла служанка.

– Тануса, накрой нам чай на моем балконе. И попроси господина Диго зайти ко мне, как только он вернется со службы.

– Да, госпожа.

Стало сразу понятно, кто в этом доме главный.

Балкончик в комнате Катрины был небольшой, с него ступеньки вели вниз, во внутренний дворик.

– Сейчас другие времена, дорогие вы мои. Все стало гораздо проще и спокойнее.

Мия поперхнулась чаем. Элоис хмыкнула.

– Правда. Сейчас я спокойно могу сказать слово «море», не боясь, что завтра меня повесят. Я могу прогуляться в голубом платье под зонтиком цвета морской волны. Носить одежду этих цветов разрешили всего-то пять лет назад! И во многом благодаря Диго, моему мужу. Сейчас я могу даже отправить слугу за глиной в Северные холмы, если вдруг мне вздумается вылепить на досуге горшок. Да и приюты стали намного более комфортными и…

– Комфортными? – У Мии стремительно намокли глаза. Бабушка посмотрела на нее свирепо, и Мия закусила губу.

Катрина вздохнула:

– Я всего лишь сравниваю со временами нашего детства. Но я понимаю, конечно, что хорошо бы и вовсе без них. Только как это сделать? Мы же не можем упразднить приют. Куча беспризорных детишек, многие из которых дети пойманных контрабандистов и шпионов с островов, будут слоняться по нашим улицам. Нет, милые мои, это нереально. Если мы их освободим, забирай всех с собой.

– Всех? – воскликнула Мия.

– А сколько там детей? – спросила бабушка Элоис.

– Полагаю, чуть больше сотни, – пожала плечами Катрина. – Но многие из них местные и живут там при живых, но нищих родителях, которые не в состоянии кормить и одевать их. Или же сидят в тюрьме за долги или правонарушения.

– Надо узнать, сколько детей захотят покинуть Рионелу. Я заберу их с собой. В Алекте у меня есть частная школа, где они смогут жить и учиться.

– Тот же приют, – скривилась Катрина.

– Не совсем, – улыбнулась бабушка. – Он стоит в прекрасном саду, у каждого ребенка отдельная комната, кормят их вдоволь и учат лучшие учителя Алекты. Они могут в любой момент покинуть школу, если захотят.

– Вот теперь я понимаю, что значат твои слова о неприличном богатстве, – засмеялась Катрина.

– О да! – улыбнулась бабушка.

Мия смотрела на нее и не верила своим ушам. Ее бабушка настолько богата, чтобы содержать такую школу? Ее бабушка, всю жизнь мастерившая лодки и спокойно смотревшая, как она, Мия, носит платья, сшитые из старых отцовых рубашек? Да, однажды бабушка подарила ей шоколадку на день рождения, но…

– Обсудим это после, птичка, – сказала ей бабушка быстро.

«Почему же все так любят мне врать?» – с тоской подумала Мия.

– Знаешь… – сказала Катрина, – наверное, мы могли бы с Диго взять кого-то себе. У нас нет детей, пусть будут внуки. Есть там прелестные малыши? – спросила Катрина Мию. – Боюсь, с негодными подростками мне будет трудно сладить, у меня до сих пор детская травма от дружбы с твоей бабушкой.

Мия кивнула. Хорошо бы, они взяли себе Гету и Тиру, самых маленьких и слабых девочек.

Катрина вздохнула.

– Мне надо обсудить все с Диго. Это не так просто, но думаю, что возможно. От тебя всегда одни сложности, Элоис!

– Я знаю, что ты их любишь, моя дорогая, – улыбнулась бабушка и крепко обняла подругу.

И вдруг все сдвинулось с места, закрутилось и понеслось. Март зазвенел капелью, пришли могучие южные ветра, они пахли морем и звали в дорогу. Река поднялась и стала буро-коричневой, суровой. Горожане собирались на перекрестках и площадях, они обсуждали неслыханную новость, перебирая подробности, как бусины в четках.

– Закрыть приют? И весь этот сброд окажется на наших улицах? Да что они себе позволяют!

– Да нет, ты все не так понял! Просто «домашников» распустят, говорят, мол, родители живы, нечего содержать детишек за счет казны, пусть лучше дома пухнут от голода.

– Какие глупости вы говорите, господин Декер! «Домашников», наоборот, оставляют, увозят сирот!

– Куда это?

– Да кто ж его знает? Может, на острова?

– К этим варварам? Бедные детишки!

Две пожилые дамы, роскошно одетые, и по всему видно, что благородных кровей, вошли в приют и осмотрели выстроившихся в ряд воспитателей, директора, а потом детей. Рядом с одной из дам шла девочка-подросток, светловолосая и худенькая, то ли служанка, то ли родственница одной из них. Приютские дети смотрели на нее в таком удивлении, будто она была призраком.

Мия подумала, что со стороны, наверное, интересно за ними наблюдать. Она еле заметно кивнула Крошке Си, Ричу, улыбнулась Эльмару. Какое счастье, что у нее есть бабушка! И что у бабушки есть Катрина! И что эта Катрина – вот такая! Взяла и сделала совсем невозможное: уговорила городской совет отдать на воспитание госпоже Лесли всех приютских детей, кто сам захочет следовать за ней. Судя по лицам воспитанников первого этажа, захотят все. Но главное, чтобы захотел один-единственный.

– Дети, – сказал директор приюта, – эти дамы пришли в наш приют, чтобы выбрать себе воспитанников. Продемонстрируйте, что вас тут хорошо воспитали.

Их директор всегда говорил именно так. Он был неплохим человеком, но долгая работа с Цаплей и госпожой Фу его испортила, так думали все приютские. Маленькая Тира вдруг чихнула. Все посмотрели на нее, и бедняжка разрыдалась. Катрина что-то шепнула директору, и тот сказал:

– Тира, подойди к нам.

Но Тира спряталась за спину Крошки Си. Тогда Мия подошла к ним, улыбнулась Си и взяла Тиру за руку, сказала тихо:

– Не бойся, тетя очень хорошая.

– Я хочу с Гетой!

Мия посмотрела на Катрину, и та кивнула. Это было правильно. Девочки слишком маленькие и, честно говоря, сильно истощены, они не выдержат долгой дороги в Алекту, а в большом и богатом доме Катрины им будет хорошо. Лучше, чем в стылых стенах приюта, уж точно. Потом был долгий разговор бабушки и Катрины в кабинете директора, а Мия улизнула на первый этаж, к своим. Ее окружили тут же, мальчики и девочки, большие и маленькие. Малыши трогали ее платье, остальные завалили вопросами, но вопрос, по сути, был только один:

– Что все это значит?

Мия объяснила, как могла. Она рассказала, кто такая Катрина, и про бабушкину школу в Алекте – тоже. Слушали ее недоверчиво, здесь привыкли, что бесплатного ничего не бывает. Мия искала глазами Эльмара, но не находила, и сердце сжималось, а слова путались. Вдруг Крошка Си взяла ее за руку, шепнула:

– Нам надо поговорить. Давай встретимся в морской комнате. Я схожу за Ричем.

Остальным она сказала:

– Давайте расходиться. Оставьте Мию в покое. Скоро мы всё узнаем, но лучше сейчас не злить их.

В морской комнате сидел на полу Эльмар. Он смотрел на стену, но, когда Мия вошла, она увидела в его глазах так много, что сердце ее вспыхнуло, будто его бросили в огонь. Она села рядом, положила голову ему на плечо.

– Я думал, что никогда тебя больше не увижу, – сказал Эльмар.

Мия улыбнулась. Похоже, никто не надеялся на встречу с ней.

– Нас правда отпустят?

– Да.

– И мы будем свободными?

– Да.

– Как ты провернула это?

– Это не я. Это бабушка и Катрина. Госпожа Рэнкот – бабушкина подруга. Она жена какого-то важного человека в Рионеле.

– Даже не верится. Я уже почти год здесь, взаперти.

Мия кивнула. Она понимала.

Скрипнула дверь. Крошка Си и Рич явно только что спорили о чем-то, но замолчали, увидев Мию с Эльмаром.

– Мия, – сказала Крошка Си. – Нам надо поговорить. Один на один. Прости, Эльмар.

– Конечно.

Он тут же поднялся, будто случайно коснулся Мииных волос и вышел за дверь. Мии показалось, что он уносит с собой ее сердце.

– Вы всерьез решили вывезти всех этих детей из Рионелы? – сурово спросил Рич.

– Да. Бабушка сказала, что это возможно.

– Рионела – особенный город! Его нет на картах Объединенного королевства! Его вообще, может, нет.

– Он есть, – тихо сказала Мия. Эльмар уже, наверное, дошел до своей комнаты. – Мы же здесь.

– Подождите, – остановила их Крошка Си. – Нам в первую очередь надо разобраться с бабушкой Мии…

– Да бабушка – это вообще не проблема!

– Да? Это ты так думаешь, но хочу напомнить тебе, что задание сформулировано именно как…

– Я помню как, ну и что? Мы же ее нашли! Дело за малым.

– За малым, ха-ха-ха, ты ее видел? Ты слепой?

Скрипнула дверь.

– Это что тут у вас? Вам кто позволил? Думаете, если сумасшедшая старуха вас забирает, то можно творить что угодно?

Над ними нависала Цапля. Пожалуй, такой разгневанной Мия ее еще не видела.

– Марш отсюда!

– А вы не командуйте! – разозлился Рич. – Мы вам не рабы!

– Что-о-о?

– Молчи! – шикнула Крошка Си и силком выволокла Рича из комнаты.

Мия осталась одна – напротив разгневанной Цапли.

– А-а-а, вот кто тут смуту разводит! Кто тебе разрешил сюда заходить?

Мия молча обогнула Цаплю и вышла в коридор. Она чувствовала себя невероятно сильной и свободной просто оттого, что можно больше не бояться Цаплю. Ей надо разыскать Эльмара. Что за странный разговор вышел у них сейчас с Ричем и Крошкой Си? Почему они такие нервные? Разве они не рады, что бабушка все так устроила? Разве это неправильно?

Бабушка стала теперь пропадать где-то целыми днями, оставляя Мию одну в гостинице и ничего не объясняя. Мия не обижалась. Наверное, у бабушки много дел. А еще, наверное, ей хочется побыть с тетей Абелин наедине, да и с Катриной наверняка тоже. И Мия просто сидела у окна, разглядывала город, который был хорошо виден отсюда, реку, освобождающуюся ото льда, холмы за ней, поросшие каким-то низким кустарником. Она вспомнила, как Эльмар рассказывал ей про полудикого старика: неужели это правда? Неужели там действительно кто-то живет? Хорошо бы, если так. Тогда у Арса есть шанс. Шанс, что ему помогут. Мия вздохнула. Зачем Арс забрал ее книгу? Если без Мии она все равно не работает? Или они опять всё врали? Ей хотелось поговорить с Крошкой Си и Ричем. Ей хотелось увидеть Эльмара.

И она решилась. Подождала, когда бабушка уйдет по своим делам, сказав обычное: «Будь умницей, птичка», потом спустилась в холл. Важно кивнула портье и вышла в город. Она помнила дорогу до приюта и шла не торопясь, стараясь придумать, что сказать Цапле или Фу, если они ее не пустят, какой найти повод? Тира и Гета давно перебрались к Катрине, и вроде бы все счастливы, своих вещей, которые она якобы оставила в приюте, иметь не положено… а ведь за все это время она ни разу не вспомнила о книге северных песен, ракушке, коробке с семенами! «Надо же, – удивилась Мия. – Но мне бы хотелось сохранить их. Скоро я вернусь домой, жизнь опять покатится по привычной дороге, но у меня хотя бы будет что вспомнить, глядя на них». Хотя в глубине души Мия прекрасно понимала, что прежней ее жизнь уже не будет никогда. Она чувствовала, что что-то изменилось в ней навсегда.

Двери приюта были открыты. Туда-сюда бегали «домашники», и, увидев Мию, они завопили кто что, Мия ничего не разобрала. Она побыстрее забежала внутрь и спустилась к своим, на первый этаж. Тут было тихо и… и как обычно. Мии даже не по себе стало. Она оглядела комнату. Старшие девочки валялись на своих кроватях, кто-то дремал, кто-то разговаривал, малыши возились в углу. Крошка Си тоже лежала на кровати, глядя в потолок, и Мия тихонько присела рядом.

– Мия!

Крошка Си порывисто села и обняла ее.

– Я думала, что больше тебя не увижу!

– Думала, я тоже вас бросила?

– Ну…

Они замолчали. Смотрели друг другу в глаза.

– От меня ты так просто не избавишься, – неловко пошутила Мия. – Нам еще вместе до Алекты ехать.

Крошка Си грустно улыбнулась, будто не очень-то верила во все это.

– Бабушка забирает всех сирот себе! Ты что, забыла?

– Мия, это та самая бабушка? Которую мы ищем?

– У меня одна бабушка.

Они замолчали. Мия опять почувствовала, что у Крошки Си в голове идет трудная работа, будто она прямо сейчас вот так молча решает проблемы королевского уровня.

– Рич против, – сказала она наконец.

– Почему? Лучше сидеть здесь вечно? Терпеть все это?

– Мы можем сбежать.

– А остальные? Пусть Вир так и писает в постель, а остальные умирают от кашля? Пусть Эльмар задохнется от тоски?

– Нет, нет, конечно, нет! – горячо перебила ее Крошка Си.

Мия очень любила ее в эту минуту, и было очень больно, что потерялась та связь, та ниточка, которую она чувствовала, пока они ехали из Хотталара в Алекту и дальше, дальше, до самой Тимьяновой пустоши.

– Просто я… мне кажется, что нам сначала надо поговорить с твоей бабушкой. Рассказать ей, что Этьен Гаррэт жив и ищет ее. Она должна знать.

«Она должна знать»… А я? Разве я не должна знать?» – мелькнуло в голове у Мии, и она решилась задать вопрос, который мучил и мучил ее.

– Почему Арс забрал мою книгу, Си? Ведь он в ней все равно ничего не может прочитать, он видит там только чистые страницы, ты сама так говорила!

– И это правда! Правда. Но… эта книга, она, понимаешь… она очень важна, и Арс…

– А я? Я не важна?

Они молча смотрели друг на друга, и внутри Мии закипала обида. Она подумала, что если Крошка Си сейчас опять начнет говорить что-нибудь о том, что она, мол, необыкновенная и самая важная на свете, то Мия просто закричит. Но Крошка Си сказала совсем другое.

– В твоей книге заключен целый мир. Ты что, еще не поняла? И в этом мире все они, – она кивнула на девочек, – и твоя семья, и мы, и твоя бабушка… Поэтому нам так важно поговорить с ней, объяснить, что к чему, рассказать, что Гаррэт ищет ее и очень ждет.

– Это какой-то бред, – нахмурилась Мия. – Вы думаете, бабушка из какой-то книги? Но она же моя бабушка!

– Не из книги. А из мира, который настоящий, как и наш. Он рядом. И он описан в твоей книге. Надо только понять ее язык.

– Погоди-ка… – Мия вдруг поняла. Она ухватила эту мысль, смогла ощутить ее огромную силу, такую, что ей даже страшно стало. Крошка Си смотрела на нее, и Мия ясно видела теперь, что та знает, знает давно. И Арс, и Рич, и Лу с Лотой знали, наверное, даже их собаки и лошади…

– Ты… Ты думаешь, что мы тоже из книги? Что наш мир – это книга?

– Угу, – спокойно ответила Крошка Си. – Просто книга.

Книга? Книга, которую кто-то придумал. Книга с картинками. Книга, в которой есть море, есть воздушный город Алекта, страшная Тимьянова пустошь, драконы, есть добрый старый Тео и прекрасная Марга, и кошка-гора, и высокие стены Рионелы?

– Этого не может быть, – уверенно сказала Мия. – Я знаю, что такое книги, я видела книги. Книги не могут… они просто книги. Они не бросают тебя в тюрьму, не мстят, не хотят тебя убить, они…

– Да. Наверное. Но все-таки твоя жизнь, как и любая другая, может стать книгой. И кто-то сможет ее прочитать.

Мия помолчала, стараясь принять все, что услышала, потом спросила:

– Получается, любую жизнь можно написать? Как книгу?

– Понимаешь, какая штука… да. Можно написать. Или нарисовать…

– Настоящую жизнь? И целый мир?

– Ну да. А еще можно вышить нитками. Записать нотами, вылепить из глины, сыграть на сцене…

– Поэтому вы притворяетесь бродячим театром, да? Все эти представления, костюмы, эти собаки…

– Ну, вообще-то это самая удобная легенда для вашего мира и нашей работы.

– Зачем люди вообще пишут книги?

– Не знаю… наверное, потому, что некоторые вещи легче написать, чем сказать.

«Эту книгу придумал хороший человек, – подумалось вдруг Мии, – тут у нас так много всего». Она оглянулась, будто желая убедиться, что их мир-книга и правда неплохо написана. Но вокруг были серые стены приюта с унылыми кроватями в ряд, кусачими одеялами и тоскливым запахом бесконечных тусклых вечеров.

«Все равно! – упрямо подумала Мия. – Если бы я осталась дома, моя книга… она была бы очень скучной».

– Моя бабушка знает обо всем этом? Почему она мне не сказала, зачем спрятала эту книгу на чердаке?

– На самом деле это и надо выяснить. Гаррэт сказал нам, что ему книгу дал старый друг, но там были пустые страницы, на которых время от времени появлялись картинки или слова. Честно говоря, я думаю, что он просто не смог ее прочитать. Он боялся и не любил ее, так он сам говорит. Однажды он принес ее в дом твоей бабушки, но ее не было дома, и он отдал ее сыну. И снова ушел.

– Почему?

– Что?

– Почему он ушел? Они поссорились с бабушкой?

– Я не знаю. Но он объяснил нам, что не мог жить спокойно и наслаждаться семейным счастьем, зная, что вся его жизнь, весь его мир заключен в книгу. Он пытался найти ответы и в итоге попал к нам.

– К кому – к вам? Кто вы?

– Прости, я не могу тебе сказать. Пока не могу, правда.

В этом не было ничего нового и неожиданного. Мия постаралась сделать вид, что не обижается, что все понимает. Но ей захотелось уйти, побыть одной или поговорить с бабушкой.

Она шла домой и думала обо всем, что на нее свалилось. Она поняла гораздо больше, чем надеялась Крошка Си, и даже чем та хотела. Все-таки теперь у нее была Тимьянова пустошь и пещера дракона, была Марга, тюрьма в Кошачьей Лапке и ливневая неделя. Была кошка-гора и ее молоко. Был тулукт. И была старуха. Мия даже не сомневалась, что, загляни она сейчас в свою книгу, увидит ее слова: «Будешь теперь латать дыры!» Какие дыры? И как их латать? Но пугало не это. Пугало, что «всю жизнь».

Мия пообещала Крошке Си поговорить с бабушкой, но не знала, как начать разговор. Для Крошки Си бабушка Гаррэт была просто заданием, работой, для Мии – живым любимым человеком, а еще – историей ее семьи, в которой, как оказалось, много тайн.

Весь вечер Мия думала и подбирала слова. Она будто пыталась ухватить нить, выскальзывающую из ее руки.

«Почему бабушкина жизнь стала книгой? Почему моя жизнь становится книгой? Зачем? Кто делает все это?» Она ворочалась с боку на бок по ночам, а утром вставала разбитой и уставшей.

Наместник решил устроить из закрытия приюта целое представление. Он даже хотел пригласить императора, но Катрина его отговорила. Ветреным апрельским днем двадцать семь детей выстроились на центральной площади Рионелы. И хотя оркестр играл веселые марши, вокруг шумела нарядная толпа, пахло вкусной выпечкой, летали бумажные разноцветные шары и змеи, грохотали хлопушки, то и дело произносились торжественные речи, смысл которых ускользал даже от говоривших, эти двадцать семь были растеряны и подавлены. Холодный ветер с реки трепал их волосы и ветхую одежду, и Мии было не по себе. Она хотела выйти из толпы официальных лиц, куда их с бабушкой поставили перед началом церемонии, и встать вместе с Крошкой Си и Эльмаром. Бабушка тоже нервничала. Накануне она попыталась притвориться больной, чтобы не ходить на это мероприятие, но Катрина пообещала, что зарежет ее.

– А если меня узнают?

– Не обольщайся, – хмыкнула Катрина. – Никто не остается прежним сорок лет спустя.

– Сорок пять.

– Тем более.

И вот они стоят все вместе, рядом с наместником. Катринин муж, седой и серьезный, держит за руки нарядных Гету и Тиру. Они в одинаковых пальто и шляпах, и у них одинаково покраснели носы, они похожи, как сестры, и кажется, никто не будет сомневаться, что это родные внучки господина и госпожи Рэнкот.

Вдруг бабушка повернулась к Катрине и сказала тихо:

– Отплываем завтра на рассвете. Ты точно решила остаться?

– Даже не сомневайся.

Бабушка вздохнула.

– Наверное, это наша последняя встреча.

– Я не буду скучать, – фыркнула Катрина и вытерла слезу со щеки.

– И я тебя люблю.

Забили барабаны, наместник сделал знак, и солдаты подошли к приютским. Каждому вручили объемный сверток. Катрина шепнула, что наместник подарил воспитанникам приюта по теплому одеялу.

– Это очень кстати, – серьезно сказала бабушка. – На воде еще холодно.

– На воде? – чуть не подпрыгнула Мия.

– Я же обещала тебе лодку, птичка. Самую лучшую лодку в мире. Весь этот месяц я мастерила ее. Я стараюсь выполнять свои обещания.

– И мы поплывем на ней по реке? До самой Алекты?

– Да, именно так. Не только на ней, конечно. У нас будет еще одна лодка и три надежных плота, но твоя пойдет впереди.

Мия тут же представила, как они поплывут на ее лодке, и Эльмар будет тут же, наверное, ему доверят вести их флотилию, ведь он единственный, кроме бабушки, кто разбирается в лодках и течениях.

– А почему на рассвете?

– Таково условие наместника. Он боится, что жители его прекрасного города узнают, как отсюда выбраться, и скоро в Рионеле не останется ни одного человека, – хмыкнула бабушка.

– Зря ты так, – обиделась Катрина. – Рионела хороший город. И многие на самом деле любят его. Я, например.

– Просто ты не видела других городов.

Наконец торжественная часть закончилась, начались танцы. Воспитанники приюта, отплывающие на рассвете, бродили по площади неприкаянные, каждый прижимал к груди сверток с одеялом. Мия подошла наконец к Эльмару.

– Уф! Наконец всё позади, да?

Эльмар выглядел рассеянным. Его темные длинные брови хмурились, а светлые глаза смотрели на все отрешенно, будто он был за тысячу миль отсюда. Но он услышал Мию и взял ее за руку.

– Мия… давай сходим на берег реки. Никто же нас сейчас не хватится?

– Давай.

Река пахла свежей водой, только что оттаявшей, освободившейся ото льда. Мия не могла оторвать взгляд от другого берега, серого, притихшего, будто знающего, почему она так пристально вглядывается в его очертания.

А потом Мия увидела лодки. Их было две, они были уже спущены на воду, одна большая, на шесть мест, и одна маленькая, двухместная. Мия сразу поняла, какую лодку бабушка сделала для нее, она узнала ее: остроносую, легкую, но надежную. Мия погладила ее бок, вдохнула запах смолы. Какое счастье, когда у тебя есть такая бабушка, бабушка, которая может подарить тебе лучшую лодку в мире! Эльмар тоже смотрел на лодки. И вдруг сказал:

– Рионела чтит старый закон, по которому у осужденного есть право на последнее желание. Желанием моего отца было увидеть меня. Я уже неделю томился в приюте, не зная ничего о его участи. Меня повели в тюрьму. Стражник глумился надо мной всю дорогу, называл камнеедом и бесовым отродьем, и сказал, что завтра отца повесят. Я и хотел увидеть отца, и боялся этой встречи. Я хотел жить, но это было неправильно! Правильно было бы казнить меня вместе с ним, ведь я взрослый, и я такой же контрабандист, как и он! Но они засунули меня в этот гнилой приют, а его… – Эльмар замолчал.

Мия смотрела на него во все глаза. Она хотела сказать, что все закончилось, все позади. Да, его отца уже не вернуть, но сам он, Эльмар, будет жить, будет свободен, они поплывут в Алекту, они всегда будут вместе… Но она ничего не сказала. Сама не понимая откуда, Мия поняла, что сейчас произойдет.

– Отец обнял меня и сказал, как он рад, что я жив. И что я должен пообещать ему одну вещь – вернуться к матери и сестрам. Я старший сын, и маме без меня тяжело. И я обещал. Я дважды сбегал из приюта, но меня все время ловили. Мне кажется, что в карцере я провел времени больше, чем в комнате. А уж сколько перемыл туалетов!

Он криво усмехнулся. Мия хотела себя остановить, но слова вырвались сами:

– Ты сможешь грести против течения?

– Да. На такой спокойной воде это нетрудно. К вечеру буду на месте.

– Оно так близко?

– Полуденное море? Да, тут совсем рядом.

У Мии намокли глаза. Она прижалась головой к его плечу и никак не могла остановить слезы. Эльмар поцеловал ее в макушку, а потом в глаза, щеки и губы.

– Я никогда тебя не забуду, – пообещал он.

– Пожалуйста, не попадайся больше.

– Никогда.

– Обещай!

– Обещаю.

Мия вздохнула, открыла сумочку, небольшую, изящную, бабушка купила ей вместе с платьем, и достала оттуда коробку с семенами.

– Возьми. Я собрала, сколько смогла. Это семена, которые везли вам Марга и Бородач. Ну, те контрабандисты, помнишь?

И Эльмар снова прижал ее к себе. Мия слышала стук его сердца, а ее сердце рассыпа́лось мелкими кусочками.

Потом они сложили в лодку одеяло, семена, те две булочки, которые Эльмар прихватил с праздника.

– Тебя убьют за лодку.

– Это моя лодка. Я могу делать с ней, что захочу.

– Плывем со мной!

Мия покачала головой. Она бы хотела, она бы так этого хотела! Но у нее были еще дела здесь, на этой земле.

– Я не могу. Но переправь меня, пожалуйста, на ту сторону.

– В Северные холмы?

– Да.

Мия зашла в лодку, Эльмар толкнул ее от берега и запрыгнул сам. Было видно, что он умеет управляться с веслами, лодка послушалась его, стремительно вышла на середину реки.

– Ты не боишься идти туда?

– Мне надо.

– Я пойду с тобой.

– Нет. Правда. Лучше я одна. Тебе надо уходить, пока не хватились.

Холмы казались седыми от бесконечных зарослей степной полыни. Ее терпкий запах пропитал эту землю, и Мии казалось, что даже небо пахнет травянистой горечью. Бескрайними волнами уходили они вдаль, теряясь где-то на горизонте. Мия шла в полынном лабиринте. Сначала она еще чувствовала спиной взгляд Эльмара, оставшегося в лодке, потом перестала думать и о нем. Весь мир будто стал чуть менее осязаемым, будто его прикрыли полупрозрачным платком, заглушив краски и звуки. Даже солнце светило вполсилы, а небо, которое в городе было ярко-синим сегодня, здесь казалось серым. Вдруг Мия поняла, что уже какое-то время рядом с ней кто-то идет. Она оглянулась, но никого не было. Это странное и пугающее чувство чьего-то присутствия не удивило ее, а, скорее, настроило на нужный лад. Она знала, зачем она здесь. И она не удивилась, когда ее несуществующую тропинку перегородил огромный валун, а из-за него вышел Арс.

В первую минуту она его не узнала. Его русые волосы поблекли, будто кто-то очень долго тер их щеткой и едким мылом, черты лица заострились, и совсем другим стал взгляд. Человеком, пережившим за зиму десятки войн, казался он сейчас. Костюм агиба сменила просторная рубаха до пят из какого-то грубого полотна такого же цвета, как и полынь. Арс помогал идти худому старику, такому древнему, что он казался ровесником этой земли.

– А-а-а, – протянул старик, глядя под ноги, – у нас гости, Хранитель.

Арс молча кивнул, а старик поднял глаза.

– Эверин! Эверин!

– Я не Эверин. Меня зовут Мия. А Эверин Току, если вы о ней, – моя бабушка. Точнее, прабабушка. Вы знали ее?

Старик не ответил. Он смотрел на Мию, и ей казалось, будто он высекает на своем сердце ее образ, всю ее, как она есть: с ее волосами, цветом глаз и овалом лица, ее сомнениями, страхами, ее храбростью, ее мечтами. Так неведомый художник высек на стене приюта далекое море. Старик поперхнулся и закашлялся. Он никак не мог остановиться, и Арс бережно посадил его на землю, привалив спиной к валуну.

– Все, – прохрипел старик, выравнивая дыхание. – Теперь уж точно все, Хранитель. Она пришла.

– Это Мия, Дьенто. Она обычная девочка с Побережья.

– Много ты знаешь, Хранитель! – засмеялся старик и погрозил Арсу пальцем, сухим, как веточка дерева. – Тебе еще учиться и учиться. Поговори-ка с ней, а я послушаю.

Арс поднялся, посмотрел на Мию. Все обвинительные речи, которые она готовила, когда представляла, что придет сюда, давно вылетели у нее из головы. Она думала только о том, почему он так странно одет, и почему старик зовет его Хранителем, и если уж он жив, то почему торчит тут, а не спасает их, не ищет?

– Ты пришла за книгой? – спросил Арс.

– Я пришла за тобой.

Арс вздрогнул, губы его задрожали, будто он собирался заплакать и с трудом сдерживается.

– Поздно, – вместо Арса ответил старик. – Уже поздно. Забирай книгу и уходи. Ты ведь за ней пришла на самом деле?

– Это моя книга!

– Она не твоя.

Мия смутилась.

– Ну да, она не моя, она моего деда. Но я взяла ее без спроса и должна вернуть на место.

– И уж точно не твоего деда, девочка, – хмыкнул старик. – Это ничья книга, но, ты права, любой может сделать ее своею, было бы желание. Твой дед не очень-то хотел, скажем прямо. А твоя бабушка… как ее зовут?

– Элоис.

– Элоис, Элоис, Элоис… – Он повторил бабушкино имя несколько раз, так и эдак, будто никак не мог насытиться его звучанием. – А Элоис… очень трудно всю жизнь любить и притворяться, что не любишь. Твоя бабушка так долго и яростно отрицала любовь в своем сердце, что, когда вдруг очнулась и захотела поговорить с книгой, та ее просто не узнала. И не открылась ей.

– Моя бабушка очень хорошая, она…

– Я знаю, девочка, – сказал старик, и такая горечь прозвучала в его голосе, что полынь в сравнении с ней показалась бы медом. – Она очень хорошая, она самая прекрасная на этой земле. Я знаю. Но она не захотела быть той, кем должна была быть. Как и ее мать. И поэтому и у той, и у другой такая огромная, такая незатягивающаяся пустота внутри. Так бывает со всеми, кто отказывается от любви, или своего дара, или не может найти свое предназначение. Они заполняли эту дыру, как могли, каждая на свой манер, и к слову сказать, у твоей бабушки это получается гораздо лучше, чем у ее матери.

– Откуда вы все это знаете? Про бабушку, про Эверин Току и про меня? Про книгу?

– Отдай ей книгу, – велел он Арсу и, видя, что тот не двигается с места, сказал: – Отдай. Ты должен. Да и ни к чему она тебе, поверь.

Арс ушел за валун, а старик поманил Мию, чтобы она приблизилась.

– Ты сильная, Мия. Ты гораздо сильнее и своей бабушки, и Эверин. Ты справишься.

– Справлюсь? С чем?

– С книгой. С даром. Он хороший, твой дар. Сильный и ясный. Непростой, это точно, но простых даров и не бывает, ты уж мне поверь. По крайней мере, тебе не придется платить за него так много, как мне или вот ему.

Он кивнул на подошедшего Арса. В руках тот держал книгу, завернутую в кусок ткани, такой же, из какой были сшиты их со стариком одежды. Мия вглядывалась в лицо Арса, и ей почему-то было очень больно.

– Почему ты бросил нас? Крошка Си пыталась мне объяснить, но… но я все равно не понимаю. Ни про книгу, в которой целый мир, ни про то, что можно было меня бросить там одну, ведь ты верил, что они прыгнут за тобой, и Рич, и Крошка Си, или как их там на самом деле зовут.

– Ха-ха-ха, – засмеялся старик, не давая Арсу ответить. – Ты только послушай, какие вопросы она задает! Настоящая пряха!

Арс вздрогнул.

– Пряха?

– А ты и не понял? И вот еще. – Он снова стал серьезным, посмотрел на Мию. – Твой кот тут пришел. Тот самый, которому ты не можешь придумать имя.

Заросли полыни раздвинулись, и к Мии вышел ее тулукт. Он начал тереться о ее ноги и чихать, наверное, пыльца попала ему в нос. Мия гладила его, обнимала и снова гладила, она хотела взять его на руки, но поняла, что он стал слишком большим и тяжелым для этого. Мурлыкал тулукт оглушительно. Старик улыбался, глядя на них.

– Тебе пора, моя девочка, – сказал старик. – И мне пора тоже.

– Не надо, – жалобно пробормотал Арс, и был в эту минуту так не похож на Арса, с которым Мия проехала столько дорог.

– Ничего, – улыбнулся старик. – Это сначала страшно, а потом ничего. Тебе еще повезло, ты тут один. Вот у меня была целая ватага малышей в придачу к холмам. Иди. Уходи, девочка. И передай своей бабушке, что я очень и очень ее люблю.

Мия шла за тулуктом, держа книгу под мышкой, и чем ближе к реке она подходила, тем яснее становилась ее голова. Она поняла, что так о многом не спросила! Почему Арсу нельзя уйти с ней? Что они вообще делают тут, в холмах, зачем живут здесь, что охраняют? Откуда старик знает так хорошо Эверин и бабушку? И в чем ее, Миин, дар? Почему он назвал ее пряхой? Кто такие эти пряхи? И что теперь делать с книгой? Она остановилась, бережно развернула кусок серого полотна. Он пах полынью, как и всё здесь. Как всегда, она открыла книгу наугад, ища знакомые слова среди чужих. Но книга была пуста. Абсолютно чистые страницы! Ни строчки, ни картинки! Мия трижды перелистала всю книгу – чисто, пусто, голо. Где же ее любимые картинки, которые она помнит с детства, и строчки чужих букв? Где все то, что уже перевелось на ее язык? Что это за наваждение? Мия вернулась к началу книги. И тут же увидела на самой первой странице вверху: «Эльмар ждал ее в лодке весь день».

– Эльмар!

«Я же сказала ему плыть! Почему он не послушался?»

Она бросилась через заросли к реке, чувствуя, что бежит по своим следам, бежит в нужном направлении.

– Эльмар!

– Мия! Ох, а это кто? Ты его там искала?

Тулукт запрыгнул в лодку, сел на носу, будто всю жизнь только и делал, что плавал по морям и рекам.

– Почти, – засмеялась Мия. Как же она была счастлива увидеть его снова! – Почему ты не уплыл?

– А как бы ты попала обратно?

– Ой, и правда…

– Садись. Уже вечер. Нам надо торопиться.

В лодке Мия открыла книгу снова. И увидела новые строчки. От них у нее похолодело сердце.

«И если Холмы выбрали тебя своим Хранителем, ты не можешь избежать этой участи. Отныне и вовек ты будешь жить в них, хранить их и всех живущих в них, и нет такой силы, которая могла бы вернуть тебя в привычный мир. И только когда Холмы выберут нового Хранителя, ты можешь уйти на покой, оставив этот прекрасный мир навсегда».

Они переплыли реку уже в сумерках, и снова надо было прощаться.

– Пойдем, – сказала Мия тулукту.

Но он не тронулся с места. Сидел на носу лодки, смотрел вдаль.

– Ладно. Найди меня потом, хорошо? – И Мия сама не знала, кого просит: тулукта или Эльмара. – Ты не против, если он поплывет с тобой?

– Ну… я не знаю… А кто он?

– Это тулукт. Я спасла его от мальчишек, когда он был совсем крохотным, а он… много раз спасал меня. Не прогоняй его. Он умный и очень… он очень…

– Я понял. Конечно. Я позабочусь о нем.

И Эльмар оттолкнул лодку от берега.

Наступил холодный синий вечер, на набережной зажглись фонари, и Мия побрела домой, в гостиницу, предчувствуя, какой ей будет сейчас нагоняй. Но она так устала и так невыносимо больно ей было от разлуки с Эльмаром, что она даже не стала подбирать слова, когда ввалилась в номер и бабушка сказала, глядя на нее сурово:

– Ну?

– Я подарила свою лодку.

– Очень интересно. Кому?

– Эльмару.

– Хмг. Ладно. Что еще?

– Я не поеду с вами в Алекту.

– Замечательно! Остаешься здесь?

– Нет. Я ухожу с Крошкой Си и Ричем туда… в общем, откуда они. Я не знаю, как сказать точнее.

– Веселенькое дело. И зачем же?

– Я хочу разобраться.

– Ну, здорово! То есть я пустилась в такой путь, чтобы вернуть тебя домой, а вместо тебя привезу двадцать пять чужих детей. И что я должна сказать твоим родителям?

– Скажи… скажи, что мне очень жаль! И что я их люблю! И что постараюсь вернуться.

– Ну что ты за человек! Прав твой отец, у тебя ветер в пятках!

– Да. Я тоже так думаю.

– Иди умывайся и ужинай, все на столе. И что это за тряпка у тебя в руках? Ах, впрочем, не надо, даже знать не хочу. Но напоминаю: отплываем на рассвете.

Но отплытие пришлось отложить еще на день. Потому что ночью их разбудил настойчивый стук в дверь.

– Кого там черти несут? – проворчала бабушка и крикнула: – Кто там?

– Госпожа Лесли, я извиняюсь, но там к вам посыльный. Говорит, что срочно и что дело в вашей родственнице… запамятовал имя…

– Иду!

Бабушка соскочила с постели, бросила Мии:

– Одевайся! Быстро.

Через минуту они уже спускались вниз.

Посыльным оказался тот самый мальчишка, сын Тиры.

– Меня мама к вам послала. Госпожа Лесли умирает. Мама говорит, чтобы вы поспешили.

Тетя Абелин была на пороге смерти. Это поняла даже Мия, хотя ни разу не видела, как умирают люди. Она тяжело и прерывисто дышала и уже не могла ничего сказать. Бабушка попросила Тиру выйти таким голосом, что та испарилась без единого слова, и сразу присела на краешек кровати, взяла тетушкину руку в свою. Тетя Абелин посмотрела прямо на нее, а потом на Мию, глубоко вздохнула и замерла. Бабушка уткнулась лбом в ее ладонь, потом прижалась щекой и долго сидела так, не двигаясь.

– Мия, спустись вниз, скажи Тире, что тетя умерла. Наверное, нужно вызвать кого-то… какого-нибудь представителя власти, чтобы он засвидетельствовал ее смерть. Или доктора? Спроси у нее, она наверняка знает.

Мия вышла из комнаты. Она вспомнила, что тетя Абелин говорила о каком-то тайнике… «Надо напомнить бабушке, а то она все забудет, а там, наверное, что-то важное», – подумала Мия, и пока вызванный доктор осматривал тетю Абелин, она шепнула бабушке об этом. Та кивнула и неслышно выскользнула из комнаты. Вернулась она очень быстро, и Мия видела, что она прячет в рукав платья какой-то узкий конверт. Потом их оставили одних.

– Похороны завтра, – сказала Тира. – Если вы не против, мы с детьми поедем к моей матушке, не хочу их расстраивать, они были так привязаны к бедняжке Абелин.

– Да, буду вам признательна. Не беспокойтесь, мы уезжаем сразу после похорон, и спасибо вам за заботу о ней.

– Ах, что вы! Она такая кроткая душа, просто ангел!

Бабушка постаралась побыстрее Тиру выпроводить, и они с Мией заперлись в комнате тетушки Абелин. Бабушка достала узкий конверт из рукава.

– Прочитай, Мия, я не смогу без лупы. Глаза стареют быстрее, чем голова.

Мия открыла конверт и начала читать, вглядываясь в незнакомый твердый почерк:

– «Моя дорогая Элоис! Почему-то мне верится, что ты обязательно найдешь это письмо. Почему-то мне верится, что ты обязательно узнаешь о моей смерти, приедешь, отыщешь тайник и сделаешь все так, как я тебя прошу. Глупая надежда, но что еще мне остается? Моя дорогая! Я не успела сказать тебе самого главного: я так сильно тебя люблю! У меня не было своей дочери, и все, на что было способно мое строгое сердце, я отдала тебе. Ты приехала в мой дом такой крошкой, ты росла со мной, и право же, мы жили душа в душу. Как же я скучаю по тебе, как волнуюсь за тебя… Каким счастьем было получить от тебя ту открыточку, знать, что ты жива, что с тобой все хорошо, что ты счастлива. Милая моя Элоис, мне нужно рассказать тебе еще кое-что. Это касается твоей мамы. Я знаю, ты по-своему любила ее, хоть и упрекала за ту жизнь, которую она выбрала. Если бы ты все знала! Но я не осмелилась рассказать тебе, мне было велено молчать, и я молчала. Но те, кто просил меня об этом, давно развеяны по ветру, а мое глубокое убеждение таково, что человек должен, обязан знать все о своих корнях. Ты упрекала маму, что она не сильно-то любила отца, ты так думала, потому что, когда он исчез, она не стала долго ждать и у нее было много мужчин. Моя дорогая, в том-то и дело, что твоя мама знала, что он никогда не вернется. Твоя мама была одной из семи прях. Но она не выдержала, она не справилась, жизнь сломала ее, и она отказалась от своей судьбы. А не справилась она именно из-за него, из-за твоего отца, который исчез, не сказав ни слова. Ты помнишь, как мы ее хоронили. Она всегда была взбалмошной, но я никогда не перечила ей, и теперь ты знаешь почему – кто я такая, чтобы перечить пряхе? К тому же я любила свою маленькую Эверин! И после смерти я хочу быть с нею. Я знаю: ее неспокойный дух так и носится над холмами. Похорони меня так же и там же. Сейчас это уже не так опасно, как прежде, многое изменилось в нашей славной Рионеле. Люблю тебя, моя дорогая, обещай мне быть счастливой! Любящая тебя тетя Абелин».

Мия опустила листы, присела рядом с бабушкой, погладила ее по плечу и спросила:

– Кто такая пряха?

Бабушка качнула головой:

– Я не знаю. Правда.

– Ты обещала мне все рассказать. С самого начала.

– С самого начала… – задумчиво сказала бабушка и посмотрела на тетю Абелин. – Что ж… ты сама напросилась, птичка. История будет долгой.

Мне тогда было четырнадцать, и вот уже восемь лет я жила у своей тетки в Рионеле. Жили мы в одном из северных кварталов, в старом доме моего деда, который давно умер. Меня привезли сюда в сумерках в богатом экипаже незнакомого мужчины, который держал в своих руках руку моей матери.

Мама легко выпрыгнула из экипажа, расцеловала свою сестру, стоящую в дверях дома с фонарем в руках, и подтолкнула меня к ней.

– Вот, это Элоис.

Я была маленькая, но помню, что уже тогда у тети были очень грустные глаза, которые редко улыбались. Меня вели по темным коридорам, комнатам и лестницам. Потом тетя сказала:

– Вот твоя комната.

Тут же я услышала, как гикнул кучер, и экипаж сорвался с места. Я бросилась к окну, но улица была пуста, только стук копыт о булыжную мостовую еще слышался здесь, в этой не-моей моей комнате. Мама даже не поцеловала меня на прощание. На плечи легли горячие и легкие, как у мамы, руки.

– Не плачь, Элоис. Все наладится.

Я и не думала плакать! И меня бесит это их «все наладится»! Они всегда так говорят, но ничего, ничего не налаживается! Но и плакать бесполезно, я знала. Папа ушел, когда мне было четыре, и за это время я научилась не плакать. Как научилась не запоминать маминых кавалеров. Не отвечать улыбкой на их подарки. Не спорить. Не ждать. Хотя, уезжая, папа и сказал мне: «Когда все закончится, я тебя обязательно разыщу. Я приду за тобой, где бы ты ни была, или отправлю верного человека».

Но я не очень-то в это верила. Когда тебе четыре года, десять лет – это очень много.

– Не осуждай маму, – сказала как-то потом, когда я уже выросла, тетя. – Если она кого-то и любила, так это твоего отца. А все остальное – это не любовь. Трудно ждать очень долго…

– Долго?! – закричала тогда я. – Год! И года не прошло, когда появился этот господин Лиман! А потом господин Брук, а потом Жан… Год! Разве это долго для любви?

Тетя не нашлась, что ответить.

Первое время мы постоянно ссорились. Я не слушалась, сбегала, устраивала истерики. А когда мне было лет девять или, может быть, десять, сказала:

– Отдай меня в монастырь.

Я любила смотреть на монахинь. У них были такие просветленные лица и грустные глаза, совсем как у мамы, когда она говорила о папе. Мне нравились их одежда и маленькие книжечки в руках. Я подошла к одной из них на улице, но она строго сказала:

– Надо, чтобы тебя привели взрослые.

Тетя вздохнула, собрала мне белье и повезла в монастырь. Я прожила там целый месяц, а потом сбежала. Там ничего было нельзя! Даже петь, когда весело. Сбежала я по-настоящему, ничего не сказав сестрам, шла пешком через лес целый день, я шла и думала, что скучаю по тете. Когда я дошла до дома – злая, грязная и голодная, – она всплеснула руками, поцеловала меня и расплакалась. А когда я поднялась в свою комнату, то увидела на кровати игрушечного медведя со стеклянными глазами. Это приезжала мама. Я схватила медведя, выбежала на улицу и сунула в руки какому-то мальчишке.

Больше мы с тетей не ссорились.

Я ходила через весь город в школу, тетя учила меня играть на пианино и вышивать. Ни то ни другое я не любила, но мне не хотелось ее огорчать.

Я знала, что мама присылает деньги на мое содержание, но еще я знала, что их не хватает, и не удивилась, когда тетя начала сдавать комнаты. Постояльцы были разные, они не задерживались надолго, а потом, когда мне исполнилось четырнадцать, появился этот бородач.

Он пришел рано утром, еще до завтрака, и я видела, как тетя о чем-то говорит с ним в прихожей. За спиной у него был большой вещевой мешок и гитара, на голове нелепо сидела потрепанная шляпа, а в петлице вместо цветка позвякивал крохотный колокольчик. Пугало какое-то…

Было воскресенье, и я не успела еще одеться, и вот они стоят в прихожей, а я на лестнице, хочу в туалет, хочу умыться, а они болтают и болтают о порядках в городе, о прекрасной погоде этой осенью, о том, что комната небольшая, но уютная и вид из окна прекрасный… Тут бородач обернулся, и мы столкнулись взглядами. Он насмешливо улыбнулся, а я вспомнила, что стою тут в пижаме, и бросилась к себе. Вот черт!

– У нее такой возраст, знаете… – услышала я тетин голос за дверью.

Они поднимались! На второй этаж! На этаж, где была только моя комната и лестница на мансарду, и я привыкла считать это своими владениями! Второй этаж – это мое! Зачем тетя ведет сюда бородача? Может, это ее старый знакомый? Может, этот человек жил здесь раньше? Но он слишком молодой, а тетя живет в этом доме всю жизнь… И тут я услышала:

– Вот ваша комната, господин Этьен. Если, конечно, она вам подходит.

– Прекрасная комната…

– Тетя!

Я выскочила на маленькую лестничную площадку. Сдать мансарду? Мою мансарду?! Мансарду с чудесным столом из вишневого дерева, с окном на всю стену, из которого видна ратуша и кривое дерево на углу?!

– А, Элоис! Доброе утро, дорогая. – Обняв за плечи, тетя втолкнула меня обратно в комнату. – Приведи себя в порядок, скоро завтрак.

Я бухнулась на кровать, ничего не понимая.

Тетя все делала сама по дому, только кухарку нанимала – тощую, веселую Олиену. Олиена стала меня расспрашивать о новом жильце и удивилась, что я ничего не знаю.

– Я думала, это ваш родственник, ведь просто жильцов хозяйка до стола не допускает, а этот будет с вами и завтракать, и ужинать.

Ну ничего себе! Еще и стол с ним делить!

Но к завтраку бородач не вышел.

– У него какие-то спешные дела в городе, – сказала тетя. – Ты чем-то расстроена, Элоис?

Я опустила глаза: сказать – не сказать?

– Кто этот человек, тетя?

– Это господин Этьен, – просто ответила она. – Он снял у нас комнату.

– В мансарде?! Это твой знакомый?

– Нет. Ты расстроилась из-за комнаты? Элоис, дорогая, он предложил очень хорошие деньги, тебе нужны ботинки, а комнаты на первом этаже ему почему-то не понравились. Да что с тобой?

– А почему он должен с нами завтракать? И ужинать?

– Ну… он одинокий человек… и это как-то… – Тетя теребила край рукава, и щеки ее чуть порозовели. – Это просто по-человечески, Элоис.

– Он мне не нравится, – сказала я, вставая из-за стола.

– Ты еще плохо разбираешься в людях, дорогая.

В знак протеста я смогла только дернуть плечом и уйти на улицу, к Катрине.

Катрина ждала меня у старой аптеки. Она прислонилась к кирпичной стене и взбивала рыжие волосы, чтобы они казались пышнее. Я молча встала рядом, почувствовала холодную стену.

– Привет! Ну ты поспать!

– Тетка взяла нового постояльца.

– Ну и что? Обычное дело! Кто их не берет? Эй, ты чего? Очень плохой постоялец? От него воняет?

Катрина всегда меня понимала, но теперь я и сама точно не знала, что со мной и что мне до этого бородача.

– Да нет… – промямлила я, – просто надоели эти постояльцы.

Катрина стрельнула глазами и вынула из кармана юбки курительную трубку.

– Ух ты! Откуда?

– Оставил у отца один посетитель, странный такой… А я стащила. У меня и табак есть. А?

Предложение было заманчивое. Мы еще никогда не пробовали курить. А Катрине казалось, что без этого взрослой не станешь. Трубка была красивая. Массивная, из какого-то красноватого дерева. И пахла приятно, будто бы пряностями. Катрина смотрела на меня с нетерпением, и я наконец кивнула. Моя мама вот тоже курит – тонкие белые сигареты, вставленные в длинный мундштук. Что такого?

Мы пошли к реке. Там, среди низкорослого кустарника и валунов, в зарослях бурьяна было наше тайное место. Мы часто с ней сюда приходили.

Катрина неловко набила трубку табаком, просыпав на землю больше, чем попало внутрь. Запахло вишневыми косточками, костром, дорожной пылью, мужчинами… Катрина подожгла табак в трубке, сказала хитро:

– Что скажет твоя тетушка, а, Элоис?

– Пусть нянчится со своим бородачом! – фыркнула я.

Катрина с шумом втянула в себя дым. Будто всю жизнь курила!

– Кха-кха! На! – Она сунула мне в руку трубку и отвернулась.

Я осторожно потянула. Горький дым заполнил рот, гортань, сдавил горло, мешая дышать.

– Что, не идет? – насмешливо сказала Катрина.

Я сглотнула дым, сдерживая кашель. Затянулась еще раз. Пусть Катрина не задается! Она думает, что, раз у нее есть отец и два старших брата, она все знает про такие штуки? Я все-таки закашлялась, сплюнула в траву. Катрина выдернула у меня трубку, затянулась, сделала вид, что ей нравится. Ну да, а то я не вижу, что ее вот-вот вывернет наизнанку!

– Вообще-то это гадость. И руки теперь воняют, – сказала я.

– Ну да, – выдавила Катрина, поспешно гася и вытряхивая трубку. – Мы же больше не будем, да? Просто попробовали.

Я кивнула. Катрина сунула мне в руки трубку:

– Держи на память. А то у меня все равно братья отнимут.

Я покачала в ладони теплую еще трубку, она красивая была, старинная, и спрятала в карман. Хотя если тетя ее увидит, она меня убьет.

Дома я вымыла руки с мылом, сменила одежду и даже волосы сбрызнула розовой водой. Но тетя все равно унюхала.

– Элоис? – сказала она таким голосом, когда я села за стол обедать, будто вот-вот упадет в обморок.

– Что?

Бородач тоже смотрел на меня. Сурово. Олиена ведь сказала, что он будет у нас только завтракать и ужинать! А сейчас – обед. Почему это он сидит тут, как хозяин?

– Я очень чувствительна к запаху табака, Элоис, ты это прекрасно знаешь.

Да, знаю. Первый вопрос, который она задает тем, кто хочет у нас поселиться: «Вы курите?» И никогда не берет курящих. Но я – круглая дура! – как-то забыла об этом.

– Это совершенно немыслимо, Элоис! Это невозможно! Это…

Я вскочила.

– Я ничего такого не сделала! – закричала я. И тете, и бородачу. – Я не курила! Это… это Катрина, а я просто стояла рядом!

– Сколько раз я тебе говорила: лучше бы тебе не…

– Катрина хорошая! Она моя подруга!

Я бросилась наверх. Какой смысл устраивать перед ними истерику? Они ничего не понимают! За курение тетя никогда меня не простит! Еще из дома выгонит. У нее принципы. Ей что постоялец, что родная племянница. Племянница не дочь, пусть идет на все четыре…

– Я напишу твоей матери! – устало и беспомощно крикнула мне вслед тетя.

– Пиши!

Я закрылась в комнате. Дважды повернула ключ в замке. Назло. Вообще-то тетя никогда не входила ко мне без стука, она уважала право другого на уединение. Я представила, как они сидят там в столовой вдвоем и обсуждают меня. Как тетя рассказывает ему про маму, про отца, про маминых любовников, про монастырь, про Катрину, а он говорит, что у меня это возрастное и все будет хорошо. Ненавижу их! Ненавижу этого господина Этьена!

– Господин Этьен?!

Господин Этьен постучал мне… в окно. Он спускался по стене дома на веревке. Я так удивилась, что подошла к окну. Он сделал знак, прося открыть его. И я послушалась. Хотя не надо было. Сейчас начнет читать мне нотации, что со старшими так не разговаривают, что я неблагодарная, а курение вредно для здоровья.

– Элоис, у меня к тебе просьба, – сказал господин Этьен, – поднимись, пожалуйста, ко мне, комната открыта…

Я покраснела. Наверное, он слышал, как я поворачивала ключ в замке, когда поднимался.

– …смотай веревку и закрой окно, хорошо? А то мало ли кто еще здесь умеет подниматься по веревкам в окна.

– Вы спускаетесь, а не поднимаетесь, – сказала я.

– Ну да, – улыбнулся он.

Веревка кончилась, господин Этьен оказался на мостовой и оттуда улыбнулся мне. Наверное, он не против, если в доме кто-то чуть-чуть курит.

Я поднялась в мансарду. Она стала совсем другой! Будто сменили обои и поставили другую мебель! Раньше тут было пустынно, пыльно, уютно, тут был мой уголок, где можно помечтать о чем-нибудь особенно важном… Теперь комната принадлежала господину Этьену. Узкая кровать была застелена походным одеялом, я видела такие на рынке, их продавали солдаты Пятилетней войны, калеки в основном. Стол завален всякой ерундой. Я подошла поближе. Листы чистой бумаги разных сортов и размеров лежали аккуратными стопками. Я погладила верхний лист одной из стопок. Его хотелось погладить. Чуть коричневатый, шершавый, будто не бумага, а ткань. На секунду мне показалось, что сейчас под моей рукой проявится какой-нибудь необыкновенный рисунок… Кисточки в стакане, тоже разные. Тонкие, большие, круглые, плоские, на длинных ручках и на коротких, светлые, жесткие и темные, мягкие. Я перебирала их, как струны на гитаре. Карандаши, целая куча, стояли в отдельном стакане, они были самых невероятных цветов. Я никогда не пробовала рисовать. В школе нас не учили изящным искусствам, это не для простых людей. Тетя считала, что мне хватает уроков фортепиано для того, чтобы приобщиться к прекрасному.

Но мне всегда нравилось смотреть на всякие штуки для рисования, мы с Катриной постоянно забегали в художественную лавку. Там стоял особенный запах – растворителей, красок, дерева. Туда заходили особенные люди, и мне так нравилось разглядывать их. Они говорили особенные слова:

– Мне, пожалуйста, краплак, умбру жженую и кобальт. И еще сепию, пожалуйста.

«Умбра жженая»… Интересно, а какая еще бывает умбра? Вареная? Сырая? Тушенная с черносливом?

Но продавец всегда их понимала. Продавцом в лавке работала Ола. Она была очень хорошая. Не гоняла нас с Катриной, как хозяева других лавок, оттого, что мы заходим, а ничего не покупаем. Она улыбалась нам приветливо и разрешала рассматривать картины, выставленные на продажу. Еще мне нравилось, что у нее длинный передник с большими карманами, набитыми всякой всячиной, иногда она эту «умбру жженую» в тюбике или ультрамарин доставала покупателям прямо из кармана. А еще Ола носила штаны, как мужчина. Наверное, этого никто не замечал, кроме нас с Катриной, фартук скрывал их, а то бы ей здорово влетело от родителей. У Олы черные пышные волосы, коротко подстриженные, и со спины она была похожа на мальчишку. Наверное, она тоже художник. Наверное, все художники особенные.

Неужели и господин Этьен художник? С виду очень похож. На стенах не было картин, только маска какого-то идола и лук с колчаном, полным стрел. Я осторожно сняла лук, взвесила в руке. Он был нетяжелый и подходил мне. Раньше мы с Катриной часто мастерили луки из веток ивы и играли в благородного разбойника Тима, но из настоящего мне никогда не приходилось стрелять. Я выхватила из колчана тонкую стрелу, еле-еле натянула лук и выстрелила в открытое окно. Стрела, описав дугу, исчезла за домами. Вот это да! Вот бы Катрина посмотрела на этот выстрел!

Но тут я подумала: а вдруг у бородача все стрелы подсчитаны? Я быстро повесила лук на место, смотала веревку, захлопнула окно и выскочила из комнаты. Простите, господин Этьен!

Ужинали мы с тетей в молчании. Я, как всегда, не выдержала первая. Сказала:

– Тетя, пожалуйста, прости меня. Это было ужасно глупо. Я больше никогда не буду. Я только один раз попробовала и…

– Я не хочу этого слушать. – Тетя болезненно поморщилась. – Просто не делай так больше, и все.

В этом вся моя тетя. Ей вообще не нужны слова. Ну и ладно. Буду молчать.

Господин Этьен вернулся совсем поздно. Я слышала, как тетя открывает ему дверь и что-то выговаривает, а он тихонько смеется в ответ. Я слышала, потому что спряталась под лестницей: он стал открывать дверь, когда я шла из умывальной, уже переодетая ко сну. Нет уж, лучше я спрячусь!

– А Элоис, конечно, уже спит?

– Конечно, спит! – сказала тетя с достоинством. Она хотела показать ему, что хорошо меня воспитывает. Ну и что, что я курю? Зато спать ложусь вовремя!

– Не могли бы вы передать ей это? Боюсь, что завтра мы с ней не увидимся, у меня много дел с утра.

Господин Этьен поднялся к себе, напевая что-то под нос.

– Тетя!

– Элоис! Ты почему не в постели? Ты подслушивала?

– Тетя, что он мне передал?

– Вот… странный подарок для девочки твоего возраста, ты не находишь?

И она подала мне тонкую темную стрелу.

Я ненавижу школу. Я не представляю, как можно любить вставать еще в темноте, наскоро умываться, одеваться, тащиться в этот серый, безликий дом, где даже стены пропахли ненавистью к нам. Я ни разу не видела, чтобы хоть один учитель нам улыбнулся. Хотя бы случайно! И я не верю всем этим гимнам, которые нас заставляют петь, прославляя герцога Виса, наместника Рионелы и близлежащих земель.

Обычно мы встречались с Катриной на углу улицы Лудильщиков и Запрудной, но сегодня – вот это да! – она сама зашла за мной. В это время господин Этьен как раз спускался к завтраку, и Катрина шарахнулась от него, как от чумы.

– Чего это ты? – спросила я, когда мы вышли на улицу.

Катрина схватила меня за руку, глаза у нее были полны ужаса.

– Я видела, я видела его вчера!

– Кого?

– Этого вашего постояльца! Я видела!

– Знаешь, я его тоже видела. И вчера, и сегодня, и это удовольствие продлится еще неизвестно сколько!

– Да нет же! – почти зашипела Катрина. – Я видела, как он шел со стороны холмов!

Я чуть не грохнулась прямо на мостовую. Со стороны холмов? Этого не может быть! Он, конечно, неприятный, хоть и красивый, но все равно высокомерный, терпеть таких не могу, но чтобы он был как-то связан с холмами?!

– Нет, нет, Катрина, этого не может быть! Ты перепутала!

– Смеешься? С кем его перепутаешь? Это точно был он!

– Значит, он шел не из холмов, а просто с той стороны, может быть… я не знаю откуда!

– Он переходил мост.

И мы обе знали, что тут невозможно ошибиться. Там, где заканчивается Жестяная улица, есть мостик через ручей. А за мостиком – холмы. И другой дороги туда нет. И если человек перешел мост, значит, все, он был в холмах, он возвращался оттуда, других вариантов просто не было. У меня заболела голова. Господин Этьен и холмы? Нет, только не это, пожалуйста! А тетя? Что будет с ней, если об этом узнает кто-нибудь? А я? Неужели меня тоже бросят в тюрьму!

…Холмы обрамляли город с севера.

Говорят, когда-то давно там было поселение каторжников. Но еще говорят, что туда издавна выселяли прокаженных. Или родственников казненных ведьм. Будто бы они рыли норы, как звери, как лисы или барсуки, и жили по-звериному. Ели падаль, умерших товарищей по несчастью, а иногда воровали детей, пробираясь в безлунные ночи в город. Подходить к мосту строго-настрого запрещалось. Раньше там даже стояла будка с караульным, но все так боялись холмов, что в нем отпала всякая надобность. Мы не знали, что стало бы с тем, кто ходил в холмы, такого просто никогда не было!

– Ты дрожишь, – сказала Катрина. – Тебе страшно?

Я даже не ответила. Не весело уж точно!

– А сегодня в школе бал, помнишь? Я и тебе платье взяла, а то знаю я твою тетушку: серый и коричневый – вот достойные цвета для молодой девушки!

Катрина, конечно, хотела меня отвлечь, и я попыталась улыбнуться. В конце концов, при чем здесь мы с тетей? Мы не можем отвечать за постояльцев! Но мысль о том, что человек, вернувшийся из холмов, живет у нас, мучила меня весь день.

Да еще этот дурацкий бал! После уроков Катрина затащила меня в туалет и велела переодеваться. Платье она мне принесла свое – ярко-красное, с открытыми плечами и блестящим поясом.

– Я не надену.

– Наденешь, – твердо сказала Катрина. Сама она переоделась в почти такое же, только зеленое. – Смотри, мы с тобой как сестры!

Я вздохнула и стала переодеваться. Как же, сестры! Во-первых, я выше Катрины на полголовы и не такая худенькая, а во-вторых, она очень хорошенькая. На нее даже на улицах оглядываются, особенно парни, которым она виртуозно строит глазки. У Катрины ярко-рыжие волосы, зеленые глаза, а от улыбки появляются ямочки на щеках. Тетя говорит, что раньше, в далекие времена, ее сожгли бы на костре за одну внешность. А я… я самая обычная. И даже Катринино платье не могло тут помочь. Катрина распустила себе и мне волосы, и я постаралась так уложить их, чтобы они закрывали голые плечи.

– Какая ты скучная, – усмехнулась Катрина.

Я не ответила. Я не скучная. Я просто не хочу быть похожей на маму.

В большом зале уже все собрались. Сначала должен быть спектакль, а потом танцы. Не знаю, что мне противнее. Артистов нам всегда привозили самых дешевых, они кривлялись на сцене, выкрикивали дурацкие фразы фальшивыми голосами и пели глупые песни. Однажды мы с мамой были в настоящем театре. Я была не очень большая, не помню, про что был спектакль, но те артисты смеялись, плакали и умирали по-настоящему. И я тоже плакала с ними и из-за них.

А здесь, в школе, никто не обращал на артистов внимания. Все шушукались, переговаривались, мальчишки плевались через трубку пережеванными и скатанными в шарик бумажками. А артисты всё надрывались, будто им наплевать, что их никто не слушает. Мне вдруг стало их жалко. Они же не виноваты, что не умеют по-настоящему. Не виноваты, что в этой школе никто никогда не будет их слушать и смотреть.

– Элоис! Эй, Элоис!

Я сделала вид, что не слышу. Этот Барит полный кретин, все время ко мне пристает!

– Дура! – фыркнула Катрина. – Красивая, вот и пристает.

Катрине было обидно, что Барит приставал не к ней.

– Он противный.

– Он красавчик! Вся школа по нему с ума сходит!

– А я не хочу.

Спектакль закончился. Учителя велели расставлять стулья, чтобы освободить место для танцев. Госпожа Тереза посмотрела на меня неодобрительно. Подумаешь! Сегодня бал – как хочу, так и хожу! Почему на остальных она так не смотрит? Но я жалела, что вырядилась. Все равно никто не пригласит меня танцевать. Так и буду торчать одна весь бал. И лучше бы торчала! Потому что на первый же танец меня пригласил Барит. Он оглядел одну девочку, вторую: мы стояли у стульев, будто специально, чтобы он нас разглядывал, приценивался. Катрина кокетливо тряхнула волосами в ответ на его взгляд, но он все равно подошел ко мне.

– Потанцуем?

Я даже ответить не успела, как он вытащил меня на середину и сложил свои лапы на… в общем, ниже талии. И все на нас смотрели! Даже учителя! А потом он наклонился и прошептал мне в ухо своим противным голосом:

– Будешь сегодня со мной, детка?

Я так дернулась, что он упал. Тут я испугалась по-настоящему. Я знала Барита много лет, и его дружков тоже. Я знала, что он мне не простит и так просто это не оставит. Я бросилась вон из зала. Коридор, ступеньки, холл, привратник крикнул мне что-то, но тут же я услышала улюлюканье и крики, холод жег мне плечи, но я бежала и бежала, нельзя останавливаться, ни за что нельзя, лучше умереть; если я остановлюсь, я сразу почувствую, как холодно, как устали ноги, как мне страшно. Я вспомнила, как шла по дикому лесу одна, когда сбежала из монастыря, как там было страшно, но страшно по-другому, по-звериному, меня могли съесть, но это было бы честно, а тут… у меня опять всплыло перед глазами взбешенное лицо упавшего на глазах у всей школы Барита. Барита, которому никто никогда ни в чем не отказывал.

Я мчалась по стылым улицам, а за мной неслись эти… как их назвать? Даже зверями не назовешь. Зверей жалко. Я думала о папе. Я старалась думать о папе. Так было легче. Был бы он жив, он бы меня защитил. То, что он умер, погиб, исчез, я давно поняла, иначе бы он пришел за мной, он бы не оставил меня никогда. Мне не убежать от них. Они меня поймают. И после того, что они со мной сделают, жить я все равно не буду. Скоро свидимся, папа. Тете хорошо, она верит в бога и в жизнь после смерти, а я не знаю, не знаю, что ждет меня по ту сторону жизни.

Кто-то схватил меня поперек живота, я заорала истошно, на всю улицу, и тут же услышала:

– Элоис…

– Господин Этьен!

Я вцепилась в его куртку и заревела. Барит и его дружки остановились и смотрели на нас. Господин Этьен тут же все понял. Он снял куртку, накинул мне на плечи и повел домой. Я успокоилась. Я даже все ему рассказала. Он слушал мрачно. Наконец сказал:

– Элоис, ведь Катрину они не трогают, ты сама говоришь.

– Издеваетесь? У Катрины два старших брата, кто ее тронет? – Я помолчала, потому что не хотела говорить этого никому на свете, но не выдержала. – Вот был бы у меня папа, и меня бы не трогали, а так… тетя же не пойдет им бить морды!

– Элоис!

– А что, лица, что ли? Вы просто не знаете… Этот город как тюрьма. Кто не богат, у кого нет связей, покровителей… тот ничего не значит, будто мусор, который можно сжечь, закопать и забыть.

– Как людей, живущих в холмах.

Я тут же вспомнила утро, Катрину, ее рассказ, что господин Этьен ходил в холмы. Я вжала голову в плечи.

– Замерзла? Пойдем скорее.

У дома я остановилась. Может, он и государственный преступник, но меня волновало другое: показаться в таком виде тете было невозможно. Господин Этьен думал полсекунды. Потом вынул из кармана ту самую тонкую веревку.

– Окно закрыто, – сказала я.

– Ничего страшного.

Он обвязал меня веревкой вокруг талии.

– Этот узел не развяжется, не бойся, он называется «дьявольский кулак», я научу тебя его вязать.

– Зачем?

– Пригодится. Стой здесь.

Я спряталась за углом, а он пошел к двери. Я дрожала от холода и страха. Я боялась, что Барит все-таки догонит нас, я боялась, что меня накажут за то, что я сбежала с бала, боялась, что Этьен – преступник, раз ходит в холмы, или прокаженный, или вообще не человек. Я боялась всего.

Открылось окно. Господин Этьен не зажег свет.

– Элоис! Ты сможешь забросить веревку?

Никогда этого не делала, но все-таки мне удалось докинуть веревку до рук Этьена, наполовину высунувшегося из окна. Со стороны мы, наверное, были похожи на грабителей.

– Молодец! Теперь аккуратнее. Я буду втягивать тебя, а ты иди по стене и держись за веревку. Сможешь?

Будто у меня были варианты! Идти так совсем не просто, между прочим. Руки наливались тяжестью, веревка обжигала, хотя, конечно, это то еще приключение! Как в романах! Будет что рассказать Катрине! У самого окна веревка на секунду замерла, и я успела оглянуться, посмотреть на город. Он лежал в осенних сумерках, густых и стылых, и дышал приближающимися морозами. Огни на горизонте расплывались в одну светящуюся линию, чуть дрожащую, будто готовую оборваться. Город был похож на подкову. Я вдохнула холодный воздух.

В комнате господина Этьена было тепло. Но я все равно не стала сразу снимать его куртку. Она пахла какими-то травами, землей и морозом, холстами, красками. Мне кажется, что так могла бы пахнуть куртка моего папы. Если бы я только его помнила, этот запах.

– Город похож на подкову, – сказала я, стараясь развязать узел.

– Да, ты разве не знала? Давай помогу. – У господина Этьена красивые глаза – и никак не подходящие к его бороде и сурово сдвинутым бровям. – На одном краю старый бастион, на другом – Северные холмы.

Северные холмы!

– А вы… вы были в этих холмах, господин Этьен?

– Да. Там очень красиво. Особенно поздней осенью. Хочешь, сходим вместе?

– Нет! – взвизгнула я и сама себя испугалась. – Там… что вы там делали?

– Рисовал. Я художник. – Он кивнул на свой стол, где были разбросаны кисти и краски. – А что?

– О них… о них ходит дурная слава, лучше туда не соваться.

– Все это детские сказки, – усмехнулся он и стал сматывать веревку.

– Нет! Туда нельзя ходить, это все знают! Вас могут арестовать! Там… там прокаженные и государственные преступники живут!

– Да? – Он, кажется, удивился. – Я не знал. Но, честно говоря, я там никого не видел.

– Все равно! Кому вы докажете потом? Вы подставляете нас с тетей под удар! Если вас арестуют…

– Хорошо, хорошо! – Он поднял руки, будто сдаваясь. – Я понял, Элоис. Я больше туда не пойду, правда. Я же не местный. Ты бы рассказала мне побольше про ваши порядки. Как-нибудь.

Я кивнула и пошла к двери, на ходу заплетая волосы в косу. Надо еще переодеться и не забыть забрать потом у Катрины свое платье. Конечно, Этьен приехал сюда совсем недавно, откуда ему знать, что можно, а чего нельзя? Катрина вечно нагонит страха… И тут мой взгляд остановился на одной картине над кроватью. Нет, этого не может быть. Так не бывает. Это картина… это была я! Только маленькая! Ее нарисовал мой папа, когда мне было года четыре, наверное! Я даже помню тот день, и этот солнечный берег реки, и как мама сердилась, что я сижу прямо на песке… Только папа мог меня так нарисовать! Но откуда?

– Откуда у вас эта картина?

– Мне ее друг подарил, – голос у него был очень спокойный. – Давно. Правда, похожа на тебя?

– Нет.

Нет, я не буду кидаться на него с расспросами и обвинениями. Я останусь милой и доброй Элоис, какой он меня, наверное, считает. Я буду притворяться, пока не узнаю, что вы за человек, и откуда вы, господин Этьен, и что вы забыли в Рионеле, городе, который так далеко от всех других городов, от всех дорог и путей, и что вы делаете в холмах? Рисуете? И где же рисунки холмов? И откуда, откуда у вас мой портрет?

И где мой папа?

– Господин Этьен, вы ведь первый раз у нас в городе? Никогда раньше не были?

– Никогда, Элоис.

Был вечер, и мы сидели на лестнице. Этьен выжигал на деревянной шкатулке какие-то странные узоры. Знаки, похожие на буквы, вплетались в цветы и траву, в облака, вырывались из-под лап волка, что брел между деревьями. Как можно такую красоту нарисовать? Не представляю!

– Никогда-никогда? А сейчас зачем приехали? И вы так хорошо город знаете, ни разу не заблудились, даже в Северных холмах, а ведь у нас запутанный город, все говорят!

Спокойно, Элоис, не надо нервничать и торопиться, а то он догадается, что ты хочешь подловить его.

– Я изучал историю этих земель в университете, – спокойно ответил Этьен, даже не оторвался от своей шкатулки. – А приехал я сюда, потому что в этом городе живет мой старинный друг.

– И сейчас живет? Это к нему вы так часто ходите?

Господин Этьен посмотрел на меня. Так, будто он умеет мысли читать.

– Элоис, ты стала интересоваться моей личной жизнью?

Я покраснела. Хорошо, что в этот момент колокольчик зазвонил и можно было броситься вниз, открывать дверь. Как вовремя пришла тетя!

– Олиена, грей обед, тетя пришла! – крикнула я в кухню, открывая дверь.

На пороге стояла мама.

Я не видела ее четыре года. Она совсем не изменилась. И не постарела ни капельки. Была такая же красивая. Сияющая. Как и в тот вечер, когда приезжала последний раз – четыре года назад.

– Элоис, крошка! Как ты выросла!

Так же шуршало ее роскошное платье, так же изысканно пахли ее духи, так же сияли пышные волосы в высокой прическе, так же изящно опиралась тонкая рука на зонт-трость.

– Девочка моя!

Я не знала, что сказать. Мне нечего было ей сказать.

– Госпожа… позвольте представиться – Этьен Гаррэт, для вашей дочери просто господин Этьен.

– Надеюсь, и мне будет позволено называть вас так же, господин Этьен?

– Думаю, даже Этьена будет достаточно.

– О, как вы милы!

Мама протянула ему руку, и этот болван склонился, чтобы поцеловать ее. О, мне уже не пять лет, я все прекрасно понимаю! Я вижу ее насквозь! И его тоже! «Думаю, Этьена будет достаточно»! Как же я все это ненавижу! Я выскочила на улицу.

Ненавижу, ненавижу! Все это ее кокетство! И все эти штучки ее! Всю жизнь ей не было до меня никакого дела! Всю жизнь она занимается только собой и своими кавалерами, а меня сплавила в Рионелу, на край земли! И даже сейчас не может успокоиться! Она ведь не видела меня четыре года! И конечно, зачем ей говорить со мной, когда есть кому строить глазки! А все мужчины – просто болваны! Готовы распластаться перед ней, чуть только она глазами поведет! Улитки! Амебы! Ненавижу их всех! А этого Этьена больше всех! Притворялся особенным, а сам!..

– Ты что, ослепла? Элоис!

Я чуть не сбила с ног Катрину.

– Ты что?

Я обняла Катрину и заревела, как пятилетняя. Зачем она только приехала, зачем? Я привыкла жить без нее! Катрина гладила меня по плечу. Я успокаивалась. Глупо реветь из-за того, кто тебя не любит.

– Пойдем к реке? – как-то испуганно сказала Катрина.

– Мне домой надо. Мама приехала.

– А-а-а, – протянула Катрина. – Понятно тогда.

– И ничего не понятно! – буркнула я, отстраняясь. Все тело у меня ломило, будто я не плакала, а тянула на себе баржу по реке. – Я пошла.

– Маме привет, – усмехнулась Катрина.

Тетя уже вернулась, и из прихожей я слышала, как они ругаются с мамой.

– …такая невоспитанность! Просто взяла и убежала, Абелин! Надерзила мне, Этьену…

– Этьену?

– Ну, этому вашему постояльцу. Очень милый молодой человек.

– Эверин, он на десять лет тебя моложе!

«Маме тридцать четыре, значит, господину Этьену – двадцать четыре», – машинально посчитала я. Не такой уж он и взрослый! Всего на десять лет старше меня. Это из-за бороды он кажется таким.

– И вот где ее теперь носит? Я приехала всего на один день!

– Ты бы приезжала почаще, может, она бы и не дерзила, – тихо сказала тетя, и чтобы мама не успела ей ответить, я быстро вошла в комнату.

Мама сидела на маленьком диванчике у окна. Тетя любила сидеть там по вечерам, смотреть, как на улице зажигаются огни. Я иногда садилась рядом или на полу у ее ног и читала. Мама обернулась на мои шаги. Закатный свет заливал ее золотом всю, с головы до ног, она была очень, очень красивая, и на месте господина Этьена я бы тоже в нее моментально влюбилась.

– Доченька!

– Здравствуй, мама. – Я села на стул напротив. Спрятала руки в складках платья. Не знаю я, о чем с ней говорить.

– Прости меня, дорогая, – сказала она. – Я знаю, что давно должна была приехать, но до Рионелы так трудно добраться! И так много всего на меня навалилось.

Я молчала. Тогда она решила применить последнее средство, чтобы меня разговорить.

– Папино имущество арестовали. Сказали, что он замешан в каком-то заговоре, я не поняла, это все так сложно…

– Где он?

– В бегах, вероятно, – усмехнулась она недобро. Горькая обида коснулась ее губ. – А может, умер.

– Эверин!

– Я знаю, знаю, что не должна так говорить! Но сами подумайте: прошло почти десять лет, как он ушел! Не объяснив, не сказав, куда он и надолго ли, ни одной весточки, а еще эти обвинения против него…

– Почему они так долго ждали? – удивилась тетя. – Почему сразу не обвинили его? И в чем? В заговоре? Против кого?

– Против государства, наверное, откуда мне знать!

А я думала, думала, и во мне разрасталась надежда.

– Если его обвинили только сейчас… значит, он жив? Да? Просто скрывается?

– Скрывается! Он государственный преступник! Он всю жизнь нам испортил!

– Мне он не портил жизнь! – вскипела я. – Где господин Этьен? – спросила я у тети. Безумная мысль росла во мне, крепла, и надо было срочно поговорить с господином Этьеном.

– Он пошел тебя искать, – угрюмо сказала тетя.

И они молчали! Я сказала:

– Вынуждена вас покинуть, дамы.

Ну, надеюсь, теперь она довольна моим воспитанием.

На улице было уже темно. Воздух звенел от холода. Не сегодня завтра выпадет снег. «Он государственный преступник», «у меня тут живет старинный друг», «я видела, как он шел со стороны холмов»… Ведь говорят же, что в холмах живут преступники, есть ведь такая версия. И если мой отец обвиняется в чем-то таком, почему бы ему не быть в холмах? «Остановись, Элоис, – сказала я сама себе, – если твой отец и жив, и даже если он скрывается, то вы жили где-то не здесь, а очень-очень далеко. Он не может быть в холмах». Но поговорить с Этьеном все равно надо. Только непонятно как. Как поговорить так, чтобы он не догадался, что я его подозреваю… сама не знаю, в чем.

Я увидела господина Этьена около лавки художников. Ола как раз закрывала ставни, а он помогал ей. Они о чем-то весело разговаривали, смеялись. Ищет он меня, как же! Да он бегает за каждой юбкой! Я подумала, что они с Олой были бы очень хорошей парой. И опять мне захотелось плакать.

Мама прожила не один день, как обещала тете, а целую неделю. Не могу сказать, что это была лучшая неделя в моей жизни. Трудно жить рядом с незнакомой женщиной, которая имеет на тебя все права. Но с другой стороны… с другой стороны, она купила мне десять новых платьев, пальто, перчатки, шляпы, ботинки и сапожки на невысоком каблучке, мы ходили по магазинам, и она тратила деньги так, будто у нее были миллионы. Она наняла рабочих, которые в три дня отремонтировали мою комнату, гостиную и тетину комнату. А еще она устроила меня в частную школу. И это было лучшее, что она могла для меня сделать, потому что после того бала, с которого я сбежала, каждый день в школе превратился в пытку. Барит боялся в открытую надо мной издеваться, он изводил меня исподтишка. Поэтому, когда мама сказала тете: «Мне не нравится школа Элоис, надо поискать другую», я ничуть не расстроилась. Только с Катриной было жалко расставаться. Но ведь можно дружить и не сидеть за одной партой.

Новая школа совсем другая. Учителя говорили нам «вы», девочки и мальчики учились в разных классах, на завтрак нам давали такие блюда, названия которых я даже не слышала. Все здесь были воспитанные, послушные, сосредоточенные на учебе. Ужасно скучные. Конечно, я отставала по всем предметам. Особенно по тем, которых в старой школе не было и в помине: танцам, рисованию, вокалу. И мама наняла мне частных учителей. Господин Этьен вызвался давать мне уроки рисования, предъявив маме диплом какого-то университета.

Я больше не закатывала истерик. Я даже перестала думать о секретах господина Этьена. Какая мне разница, кто он и откуда? Как он разговаривает с мамой и как на нее смотрит? Меня будто выключили, я стала бесцветной и послушной, как все девочки в новой школе. Моя война с ними всеми угасла, не успев начаться.

Мама уехала, когда выпал снег. Зима началась сразу, не дав дождям и грязи разгуляться. Мама обняла меня так, будто прощалась навсегда. Я заплакала. Я не должна была, но почему-то заплакала.

– Я приеду весной, я обещаю тебе. Моя дорогая, если бы законы Рионелы не были так строги!

– Зачем вообще уезжать, – всхлипывала я, – мы бы жили вместе, здесь так красиво.

Мама обняла меня еще раз и поцеловала в макушку. Мне казалось, что она хочет что-то сказать, но почему-то не говорит. Тетя неслышно встала за моей спиной. Мама обняла и ее, а потом протянула руку господину Этьену.

– Я рада, что вы живете здесь, господин Этьен, – сказала она.

Мне почудился какой-то намек, но не все ли равно? Она уезжает.

Зима была долгой и веселой. Даже удивительно, как весело можно проводить время, если у тебя есть школа, где никто к тебе не лезет, есть Катрина, которая каждый день прибегает в гости с охапкой новостей, и господин Этьен, который дает тебе уроки рисования. Рисовать у меня совсем не получалось. Но он не сердился.

– Просто надо рисовать и рисовать. Каждый день, каждую свободную минуту, надо быть внимательной, Элоис, смотреть на вещи, на любые вещи, на все подряд, так, будто ты хочешь их сделать своими руками. У тебя получится.

Мне было все равно, получится у меня или нет. Мне просто нравилось, что мы сидим в его комнате, где пахнет красками, холстами, растворителями, нравилось смотреть, как краски смешиваются на палитре, как Этьен ходит по комнате большими уверенными шагами… Внутри себя я давно убрала этого дурацкого «господина» и называла его просто по имени. И от этого мне тоже было весело. Однажды он сказал:

– Я тебя нарисую! Можно?

И он начал меня рисовать. Тетя нашла старое платье, в котором, по ее словам, мама познакомилась с папой, платье было нежно-голубое и очень мне шло. И было в самый раз.

– Только не вздумай выйти в этом платье на улицу, это неприлично и… сама понимаешь, голубой цвет… – сказала тетя.

Понимаю. Все оттенки синего в одежде запрещены строгими законами Рионелы.

Потом тетя вздохнула:

– Ты так выросла, Элоис! Совсем взрослая. Скоро тебя придется отдавать замуж.

А Этьен посмотрел на тетю очень сердито, а потом на меня каким-то особенным взглядом. О котором я не думала ни минуточки. Очень надо!

Я вообще старалась ни о чем не думать. Мой детский портрет, написанный папиной рукой, по-прежнему висел на стене. Я смотрела на него украдкой, пока позировала Этьену. И вдруг однажды он спросил:

– Мне кажется, ты хочешь узнать об этом портрете побольше. Или это только так кажется?

– Кто эта девочка? – выпалила я, не успев прикусить язык.

– Просто девочка, – как-то уж слишком равнодушно пожал он плечами. – Дочь моего друга, моего учителя. Он потерял ее.

– Она умерла?

– Нет. Не знаю. Не думаю. Скорее, она просто потерялась.

– Почему же ее отец не хранит этот портрет у себя? В память о дочери? Разве он не любил ее, раз вот так запросто отдал вам ее портрет?

– Он не отдавал, Элоис. Я сам взял его. Потому что обещал найти его дочь во что бы то ни стало. И я забрал портрет, когда мой друг умер.

Я знаю, воины не ведут себя так. Они не поддаются эмоциям, они не плачут. Они равнодушно принимают любые вести. Но ведь не было уже никакой войны. И Этьен уже не был врагом. И мама была далеко. И я увидела себя будто со стороны. Вот я сижу на высоком стуле, вполоборота к художнику, в голубом платье, в котором мама познакомилась с папой. Я смотрю на стену, но не вижу ее, глаза у меня стеклянные. Я ничего не вижу. И только чувствую, что слезы сейчас сорвутся. И я хочу встать и убежать, чтобы Этьен не видел меня такой, но я сижу, будто меня пришили к стулу.

– Как он умер? Ваш друг.

Я говорю и не слышу себя. Будто бы просто думаю, а Этьен умеет читать мысли и мысленно отвечать.

– Это было давно. Почти десять лет назад. Он хотел найти свою дочь, которую очень любил, но его взяли в плен и… ох, Элоис, это так сложно объяснить! Ты ведь так мало знаешь о том, что происходит за стенами Рионелы!

– Так расскажите мне.

– Ты правда хочешь это знать? Ты уверена, что сейчас? Может быть, ты отдохнешь?

Он протянул мне руку и помог сойти со стула. Мы подошли к его узкой, жесткой кровати и сели рядом. Он продолжал держать мою руку. Я смотрела на свой недорисованный портрет в голубом платье.

– Он очень любил свою дочь. И очень скучал. Но его жизнь… понимаешь, она не совсем ему принадлежала. Потому что он был такой вот человек. Не мог равнодушно смотреть, как умирают дети и…

– Какие дети?

Он виновато покачал головой.

– Я не могу пока сказать тебе. Ты имеешь право знать, но я не могу решить это один.

– У вас что – тайное общество какое-то? Орден?

– У нас братство. Лучше назвать это так.

Против воли я фыркнула. Какая-то ерунда. При чем тут мой папа? Он был обычным человеком!

– Мой друг… он настоящий герой. О таких людях надо помнить. Всегда. Помнить, что ему обязаны жизнью десятки детей.

Почему мне стало так больно? Я почти не помню отца, я не видела его десять лет, и даже та безумная надежда, что он жив, раз его в чем-то там обвинили, она давно угасла, вместе с маминым отъездом. Почему мне так больно? Он спасал других детей, чужих детей, а я росла здесь с тетей, я ждала его, я скучала по маме, я тосковала…

– Кроме него, никто не смог бы их спасти.

– Кто живет в Северных холмах? – перебила я Этьена. – К кому на самом деле вы ходили туда?

Он долго молчал. Тер лоб. Потом сказал, с трудом подбирая слова:

– Ты понимаешь, что если я расскажу тебе, то ты ни с кем не сможешь поделиться этим? Ни с мамой, ни с тетей, ни с Катриной?

– Да.

– И если ты проболтаешься, то меня, скорее всего, повесят?

– Да.

– Ты все равно хочешь знать?

Я посмотрела на него. Глаза у меня давно высохли. Я смотрела и думала, что он полный дурак, если не понимает, что дороже него у меня никого нет сейчас. Я кивнула.

– Там живут спасенные твоим отцом дети.

Конечно, он не взял меня с собой в Северные холмы. Я умоляла, кричала, шипела и плакала, но он не взял все равно. Сказал, что опасно. А сам ходил туда чуть ли не каждую неделю! И однажды не вернулся. Просто ушел в холмы, и все. Прождав до вечера, я поднялась в его комнату и увидела, что там порядок. Просто чудовищный, неправильный порядок. Невыносимый порядок. Краски, кисти, бумага – все разложено по полочкам. И ни рюкзака, ни одежды, ни лука со стрелами, зато мой детский портрет все так же висит на стене, а рядом с ним – «Элоис в голубом платье», и к нему приколота записка.

«Дорогая Элоис! Прости, что ухожу не попрощавшись. Но так сложились обстоятельства. И так уйти мне гораздо проще. Оставляю тебе свои краски в надежде, что ты продолжишь учиться рисовать самостоятельно. И в надежде, что я еще увижу твои картины. Но не очень жди, моя маленькая Элоис. Дороги слишком трудны сейчас. Передай привет и мои извинения тете. Гаррэт».

Я хотела порвать записку, так она меня разозлила, но вместо этого прижала ее к щеке. Какая я дура! Размечталась, что он возьмет меня с собой! Мы так много говорили с ним в последнее время… Он рассказал мне про папу. Про то, как он спасал с каких-то островов детей, которые оказались одни, без родителей, дома, еды.

– А где все эти дети? Почему мы ничего об этом не знаем? – удивлялась я.

– Рионела очень закрытый город. Герцог Вис сумел добиться почти автономии от Империи. И у него тут свои законы.

Он говорил со мной как с равной. А потом ушел. Не попрощавшись.

Я решила ему отмстить. Я научусь рисовать так, что это ему надо будет брать у меня уроки. Краски оставил? Очень надо! Я разбила копилку и на следующий день пошла в лавку к Оле. Я специально туда пошла, хотя были лавки подешевле и попроще, но я помнила, как он с ней кокетничал.

Ола была веселая. Она разбирала карандаши, много-много цветных карандашей, раскладывала их по разным коробочкам. Кивнула мне, а я встала как вкопанная. Ну что я тут делаю? Я же совсем в этом не разбираюсь! Да, Этьен научил меня отличать просто умбру от умбры жженой, и да, я знаю, что пером пишут по гладкой бумаге, а для акварели нужна рыхлая, или «скорлупа», но ведь Ола сразу поймет, что я не художник!

– Помочь тебе?

– Мне… просто краски. Акварель. Обычную.

– Возьми вот эту, очень хорошая. И вот два карандаша в подарок. Как первому покупателю сегодня. И приходи еще.

И я стала рисовать. Это был ад, созданный собственноручно мною. Потому что без Этьена у меня ничего не получалось! Какая-то мазня! Я вспоминала его уроки, я всматривалась в предметы, как он меня учил, я снова и снова рисовала вид из его окна. Некоторые рисунки даже не рвала, а складывала в папку, а некоторые показывала тете. Ей нравилось. Но я знала, что это ерунда. Что не так уж и трудно нарисовать кувшин и яблоки, чтобы они выглядели почти как настоящие. И закат над рекой не очень трудно. Гораздо труднее нарисовать человека, каким ты его помнишь, чтобы он выглядел как живой.

– Ты научишься рисовать, и скоро, – улыбнулась Ола.

– Почему ты так думаешь? – Мне стало неловко, но я все-таки выдавила из себя то, что давно мучает. – Иногда мне кажется, что, сколько ни старайся, все зря, ничего не выйдет. Уж если не умеешь, то и не умеешь.

– Неправда, – мягко остановила меня Ола. – Рисовать можно научиться. И ты научишься, уж поверь мне.

– Почему ты так уверена? Я уже целый год рисую и рисую!

– Я видела многих, мечтающих стать художниками, но такую одержимую, как ты, вижу впервые.

– Одержимую?

– Да. Одержимую. Когда ты все свои мысли, поступки выстраиваешь только из этой цели – научиться рисовать. Вся твоя жизнь подчинена этому.

Я посмотрела на Олу. «А чем одержима ты?» – чуть не сорвалось у меня с языка, потому что она говорила так, будто у нее тоже есть такая цель. Но я промолчала. Это ведь может быть очень личное. Но она поняла.

– Чем одержима я?

Она посмотрела мимо меня, в окно, туда, где взбухали на черемухах гроздья белых цветов.

– Морем.

– Морем?

Сначала слово показалось мне знакомым, будто из давних снов или сказок. Но тут же я поняла, что нет, оно просто похоже на что-то привычное, как бывают похожими на наши иностранные слова.

– Что такое «морем»?

Ола горько усмехнулась.

– Море. Море. Вы даже не знаете, что это. А я каждый день только и думаю о том, чтобы вернуться. Вижу во снах. Иногда выхожу из дома и вдруг чувствую в воздухе запах моря, и тогда кажется, что оно близко, близко, за поворотом, в конце переулка, что стоит пройти еще пару кварталов, и оно обрушится на тебя всей синевой и бесконечностью… Вам запретили говорить, думать и знать о море, но оно живет в каждом из нас, будто маяк, будто напоминание, что есть простор и свобода.

– Про кого ты говоришь «вы»? – спросила я шепотом. Ола пугала меня.

– Про жителей Рионелы. Когда я попала сюда, уже никто не знал о море, его искоренили из памяти, вычеркнули из словарей, сожгли книги и картины, где оно упоминалось, сделали все, чтобы люди думали, что мир так мал, что заканчивается у Северных холмов и реки.

– Нет, не заканчивается, конечно! – вспыхнула я. – Есть другие города, я сама жила в другом городе, только уже не помню, есть столица, есть много чего, наверное. И реки есть другие, и даже горы!

– Да, – уже ласково сказала Ола. – Только моря для вас нет. Можешь спросить у своей тетушки. Если она не испугается, то расскажет, как его искореняли из памяти. Она, наверное, была совсем малышкой тогда.

– Но зачем? Что такого в этом море? Что это?

– Это много-много воды. Соленой воды. Разноцветной воды без конца и края.

– И что? – не понимала я. Ну, вода. Наша река тоже бывает большая, когда в горах тает снег, никто же ее не запрещает.

– Там водится много прекрасных рыб и животных, морские коньки, дельфины…

Быстрыми, стремительными штрихами Ола нарисовала на листочке странную закорючку с пузиком и круглым глазом.

– Море – это бесконечный горизонт, это… знаешь, я даже не могу тебе объяснить. Море – это свобода. Когда человек встречается с морем, что-то переворачивается в его душе, понимаешь? Ну как же тебе объяснить? Конечно, море – это просто большое, большое, просто огромное озеро, но вместе с тем…

Звякнул колокольчик, Ола побледнела и замолчала, но это был просто покупатель, самый обычный. Она указала мне на дверь: потом, мол, договорим, иди. Я кивнула ей и вышла из лавки. Если говорить про море запрещено властями, то лучше даже не думать о нем при посторонних. Но я сама не могла больше думать ни о чем другом.

Весь вечер я ловила момент, чтобы спросить про море у тети. Но так и не поймала, а просто бухнула за ужином:

– Тетя, а что такое море?

Вообще-то моя тетя – ужасно храбрая. Это только с виду она такая вся пугливая, хрупкая и нежная, на самом деле я знаю, что она очень отважная. Но тут она не просто испугалась. Она как-то… противно испугалась. Побледнела, приложила палец к губам, вскочила и прикрыла дверь. Шепотом спросила:

– Где ты услышала это слово, Элоис? Откуда ты его знаешь?

– Просто услышала на улице… двое мужчин говорили.

– Нам надо помолиться за них. Вставай!

Она выдернула меня из-за стола, и мы бухнулись на колени перед иконой святой Рионелы. Тетя быстро прошептала защитную молитву. Я не помню случая, чтобы тетя прервала ужин по какой-либо причине.

– Не знаю, кто эти мужчины, но будем надеяться, что им повезет и никто, кроме тебя, их не услышал. Господи, да кто же говорит о таких вещах среди бела дня! На улице! Они что, иностранцы?

– Н-не знаю, нет. А что это – море?

– Тсс! Не хватало еще мне за тебя молиться, Элоис! За то, что вот так легко срывается с твоих губ, запросто можно закончить жизнь в тюрьме.

– Просто за слово?

– Да, моя дорогая. Просто за слово. Слово, которое запрещено произносить, писать, передавать каким бы то ни было способом под страхом смерти.

– Но что оно значит? Ты… помнишь?

– Нет, – грустно улыбнулась тетя. – Мне было года три, когда его запретили. Я бы и не запомнила, если бы отец не унес на сожжение мою любимую книжку с картинками. Она называлась «Отважный кораблик», но про что там было, я уже не помню.

Наутро я отправилась к Оле. Вместо школы. Но лавка была закрыта. На двери висел замок, но ставни… ставни были приоткрыты, хотя я точно знаю, что Ола всегда их закрывает, свои расписные ставни. Что-то тут не так. Я заглянула в окно. Противный, горький страх сполз по спине – от макушки к пяткам. В лавке все было перевернуто вверх дном. Истоптанная бумага валялась на полу, баночки с красками, кисти, мольберты – все свалено в кучу, будто для большого костра. Будто здесь был обыск. Меня затошнило. Где Ола?

Я никогда этого не делала раньше, но сейчас решилась. Я нырнула в подворотню, поднялась по пожарной лестнице до чердачного окна и скользнула внутрь. Заскрипел под ногами голубиный помет, взметнулась пыль, воркование смолкло и тут же снова началось. Я нашла люк и спустилась по лесенке – сначала на второй этаж, где были комнаты (хорошо еще, все на работе, никто меня не заметил), потом на первый – в лавку. Лавку, в которой совсем недавно был обыск или погром. Я застыла в дверях черного хода, а потом медленно подошла к прилавку, за которым еще вчера стояла Ола и с тоской говорила мне о море. Даже листочек, на котором она нарисовала эту закорючку с пузиком… мммм… морского конька! Он еще лежал на прилавке, этот листок, и притягивал взгляд. И я увидела, что она успела нарисовать рядом с коньком еще кое-что. Мостик и холмы. Северные холмы. Были они нарисованы наспех, и в последнюю секунду карандаш сорвался, оставляя длинный росчерк. Словно ее схватили и потащили. Но все равно – абрис холмов невозможно было не узнать. И морской конек. Будто Ола хотела оставить мне зашифрованное послание. «Иди в холмы, и будет тебе море». Ага, конечно! Только холмов мне и не хватало! Я скомкала бумажку и сунула в карман. Прошла по осколкам. Узнала в них фарфоровых кошек, которые стояли на полке и улыбались кошачьими улыбками. Среди всего того, что раньше продавалось у Олы, а сейчас ненужным мусором громоздилось посреди лавки, я увидела украшение, подвеску на кожаном шнурке – все та же смешная закорючка с пузиком и круглым глазом. Морской конек. Странное название для рыбки. Он был сделан из какого-то незнакомого материала, тонкой пластинки, переливающейся, молочно-белой с сине-зелено-розовыми переходами. Его я тоже сунула в карман и выбралась из лавки. Значит, холмы? Если Этьен ходил туда, значит, и я могу. И сделать это придется одной.

Не могло быть и речи, чтобы идти через единственный мост. Меня кто-нибудь да увидит, как Катрина увидела Этьена. Значит, придется переплыть реку. Плавать я умела. Не помню, чтобы кто-то меня учил, я просто умела, и все. Но не поплывешь ведь в одежде? Река у нас узкая, но глубокая, бродов нет. Тогда я сделала вот что. Я взяла с собой запасной комплект одежды, завязала в узел, зашла, насколько смогла, в воду напротив нашего тайного места (там были кусты на берегу, и прохожие не увидели бы меня) и со всей силы бросила одежду на другой берег. Получилось! Я быстро переплыла реку, торопливо переоделась и спрятала мокрую одежду в кустах. Теперь самое сложное: кого мне искать в этих чертовых холмах?

Старик вышел мне навстречу, как только я прошла мимо зарослей каких-то колючек. Вышел, преграждая мне путь палкой, и смотрел на меня жуткими, бесцветными глазами. Он так смотрел, будто хотел меня съесть. Заглотить всю целиком! Но почему-то я не боялась. Я до сих пор не могу объяснить то внезапное свое бесстрашие. Старик был желтый, высохший, лысый. Ветхий мешок с дырками, заменявший ему одежду, болтался, как на палке с перекладиной, такие жгут в Праздник окончания всех войн. Старик сам был как эта палка. Я видела на голом плече ожог, длинный, наверное, он тянулся через всю грудь. Он смотрел не мигая и молчал. И я поняла, что говорить надо мне, говорить быстро и по делу. Иначе прогонит. Если не съест.

– Здравствуйте. Ола… художница, у нее лавка на Коврижной улице. Ее арестовали вчера… я так думаю, что арестовали, но я не уверена. У нее в лавке был обыск, а ее самой нет. Нигде нет. Она мне оставила… вот. – Я протянула старику скомканный листок. – Вы знаете, что с ней? Где она? За что ее арестовали? Она же просто художница!

Я чувствовала, что если он не ответит мне прямо сейчас, то у меня начнется истерика. Старик молчал.

– Она говорила мне про море, про него нельзя говорить, может, нас подслушали? Почему ее нет? В лавке ужас что творится… Кто вы? Где Ола?!

– Ола – Хранительница карт, – прохрипел вдруг старик, не отрывая глаз от листка. – Если они найдут ее дом, если найдут карты, будет плохо не только ей, всем. Но ей – хуже всех. Сейчас у них нет против нее ничего, но стоит им найти карты, и, поверь, ей не избежать виселицы.

– Что же делать? – Меня трясло, мне было так страшно, как никогда в жизни, но я могла и не спрашивать, потому что уже сама поняла, что надо делать.

– Я не могу просить тебя об этом, – сказал старик. – Ты всего лишь ребенок, случайно попавший в эту историю. Иди домой и забудь сюда дорогу.

– Я должна прийти к ней домой, да? Надо забрать карты раньше них.

– Забудь! – рявкнул он с такой силой, что я отскочила, но взгляд его тут же потеплел, и он сказал мягче: – Это не твое дело, девочка.

– А Олу тоже забыть? Скажите мне, где она живет, меня никто не заподозрит, я сумею!

– Если бы я знал, где она живет… Хранительница – она на то и Хранительница, чтобы никто не знал, где ее найти. Не знаю, и хорошо, что не знаю. Иди с миром.

Он заковылял прочь.

– Подождите! – крикнула я, и крик мой будто повис в воздухе. – Вы что-нибудь знаете об Этьене Гаррэте?

– Об Этьене Гаррэте? – Старик чуть повернул голову. – Никогда о таком не слышал.

Я стала вспоминать все, что Ола говорила мне о себе. «Я живу в лучшем месте в Рионеле! У меня такой вид из окна!», «каждое утро я добегаю до реки и стою там на берегу, слушаю, как просыпается день», «когда я возвращаюсь с работы, мне все время хочется достать альбом и рисовать, так красиво солнце садится, и верхушки деревьев в Суотском парке золотые и рыжие», «я покупаю яблоки у Сары, у нее лоток около моего дома, как раз напротив аптеки, знаешь?»…

На следующий день я опять лезла через чердачное окно в чужой дом.

Комната, где жила (если я все правильно вычислила) Ола, была маленькая, но очень светлая, с огромным, почти во всю стену, окном, из которого была видна река и кусочек Северных холмов. Здесь тоже уже кто-то побывал. Погрома, как в лавке, не было, но искали тщательно и неторопливо, сразу видно. Что же они искали, что?

Я осматривала комнату, не сходя с места. Узкая кровать, стол с красками, набросками, обломками карандашей, кисточками. Стул. Кухонный столик с маленькой плиткой, кружкой и пакетиком сушеных яблок. На полу полосатый коврик. Скучные полосатые обои, какие-то слишком пестрые для этой комнаты, будто чужие, будто не отсюда. Мне подумалось, что Ола, видимо, снимала эту комнату у строгой хозяйки, и та не разрешила ей переклеить обои, сама Ола выбрала бы что-нибудь более легкое, светлое, воздушное, чтобы комната казалась еще светлее и больше. Она же художник.

А потом я увидела морского конька. Крохотного такого. И даже не совсем похожего на конька-то, если не знать, что искать. Но я-то знала, у меня который день в кармане лежал такой же, на шнурке! Конек был нарисован на обоях у самого косяка двери. И хвостик его задорно указывал вдоль стены. Я положила руку на стену. И на ощупь поняла, почувствовала, угадала, что между обоями и стеной есть еще что-то. И вряд ли это предыдущий слой обоев, который поленились отодрать от стен перед ремонтом. Я потихоньку начала отрывать первый лист. Медленно-медленно. Нежно-нежно, как только могла. Да, я уже поняла, что пестрые, полосатые, такие неуместные в этой комнате обои прячут что-то важное и испортить резким движением это неизвестное что-то никак нельзя. Что же там за ценность такая, что ее спрятали вот так? Никому же в голову не придет ощупывать обои. И тот, кто не работает с бумагой, не поймет, сколько здесь слоев. Я была мокрая насквозь от пота. Полосатые обои были приклеены каким-то особенным клеем, они отходили довольно легко и не оставляли следов на внутреннем слое. И когда мне удалось снять все обои со стены, я увидела, что комната Олы была обклеена картами. Картами Рионелы и ее окрестностей. Картами со множеством пометок. Как попасть в Северные холмы четырьмя способами, кроме известного мне. Как подняться к дворцу наместника, минуя все патрули и заставы. И как покинуть Рионелу, чтобы тебя никто не остановил.

Два года я искала Олу, ждала Этьена и прятала карты. Два года я жила, как маленький трусливый кролик, который вздрагивает от каждого шороха. С тетей я никогда больше не говорила ни про море, ни про то, почему нам запрещено знать о нем, ни о Северных холмах. В холмы я тоже больше не ходила. Карты лежали в мансарде, где жил Этьен. Я положила их туда, засунула в щель между шкафом и стеной, чтобы в случае чего, если за мной придут, как за Олой, я бы могла все свалить на Этьена. Все равно он больше сюда не вернется, и мы ничего не можем о нем рассказать. Ну, сдавали комнату какому-то художнику, ну так что с того?

Никто за мной не пришел.

Мне было душно и тесно здесь. В этом платье, в этом доме, в этом городе.

– Тетя, почему мы не можем уехать отсюда?

– Здесь наш дом, – ответила она просто.

– Но ведь уехать нельзя?

Уехать было нельзя. Это нам с первого класса долбили. Мы живем в лучшем городе, мы защищены высокими стенами от всего, что творится за пределами Рионелы, от варварства и распутства, нам дарована такая защита и множество привилегий за то, что мы, ценой жизни наших отцов и братьев, сдержали натиск дикарей, которые полчищами шли на страну с островов… Мы герои.

– Почему мы как пленники?

– Тшшш! Хватит, Элоис! Чем старше ты становишься, тем несноснее твои вопросы! То… море, то… ох! Все, хватит!

– А если я захочу уехать? Ну, вдруг?

– Ты прекрасно знаешь, что для этого нужно.

Нужно было специальное разрешение. Которое выдавал только сам наместник. Одному-единственному выпускнику школы в год. Если вдруг он захотел бы учиться в каком-нибудь другом городе, а не в процветающей, лучшей в мире Рионеле, где есть прекрасный университет, где вас научат всему-всему, что вы хотите знать и что может принести пользу нашему городу, который…

И так без конца.

– Но на самом деле – почему?

– Я не знаю.

– Они ведь впускают сюда, если очень-очень надо! И выпускают тех, кто приехал! Мама приезжала и уезжала, и Этьен…

– Господин Этьен, Элоис.

– Ну, господин Этьен. Почему нельзя уехать мне?

– Потому что ты живешь здесь! – разъярилась вдруг тетя. – Никто тебя не выпустит, ты собственность этого города, ты…

– Но я родилась не здесь! – закричала я в ответ. – Меня насильно привезли сюда, заставили тут жить! Я не их собственность! Я не хочу тут оставаться! Я родилась не здесь! Я не отсюда!

Это была истерика, конечно. Слишком много всего накопилось во мне, и вопросов, и страхов тоже. Тетя это поняла. Она крепко обняла меня, прямо связала своими объятиями, прижала к себе, и я долго рыдала в ее худое плечо, рыдала, рычала, выла и визжала. Она боялась, что меня кто-нибудь услышит. Мало ли. Потом я успокоилась. Икала от слез, и она принесла мне воды. Помогла умыться и уложила спать. Она сидела рядом со мной, гладила по волосам, пятно моих слез темнело на ее платье, и вдруг она спросила:

– Что ты помнишь из своего детства, Элоис? До того, как очутилась здесь?

Я прикрыла глаза. Что я помнила? О, очень многое! Они все удивились бы, если бы знали, как много я помню о себе до Рионелы! Я помню папу, веселого и бородатого, как он подкидывал меня в небо, я визжала, мама смеялась и просила не кидать слишком уж высоко, а то я легкая и меня может унести ветер. Я помню одну улицу, очень красивую, всю в зелени, на ней много фонтанов. Я помню маму, которая смотрит на папу с такой нежностью, что я не могу этого вытерпеть и бросаюсь к ней, чтобы и мне досталось немного ее любви. Ах, как много, много помню я! Помню и не хочу забывать.

Тете я говорю:

– Мы жили в каком-то красивом доме, в чудесном городе. Мне кажется, там всегда тепло, хотя так, конечно, не может быть. У нас на балконе цвели розы, мама поливала их по утрам из желтой лейки. По вечерам мы гуляли по такой широкой улице с фонтанами, и папа покупал мне яблоко в карамели, а мама… Ты плачешь? Тетя!

– Ах, Элоис! Как же я хочу, чтобы ты вернулась туда! Хотя бы ты!

– Где это случилось?

– В Хотталаре.

– Хотталаре? Где это?

– Старый южный городок на… далеко отсюда. Ваша мама отдыхала там. Но в ее завещании сказано, что ее следует похоронить на родине, в Рионеле. Поэтому ее привезут сюда. Я представитель госпожи Эверин Току по неразрешимым вопросам.

– Привезут? Кто привезет?

– Сторожевая служба города, госпожа Абелин. Все грузы проверяют, Рионела хорошо охраняется и…

– Моя сестра не груз! – вспыхнула тетя.

– Простите, госпожа Абелин, я крайне неудачно выразился и прошу вас простить меня. Дальняя дорога, нервотрепка на воротах…

Он был очень вежлив, этот господин Люк. Застегнутый на все пуговицы сюртук, приглаженные волосы, ровная щеточка усов. Говорил он тихим ровным голосом, и было видно, что ему не все равно. Он пришел утром, сразу после завтрака. Представился, попросил разрешения войти. Я увидела, что тетя почему-то сразу испугалась, будто почувствовала неладное. Может, это из-за сюртука. Такие носят представители разных министерств.

– Имущество вашего отца, госпожа Элоис, конфисковано, вы знаете, возможно? Его недвижимость, счета… Мы оспариваем это решение, и я уверен, что в скором будущем оспорим.

Я кивнула. Мне было все равно.

– Но кроме того, у вашей матери было независимое состояние. Которое полностью переходит к вам, как только вам исполнится семнадцать лет…

– Мне уже исполнилось. Месяц назад. – У меня почему-то в носу защипало и стало душно.

– Ну… в таком случае поздравляю вас, госпожа Элоис, вы богаты. Я перешлю вам все необходимые бумаги.

– А те… те, кто убил ее? Их ищут? – спросила я.

– Господин Джозеф… кхе… друг вашей матушки, подал заявление…

– Но вы не верите, что их найдут, да?

– Время сейчас очень неспокойное, госпожа Элоис.

Мы молчали.

– Кха-кхе-кх-кх, – вдруг закашлялся господин Люк.

Тетя Абелин и я посмотрели на него, и он, этот наглухо застегнутый маленький человечек, смутился. Я видела, что он усилием воли берет себя в руки, чтобы сказать нам то, что должен.

– Есть одна сложность, госпожа Абелин, госпожа Элоис. Довольно затруднительное обстоятельство. После смерти госпожи Эверин я, как доверенное лицо, разбирал ее бумаги. Завещание относительно наследства было составлено ею давно и хранилось у меня, и с ним не было никаких проблем, конечно. Однако в ее бумагах я нашел еще один документ. Весьма неожиданного содержания, если можно так выразиться. В каком-то смысле это и не документ вовсе, а записка… мне. Пожелание. Просьба. Я мог бы и вовсе не говорить вам о ней, учитывая обстоятельства. Но мы все очень любили Эверин, ее смерть потрясла весь город. Мне бы очень хотелось уважить ее, хоть это и связано с определенными рисками и вообще довольно странно, однако, учитывая ее характер…

Как занудно он говорил! Даже тетя не выдержала, прервала его:

– Где же эта записка, просьба или что там еще?

– Она со мной, – невозмутимо продолжил он. – Вам необходимо прочитать ее, но будет целесообразнее не брать вам в руки эту бумагу. Из соображений вашей безопасности. Все-таки мы в Рионеле.

Он достал из папки небольшой листок тонкой папиросной бумаги, весь исписанный мелким летящим почерком.

– В доме нет посторонних? Тогда я вам зачитаю.

Он откашлялся и начал читать:

– «Мой милый Люк». – Тут он смущенно кашлянул и глянул на меня. – Нас с вашей матушкой связывает многолетняя искренняя дружба.

И я, и тетя промолчали.

– «Не знаю, что со мной, но какая-то вдруг навалилась тоска, и кажется, что я скоро умру. Это, конечно, глупо, но я рада, что завещание мое составлено и хранится у тебя, самого надежного человека всех земель. У меня к тебе еще одна просьба, которую я не могу оформить официально, но которая очень важна для меня. Пожалуйста, дорогой Люк, когда я умру, сделай так, чтобы меня, мое тело, доставили в Рионелу. Ты знаешь, где искать наш дивный город. Если будешь жив, сделай это сам, проводи меня, как провожал домой после школьных танцев, когда мы были детьми, как проводил тайком в самую важную для меня дорогу, рискуя собственной жизнью… После смерти я хочу быть поближе к моей маленькой Элоис. Я не смогла сделать этого при жизни, так хоть после… Люк! Ты знаешь, что больше всего на свете я не хочу лежать в земле, спеленатой черным саваном по обычаям Рионелы. Предайте мое тело огню, а пепел развейте над Северными холмами. Хочу вечно быть с ним. Моя строгая сестренка Абелин, конечно, не согласится и приведет кучу доводов, которые покажутся тебе очень правильными. Тогда, прошу, отдай ей «Книгу северных песен» (ты найдешь ее у меня под подушкой). Нет, не чтобы убедить. Просто эту книгу нам читала в детстве мама, отдай ее Абелин в любом случае. Со словами моей бесконечной любви и признательности. Я, как всегда, не успела сказать ей этого. А может, я просто не умею.

Глупое получилось письмо, и я спрячу его подальше. Если предчувствие меня не обманывает, ты найдешь его, когда будешь разбирать мои документы (сожги весь архив, он никому не интересен, библиотеку передай в Театральную школу). Если же я наконец ошибаюсь, то посмеюсь над ним сама через много лет.

Твоя мартышка Эверин».

Люк закончил читать, опустил письмо. Мы молчали. Не знаю, о чем думала тетя, а у меня перед глазами стояли Северные холмы, синеглазый старик и погром в лавке Олы. Интересно, как скоро нас повесят, если мы решимся выполнить эту мамину просьбу? Со дня ареста Олы прошло почти два года. Я ничего не знаю о ней.

– Я понимаю, все это… – начал ее «милый Люк», но тетя перебила:

– Где книга, которую она передала?

Книга была маленькая, в темно-вишневом переплете с сине-белым орнаментом на обложке. Орнамент был похож на тот, что выжигал Этьен на шкатулке. Тетя нежно погладила книгу, как ручную птицу. Потом снова тихо заплакала, слезы беззвучно падали на обложку. «Книга северных песен», – было написано на ней.

– С кем она хочет быть вечно? – спросила я, но тетя перебила, излишне поспешно, как мне показалось:

– Нам надо подумать, господин Люк. Подумать и все обсудить с племянницей. Вы же понимаете, насколько ее просьба сложна и… опасна. Как вы верно заметили: мы в Рионеле.

– Да-да! – Он поднялся и снова надел маску официального представителя Эверин Току. – Я пойму, если вы сочтете просьбу моей клиентки чрезмерной. Тело госпожи Эверин привезут сюда примерно через час. Я остановился в гостинице «Бравый солдат», вы сможете найти меня там.

У меня не было сил встать, чтобы проводить его, но он кивнул с самым понимающим видом. Тетя сказала:

– Я благодарю вас, господин Люк. И я хотела бы, чтобы вы передали мою благодарность господину Джозефу за то, что он взвалил на себя заботу о поимке преступников…

– Я обязательно ему передам.

Как только он вышел, мы с тетей придвинулись друг к другу, одновременно, как по команде. Я положила голову ей на колени, и мы обе тихо плакали. Я не знаю, о чем думала тетя, может быть, вспоминала, как они с мамой были маленькими, во что играли и о чем спорили. А мне в голову лезли всякие глупости, например, о том, что мама всю жизнь боролась со старением, боялась морщин и седых волос, а умерла молодой и красивой. И еще крутилась в голове дурацкая, совсем ненужная мысль: она была старше господина Этьена на десять лет, а я младше его на десять. И я не увижу его больше никогда в жизни. Как и маму с папой.

– Ты знала его? – пришла мне в голову вдруг простая мысль.

– Кого?

– Этого господина Люка. Раз он провожал маму домой после школьных танцев, значит, они дружили с детства, и ты должна его знать.

– Да, ты права. – Она задумалась, вспоминая. – Нет, не могу вспомнить. Вокруг нее всегда вилось столько людей, и мальчиков, и девочек… А я все-таки старше ее на семь лет, у меня были совсем другие заботы и интересы. Но друзья и правда звали ее мартышкой, она была такая… подвижная, такая верткая.

– А если это специально? – не отставала я. – Если нас так проверяют?

– Всевышний наместник, Элоис! Кому мы нужны, зачем нас проверять? Или… – Тетя подняла меня за плечи и посмотрела своим особенным взглядом. – Я чего-то не знаю? Тогда самое время мне узнать, Элоис.

Я помедлила. Карты Олы надежно спрятаны в мансарде. Как отнесется к ним тетя? Вдруг сожжет? А мне они очень нужны! Это мой путь на свободу, из Рионелы. Это моя ниточка к Оле. И, может быть, к Этьену.

– Элоис? Мы должны принять трудное решение, и мне правда важно знать все.

Иногда мне кажется, что тетя и так все знает, читает мысли, например. А меня просит рассказать просто потому, что хорошие девочки не лгут.

– Нет, ничего. Правда. Просто я вспомнила, что, когда я спросила тебя, что такое море, ты…

– Тсс! Ты что?! И в такой день! Забудем об этом, вряд ли это связано…

Маму привезли после обеда. Она была укутана в черный саван вместе с головой – по обычаям Рионелы родственникам нельзя видеть лица покойника. Она показалась мне маленькой, меньше меня.

– Почему нам нельзя посмотреть на нее в последний раз? – спросила я.

Тетя помолчала, потом сказала очень тихо:

– Если мы собираемся выполнить ее последнюю волю, нам придется посмотреть на нее, невзирая на условности. Она проклянет меня с того света, если я похороню ее в этом ужасном черном цвете.

Я слабо улыбнулась. Да уж, это точно! Мама не выносит черный.

– Тетя… но если мы никого не похороним, как полагается…

– Да, я думала об этом. И, видимо, без Люка нам не обойтись, увы. Надо достать чучело, что-нибудь вроде куклы, только большой, в человеческий рост. Понимаешь?

Я поняла ее сразу. Я сама именно об этом и думала, глядя на неподвижное мамино тело.

– Не надо Люка. Я знаю, где нам взять куклу.

Так мы стояли у диванчика, на котором лежал черный куль, ничего общего не имевший с моей мамой, и шептались, как нам обмануть всех, нарушить сто тысяч законов и не попасть в тюрьму. И помочь нам в этом могла только она – Катрина.

У Катрины было два старших брата. Два взрослых брата. Два богатых брата – один торговал табаком, другой состоял на службе у наместника. Два старших брата, обожавших свою маленькую сестренку. Три года назад они подарили Катрине огромную куклу. Куклу с нее ростом, одетую в роскошное платье, туфельки, шляпку, перчатки. У нее даже сумочка была, а в сумочке лежало настоящее зеркальце! Катрина была маленькой и худенькой, она часто надевала куклин наряд, и мы дурачились, будто она жена наместника, а я – ее служанка. Этот наряд очень шел Катрине, а куклу она терпеть не могла. Не знаю, наверное, если бы мне в четырнадцать лет подарили куклу, я бы тоже злилась. Ее братья что, всерьез думали, что она будет с ней играть? Катрина каждый день меняла кавалеров, целовалась с мальчишками в укромных уголках и ставила оценки за поцелуи в специальную тетрадку. Она умела курить, знала, как заставить самых отпетых негодяев идти за ней на цыпочках с ее портфелем в зубах, и пускала пыль в глаза родителям и учителям столь виртуозно, что все всерьез считали ее не очень способной, но невероятно усердной, а главное, скромной девочкой. Мы с ней покатывались со смеху, и втайне я ей завидовала. Получить в подарок куклу было обидно. Но потом она вздохнула:

– Ладно, сделаю им приятное, изображу восторг. Надеюсь, они поумнеют и на следующий год уже подарят мне что-нибудь более… взрослое. Хотя бы колечко с изумрудом.

В общем, я знала, что кукла у нас есть. Но без господина Люка нам все равно не обойтись.

– А как мы ее вынесем? Как донесем до Северных холмов? Ведь надо, чтобы нас никто не увидел.

– Умеет твоя мама ставить непосильные задачи, – проворчала тетя и обняла меня за талию. В свое время я, наверное, тоже была ее непосильной задачей. – Но если она так написала, значит, возможность есть, надо просто ее найти. Иди к Катрине, правда, я не представляю, как ты добьешься, чтобы эта бестия дала тебе дорогую куклу просто так… а я пока раздобуду наряд для твоей мамы. Как ты думаешь, белый подойдет?

– Ее любимый цвет – голубой, ты же знаешь.

– Голубой! Мы же в Рионеле, а тут…

– Синий и его оттенки запрещены. Я знаю. Но разве кто-то узнает об этом?

Тетя уставилась на меня так… я даже не могу сказать как. Кажется, до нее только сейчас стало доходить, что нам предстоит сделать. Она опустилась на стул рядом с диванчиком, посмотрела на черный куль.

– Это невозможно. Нас убьют, Элоис!

Если честно, я была с ней абсолютно согласна. Но сказала:

– Давай похороним ее в том голубом платье… в котором меня рисовал…

– Да. Да, только в нем. Она очень его любила. Я переодену ее, а ты поговори с Катриной насчет куклы и зайди к господину Люку в «Бравый солдат», нам не справиться без него, милая. Что ты скажешь Катрине?

– Правду.

– Ты сошла с ума? Элоис, да как же ты не понимаешь? Это такое дело, а Катрина… нет, конечно, она твоя подруга, но я давно хотела тебе сказать…

Дальше тетя кратко пересказала все то, что она обычно говорила о Катрине. Что она взбалмошная, легкомысленная, крайне избалованная и не очень умная. На самом деле все так и было. Кроме ума. Никто, кроме меня, пожалуй, и не знал, что Катрина очень-очень умная. Умная, хитрая, и она любит меня. Такие вещи всегда чувствуешь.

– Я что-нибудь придумаю, – успокоила я тетю.

Я надела темную юбку, кофту, платок и пошла к Катрине. И я прекрасно понимала, что она все для меня сделает, но только в том случае, если я скажу ей правду.

И сейчас мы сидели в комнате Катрины, перед нами сидела ее красавица кукла и таращилась на нас своими карими глазами.

– Мне очень жаль твою маму, – снова сказала Катрина.

Я рассказала ей все как есть. Если честно, ближе Катрины у меня никогда не было человека, и если я скрыла от нее арест Олы, карты и мой поход в холмы, то только потому, что не знала, как рассказать. И боялась, что Катрина тоже может пострадать. Сейчас мы сидели и думали, как нам вытащить мамино тело из дома и дотащить до холмов. Мама худая и, наверное, легкая, но мы с тетей тоже не очень-то сильные. Да и господин Люк на вид такой доходяга.

– Можно попросить Дерика помочь, у его отца есть тележка и ослик.

– А Дерика придется потом убить? – мрачно пошутила я.

– Нет, что ты! С ума сошла? Он целуется как бог!

– Тогда – увы. Обойдемся без Дерика.

– Как жалко! Если бы нас связывало участие в преступлении, это было бы так… так…

– Я поняла. Прости, но мне уже пора. Еще за этим господином-милым-Люком топать. Ждем вас с куклой вечером. Без Дерика. Пожалуйста. За его убийство меня точно повесят.

– Тебя и так повесят.

Я же говорю: она меня любит.

«Бравый солдат» – дорогущая гостиница, таким, как я, даже смотреть на нее не положено. Так что мне пришлось орать под окнами: «Господин Люк!» – потому что швейцар никак не хотел меня впускать. Но тут уж ему пришлось, потому что начали открываться окна и постояльцы всех возрастов и размеров стали кричать мне:

– Детка, может, я сойду за господина Люка?

Очень весело, что и говорить. Господин Люк, как ни странно, ждал меня у стойки портье и прямо бросился навстречу:

– Элоис!

– Нам с тетей нужно переговорить с вами об одном важном деле, – сказала я быстро. Я видела, что он ужасно волновался, у него даже слезы блестели в глазах.

– Я так тронут, я боялся, что вы не захотите, не доверитесь мне, а это так важно!

У меня перехватило дыхание. Этот смешной невзрачный человечек знал мою маму почти всю ее жизнь, он знал ее дольше, чем я и папа, она была для него «мартышкой», а он для нее – «самым надежным человеком всех земель». Почему мы должны бояться его? Он привез «Книгу песен», он привез сюда маму, а ведь мог просто сжечь то письмо на папиросной бумаге, но он проделал весь этот путь, я даже не представляю, в сколько дней, он убедил как-то стражников пустить его в наш закрытый город, он сделал это, чтобы только выполнить ее последнюю просьбу, такую нелепую, такую трудную! Он, наверное, очень любил ее. Я взяла его за руку и сказала:

– Тетя приглашает вас на чай воспоминаний сегодня вечером. Я очень благодарна вам за помощь, за все, что вы сделали. Вы должны быть с нами сегодня.

И он всхлипнул. Честное слово, всхлипнул, как ребенок.

– Я так любил ее!

Я кивнула. Похоже, моя мама умела растапливать даже самые суровые сердца!

Чай воспоминаний – это такой обычай, когда около умершего собираются его друзья и родственники, они пьют чай, делятся воспоминаниями и дарят небольшие подарки родственникам покойного. На мамин чай воспоминаний были приглашены двое: господин Люк и Катрина. Катрина пришла с куклой. Это было гениально. Она сказала родителям, что я так потрясена смертью мамы, что кукла – единственное, что может меня утешить. И все поверили. Впрочем, с Катриной в ее доме никто не умел спорить.

– Но ее платье ты мне вернешь! – прошипела она мне на ухо.

Мы пили чай молча. Молчание было тягостным, все очень нервничали, но сидеть и перебирать воспоминания о том, какая она была, казалось мне сейчас самым противоестественным. Мама лежала на том же диванчике, но теперь на ней было голубое платье и воздушный белый шарф. От нее шел слабый сладковатый запах. Теперь я знала, как пахнет смерть. Тетя вдруг кашлянула, взяла с комода «Книгу северных песен» и начала читать ее вслух. Я не помню сейчас, о чем именно она читала, я почти не слушала, я смотрела на маму и пыталась почувствовать себя сиротой. Но у меня не получалось. Она будто бы никуда не уходила. Она была во мне.

Когда стемнело, мы вчетвером вынесли маму, снова закутанную в черное покрывало, из дома. Хорошо, что мы живем рядом с мостом через реку. Из-за близости Северных холмов наш район считается непрестижным, но сейчас нам это только на руку – мы без происшествий перенесли маму на ту сторону реки, в холмы.

– Нам нужно зайти подальше, – сказала тетя, – иначе свет костра будет виден из города.

– Все равно никто сюда не кинется, – ответил господин Люк. – Все боятся холмов.

Мама была легкой, почти невесомой. Мы несли ее вчетвером просто для удобства. Или чтобы быть причастными.

Скоро мы остановились, потому что господин Люк сказал:

– Давайте здесь.

И стал собирать хворост. Мы с Катриной тоже пошли в сторону редких кустов, чтобы набрать сухих веток. Катрине было страшно, я это видела. Но я не просила ее идти с нами, она сама захотела. Пока мы бродили, тетя распеленала маму, и голубое платье и белый шарф сияли в темноте.

– Я пропитала платье, волосы и кожу огневой смесью, – сказала она господину Люку. – Не нужно много дров, она… она загорится и так.

Тетя заплакала. У меня тоже намокли глаза, и Катрина обняла меня. Чиркнула спичка. Взвилось пламя. Мы стояли совсем рядом, освещенные ее огнем. Мне вдруг показалось, что в темноте я различаю силуэты людей, детей и взрослых, а еще – того старика в рубище, но мне было все равно. Даже если он подойдет и начнет задавать вопросы. Господин Люк вдруг сказал:

– Когда я был маленький, меня все дразнили, а мальчишки так и вовсе колотили каждый день. И только Эверин дружила со мной. Она была такой доброй! Конечно, подростком я влюбился в нее без памяти! И когда она сбежала из Рионелы с твоим отцом, Элоис, я бросился следом. Я шел за ними по пятам, сгорая от любви и… нет, не ревности, я прекрасно все понимал. Твой отец был такой красивый и умный, и Эверин смотрела на него такими влюбленными глазами, что солнце меркло. А кто был я? Верный паж… Но я волновался за них и поэтому шел следом. Так она, сама того не зная, вывела меня из Рионелы. Я дошел с ними до Алекты, да так и остался в этом городе мечты… Твоя мама сделала для меня так много, больше, чем может вместить одна жизнь.

Он замолчал, а меня пронзила мысль: у мамы тоже были карты! Она тоже была хранительницей, как Ола! Может, и мой отец тоже хранитель? Может, он все-таки жив? Мне надо было во что бы то ни стало узнать о судьбе Олы!

Вдруг завыли волки. Тетя ужасно испугалась, но костер уже догорал, оставив после себя горстку пепла. И тут к нам вышел человек. Мы все вздрогнули как один, но я уже узнала старика с пронзительно-голубыми глазами. Странное дело: похоже, и господин Люк узнал его! И тетя! Тетя даже качнулась навстречу, но остановила сама себя. Старик оглядел нас, задержал взгляд на мне и сказал:

– Оставьте это мне. Уходите.

И он начал сгребать пепел себе в ладони, не обжигаясь!

– Не трогайте! – прохрипела я. – Это моя мама!

– Я знаю, птичка. Уходите. Вы всё сделали. Остальное я сам.

Тетя обняла меня и повела прочь. Я попыталась было что-то сказать, вернуться, задать тысячу вопросов, но тетя сказала:

– Молчи! Ради всего святого – молчи!

И что-то такое было в ее голосе, что я не посмела спорить. Мы ушли.

Господин Люк уехал на следующий день после официальных похорон, похорон Катрининой куклы. Эти похороны прошли тихо и малолюдно. Пришла Катрина с родителями, несколько маминых школьных подруг, и каждая пыталась погладить меня по голове. Мне хотелось только, чтобы все поскорее закончилось.

Прошло еще два года. Мы с тетей жили, будто притихшие от громкой ругани дети. Вечерами я видела, что тетя читает ту книжку, что передал ей господин Люк. Мне стало интересно, и я сунула туда свой нос. Это были песни, древние песни какой-то страны, незнакомой мне, но будто бы родной по крови. Эти песни текли в моих жилах, я чувствовала вибрацию слов, звучание бубнов. Я плакала. Почему-то я не могла спросить у тети эту книгу даже на время, и я переписала ее тайком в блокнот. Блокнот я сделала сама. Я многое умела делать сама, к удивлению тети, я оказалась очень способной к рукоделию. Еще я научилась рисовать, как и обещала Ола. Эти четыре года я не уставала искать ее. В попытке узнать о ее судьбе я устроилась рисовальщицей в суд. И тот суд был моим первым рабочим днем.

Рисовалось легко. Судья был толстый, добродушный. Присяжные – просто галерея характеров. Я их как увидела, сразу перестала волноваться. Справлюсь! Подсудимый… Я почувствовала, что сердце у меня стукнуло невпопад. Нос, линия рта, сцепленные в замок пальцы. Он подмигнул мне. Почти незаметно.

– Господин Этьен Гаррэт, уроженец Рилы, обвиняется…

«Обвиняется, обвиняется», – стучало у меня в висках, а карандаш летал по листу, неостановимо. Четыре года. Тысячи неудачных портретов по памяти. Нос, линия рта, брови, вот эти, разве я могу ошибиться?

– …в незаконном проникновении на закрытую территорию Северных холмов и…

И? Он вернулся. Четыре года – и он вернулся. Я стала художником, я работала как проклятая, по несколько рисунков в день, каждый день, я перестала читать, играть на пианино, я перестала даже говорить, потому что рисовала и рисовала, потому что на это уходили все мои силы, я рисовала, потому что хотела чуть-чуть, хоть чуть-чуть приблизить его к себе… Он вернулся, он даже не зашел к нам!

– …и в попытке освободить государственных преступников.

Государственных преступников. Северные холмы. Норы в стылой земле. Он не взял меня, не взял с собой. Он вернулся, вернулся к тем, кто прячется в холмах. Преступники?

– Обвиняемый, признаёте ли вы свою вину?

– В том, что хотел вывести из холмов несчастных брошенных детей?

– Отвечайте «да» или «нет»! – взвизгнул судья, и мне захотелось пририсовать ему свиной пятачок. – Признаёте ли вы свою вину?

– Нет.

– Эй! А ты что тут делаешь?

– Меня судья отправил, я художник. Рисовала на процессе. Я первый раз сегодня, и вот говорят, что заключенный непохожий получился, отправили перерисовывать.

– А… Ну иди.

Молодой смазливый стражник поставил факел у решетки. Этьен поднял глаза, увидел меня, вздрогнул.

– А ты не боишься его, а? – спросил стражник. – Если он якшается с теми, кто в холмах живет, он на все способен.

– Я же не буду к нему заходить. Я через решетку.

– А… ну да, ну да.

Я достала блокнот и карандаш. Посмотрела на Этьена. Стражник завис у меня за спиной, смотрел, как я рисую. Куда бы его сплавить?

– Послушайте, – сказала я нарочно раздраженно, – я не могу так рисовать, когда кто-то смотрит! Идите… чаю выпейте, что ли.

– А… – И вдруг его взгляд стал такой понимающий, такой… будто он все про меня знает, и знает, кто я и зачем пришла. – Ну ладно. Я близко буду, кричи, если что. Так-то он смирный, нечего сказать, – бормотал стражник, удаляясь.

Я смотрела ему вслед, не веря своим глазам: вот так просто все?

– Не бойся, Руш очень хороший. Добрый, только не очень-то сообразительный. Как ты выросла, Элоис.

Он стоял у самой решетки. Смотрел на меня. А я смотрела на него, и голова моя была пуста, как ржавое ведро. Он подошел совсем близко. Протянул руку через решетку, чтобы взять мою ладонь. От него больше не пахло красками и холстами, не пахло трубкой и незнакомыми травами. Только сыростью, по́том и грязью. Но это был он, он, каким я его помнила.

– Господин Этьен… как так получилось?

Вот дура! Зачем я это спрашиваю? Но я не знала, что еще сказать.

– Просто получилось. Ты ведь не это хотела сказать, Элоис.

Не это. Но что?

– Ты работаешь в суде? Ты рисуешь? Наверное, это не очень веселая работа, да?

– Уж какая есть, – пожала я плечами. – Мама умерла, и нам с тетей надо как-то жить.

«Соврав однажды…» – или как уж там дальше? Я не нуждалась в деньгах, я пошла работать сюда, чтобы найти Олу. Но об этом я, конечно, говорить не стану.

– Я не знал. Давно?

– Два года назад. Ее убили.

Я говорила так спокойно, что просто удивительно. Наверное, он решил, что я совсем бесчувственная, потому что смотрел на меня с таким укором, что мне сразу захотелось сказать какую-нибудь грубость.

– Что вас так удивляет, господин Этьен? Будто в этом мире живут только хорошие, добрые люди, которые никого не грабят и не убивают!

– Меня удивляет, что тебя это не удивляет, Элоис.

Я замолчала. Потом вспомнила:

– Почему вы решили, что я хотела сказать что-то другое?

Он улыбнулся.

– Ну, по закону жанра ты должна сказать мне: «Не волнуйся, я вытащу тебя отсюда».

Я только усмехнулась. Он шутил, как всегда. Только глаза уставшие.

– Я бы с радостью сказала это, но я не знаю как. Я была в Северных холмах, – выпалила я вдруг, хотя совсем не собиралась делиться с ним этой своей тайной. – Одна. И еще я…

– Тихо! Не надо здесь об этом. А то нас и правда некому будет спасать. Послушай, Элоис, ты должна найти одного человека. Девушку. Она работает в лавке художника на Коврижной улице, мы с тобой заходили туда как-то, ее зовут…

– Ола. Боюсь, что нет, господин Этьен. Ее арестовали. Четыре года назад. С тех пор я ничего о ней не слышала и…

– Что?!

Вот тут он по-настоящему испугался. Значит, он знал, что Ола была Хранительницей. Значит, он действительно связан с ними. С кем?

– Тогда у нас нет ни единого шанса. Мы никогда не выберемся, – глухо сказал он и в ярости стукнул кулаком о решетку. – Ч-черт!

– Они у меня.

Я сказала это очень тихо, совсем тихо, даже не шепотом, а одними губами. Я понимала, что не должна говорить ему о картах. Тем более в тюрьме. Я понимала, что карты Олы – это как раз то, за что тебя повесят сразу.

– Элоис…

– Я знаю. Молчите. Просто молчите и слушайте. Они у меня. Я знаю, как ими пользоваться. Я смогу покинуть Рионелу по трем выходам в любой момент, и меня никто не найдет и не догонит. Но я не знаю, как вытащить вас отсюда. А без вас…

И я поняла, что проговорилась. Что все четыре года, пока он шлялся неизвестно где, а я росла, рисовала, я страдала, я никому не могла сказать про него, про то, что я люблю его, люблю каждый миг, каждую секунду, я думала, что эта тайна уйдет со мной в могилу, и так глупо, глупо проболталась! И кому? Ему самому!

– Зато я знаю, – сказал он и улыбнулся.

И я так и не поняла – догадался он или нет?

Я вышла из тюрьмы, пряча в сумку второй портрет Этьена. Может, он и знал, как выйти из тюрьмы, но рассказать об этом мне у него все равно не получилось: пришел Руш и сказал, что мне пора. Что же мне делать? Мне казалось, еще минута, и отчаяние выломает мне виски. В этом городе, городе, в котором я прожила бо́льшую часть своей жизни, у меня было только четыре близких человека. Только четыре человека, которым я бы могла довериться. И двое из них – в тюрьме (я буду упорно верить, что Ола жива, пока точно не узнаю обратное). Тете рассказать об этом невозможно. Значит, остается только один человек – Катрина.

– Ты обезумела? Я тебе говорила, что эта работа не для тебя. И вот – я была права. Опять, между прочим.

Мы сидели с Катриной на чердаке ее дома. Это было самое безопасное место, чтобы поговорить по секрету. По очень большому секрету. У меня внутри все не просто дрожало, меня колотило изнутри. Катрина взяла меня за руку:

– Ты холодная, как лед! Я сделаю нам какао.

Она вернулась минут через десять и сказала, подавая мне большую горячую кружку:

– Я все придумала! Нам надо всего лишь убить охранника.

Я хрюкнула, разбрызгала какао, посмотрела на нее с упреком.

– Это самое простое, – убежденно сказала Катрина. – А ты как думала? Мы просто придем и скажем: «Эта милая девушка влюбилась в преступника и говорит, что он хороший. Освободите его, будьте добры»?

– Нет, – сказала я, потому что в этот самый момент меня осенило. – Этой девушкой будешь ты. Но влюбилась ты не в Этьена, а в охранника Руша. Он молодой и симпатичный, как раз в твоем вкусе.

– А целуется хорошо?

– Вот и узнаешь.

Мы начали следить за тюрьмой и выяснили, что Руш работает каждые вторые сутки. Нам нужно было торопиться. Окончательное слушание по делу Этьена было назначено через две недели.

Руш был сыном зеленщика, он работал стражником городской тюрьмы уже шесть лет. Вообще-то он хотел быть солдатом, но в охрану дворца наместника его не взяли, а все войны давно закончились. Поэтому отец посоветовал ему пойти работать в тюрьму, раз уж так неймется натянуть на себя форму и отдавать честь. Служба была непыльной: в Рионеле чаще казнили, чем сажали. Всего пятерых заключенных охраняли сейчас Руш и его напарник, подслеповатый и ворчливый Бария. Первую камеру занимали уже лет десять два должника казны, во второй сидел малолетний воришка, пойманный с месяц назад на Южном рынке, в третью посадили этого безумца, который пытался выкрасть детей шпионов из холмов, а еще в одной… В самой крайней камере вот уже четыре года и два месяца отбывает свой пожизненный срок художница. Руш знал, что ее зовут Ола Тьенго, что она приехала неизвестно откуда в Рионелу пятнадцать лет назад вместе с родителями, которые потом погибли от рук повстанцев с островов; что у нее была лавка художественных товаров и что она обвиняется в шпионаже. У нее были тонкие пальцы, и когда она брала из его рук миску с похлебкой, он чувствовал, что они нежные и прохладные; у нее были яркие голубые глаза, вот не повезло, родиться с такими – всю жизнь маяться, – кудрявые волосы и такой голос, что каждый раз он терял свое сердце, когда она обращалась к нему по имени.

Он боялся ее. Она уже втянула его в преступление – уговорила его принести ей гвоздь. Он долго сопротивлялся, рычал: «Не положено!» – совсем как Бария, но в итоге сдался. Потому что она творила чудеса. Ржавым гвоздем она процарапала на стене невиданных животных и какую-то слишком уж огромную реку, каких не бывает, и дом – высокий, как башня, с фонарем под крышей, и птиц в небе, и камни на берегу реки. Она говорила, что все это есть, надо только уехать подальше из Рионелы. Что все это называется морем. Руш не слушал ее. Затыкал уши. Морем! Ты ведь за это и томишься тут, красавица, да? А могла бы гулять со мной в нежных рионельских сумерках по бульвару…

Ночами он плакал. Он любил художницу, он ненавидел ее море. И он ничем не мог ей помочь. А она умирала. Он слышал, как она кашляет по ночам, как бредит, чувствовал, каким жаром пылают ее нежные пальцы. Один раз она не смогла удержать тарелку с едой. Он написал рапорт начальству, попросил прислать доктора, но ему никто не ответил. Бария сказал тогда, что милосерднее было бы дать ей умереть, все-таки пожизненное, а она так молода…

Все это я узнала гораздо позже, Руш рассказал мне, а пока… Пока Катрина вырядилась в роскошное платье своей куклы, взяла корзинку с вином и сыром и пришла в тюрьму. Было очень раннее утро, город блестел пустыми улицами, и мы с Катриной, обе улизнувшие из дома, шли по ним, чтобы совершить самое настоящее преступление. Катрина постучала в массивную дверь. Я спряталась за кустом акации у крыльца. План у нас был идиотский. Теперь я это прекрасно понимаю. Но молодость и безрассудство очень самонадеянны.

Испуганный громким стуком, Руш открыл дверь, и Катрина без слов и объяснений скользнула под его рукой в темноту здания. Я представляла: вот они стоят в темном узком коридорчике, и Катрина бросается Рушу на шею, начинает его целовать, что-то лепетать о любви, которая ее внезапно пронзила, она тянет его в комнату стражников, дальше по коридору, а я в это время неслышно проскальзываю в оставленную открытой дверь. Все согласно нашему плану.

Начало нашей кампании было, конечно, не здесь и не сейчас. Всю неделю мы следили за Рушем, и Катрина старалась всюду попадаться ему на глаза: налетела на него на рынке, раз десять заходила в лавку к его отцу, вспыхивала румянцем, когда они сталкивались взглядами на воскресной речи наместника… К концу недели Руш явно запомнил ее рыжую голову и зеленые, «бесстыжие», как говорит моя тетя, глаза. Мы видели, что он уже улыбается, когда замечает ее в толпе горожан, и ласково кивает в ответ на ее улыбку. Он был очень хорошим, и меня мучила совесть.

Я поднялась по ступенькам. У нас очень-очень мало времени. Через час придут две грузные суровые тетки – мыть пол. Надо успеть. Катрина что-то лепетала Рушу в комнате стражников. Он отвечал растерянно, но голос его крепчал с каждым мгновением. Обычно ключи от камер висели в особом ящичке в коридоре, я видела это, когда приходила рисовать судебные процессы; ящичек закрывался на ключ, и я всю неделю училась открывать разные замки отмычками, которые Катрина позаимствовала у одного из своих кавалеров. Справилась я быстро. Полезный навык, что и говорить! Я бросилась вниз по лестнице к камерам, и сердце мое ликовало. Как все просто! Как могущественны красота и свобода Катрины!

Этьен не спал. Он будто ждал меня. Ходил по камере крупными, нервными шагами.

– Элоис!

Ключи путались и, как мне казалось, ужасно громко гремели в моих руках.

– Тихо! Пожалуйста, тихо и быстро! Совсем нет времени. Мы уйдем в холмы, мы уйдем из города, уйдем совсем…

Он взял мое лицо в свои ладони и нежно поцеловал: глаза, щеки, губы.

– Пойдем же!

– Нет, – сказал он вдруг так твердо, будто каменной плитой придавил. – Ты должна быть в безопасности. Прошу тебя! Дороже тебя у меня никого нет! Возвращайся к себе, сиди тихо-тихо, как мышка, пока все не уляжется, пока меня не забудут, а потом…

– Нет! – Я вырвалась из его рук. – Ты не выберешься без меня из города!

– Ну, я же уходил отсюда раньше. И не через центральные ворота. Поверь, все, что я делаю, очень, очень опасно. Я не один. Со мной пятнадцать детей. Юношей, девушек и совсем малышей. Я должен спасти их всех.

– Тех, что живут в холмах?

– Да.

– Что это вы творите, а?

По ступенькам кубарем скатился Руш. Растрепанная и заплаканная Катрина бежала следом, цеплялась за его руки, он вырывался. Я бросилась к ним, перегородила Рушу дорогу, тоже схватила его за руку и взмолилась, потому что не было у меня другого способа спасти Этьена и спастись самой:

– Прошу вас! Он ни в чем не виноват! Он просто любит меня и пришел за мной тайно, а ему приписали каких-то детей! Ну какие дети? Какие холмы? Он просто только через них смог в город пройти, его через ворота не пустили! Пожалуйста, пусть он уйдет! Просто уйдет! Его же казнят ни за что!

Я говорила и говорила всякий бред, уже не помню что, чтобы оттянуть минуту, когда нас всех запрут здесь, в этой темнице…

– Ты художница, – перебил меня Руш, – ты приходила его рисовать.

– Да! Прошу вас!

Он покачал головой.

– Какой в этом смысл? Это же Рионела, вас не выпустят из города, отсюда нельзя уйти без особого разрешения наместника.

– Я знаю, как выйти за стену! Я уведу его, нас никогда не поймают.

Руш думал минуты три. Он молча смотрел мимо меня, и было так страшно, будто он собирался с силами, чтобы обрушить на нас всю мощь Империи. А потом он сказал:

– Да. Хорошо. Но у меня есть одно условие.

И тогда Руш взял у меня из рук ключи, открыл одну из камер и вынес оттуда Олу. Вот так вот просто я освободила Этьена и нашла Олу. Все благодаря Рушу. Иногда чудеса просто случаются.

Честно говоря, Олу я не сразу узнала. Она стала очень худой, бледной и металась в горячечном бреду. Руш кивнул, чтобы мы шли за ним.

– Идем с нами, тебя убьют за наш побег.

Руш опять кивнул. Он нес Олу, и говорить тут было не о чем. Оставшиеся заключенные кричали, чтобы их тоже выпустили, но мы лишь ускорили шаг. Меня трясло. Входную дверь мы заперли, ключи унесли с собой – еще немного времени для нас. И тут Этьен сказал:

– Всё, иди домой.

– Ты не выведешь их без меня.

– Это опасно! – закричал он.

– Если ты не возьмешь меня, я убегу сама! – закричала я тоже.

– Мы теряем время, – сказала Катрина.

Ола закашляла.

Этьен выругался и сказал:

– Хорошо. Идем вместе.

И молча пошел в сторону реки.

Катрина схватила меня за руку:

– Ты ведь не всерьез, да? Ты ведь не пойдешь?

– Я не могу тут больше жить.

– А твоя тетя?

– Я… я приеду за ней потом, когда устроюсь на новом месте.

– А я?

Я обняла Катрину так крепко, как могла. Она была тоненькой и маленькой, ниже меня на целую голову. Она всхлипывала мне в плечо, но я ничего не могла поделать, только сказать:

– Я вернусь. И куклу тебе верну. Или пойдем с нами сейчас!

– С ума сошла? – Катрина отпрянула от меня. – Ни за что! Вас поймают! И я уже не смогу вас вытащить! Элоис, ты полная дура!

– И я тебя люблю, – усмехнулась я в ответ.

Катрина развернулась и бросилась бежать. И я тоже, только в другую сторону – за Этьеном и Рушем. Я догнала их и выпалила:

– Мне надо предупредить тетю.

– Нет времени. Где карты?

– Дома. Но я помню наизусть.

– Их нельзя оставлять здесь. Черт!

Какое-то время мы молчали. Наши шаги, тяжелое дыхание Руша, кашель Олы слились с колокольным звоном, возвещавшим о начале нового дня в Рионеле.

– Идите в холмы, – сказала я. – Собирайте всех и ждите у реки за каменным кругом. Я приду очень скоро. Обещаю!

И я побежала домой. Каждую минуту мне казалось, что меня вот-вот остановят, но город только-только просыпался, потягивался, лениво открывал двери и ставни, выпуская сонных торговцев и школьных учителей. Я ворвалась в дом, бросилась в мансарду, вытащила карты; так, теперь к себе, собрать самое необходимое для дальней дороги, где-то был мой школьный портфель, спрячу туда карты, сверху прикрою теплым плащом, туда же смену белья, коробку с красками… Я кубарем скатилась с лестницы и столкнулась с тетей.

– Ты уже встала?

Я бросилась к ней, обняла и очень быстро зашептала на ухо. Я не стала говорить про побег из тюрьмы, я просто призналась, что много лет люблю Этьена, и вот он пришел за мной, но не может показаться в городе, потому что через центральные ворота его не пустили. Что ж… это была почти правда. С его любовью вот только вранье, а так…

– И ты собираешься скитаться по миру с чужим мужчиной, незамужняя, не пойми кто вообще? Элоис…

И тут в дверь дома настойчиво постучали. Мое сердце разбилось вдребезги. Я смотрела на тетю, и в голове у меня шумело.

– Пожалуйста, открой ты, – шепнула я тете Абелин и юркнула под лестницу. Если бы я умела молиться!

Тетя Абелин покачала головой и открыла дверь. На пороге стоял стражник.

– Прошу прощения, госпожа Лесли, но господин судья послал меня за вашей племянницей, у нас такое случилось… вы не поверите, сбежали опасные преступники из тюрьмы, они то ли подкупили стражника, то ли были с ним в сговоре! Ужас такой, где они сейчас бродят, с ума сойти, как представлю, что кто-то может прятать их в городе, среди нас, законопослушных граждан и…

– А при чем тут моя племянница? – перебила его тетя.

– Так это… господин судья говорит, что она одна такая толковая художница, там надо все зарисовать как есть, чтобы проще было потом на суде-то, когда их поймают. Вроде так.

– Понятно. Хорошо. Она еще спит, но я разбужу ее и отправлю к зданию суда. Идите, скажите судье, что она скоро будет.

– Только пусть поторопится, госпожа Лесли, очень уж начальство бушует. Мне-то вот еще повезло, что меня к вам отправили, а другого – к наместнику, вот уж не позавидуешь.

– Да, да, конечно, она придет сразу же, идите.

Я открыла глаза. Все это время я, оказывается, стояла зажмурившись. Тетя закрыла за стражником дверь, помолчала немного, будто принимая решение, и сказала:

– Тебе нельзя сейчас в город.

– Я не могу остаться.

– Я знаю. Подожди. Дай мне подумать.

И тетя придумала вот что: она растрепала мне волосы и повязала платок, а потом набила мешок моей одеждой, а между юбок и блузок положила карты, привязала этот мешок мне на спину и велела согнуться. Она натянула поверх свою старую кофту, а сверху – теплый плащ с капюшоном, дала мне в руку палку. Теперь я была просто сгорбленная старуха в плаще, медленно ковыляющая со своей клюкой. Мы обнялись. Никто не плакал. Тетя прижала к груди мою голову и поцеловала меня в макушку – она делала так раньше, когда я была еще совсем маленькой.

– Иди. Иди и будь счастлива.

– Я вернусь за тобой, я знаю как!

– Уходи! За тобой вот-вот придут! – прикрикнула тетя, и я выскочила за порог.

В городе было суетно, будто все улицы встали на дыбы. Я без труда добралась до реки, но у моста дежурили двое стражников, пройти было невозможно. Я заковыляла в наше с Катриной тайное местечко. Отбросила клюку, сняла плащ и прямо с горбом бросилась в воду.

Плоты были готовы давно, еще до того, как схватили Этьена. Оказывается, он уже месяц как жил в холмах, а в тот день решил сходить в город. Не знаю уж, к кому: к Оле и ее картам или ко мне. Когда я переплыла реку, ноги сами понесли меня к тому месту, где, по карте, река делает изгиб, не знаю, почему я решила, что они ждут меня именно там, но так и было. Пятнадцать детей, старик, с которым я разговаривала в прошлый раз, а еще молодой парень, Чио, он был матросом с острова Патанга, Руш с Олой и Этьен. Я показала им карты, мы начали грузить плоты. Я видела, как пристально смотрит на меня старик, просто глаз не сводит, и мне было очень неуютно, будто я не имела права здесь находиться. Этьен заметил это и шепнул:

– Не обращай внимания. У него просто вздорный характер.

Старик не плыл с нами, и я против воли почувствовала облегчение. Но как он останется тут совсем один?

– У него нет выбора, – мрачно сказал Этьен. – Он Хранитель холмов.

Я не поняла, что это значит и зачем нужно охранять безлюдные холмы, но промолчала. Мне хотелось поскорее убраться отсюда. Я достала из потайного кармана платья кулон Олы в виде морского конька и надела на шею. Отныне он всегда будет со мной.

Наконец мы отплыли. Чио правил шестом. Малышей и Олу посадили в центр плота, накрыли какими-то серыми тряпками, одеялами и всех просили молчать. Нам надо было два километра плыть вдоль стены Рионелы. Это было страшно. Очень. Нас могли обстрелять в любой момент. Но, видно, какая-то счастливая судьба хранила нас на этом пути. Скоро мы вышли из-под тени стены, и река понесла нас к неведомому морю, на юг.

О самом плавании рассказывать особо нечего. Никаких событий не происходило, один день походил на другой, все наши силы были сосредоточены на том, чтобы доплыть живыми и здоровыми. Две взрослые девочки, Тина и Кьента, варили какую-то жидкую кашу из неведомых мне зерен, дети ели ее с удовольствием. Руш каждое утро собирал целебные травы, он разбирался в этом, и отпаивал настоем Олу, ей становилось лучше день ото дня. Очнувшись от забытья, она оглядела нас, большую реку и заплакала навзрыд. Руш нежно и трогательно ее утешал. Они поселились потом в Вайколаре, живут там до сих пор, у них трое славных детей и, кажется, около десятка внучат, я часто навещаю их.

Мы с Этьеном много разговаривали. Он рассказал, что той весной, когда ушел от нас, он должен был подготовить вот эту спасательную операцию, должен был найти способ вывести детей из холмов.

– Что это за дети?

– Как правило, дети казненных повстанцев с островов.

– Разве Пятилетняя война не закончена давным-давно? – удивилась я.

– Закончена, – вздохнул Этьен, – но острова с этим не согласны. А Империя делает вид, что никаких островов вовсе нет. И повстанцев нет. И детей у них нет. Проще сослать их в холмы и забыть навеки. Сами вымрут. Санди, например, бросили в холмах младенцем, и если бы не Хранитель…

– Кто он такой? Откуда он там взялся? И почему остался, если мы забрали всех? Кого там теперь охранять?

– Землю. Он хранит не людей, он хранит сами холмы, эти пустынные земли – от стен Рионелы до Полуденного моря – и все их легенды, их историю. Он навсегда привязан к ним.

– И никуда не может уйти?

– Никуда.

Я замолчала. Мне почему-то стало жутко.

– Почему так? Зачем он выбрал себе такую вот… жизнь?

Этьен вздохнул и сказал:

– Он ничего не выбирал. Холмы сами выбирают себе Хранителя. И если это случилось с тобой, ты не можешь отказаться.

– Иначе что? Умрешь на месте? – съехидничала я.

– Да, именно так, – серьезно ответил Этьен. – Такая вот… – Он запнулся. – История.

– История?

– Ты знаешь, что есть люди, которые верят, будто наши жизни – это всего лишь истории, которые боги рассказывают друг другу за чаем.

Что? Мы персонажи чайных историй? Я рассмеялась. То земля, которая выбирает себе хранителя и убивает, если у человека другие планы на свою жизнь, то вот эти чайные истории… И уход отца, и смерть мамы, и мое одиночество, и арест Олы – это все, чтобы кому-то было не скучно чай пить?

Я оглядела наш плот. Чио вязал узлы, Руш держал руку Олы и что-то рассказывал. Она слабо улыбалась в ответ. Красавица Кьента и Санди сидели рядышком, за их спинами садилось солнце. Я посмотрела на Гаррэта. Его лицо было так красиво и спокойно в эту минуту. И я улыбнулась:

– Ну, твоя история очень захватывающая.

Он вздрогнул и улыбнулся в ответ:

– Твоя теперь тоже. Надеюсь, боги там, за чаем, затаив дыхание следят за ее продолжением. Куда мы отправимся?

– В Хотталар.

Я не знаю, почему назвала именно этот город. Город, где убили маму. Может, я просто не знала никаких других мест. Но Этьену понравилось. Он улыбнулся:

– Хотталар так Хотталар. Вперед! И пусть боги заварят большой чайник самого вкусного чая!

Мы доплыли до Алекты, и она так понравилась нам, что мы решили устраивать детей в семьи здесь. У Гаррэта были такие друзья… даже и не друзья, а сообщники, вернее будет так назвать их. Целый клан, тайная сеть таких же, как он… борцов за справедливость. Посвящать меня в свой тайный орден он не стал, да я и не хотела. Мне было достаточно, что они помогли нам пристроить всех детей. Ну, мамино наследство тоже помогло, чего уж там…

Мы с Гаррэтом поселились в маленьком домике в горах и прожили там одну счастливую осень. Никогда еще я не чувствовала себя настолько живой, спокойной и счастливой, ни до этого, ни потом. Мы жили очень просто и размеренно. Лето шло на убыль, и лес, что окружал наш дом со всех сторон, был полон грибов и ягод. Мы рисовали, говорили, ходили в соседнюю деревушку за продуктами… Чудесное время!

А потом ему снова приспичило пуститься в путь. Сказал, что есть срочное дело, очень важное. Я осталась одна.

Мне нравилось жить там и ждать, когда он вернется. Вечерами я топила печку, и до утра в домике было очень тепло. Я варила кашу из буковых орешков, копалась в огородике, гуляла по лесу, взбираясь то на одну, то на другую гору, наблюдая за птицами и мелкими зверюшками, готовившимися к зиме; днем я собирала в лесу хворост, грибы, орехи, а вечерами вырезала из толстых веток смешных человечков и расписывала их. Когда их набиралось с два десятка, я шла в соседнюю деревню и сдавала их в игрушечную лавку. Путь был долгим, и ночевать приходилось на одном хуторе с очень добрыми хозяевами. Они жили на отшибе и радостно пускали меня к себе: поговорить с новым человеком всегда приятно.

Зима была все ближе, но Этьен не возвращался. Я поняла, что не смогу остаться в нашем домике, когда снег укроет леса и спрячет мою тропинку в деревню. Я не могла больше ждать Этьена здесь, потому что теперь я ждала сына. И в один хмурый день, уже поздней осенью, я собрала свои вещи. Самые ценные – блокнот с северными песнями, карты Рионелы, что-то еще – я сложила в прочный кожаный мешок и спрятала под камнем в одной из пещер. Я боялась брать это с собой и боялась оставлять в доме. Я была уверена, что вернусь за ними весной или через год, когда мой малыш подрастет. Кулон Олы в виде морского конька я повесила на гвоздь рядом с дверью. С глупой надеждой, что Этьен вернется и найдет нас.

Я закрыла дом, попрощалась с добрыми хуторянами и уехала в Хотталар. Я выбрала этот город, потому что там умерла мама. Не потому, что я хотела найти какие-то ее следы или следы ее убийц, я просто не знала, что мне делать, куда идти, а Хотталар стоял на берегу моря, которое я очень хотела увидеть. Я сразу полюбила этот город всем сердцем. Он казался мне ожившей сказкой с картинками Олы. Я купила дом, родила твоего папу, я научилась строить лодки и быть взрослой.

Я уже никого не ждала.

Но однажды он все-таки пришел. Дику тогда было лет пять, наверное, и он был удивительный. Чуткий, трогательный, он всегда оберегал и жалел меня. Я рассказывала ему про отца всякие истории, больше смешные, чем правдивые. Мальчику нужен отец, хотя бы в воображении. Но я не врала ему, я была честна. Я сказала, что он ушел, и я не знаю почему, и не знаю даже, вернется ли. И вот он появился. Постаревший и уставший, он сказал, что сразу понял, что я захочу жить у моря. Мы прожили вместе еще год. Уже не так счастливо, как в нашем лесном домике, но мне нравилось, что они подружились с Диком и много времени проводят вместе.

Мне он сказал:

– Я ищу книгу.

– Книгу?

– Помнишь, я говорил тебе, что наши жизни – просто истории, которые боги рассказывают друг другу за чаем? И есть книга, где записаны эти истории. Все-все.

Я засмеялась, и тогда он, кажется, обиделся.

– Она есть! Книга, в которой описан весь этот мир, твоя и моя жизнь, все, что с нами было и будет, и про Дика тоже. Книга всех времен, понимаешь?

– Понимаю. И эта книга тебе важнее нас с Диком.

– Элоис! Ну как же ты не понимаешь! Ведь если есть такая книга, то получается, что мы… просто герои. Герои книги. И значит, есть кто-то, кто ее написал.

– И что?

– Я хочу его найти.

Больше я никогда его не видела.

Дорога была похожа на изъеденный молью платок. Алехин смотрел на карту и не понимал, как они могли такое допустить. Все они. Как он, директор Школы, мог такое допустить? Арсеньев точно получит выговор за авантюру. Когда вернется. Саша… Алехин посмотрел на Сашу.

– Иди спать, – сказал он проникновенно.

Саша подняла на него усталые глаза.

– Вы же знаете, что я не пойду.

– Я знаю, что вы безумцы и бездари и вас с Кириллом пора гнать отсюда поганой метлой.

– У вас чуть что – сразу «гнать», – обиделся Кирилл. Темные, отросшие за время строительства волосы были убраны в хвост.

– Постригись, – сказал Алехин с той же интонацией, что до этого говорил Саше «иди спать».

У Кирилла вытянулось лицо. Постригись? Значит, всё? Его снимают со строительства? А Арсеньев? Он посмотрел на Сашу. Алехин тоже смотрел на нее. Алехин видел, что она очень, очень устала. И вопрос вырвался. Против воли. Нельзя о таком спрашивать.

– Ты что, к ней привязалась?

Глаза у Саши карие, золотистые, честные глаза.

– Да, я к ней привязалась. И вы меня не отстраните.

Алехин отвел глаза. Нехотя, будто против воли чиркнул в блокноте:

«Саша Сидорова – перевести в третью фазу».

– Иди спать, – еще раз сказал Алехин.

Саша встала и вышла из кабинета.

– «Пока, дорогой брат, было приятно работать вместе!»? – крикнул ей вслед Кирилл.

– Пока-пока, – откликнулась Саша, закрывая дверь.

Спать она не пошла. Срочно-пресрочно ей нужно было увидеть Гаррэта и поговорить с ним. Рассказать. Обсудить. Спросить. Ведь он знал? Знал? Вот что ее больше всего занимало сейчас.

Она постучала и вошла в его келью (вот зачем они дали комнатам это название? Сразу чувствуешь себя по-идиотски! Наверное, еще и потому, что Гаррэт такой… седовласый, бородатый, будто старец святой!). Он оторвал глаза от книги.

– Нет?

– Нет. И все стало только хуже.

Он уронил седую голову в сомкнутые руки. «Усталость» – вот какое слово приходило ей на ум, когда она видела Гаррэта. «Сожаление». Похоже, теперь прибавится слово «отчаяние».

– Вы не нашли ее?

– Нашли.

Он подался вперед. Потом посмотрел в окно. Минуты ползли очень медленно.

– Она умерла?

– Нет. Жива. И очень… деятельна.

– Да? – будто бы удивился он. – Что же тогда?

– Скажите… вы знали, что она пряха?

– Пряха? – еще больше удивился он. – В смысле, пряха? Какая пряха? Та, что прядет шерсть на прялке?

– Можно и так сказать, – не удержала смешка Саша.

Смешок получился нервным. Неужели не знал? Даже про прях ничего не знает в принципе? Или притворяется? Она бы сейчас ничему уже не удивилась.

– Простите, – сказала она на всякий случай. Он правда выглядел потерянным. А ведь у нее для него еще одна новость. – Мы нашли, но не смогли привести ее к вам. Это оказалось сложнее, чем…

– Чем перевернуть весь мир? – улыбнулся вдруг он очень ласковой улыбкой.

– Да, пожалуй, – согласилась Саша, чтобы не вдаваться в подробности. Она чувствовала себя разбитой. Очень хотелось спать. – Я приду к вам завтра. Скорее всего, не одна.

– Буду ждать. Спасибо вам.

– За что? Мы не выполнили ваш заказ.

– Ну, хоть попытались. – И он опять улыбнулся.

Саша вышла от Гаррэта, почти качаясь от усталости. Спать. Алехин велел спать, значит, надо идти спать. Школа дорог и мостов, которая стала ее вторым домом (а может, уже и первым, кто теперь разберет? По крайней мере, ее родители уверены, что она здесь счастлива. Да так оно и есть, правда?), располагалась в самом необычном в мире особняке. Здесь были огромные залы и крохотные каморки, круглые башни, балконы, галереи, зимние сады, лестницы, переходы… Школа стояла на стыке многих миров и вмещала в себя сотни непохожих друг на друга зданий. Пытаться разобраться в этих коридорах и переходах было бессмысленно, можно только чувствовать их. Иметь внутренний компас, чтобы знать, куда идти в нужный момент. «Сейчас я хочу только спать, – подумала Саша. – Спать много-много часов в моей уютной комнате с окном в сад. Пожалуйста, давай окажемся там побыстрее», – попросила Саша Школу.

И тут ее окликнули:

– Си!

Саша вздрогнула и медленно, не веря себе, обернулась.

Посреди коридора стояла Мия.

На ней было все то же платье, купленное бабушкой в Рионеле («Боже, что я несу, какая Рионела, мы в Школе дорог и мостов! Что здесь делает Мия Гаррэт из Хотталара?! Семь прях, что происходит с этим миром?! Главное, в обморок не упасть»). Си надела радостную улыбку, как нарядное, тесное платье.

– Мия! Ты… как ты здесь очутилась?

– Просто шла за вами.

– В смысле?

– Ну… когда вы ушли, я поняла, что не смогу вернуться домой, пока не пойму все, не встречусь со своим дедом, не поговорю с ним. И я пошла за вами. Мне надо поговорить с Гаррэтом.

– Знаешь… он уже спит. – Здесь ей можно было врать сколько влезет, ничего за это не будет, какое облегчение. – Я сама хотела поговорить с ним, но жалко было будить старика. Давай завтра?

Мия кивнула. Она не выглядела уставшей, скорее озадаченной.

– А время идет одинаково? – спросила она.

– Что?

– Время в твоем и моем мире идет одинаково? Не хотелось бы вернуться через день и узнать, что там, у нас, прошло лет двадцать.

– Да, время идет одинаково, – ошарашенно усмехнулась Саша. Значит, она все понимает, эта невероятная Мия Гаррэт из Хотталара. – Ты не против, если мы переночуем в моей комнате? Здесь очень запутанное здание, сейчас трудно будет организовать тебе отдельную комнату.

Мия рассеянно кивнула, потом будто очнулась от своих мыслей и улыбнулась:

– Нам же не впервой.

– Расскажи, как ты здесь очутилась.

– Просто шла за вами.

– Просто шла?

Они лежали в темноте на широкой Сашиной кровати. Это было настолько невероятно, что Саша усилием воли прогнала сон. Надо разобраться. Надо успеть понять до утра, а то утром ведь придется вести ее к Гаррэту, как обещала, а можно ли это? Нужно ли? Саша не знала. Она почти не различала в темноте Миино лицо, только волосы ее светлели на подушке, и вспоминала, как сегодня утром, посадив приютских детей в лодки, Мия обняла бабушку, поцеловала и отошла. И как ее бабушка забралась в лодку, приказала отчаливать, и лодка с плотом ушли, а Мия осталась стоять на берегу. Как Кирилл, тогда еще Рич, посмотрел на все это бешеными глазами.

– Мия! Ты что? – крикнул он.

А она повернулась и сказала спокойно и уверенно, так, что мороз по коже:

– Я пойду с вами.

Рич начал что-то говорить, в своем репертуаре, какую-то веселую ахинею. Но Саша-то знала, что есть только один способ остановить этот рвущийся на части мир.

– Тебе с нами нельзя, – отрезала она. И тут же смягчила тон, чтобы не было так больно: – Правда. Я бы очень хотела, чтобы ты пошла, но это опасно для всех, да и невозможно, пожалуй.

– Кроме того, у нас тут еще дело, – встрял Рич. Вот кто его просил? Теперь точно никакой надежды отправить Мию с бабушкой домой!

– Найти Арса? – спросила Мия. – Я видела его. Я с ним говорила. Он не сможет вернуться с вами.

Конечно, они не поверили. Ни Мии, ни ее книге, которая теперь была совсем другая, и это пугало больше, чем участь Арса. Они пошли в холмы. Блуждали там целый день и никого не встретили. Совсем. Мия все время молчала, думала о чем-то своем. Кирилл совсем распереживался из-за Арса, и Саша поняла, что надо уходить. Потому что отчаяние Кирилла чревато такими осложнениями на дороге, что они запросто сгинут тут все.

– Всё, Кир, уходим.

Он сразу пришел в себя. Ну, почти сразу. Похлопал глазами и кивнул. Мия посмотрела на них и ничего не сказала. Сашу стала раздражать ее молчаливость и сосредоточенность. Вот что с ней делать? Зачем она за ними увязалась?

– Тебе есть к кому пойти здесь, в Рионеле? Ты знаешь, где живет Катрина? Понимаешь, мы правда не можем взять тебя с собой. Даже если бы хотели, это просто физически невозможно! Ну, как…

– Как Арсу покинуть холмы, – пробормотала Мия, и Саша почти рассердилась.

Арс покинет эти холмы! Они вернутся в Школу, все расскажут Алехину и вызволят его оттуда! Они еще не в такие переделки попадали! Это совсем другое!

– Мия… – начала Саша.

– Я поняла, Си. Не беспокойся обо мне, конечно, мне есть куда пойти.

Они еще какое-то время шли рядом, потом Мия обняла их с Кириллом по очереди и осталась на перекрестке, а они пошли к дворцу наместника. Пожалуй, именно его дворец подходил им больше всего для перехода, из всех зданий этого мира он единственный хоть чуть-чуть напоминал Школу, по крайней мере, был такой же величественный.

И вот они здесь. В Школе дорог и мостов. И Мия тоже здесь. Лежит под ее запасным одеялом. Как такое может быть? Если это невозможно?

– Я подождала, когда вы отойдете, и просто пошла следом. Вы ни разу не обернулись и не видели меня, так что это было легко.

– Легко?!

– Ну… около самого дворца поднялся сильный ветер, но ненадолго.

Сильный ветер. Ненадолго. Это все, что она почувствовала при переходе? Кто она такая, эта Мия Гаррэт?

– Почему ты сказала, что это невозможно? – спросила из темноты Мия. И Саше снова пришлось врать:

– Я была уверена, что ты захочешь быть с Эльмаром… разве нет?

– Эльмар ушел на острова. Я найду его потом.

– Слушай, а что это за острова? Ну, с которых Эльмар. Ты знаешь?

– Не очень, – неохотно ответила Мия. – Просто семь островов в Полуденном море. Они воевали с Рионелой… точнее, с Империей, но я не знаю, что такое эта Империя и что это была за война. Си, Рионела – это все-таки уже другой мир, да? Не тот, в котором мой Хотталар?

– Да. Скорее всего, так. Хотя я уже ни в чем не уверена.

– Как же тогда бабушка смогла туда пройти? В детстве она жила в Рионеле, потом смогла уйти оттуда с помощью каких-то карт и Гаррэта, а потом вот вернулась за мной. Она тоже проводник, как я?

– Твоя бабушка… она очень непростая. Скорее всего, она не только проводник, скорее всего, она пряха.

– Пряха? Кто это?

– Ну… время от времени, когда наш мир изнашивается, стареет и начинает разрушаться, рождаются пряхи. Считается, что всего их семь, по всем мирам. Но, конечно, никто их не считал никогда. Это необычные девочки, которые особенным образом настроены на мир, умеют его слушать, понимать, чувствовать. И они могут залатать все те дырки, которые…

Мия села. Уставилась в стену перед собой.

– Ты чего? – удивилась Саша.

– Нет, нет, ничего… – Мия снова легла. – Я поняла про прях. Ты думаешь, бабушка одна из них? Одна из прях?

– Я не знаю. Но думаю, что да. Пряхи очень сильные, очень могущественные, они могут не только соединять миры, они могут соткать новый.

– Как это – «соткать новый»? А, это из той же серии, что любая жизнь может стать книгой, песней и так далее… И любой мир тоже?

– Да, из этой серии, – усмехнулась Саша. Как все-таки эти проводники легко ловят новые словечки и выражения. Всего несколько часов здесь, а уже «из серии»…

– Выходит, что мы сами создаем миры? Ну, то есть не мы, а у кого есть такой талант, да?

– Да, выходит, что так.

– Получается, что мы… – Мия запнулась, – боги?

– Боги? – удивилась Саша, будто вспоминая значение этого слова. Потом рассмеялась. – Нет! Не боги, а создатели. И не все, конечно, только пряхи.

– А в чем именно талантлив бог? Ну, то есть создатель?

– Он свободен.

Мия промолчала. Саша не знала, о чем она думает, и еще ей очень хотелось спать.

– Мия… давай утром поговорим, ладно?

– Да, конечно. Доброй ночи.

Саша в темноте пожала Мии руку. Что бы там ни было, она так рада, что с ней все в порядке!

Мия лежала, смотрела в потолок, слушала спокойное дыхание Крошки Си. Саши.

«Семь прях

Плели-сплетали нить,

Крутили колесо…»

«Ты только послушай, какие вопросы она задает! Настоящая пряха!»

«Будешь латать дыры, всю жизнь латать дыры!»

Ее бабушка из тех, кто может создавать миры, она – пряха? И ее прабабушка, Эверин Току, тоже была ею, так сказал Хранитель холмов, так написала тетя Абелин. Мия никогда не видела Эверин Току, но свою бабушку она знала очень хорошо. И она не чувствовала бабушку свободной. И богом-создателем тоже не чувствовала. Она удивительная, она самая лучшая на свете, но она не пряха. Если бы бабушка была свободной, если бы она могла латать миры и создавать новые, разве было бы столько горечи в ее глазах и столько боли в словах? Столько обиды… Сейчас, в темноте комнаты Крошки Си, у Мии в голове сложилась картинка, будто вставились последние кусочки мозаики, и вся эта история обрела наконец четкие очертания, ясный рисунок и смысл. Теперь Мия знала, пожалуй, чуть больше, чем это задумывалось с самого начала, чуть больше, чем ей рассказали Крошка Си, Рич и Арс. Она не знала, кто ее бабушка, но она точно знала теперь, кто она сама, Мия Гаррэт.

Когда Саша проснулась, Мии рядом не было.

– Хорошо бы это был просто сон, – пробормотала она, прекрасно понимая, что так не будет.

Она вспомнила вчерашний вопрос Алехина: «Ты привязалась к ней?» Вчера, когда он спрашивал, она не сомневалась, она еще чувствовала кожей тот мир, где осталась Мия, подруга, ближе которой… да, пусть ненадолго, но ближе которой не было. Это у Алехина броня на сердце, а Кирилл просто не способен к кому-то по-настоящему привязаться, слишком уж легкомыслен… Не все же такие! Только вот никто даже не подозревал, что Мия окажется здесь. Что для нее мощнейшая защита Школы – всего лишь сильный ветер. И сейчас Саша чувствовала только раздражение. Где ее искать? Куда бежать?

«К Алехину, – поняла она. – Куда же еще!» И вспомнила первое правило Школы:

«Всегда внимательно слушай мастеров, потому что никто не знает, где ты окажешься в следующую минуту».

А Мия в это время стояла перед закрытой дверью. Она знала, что там, за нею, – Гаррэт. Ее дед. Ноги сами вынесли ее к этой двери, стоило только попросить. И вот надо войти. И что сказать? Она давно перестала искать подсказки в своей книге, и ей одной решать теперь, что будет дальше.

Мия постучала. И поймала себя на мысли: она надеется, что ей не ответят и можно будет со спокойной совестью уйти, отсрочить свидание, все-таки раннее утро, он старый человек, он спит наверняка. Но из-за двери послышалось легкое покашливание, а потом чуть хрипловатый голос сказал:

– Войдите.

И она вошла.

Комната была небольшой и вместе с тем просторной. Наверное, это из-за панорамного окна и почти полного отсутствия мебели. Кровать, кресло у окна и маленький столик у стены – вот и все. В кресле сидел человек в вязаном свитере и мягких домашних брюках. Худой, смуглый, совсем седой. Он показался Мии страшно знакомым, будто она точно знала, как он должен выглядеть, и тут же поняла: так будет выглядеть ее отец, когда состарится. Дед внимательно смотрел на Мию. Потом сказал:

– Я тебя знаю.

– Вряд ли, – покачала головой Мия, но тут же вспомнила древнего старичка из Алекты, Джозефа-большую-шишку, и улыбнулась. – Просто я вам напоминаю одного человека, с которым вы встречались очень давно. Ее звали Эверин Току. Я ее правнучка. Я дочь вашего сына, Дика.

Он смотрел на Мию во все глаза. Примерно так же смотрел на нее Хранитель холмов («Бывший Хранитель холмов», – тут же поправила себя Мия), будто хотел отыскать в ее лице знакомые черты, подтверждение родства.

– Я внучка Элоис, – зачем-то сказала она. – Правда, сейчас все зовут ее госпожа Гаррэт. Хоть вы и не были женаты…

– Она взяла мою фамилию… – откликнулся он.

– Возможно, она боялась, что за девичьей фамилией потянется история ее отца…

– Как ты сюда попала?

– Пришла.

– Просто пришла?

– Да, я пришла за Крошкой Си… за Сашей. И Кириллом. Мне очень хотелось увидеть вас. Мне надо поговорить.

Он растер ладонями лицо. Потом показал ей жестом на кровать – больше сесть было некуда. С минуту они смотрели друг на друга. Минута – это очень долго, если просто сидеть и смотреть в лицо родному, но незнакомому человеку.

– Значит, ты моя внучка.

– Да. У вас их еще три, они все младше меня. И три внука. Они уже взрослые, папа говорит, что еще год-два, и Марку с Диком пора будет обзаводиться своей семьей.

– Ого! – усмехнулся Гаррэт. – Кто бы мог подумать!

Опять повисла пауза.

– Как поживает бабушка? – неловко спросил Гаррэт. Кашлянул. – Элоис.

– У меня нет другой бабушки, – улыбнулась Мия.

Она видела, что ему неловко. Что он не знает, как себя вести. Что ее появление – настоящая головоломка для него, и он никак не может с ней справиться. Захотелось помочь.

– Может быть, вы мне расскажете? – сказала Мия.

– Что?

– Все. Или что-нибудь. Расскажи хоть что-нибудь. То, что сможете. То, чего не знает бабушка. То, что важно для тебя самого. – Она поняла, что сбивается с «вы» на «ты», и смутилась. И правда, можно ли говорить «ты» родному деду, если видишь его впервые в жизни?

Гаррэт опять покашлял, потом сказал, глядя в окно:

– Я не знаю, что для меня важно, я запутался… есть ли действительно важные вещи, или нам они только кажутся такими?

– Ты опять увиливаешь, – вздохнула Мия. – Бабушке было с тобой непросто. Расскажите, – снова попросила она. – Расскажи хоть что-нибудь. Я за этим и пришла сюда.

Что он может рассказать ей? О своей жизни на Вершине мира? О да, так они все и звали свои горы – Вершина мира! Прекрасные, величественные, полные тайн… Как любил он там каждую пядь земли! Снежные шапки вершин, буреломы лесов со следами лавин, горные реки, седловины… Жизнь выдернула его из этого места, пришла к нему в дом, схватила за руку, увела прочь, и до сих пор он скучает по своим горам, будто там осталось его сердце. Горы и Элоис – вот все, что он любил в этой жизни, теперь он это понимает. Он мог бы – и должен был – полюбить своего сына, и он любит его, ну да, конечно, любит, просто он совсем его не знает… Он помнит его маленьким мальчиком, нежным и упрямым одновременно, но когда Мия говорит о своем отце, он видит в ее глазах взрослого, сурового мужчину, любящего, но строгого, раздражающегося по мелочам, но сентиментального. Хорошо, что сыну повезло с семьей, что он сумел стать хорошим отцом, несмотря ни на что.

– Это, конечно, заслуга Элоис.

– Что?

– Я думал про твоего отца, моего сына… я был с ним так мало, я так мало успел ему дать, и я совсем его не знаю. Я, наверное, недостаточно сильно любил его, и твоей бабушке приходилось любить его за двоих.

– Ну, у нее получилось, – сказала Мия, а сама подумала, как глупо это звучит: «недостаточно сильно любил»! А кто знает, как это – достаточно? Кто определяет меру любви?

Она встала и подошла к нему поближе, накрыла своей ладонью его ладонь, лежащую на подлокотнике кресла, почувствовала, как он напрягся, и сказала:

– Послушайте… дедушка. Мне нужно принять очень трудное решение. Но я хотела бы… хотела бы понять, почему я… и что с вами со всеми случилось, и… расскажи мне. Пожалуйста. Просто о себе.

Он долго хмурил густые брови, будто думал, с чего же начать.

А потом начал рассказывать.

– Я родился высоко в горах, на Вершине мира, в Хофоларии.

– Хофоларии?!

– Да. Ты слышала о ней?

– Немного. Прости, я больше не буду перебивать.

– Ничего. Хофолария… прекрасная горная страна! Я любил там каждый камень, не знаю, знакомо ли тебе это чувство… чувство родства с землей, с местом, где ты появился на свет и вырос. Может, я и хотел повидать мир, сейчас уже и не помню, но самым главным моим желанием было жить в нашей деревушке, выращивать свой орешник, заботиться о близких. А потом… потом пришла беда. Пришла Империя. Пришла она войной, потому что только так империи и приходят в такие дивные места, как наши горы. И чтобы нас легче было подчинить своей власти, они жгли наши леса и деревни, угоняли в города наших детей и женщин… Мне было тогда лет десять. У меня были прекрасные родители и две младшие сестры. В одну ночь я потерял всех. Слух о том, что имперская армия идет по горам, конечно, полз давно, но как-то мы мало верили в это и продолжали жить своей жизнью: собирать орехи, пасти овец, выращивать овощи. В тот день я понес запас еды и свежую одежду Тинбо, пастуху, что пас овец на верхнем пастбище, высоко в горах. Он жил там все лето, а мы, мальчишки, раз в неделю по очереди носили ему еду. Выходить надо было с утра пораньше, еще затемно, потому что путь был неблизкий. Мы добирались туда ближе к вечеру, ночевали и шли назад. Я ужасно любил ходить к Тинбо! Я сам себе казался взрослым и сильным тогда, и весь лес был моим, все горы. Тинбо был молодой и веселый, всегда делился едой, диким медом и ягодами, а у костра рассказывал интересные истории. Многие девушки были в него влюблены. Я отдохнул на верхнем пастбище, но на обратной дороге не торопился, я имел право на отдых. А когда пришел домой, деревни не было. И никого не было. Вообще. Просто выжженная поляна. Гарь. Черное небо, черная земля. Что стало с моей семьей, я не знаю. То ли их угнали в рабство, то ли сожгли. Я стоял посреди пепелища и орал так, что черное небо пошло трещинами. А потом кто-то тронул меня за плечо, и я услышал: «Тише, парень, тише».

Так я познакомился с Дьенто Суэрой Току. Сначала я его побил. Ну, или попытался. Он меня быстро скрутил, легкой пощечиной укротил мою истерику, потом умыл какой-то пахучей водой из своей фляжки, а потом сказал: «Пойдем. Здесь нельзя оставаться. На смену одним шакалам скоро придут другие».

Я уныло поплелся за ним, а потом вспомнил про Тинбо и сказал про него этому человеку: нельзя же было оставить его одного с отарой овец в горах! Никто не придет к нему через неделю! Дьенто внимательно посмотрел на меня, кивнул, и мы пошли за Тинбо.

Так мы и прошли потом всю страну, от Вершины мира до Семи островов: я, Тинбо, Дьенто и овцы. Мы проходили одну за другой погибшие деревни, иногда подбирали малышей и тех, кто постарше, спасшихся, как и мы с Тинбо. Овцы кормили нас. Дьенто умел обращаться и с детьми, и с овцами. И мы привязались к нему. В города мы не могли заходить из-за овец и детей, но Дьенто ходил, искал наших родных. Иногда ему удавалось что-то узнать. Не всегда это были добрые вести. Но некоторых детей получалось пристроить по родственникам или просто добрым людям, особенно малышей. Однажды я спросил, как Дьенто оказался в нашей деревне, и он рассказал, что в этом состоит дело его жизни: спасать тех, кто остался жить. Что, когда началась эта безумная война, он и еще несколько его друзей поняли, что не могут это остановить, что это как чума, как цунами… И можно только сделать все, что в твоих силах, чтобы помочь тем, кто выживет после огня, но легко может умереть от голода, жажды и тоски. Они называют себя братство. Конечно, и Тинбо, и я тут же решили, что мы с ними до конца наших дней! Дьенто сказал мне: «Подрасти сначала».

Но все-таки он стал давать мне поручения, не очень важные и совсем безопасные, а сам он все чаще отлучался куда-то и наконец признался, что у него родилась дочь и он не может больше все время идти вслед за войной. Тинбо тоже хотел остепениться. Они пристроили меня в одну семью в Риле, хорошую, но невыносимо трусливую, они боялись даже слово шепнуть против Империи, а я уже надышался вольным воздухом дорог, мне было там невмоготу. И я сбежал. Пару лет мыкался по стране, воровал, подрабатывал то в одной мастерской, то в другой. Долго жил подмастерьем у известного художника и там научился рисовать, копируя его картины. Но все это время я ужасно тосковал по Дьенто, по Тинбо и нашей жизни, вольной и опасной. А еще мне казалось, что я нашел свое предназначение, что все, что случилось со мной, – правильно, потому что я должен спасать, спасать их всех, тех, кто никому уже не нужен, кто брошен или кто потерялся. Я скитался по дорогам Империи, пока в одном из трактиров не повстречал Дьенто. Так мне повезло еще раз.

Дьенто рассказал, что Тинбо погиб в одной из стычек с мародерами, а его, Дьенто, и все братство император объявил вне закона, и они вынуждены скрываться. Дьенто уже не выглядел таким уверенным и сильным, как раньше. А может, это я повзрослел. Но я замечал тоску в его глазах и дикую усталость. Много позже я понял, как страшно он тосковал по своей семье, по своей маленькой дочери. Теперь мы странствовали вдвоем. Постепенно я все больше узнавал об устройстве мира, в котором жил; я стал задумываться о том, чего хочет Империя, почему так долго она не может победить Семь островов, хотя намного больше и сильнее их, что такое Северные холмы, какой силой они обладают, как позвать на помощь пряху и что предложить ей в качестве оплаты за труды…

И наконец я узнал о книге.

Наставник мой часто отлучался. Я подозревал, что он пытается пробиться в Рионелу, город за стеной, куда его жена, опасаясь властей, отправила жить их дочь. Это был ее родной город, и даже не спрашивай меня, как и где они могли познакомиться с Дьенто, это тайна, покрытая мраком. Его семье грозила опасность, поэтому он боялся даже тайком встречаться с ними. Ну а его жена была совершенно не из тех, кто может жить в вечном страхе, что тебя арестуют за то, что муж – самый благородный человек в Империи. Она была актрисой и к тому же красавицей. И однажды они просто ушли из Рионелы. Растворились, спрятались так, что даже лучшие ищейки Империи не могли их найти. Это было еще до рождения Элоис. Но Дьенто есть Дьенто. Он не смог жить в другом, безопасном и сытом, мире, зная, что творится здесь, у нас. И он вернулся. Чтобы опять помогать братству.

И вот однажды мы нашли Северные холмы, о которых ходили легенды. Знаешь ли ты, что такое эти холмы? О, милая, это страшное место! Не потому, что пустынно, а потому, что нуждается в хранителе. И хранителя эта земля выбирает себе сама. Как это происходит и почему – никто не знает. Просто однажды ты приходишь в холмы и понимаешь: тебе отсюда не уйти. Никогда. Что бы ни случилось – ты останешься в холмах. Их серая земля будто прорастает в тебя, ты начинаешь слышать ее, чувствовать. Каждый звук, каждый шорох, бег мышки-полевки, полет бабочки. Ты вдруг понимаешь, что знаешь про этот мир все: его историю, легенды, тебе знакомы все люди, что прошли здесь от начала времен; ты чувствуешь, когда ветер над холмами сменится и принесет дождь, мороз или зной… Ты стал хранителем. Теперь тебе ведомы тайны жизни и дана особая сила, огромная, как небо над головой, и древняя, как земля под ногами. И ты не умрешь, пока тебя не сменит другой хранитель.

Это и произошло с Дьенто Суэрой Току. Мы были с ним вдвоем. Мы знали, что такое возможно. В глубине души каждый из братства и хочет, чтобы холмы выбрали его, и боится этого. Каждый, но не Дьенто. Понимаешь, у него дочь и жена, которых он безумно любил. Он мечтал вернуться к ним. Он все время мне о них рассказывал, мне уже начало казаться, что я вырос с Элоис в одном доме, а Эверин была мне, например, старшей сестрой. И вот мы в холмах, которые почему-то отвергли меня и выбрали его. Он катался по серой пыльной траве и орал от бешенства. Потому что всё, его жизнь закончится тут. Ты вечный пленник, ты не можешь уйти за пределы, очерченные кем-то и когда-то. Я не знал, что мне делать, как успокоить его, и в то же время был уязвлен, что не меня выбрали холмы. «Почему? – думал я. – Я моложе, я сильнее, я свободен!» Но холмы никогда не дают ответа. И мне оставалось только смотреть, как в ярости Дьенто рвет на себе одежду и рыдает.

А потом из земли стали выползать дети. Самые разные. Твоего возраста, и совсем маленькие, и те, кто еще вчера считался ребенком, но завтра уже будет взрослым. Они смотрели на нас и молчали. Я подумал, что это призраки, и сердце у меня замерло. Но Дьенто… О, Дьенто! Он успокоился сразу. Взял себя в руки, подошел к ним и начал расспрашивать, кто они, откуда взялись и что здесь делают. И тогда я понял, почему холмы выбрали не меня.

Оказалось, что эти дети – все с островов. Кого-то выкрали солдаты Империи, кто-то пришел, чтобы спасти семью, угнанную на работы в Рионелу, и не смог пробраться за стену, у кого-то отец повстанец, и пришлось бежать из города… Так или иначе, все они попали в холмы и жили теперь здесь в вырытых норах, как зверьки, загнанные в угол, потому что идти им было некуда: острова имперская армия взяла в блокаду, в Рионеле слишком опасно. Смотреть на них было страшно, такие худые, грязные и унылые были они. Многие жили так уже не один год.

«Вы живете здесь одни? – спросил Дьенто. – Есть кто-нибудь взрослый?»

И один из мальчиков, самый старший из всех, отвел нас в глубокую узкую нору. Там, при свете стаи светлячков в стеклянной бутылке, умирал прежний Хранитель холмов. Он был невероятно стар, и я не стал бы спрашивать, сколько ему лет, даже если бы посмел задать такой вопрос. Он лежал на копне серой травы, и по всей норе пахло горько-сладко: травой и умирающим человеком. Старый Хранитель посмотрел на Дьенто, прошептал «спасибо» и закрыл глаза навеки. Мальчик, что привел нас, заплакал, Дьенто сложил руки умершего и сказал: «Я останусь с вами». Мальчик вытер глаза и кивнул. «Как вас зовут?» – спросил он Дьенто. И тот ответил: «Хранитель холмов».

Так Дьенто стал Хранителем холмов. Ну а я… я стал его ногами и глазами в большом мире. Я нашел путь в Рионелу, подрабатывал там то плотником, то маляром, писал портреты на заказ, а на добытые деньги покупал одежду и еду для тех, кто в холмах. А еще мыло. И лекарства. И книги. В реке, что отделяла Северные холмы от города, я нашел брод, потому что единственный мостик через реку тогда еще охраняли, и ночами переносил им все самое необходимое. Мы отмыли детей, вылечили больных, Хранитель начал учить их читать, считать, охотиться и собирать травы. Вечерами мы сидели у костра и рассказывали друг другу сказки. Дети холмов знали их немало, а уж мы с Хранителем тем более. Там я и услышал впервые легенду о том, что жизнь человека – это всего лишь история, которую боги пишут в больших небесных книгах. Они соревнуются, у кого истории будут интереснее, и поэтому жизни многих людей так трудны и непредсказуемы.

– Кто рассказал вам ее? – перебила Мия.

– Как странно, что ты спросила… потому что… да, это был особенный случай. Мы сидели у костра, была теплая и звездная ночь, начало осени, время звездопадов, и вдруг из темноты вышла старая женщина в темном плаще. Я не помню ее лица, оно будто ускользает, нарочно прячется в тени, не дает себя разглядеть и запомнить. Она кивнула Хранителю, как будто они были давно знакомы, оглядела всех и спросила, можно ли ей посидеть с нами? Я помню, как мне стало не по себе, а многие дети так и вовсе расплакались, и их пришлось успокаивать. Но Хранитель разрешил ей остаться, сам налил ей чаю и просил угощаться шариками из дикого меда и цветов серебрянки. Чай она выпила, а к угощению не притронулась.

«В благодарность я расскажу вам историю, – сказала она. – Историю про то, что все мы – всего лишь часть чьей-то истории, истории, которую боги, развлекаясь, записывают в книгу. Так что все, что происходит с нами здесь, – это всего лишь слова в чьей-то книге».

Не помню, что было потом, и долго ли старуха пробыла в холмах, и куда потом делась… но ее история не давала мне покоя. Неужели вся моя жизнь, все мои беды, странствия, потери – это всего лишь чья-то выдумка? Я думал об этом не переставая.

Но что-то надо было решать с детьми в холмах. Ведь в любой момент власти Рионелы могли устроить облаву, да и невозможно же детям вечно оставаться в своих норах! И Хранитель отправил меня к братству, с которым мы почти потеряли связь, чтобы они придумали, как вывести этих несчастных туда, где они будут в безопасности. В Империи идет война, а значит, нам нужен проводник в другой мир, и я должен его найти. На это у меня ушло почти восемь лет. И самое смешное, что она все время была рядом! Художница Ола, что жила в Рионеле после смерти своих родителей, Хранительница карт, проводник по мирам! Но узнал я ее только после долгих скитаний по всей Империи. И нужно было еще как-то войти к ней в доверие, прежде чем посвятить в нашу тайну.

Малыши холмов под присмотром Хранителя превратились в крепких и сильных ребят, умеющих и добыть себе пропитание, и найти дорогу по звездам. Они научились делать ткань и шить одежду из полыни, что росла там повсюду, плести сандалии из ее стеблей, лечить разные хвори ею же. Хранитель дал им так много! Он спас их. Он гордился каждым из них. И он тосковал по своей семье. Он попросил меня поселиться у сестры своей жены, присматривать за дочерью, которую отправили жить в Рионелу непонятно почему.

Так я познакомился с Элоис. Сначала она на дух меня не переносила, она была нескладной и очень дерзкой, такой… своенравной. Такой она и осталась, наверное. Потом мы подружились. Мы подолгу разговаривали, я учил ее рисовать и рисовал ее портрет. Мне нужно было как-то подготовить ее к тому, что она должна уйти со мной, уйти совсем. Но я не должен был рассказывать ей об отце. Так он велел, а я как дурак послушался… Я вообще был какой-то… делал все, что мне говорили, и… Всю жизнь я выполнял чужие поручения, спасал чужие жизни и чужую свободу, теряя свою… А все, чего мне хотелось, – это жить с твоей бабушкой в маленьком домике в горах и растить своих детей.

– Да, – сказала Мия. – Ей тоже очень этого хотелось. По крайней мере, тогда.

– Тогда… – Гаррэт потер лоб.

Мия заметила, что пальцы у него узловатые, крепкие, сильные. Дед продолжал:

– Все это время я был в таком странном состоянии, будто мой мир пошел трещинами и вот-вот лопнет. И к тому же я нигде не мог найти Олу, хотя точно знал, что она не покидала Рионелу. В общем, ничего удивительного, что я попался. Меня выследили: видели, как я хожу в холмы, ношу туда еду и одежду… Так я угодил в тюрьму. Там я снова увидел Элоис. И понял, что все эти годы я скучал по этой нескладной девочке. Что я любил ее. Когда мы уплыли из Рионелы, я думал, что счастливее меня нет человека. Я избежал тюрьмы и, скорее всего, казни, я выполнил дьявольски сложное поручение человека, когда-то спасшего мне жизнь, и рядом со мной была самая прекрасная девушка на свете. Но одна мысль не давала мне покоя: что, если моя жизнь – это всего лишь история, всего лишь слова, записанные в книге? И где эта книга? И тот, кто ее написал? И можно ли прочитать ее сейчас? Конечно, все это просто сказка, рассказанная у костра какой-то старухой, но я видел, какими серьезными были глаза Дьенто, когда она говорила, а я привык во всем доверять ему. Я старался выпытать у него, верит ли он этой истории, но ничего не добился. Сейчас мне кажется… то есть бывают такие дни, когда мне кажется, будто я все это выдумал сам, что не было никакой старухи у нашего костра…

– Была, – прошептала Мия, но Гаррэт ее не услышал.

В дверь постучали. Гаррэт недовольно поморщился и крикнул:

– Войдите!

Вошла Саша, вздохнула, увидев Мию.

– Вот ты где… доброе утро. Мия, тебя хочет видеть Алехин. Это директор Школы. Простите, господин Этьен, я ее заберу ненадолго.

Гаррэт не ответил, и Мия с удивлением поняла, что он недоволен приходом Саши. Точнее, тем, что она забирает Мию. Может, ему надо выговориться? Рассказать все до конца?

– Я вернусь, – сказала она тихо и дотронулась до его плеча.

Они вышли в коридор, который в этот раз притворялся зимним садом, где росли разные цитрусовые.

– Как ты его нашла? – спросила Саша.

Мия пожала плечами:

– Шла, шла и нашла.

Она видела, что Саша ею недовольна, но нужно было обдумать все, что сказал ей Гаррэт. Как не вовремя их прервали! Неизвестно ведь, захочет ли он рассказывать дальше…

– Зачем меня зовет… ммм…

– Алехин. Ну, видишь ли, он здесь за все отвечает, и за двенадцать лет существования Школы дорог и мостов к нам впервые кто-то явился без приглашения.

«Школа дорог и мостов» – Мии понравилось, как это звучит, и не надо объяснять, что значит. Прокладывать дороги, наводить мосты между мирами – вот чему здесь учат Сашу, Кирилла и других.

– Алехин хочет спросить, как я здесь оказалась?

– Нет. То есть и об этом тоже. Но вообще-то мы с Киром хотим убедить его отправить нас обратно, чтобы вернуть Арса. И хотим попросить тебя помочь нам.

Мия покачала головой. Саша просто ничего не знает про холмы, не чувствует их.

– Оттуда невозможно уйти, если ты Хранитель. А Арс стал именно им. Прости.

Они остановились у какой-то двери с матовым сиреневым стеклом. Саша сказала:

– Знаешь, я не очень в это верю, – и толкнула дверь.

Алехин сидел за большим столом и пил воду крупными жадными глотками.

– Можно? – спросила Саша, и он махнул ей рукой: входи.

Они вошли, и Мия увидела, что в кресле, сбоку от стола, сидит, поджав под себя ноги, Рич – Кирилл. Он отвесил ей шутовской поклон. Мия улыбнулась.

– Садитесь и рассказывайте, – сказал Алехин, бесшумно ставя стакан на стол.

– Это Мия, – сказала Саша.

– Это я понял.

– Она согласна нам помогать и дальше.

Мия промолчала. Здорово, оказывается, они всё решили за нее! Впрочем, как всегда.

– Да? Ты согласна? – спросил Алехин и так посмотрел, что Мия вдруг подумала: а ведь он знает, что Арса не вернуть.

– Я могу провести в холмы. И помогу найти Арса, если хотите. Но холмы его не отпустят. Он не сможет уйти оттуда, пока его не сменит другой хранитель.

– А, то есть надо найти другого хранителя? – уточнил Кирилл. – Это же можно устроить, да?

– Нет. Холмы сами выбирают себе хранителя. Когда приходит время.

– Какое время?

– Время умирать предыдущему хранителю.

Кирилл распахнул глаза.

– То есть… – начала Саша.

– Его невозможно вернуть, – подвел итог Алехин.

– Вы же его друг! – закричал вдруг Кирилл, и Мия поняла наконец, что ее смущало с самого начала. Кирилл и Алехин явно спорили до хрипоты перед их приходом. – Вы бросили его там на смерть!

– Он сам это выбрал, – ровным голосом возразил Алехин.

– Он не выбирал! Вы слышали, что она сказала? Холмы выбирают хранителя! Он тут ни при чем!

– Он выбрал это, когда бросил вас в Рионеле.

– Он не хотел! Он думал, мы прыгнем следом!

– Да? А она?

Мия развернулась и пошла к двери. Раз о ней говорят в третьем лице, то у нее есть дела поважнее.

– Стой! – взревел Кирилл. Мия даже не знала, что он так может. – Вернись!

– Прости, пожалуйста, – сказала ей Саша поспешно. – Прости, мы просто все ужасно переживаем за Арса, он наш учитель и…

– Он больше чем учитель, – прошептал Кирилл.

– Он наш наставник и друг, понимаешь? – Саша заглянула Мии в глаза.

– Прости, – еще раз сказала Мия. – Это ведь не потому, что я не хочу. А просто не могу. Никто не может.

– Ты смогла прийти сюда! Не зная дороги!

– Это другое.

– Сергей Иванович, скажите ей! – опять закричал Кирилл.

Это прозвучало совсем по-детски, будто Миса жаловалась маме на Лизу. Мия вдруг так ужасно захотела домой, прямо до слез!

Алехин развел руками.

– Простите, – сказала Мия. – Мне надо идти. И я правда ничего не могу тут поделать. Земля – самый надежный якорь и плен. Тем более если эта земля выбрала тебя сама.

– Мия…

– Да?

Алехин смотрел на нее как-то слишком уж внимательно. Потом спросил:

– А твоя книга с тобой? Мы хотели бы изучить ее. Если можно.

Мия достала книгу из сумки, молча положила ему на стол. Она чувствовала себя свободной и обновленной. Теперь ей не нужны подсказки. Ей не нужна книга. Больше ее никто не останавливал, и она вернулась к деду. Надо закончить разговор. Надо закончить свое дело здесь и возвращаться домой, к маме, к своим.

Дед все так же сидел в кресле у окна. Казалось, он даже не пошевелился ни разу. Мия присела на краешек кровати. Он улыбнулся ей.

– Ты и вправду так похожа на Эверин… Странная штука память, правда? Я столько лет хранил в себе эти истории, и они копились там, вызревали, как вино, ждали своего часа. И вот ты пришла, вскрыла мой погреб с историями, и они хлынули из меня, затопили все вокруг. Я вспомнил такие мелочи, такие давние дела, что и… думал, что их не было.

– Скажи, ты встречался еще с Хранителем? – перебила его Мия. – Когда-нибудь потом?

– Да… да, встречался. Я отправился к нему сразу же, как только мы наладили свою жизнь в лесном домике. Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе об этом?

– Да.

– Наш лесной домик… Мы были там так счастливы! Но покоя мне не было. Нигде и никогда. И я ушел в свои поиски. Я решил вернуться в Северные холмы, чтобы поговорить с ним о книге. Ну и надо же было сообщить ему, что мы благополучно добрались до места, устроили всех детей и счастливы с его дочерью. Я убеждал себя, что иду именно за этим. Я попал туда на закате, и Хранитель встретил меня костром и кружкой травяного чая. Конечно, он знал, что я здесь, холмы рассказали ему.

«Зачем ты вернулся? – спросил он меня. – Что с Элоис?»

«С ней все в порядке. Она в безопасности. И дети тоже».

«Тогда почему ты здесь?»

«Я хочу разобраться».

Хранитель холмов помешал своей палкой угли в костре. Странно, подумал я, что его деревянная палка не обугливается в костре и даже не чернеет.

«В чем?»

«Что?» Я успел потерять нить разговора.

«Ты сказал, что хочешь разобраться, вот я и спрашиваю – в чем именно?»

Он смотрел на меня и в этот миг был так остро, так невыносимо похож на свою дочь, что мне захотелось прикрыть глаза. Она будет ждать меня, я знал. Она все поймет, она всегда все понимала. Она простит, я чувствовал это. Но как долго я сам смогу жить без нее, пытаясь разобраться в устройстве этого нелепого мира?

«Ты сам не знаешь, чего хочешь», – вздохнул Хранитель холмов.

«Знаю».

«Да? – И голос его стал таким едким, как дым от мокрой тряпки, брошенной в костер. – И что же? Моя дочь входит в твои планы, умник?»

Никогда он не разговаривал со мной так.

«Ты сам бросил ее! – разозлился я. – Когда она была маленькой! Она всю жизнь ощущала себя сиротой!»

«Ты знаешь, что мне пришлось».

Он был спокоен, убийственно спокоен. И это злило меня еще больше.

«Да что ты?»

«Ты знаешь, что холмы выбирают хранителя и нет возможности отказаться».

Я остыл. Да, всё так. Если холмы тебя выбрали, ты себе больше не принадлежишь. Но разве я принадлежу себе? Знаю ли я, чего хочу? Куда иду? Кто пишет мой путь, куда он ведет меня? И почему я должен зависеть от чужих слов и замыслов? Жизнь утекает сквозь пальцы, а я так и не нашел ответов на главные вопросы.

Хранитель заговорил медленно, глухо – о своей боли.

«Ты думаешь, это просто – жить вот так, в двух шагах от нее, и знать, что никогда с ней не встретишься? Не узнаешь, как она живет, не увидишь, как она взрослеет, с кем дружит, как одевается, что любит на завтрак…»

«Гренки с укропом и зеленые яблоки».

«Гренки с укропом…»

Он засмеялся.

«О чем ты?» – удивился я.

«Зеленые яблоки были любимой едой ее матери. Эверин могла неделями есть только их. Ты никогда не думал, как это удивительно, что мы повторяемся в детях? Эверин давно умерла, но ее дочь так же, как она, любит зеленые яблоки, у нее тот же цвет волос и поворот головы…»

Он снова перемешал своей белой палкой угли в костре, будто варил огненную похлебку.

«Когда она пришла сюда впервые, моя Элоис, после ареста Олы, я ведь даже не сразу узнал ее, представь себе. Подумал только: надо же, какая красивая девочка. И только потом, к концу разговора, понял, кто она».

Он уставился в догорающий костер и вдруг со всей силы ударил меня палкой по плечу.

«Как ты посмел оставить ее? Бросить ее одну там, за тридевять земель, без друзей, без поддержки…»

«Я должен разобраться», – попытался объяснить я, но Хранитель взревел:

«Разобраться? С чем, дьявол тебя подери, разобраться? С самим собой? Со своей жизнью? Ты все надеешься, что кто-то другой напишет за тебя твою книгу?»

«Так это правда? Про книгу? Скажи мне!»

Хранитель огрел меня палкой по спине, сунул руку в остывающие угли и вытащил из пепла… книгу. Она была толстой и довольно потрепанной, в темно-синей кожаной обложке. Он протянул ее мне. Глаза его сверкали.

«Что это?»

«Это? – Голос Хранителя опять стал едким дымом. – Твоя жизнь, Гаррэт».

Наверное, я слишком поспешно схватил книгу, потому что Хранитель расхохотался так, что ящерицы, пригревшиеся на теплых камнях у костра, бросились врассыпную. Он добавил хвороста на угли, костер тут же вспыхнул, осветив листы книги. Они были пусты.

«Здесь ничего нет!»

«А ты думал, что кто-то напишет твою книгу за тебя? И картинки нарисует? Дурак ты, Гаррэт. И за что Элоис тебя полюбила?»

Это было нечестно. И даже жестоко. И я понял, что он сказал это специально. Чтобы обидеть меня. А может быть, разозлить. Я встал и пошел прочь от костра. И в спину мне летел его хохот.

Я шел через холмы в предрассветных сумерках и думал, как это, наверное, невыносимо – растить чужих детей, делать их жизнь безопасной и чуть более радостной, учить их, воспитывать, любить и думать, думать, думать, думать о своей дочери, которая вот тут, близко, только реку перейти! И звереть от невозможности дать ей все то, что он дает им, чужим детям, застрявшим в холмах. А потом я и она, его дочь, увели от него и этих детей. Да, он сам так хотел. Да, всем нам было понятно, что никак по-другому, что дети ни в чем не виноваты и они не должны жить вот так, но… но теперь у него не осталось ничего, кроме сосущей тоски и этих серых холмов. Холмы. Говорят, это сердце мира, самая первая часть суши, что поднялась из океана на заре времен. Что я знаю об этом? Может, тому, кто стал их хранителем, и не нужен никто? Он владеет тайнами земли, он управляет огнем и водой, он равен пряхам. Разве будет он скучать по горстке осиротевших детей? А по своей дочери, которая тоже, по сути, сирота? Заныли спина и плечо, от его ударов у меня остались синяки. Я вспомнил тот день, когда мы с Элоис, Рушем и Олой пришли сюда, принесли карты и возможность наконец-то покинуть холмы. Всем, кроме него. Я помню, как он смотрел на Элоис. Никакие слова не передадут этот взгляд, уж ты мне поверь. И как он заткнул мне рот, почувствовав, что я готов рассказать Элоис, кто он такой. Я долго думал потом, почему он не захотел открыться дочери, чего испугался? Побоялся, что она упрекнет его в своем сиротливом детстве? Или подумал, что она не поверит? И вот только когда я шел от него, с книгой своей жизни под мышкой, и книга упиралась мне в бок твердым корешком, я понял. Понял только тогда. Он не захотел, чтобы она осталась в холмах с ним. Он боялся, что она все-таки по-детски любит его и не сможет бросить там одного. Такой уж она человек. Он знал свою дочь гораздо лучше, чем я. Я вдруг решил, что обязательно расскажу Элоис, кем на самом деле был Хранитель холмов, почему-то я был уверен, что она разозлится на него, и испытывал странное злорадство, будто отомстил за его слова: «За что она тебя полюбила?»

«А вот это уж точно не твое дело, Дьенто Суэра Току», – сказал я самому себе.

Я сел на камень и раскрыл книгу.

Все ее страницы были пусты, как только что выпавший снег. Я опять подумал об Элоис. Как она прожила эту осень и зиму без меня? Боль и раскаяние сжали мне сердце с такой силой, что казалось, я могу умереть. Захотелось тут же очутиться рядом с ней, уткнуться в ее волосы… И тут же на совершенно чистой странице проступил рисунок – маленький домик в осеннем лесу среди величественных гор. Я сразу узнал его, конечно, и вскочил на ноги. Если отправлюсь прямо сейчас, то буду дома к концу весны!

Но дорога – дело семи прях. Мы не можем влиять на нее. И в наш дом в горах я попал только к осени. Дом был пуст. Я метался по округе, но кого было звать в этих местах, только лисы и вороны сновали вокруг. Конечно, я по сто раз на дню заглядывал в книгу, надеясь, что она даст мне подсказку! Но она молчала, молчала, молчала! Я был готов разорвать ее в клочья, сжечь! Если бы не глупая надежда, что я разгадаю ее секрет, что она все же заговорит со мной, я бы так и сделал. Но… знаешь, милая, это было похоже на какую-то болезнь. Странное такое состояние. А потом я увидел его – кулон в форме морского конька, который от самой Рионелы Элоис носила не снимая. Он висел на гвозде у входной двери – и как я не замечал его три дня? Я взял его в руки, сжал в кулаке. И в голове начало проясняться. Конечно, она не могла остаться тут одна на зиму, здесь страшно и опасно одной, слишком уж безлюдно. И отправиться она могла, конечно, только в Хотталар. Хотта из старой сказки всегда нравился ей больше других братьев, она не раз говорила мне об этом. Она хотела увидеть море. Да, она могла быть только там. Я оставил в доме все как есть, только морского конька забрал с собой, мне казалось, он хранит тепло ее шеи, ее рук. Потом, уже здесь, я отдал его Саше. Ну, когда они отправились за Элоис. На случай, если ей потребуются какие-нибудь доказательства. Я не сомневался, что она вспомнит этот кулон даже через столько лет.

– И ты нашел ее? – спросила Мия, потому что Гаррэт надолго замолчал, глядя в окно.

– Что? Да, нашел. Ее и Дика, нашего сына. Они жили на окраине города, на самом берегу, и, кажется, были счастливы вдвоем. Им не нужны были слова, чтобы понимать друг друга. Я прожил с ними целый год, нам было хорошо вместе, но… но я чувствовал себя ненужным, лишним, и мне было невыносимо тоскливо там, хотелось сбежать.

– Папа говорит, что у тебя ветер в пятках.

– Ветер в пятках? – Гаррэт усмехнулся. – Хорошо сказано!

– Это бабушка придумала. Она говорит, что я такая же.

Он помолчал, улыбчиво глядя на нее, потом сказал:

– Поэтому ты и здесь, верно?

– Наверное.

Они помолчали. Потом Гаррэт сказал:

– Вот, в общем, и все.

– Все? А книга? Она заговорила с тобой?

– Нет, милая… ты так и не поняла? Она ни с кем не разговаривает. Эта книга – ловушка для таких, как я. Она зовет, манит, она обещает раскрыть все тайны мироздания, и ты ждешь, ты ищешь, ты бороздишь океаны и все миры, но она молчит, а когда вдруг начинает говорить, то понимаешь, что не ты ее главный герой. Или что она показывает то, что ты и так давно знаешь. Или что она вообще написана на другом языке и не имеет к тебе отношения. Десять лет! Десять лет я пытался разгадать ее секрет, я попадал в такие передряги, что о них лучше не вспоминать, но книга только сводила меня с ума. Я ждал, что она покажет мне мои будущие подвиги или героическую смерть, например, как у Тинбо, а она говорила, что мое предназначение, весь мой подвиг – это тихая семейная жизнь с любимой женщиной и сыном. И я думал, что она врет или что я делаю что-то не то, потому что мне казалось, что это не про меня. Наконец я решил избавиться от нее. Это было трудное решение. Правильное, но очень трудное. И что ты думаешь? Она не горит в огне. Ее невозможно разорвать. Ее даже невозможно оставить на скамейке в парке! Я сто раз пытался, и мне всегда ее возвращали так или иначе! Эта стопка страниц, сшитых вместе, была связана со мной навеки. Мне казалось, что я сойду с ума.

– И ты решил отдать ее сыну?

Гаррэт усмехнулся:

– Вообще-то я решил отдать ее Элоис. Так мне подсказали знающие люди. Что надо отдать ее самому дорогому тебе человеку и забыть. Не вспоминать. Ни книгу, ни человека. Тогда можно от нее избавиться. Но не вспоминать Элоис… такое мне оказалось не по плечу. Но книгу я отдал, да. Элоис в тот день не было дома, я сунул ее Дику в руки и ушел поскорее, мне казалось, что так вернее… что будет лучше ничего им не рассказывать о ней, пусть пылится где-нибудь на чердаке.

– Так и было. Но я ее нашла. И это было здорово! Эта книга… она стала моим другом.

– Где она сейчас? – резко спросил Гаррэт.

Мия не стала отвечать на этот вопрос, но сказала:

– После того как она побывала в Северных холмах, ее страницы снова пусты. И я… я так и не поняла.

– Что?

– Книга вела меня все это время или это я писала книгу.

– Лучше оставь ее здесь, – посоветовал дед. – Лучше с ней не связываться. Поверь, она будет только морочить тебе голову.

Они помолчали. У Мии была еще тысяча вопросов, но она выбрала один:

– Почему ты отправил Арса и Си с Ричем в Рионелу? Ведь ты знал, что бабушка в Хотталаре!

Дед долго молчал. Потом вздохнул:

– Ты мне не поверишь.

– Я летала на драконе и пила молоко матери-кошки.

Он вскинул брови и покачал головой, но промолчал. Потом сказал:

– Я вернулся в Хотталар… кажется, года через четыре после того, как отдал сыну книгу. Я шел по городу, и все мне было там знакомо, и в то же время я не узнавал этих улиц. Я нашел дом Элоис, но он был пуст, а на ступенях сидела старуха в темном плаще и что-то зашивала суровой ниткой, какой-то ветхий платок. Я спросил ее, куда же подевались жильцы, но она только что-то неразборчиво пробормотала в ответ. Честно говоря, мне стало довольно жутко. Я пытался найти Олу и Руша, но никто ничего о них не знал. Может, они вообще жили не в Хотталаре. Ничего не добившись, я поехал в Алекту, думал, может, они перебрались туда… Я нашел Кьенту и Санди, двух ребят, что мы вывезли из холмов, они поженились, и у них уже была дочка, Эрли…

– Эрли?

– Да, такая славная девчушка, настоящая дочь Семи островов: светловолосая, сероглазая, шустрая и независимая. Кьента и Санди приютили меня, но очень удивились, что я не смог найти Элоис. «Мы же были у них на прошлой неделе, Дик и Эрли чудесно играют вместе, и Элоис никуда не собиралась!» – вот что сказали они мне. Я пожил немного у них в Алекте, а потом отправился обратно в Хотталар. И снова никого, пустой дом, снова старуха на крыльце. Это было похоже на наваждение… если честно, я даже боялся кому-то про это рассказывать. Я добрался до нашего домика в горах – никого. Снова вернулся в Алекту, в Хотталар, зашел в Вайколар, потом в Контакору, столицу… Я обошел все Объединенное королевство. Их нигде не было. Тогда я решил, что она вернулась в Рионелу. Не спрашивай меня, почему я вдруг так подумал, я не знаю. Но если ее нет нигде здесь, то, может, она вернулась домой? Ведь в Рионеле у нее тетя и Катрина, которые никогда бы не бросили, не оставили ее. Когда я попал сюда, мне объяснили, что в нашу историю, возможно, вмешался кто-то, кто был сильнее меня и Элоис…

Он говорил что-то еще, но Мия вдруг потеряла нить рассказа, она думала: ну как же так? Почему она никогда-никогда не интересовалась, откуда родом ее мама и где ее родители?.. Мии всегда хватало одной бабушки Гаррэт, и она даже не задумывалась о маминых родственниках… А мама, ее мама, оказывается, родом из прекрасной Алекты, где Мия впервые попробовала мед и услышала это имя – Эверин Току. Ее мама росла на этих улицах с фонтанами и красивыми людьми, она ходила в театр и, может быть, пела в хоре. Счастлива ли она сейчас, в маленьком доме на берегу моря, погруженная в домашние хлопоты и заботу о своих больших и маленьких детях? И где ее родители, Кьента и Санди, что выросли в Северных холмах и уплыли оттуда с ее бабушкой и дедом, что с ними случилось? Как сложилась их судьба, если Мия ничего о них не слышала? И есть ли у них родственники на Семи островах? И с какого именно острова ее предки по материнской линии? И значит, ее брата Санди назвали в честь деда, выросшего в Северных холмах… и вырастил его там ее прадед! В какой тугой узел сплелись все эти судьбы и будто сомкнулись на ней, на Мии!

И тогда Мия решилась спросить:

– Как можно написать чью-то жизнь? Настоящую жизнь, со всеми ее… странностями и… это же нужно написать и прошлое человека, и жизни всех его предков, и потомков тоже… и так про каждого! Разве это возможно?

– Это сложный вопрос, моя дорогая. Что такое прошлое, что настоящее и что влияет на будущее? Даже лучшие профессора этой школы не знают.

Гаррэт замолчал, отвернулся к окну. Мия разглядывала его спину. Слишком прямую для старика. А потом задала еще один мучивший ее вопрос:

– Если так, то кто же написал нашу книгу? Всех этих драконов, эти заросли колючек, предательство Арса, приют? Я уже не говорю о ливневой неделе… Мне просто интересно, у кого такое… извращенное воображение?

Гаррэт улыбнулся. Наверное, его умиляли все эти словечки в устах внучки. Или ее праведный гнев.

– Никто, моя милая. Вашу дорогу спланировали и расписали чуть ли не по минутам. Вы должны были доехать до Рионелы, давая по пути представления. Найти в Рионеле Элоис, вернуть тебя домой, а потом вернуться с Элоис сюда. Но что-то пошло не так. Думаю, все дело в твоей бабушке. Элоис всегда… путала все планы. Такая у нее сила.

Он вдруг резко повернулся, уставился на Мию.

– Что я говорю! Это же ты! Конечно! При чем тут Элоис, это ты! Твоя сила!

– Почему сразу я?!

– Потому что это – твоя книга, твоя жизнь.

Дед вдруг расхохотался и спросил:

– Они хоть поняли, что на них рухнуло? Алехин и другие?

Мия пожала плечами. Дед усмехнулся и встал, сказал все так же весело:

– Ладно, пойдем, повеселимся все вместе.

Они шли по Школе, ноги сами несли Мию, и она знала, что они не ошибутся.

«Если я пряха, – думала Мия, – то кто же тогда Марга? И Си? С их силой, их даром…»

Она вспомнила ту старуху, что встречалась ей на пути, пытаясь… что? Остановить? Задержать? Предостеречь? Спасти?

Вдруг Гаррэт остановился, взял ее за плечи и развернул к себе.

– Послушай. Что бы они тебе ни сказали, что бы ни предложили сейчас, помни, пожалуйста: только ты сама можешь написать свою книгу. Только ты.

– Потому что я пряха, – кивнула Мия, но дед покачал головой.

– Потому что это твоя жизнь. Каждый человек должен писать ее сам, понимаешь? Я понял это слишком поздно, и я не справился. Я не смог написать свою книгу. Я гонялся за призраками и лелеял свое одиночество, свою неустроенность. И в итоге потерял самое главное. Себя. И Элоис.

– Но я…

Мия замолчала. Тоска по Эльмару вдруг скрутила ее с новой силой. Она тоже потеряла его. Но как можно потерять себя? Она взяла Гаррэта за руку.

– Дедушка… ты бы хотел вернуться? К Элоис. К сыну. В Хотталар.

– Да. Конечно, да! Я ведь поэтому и пришел сюда, только они могли бы мне помочь, но… ничего не вышло, я разговаривал с Алехиным.

– Алехин тут ни при чем. Но если ты готов вернуться, я проведу тебя. Ты готов? Но только чтобы уже навсегда.

Гаррэт усмехнулся.

– От моего «навсегда» осталось не так уж много.

– Не имеет значения, – нетерпеливо сказала Мия. Ветер странствий бил ей в пятки, она чувствовала это, она хотела домой. – Но идти нужно прямо сейчас.

– Сейчас, а как же… а впрочем… Да, я готов, но твоя бабушка…

Мия развернулась и пошла в другую сторону. Гаррэт двинулся за ней.

День был солнечный, но не жаркий. С моря шел ровный ветер, холодил воздух. Весной тут, в Хотталаре, особенно хорошо. Еще зелена трава, еще цветут лесные фиалки на каждом клочке земли, еще море чистое и прозрачное. Мия стояла на берегу, под ногами у нее скрипели обломки ракушек; точно такая же висела у нее на шее. Только эта ракушка и осталась у нее после всех странствий. Ракушка – и все, что внутри. Мия потеребила ракушку, улыбнулась морю и посмотрела на маяк и свой дом. Она видела, что мама уже развесила белье: простыни и ее любимая клетчатая скатерть хлопали на ветру. Она узнала рубашку Санди, фартучки сестер и даже свое старое платье. Наверное, его носит сейчас Лиза…

Мия взбежала по тропинке, толкнула калитку. Мама возилась в огородике, пропалывала грядку с пряными травами, а девочки сидели на крылечке.

– Мия! – закричали они хором и бросились к ней.

Мамины руки замерли среди стеблей, а потом она разогнулась и посмотрела на нее. Мия моргнула, чтобы сбросить слезу. Солнце било маме в затылок, и она никак не могла разглядеть ее лица. Дверь дома открылась, и под тяжелыми шагами отца скрипнуло крылечко. «А братья, наверное, в море», – подумала Мия, а потом папа обнял ее поверх сестричкиных рук и крепко прижал к себе.

Перед обедом Мия отпросилась к бабушке.

– Зови ее к нам на обед, – сказала мама, и Мия кивнула.

Она постучала в дверь и зашла, не дожидаясь ответа.

– Я вернулась, – сказала она.

– Я рада.

Они обнялись.

– Как вы доплыли?

– Все целы и невредимы. Как отдохнешь от своих путешествий и снова потянет в дорогу, скажи мне, съездим в Алекту, навестим их. Как твое… дело?

– Ну… я познакомилась с ним. С Гаррэтом. Я видела его, и мы много разговаривали. Тебе надо простить его, бабушка. Иначе он никогда не вернется домой. Твоя гордыня закрывает все дороги.

– Гордыня? – Она поджала губы и покачала головой. – Ты не знаешь, о чем говоришь. Гордыня! Я ждала его всю жизнь! Ждала, когда он ушел в первый раз, ждала и училась рисовать. Ждала, когда он ушел потом, ждала и растила нашего сына…

– Он хотел разобраться, он верил, что все это – только книга.

– И что? – в ярости закричала бабушка. – И что? Ведра с водой стали легче от этого или хлеб посыпался на меня с неба?

Она выкрикнула это и сразу успокоилась.

– Нет, Мия, птичка, это не гордыня. Это боль, которую не залечишь словами и просьбами. Я не хочу идти туда, где он. Если хочет вернуться, пусть возвращается сюда, ко мне, в нашу с ним книгу. А я посмотрю.

– Да? Это хорошо. Потому что он пришел.

И Мия открыла дверь.