Наверное, я умер, пока летел от входной двери самолета до бетонной площадки под ней. Последнее, что запомнилось «по эту сторону» — звук выстрела, сильный удар в затылок и вдруг устремившаяся на меня бетонная плита, за секунду до того остававшаяся неподвижной…

Мое путешествие закончилось, так и не начавшись, когда в проходе между рядами возник человек с автоматом, голова которого со всех сторон заросла густой, черной шерстью, удлиняющейся от места предполагаемого подбородка почти до пояса. Сквозь эти заросли с трудом пробивались уши, нос и угадывались проблески глаз, словно глаза хищника, следящего за добычей из глубокой норы. Человек останавливался перед каждым рядом кресел, не спеша переводя взгляд с одного пассажира на другого. Он выбирал первую жертву. Двое его сообщников стояли в начале и в конце прохода.

Перед этим в салоне были слышны переговоры, которые кто-то снаружи пытался с ними вести по громкой связи — кажется, они специально сделали так, чтобы нам все было слышно. Они требовали 200 миллионов долларов и свободный вылет из аэропорта. Экипаж обещали отпустить, когда прилетят — ясное дело, чтобы не сбили сразу после вылета. С той стороны ответили, что им нужно время, чтобы собрать такую сумму наличными и доставить ее к самолету. Я тогда понял, что они готовят штурм и просто пытаются выиграть время. И террористы наверняка тоже это поняли. Они ответили, что через тридцать минут начнут расстреливать пассажиров — по одному через каждые пять минут.

Тридцать минут заканчивались и человек с автоматом медленно шел по проходу, внимательно оглядывая один ряд пассажиров за другим из зарослей своей «норы» — выбирал первую жертву. Он остановился перед рядом, где я сидел на крайнем кресле, у прохода, и направил на меня автомат — наверное целенаправленно выбирал самого маленького и тщедушного из всех пассажиров. Я не испытал страха — вообще ничего. Даже сам удивился. Просто, пока волосатый тащил меня по проходу, понял, что побродить по Вольтерре, Монтериджони, Губбио, Тоди и другим итальянским средневековым городкам, куда я собственно и собирался отправиться, мне уже не удастся — во всяком случае, в этой жизни…

Я еще успел вспомнить эпизод, который наблюдал в тот единственный раз, когда зашел в церковь. Священник пытался успокоить женщину, у которой умерла какая-то родственница, кажется, сестра. Они голосили одновременно и монотонно, она — отчаянно-истерически, он — увещевательно-назидательно. Вдруг священник стал злым и закричал громко, как на службе, чтобы слышно было и в последних рядах:

— Дура! Себя пожалей, а не ее! Ты что, думаешь, ей здесь лучше было бы? Ей там лучше!

Это воспоминание возникло в моей голове, словно вошло в нее вместе с пулей, пока приближающаяся бетонная плита стремительно заполняла собой мое сознание, вытесняя из него все остальное… Но я так и не знаю, чем это кончилось, потому что все исчезло — и раскрытая дверь самолета, и рука, державшая меня за воротник, и бетон внизу, и звуки. Все это словно осталось за захлопнувшейся дверью…

Не могу сказать, как я там оказался. Этот город возник из ничего, как сон, — а разве кому-то удавалось точно зафиксировать момент начала сна? Помню только, что даже там у меня промелькнула мысль о какой-то нереальности, сказочности всего, что меня окружало…

Это был город — остров в океане, такой маленький, что его весь можно было обойти часа за два. Своими очертаниями на карте островок напоминал гриб — узкий и вытянутый с северо-востока на юго-запад, как знак «слэш» на клавиатуре компьютера, и только самая северная его часть, та, где находился исторический центр города, внезапно «выдавливалась» из этого тюбика и растекалась по поверхности воды несколькими просторными площадями.

Старинная крепостная стена, удивительным образом почти полностью уцелевшая, опоясывала город и делила его на верхний и нижний, и эти две части соединяли между собой несколько подъемных мостов, так же, очевидно, сохранившихся со времен основания города. На западном берегу нижнего города располагался порт, его акваторию с севера и юга сжимали, словно клещами, два слегка изогнутых, длинных — с полкилометра каждый — каменных мола. Все пространство между ними было заполнено рыболовецкими шхунами, частными катерами, яхтами и парусниками. Днем частокол их мачт напоминал выстроившееся перед битвой войско, но вечером начинался отлив, вода уходила из-под их килей, как, порой, земля уходит из-под ног у людей, и парусники оставались беспомощно лежать на обнажившемся дне акватории, как погибшее войско на поле брани.

Вдоль набережной, по всей ее длине стояла шеренга контейнеров разной величины с рыбацким инвентарем — сетями, канатами, буйками — разноцветными и нереально яркими. Контейнеры стояли прямо напротив жилых домов и, наверное, делали колоритнее морские пейзажи, открывавшиеся из окон.

На восточном берегу был пляж. Летом здесь было многолюдно и пестро, как на восточном базаре, зимой это было любимое место горожан для прогулок и романтических свиданий.

Верхний город был не менее удивителен. Ограниченность горизонтального пространства компенсировалась рельефом — узкие улицы напоминали американские горки, по которым мне однажды удалось прокатиться в парке на Крестовском острове, и часто, в местах особо крутых подъемов, каменные плиты тротуаров плавно переходили в ступеньки, выщербленные, наверное, еще сабатонами средневековых рыцарей и отполированные туфельками дам галантного века.

Если смотреть снизу, от берега, крепостная стена обрывалась к набережной скалистым, почти вертикальным склоном, покрытым не то травой, не то мхом. Из-за стены, как легионеры из-за сомкнутых щитов, тесным строем вырастали жилые дома, больше похожие на крепостные башни.

С верхней точки — с площади, на которой стоял старинный замок, являвшийся вертикальной доминантой города, — открывалась захватывавшая дух панорама «архитектуры крыш» — нагромождение мансард, труб, дымоходов, балконов — словно вылезавших по стенам домов, как вьющиеся растения и «расталкивавших локтями» друг друга в попытке отвоевать себе местечко поближе к солнцу.

Вид на океан открывался почти из любой точки города — и на все четыре стороны.

Я всегда любил большие и пустые помещения, они дают ощущение свободы — делай, что хочешь, все равно, никто не видит! И, хотя, в такие моменты я так ни разу и не придумал, как воспользоваться этой свободой, само наличие такой возможности вдохновляло. Такое же чувство — пустого помещения величиной с целый мир — дает открывающийся на все четыре стороны океанский простор!

Все находившееся внутри крепостной стены — магазинчики, рекламные вывески, уличные кафе, окна с решетчатыми ставнями, крыши, превращенные в террасы, скамеечки, установленные прямо посреди тротуаров, миниатюрные резные двери, ведшие, очевидно, не в подъезды, а сразу в квартиры, балконы с разбитыми на них садиками и огородиками, пешеходные улицы, мощенные камнем — поражало меня, привыкшего к большим и открытым петербургским пространствам. Я ходил по этим узеньким улицам-коридорам, как по залам музея, то и дело останавливаясь перед его диковинными «экспонатами»: большой шлюпкой, стоявшей прямо посреди улицы и, видимо, символизирующей главную географическую особенность города; настоящим замком XIII века (как свидетельствовала мраморная доска на его стене), грозно нависавшим над городом с самой высокой его точки; встречавшимися во многих домах такими узенькими дверями, что в них, не повернувшись боком, не прошел бы даже ребенок, хотя, судя по почтовым ящикам, вывешенным на них, и по окнам, расположенным рядом, за ними находились квартиры или офисы; корзинками и вазами с цветами, выставленными почти у каждого крыльца; старинными домами с неоштукатуренными каменными стенами, покрытыми мхом и плесенью, то и дело «разбавлявшими» современные, красивые здания, выкрашенные в яркие цвета.

И, все-таки, больше всего поражало не это. Узкие улицы, маленькие двери, крылечки в одну-две ступеньки, дома, большинство которых были не выше трех этажей, создавало ощущение, что все это — не настоящее, что попав сюда, я и сам уменьшился в размерах, стал персонажем какого-то мультфильма и гуляю по нарисованному городу. Почти весь исторический центр был пешеходной зоной, поэтому тут не было шума большого города и были отчетливо слышны все звуки, раздававшиеся вокруг. Шаги прохожих, негромкая беседа встретившихся старушек, колокольчик, звякнувший на двери маленькой лавки, открываемое кем-то окошко, скрипка уличного музыканта за углом… Все эти звуки на узких, пешеходных улицах звучали, словно в квартире и это создавало впечатление камерности, интимности происходящего.

На самом кончике «ножки гриба», там, где автомобильные дороги, шедшие вдоль западного и восточного берега острова, сходились, образовывая маленькую круглую площадь с цветником, я набрел на маяк. Рядом стоял белый домик, похожий на сказочную избушку — очевидно, смотрителя. Вокруг, до самого горизонта — бликующая на солнце вода и голубое небо с легкими кучевыми облаками.

«Если рай существует, — подумал я, — наверняка он именно здесь».

Я развернулся, собираясь идти назад, к центру города. Но в этот момент из белого домика навстречу мне вышел старик. Он был высокого роста, со стройной, как у юноши, фигурой и густой, но абсолютно белой шевелюрой, обрамлявшей большую голову и спадавшей благородными прядями на высокий лоб. Я еще успел подумать, как нелепо выглядит такое морщинистое лицо в обрамлении такой роскошной шевелюры… Старик подошел ко мне и с извиняющейся улыбкой произнес:

— Тебе сюда пока рано, сынок. Выполнено только первое условие.

Странное дело, эта улыбка, вместо того, чтобы сделать морщины на его лице глубже и рельефнее, наоборот, разгладила их — словно растворила… Он пошел обратно, чтобы вернуться к своим обязанностям смотрителя маяка, но на ходу оглянулся и крикнул:

— Приходи с Барбароссой!

В тот же момент кто-то, совсем рядом, произнес: «Кажется, он жив»!

Я оглянулся. Было похоже, что кроме нас со смотрителем маяка из города вдруг исчезли все его жители. Впрочем, следом за ними исчезли и старик, и сам город.

— Когда очнувшись, ожидаешь увидеть рай, а видишь больницу — это очень воодушевляет!

Чехович продолжал рассказывать коту о своих приключениях.

— Первое, что я увидел, открыв глаза, была паутина. Которая через пару секунд оказалась трещинками на потолке над моей койкой. За те четыре дня, которые я пролежал почти неподвижно, глядя в потолок, я изучил эти трещинки, как вот эту нашу квартиру. Я даже придумал для себя, что это — «контурная карта» какой-то страны и стал «заполнять» ее: где — река, где — горная система…

Кот, за свой ярко-рыжий цвет и выдающийся ум получивший имя знаменитого германского короля, все это время сидел перед хозяином на его письменном столе, слушал внимательно, периодически выражая свое отношение недовольными «мррр!».

— Не ворчи! — сказал Чехович. Я тебя совсем избаловал, так что, полезно иногда побыть одному. Жрачку Надежда Александровна тебе давала регулярно, лоток меняла — чего еще?

При упоминании имени соседки, жившей в квартире напротив, кот с воплем спрыгнул на пол и, продолжая возмущенно мяукать, заходил взад-вперед перед Чеховичем.

Своими чередующимися короткими и длинными «мяу», Барбаросса, словно азбукой Морзе, передавал примерно следующее: «Робот бездушный твоя Надежда Александровна! Жра-ачку, лото-ок!… Пришла — ушла. Ласкового слова от нее не дождешься. Я уже не говорю о том, чтобы брюшко после обеда погладить!».

— Я подозреваю, задумчиво произнес Чехович, что тебе здесь одному, но на полном пансионе, все-таки было лучше, чем мне — там, в больнице, с продырявленной башкой.

Кажется, аргумент показался Барбароссе убедительным, и он, еще раз фыркнув напоследок для порядка, молча улегся на кресле и отвернулся.

Кстати, — вспомнил хозяин, — еще одна достопримечательность этого города — обилие в нем рыжих котов. Это бросается в глаза, потому что их видишь на каждом шагу — в витринах магазинов, в припаркованных автомобилях, на балконах… Некоторые просто гуляют по улицам — одни, и совершенно не боясь людей.

Кот неопределенно хмыкнул в кресле, но даже головы не поднял.

— Да, замечательный город — продолжал Чехович после небольшой паузы — просто сказочный. Но интересно, почему я попал именно в него? Почему вообще люди, находящиеся в состоянии клинической смерти, попадают в разные места, и где это решается, кто куда должен попасть?

Уши кота, остававшегося неподвижно лежать на кресле, настороженно поднялись — поворот мыслей хозяина его явно заинтересовал.

— Ясно одно — продолжал Эдвард — кто бы это не решал, он точно не учитывает профессиональный фактор. Иначе, почему бы меня, историка-медиевиста, не отправить в какой-нибудь средневековый город, а? В Париж или в Прагу. Ну, раз уж вышла такая оказия? Было бы что-то вроде производственной практики.

Он закрыл глаза — и тут же почувствовал какую-то перемену вокруг себя. А когда открыл их, обнаружил, что стоит на какой-то большой и почти пустой площади. В сумерках редкие прохожие, одетые как-то странно, торопясь проходили мимо, не обращая на него внимания, потом проехал всадник, как показалось Чеховичу, в рыцарских доспехах…

Первая его мысль была: «Надо срочно проснуться!».

Вторая: «Кино снимают, что ли?».

Придя в себя и осмотревшись, Эдвард понял, что это не сон и не кино. В следующий момент он понял, где находится, потому что на противоположной стороне площади увидел здание, которое не мог не узнать, несмотря на то, что его вид намного отличался от того, к которому все привыкли. Это был Тынский храм в Праге.

Он почувствовал себя так, как чувствовал пару раз во сне, когда ему снилось, что он на улице и совершенно голый. Потому что оказаться здесь в футболке, трениках и шлепанцах на босу ногу, было все равно, что стоять голым.

Третья мысль Чеховича была уже несколько длиннее и более конкретной: «Сожгут к чертям собачьим, прямо здесь, не сходя с места!».

Но профессиональное любопытство даже в такой ситуации победило страх, он еще раз взглянул на недостроенный храм, теперь уже внимательно, оценивающе, словно покупатель недвижимости. Оглянулся, зная, что за спиной должно быть здание ратуши, увидел на стене часы с одинокой стрелкой… Решил: «Начало 15-го века. Не позднее десятого года»…

Так как прятаться было негде, Эдварду захотелось замуроваться в стену или, на худой конец, провалиться сквозь землю. Словно надеясь, что его желание осуществится, он прижался к стене дома, чтобы меньше привлекать к себе внимания. Слава богу, с его телосложением и ростом это было не трудно.

«А вернуться-то можно? — подумал Чехович беспомощно. — Я хочу домой, мне кота кормить надо»…

Барбаросса ругался матом.

Неистовые вопли, вылетавшие из его оскаленной пасти, не могли быть ничем иным, кроме матерных ругательств — наверняка самых отборных, «многоступенчатых». Речь его была длинной, но ее смысл можно было выразить одним словом, причем, вполне печатным: «Опя-а-ть»?!

Какое-то время хозяин не обращал внимания на его ругань — ровно столько, сколько потребовалось, чтобы осознать, что он снова дома. Осознав, наконец, это и испытав огромное облегчение, Чехович погладил Барбароссу по спине — кот при этом попытался увернуться и ударить лапой ласкающую руку, но Эдвард успел отдернуть ее.

— Что за лексикон, Барбаросса, откуда? — сказал он. — Я взял тебя из интеллигентной профессорской семьи, не от Надежды же Александровны ты это слышал!

Кот перебил его длинным, жалобным воем, в конце которого Чеховичу послышалась даже вопросительная интонация.

— Я тебя понимаю — сказал хозяин. Наверное, жутковато было наблюдать, как я исчезаю из своего кресла и растворяюсь в воздухе. Хотя, теперь, боюсь, мне время от времени придется повторять это. Успокойся, я не стал привидением. Пошли кормиться — пока ты будешь есть, я тебе все объясню.

Кот с готовностью спрыгнул со стола и побежал на кухню впереди хозяина. Подождал, пока тот наполнил миску кормом, но прежде чем начать есть, обернулся и еще раз презрительно фыркнул — мол, съесть-то я, конечно, это съем, но не думай, что купил меня своим кормом…

— Видишь ли, Барби — начал Эдвард под аккомпанемент кошачьего чавканья. — Не могу пока сказать наверняка, но кажется, после этого ранения я приобрел способность переноситься во времени и пространстве. Во всяком случае, только что я был в Праге 15-го века.

Барбаросса неопределенно хмыкнул, не отрываясь от миски.

— Интересно — продолжал Чехович, рассуждая уже больше с самим собой. — Словно кто-то там — он показал глазами наверх — меня услышал. — Но теперь надо, конечно, пользоваться такой возможностью. Ты не против — он снова обратился к коту — если я буду иногда отлучаться на производственную практику? Разумеется, я буду тебя предупреждать.

Кот, оторвавшись наконец, от миски, подобрел, долго облизывался и его следующее «мяу» уже было похоже на добродушное бурчание.

— Ах, да — спохватился хозяин. — Прага — это такой большой город в центральной Европе, а пятнадцатый век — это примерно шестьсот лет назад, позднее средневековье.

Барбаросса опять огрызнулся — на этот раз недовольно и тревожно.

— Да, помню — сказал Чехович, — я рассказывал тебе, что в средние века людей сжигали на кострах. Бывало иногда. Средневековье, Барби — время очень интересное и творческое, но в любом времени есть и хорошее, и… недостатки. Сейчас мир стал, конечно, гуманнее и добрее, за ереси уже не сжигают на костре, но в тюрьму угодить тоже можно. Впрочем, не волнуйся — успокоил он кота, — я буду строго соблюдать технику безопасности.

Тот опять пробурчал что-то недовольно, но добродушно.

— Это правда — согласился Чехович, украдкой взглянув в зеркало. Если что, долго мучиться не буду, сгорю быстро.

— Книги страшнее, чем их авторы.

Магистр взял у монахини кодекс, несколько секунд подержал его, словно взвешивая, в руке и открыл на первой странице. Нахмурился, вытащил из-за пазухи очки, нацепил на нос. Медленно поднял глаза.

— Шифр?

— Она кивнула.

— Думаешь, если что, это поможет? — спросил он, и не дождавшись ответа, продолжал:

— Наоборот. То, чего они не понимают, вызывает у них еще большую злобу. А они не понимают… — Он замолчал, словно потеряв мысль и забыв, что хотел сказать. Но монахиня хорошо знала учителя, знала, что такие «сбои» в его речи вызваны тем, что мыслям его слишком тесно в голове, и часто они пытаются вырваться наружу одновременно.

— Кто — они?.. — По ее тону было ясно, что она и так знает ответ, но боится признаться в этом.

— Ты правильно поняла — подтвердил магистр.

— К сожалению, — продолжал он — на руководящие должности чаще всего пробиваются люди самые необразованные и самого низкого нрава, и именно они выносят приговор. Самые достойные думают о вечности. Худшие — о власти земной. Но, все-таки, книги для них страшнее авторов — повторил магистр. — Кардинал Куно Пренестский, председательствовавший на Суассонском соборе в 1121-м году, вынес приговор «Введению в богословие» Пьера Абеляра, заставив автора сжечь свое произведение. А его самого всего лишь — он сделал ударение на двух последних словах — заключили в монастырь. Они сжигали книги Евтихия Константинопольского, Росцелина, Арнольда Брешийского, Маймонида, Джона Уиклифа… Целая библиотека! Впрочем, и библиотеки они тоже сжигали… Но авторы всех этих книг, слава богу, умерли своей смертью.

Монахине стало страшно. Голос магистра, отражавшийся эхом от стен капеллы, двоящийся и гулкий, казался потусторонним — так, наверное, должен был звучать голос самого Создателя.

— Знаю — отозвалась она. — Так было и так будет впредь. Когда я смотрю вперед, я вижу одни пожары. И не только из книг.

— Он не случайно одарил тебя таким редким даром — помолчав, произнес магистр. — Я всегда знал, что Он предназначает тебя для какой-то большой цели. Вот! — он потряс кодекс в своей руке. — Вот оно, твое предназначение, теперь ты выполнила его.

Свет начал пробиваться из верхних окон капеллы, постепенно заполняя ее пространство.

Магистр потушил свечу.

— Светает… Скоро утреня, тебя не хватятся?

Монахиня улыбнулась:

— Вы же знаете, ко мне в монастыре отношение особое. Как и к вам в университете.

Они сидели на скамье в самом последнем ряду, рядом с входом в капеллу, под светлым взглядом Богоматери, смотревшей на них с большой иконы над алтарем.

— У Спасителя на иконах всегда грозный вид, а у девы Марии — ласковый, — сказал магистр.

— Мужское и женское начала…

— Конечно. Но не только…

Он снова осекся, следующая мысль обогнала предыдущую и не дала ей завершиться. Он встал и заходил взад — вперед по капелле, как делал всегда, когда сильно волновался, собираясь сказать что — то важное.

— А знаешь, я ведь в детстве в Него не верил! — заговорил он снова через несколько секунд уже совсем другим, как показалось монахине, — веселым голосом.

— Как? — растерялась она.

— Вот так. До одиннадцати лет. В церковь с родителями ходил, молиться — молился, потому что так надо… да и отец выдерет, если признаюсь. Но в душе не верил. Я любознательным был и упрямым, на слово учителям не верил, все любил сам проверять. А как проверишь, есть ли Он на самом деле? Мало ли, что говорят. Да и священники наши — сама знаешь… Скорее, могли отвратить от веры. Я в приходскую школу ходил, так мы и пресвитера нашего, и дьякона не раз пьяными видели…

— И что, проверили?

— Да. Он мне сам доказал… Вернее, Она — магистр кивнул в сторону иконы с Богоматерью. — Причем, дважды.

— Расскажите! — попросила монахиня, но магистр сам опередил ее просьбу.

— В первый раз это было, когда я на речке катался на коньках и провалился под лед. Март месяц, лед уже таять начал — он словно оправдывался. — Вокруг — ни одного человека. Я хватаюсь за края полыньи, пытаюсь выбраться, но как только начинаю вылезать, лед ломается подо мной. А сил все меньше, я уже пару раз хлебнул ледяной воды… И тогда я поднял голову к небу и мысленно произнес: «Матерь Божья, помоги»! После чего, был спасен местным хозяином бакалейной лавки. Как он там оказался? Откуда? Ведь за мгновение до этого берег был абсолютно пустым. Словно с неба спустился! И самое странное, что после этого я даже не заболел.

Магистр вдруг обнаружил, что так и ходит в очках с того момента, как взял посмотреть кодекс у ученицы. Он снял их, засунул обратно за борт жакета. И снова заходил, заложив руки за спину.

— Второй случай был в конце того же года, в церкви. Словно специально — добавил он, усмехнувшись. — В Рождественский сочельник. Мы с ребятами поднялись на колокольню, понаблюдать за звонарем. И в это время в самой церкви начался пожар. Мы услышали крики внизу, потом на колокольню начал подниматься дым. Нас четверо было, детей, мы побежали к лестнице, но ее уже даже не было видно из-за дыма и огня. Мы оказались отрезанными на этой колокольне — единственном месте в здании церкви, до которого огонь еще не добрался, но вот-вот должен был добраться. И тут я совершенно отчетливо, как будто это произнес кто-то, стоявший рядом со мной, услышал женский голос: «Прыгай вниз, и ничего не бойся»! Я зажмурился, перекрестился, перелез через перила — и прыгнул. И упал на толстый, плотный слой снега. Из четырех детей, находившихся на колокольне, спасся я один.

— Господь выводит заблудших на путь…

— Нет! — перебив ее, зло крикнул магистр. — Ни на какой истинный путь Он никого не выводит! Всего лишь спасает. Потому что истины Он сам не знает!

Монахиня в ужасе закрыла рот рукой, но он, не обращая внимания, продолжал, словно доказывая уже самому себе.

— Он не столь самонадеян, как его наместники здесь, которые сами и выносят приговор, и исполняют его. Он никого не судит, потому что знает, что высшая истина только одна, а правда у каждого — своя. И слово у каждого свое. И опровергнуть слово можно только словом же. А не огнем… Не костром.

— Но ведь Он создал церковь свою… — робко попыталась возразить она.

— Не для того, чтобы она «выводила на путь» через костры! «Сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему», сказано в Писании. Но потом, видно, передумал и сотворил только по образу. Подобия же предоставил нам добиваться самим…

— Я помню ваши лекции, магистр, — улыбнулась монахиня.

— Но это — нам! — не отреагировав на ее замечание, продолжал магистр. Святая церковь и ее служители тем и отличаются от нас, что уже имеют и образ, и подобие… Должны иметь, — поправился он. А Он никого не обрекал на костер, пусть даже в переносном смысле. Самых страшных грешников прощал и обращал. Словом обращал, словом! Вот в чем должно быть их подобие! Вот в чем смысл церкви! И вот в чем причина того, что сегодня она превратилась в то, во что превратилась!

— Ему легко было обращать, — попыталась возразить она. — Он был…

— Самозванцем! — ядовито перебил он. Обычным самозванцем. Никому не известным, пришедшим неизвестно откуда, с толпой бродяг. Назвал сам себя царем иудейским и стал читать проповеди — учить жить. Но ведь Ему поверили, за Ним пошли. Потому что умел убеждать!

Когда отгрохотало эхо его голоса, монахиня услышала, как об одно из окон капеллы бьется муха. После паузы магистр заговорил уже более спокойно.

— Задача церкви — спасать заблудших. Спасать, а не сжигать их самих и их творения. Выходит, они делают ровно противоположное…

Он замолчал, как будто припоминая что-то, и через секунду продолжил.

— Знаешь, в 1263 году, в Барселоне известный иудейский философ Нахманидес был вызван на диспут неким высокопоставленным церковным чиновником, который потребовал, чтобы Нахманидес ответил на обвинения против иудаизма. Против иудея был выставлен доминиканский монах Пабло Кристиани, сам бывший иудей, обратившийся в христианство. Судьей этого диспута решил стать сам король, Яков Арагонский. Спорили четыре дня, и в конце диспута король не только присудил победу Нахманидесу, но и выдал ему денежный приз, заявив, что никогда не видел, чтобы кто-то защищал явно неправое дело с таким искусством и благородством. Но главное — король перед началом диспута, понимая, что Нахманидес будет стеснен в приведении своих доказательств, предоставил ему полную свободу слова.

— Какой благородный король, — сказала монахиня с подчеркнутой иронией.

— Ну да — усмехнулся магистр. Но книги Нахманидеса он все-таки, приговорил к сожжению. Чтобы не злить церковь.

Оба замолчали. Эхо шагов учителя только подчеркивало стоящую в капелле тишину. Но через мгновение ее нарушил звук колокола, зовущий монахинь к утрене.

— Тайная вечеря перешла в тайную утреню — улыбнулся он. — Что ж, пора расходиться.

Подошел к оставленному на скамье кодексу, кивнув на него, спросил:

— Об этом кто — нибудь еще знает?

— Боюсь, что да — опустив глаза, ответила она.

Магистр вопросительно поднял брови.

— Когда я писала, то каждый раз, отлучаясь из своей комнаты, прятала пергамент в тайник, где его никто не мог бы найти, даже если бы искал. Но один раз по рассеянности я оставила его на столе. Когда вернулась, поняла, что кто-то заходил в комнату и видел рукопись, и даже листал ее. И кажется, даже рассказал о ней аббатисе.

— Почему ты так думаешь?

— Как — то странно она на меня смотрит после этого. Или, может, мне только так кажется…

— Плохо. А если прямо спросит, что скажешь?

— Скажу, что играла в слова, составляла головоломки. Грех невелик.

— Да, — подтвердил магистр, — гораздо меньше, чем ложь… Что ж, — добавил он, имея в виду уже явно кого — то другого, — сами виноваты… В любом случае, книги нет — и доказательств нет. А книги — он взял со скамьи кодекс и спрятал его под жакетом — действительно больше нет.

— Спасибо, учитель.

— Учитель у нас один — улыбнулся он. — А мы все — ученики. Прощай! — Повернулся и пошел к выходу.

— Еще одна просьба, магистр! — крикнула монахиня ему в спину. Он обернулся.

— Да?

— К вам скоро может прийти человек и спросить про книгу…

— Что за человек? Тот кто видел ее у тебя?

— Нет… Мужчина. Вы узнаете… Отличите его от других. Если он попросит отдать ему книгу — отдайте. Это добрый человек.

Он продолжал смотреть на нее, прищурившись, будто решая в уме какую — то сложную задачу. Потом, видимо, решив ее, коротко сказал:

— Хорошо!

И ушел.

Художниками становятся те, кто больше ни на что не годится!

Выслушав свой приговор, Клосс подумал о том, что большинство художников — и он сам в их числе — люди малообразованные, порой не имеющие понятия об элементарных вещах, о которых знает даже школьник. Знания им заменяет интуиция, с помощью которой они находят точные, логически завершенные образы. Примерно, как гениальный сыщик Шерлок Холмс, не знавший, что Земля круглая.

Судья Эртке, ведший уголовное дело Клосса по обвинению в оскорблении германской армии, судя по вопросам которые он задавал Клоссу и свидетелям, и выражению лица, с которым он слушал их ответы, образование получал тоже не в Гейдельбергском университете. Зато, финальная фраза вынесенного им приговора: «Передать издательские полномочия министру обороны Германии», свидетельствовала о замечательной интуиции, потому что была идеальным логическим завершением того, что происходило все последние годы за окнами этого здания. И 300 марок штрафа были, по мнению Клосса, вполне умеренной ценой за билет на спектакль в этом театре абсурда.

Дело было возбуждено по заявлению «возмущенного зрителя» — полковника Отто Майнкопфа, посетившего выставку рисунков и картин Герхарда Клосса под названием «Nobiscum Deus!», проходившую на набережной Лютцовуфер, 13 около месяца назад, в августе 1932-го года.

Полковника можно было понять — ему трудно было смотреть на изображения солдата в форме германской армии с головой свиньи, женщины без рук и ног, с железным крестом на заднице, распятого Христа в сапогах и противогазе и другие экспонаты в том же духе, как просто на художественные произведения. И уж совсем невыносимо — на того, кто имел свой взгляд на армию, противоположный его собственному.

Про себя Клосс искренне удивлялся, что ему платят деньги за его работы, ведь ему, собственно, ничего не надо было придумывать, художественные произведения создавала сама жизнь в Веймарской республике — только успевай переносить все это на бумагу. Вот и протокол судебного заседания, копию которого передал ему адвокат, тоже выглядел абсолютно совершенным художественным произведением.

Судья: Попрошу для начала обе стороны представиться. Истец?

Майнкопф: Отто фон Майнкопф, полковник Германской армии. Потомок Люксембургской императорской династии, Лимбургского дома…

Судья: Достаточно. Спасибо. Ответчик?

Клосс: Герхард Клосс. Художник.

Судья (к Клоссу): Я попросил бы вас рассказать нам, какими мыслями руководствовались вы, создавая и публикуя эти рисунки.

Клосс: Господин председатель, прошу не рассматривать это как неуважение к суду, но я не могу говорить об этих рисунках. Мой язык — язык художника, свои мысли я выражаю карандашом. Все свои мысли я исчерпывающе полно выразил в этих рисунках.

Судья (к Майнкопфу): Истец, изложите, пожалуйста, вашу позицию.

Майнкопф: Я считаю, что вся экспозиция выставки представляет собой гнусную травлю офицеров и рядового состава сухопутных войск. Почти каждый рисунок Герхарда Клосса содержит такую гнусную и отвратительную клевету, какой я в жизни своей не видывал.

— А почему по — латыни? — Воспользовавшись тем, что судья на время отстал от его подзащитного, шепотом спросил его адвокат, указывая на лежавшую перед ним афишу и имея в виду название выставки.

— «С нами Бог!» — девиз германской армии… — не понял Клосс.

— Да, но почему по — латыни?

— А — а… Чтобы было не так откровенно…

Судья: господин Клосс, вы согласны с обвинением?

Клосс: Какая глупость! Это просто…

Судья: Что глупость, господин Клосс — то, что сказал я или то, что сказал господин Майнкопф?

Клосс: Разумеется, то, что сказал господин Майнткоф. Это просто…

Судья: господин Клосс, прошу вас не оскорблять господина Майнкопфа. Правильно ли я вас понял, что с его обвинением вы не согласны?

Клосс: Совершенно правильно, господин судья.

Судья: Объясните нам, почему вы не согласны.

Клосс: Это просто рисунки. Это просто мои мысли о германской армии. Мысли не могут быть клеветой или травлей…

Майнкопф: Вы их опубликовали и выставили на выставке! Вы высказываете ваши мысли публично!

Клосс: Это не запрещено законом. Вот, господин судья вам подтвердит. Вы тоже можете выражать публично ваши мысли… (тихо, в сторону: если они у вас есть).

Майнкопф: Я протестую! Господин судья…

Судья: Господин Клосс, ведите себя прилично. Я делаю вам замечание.

Клосс: Слушаюсь, господин судья! Простите, погорячился. Больше не повторится.

Судья: Переходим к рассмотрению предмета обвинения… То есть, собственно рисунков. Господин Клосс, вам кто-либо заказывал эти произведения или вы делали их по собственному желанию?

Клосс: Часть из них была сделана по заказу, для спектакля «Швейк», остальные, как вы изволили выразиться, «по собственному желанию». Но и те, и другие я создавал, потому что чувствовал такую потребность.

Судья: Они были где-то опубликованы?

Клосс: Иллюстрации к «Швейку» были изданы отдельным альбомом.

Судья: На рисунке номер 3 изображена группа людей, слушающих проповедника. Изо рта которого вылетают гранаты, пули, винтовка, бомба и целая пушка. Кто эти люди, которым он проповедует?

Клосс: Заключенные.

Судья: Гражданские заключенные или военнопленные?

Клосс: В данном случае, это не имеет значения, как и вероисповедание священника.

Судья: Вероятно, вы имели в виду проповедника, проповедывающего войну. Это так?

Клосс: Да.

Судья: Вы не думали о том, что изображая священника таким образом, оскорбляете не только религиозные чувства верующих, но и военных? А если говорить в более широком плане, то и всего немецкого народа?

Клосс: Нет. Я, между прочим, тоже принадлежу к немецкому народу, и было бы странно, если бы я оскорблял самого себя. Когда я создаю свои работы, я не думаю о законах, а повинуюсь своему восприятию, которое у меня, может быть, острее, чем y других. Я воспринимаю свою работу, как свою миссию.

Судья: Господин Майнкопф, в своем иске вы написали, что работы, представленные на выставке, глубоко оскорбили вас — и как офицера, и как немца. Относилось ли это и к данному рисунку?

Майнкопф: Да, господин судья. Я офицер немецкой армии, я верующий человек и представитель древней германской династии Люксембургов — династии императоров и королей…

Адвокат Клосса: Я протестую! Господин судья, происхождение истца, даже если бы оно было действительно таким, не имеет никакого значения. Но я думаю, что господин Майнкопф… немного преувеличивает. Людям аристократического происхождения нет необходимости напоминать о нем постоянно и так назойливо…

Майнкопф: Господин судья! Это… Это неслыханно! Я могу предъявить доказательства… Они все поливают грязью… Мои предки создали великую империю, они… Они заложили основы великой Германии… великого будущего… Клосс… Ответчик… Сторона ответчиков разрушает это будущее!

Судья: Господин Майнкопф, успокойтесь.

Адвокат Клосса: Господин судья! Позвольте заметить, что господин Майнкопф только что уже предъявил нам свои доказательства…

Герхард усмехнулся и отложил протокол заседания. На этом месте оно прервалось, потому что Отто фон Майнкопф, в котором, видимо, взыграла кровь предков — императоров и полководцев — вскочил со своего места и с криком «я тебе сейчас покажу доказательства!», натурально бросился с кулаками на адвоката Клосса. Так что, уже подзащитному пришлось защищать своего адвоката, пока не подоспели охранники, полицейские — ну, или как там они называются в суде — и не оттащили члена дома Лимбургов.

После того, как его напоили водой и его голубая кровь немного остыла, заседание возобновилось, судья перешел к другим работам и продолжил пытать Клосса вопросами, вроде: «О чем вы думали» и «что вы хотели сказать этим рисунком». И каждый раз интересовался, не думал ли «господин Клосс», когда создавал этот рисунок, что он может кого-то обидеть? И каждый раз Клосс отвечал, что когда он создает свои работы, ему есть о чем думать, кроме того, что кто-то на него может обидеться.

Эти вопросы повторялись четыре раза подряд — по количеству «обвиняемых» рисунков. При разборе последнего он посмотрел на Герхарда не то с жалостью, не то с брезгливостью и спросил:

— Скажите, вам действительно безразлично то, что вы оскорбляете чужие чувства?

— Да — чистосердечно признался Клосс. — Иначе, я должен был бы действовать согласно этим чужим чувствам, а не в соответствии со своими собственными чувствами и убеждениями. Разумеется, таким образом я оскорбляю большинство, что и доказывает настоящий процесс. Но как художник, я не имею права считаться с этим. Я могу лишь повторить, что несу ответственность за мою работу, и я, как художник, разумеется, нахожусь в меньшинстве. На вашей стороне власть и большинство…

Чтение этого документа доставляло истинное наслаждение и по своему художественному воздействию он не уступал лучшим произведениям немецкой классической литературы. Но настоящей его жемчужиной, «вишенкой на торте», поднимавшей его до уровня подлинного шедевра, был приговор:

Суд присяжных Шарлоттенбурга, округа Шарлоттенбург-Вильмерсдорф… постановил:

1. Изъять из альбома листы 3, 8, 9 и 10.

2. Эти работы, а также клише и пластины, с которых они печатались, уничтожить.

3. Оштрафовать Герхарда Клосса, как художника, сбившегося с правильного пути, на 300 марок.

В качестве дополнительной меры наказания — передать издательские полномочия на все работы Герхарда Клосса министру обороны Германии.

Вот кто теперь будет «наставлять меня на путь истинный»! — обрадовался Клосс. Впрочем, веселье было недолгим. «Шуточки все, шуточки — подумал он тут же. — А если молодчики, вроде Майнкопфа действительно придут к власти, мне станет уже не до рисунков и не до выставок. А ведь они уже и так при власти, в Рейхстаге»…

Он вспомнил, как обрадовалась жена два месяца назад, когда он неожиданно получил приглашение из Америки преподавать в Ассоциации молодых художников Нью — Йорка. И как поникла, когда он не ответил на него. Словно затаилась в ожидании самого худшего. Не решается спросить прямо, но в ее взгляде до сих пор — немой вопрос. Но тогда ситуация еще не казалась такой драматической… А сейчас — пожалуй, пора. Этот суд и этот приговор, кажется, недвусмысленный «знак свыше». Что ж, надо ее успокоить и обрадовать.

Войдя в комнату жены, он торжественно произнес:

— Эва, мы уезжаем в Штаты!

Незнакомые номера на телефоне — к неприятностям.

Этому Чеховича научил жизненный опыт. Он почти никогда не отвечал на них. Почему он сделал исключение на этот раз? Может, интуиция подсказала, а может, это тоже было последствием дырки в голове.

— Слушаю!

— Эдвард Брониславович?..

Таким голосом обычно разговаривают экскурсоводы и референты больших начальников. Вернее, референтки. Подтверждения своего предположения они никогда не ждут, потому что никогда не ошибаются.

— Вас беспокоят из фонда «Духовные скрепы»…

— Ого! — Чехович мысленно присвистнул. Реклама этого фонда назойливо вылезала уже несколько лет изо всех гаджетов — разве что не из стиральной машины. Занимался он поиском по всему миру и покупкой культурных ценностей и произведений искусства — «для приумножения славы России», если верить той же рекламе. Учредителем и председателем его был известный олигарх Элдор Асланов, которому народная молва дала нежную кличку «Чикаго».

— Меня зовут Светлана Игоревна, я референт учредителя нашего фонда, Элдора Усмановича Асланова («Йес!» — мысленно произнес Чехович) и звоню вам по его поручению.

Она говорила без единой паузы и так быстро, что Эдварду даже некуда было вставить дежурное «здравствуйте». Впрочем, такие сантименты, видимо и не предполагались, возражения — тем более.

— Эдвард Брониславович — официальная часть, видимо, закончилась, референтша заговорила медленнее и голос ее стал более проникновенным и «личным» — нам рекомендовали вас в администрации Санкт-Петербурга, как одного из лучших специалистов по средневековым рукописям. И Элдор Усманович хотел бы обратиться к вам… — она на секунду замялась — ну, скажем так, ему нужна ваша консультация и он бы хотел для этого встретиться с вами лично…

Даже когда Чехович работал в Администрации города, ему, мягко говоря, не часто приходилось иметь дело с олигархами. Тем более — из «первого ряда». Если же быть совсем откровенным, он вообще никогда не соприкасался ни с ними, ни с чиновниками уровня выше, чем начальники отделов культуры и внешних связей — тех, в которых служил. Но уже пятнадцать лет, как он ушел с госслужбы и был «медиевистом — фрилансером», как сам себя называл — писал книжки, статьи в научных журналах, консультировал киношников — и за это время забыл даже как выглядят люди подобного уровня. В общем, жизненный опыт, научивший его не доверять незнакомым номерам телефонов, не подвел и на этот раз — напрасно, ох, напрасно, ответил он на звонок!..

Трубка неожиданно замолчала, и Чехович не сразу сообразил, что теперь его очередь говорить.

— Э-э… Я должен прилететь в Москву? — неуклюже сказал он в растерянности.

— Да ну, бог с вами! — «возмутилась» референтша. Он готов приехать в Петербург, когда вам будет удобно.

В ближайшие дни я не слищком занят…

— Замечательно! Завтра сможете?

— Давайте завтра.

— Тогда записывайте адрес: Большой проспект, дом 42, на Петроградской.

— Там ваш офис? — спросил Чехович.

— Ну, в общем — да… Давайте, я объясню вам, где это. Угол Большого проспекта и Стрельнинской улицы. В этом доме находится детская школа искусств. Поворачиваете на Стрельнинскую, проходите буквально пятьдесят метров — и увидите зеленый скверик за домом. Входите в калитку, поворачиваете налево, во дворе дома увидите дверь — она там одна. Заходите, поднимаетесь на второй этаж — ну, и там уже увидите нашу вывеску. В какое время вам будет удобно?

— В любое.

— В тринадцать часов устроит?

— Вполне.

— Отлично, я ему передам, он будет вас ждать в 13 часов на Большом, 42. Всего доброго!

Телефон булькнул и замолчал. Кот, все время разговора стоявший на столе, с любопытством заглядывал в глаза хозяину. Но даже после долгой паузы, потребовавшейся Чеховичу, чтобы прийти в себя, комментарий его на этот раз был лаконично — неопределенным:

— Вот черт!.. — сказал он, кивнув на смартфон.

Дом оказался симпатичным, приземистым двухэтажным особняком желто-коричневого цвета. Судя по его эклектичному стилю, в котором намешаны были и классицизм, и «византия», и кажется, даже барокко, построен он был в конце XIX века. Вдоль всего фасада и по Большому проспекту, и по Стрельнинской в окнах — белые занавески-маркизы. Скромная небольшая вывеска на главном фасаде: «Санкт-Петербургская детская школа искусств на Петроградской».

Чехович свернул на Стрельнинскую, прошел, как было сказано, через калитку в стальной ограде — в зеленый дворик, и мимоходом отдал дань хорошему вкусу олигарха: место было выбрано очень удачно — с одной стороны, его можно было считать одним из самых «козырных» в городе, с другой — уютно скрыто от любопытных глаз.

Он поднялся на второй этаж и на маленькой площадке-пятачке увидел скромную дверь с вывеской «Фонд «Духовные скрепы» — даже без «российский». Хозяин явно хотел произвести благоприятное впечатление на приглашенных еще до встречи с ним.

— Входите, входите! — раздалось из-за двери в ответ на робкий стук Чеховича. Эдвард открыл дверь и шагнул в комнату. Поразительно — она словно продолжала создание образа, который должен был ассоциироваться со скромностью и вкусом. Очень маленькая — метров 15, с минимумом мебели, из которой сразу бросался в глаза большой старинный письменный стол, почти во всю ширину стены перед окном. Хозяин, вставший из-за стола и с радушной улыбкой шагнувший навстречу гостю с заранее протянутой рукой, завершал создание собственного образа.

Элдор Асланов не был «медийным» олигархом. Он всегда старался держаться в тени, не лезть в политику, никогда не давал интервью. Известно про него было не много, а Чеховичу, сосредоточенному на своих научных интересах и очень далекому от «мирских» дел, еще меньше. Кажется, постоянно он жил в Лондоне, появляясь в Москве только по случаю передачи в один из наших музеев очередной приобретенной им реликвии.

Очень недолго его имя было на слуху в середине 90-х — «желтая пресса» писала тогда о конфликтах, возникавших у Асланова с бизнесменами — с кем-то он судился, с кем-то даже подрался… Затем, эти бизнесмены один за другим стали таинственным образом исчезать… Именно тогда и появилась в народе кличка «Чикаго». Но в это время Чехович как раз готовил документы для поступления в Гарвард, и все эти истории прошли для него лишь фоном.

После разговора с «референтшей», Чехович попытался вспомнить, как выглядит ее шеф, но словосочетание «Элдор Асланов» не вызывало в памяти никаких ассоциаций, кроме карикатур на «буржуев» в советских газетах — пузатых и носатых персонажей во фраках и цилиндрах. Поэтому прежде чем отправиться на встречу, он заглянул в Википедию, чтобы хотя бы взглянуть на фотографию Асланова, но и там его ждало разочарование — «фотка» была совершенно невнятная, миллиардер был снят в момент, когда направлялся к вертолету, сзади, так, что видна была только одна четверть лица.

Реальность его удивила. Навстречу шел человек лет пятидесяти, среднего роста, с фигурой штангиста легкой весовой категории, одетый в синие джинсы и футболку салатного цвета. Вытянутое, правильной формы лицо, в котором, несмотря на имя и фамилию, не было ничего восточного, вызвало у Чеховича ассоциацию с каким-то популярным артистом, но с каким именно — он не мог вспомнить. Такой же артистической была и его улыбка — чуть «скошенная» в правую сторону, что придавало ей еще большее обаяние.

Чехович всегда стеснялся своей внешности и поэтому немного завидовал людям, которые выглядели — с его точки зрения — более презентабельно. Пожимая протянутую руку миллиардера, он вдруг представил, что подумал Асланов, впервые увидев «этого знаменитого ученого, специалиста по средневековым рукописям». Это должно было выглядеть примерно так:

Невысокого роста и очень худой человек, лет сорока пяти, с темными, короткими волосами, вытянутым лицом, впалыми щеками, носом — клювом и большим ртом, который в улыбке растягивался до совершенно уже неприличных размеров. Глубоко посаженные глаза смотрят внимательно и настороженно, словно в бинокль из укрытия. Немного сутулится при ходьбе, отчего руки кажутся непропорционально длинными. Похож на героя Чарли Чаплина, только прилично одетого.

— Много слышал о вас, как о замечательном специалисте — сказал Асланов, — поэтому очень приятно познакомиться лично. Кофе, чай?

— Нет, спасибо, — очень жарко, — сказал Чехович.

— Да, вы правы, — согласился Асланов, взял со стола золотистого цвета колокольчик, который Эдвард сразу не заметил, и потряс им над головой. В следующий момент в углу комнаты, рядом с окном, открылась дверца, которая тоже осталась незамеченной Чеховичем — и не мудрено, она почти не выделялась на фоне стены — и в комнату вошла средних лет женщина в очках, в строгом костюме: «блузка, жилет, юбка».

— Анна Львовна, — обратился к ней Асланов, — приготовьте нам что-нибудь прохладительное, пожалуйста. Женщина кивнула и скрылась за дверью.

Хозяин кабинета вытащил из-за стола свое кресло, на котором сидел перед приходом Чеховича, поставил его с другой стороны стола — там, где положено было сидеть посетителям, и напротив него поставил другое кресло, до того скромно стоявшее в углу комнаты.

— Прошу — указал он на второе кресло, а сам сел в свое, забросив ногу на ногу.

— Давайте сразу к делу — сказал Асланов уже другим, деловым тоном, в котором слышались даже жесткие нотки. — Мне нужен специалист по средневековым рукописям и сведущие люди посоветовали обратиться к вам. Ваша биография действительно «внушает» — истфак ЛГУ, Гарвард, солидный список работ в очень авторитетных научных изданиях… А когда я обратился в администрацию города, где вы работали после возвращения в Россию, мне сразу же назвали ваше имя — и больше никакого. Это… — он сделал паузу и снова улыбнулся своей «скошенной» улыбкой — о чем-то говорит, правда? Чехович пожал плечами — да мол, наверное говорит, но я не виноват.

— Ой, спасибо, спасительница вы наша! — вдруг сказал миллиардер — и в этот же момент Анна Львовна, неслышно вошедшая в комнату за спиной Чеховича, возникла перед ним и поставила на стол поднос с двумя высокими стаканами, в которых было что-то прозрачное с кубиками льда и соломинками. Если бы он не проводил ее взглядом, то не заметил бы, и как она вышла — ходила секретарша совершенно бесшумно. «Как Христос по воде» — подумал он. Также бесшумно открылась и закрылась за ней незаметная дверь в углу комнаты.

— Признаюсь, я довольно подробно изучил вашу биографию и обнаружил интересный факт — продолжил хозяин. Вы ведь потомок известного польского поэта, Юзефа Чеховича?

— Да, это правда — сказал удивленный Эдвард. — Это мой дед. Но я его не знал — он погиб задолго до моего рождения, в самом начале Второй мировой войны…

— В Люблине? — спросилАсланов.

— Да… — Осведомленность «Чикаго» о биографии собеседника несколько пугала.

— Не удивляйтесь, это просто совпадение — сказал хозяин кабинета. — Я бывал в Люблине и обратил внимание на памятник поэту Чеховичу. Там ведь и площадь названа его именем. А когда узнал вашу фамилию, подумал, что где-то уже ее слышал. Вспомнил, уточнил — ну, и вот… — Ладно, это так, кстати пришлось. Речь пойдет о манускрипте Камиллы Анежской, — продолжил Асланов, взяв свой стакан и приложившись к соломинке. Вы, конечно, знаете о таком?

— Чуть-чуть — улыбнулся Чехович.

Миллиардер сделал вид, что не заметил иронию в его тоне. — Как вы думаете, он в принципе поддается расшифровке?

Чехович поскучнел. Ему совсем не хотелось проводить ликбез на тему нерасшифрованных манускриптов, пусть даже с таким статусным слушателем. Рукопись, о которой спросил Асланов, была названа по имени ее автора, монахини Анежского монастыря в Праге, Камиллы, написавшей ее, как было установлено с помощью радиоуглеродного анализа, в конце 14-го или начале 15-го века. Про нее ходили слухи, дошедшие и до наших дней, что она обладала даром ясновидения. Скорее всего, ею же манускрипт был зашифрован. Хранится он в библиотеке Стэнфордского университета, на сайте которого в высоком разрешении выложены сканы всех страниц кодекса, так что любой желающий может попробовать расшифровать его.

Однако, до сих пор сделать это не удалось не только «всем желающим», но и ученым с мировыми именами, в том числе, тем, кто взламывал немецкие шифры в обеих мировых войнах. Именно поэтому Чехович считал, что либо ее шифр относится к таким, которые в принципе не поддаются расшифровке, либо рукопись является одной из исторических мистификаций и ее текст представляет собой просто бессмысленный набор символов. Но сначала хотелось бы понять, что конкретно имеет в виду собеседник.

— Трудно сказать, я не изучал подробно этот манускрипт, — ответил Эдвард. — А можно поинтересоваться, почему вас интересует именно он? Ведь это не единственная нерасшифрованная рукопись, известная сегодня.

— Потому что есть возможность его купить, — очень быстро ответил олигарх. — Я договорился со Стэнфордом, они в принципе согласны его продать. Но для меня… для нашей страны — поправился он, — это будет иметь смысл только в том случае, если манускрипт удастся расшифровать. Но вы меня заинтриговали — какие же еще нерасшифрованные рукописи существуют?

— Самая известная — рукопись Войнича, — сказал Чехович. — Она хранится в Йеле и тоже выставлена на сайте их библиотеки. Еще — так называемый «манускрипт Рохонци», он находится в Гамбурге. Но несколько лет назад в одном из журналов появилась статья, авторы которой предложили вариант его расшифровки. Я с ней знаком. Выглядит довольно убедительно, хотя, выводы делать рано. Но, опять-таки, плотно этим не занимался.

— Очень интересно, особенно, про Войнича — улыбнулся Асланов. — Фамилия, кстати, знакомая…

— Вы правы — сказал Чехович. — Вильфред Войнич — человек, нашедший рукопись и купивший ее у римского общества иезуитов, был мужем писательницы Этель Войнич, автора «Овода».

— Ах, вот оно что!.. Ну, да ладно, оставим этот документ на будущее, а пока вернемся к Камилле Анежской. Что еще известно о ней и об этой рукописи?

— Не много, как и о большинстве средневековых документов. — Чехович пересказал Асланову все, что тот и так мог прочитать в Википедии, кроме версии о ясновидении Камиллы.

— А вот, еще говорят, что этот манускрипт предсказывает будущее? — спросил олигарх, как только он закончил. Эдвард понял, что именно это «говорят» и вызывает такой интерес собеседника к документу. И подумал, что наивно было предполагать, что миллиардеры не читают Википедию перед тем, как проконсультироваться со специалистами.

— Да, есть такая версия.

— Откуда она взялась, не знаете?

— Не знаю, и никто не знает — сказал Чехович, заметив, как поползли вверх брови собеседника. — Мы только что говорили с вами про рукопись Войнича — продолжил он. — Вот про нее точно известно, что ничего не известно — ни кто автор, ни о чем он. И не будет извесно, во всяком случае, до тех пор, пока его не расшифруют. С манускриптом Камиллы Анежской все ровно наоборот. Вроде бы, известны и автор, и содержание, но никаких документов, подтверждающих это, нет. Но в то же время, нет и никаких разногласий между историками — медиевистами по этому поводу. То есть, можно сказать, что это известно по умолчанию…

— Значит, может оказаться, что это не так? — вклинился миллиардер в монолог ученого, и в голосе его слышалось явное беспокойство.

— Да, — кивнул Чехович, — хотя, я считаю, что вероятность этого невелика. Потому что есть, по крайней мере, два доказательства…

— Вы же сказали, что доказательств нет? — недоумение Асланова, кажется, готово было перейти в панику.

— Я сказал, что нет документов. Но есть два косвенных доказательства. Во-первых, известно, что Камилла обладала даром ясновидения. Да, конечно, — опередил он новый вопрос собеседника, — в 21-м веке это выглядит не слишком убедительно (хм, а как выглядели бы мои путеществия во времени и пространстве, приведи я их сейчас в качестве доказательства?..), но в то время, как вы знаете, это считалось ведьмовством, и за это могли сжечь на костре, а значит, относились к таким вещам очень серьезно.

— А какое второе доказательство? — спросил начавший успокаиваться олигарх.

— Произведение… хм… ну, в общем, документ, о котором у нас идет речь, — не первый, написанный Камиллой. Первым был трактат «О будущем», написанный за несколько лет до этого. Он не сохранился, но сохранились протоколы допросов Камиллы инквизиционным судом, в которых прямо говорится о нем. Дело вполне могло закончиться костром, но закончилось только сожжением самого трактата — в пользу Камиллы выступили два свидетеля, приглашенные судом. После этого ей и пришлось «спрятаться» в монастыре.

— Где она написала новый трактат, — Асланов улыбнулся. — Взялась за старое? Вот неуемная баба, чего на рожон-то лезть было, сидела бы уже тихо…

Эдвард промолчал.

— Но это ведь не доказывает ее авторства той рукописи, о которой мы говорим, и ее содержания? — в голосе миллиардера снова послышалась тревожная интонация.

— Я и сказал, что доказательства косвенные, — сухо ответил Чехович. — Но именно благодаря им, так считалось — и тогда, и теперь.

Асланов сидел, слегка нахмурившись и, похоже, что-то считал в уме или обдумывал какую-то идею. Чехович даже не был уверен, что олигарх слышал, что он только что ему говорил. Затем, словно закончив свои вычисления и приняв решение, он спросил:

— А вы не знаете, как эта рукопись оказалась в Стэнфорде?

— Почему же не знаю… — Чехович даже растерялся. — Знаю, конечно. Ее подарил университету немецкий художник Герхард Клосс.

— Не слышал про такого… А у него она как оказалась?

— Вы не поверите — опять попытался сыронизировать Эдвард, — он нашел ее в тайнике дома, который незадолго до этого купил.

Асланов, кажется, и вправду не поверил. Помолчав несколько секунд, он пробормотал:

— Хм… Дом купил, рукопись подарил… Затем, видимо, все-таки одолев эту трудную для его понимания «двухходовку», спросил:

— Он что, действительно был известный художник?

— Да, очень известный, и не только в Германии — подтвердил Чехович. Он эмигрировал в Штаты перед самым приходом Гитлера к власти, был избран членом Американской академии искусств и литературы, преподавал, много выставлялся…

— Ну что ж, тем лучше — сказал Асланов, подумав вероятно о чем-то своем. — Скажите, вы ведь наверняка знаете тех специалистов, которые уже пытались расшифровать этот документ — как вы можете их оценить? Они действительно лучшие?

Разговор становился интересным. Чехович начал догадываться, к чему клонит собеседник.

— По крайней мере, два из них были в числе самых авторитетных криптологов своего времени — сказал он. Уильям Фридмен, руководивший во время 2-й мировой войны американским проектом «Magic» по расшифровке кода японской шифровальной машины. И англичанин Джон Тилтмен, группа которого взломала код немецкой шифровальной машины «Lorenz». Англичане до сих пор считают его лучшим криптологом всех времен.

— А из современных ученых? — спросил Асланов.

— Было несколько попыток, последняя, насколько мне известно, — в 2004-м году. Но ее автор во-первых, не предложил никакого варианта расшифровки, а только выдвинул гипотезу относительно языка рукописи и способа, с помощью которого она была зашифрована, а во-вторых, и эти его гипотезы были очень слабо аргументированы.

— Ясно, — снова сказал Асланов. Значит, последние серьезные попытки были… Сколько? Лет пятьдесят назад?

— Да, в семидесятых годах прошлого века.

— С тех пор наука наверняка ушла далеко вперед… — Хранитель «духовных скреп» словно забыл о Чеховиче и рассуждал с самим собой. — Пожалуй, стоит попробовать еще раз, а? Как вы считаете?

— Что вы имеете в виду? — Эдвард притворился непонятливым.

— Я имею в виду вас — сказал Асланов. — Наш фонд предлагает вам попытаться расшифровать рукопись Камиллы Анежской и готов обеспечить очень достойные условия. Возьметесь?

«Ну что ж, подумал Чехович. На очень достойных условиях и с учетом «вновь открывшихся обстоятельств» и возможностей…

— Хорошо, — сказал он, — давайте попробуем.

— Вот и отлично! — оживился миллиардер. — И в случае успеха, знаменитая древняя рукопись, расшифрованная российским ученым, будет храниться в России.

«Репетирует свою торжественную речь при вручении рукописи Эрмитажу» — подумал Чехович.

Асланов тем временем обошел стол, вынул из его ящика какие-то бумаги и положил их перед своим новым сотрудником.

— Это — проект договора, — сказал он. Можете взять его с собой, внимательно изучите, если что, внесите свои пожелания и замечания и передайте Анне Львовне. Связь со мной будете держать через нее. Он снова потряс колокольчиком, и обращаясь к вошедшей секретарше, сказал:

— Анна Львовна, Эдвард Брониславович через пару дней вам позвонит и принесет свои замечания. Я вас попрошу переслать их мне, и после согласования оформить уже окончательный вариант договора.

— Хорошо, — сказала она, едва улыбнувшись — и снова скрылась за своей дверцей. «Просто ниндзя какая-то» — подумал Эдвард.

— Запишите телефон, — сказал Асланов, и продиктовал городской номер. Чехович достал смартфон и записал.

Да, и еще одно, — сказал хозяин офиса, когда гость уже открывал дверь. — Эдвард Брониславович, мне придется объявить конкурс на расшифровку рукописи — ну, вы же знаете, у нас все принято делать через тендеры. Так что, официально вы будете работать, как участник конкурса, не удивляйтесь. Но фактически единственный документ, который имеет значение для нас с вами — это договор.

Чехович пожал плечами:

— Ради бога.

— Ну, и последнее. Я надеюсь, что этот наш разговор останется между нами.

— Я тоже — улыбнулся Эдвард.

Вся эта история была бы совершенно очевидной мистификацией, если бы не одно «но» — думал он по дороге домой. В отличие от рукописи Войнича, автор этого манускрипта был хорошо известен. Камилла была ученицей немецкого теолога Иоганна Киршнера и в 1389-м году написала трактат «О будущем», который вызвал большое недовольство католической церкви, но сделал ее известной. Видимо, испугавшись последствий, она и решила «спрятаться» в монастыре, рассматривая его исключительно как «крышу», убежище, место где удобно скрыться, чтобы не привлекать к себе внимания. Представить такого человека автором исторического розыгрыша, мистификации было очень трудно.

Оставался еще один «глухой» вариант, а именно — что рукопись зашифрована таким шифром, который не поддается расшифровке. Например, с помощью книги, которая известна только отправителю и получателю послания.

Подумав, Чехович исключил и его — и тоже из-за личности автора. Совершенно очевидно, что манускрипт был адресован не одному человеку, и даже не «группе лиц» — монахиня явно хотела сообщить что-то «городу и миру», а значит, документ расшифровывается, просто должен существовать ключик к шифру. Почему никому из уважаемых людей не удалось его найти — это уже другой вопрос.

«Что ж, мне предстоит действительно интересная практика — подумал Эдвард, — а Барбароссе теперь придется подружиться с Надеждой Александровной». Он не стал вносить в договор никаких замечаний. Сумма стояла такая, что грешно спорить, кроме нее предусматривалась постоянная зарплата в течение полугода, в случае необходимости — возможность продления. Что не было предусмотрено, так это текущие расходы, — а они предстояли не маленькие. Но мелочиться Эдвард не стал.

Отправляться в средневековье — хуже, чем в тыл врага.

Одно дело — изучать средневековье, другое — жить в нем.

Чехович оказался на том же самом месте, между недостроенным Тыном и зданием ратуши, на Староместском рынке. Теперь следовало двигаться в сторону Анежского монастыря, но осторожно — как по минному полю. Сколько времени предстояло прожить здесь, Эдвард не знал. Если повезет, можно управиться за день, если нет — придется искать постоялый двор…

Была еще одна шальная мыслишка, притаившаяся в самом дальнем уголке головы. Даже две мыслишки. Первая — погулять. Просто туристом пройтись по Праге первых лет 15-го века, раз уж получил такую возможность.

Вторая относилась к той самой «технике безопасности», соблюдать которую он обещал Барбароссе. Каждый неверный шаг, и каждое невпопад сказанное слово могли привести на костер. Но Чехович втайне надеялся, что даже в самой критической ситуации он успеет оказаться дома прежде, чем эти дикари чиркнут спичкой. Уже имеющийся опыт показывал, что скорость его перемещения во времени и пространстве почти не уступала скорости мысли.

Час был еще слишком ранний, и прежде чем отправиться к монастырю, он мог осуществить свое желание погулять по средневековой Праге. Чехович много раз был в Праге, хорошо знал город и сейчас с азартом игрока смотрел на знакомые места шестисотлетней давности, отмечая отличия. Многие улицы, и даже целые кварталы он не узнавал и пытался мысленно представить карту современного города, чтобы понять, как они выглядят сейчас.

Но все это была просто игра, забава. Главное заключалось в другом. Камни! Вот что было самым интересным для него в средневековье, что составляло его суть.

«Подлинники средневековья» — камни, книги, любые предметы, сохранившиеся с тех времен, вызывали у Чеховича такое же чувство, какое у религиозного фанатика вызывал вид мощей святых.

Камни были «каналом связи», по которому он общался с Карлом Великим, Яном Гусом, Фридрихом Барбароссой, Лоренцо Медичи… И с простыми горожанами, жившими сотни лет назад. Тому, кто умеет и хочет слушать, камни могли рассказать о многом, что видели.

Для кого-то слово «средневековье» является синонимом варварства и дикости. Для Чеховича это было время, в котором сформировались основные понятия современной европейской цивилизации — «город», «право», «нация», «деньги», «университет»…

Еще в старших классах школы он изучал средневековые города по книгам, картам, фотографиям и фильмам. Когда стал доступен интернет и сервис «стрит вьюз», «путешествовать» стало еще интереснее. Так он «побывал» в Эдинбурге, Праге, Брюгге, Генте, Ротенбурге, Сиене, Таллине … Потом погулял в некоторых из них туристом, а когда учился в Гарварде — посещал их уже как ученый. Но теперь у него появлялась фантастическая возможность побывать в этих же городах эпохи средневековья.

Как хорошо, что Прага не пострадала во 2-й мировой войне, как Ковентри или Дрезден, думал Чехович, бродя по безлюдным улочкам еврейского квартала. А то, сейчас пришлось бы ходить мимо тех же соборов и знать, что всем им суждено быть разрушенными, а затем, после восстановления, эти камни превратятся в обычные кирпичи.

Дрезденский Фрауэнкирхе, который союзники в 1945-м превратили в пепелище, восстанавливался только через 50 лет, с помощью тех же англичан. И хотя, при его реконструкции использовались «родные» камни разрушенного собора — те, которые сохранились и оказались пригодными — это все-таки, новодел, который на 90 % состоит из «кирпичей».

Нюрнберг, Кельн, Варшава, Будапешт и многие другие чудесные средневековые города, разрушенные и восстановленные, теперь состояли из «кирпичей» и больше не существовали для Чеховича как средневековые. Другим, в том числе, Праге, в этом отношении повезло больше.

Часы на здании Ратуши не работали («скоро их заменят на новые, те, которые сейчас знает весь мир», — подумал Эдвард) — впрочем, понятие «время» в эти неторопливые годы сильно отличалось от того, к которому все привыкли сегодня. На поюзанном, местами тронутом ржавчиной, циферблате скорбно склонялась к земле одинокая часовая стрелка — как культя у одноногого инвалида.

Но по тому, как начало припекать солнце, было ясно, что то, что современники Камиллы называли «утро», уже заканчивалось. Пора было начинать поиски ее самой.

Калитка в небольших, арочной формы, воротах была открыта, через нее Чехович вошел в монастырский двор. С деревянной скамьи у стены навстречу ему поднялся привратник — старец с длинной бородой — «мочалкой», лет девяноста. «Как усовершенствовалась с тех пор служба секьюрити» — подумал Эдвард и заговорил первым:

— Здравствуйте, отец, могу я увидеть сестру Камиллу?

Старец несколько секунд продолжал смотреть на него подозрительно («изучает» — подумал Чехович), затем спросил:

— А зачем она тебе?

Ученый — медиевист был готов к такому вопросу и «легенду» заготовил заранее.

— Писание она нам с братом объяснала, еще когда в миру жила. Теперь вот, еще непонятные места нашел, хочу снова к ней обратиться, пусть разъяснит.

— Писание могу и я разъяснить, она при деле сейчас, работает, незачем отвлекать. Говори, что тебе непонятно.

— Нет, отец, я к ней хотел — она нас грамоте учила, и по-латыни тоже… Ну, если нельзя — так нельзя, простите…

— Ладно, к девятому часу приходи, я передам ей. Захочет — выйдет, — нехотя сказал привратник, возвращаясь на свою лавочку.

Провокация сработала. «В девятом часу, то есть, в четырнадцать по астрономическому времени, у них служба» — решилл Чехович. — «Значит, надо подойти до нее».

Надо было где-то перекусить. В собственноручно сделанной «котомке» у него было достаточно еды на день. Кроме того, на случай, если придется задержаться, в антикварной лавке в Питере были куплены старинные карманные часы со шпиндельным механизмом, на ходу. Здесь такие появятся только лет через триста, так что, эту диковину можно было бы продать и решить свои материальные проблемы на все время путешествия. Но пока что у Чеховича еще оставалась надежда «закруглиться» за день.

Он нашел подходящий валун на пустынном берегу Влтавы, и устроившись на нем, перекусил бутербродами с ветчиной, запивая их водой из стеклянной «ретро — бутылки», которую тоже пришлось покупать специально для этого — брать с собой пластиковую было все-таки, боязно.

Часы 18-го века, предназначавшиеся для продажи в 15-м, показывали четверть второго — Чехович выставил примерное время на них по песочным часам, замеченным им на стене монастыря во время беседы с привратником. Пора было идти на свидание с автором знаменитой, таинственной рукописи, над расшифровкой которой бьются ученые и любители уже 600 лет!

Так у него не перехватывало дыхание даже в 15 лет, когда он шел на первое свидание.

— Велела подождать, если придешь, сейчас подойдет, — увидев его, сказал старец — привратник, на этот раз даже не поднявшись со своей лавочки.

Монастырский двор был совершенно пуст. Лишь изредка вдалеке мелькали фигурки монахинь, торопливо пробегали — и тут же исчезали из виду, словно кроты, случайно оказавшиеся на солнце и ныряющие обратно под землю.

Очередная черная фигурка, появившись из-за какой-то постройки, не исчезла, а пошла по направлению к Чеховичу. Приближалась не торопясь, неся на себе рясу, как платье от Армани. Высокая, почти на голову выше него, статная, лет пятидесяти, с простым лицом русской крестьянки. Только глаза, мудрые и скорбные, словно принадлежали кому-то другому и оказались на этом лице по ошибке. И тут же Чехович вспомнил, где он видел такой же взгляд — на иконе Спаса Нерукотворного, в Третьяковской галерее. Он вдруг подумал, что со стороны выглядят рядом с Камиллой, как сын рядом с матерью.

— Здравствуй, это ты меня спрашивал?

Голос властный и нетерпеливый, как у «бизнес — леди», совсем не соответствующий внешности.

Чехович едва успел поздороваться — монахиня перебила его:

— Ждала твоего прихода. Но сейчас нет времени говорить, скоро служба.

Она вышла за ворота, на набережную — Чехович пошел за ней — и показала кивком головы вправо.

— Завтра приходи к капелле — вон там, в конце монастырской стены, на углу. Утром, к половине одиннадцатого часа. Не опаздывай! — Развернулась и также не торопясь пошла прочь.

«Нет, — подумал Эдвард, медленно приходя в себя, — не мать и сын, а училка и ученик». Ему даже стало обидно — с ним, известным ученым, на работы которого ссылаются коллеги в Европе, говорили, как с каким-то двоечником. Ему, видимо, еще повезло, что она спешила на службу, а то бы и родителей вызвала!

«К половине одиннадцатого часа — вспомнил он. — примерно к этому времени в монастырях заканчивается главная месса»…

Он медленно пошел по набережной, вдоль стены монастыря, и через двести меиров, в конце ее действительно увидел небольшую капеллу. Завтра здесь он снова встретится с Камиллой и, возможно, узнает тайну ее манускрипта. А пока нужно позаботиться о ночлеге.

Чехович снова направился к центру города, к тому месту, с которого и началась вся эта история, на Староместскую площадь. Был уже полдень, рынок шумел, как стая ворон над падалью, из-за пыли, поднимавшейся от сотен ног, площадь и все, что было на ней, зыбилась, как мираж в пустыне.

Здесь продавали все. Чехович с любопытством ученого рассматривал товары, продавцов и покупателей и жалел, что не может все это снять на видео. Походив с полчаса, он, наконец, вспомнил о цели своего прихода на рынок. Теперь надо было найти платежеспособного покупателя. У стены ратуши он увидел колоритного, толстого дядьку, торгующего мехами и стоящего в стороне от других торговцев.

Товар у дядьки был действительно качественный и дорогой, поэтому покупателей (а значит, ненужных свидетелей) не было. Чехович подошел, достал из кармана часы и протянул продавцу пушнины:

— Заморская вещица, карманные часы. Не хотите купить?

— Часы какие? — переспросил продавец, рассматривая диковинную вещь. Эдвард сообразил, что тот плохо понимает латынь.

— По-немецки понимаешь?

— Чудно выражаешься, — сказал тот, тоже переходя на немецкий. — Какие, говоришь, часы?

— Карманные, всегда с собой носить можно. Удобно.

Дядька рассматривал часы, как ребенок — новую чудесную игрушку. Поднес к уху — тикают…

— А зачем две стрелки?

Эдвард объяснил, как пользоваться часами и определять точное время. Затем, достал ключ и показал, как заводить их. Дядька еще повертел в руках диковинную штуковину, и наконец, задал главный вопрос:

— Сколько ты хочешь за это?

Ответ у Чеховича был готов заранее.

— Двадцать грошей.

Продавец дорогих мехов буквально потерял дар речи — открыл рот, но так и не смог произнести ни звука. Эдвард и к такой реакции был готов. Его аргумент, что меховщик будет единственным обладателем таких часов во всей Праге (он побоялся сказать «во всем мире», хотя, и это была чистая правда), оказался «бронебойным». В конце — концов, после недолгого торга, стороны сошлись на пятнадцати грошах. По очень приблизительному переводу на современный курс, произведенному ученым — медиевистом, выходило около ста долларов.

Можно было отправляться на поиски постоялого двора, но Чехович подумал, что неплохо было бы оставить себе на память сувенир из средневековой Праги — какую-нибудь вещицу, которая могла бы пригодиться в хозяйстве. Он пошел вдоль кузнечных рядов со «скобяными товарами», и стал не торопясь осматривать топоры, ножи, гвозди и какие-то замысловатые инструменты, о назначении которых можно было только догадываться.

И среди всего этого ширпотреба вдруг увидел очень изящные ножницы в форме ведьмы на метле. Впрочем, два кольца для пальцев были похожи на колеса и позволяли предположить, что ведьма уже пересела на велосипед, а метлу держит подмышкой. Ножницы были серебряными, как утверждал — и похоже, не обманывал — продавец. Не торгуясь, он отдал за них треть выручки, полученной за часы.

Глубоко — глубоко, на дне «котомки» Чехович нащупал еще одни часы — свои, наручные, которые предназначались уже для использования по прямому назначению — показывать хозяину реальное время. Не извлекая руку наружу, он взглянул украдкой на циферблат — половина третьего. Времени до вечера оставалось достаточно, он решил еще погулять по городу. Заодно, может быть, отыщется и какой — нибудь постоялый двор — очень не хотелось спрашивать дорогу. И действительно, как только он вышел за пределы того, что сегодня называется Старым городом, увидел вывеску заведения с чудесным названием «У Ангела» (не какое — нибудь «Золотое Руно» или «Серебряный лев» — чувствуется творческий подход!).

Сколоченная из едва оструганных, широких досок, перехваченных сверху и снизу поперечинами, дверь со скрипом отворилась, с грохотом захлопнулась за Чеховичем — и он оказался в большом, полупустом кабаке. Вполне аутентичном тому, как их изображают в фильмах и на картинках. Слева за деревянной стойкой хозяин (а кто еще может быть за стойкой?) беседовал с кем-то из посетителей. Прямо от стойки начиналась лестница, ведущая на галерею, опоясывающую второй этаж по всему периметру помещения. Эдвард подошел.

— Свободные комнаты есть?

Хозяин, сделав знак своему собеседнику — мол, подожди минуту, повернулся к Чеховичу.

— Сколько угодно, на выбор. Желаете с ужином или без?

Только тут Эдвард вспомнил, что сегодня еще даже не обедал.

— С ужином.

— Полтора гроша.

Чехович положил на стойку две монеты. Хозяин зачем-то повертел их, осматривая внимательно, и как показалось Эдварду, подозрительно, бросил куда-то вниз, вытащил оттуда же горсть монет поменьше, отсчитал шесть штук, придвинул к гостю. Повернувшись назад, крикнул на чешском, но Чехович понял:

— Матей, покажи человеку свободные комнаты!

Из-за занавески, которую Эдвард только сейчас заметил, вышел огромный мужик, раза в два выше Чеховича и раза в три шире, со здоровым румянцем на круглом лице. Бегло взглянув на постояльца, бросил: — Пойдем! — и первым стал подниматься по такой же скрипучей, как дверь, лестнице. Чехович поспешил за ним, мимоходом отметив, что под ним лестница скрипит намного слабее. «На галерее пол наверняка тоже не мраморный» — сообразил он.

Галерея действительно не обманула его ожиданий. Матей распахнул первую же дверь рядом с лестницей, кивком головы приглашая гостя войти. Чехович оглядел комнату. Впрочем, оглядывать было особо нечего. У окна стоял топчан с матрасом и подушкой, если так можно было назвать два разного размера мешка с сеном, которое, судя по аромату, было свежим. В углу, рядом с дверью — ручной умывальник с ведром под ним. Напротив — стол и скамейка. Все.

— А одеяло? — спросил Чехович.

— Принесу, — сказал Матей.

Эдвард подумал, что лучше не занимать комнату рядом с лестницей.

— А еще комнаты есть?

— Пойдем! — повторил «горничный».

Все комнаты были одинаковыми, Чехович остановился на третьей по счету. Отпустил Матея, подошел к окну — приятный, почти сельский пейзаж. Бросил котомку на матрац, сам сел рядом, прислонился к стене, и тут же заснул.

— Эй!

Чехович открыл глаза. Одеяло, похожее на солдатскую шинель — «скатку», уже лежало на топчане, Матей расставлял на столе ужин. Закончив, он сделал неопределенный жест рукой, видимо, означавший что-то вроде «чао!», бросил мимоходом: «Яма во дворе» и вышел. Дверь за ним закрылась неожиданно тихо.

«Рыба-то, она и в Африке рыба, — подумал Чехович, осматривая разложенные на столе блюда, — овощи тоже, а вот со всем остальным, пожалуй, надо быть осторожным». — Он взял то, что видимо, было хлебом или лепешкой, понюхал — запах был каким-то терпким и, кажется, знакомым. Осторожно откусил маленький кусочек. Прожевал — просто хлеб с тмином, довольно вкусный.

Кроме банальной на вкус, вроде трески, рыбы и двух хлебных лепешек, на столе была чашка с очищенными бобами, несколько перьев зеленого лука и кувшин. Эдвард понюхал и его — вино! Но радость оказалась преждевременной, когда он отхлебнул напиток — кислятина. Вино так и осталось нетронутым, в остальном, все было более-менее съедобно, особенно, для человека, который кроме пары утренних бутербродов, сегодня еще ничего не ел. Он съел все, включая зеленый лук, для которого специально оставил одну лепешку, запил остававшейся в бутылке водой, лег на душистый матрас с сеном и тут же заснул.

Чехович проснулся от бившего в глаза солнца. Испугался, что опоздал, вытащил из «котомки» часы — еще не было и девяти. Внизу и на галерее уже отчаянно скрипели полы и хлопала дверь — день в средневековой Праге, особенно, на окраинах, начинался рано. Сено, конечно, приятно пахло, но кололось и впивалось в непривычное к таким матрасам тело — вчера он уснул быстрее, чем почувствовал это. Встав и кое-как умывшись застоявшейся водой из умывальника, он спустился по скрипучей лестнице и махнув на прощание хозяину, вышел на улицу.

До свидания с Камиллой оставалось почти полтора часа, но предстояло еще найти обратную дорогу — вчера, уйдя со Староместской площади, он шел наобум, «куда глаза глядят». Впрочем, Чехович сориентировался быстро — ведь Прага была одним из краеугольных камней медиевистики — науки, которую он изучал двадцать пять лет. Он вышел на берег Влтавы и не торопясь, часто останавливаясь и осматривая местные «достопримечательности», пошел в сторону монастыря.

И все равно, пришел к часовне на полчаса раньше назначенного срока. Сел на ступеньку крыльца, достал бутылку с водой, допил — чтобы не таскать больше в «котомке». Подумал: «Вот сейчас я, возможно, разгадаю одну из тайн, над которой уже шестьсот лет бьются историки». Прислушался к себе — нет, никакого «священного трепета», все буднично. Как будто такие тайны он разгадывает каждый день и уже привык. Необычность ситуации для него была в другом — в том, что сейчас ему предстоит говорить с ясновидящей…

— Доброго дня!

Камилла возникла перед ним неожиданно, как профессор Мориарти перед Шерлоком Холмсом.

— Приветствую, — сказал Чехович, поднимаясь со ступеньки перед дамой. — Ты ведь знаешь, зачем я тебя искал…

— Да, зашифрованный кодекс. Наконец-то кто-то заинтересовался им…

— Нет, это не так. Им все эти годы многие интересовались, но не могли расшифровать. Но не каждому дано вернуться на 600 лет назад, чтобы получить ответ от самого автора.

— Поосторожней, — сказала Камилла вполголоса и приложила указательный палец к губам, — в капелле может кто-нибудь быть. Давай, отойдем к берегу. — Берег действительно был совершенно пуст. Они не спеша пошли по влажной кромке земли в сторону от монастыря.

— Не буду тебя томить и отнимать время — сказала монахиня, — кодекса у меня нет…

— Знаю, — перебил ее Чехович, — но он мне и не нужен. Он выложен в Сети… Ну, в общем, его копия у нас общедоступна и любой желающий может попробовать расшифровать его. Что многие и делают, только безуспешно.

— Рукопись у Иоганна Киршнера, — продолжала Камилла, словно рассуждая сама с собой и не слыша собеседника. — У него она в безопасности, он в дружеских отношениях с епископом Збынеком, и вообще, пользуется большим авторитетом… — Она сделала паузу, и закончила с ударением:

— У них.

— Иоганн Киршнер? Кто это? — спросил Чехович. — Монахиня посмотрела на него с удивлением.

— Один из самых ученых наших мужей. Богослов. Он читал в монастыре лекции по теологии. Я отдавала ему свой первый трактат.

— Для рецензии? — вырвалось у Эдварда. Камилла снова сделала вид, что не услышала.

— Он хорошо отозвался о нем, но посоветовал впредь быть осторожнее. Поэтому следующую свою рукопись я сразу же отдала ему на хранение…

— И зашифровала, — закончил за нее Чехович. — Чтобы подстраховаться? На всякий случай?

— Да.

— А сам текст? — с трудом вздохнув, спросил Эдвард.

— У меня его нет. И ни у кого нет. Его не существует. Но есть ключ, ты его знаешь. Вот он, — и Камилла произнесла медленно, нараспев — как со сцены: «Generatio praeterit, et generatio advenit, terra autem in aeternum stat».

— Начинай с последней фразы кодекса, — добавила она. — Если захочешь все-таки увидеться с Киршнером, он живет рядом с университетом, в доме со львом и арфой над воротами. Прощай, мне пора. — Повернулась и пошла обратно, к монастырю.

Чехович провожал взглядом ее уменьшающуюся фигурку, пока она не слилась с монастырской стеной и не исчезла, словно пройдя сквозь нее. У него в руках был «золотой ключик» к шифру, который шестьсот лет искали и не могли найти десятки ученых. И достался он ему даром — просто по щелчку пальцев. Можно было возвращаться домой — расшифровывать манускрипт, но он еще долго стоял на безлюдном берегу Влтавы. Требовалось время, чтобы переварить свалившееся на него счастье.

Счастье — не кирпич, на халяву с крыши не падает.

Чехович понимал, что это — правильно и справедливо по отношению к тем, кто до него пытался расшифровать манускрипт, но все равно было обидно.

Он много раз видел этот документ, в деталях знал его историю, а после встречи с Аслановым, когда уже готовился отправиться на поиски автора рукописи, подробно изучил работы всех коллег, которые пытались его расшифровать. Он мог прочитать курс лекций о манускрипте Камиллы Анежской — хоть в Петербургском университете, хоть в Гарвардском. Теперь ему предстояло попробовать самому расшифровать его. И ведь у него было огромное преимущество перед всеми остальными коллегами — ключ к шифру, врученный самим автором рукописи. Но…

Символы были очень похожи на буквы, а сам шифр — на текст. Более того, на текст, написанный на кириллице. Многие символы напоминали буквы русского или старославянского алфавита — даже те, «аналогов» у которых не находилось. Чехович знал, что Камилла работала в монастыре переписчицей — почерк был четкий и ровный, соединения между символами — как из сегодняшнего учебника по чистописанию, и если бы не выцветшие от времени чернила и пергамент, можно было бы сказать, что манускрипт похож на современный документ или письмо, написанное от руки.

Но шифр не давался.

Он бился над ним уже несколько дней. Последний лист рукописи состоял всего из трех с половиной строчек, причем, «половина» шла первой, отчего лист выглядел несколько непривычно. Последняя же фраза, с которой Камилла велела начинать, состояла из восьми «слов» и заканчивалась одиноким символом, напоминающим букву «о». И ни по количеству символов, ни по своему ритму не совпадала с ключом из Экклезиаста.

«Золотой ключик» даже не входил в замочную скважину, которой должна была служить эта последняя фраза.

Обманула? Вряд ли. Не было смысла монахине пускать его по ложному следу. В конце-концов, если она не хотела, чтобы рукопись была расшифрована, могла просто отказаться. Нет, скорее всего, здесь какое-то недоразумение, и надо постараться разобраться в нем. Мелькнул в памяти анекдот, заканчивавшийся фразой «чего тут думать — трясти надо»!..

Итак, что известно про рукопись и ее историю? — думал Чехович, сидя вечером в своем любимом кресле, прихлебывая кофе и поглаживая сидящего на коленях кота. Написана в самом конце 14-го века или в самом начале пятнадцатого. Ее автор, монахиня Анежского монастыря в Праге, Камилла, не желая гореть на костре, сразу же зашифровала ее и отдала на хранение своему учителю, ученому — теологу Киршнеру. Иоганн Киршнер, видимо, был действительно известным ученым своего времени — о нем даже была статья в Википедии, довольно большая. Из нее следовало, что через несколько лет после получения рукописи от Камиллы, он умер. После этого манускрипт появляется снова только в 1933-м году — его обнаружил немецкий художник Герхард Клосс в доме, который он незадолго до этого купил. Клосс подарил ее Стэнфордскому университету, где она и находится сейчас.

«Начинай с последней фразы кодекса» — вспомнил он «инструкцию», полученную от Камиллы при прощании. Наверняка знала о том, чем он занимается и была уверена, что этой «инструкции» будет достаточно для расшифровки. Если монахиня не собиралась его обмануть или не ошиблась с ключом, а он был уверен, что это именно так, оставался только один вариант — что-то не так с самой рукописью. Через скольких людей она прошла, прежде чем попасть в Стэнфордский университет?..

— Я — а–у — у–у! — вдруг подал голос Барбаросса, и Чехович понял, что начал рассуждать вслух, как это происходило всегда, когда ему приходилось разгадыаать трудные загадки.

— У каждого из них были свои планы, связанные с ней, и свои цели — продолжал он, уже обращаясь к коту. — Может, кто-то из них изменил манускрипт, а то и вовсе подменил его?..

На этих словах кот вскочил, и пытаясь боднуть хозяина в подбородок, радостно, как показалось Чеховичу, заголосил.

— Свой план, составленный в самом начале, перед подписанием договора с Аслановым, — найти Камиллу и получить у нее либо сам текст рукописи, либо ключ к шифру, я выполнил, но этот план не привел к цели. Что же делать теперь?

Барбаросса рявкнул уже совсем почти по-собачьи, соскочил на пол и закружил вокруг кресла хозяина, продолжая голосить.

— Остается одно — сказал Чехович. — Проследить путь рукописи за все 550 лет, между Киршнером и Стэнфордом. А для начала выяснить, к кому попал документ от теолога — немца. Не хотелось бы тебя огорчать, Барбаросса, но мне снова придется отлучиться. — Кот в ответ протянул долгое, возмущенное «мя-ау». — Но есть и хорошая новость — успокоил его хозяин. — На этот раз, не на метле, а на обычном самолете.

В национальной библиотеке Чешской республики хотелось попросить политического убежища.

Потолки, щедро украшенные лепниной и живописью, старинная мебель, статуи — то ли аллегорические, то ли реальных ученых, и вдоль стен, по периметру всех залов, шкафы, шкафы, шкафы — с книгами.

«Просто земля обетованная» — подумал Чехович.

Он отдал заявку женщине — библиотекарю и та минут через пятнадцать принесла довольно тощую серую папочку, на которой от руки, красивым, крупным почерком было написано: «Johann Kirschner. 1346–1409».

Эдвард устроился прямо здесь, в зале выдачи заявок, со стеклянным потолком, строгим, современным интерьером и компьютерами на столах. Положил папку перед собой…

Работая в архивах и изучая документы людей, живших за много столетий до него, он каждый раз испытывал неловкое чувство — как будто подглядывает в замочную скважину или украдкой, пока автор отлучился, читает чужие письма. И то, что подобное действо, совершаемое при жизни человека, считается неприличным, а после его смерти превращается во вполне благопристойное архивное исследование, всегда казалось Чеховичу довольно хиленьким оправданием.

Он наконец, раскрыл папку, и увидев ее объем, подумал: «Вот ведь, был выдающийся ученый, написал больше тридцати работ по теологии, его труды «О внутреннем храме» и «О даровании царствия Божьего» до сих пор цитируются богословами… А в папочке — всего несколько бумажек и среди них — он перелистнул документы — даже ни одного личного письма. Либо не сохранились, либо некогда было письма писать, либо жил затворником. Но скорее, последнее».

Первым документом было свидетельство о присвоении Иоганну Киршнеру степени доктора богословия. Гейдельберг, 1373-й… Ого, в 26 лет! Неплохо. Видно, действительно был одаренный юноша, но это не про рукопись. Дальше.

Королевский указ о даровании Иоганну Киршнеру какого-то звания… О, это узнаваемо. Все короли, президенты и Генеральные секретари всегда любили — хлебом их не корми — награждать ученых, артистов и спортсменов. По отечески. Мол, «родина помнит, родина знает, родина ценит». Дальше.

Какие-то университетские документы, похоже, что-то вроде «отчетов о проделанной работе». Написаны, видимо, уже рукой самого Киршнера… Хм, интересно… У них тоже были планы? Неужели, квартальные? И по ним отчеты заставляли писать?.. Ну, да ладно, упоминаний о чем-то, что могло иметь отношение к рукописи, в них нет. Дальше.

Хм, интересная бумажка. В отличие от всех предыдущих — действительно «бумажка», а не пергамент, причем, современная… Ага, на этот раз, кажется, горячо! В правом верхнем углу — синий штамп: «Kopie». Ниже — от руки, по-немецки: «Я, Иоганн Киршнер из Ахена, подтверждаю, что получил от Его Величества, Вацлава IV 350 золотых дукатов, в чем подписываюсь. Января 16-го дня 1409 года». Витиеватая и длинная подпись.

Интересно, за что его величество заплатил ученому такую солидную сумму — больше килограмма золота? И, кстати, почему это не указано в расписке?

Чехович откинулся на спинку кресла и задумался.

Вацлав 4-й… Сын Карла 4-го, основавшего Пражский университет, построившего знаменитый Карлов мост и замок Карлштейн под Прагой. Из тех самых детей, на которых отдыхает природа… Пьяница и мот, дважды попадавший в плен, лишенный титула короля Германии, единственный из Люксембургской династии, так и не ставший императором Священной Римской импери. Но при этом — «добрый малый», не жестокий, что редкость для тогдашних королей (пытки и страшная казнь священника Яна Непомуцкого, совершенные по его приказу — единственная тень на его репутации. Но чего не сделаешь в запальчивости и по пьяне, будучи королем! Да и понятия о гуманизме и правах человека тогда немного отличались от нынешних), ценитель искусств и коллекционер всяческих раритетов…

Что, если он купил рукопись у Киршнера и эти деньги заплачены как раз за нее? И дата, стоящая в расписке, в общем, не противоречит этой версии. Кстати, Киршнер умер в этом же году, вскоре после этой сделки. Но как же ученый мог продать рукопись, доверенную ему его ученицей?..

В папке были еще несколько документов, но к интересующей Чеховича теме они тоже не относились.

— А почему «копия»? — раскрыв папку на заинтересовавшем его документе, спросил он у библиотекарши. — И где оригинал?

Та мельком взглянула на бумагу. — Расписка дана королю, значит, осталась у него. И находится, вероятно, в Архиве Чешской Короны. Но так как к ней имеет отношение и тот, кто ее дал, с нее сняли копию и поместили сюда.

— А можно и мне сделать копию?

— Да. Нужно заплатить две кроны и подождать.

«Две кроны — интересно, сколько это было бы в чешских грошах?» — подумал Чехович, играя в кармане монетами, оставшимися у него «оттуда».

Всю дорогу из Праги в Петербург он искал ответы на вопросы, которых становилось все больше. Допустим, думал Чехович, эти деньги Вацлав действительно заплатил за рукопись. Но откуда он о ней узнал? Ведь монахиня и передала кодекс Киршнеру, чтобы спрятать его, прежде всего, от властей — церковных и светских. Была ли смерть Киршнера, произошедшая вскоре после этой сделки, как-то связана с ней или это просто совпадение? Страшно подумать, что за таинственная история произошла у них там с Камиллиным манускриптом! Кстати, хоть это напрямую и не относится к теме — просто любопытно — на что профессор потратил 350 королевских дукатов? И наконец, главный вопрос: допустим, еще 10 лет, до смерти Вацлава IV, рукопись находилась у него (что тоже не факт). Но тогда куда она делась потом?..

— Представь себе, Барби, они прислали мне полный архив библиотеки Вацлава IV за все те годы, за которые я просил! Даже я сам уже успел забыть о своем запросе!

Кот понимающе мяукнул, а хозяин уже нетерпеливо изучал присланный из Министерства внутренних дел Чехии документ.

Так как расписка Киршнера была датирована 1409-м годом, Чехович заказал каталог начиная с 1408-го и заканчивая 1420-м — на всякий случай. Но рукопись появилась в нем именно в 1409-м, причем, была добавлена в конце списка — ну, ясно — как «новое поступление». И присутствовала в каталоге до 1419-го — года смерти короля. В записях следующего года ее уже не было.

Каталог был составлен, как любезно, словно специально для Чеховича, было указано в его заглавии, королевским библиотекарем, Яном Беднаржем. Эдвард уже решил было, что для того, чтобы раскопать информацию о нем, придется снова лететь в Прагу, но этот Беднарж оказался очень примечательной личностью — многое о нем можно было узнать даже из Интернета. Самым интересным был, несомненно, конец его биографии — вскоре после смерти своего «шефа», он попросту исчез, причем, из собственного дома. Так, по крайней мере, заявляла его жена, которая вернувшись домой, не обнаружила там мужа. «Прямо как я!» — подумал Чехович.

Теперь можно было считать доказанным факт покупки рукописи королем Вацлавом у Киршнера — королевский библиотекарь Ян Беднарж вписал ее в каталог 17-го января, как только кодекс поступил в библиотеку. Дальше, — продолжал размышлять вслух Эдвард, — рукопись мирно пылится в библиотеке еще 10 лет, до смерти ее нового хозяина, а в каталоге следующего, 1420-го года ее уже нет.

Чехович взглянул еще раз в скан документа на мониторе ноутбука, чтобы удостовериться в этом — и от предчувствия очередного открытия у него тут же сладко засосало под ложечкой. Каталог 20-го года был написан уже другим почерком. Естественно, ведь Беднарж умер — ну, или исчез — сразу же после смерти Вацлава IV! Его преемнику, Сигизмунду, пришлось искать нового библиотекаря — и в первом же каталоге библиотеки после смерти Вацлава рукописи уже не было! Кажется, вариантов всего два. Либо манускрипт прихватил в свое небытие Беднарж, либо новый библиотекарь перед тем, как делать опись, «спрятал под прилавок».

— Барби, я ничего не упустил?

Кот презрительно мяукнул — и неторопливой походкой вышел из комнаты. Что ж, начнем по порядку — удовлетворенно подумал Чехович.

Он снова направил запрос в Министерство внутренних дел Чехии, частью которого был Архив Чешской Короны, с просьбой прислать ему описание архива королевского библиотекаря Беднаржа, если таковой у них есть. На этот раз ждать пришлось не долго — на следующий день он получил то, что просил — снова со сканами всех документов архива.

И — вот оно! Эдвард даже подпрыгнул в кресле, как будто совершил великое научное открытие. Письмо Беднаржа к известному итальянскому ученому и криптологу, Леону Баттисту Альберти с просьбой расшифровать фрагмент рукописи, копия которого тут же и прилагалась. Здесь же был и ответ ученого, гласивший что шифр рукописи не соответствует ни одному из известных способов шифрования. Это письмо, судя по его дате, пришло уже после исчезновения Беднаржа.

Кот крутился рядом и яростно орал, требуя внимания. Чехович поставил рядом со своим креслом ящик с кошачьими игрушками и взял из него теннисный мяч.

— Держи, Барбаросса!

Барби азартно погнал мячик по полу. Хозяин, тем временем, начал рассуждать вслух.

— Итак, в задачке известно.

Первое. Киршнер знал Камиллу, которая передала ему кодекс на хранение.

Второе. Монахиня сделала это, чтобы скрыть рукопись ото всех, прежде всего, от церкви.

Третье. Можно считать безусловным фактом, что Киршнер был человеком честным и порядочным — ясновидящие хорошо разбираются в людях.

Значит… Значит — да, Киршнер продал рукопись королю не по доброй воле — он оказался вынужден это сделать. Скорее всего, Вацлав каким-то образом узнал про хранившийся у ученого кодекс.

Кот, в конце-концов, загнал мячик под книжный шкаф и, обернувшись к Чеховичу, начал жалобно мяукать, требуя от хозяина достать игрушку. Эдвард вместо этого взял из ящика и бросил ему новый мяч.

— Я прав, Барби?

Барбаросса удивленно посмотрел на остановившийся прямо перед ним мячик, потом с еще большим удивлением — на хозяина, и вдруг полез под кровать. Оттуда под азартный кошачий вопль вылетел еще один теннисный мяч, а за ним и сам кот, погнавший новую игрушку по полу.

— Черт возьми, — улыбнулся Чехович. Браво, Барбаросса, что бы я делал без тебя! Ну, конечно — он просто подменил рукопись!

Вот почему Камиллин «золотой ключик» — фраза из Экклезиаста — оказался бесполезным — он был от другой «двери». А та «дверь», которую Чехович пытался открыть, а многие другие, до него — взломать, скорее всего, вовсе не имеет ключа и не открывается.

Но из этого выходило, что то, что хранится сегодня в библиотеке Стэнфорда, и над расшифровкой чего бились несколько лучших дешифровщиков в мире и сотни любителей, является результатом фальсификациии. Подделкой. Фейком. А еще — что подлинник документа оставался у Киршнера до самой смерти.

А вот куда он делся потом?..

«Последние станут первыми».

Отто фон Майнкопф не мог сказать, где он слышал или прочитал эту фразу, но вспоминал он ее в последние три — четыре года постоянно. Экономические реалии Веймарской республики — то, что творилось вокруг него, мало напоминало Великую Германию — скорее, одну из ее бывших африканских колоний. Еще несколько лет назад, в середине 20-х, казалось, что страна выходит из послевоенного экономического кошмара, однако, затем, чем дальше — тем больше, начали снова появляться его приметы.

Говорят, что такая же ситуация сейчас во всей Европе, да и в Америке.

Говорят, что это называется «великая депрессия»…

И все-таки, он верил, что это временно. Что Германский рейх преодолеет и уничтожит позорный Версальский мир и страна снова займет то место, которое ей предназначено самим Богом. Последние станут первыми! С нами Бог!

Но вера — верой, а где-то, на такой глубине его души, которая уже неподконтрольна ему самому, таилось маленькое сомнение. И даже не сомнение, а его тень. В основе которого было понимание того, в чем он никогда никому бы ни признался. А именно — что его сугубо военного образования может не хватать для понимания таких «геополитических» вопросов.

Поэтому хотелось доказательств. Авторитетных доказательств — таких людей, с которыми не поспоришь, которые тяжестью своего авторитета могли бы раздавить любое возражение.

Вот, например, если бы библейские пророки что-нибудь сказали по этому поводу! Моисей там, или Авраам… О-о, Отто фон Майнкопф тогда простил бы им даже их еврейское происхождение! Но библейские пророки на эту тему предпочитали не говорить — на то они и еврейские. Какой же еврей будет говорить о величии Германии и ее будущего, даже если знает о нем!

Но они же наверняка есть, их не может не быть! В конце — концов, пророки были не только еврейские — вот, Нострадамус, например. Или пусть даже менее известные, но — древние, тогда уже сама эта древность будет придавать им достаточную авторитетность. Вот только где их искать? И наконец, он понял:

В рейхсархиве, в Потсдаме!

Отто слышал, что самые ранние документы, которые в нем хранятся, относятся, кажется, к 15-му веку. Возможно, среди них как раз и найдутся какие-то пророчества, относящиеся к тому времени. И уж наверняка найдутся документы, подтверждающие, что он, Отто фон Майнкопф, является потомком Карла IV. Об этом он слышал от своего деда — и не сомневался, что это правда, но вот документов, подтверждающих это, у него не было. Возможно, они пропали во время войны, ведь его семья тогда оказалась в самом центре боевых действий!

А документы нужны, чтобы всякие адвокатишки не смели подвергать сомнению его происхождение. Эх, если бы они у него были на этом суде!..

Мерзкое ощущение осталось у него после суда — и не только из-за того инцидента с адвокатом. Приговор, вынесенный судьей, совершенно не устроил Майнкопфа — подумаешь, 300 марок штрафа, тоже мне наказание! По нынешним ценам — три бутылки приличного коньяка. Эти занюханные интеллигенты, которые ничего не умеют, кроме как клеветать и смеяться надо всем, что для нормальных людей является самым святым, наверняка получают за свои гнусные рисуночки миллионы.

Но самым обидным было то, что ему нечем было ответить этому Клоссу и его адвокату на их гнусные оскорбления. В прежние, прекрасные рыцарские времена за такое вызывали на дуэль, а сейчас даже морду набить не дают!.. Нет, Отто фон Майнкопф больше не будет терпеть такие оскорбления, теперь документы всегда будут при нем. Но только в начале ноября он смог выбрать время, чтобы отправиться в Потсдам.

В здании архива сразу же случилась заминка. Взглянув на заявку, толстая фрау как-то странно на него посмотрела, затем издевательски усмехнулась и сказала:

— В архиве Карла IV находится около одиннадцати тысяч единиц хранения, а чтобы найти все древние трактаты, в которых содержатся пророчества о будущем, придется на целый день остановить работу архива. Не мог бы «герр Майнкопф» указать, что конкретно его интересует?

Хм!.. Конкретно указать Отто, конечно, мог бы, но ему было как-то неудобно говорить о том, что он ищет доказательств своих королевских корней. Почему неудобно — он и сам не знал, и разозлился на себя за это, но…

Стараясь держать себя в руках, он стал объяснять, что еще давно, в детстве слышал от своих дедушки с бабушкой, что их семья ведет свою родословную от Карла IV и хотел бы проверить, так ли это.

Количество же пророчеств о будущем его неприятно удивило — что же получается, их мог делать любой смертный? Но тогда это сильно снижает их ценность и авторитетность. Подумав, он «конкретизировал» свой запрос — толстой архивариуске было позволено самой выбрать только самых известных и древних авторов — пророков.

Та снова посмотрела, как показалось Майнкопфу, неуважительно и велела ждать. Ждать пришлось довольно долго.

Через 39 минут уже другая фрау привезла ему на тележке несколько стопок книг, каждая, пожалуй, весом в полтонны — все это оказались древние пророчества. За что-то извинившись, фрау снова ушла, пообещав вернуться с родословной Люксембургской династии, и через 4 минуты и вправду вернулась — уже без тележки, неся торжественно, как королевскую корону, перед собой два томика, выглядевших намного скромнее собраний сочинений старцев — пророков. На верхнем томике лежала пара специальных перчаток.

Фрау отвела Отто в небольшую, пустую комнату с несколькими столами, предложив выбирать любой и, напомнив ему надеть перед работой перчатки, удалилась. Усевшись за стол у окна, Майнкопф стал изучать все полученное богатство.

Он начал с родословной — своей и Люксембургов, довольно скоро нашел то, что искал — и не удержался от громкого победного возгласа. Уж слишком непривычно было видеть свою фамилию, напечатанной в книге — и в какой книге! Толстая фрау испуганно заглянула в комнату, но Отто жестом успокоил ее — мол, все в порядке.

Фолиант, с которого он начал, был родовым деревом Люксембургской династии и в нем подробно прослеживались все ее ветви. Поскольку, со слов деда Майнкопф знал, что является потомком именно Карла IV, то с него он и начал — и тут же выяснилось, что заканчивается эта ветвь на его прадеде, Вилгельме Майнкопфе, который, между прочим, был военным министром при Бисмарке. Вернее, заканчивалась на момент издания книги — в конце прошлого века.

Попутно он узнал и еще один интересный факт про своих предков. Оказывается, одна из дочерей Карла IV была аббатисой Анежского монастыря в Праге под именем «мать Эмилия». Отто очень удивился, он не сомневадся, что королевские дети всегда становятся, если не королями и королевами — понятно, детей много, а трон один — то уж, во всяком случае, какими — нибудь высокопоставленными вельможами при дворе…

С пророчествами дело обстояло хуже. Вся огромная груда потрепанных и пожелтевших фолиантов, которую ему принесли, оказалась собранием сочинений каких-то магов и колдунов, да и предсказания их были какими-то расплывчатыми, неконкретными — как у цыганок. Похоже, сами они не были до конца уверены в своих пророческих способностях, а потому старались писать максимально общими фразами. Чтобы нельзя было за руку поймать на вранье.

Не хотелось больше иметь дело с толстой чиновницей, принимавшей у него заявку и наверняка в душе подсмеивавшейся над ним, но, в конце — концов, пришлось пожертвовать самолюбием — снова обратившись к ней, Майнкопф попытался «уточнить запрос» и объяснил, что ему нужно конкретно, но она только улыбнулась, на этот раз — совсем беззлобно, и сказала, что тоже безусловно верит в будущее Германии, но пророк, который мог бы его точно предсказать, скорее всего, еще не родился.

Делать здесь больше было нечего, и Отто спросил, может ли архив выдать ему справку о том, что он действительно является потомком Карла IV, если это написано в родовой книге Люксембургов. Толстая фрау подтвердила, но попросила привезти соответствующие документы.

Уже собираясь уходить, он вспомнил про «мать Эмилию», и скорее, просто из любопытства — как так, дочь императора, а служила «простой аббатисой» в каком-то монастыре — спросил, нет ли в архиве каких-то документов про нее. Оказалось, что есть ее дневник, но Отто поблагодарил и попрощался — читать дневник аббатисы у него не было ни времени, ни желания.

«И все-таки, надо искать — думал он по дороге обратно, в Берлин, глядя в окно. — Ведь даже ученые подтверждают — он сам читал об этом неоднократно в газетах — что люди со сверхъестественными способностями существуют. Медиумы там всякие, телепаты… Значит, должны существовать и пророки — ясновидящие. И раньше они тоже наверняка существовали. Надо искать — знать бы только, где».

С будущим он еще тоже обязательно разберется, но самолюбие уже было удовлетворено — чистота крови доказана. Душе хотелось праздника, а на полковничье жалованье нынче не разгуляешься. Поэтому Майнкопф прямо с вокзала отправился в «Ашингер» на Потсдамерплац. Он давно стал завсегдатаем этих «стоячих» пивных, которые в Берлине были буквально на каждом шагу — здесь было хорошее пиво, вкусная еда, а главное — дешево. Поэтому тут можно встретить и полковников, и рядовых, и заводских рабочих, и их начальников, и даже чиновников средней руки. Он любил поболтать с незнакомым человеком за кружкой пива — «Ашингер» позволял не отрываться от «простого народа».

Когда — то — он даже помнит эти времена — кружка любого пива здесь стоила 10 пфеннигов, а за двадцать можно было неплохо пообедать. Отто верил в то, что эти славные времена обязательно вернутся, а пока что, заплатив почти марку за свое любимое «Шварцбир» и баварские сосиски с жареным картофелем, он огляделся, чтобы выбрать себе собутыльника.

За дальней от входа стойкой закусывал высокий мужчина, примерно его возраста, с глубокими залысинами, в широких, как водосточные трубы, брюках и таком же бесформенном пиджаке. Длинное, драповое пальто — видимо, его — висело рядом на вешалке. Приветливое лицо. С любопытством оглядывает зал. Типичный пролетарий — решил Майнкопф и направился к нему.

Спрашивать разрешения в таких заведениях не принято, компаньоны за стойкой уже «включены в цену» — Отто поздоровался и пожелал приятного аппетита.

— Хорст, — просто ответил мужчина, приглашая к знакомству. Майнкопф тоже представился.

— Уважаю военных, — признался Хорст, кивнув на мундир собеседника. — Им сейчас нелегко. Правительство их сделало виноватыми за все свои ошибки, и за проигрыш в войне. А ведь на самом деле, все дело — во внешней политике того правительства…

— Сейчас всем нелегко, — скромно ответил Отто любезностью на любезность.

— Ведь еще Бисмарк предупреждал, что Германии нельзя воевать на два фронта, — продолжал развивать собеседник, видимо, свою любимую тему, обнаруживая удивительную для своего внешнего вида эрудицию.

— Ну, что теперь говорить, — сказал Майнкопф, хорошенько приложившись к кружке и принимаясь за сосиску. — Та война — в прошлом, а теперь надо думать о будущем.

— Угу, точно! — поддержал Хорст. — Только с нынешним правительством никакого будущего у нас тоже не будет. Либералы мягкотелве! Тряпки! Только и умеют, что одни выборы за другими проводить!..

— Тише, тише, — Майнкопф улыбнулся и выразительно повел глазами вправо — влево, призывая разошедшегося собеседника к осторожности. Хорст осекся, соглашаясь, тоже отхлебнул пиво, и уже полушепотом, наклонившись к Отто, признался:

— Я теперь всегда за Гитлера голосую. И летом голосовал, и сейчас. Вот кто обеспечит наше будущее и сделает Германию снова великой!

— А вот это — правильно! — похвалил Майнкопф. Ему все больше нравился этот парень — очевидно, простой работяга, без этого интеллигентского выпендрежа, а в политической ситуации разбирается получше некоторых интеллигентов… Прямой, откровенный — именно такие голосуют за нас, и именно на таких опираемся мы! — И я уверен, что Германия вернет свое прошлое величие! — Разговор перешел на любимую тему Отто, и ему захотелось тоже быть откровенным с этим симпатичным рабочим. — Я уверен, что великая миссия нашей страны в мировой истории была известна еще в древности, — продолжал он. — И о ней записано в каких — нибудь трактатах древних мудрецов — пророков. Греческих там, или римских. Сейчас я как раз хожу по архивам, пытаюсь найти такие свидетельства.

— Да, это было бы здорово, — согласился Хорст.

— Только пока попадаются все какие — то шарлатаны, а не пророки, — признался Майнкопф. — Ничего конкретного, одна «вода» и общие фразы — точно, как у наших политиков. Но ведь были и настоящие пророки, были — я точно знаю!

Он снова сделал большой, долгий глоток пива. Хорст подождал, когда он оторвется от кружки, а затем сказал:

— Я раньше, еще когда в школе учился, тоже историей интересовался. Древней. Читал много книжек разных, исторических. И в какой-то прочитал, что есть одна рукопись… Вернее, была, потому что неизвестно, что с ней стало и вообще, сохранилась ли. Так вот, в ней как раз предсказывалось будущее. Только там сказано было, что она зашифрована.

Отто опустил обратно в тарелку уже поднесенный ко рту кусок сосиски.

— А автор?

— Баба, — сказал Хорст, не скрывая своего разочарования этим фактом. Монашка одна, Камиллой звали.

— Откуда же известно, что она — про будущее? Ее расшифровали?

— Вроде, нет… Но эта монашка, говорят, и раньше писала всякие пророческие трактаты. Не зашифрованные. Да и вообще, говорят, была ясновидящей.

Майнкопф понял, что нашел то, что искал. Вернее, пока еще не нашел — найти эту рукопись как раз еще предстояло, — но теперь, по крайней мере, ясно, что именно надо искать. Однако… Где — то, когда — то читал… Насколько верна эта информация?

— Постарайся вспомнить, Хорст, — Отто не заметил, как заговорил тоном следователя, допрашивающего подсудимого, — где ты прочитал об этой рукописи? В какой книге?

— Не — е… — опешивший от такой перемены, Хорст испуганно замотал головой. — Не вспомню. Это ж еще в школе… Столько лет назад… Я тогда этих книжек столько читал!..

«Черт, — спохватился полковник, в свою очередь заметив перемену в собеседнике, — он же так может забыть даже то, что знает»! И уже прежним, доверительно — дружеским тоном продолжал:

— Ну, хорошо, а что еще известно об этой монашке и о рукописи?

— Кажется, — Хорст прищурился, припоминая, — дело было не то в 14-м, не то в 15-м веке, а монастырь был в Чехословакии, в Праге…

— То есть, в Чехии? — уточнил Отто.

— Да, точно — в Чехии.

— Камилла, женский монастырь в Праге, в 14-м или 15-м веке, — проговорил Майнкопф, словно «записывая» эту информацию в свою память. И, не заметив, как снова переключается в «служебный режим», подумал: «С этим уже можно работать»!

Оказалось, еще как можно!

Уже до конца этого дня Отто знал, что в указанное время в Праге было только два женских монастыря, и что в данном случае речь точно идет об Анежском. Услышав это название, он, конечно, тут же вспомнил про свою «дальнюю родственницу», мать Эмилию и ее дневник, которым он, оказывается, так опрометчиво пренебрег сегодня утром, в рейхсархиве.

Поэтому, придя снова в архив через несколько дней с документами о своих бабушках — дедушках, чтобы получить справку о своей причастности к Люксембургской династии, он тут же заказал дневник аббатисы.

Оказалось, что немецкий язык, на котором он был написан, в то время сильно отличался от современного, но, слава богу, почерк у матери Эмилии был аккуратный и четкий, и смысл написанного он, хоть и не без труда, понимал.

Первые листы пергамента он пролистывал довольно быстро, едва пробегая взглядом — речь в них шла о каких-то будничных, хозяйственных делах вперемежку с рассуждениями о боге. Пару раз мелькнуло имя Карла IV, но полковник не стал останавливаться — скорее всего, какие-то сентиментальные детские воспоминания…

Ага, вот оно! Заметив слова «сестра Камилла», Отто начал вгрызаться в смысл старонемецкого текста, который для современного человека уже сам выглядел как шифр. Вот что он смог понять. Шестого августа 1393 года сестра Анна, придя к аббатисе, рассказала, что видела в комнате у сестры Камиллы оставленную ею на столе книгу. Не удержавшись от любопытства, она стала листать ее, но прочитать не смогла — книга была написана на непонятном языке.

Аббатиса похвалила монахиню за то, что сообщила об этом, пожурила за «грех любопытства» и отпустила с богом. Дальше шли, кажется, какие-то рассуждения о сестре Камилле, о каком-то суде над ней и несколько раз встречалось слово «будущее».

Что ж, этого, в принципе, было достаточно. Хорст не ошибался и не обманывал — рукопись, о которой он говорил, действительно существует… Или — существовала? А вот это теперь и предстояло выяснить.

Иностранная газета — лучший агент!

Майнкопф вспомнил эту фразу, которую любил повторять их преподаватель по оперативной работе в школе Абвера, держа в руках американский таблоид с небольшой заметкой о том, что художник Герхард Клосс нашел в тайнике только что купленного им в Нью-Йорке дома старинную зашифрованную. рукопись.

Его рабочий стол был завален огромной горой американских, английских, русских и французских газет, уже прочитанных «от корки до корки», как учил тот же преподаватель («даже отделы о спорте нельзя пропускать»! — настаивал он. «А о погоде»? — спросил кто-то из слушателей. «Обязательно»! — отрезал «оперативник». Большой был педант)…

Чтение иностранных газет было одной из служебных обязанностей Майнкопфа, на это у него уходила вся первая половина дня.

«Герхард Клосс» — произнес он мечтательно, вспоминая, как совсем недавно с удовольствием наблюдал за сожжением на Потсдамерплац — да, да, именно на том же месте, где он впервые услышал про рукопись, бывают же совпадения! — произведений «дегенеративного искусства», среди которых были и работы (хм, «работы»!) того самого Клосса. Наконец-то они были оценены по достоинству.

«Работа разведчика бывает веселой только в детективных романах, — поучал мудрый «оперативник». — На самом деле, наша работа — работа ученого или архивариуса, с документами и архивами, требующая большого терпения и внимания, нудная и скучная. Но главное — это газеты. В них бьется сегодняшняя жизнь, и если читать их внимательно, они дадут информации больше, чем любой ваш агент»…

Вот кто был настоящий художник!..

За то время, что прошло с момента памятной для Майнкопфа встречи в «Ашингере», во время которой он впервые услышал про рукопись Камиллы Анежской, он прочитал огромное количество литературы о древних рукописях вообще, и об этой — в частности, консультировался с учеными — медиевистами, и узнал о манускрипте все, что в принципе было о нем известно. Тем более, что известно было не много.

Он рассказал о нем шефу своего отдела и предложил даже создать специальную группу по поискупо рукописи, в которую входили бы разведчики и ученые соответствующего профиля, но шеф так посмотрел на него… В общем, Майнкопф не любил вспоминать продолжение этой истории. И вот теперь…

Ах, как все замечательно получилось! При каких замечательных обстоятельствах нашлась эта рукопись! От представления сцены новой своей встречи с Клоссом у него даже дыхание прерывалось…

Надо было сообщить шефу, но Отто представил себе, как он заходит к нему в кабинет, рассказывает про газетную заметку, а тот смотрит на него снова такими же глазами, как в тот раз: «Опять»?!.. Нет уж, теперь к встрече с шефом следовало хорошенько подготовиться.

Итак, какие у него аргументы? Первое — то, что рукопись теперь нашлась. Она реально существует, и даже известно, где именно она находится. Второе — как раз то, что она находится у Клосса, его старого знакомого. Отто, честно говоря, и сам не мог бы объяснить, почему тот факт, что он знаком с Клоссом, судился с ним, должен расцениваться как аргумент в пользу его предложения, но почему-то он был уверен, что именно так это и будет воспринято шефом.

Правда, пока нет подтверждения того, что это действительно та самая рукопись, ведь это только его, Майнкопфа, догадка, предположение. Что ж, это выяснится очень быстро. Если уже не выяснилось…

Наконец, третье — и самое главное. Содержание рукописи. Ведь в ней предсказывается будущее, а кто владеет будущим, тот владеет миром. И теперь у нас (у Майнкопфа снова сладко засосало под ложечкой от этого «у нас», к которому он теперь имеет непосредственное отношение) есть возможность узнать будущее.

Да, и действовать надо быстро, пока этот Клосс ее не продал или передал в какой-нибудь музей, откуда достать ее будет гораздо труднее. Да и сами американцы могут захотеть расшифровать рукопись…

Куно Шенке, начальник заграничного отдела «Абвера», произнес — таки свое «опять?», как только увидел Отто и понял, о чем пойдет речь. Однако, выслушав его, предложил Майнкопфу сесть и рассказать все, что он знает про эту рукопись. Майнкопф рассказал, особенно напирая на все, что касалось ясновидения автора и предполагаемого пророческого содержания манускрипта. Шенке слушал, уставившись в стол и спрятав лицо под левой ладонью, подпиравшей лоб, а правой рукой что-то не то писал, не то просто чиркал на лежавшем перед ним листке. Когда Отто закончил, он еще с минуту продолжал сидеть в той же позе, затем встал и заходил взад — вперед по кабинету.

— Итак, главное, Майнкопф! — почти крикнул он, внезапно остановившись, так что Отто даже вздрогнул от неожиданности и резкости его голоса. Он попытался встать, но шеф только пренебрежительно махнул рукой — Сидите! Что главное в этой истории? — повторил Шенке. — Главное, — продолжал шеф, словно задавал вопрос самому себе, — это то, что мы пока не знаем наверняка, та ли это самая рукопись. — Он снова сделал несколько широких шагов, словно хотел измерить ими длину стены. — А прежде чем что-либо предпринимать, мы должны быть уверены в этом.

— Конечно, — пробормотал Майнкопф.

— Во-от! — одобрительно протянул шеф, ткнув в сторону Майнкопфа указательным пальцем. — Поэтому сделаем так, — он вернулся за свой стол и перешел снова на деловой тон. — Мы поручим нашему человеку в Нью — Йорке выяснить, что это за рукопись… Дайте — ка газету… Ну да, позавчерашняя. Я думаю, что сейчас это уже известно, но специально про это в газете могут и не написать, не такая это важная тема сейчас… Так вот, когда мы получим подтверждение, что это та самая рукопись, о которой вы говорите, я приглашу вас снова и мы решим, что делать дальше.

Плохо было на душе у Отто, когда он вышел из кабинета Шенке. Не понравился ему разговор. Вроде бы, ничего оскорбительного шеф не сказал, говорил вполне корректно, слушал внимательно, но… Разговаривал, как со школьником. Опять же, это обращение только по фамилии, а ведь многих других сотрудников называет по имени, да и держится с ними иначе…

«Ладно, — решил он, наконец. — Главное, чтобы дело состоялось, а там… Посмотрим еще»…

Шеф вызвал его уже через 2 дня. Отто пошел с тяжелым сердцем, но как только переступил порог кабинета Шенке, понял, что опасаться нечего, наоборот, скорее всего, все устроится наилучшим образом.

— Поздравляю! — сказал начальник отдела, когда Майнкопф сел напротив и принял «позу внимания», — ваша версия подтвердилась. Наш сотрудник прислал подробную информацию, это действительно рукопись Камиллы Анежской, и она уже успела наделать много шума в Америке. Это, кстати, может существенно затруднить вашу работу… — Он замолчал и продолжал смотреть на Майнкопфа, улыбаясь и, как тому показалось, с подвохом.

— Мою работу? — недоуменно повторил Отто.

Шенке встал и продолжал говорить, шагая туда — сюда перед Отто, так что тому пришлось постоянно вертеть головой.

— Ответ от нашего сотрудника в США мы получили в тот же день, вечером. Оказалось, ему даже не нужно было ничего специально узнавать — история с находкой этой рукописи тут же стала известна всем в Америке, о ней только и говорят по радио и в газетах. И все американские специалисты сошлись во мнении, что это она и есть — рукопись Камиллы Анежской.

— Я так и знал! — вырвалось у Отто.

— Вы молодец, Майнкопф! — похвалил его шеф. — Вы молодец, потому что нашли эту заметку, поняли о каком документе идет в ней речь и поняли, какое огромное значение это может иметь для рейха. А поняли вы это потому что знали об этом манускрипте. Почему я и повторяю постоянно, что наши сотрудники должны быть людьми эрудированными и информированными. Думаю, что ваше усердие будет по достоинству оценено, я уже направил ходатайство по этому поводу и вопрос сейчас решается — он выразительно посмотрел на потолок — наверху.

— Спасибо! — совсем не по уставу сказал обомлевший Майнкопф.

— Но пригласил я вас не для этого — сказал Шенке, усмехнувшись. Снова усевшись в свое кресло, он взял трубку телефона, сказал:

— Пригласите, пожалуйста, капитана Зигерта! — и повернувшись к Отто, продолжил:

— Ваша информация, Майнкопф, оказалась очень важной и… актуальной. Она дошла до самого верха… Вы меня понимаете?

Отто поспешно кивнул — еще бы он не понимал!

— Поэтому там — он снова красноречиво поднял глаза к потолку — решили, что необходимо получить эту рукопись любой ценой. Чтобы вы лучше понимали важность для руководства рейха и степень его заинтересованности в этом проекте, могу вам сказать, — это не является государственной тайной, — что уже начато формирование группы ученых — криптологов для расшифровки рукописи.

Шеф умолк перед тем, как перейти к самому главному. И только теперь Майнкопф решился сделать то, что ему давно уже хотелось — сглотнуть.

— Сейчас я вас познакомлю с капитаном Зигертом, — продолжил Шенке. — Он будет вашим помощником в этой операции. Вам вдвоем поручается сформировать диверсионную группу, которая должна будет отправиться в Штаты, добыть рукопись и доставить ее в Германию.

Шенке откинулся на спинку кресла, давая понять, что суть дела он уже изложил. Майнкопф медленно переваривал свалившееся на него счастье. Дав ему достаточное время для этого, шеф, усмехнувшись, сказал:

— Не терпится встретиться со своим старым знакомым? А, полковник? — И прежде, чем подчиненный успел ответить, продолжил:

— Я уже наслышан о вашей прошлогодней истории с этим художником… как его?.. Герхардом Клоссом. Да, вовремя он успел смыться от нас… Ну, ничего. Если гора не идет к Магомету… У вас, полковник, руки в отношении него будут совершенно развязаны. Это же относится к любому, кто будет пытаться препятствовать вам. Главное — достать рукопись.

— Господин генерал… — начал было Отто, но шеф прервал его:

— Вопросы — потом. Сейчас придет капитан Зигерт… А вот, кстати, и он! Входите, Хейнц, входите!

Майнкопф обернулся — в дверях стоял среднего роста, лет тридцати офицер, стройный и ладный, как оловянный солдатик, и только на голове у него был беспорядок. «И к этому мальчишке он по имени» — с неприязнью подумал Отто.

Шенке вышел из-за стола, подошел к Зигерту и протянул ему руку.

— Так ничего и не сделали с волосами, Хейнц? — добродушно спросил он, кивнув на прическу капитана, похожую на моток колючей проволоки.

— Я старался, господин генерал, — развел руками Зигерт, — но ничего не могу с ними поделать. Разве что, наголо постричься.

— Ну нет, таких радикальных средств, пожалуй, не надо, — улыбнулся шеф. — Знакомьтесь, — повернулся он к Майнкопфу, — полковник Отто Майнкопф, ваш непосредственный начальник на время предстоящей операции.

Офицеры пожали друг другу руки.

— Присаживайтесь, — пригласил Шенке, возвращаясь на свое место.

Он начал излагать организационные вопросы — документы, деньги, «легенды», связь… Отто по старой привычке запоминал все самое важное «на автомате», но думал в это время о другом, хотя и нельзя сказать, что совсем о посторонних вещах…

Он снова вспоминал их преподавателя из школы Абвера и мысленно благодарил его — старик наверняка сейчас слышит его там, и ему приятно… Отто думал, что — вот оно, наконец, настоящее дело, которое он заслужил всей своей безупречной службой, исполнительностью и дисциплиной. Пусть некоторые из сослуживцев — он знает об этом — называют его солдафоном и «каменной башкой», но не им, а ему доверили это дело. Государственное дело!

И только один неприятный пунктик был во всей этой истории — он назывался «капитан Зигерт». Чем не понравился ему с первого взгляда этот симпатяга? Сперва не понравился не он сам, а отношение к нему Шенке. Вернее, разница в отношении шефа к нему, Отто, и к этому… Хейнцу. Майнкопф чувствовал, что есть какой-то подвох в отношении шефа к нему, и это чувство только усилилось, когда он увидел, как генерал общается с Зигертом.

«Но ведь руководить операцией он, в конце — концов, поручил мне, а не кому-то другому. И потом, чем виноват этот капитан»? — пытался он возразить самому себе. Но чем дольше наблюдал за Зигертом, тем большее раздражение тот в нем вызывал. Симпатичный, хорошо сложенный, с быстрым и умным (чего уж там!) взглядом. Видно, что все схватывает на лету — на все вопросы шефа кивает: «понятно, господин генерал»! Мундир сидит на нем так, словно сшит по индивидуальному заказу (а может, так оно и есть?). И только прическа…

Но ведь даже на это вопиющее нарушение устава у Зигерта шеф смотрел сквозь пальцы. Майнкопф вспомнил фразу капитана: «Разве что, наголо постричься» и добродушную реакцию на нее Шенке…

Генерал тем временем закончил инструктаж и перешел на более неформальный тон.

— Полковник, — обратился он к Майнкопфу, вы столько рассказывали мне об этой рукописи, что я могу считать вас специалистом в этом вопросе. Объясните мне, откуда стало известно, что в ней предсказывается будущее всего мира?

— Насколько я могу судить, — скромно сказал Майнкопф, — такое мнение сложилось у ученых на основании двух фактов: того, что ее автор, Камилла Анежская, до этого уже написала один трактат о будущем, и того, что она была ясновидящей.

— Хм! — неопределенно произнес Шенке, и обратился к Зигерту:

— Капитан, а что по этому поводу подсказывает вам ваше университетское образование?

Зигерт сдержанно улыбнулся. — Конкретно об этой рукописи я ничего раньше не слышал, господин генерал. Но судя по тому, что я успел узнать о ней сегодня, мнению ученых можно доверять. Правда, насчет ясновидения… Не знаю, — дипломатично закруглился помощник Майнкопфа.

Генерал встал, давая понять, что разговор закончен. — Полковник, — обратился он снова к Отто, — капитан Зигерт — единственный в нашем отделе, кто имеет высшее — и очень хорошее — гуманитарное образование. Именно поэтому, с учетом специфики этого дела, его кандидатура была выбрана в качестве вашего помощника. Имейте это в виду, если в ходе операции возникнут вопросы… скажем так, культурологического характера.

— Простите, господин полковник, — сказал Зигерт, когда они с Отто вышли из кабинета шефа, — я слышал, что вы в прошлом году судились с этим художником?

— Да, я подал на него в суд после посещения его выставки на набережной Лютцовуфер, — сухо ответил Майнкопф.

— А — а, помню, — произнес капитан. — Я тоже был на той выставке.

— Правда? И у вас после нее не возникло желания подать в суд на автора?

Зигерт усмехнулся, но как-то грустно.

— Как человека военного, — произнес он задумчиво, — меня конечно оскорбили его рисунки. Но нельзя не признать, — как это не прискорбно, — добавил он поспешно, — что их автор человек талантливый. Именно поэтому они и производят такое впечатление. Жаль, конечно, что он не нашел своему таланту более достойного применения…

Майнкопф ничего не ответил — не стоило ссориться, все — таки, им с Зигертом предстояло вместе работать в тылу врага… Он вошел в свой кабинет, швырнул на стол папку с документами и подумал: «А если бы я пришел на службу с такой прической»?

Иногда копия бывает лучше оригинала — это зависит от авторов того и другого.

Но в данном случае и у оригинала, и у копии — вернее, подделки — автор, скорее всего, был один. Чехович почувствовал себя сказочным рыцарем на распутье. Которой из рукописей теперь заниматься? Обеими? Но подлинник пока что был только гипотетическим, вроде девятой планеты, которая была вычислена астрономами, но которую еще никто не видел. Где-то он должен был существовать — тогда, шестьсот лет назад, но чтобы его найти и расшифровать, необходимо было выяснить историю подделки, которая существовала, была общедоступна и которую все принимали за подлинник. Да и Асланову необходимо будет предоставить доказательства того, что то, что он собирается купить у Стэнфордского университета, является фейком. А доказательством этого может быть только расшифрованный подлинник манускрипта.

Пока что цепочка, по которой двигалась рукопись, выглядела так: Камилла — Киршнер — Вацлав IV — Беднарж. Но теперь поиск, казалось, зашел в тупик — для его продолжения не существовало ни единой зацепки.

Хм, а что, если Беднарж держал эту рукопись в руках в момент своего исчезновения?.. — как всегда, когда был увлечен решением трудной задачи, Чехович незаметно для себя стал рассуждать вслух.

Барбаросса тем временем, аппетитно чавкал своим любимым мясным супом. Закончив и вылизав дочиста миску, кот начал кругами ходить вокруг нее, периодически делая копательные движения лапами, словно желая закопать уже несуществующую «заначку».

— Что скажешь, Барби? — спросил Эдвард. Кот удивленно посмотрел на хозяина, потом на пустую миску, потом снова на хозяина — и опять засучил лапами по полу, не то закапывая, не то откапывая что-то.

Чехович посмотрел на него недоверчиво:

— Ты хочешь сказать — тайник?

Барбаросса неопределенно мяукнул, сделал очередной круг вокруг миски — и снова стал «копать».

— Где? В саду? В лесу?.. Брось, Барби, мне не кажется это хорошей идеей.

Кот перестал, наконец, работать лапами, остановился, посмотрел на хозяина, как профессор — на двоечника, и молча ушел в комнату.

«А может, действительно тайник? — подумал Чехович. — И не в лесу, а дома. Ну, конечно, — обрадовался он, — это же естественно! Человек приобрел, ну или пусть даже украл, очень ценную вещь — где ему ее хранить? Где обычно хранят ценные вещи? В сейфе! Но сейфов в то время еще не было, значит — в домашнем тайнике! Если Барби снова окажется прав»…

Но Эдвард так и не решил, как он отблагодарит кота, если идея с тайником окажется верной — оставил это на потом. Сейчас надо было выяснить адрес, по которому проживал в Праге в XV веке королевский библиотекарь Ян Бежнарж, а также всех последующих владельцев этого дома.

«Только бы дом еще существовал!» — подумал он, набирая на клавиатуре очередной запрос в Министерство внутренних дел Чехии.

Уже через 2 дня он получил ответ. Дом, к счастью, сохранился до сих пор, и судя по фотографии, даже неплохо выглядел. Однако, список его прежних владельцев, состоявший из 14-ти человек, начинался только с 1691-го года, а предваряла его фраза, сообщавшая о том, что данных о проживавших в доме ранее не сохранилось.

Шансы снижались почти до нуля — если рукопись действительно хранилась в доме, то за эту чуть ли не двухсотлетнюю «черную дыру» она почти наверняка была обнаружена одним из владельцев или его домочадцами. Но делать было нечего. «Раз, два, три, четыре, пять — я иду искать!» — сказал Чехович.

Напротив каждого владельца дома были указаны профессия, даты жизни, даты покупки (или получения дома по наследству) и продажи (или смерти). Эдвард загрустил — это же не короли и не Папы римские, предстояло раскапывать перипетии жизни каждого из полутора десятков ничем не примечательных в истории людей. Работенка для целой следственной группы или бригады архивариусов! С кого же начать? Можно, конечно, по порядку, с самого начала, но… А если это окажется последний человек в списке?.. А если его там вообще нет?..

Он представил вдруг, что этот список — колода карт, из которой ему нужно вытащить одну, счастливую — при условии, что она там есть, что тоже не факт.

Еще раз внимательно просмотрел список, подолгу задерживая взгляд на каждом человеке, пытаясь определить уровень дохода, высчитывая, в каком возрасте купил дом или вступил в наследство… И остановился на номере «10». Курт Баумшаллер. Полковник австрийской армии. («Почему австрийской? При чем тут Австрия?.. Ах, да — Австро-Венгрия…). Купил дом в первых числах июня 1914-го — перед самым началом Первой мировой. Этот же год был указан и как дата его смерти, но в скобках рядом с ней стоял вопросительный знак (что, собственно, и привлекло внимание Чеховича). Рядом — «звездочка», а по ссылке внизу страницы указывалось, что полковник пропал без вести в первые дни войны.

— Пропал без вести — произнес Чехович медленно, словно только что прочитал похоронку на близкого родственника. — То есть, исчез… Опять исчез?!

Это выглядело слишком соблазнительно, чтобы быть правдой. Но, с другой стороны, слишком очевидным совпадением, чтобы быть случайностью. Неужели он с первой попытки вытащил «счастливую карту»?

Необходимо было собраться с мыслями и определиться, что делать дальше. Чехович посмотрел на кота, который, оказывается, уже давно сидел рядом и глядел на хозяина — казалось, с усмешкой, словно спрашивая: «А я что говорил?».

— Не задавайся, Барби, пока что, это только версия — строго сказал Чехович, хотя и сам уже готов был поверить в эту версию. Барбаросса мяукнул, словно хмыкнул, запрыгнул на стол и улегся на нем, демонстративно отвернувшись. А хозяин, придя, наконец, в себя, открыл чистый вордовский лист и начал писать привычную уже «шапку» запроса, лишь заменив в ней «Чехии» на «Австрии».

Оперативность ответов европейских чиновников восхищала — и на этот раз ответ пришел тоже через два дня. Австрийское министерство внутренних дел подтверждало, что полковник Курт Баумшаллер действительно пропал без вести 2-го августа 1914 года. Причем, в документе подчеркивалось, что произошло это «при невыясненных обстоятельствах», поскольку в момент его пропажи 5-я австро-венгерская кавалерийская дивизия, в которой он служил, еще не вступала в соприкосновение с противником и не вела боевых действий. На вопрос о его потомках сообщалось, что да, в Вене живет его правнук, но его координаты «герр Чехович» сможет получить, только предъявив удостоверение личности.

«Ну, ехать-то все равно надо — усмехнулся Эдвард, — а значит, удостоверение личности будет при мне». Это было уже больше, чем просто совпадение, пожалуй, это было «знаком свыше».

Эмвэдэшный чиновник в Вене оказался человеком эмоциональным и любознательным. Он долго расспрашивал Чеховича про рукопись и ее автора, а когда понял, что он — известный ученый, медиевист, работает над расшифровкой этого документа, и вовсе стал похож на 15-тилетнего фаната, оказавшегося в одной компании с лидером своей любимой рок-группы. Однако, при этом, все-таки, не забыл поинтересоваться, в какой связи с этой историей находится Курт Баумшаллер и его правнук Франц. Затем, он созвонился с Францем, сообщил ему, что известный ученый, историк из России хочет встретиться с ним, чтобы поговорить про его прадеда и, получив согласие, любезно передал трубку Эдварду.

Франц готов был принять гостя «хоть сейчас». Договорились через час. Ехать предстояло в «спальный район» на северо-западе города, но Чехович решил пройтись немного по центру, прежде чем вызвать такси. Моденский дворец, в котором размещался офис министерства, оказался окружен почти всеми «знаковыми» достопримечательностями — Венская опера, ратуша, Хофбург…

Дверь открыл жизнерадостный и бодрый старик — минимум, под восемьдесят. Чехович уже готов был произнести что-то вроде: «Могу ли я видеть Франца Баумшаллера?», и только в последний момент сообразил, что перед ним и есть тот самый человек, с которым час назад он договорился о встрече. «Ну да… Все правильно» — подумал он, мысленно произведя несложные арифметические операции, произвести которые прежде почему-то не приходило ему в голову. Он не отказался от предложенного ему чая — беседа за чаепитием обычно бывает более откровенной.

Франц весело кивнул головой, когда Чехович показал ему открытый на смартфоне диктофон, «повеселел» еще больше, когда узнал, что речь пойдет о рукописи Камиллы Анежской, и тогда Эдвард понял, что вот теперь — действительно «горячо»! Ему даже почти не приходилось задавать вопросы — старику явно доставляло удовольствие вспоминать историю, которая наверняка стала легендой их семьи.

По его словам, дело было так.

Перед покупкой дома, во время осмотра его с риэлтором, прадед обнаружил большую пустую комнату с неоштукатуренными каменными стенами, по периметру которых в несколько ярусов тянулись деревянные стеллажи с лестницами между ними. Риэлтор объяснил, что это — бывшая библиотека.

Полковник был не книжным человеком, библиотека ему была ни к чему. Зато, под кабинет — с высоким потолком, просторный и представительный — комната подходила идеально, надо было только cделать небольшой косметический ремонт и обставить ее соответствующе. Вот в процессе ремонта и был обнаружен тайник в стене, под самым потолком, с одной — единственной, старинной книгой.

— Как же он узнал, что это за книга? — спросил Чехович.

— Не сразу — ответил старик, улыбнувшись. — Сначала он вообще подумал, что это китайская или японская книга, потому что шифр был похож на иероглифы…

— Вы считаете, что символы шифра похожи на иероглифы? — удивился Эдвард.

— Не я, а прадед так считал — снова улыбнулся Франц. — Понимаете… — он замолчал, видимо, прикидывая, как лучше объяснить этому ученому — историку «загадочную австрийскую душу» своего предка. Затем, словно о чем-то вспомнив, с неожиданной для его возраста скоростью вскочил и вышел из комнаты, пробормотав уже на ходу: «Подождите»…

Чехович стал ждать, а заодно — оглядывать комнату. Ничего особенного, очень похоже на стандартную квартиру в панельном доме в каком-нибудь спальном районе Петербурга. Разве что, потолки чуть повыше — дом был, все-таки, кирпичный и проектировался с расчетом на европейские нормы. Стандартная мебель — не сказать, чтобы уж очень простенькая, но и не дорогая.

Старик вернулся с какой-то очень большой книгой в руках — только когда он снова сел за стол напротив Чеховича, Эдвард понял, что это альбом с фотографиями — толстый, старинный. Баумшаллер распахнул его на заранее заложенной странице.

— Вот, взгляните.

На развороте было четыре фотографии — студийные портреты военного, три — крупным планом, и один — в полный рост, с саблей и в каске, похожей на пожарную. Слегка закрученные вверх — а ля Пикассо — усы, «орлиный», устремленный «в грядущее», взгляд…Эдвард поднял разочарованный взгляд на правнука — и встретил понимающую улыбку.

— Мой прадед был военным по призванию… Кроме таких вещей, как наступление, отступление и обход с фланга, его еще интересовало, разве что, все то, что касалось его семьи. Поэтому, — заключил Баумшаллер — младший, захлопнув альбом, — иероглифами он считал любые символы, которые не были похожи на буквы.

Чехович попытался было решить, надо ли ему высказать свое сочувствие по этому поводу, но не решил, и в замешательстве произнес только:

— Н-ну и?..

— Уж не знаю, кто ему объяснил, что это не иероглифы, а шифр и что самой книге никак не меньше нескольких сотен лет — продолжил Франц Баумшаллер — но когда он это понял, то загорелся идеей расшифровать манускрипт.

— То есть, все-таки, заинтересовался? — не сдержался Эдвард.

— И стал искать специалиста, который мог бы это сделать — продолжил старик, кивнув вместо ответа. Он замолчал, то ли задумавшись о чем-то, то ли что-то вспоминая, затем сказал уже другим голосом:

— Знаете, то, как он искал и нашел человека, который мог бы расшифровать рукопись, — история сама по себе очень интересная.

Чехович молчал, ожидая продолжения.

— Он рассказал про эту книгу одному своему другу из генерального штаба. И тот сказал, что есть, мол, у них один человек, работающий переводчиком в русской армии… Ну, в общем, — «крот», как это у них называется. И этот человек является известным криптографом, и в том числе, занимается расшифровкой перехваченных сообщений… В общем, через этого своего друга прадед связался с этим человеком, которого звали Владимир Кривош.

— Кривов?

— Кривош. Он по происхождению был не то чех, не то словак. В общем, прадед переслал ему копии нескольких страниц книги, и Кривош тут же сообщил ему, что это — рукопись Камиллы Анежской…

— Погодите, погодите — остановил старика Чехович, — а он-то откуда это знал?

— Ну, он же был криптограф, занимался такими делами. Наверное, знал эту кухню.

— Дело в том, что до того момента, как ваш прадед нашел этот манускрипт, его видели всего четыре человека — сказал Чехович. Включая саму Камиллу. И все они были современниками, жили в начале пятнадцатого века.

Франц Баумшаллер пожал плечами:

— Я вам рассказываю то, что знаю.

— Ну, хорошо. Что же было дальше?

— Дальше как раз и было самое интересное — сказал Франц, улыбнувшись. Сначала русские арестовали Кривоша — по подозрению в шпионаже. Потом наши — друга прадеда из генштаба. А потом пропал и сам мой прадед. Бесследно.

— Но он же пропал, когда уже началась война — на войне часто пропадают без вести…

— Да, но его армия еще не вела боевых действий, она начала их только четвертого августа. А он исчез второго. Не знаю, были ли все эти события связаны с той книгой или это просто совпадение? — заключил Баумшаллер-младший.

— Вы сказали — «бесследно». То есть, его искали? — после некоторой паузы спросил Эдвард.

— Конечно. Сохранился даже рапорт командира его части вышестоящему начальству, в котором говорится о его пропаже и о том, что поиски не дали никакого результата.

— То есть, можно предположить, — сказал Чехович — что его исчезновение не было связано с арестом?

— С арестом — точно нет — подтвердил старик.

— А он не мог бежать, предвидя арест?

Баумшаллер пожал плечами: — Теоретически — мог. Но тогда он наверняка связался бы с женой после этого, как-то дал бы ей знать. Я ведь говорил, что в жизни его интересовали только две вещи — военное дело и семья. А он просто исчез. Как это говорят у русских?.. — И Франц Баумшаллер неожиданно произнес по-русски, с сильным акцентом:

— Ни слуху, ни духу.

— А что же стало с рукописью? — задал, наконец, Чехович главный вопрос.

Баумшаллер тяжело вздохнул — как будто Чехович был судьей, перед которым он собирался сейчас признаться в преступлении.

— Его жена… его вдова продала ее после войны.

Чехович почувствовал, что ему стало трудно дышать.

— Кому?

Видите ли, — вкрадчивым голосом начал старик, — мой прадед был высокопоставленным военным и получал хорошее жалованье. Он содержал всю семью — жену и двоих детей. И купил дом… Поэтому после его смерти… или пропажи она очень нуждалась. Шла война и найти работу, тем более, женщине, было очень трудно. Да и специальности у нее никакой не было. Рукопись была ей не нужна, но продать ее тоже оказалось невозможным — во время войны, знаете ли, всем не до таких глупостей, как средневековая рукопись. Так что, всю войну ей с детьми пришлось жить на те сбережения, которые оставил Курт. А когда война закончилась и жизнь начала постепенно входить в прежнее русло, она нашла покупателя на эту книгу — какого-то богатого американца, коллекционера подобных древностей.

— А имя этого американца?.. — Чехович подумал мельком, что так, наверное, чувствует себя овчарка, взявшая след, и от нетерпения и предвкушения не заметил, как перешел на язык следователя на допросе. Но Франц Баумшаллер только покачал головой.

— Но ведь средневековая рукопись — не пара поношенных ботинок, которые можно продать на «толкучке»!.. — в отчаянии воскликнул Эдвард. — То есть, на рынке — спохватившись, тут же поправился он.

— Насколько я знаю, в те времена примерно так оно и было — равнодушно ответил старик. — Да и сейчас подобные сделки между частными лицами редко оформляются официально.

— Но ведь она наверняка искала покупателя, который был бы заинтересован и в состоянии купить рукопись. — Чехович пытался «ухватиться за соломинку». — И нашла его. Должна же она была хоть что-то о нем знать?.. Но собеседник только улыбнулся и снова пожал плечами:

— Возможно, она и знала, но я — нет…

«Как песок сквозь пальцы» — с досадой подумал Эдвард, выйдя от Баумшаллера. На этот раз, след рукописи, кажется, оборвался окончательно. Он прошел пешком несколько кварталов, не зная, куда себя девать — самолет только вечером, а гулять по Вене, осматривая ее красоты, настроения не было, да и видано все это уже много раз…

Чехович присел на скамеечку в подвернувшемся ему по дороге маленьком скверике — тихо, безлюдно… Подумал — подходящее место для самоубийства… Посидев так какое-то время, словно в забытьи, он достал диктофон, отмотал немного запись.

Пуск.

«…по подозрению в шпионаже. Потом наши — друга прадеда из генштаба. А потом пропал и сам мой прадед. Бесследно».

Стоп.

«…как-то дал бы ей знать. Я ведь говорил, что в жизни его интересовали только две вещи — военное дело и семья. А он просто исчез. Как это говорят у русских?.. — «Ни слуху, ни духу». — А что же стало с рукописью? — Его жена… его вдова продала ее после войны»…

Стоп.

«Ни слуху, ни духу»… Этот русский фразеологизм, произнесенный австрийцем по-русски, звучал забавно и непривычно — как «доверяй, но проверяй», старательно повторяемое Рейганом при встрече с Горбачевым.

Пуск.

«… искала покупателя, который был бы заинтересован и в состоянии купить рукопись. И нашла его. Должна же она была хоть что-то о нем знать?.. — Возможно, она и знала, но я — нет».

Стоп!

Трясущимися пальцами, через раз попадая не в те цифры, Чехович стал набирать в телефоне номер Франца. Ему необходимо было задать еще один важный вопрос Баумшаллеру — младшему.

— Вместо статистики нынче — Википедия.

В голосе Чеховича не было ни горечи, ни сожаления — просто констатация факта.

За ужином хозяин рассказывал Барбароссе о своей поездке в Вену и о встрече с правнуком австрийского полковника, у которого сто лет назад, совершенно случайно, оказалась рукопись Камиллы Анежской.

— Знаешь, Барби, если я не повесился от отчаяния в этом скверике, то только потому, что подумал, о том, что тогда будет с тобой.

Кот, тоже занятый в это время вечерней трапезой, лишь на мгновение прервал чавканье и, не отрываясь от миски, промычал что-то неопределенное — мол, ну а на что еще вы, очкарики малохольные, можете быть способны?

— Хотя, возможно, и это меня бы не остановило — честно признался Чехович. — Но тут я — наверное, от отчаяния — включил запись беседы с Францем, и попал на то место, где он говорил об исчезновении своего прадеда. И вдруг я подумал: королевский библиотекарь Беднарж, выкравший рукопись из библиотеки своего шефа, затем таинственно исчез. Курт Баумшаллер, на которого этот манускрипт «свалился», можно сказать, по недоразумению и которому он был совершенно не нужен, — тоже… А что, если это — закономерность? Что-то, вроде проклятия, и все, к кому попадает этот кодекс, исчезают бесследно? Но тогда и с тем «богатым американцем», который купил рукопись у вдовы полковника, должно было произойти что-то в этом роде!

На этой фразе кот, старательно умывавшийся после ужина и слушавший вполуха, выразительно взглянул на хозяина, словно говоря: «Смотри-ка, «ботаник», а иногда соображает»! Но промолчал и вернулся к «водным процедурам».

— Но тут я вспомнил о том, — продолжал Чехович, — что ведь и сама она, как минимум, держала рукопись в руках! А формально — и владела ею, как прямая наследница мужа. Поэтому я позвонил Францу, с которым расстался полчаса назад, и уточнил у него, когда и как умерла фрау Баумшаллер. Он ответил, что с ее смертью тоже была какая-то запутанная, чуть ли не криминальная история. Ты не представляешь себе, Барби — в этот момент меня буквально залихорадило! Я тут же вызвал такси — до самолета было еще достаточно времени — и вернулся к Францу, чтобы узнать еще и о том, как погибла жена его правнука.

Барбаросса запрыгнул на стол и уселся перед хозяином, преданно глядя на него круглыми от любопытства глазами.

Эдвард отхлебнул чаю и продолжал.

Оказалось, там был настоящий детектив — как в кино. В апреле 1919-го года она погибла в результате несчастного случая — попала под поезд. Лицо и тело были так изуродованы, что хоронили ее в закрытом гробу. Но через два года после похорон, когда эта история уже почти забылась, у полиции вдруг возникли подозрения, что под ее именем был похоронен другой человек, который до этого был объявлен пропавшим без вести. Дело в том, что родственники этого человека наняли частных детективов и те каким-то образом сумели установить, что он был похоронен именно вместо фрау Баумшаллер. Родственники потребовали расследования. Была проведена эксгумация трупа — и версия с подлогом подтвердилась.

Кот, сидевший все это время в «позе внимания», раскрыл пасть, забыв при этом мяукнуть, что случалось с ним обычно в моменты крайнего удивления.

— Потом полиция долго пыталась установить, кому понадобилось подменять тело, потому что тут уже пахло не несчастным случаем, а убийством. Франц говорит, что расследование закончилось безрезультатно, но это уже не важно. Нас во всей этой истории интересует только один вопрос: если вдова Баумшаллер не попала под поезд и вместо нее был похоронен кто-то другой, то куда она делась? Выходит, тоже исчезла!

Во взгляде Барбароссы были ужас, восхищение и гордость — только сейчас он понял, что является котом великого ученого. Чехович перевел дух, а затем спросил, хитро прищурясь:

— Скажи, Барби, теперь тебе все понятно во всей этой истории с исчезновениями? Кот тут же протестующе заорал и несколько раз провел лапой по голове, как будто умываясь.

— Молодец! — похвалил его хозяин. Конечно, я тоже сразу же об этом подумал, — а как же сам король, Вацлав IV, купивший рукопись у Киршнера? Ведь про него-то точно известно, что он никуда не исчезал, а умер своей смертью, в 1419-м году.

Барбаросса снова беззвучно раскрыл пасть, потянувшись к Чеховичу, словно собирался укусить его за нос.

— Увы, должен тебя разочаровать — развел руками хозяин. — У меня нет ответа на этот вопрос. Пока это загадка. Но король Вацлав был первым владельцем «фейковой» рукописи, и если предположить, что это сама Камилла наложила проклятие на всех ее будущих владельцев…

Кот на этих словах громко мяукнул и вскочил.

— Да, подтвердил Чехович, — мы не должны отвергать и такую версию. Если она обладала даром ясновидения, то могла обладать и другими сверхъестественными способностями. Так вот, если все владельцы рукописи стали жертвами Камиллиного проклятия, то для Вацлава она могла сделать исключение — король, как-никак. Или по каким-то другим соображениям. Кстати, к такому же исключению можно отнести и Стэнфордский университет, ну или тех конкретных его сотрудников, которые покупали этот манускрипт — с ними, насколько я знаю, тоже ничего подобного не случилось. Я уверен, что скоро эта загадка разрешится, но пока для нас важно другое — единственной ниточкой, по которой можно найти американского бизнесмена, купившего рукопись у фрау Баумшаллер, является установленный нами факт исчезновения всех… ну хорошо — большинства владельцев этого «фейка».

Барбаросса уже даже пасть не открывал — он тянулся всем телом к хозяину, и взгяд его умолял: дальше, дальше!

— Знаешь, — усмехнулся Чехович, — сто лет назад двое известных писателей утверждали, что «статистика знает все». Так вот, вместо статистики нынче — Википедия. Зря мы, ученые, относимся к ней с таким пренебрежением и снисходительностью. Так как более авторитетные источники в тот момент мне были недоступны, а исследовательский зуд требовал немедленного действия, то все, что я мог сделать, это набрать в гугле фразу «таинственные исчезновения людей в 20-м веке» и открыть соответствующую страницу в Википедии, которая, естественно, оказалась в поиске первой. Меня интересовали только случаи, произошедшие около 1918-го года, ведь Курт утверждал, что вдова его прадеда продала манускрипт вскоре после окончания войны. И представь себе, за тридцать секунд я нашел то, что искал — в апреле 1919-го года некий Дик Оури, американский бизнесмен, вышел на океанскую прогулку на своей яхте — и исчез с нее вместе со всеми спутниками и даже экипажем!

— Ва-ау! — произнес Барбаросса, и как показалось Чеховичу, на этот раз — с явным одобрением.

— Обрати внимание, Барби, — Эдвард поднял вверх указательный палец, — в апреле 19-го года! То есть, практически одновременно с исчезновением вдовы Баумшаллер, уж не знаю, случайное ли это совпадение. Поисковые службы нашли в океане яхту, но она оказалась совершенно необитаемой. Теперь надо пробивать этого Оури по всем возможным каналам — продолжал хозяин. — Хотя, я пока совершенно не представляю, как это сделать и куда обращаться.

Барбаросса отрывисто мяукнул, глаза его округлились, как бывало при сильном недоумении или возмущении.

— Не могу же я ссылаться на Википедию, — начал объяснять ему Чехович. — Спасибо ей за первоначальную наводку, но пока это только версия, и теперь нужно подтверждать ее из более авторитетных и надежных источников. А кроме того, необходимо еще доказать, что этот Дик Оури и был тем самым человеком, который купил рукопись у несчастной вдовы Баумшаллера… Впрочем, — добавил он после паузы — одного этого уже будет достаточно.

Легко сказать — «пробивать по всем возможным каналам», а какие каналы для этого существуют? Эдвард пока не знал ни одного. Одно дело — отправлять запросы в государственные службы и архивы, а другое — искать какого-то неведомого американского предпринимателя, исчезнувшего сто лет назад…

Идиот!

Идея, пришедшая ему в голову, была проста, как таблица умножения, и именно это было самым обидным — как же он сразу об этом не догадался! Тоже мне, ученый — расследователь, искатель древних рукописей!

— Знаешь, Барби, — сказал Чехович коту, продолжавшему внимательно следить за хозяином, — все, что ты думаешь обо мне, это правда. Я действительно беспомощный «ботаник», не способный сразу же схватить суть проблемы, а не ученый.

Барбаросса протянул неопределенное «мя-а-у» — то ли соглашаясь, то ли утешая.

Так, еще раз, по порядку, — уже самому себе сказал Чехович, и возбужденно заходил по комнате. Дик Оури, будь он неладен, купил рукопись у вдовы Баумшаллера не позднее апреля 1919-го года — и тут же сгинул со своей яхты в Атлантическом океане. Герхард Клосс приехал в Штаты, кажется, в 33-м или 34-м году и вскоре после этого купил дом. В тайнике которого нашел ту самую рукопись. Вопрос, кто жил в этом доме между 19-м и 33-м, остается открытым, но совершенно не важным для меня — если окажется, что Клосс купил тот самый дом, в котором до этого жил Оури, то… То это и будет недостающим звеном в цепочке!

Уфф! — Эдвард с облегчением упал обратно в кресло, словно задача была решена. Но она еще не была решена — по своему обыкновению, он готовился к худшему.

А если не окажется?..

На этой фразе кот вскочил и с возмущенным воплем вышел из комнаты.

— Ты, как всегда, прав, Барби! — печально произнес Эдвард ему вслед. — Задачи нужно решать по мере их поступления. Если окажется, что нет, тогда и будем думать, что делать дальше… Да, но как это узнать?

Как всегда, когда он сталкивался с проблемой, которая выходила за рамки его профессиии, Чехович почувствовал себя абсолютно беспомощным. От растерянности он даже попробовал поискать в интернете, набрав в Гугле: «как узнать адрес недвижимости по фамилии владельца в США». Какая-то коммерческая компания предлагала услугу «выписка из реестра недвижимости США» — бонусом предлагая его перевод на русский язык и даже апостиль… Да-да, — подумал Чехович, — где-то, когда-то, кажется, еще во время своей учебы в Гарварде, он краем уха слышал, что в США существует открытый реестр недвижимости…

И тут он вспомнил о Тедди.

Они подружились как раз в Гарварде — Тед учился на юридическом. Потом, когда Эдвард уже вернулся в Питер и работал в городской администрации, а Тедди начал адвокатскую практику в известной юридической компании в Нью-Йорке, они продолжали общаться по почте. Пару раз Тед даже звонил ему по телефону. Затем — разные концы света, разная жизнь — естественно, они «потерялись». Но прошло уже почти 20 лет — и где теперь искать этот емейл и номер телефона?..

Барбаросса запрыгнул ему на колени и, подняв мордочку, с любопытством глядел на хозяина. Все-таки, — подумал Чехович, поглаживая кота, — найти Теда будет наверняка проще, чем этого Дика Оури, который то ли был, то ли не был. Надо попробовать. Кстати, он, кажется, собирался открыть собственную адвокатскую контору…

Под стук клавиатуры в поисковой строке выросла фраза: «Ted Bernshtain, New-York, lawyer». И — оказалась той самой, заветной «сим-сим, откройся»! Сайт адвокатской конторы… Нью-Йорк… Офис… Номер телефона. Все, как полагается! Земной шар сжался до размеров иконки Интернета, — подумал Эдвард, набирая номер, — на нем уже не спрятаться…

Автоответчик знакомым голосом Теда — что уже радовало — сообщил, что его сейчас нет в офисе, попросил оставить свой телефон и пообещал, что: «I'll contact you as soon as I can». Ах, да, — вспомнил Чехович, — разница во времени…

Но Тедди не позвонил ни днем, ни вечером. Чехович загрустил и, как это всегда бывало с ним в подобных ситуациях, потерял веру в человечество. Никаких других способов узнать что-либо об американце, загадочно исчезнувшем сто лет назад, не было. Во всяком случае, он их не знал. Уже лежа в постели, он пытался вспомнить знакомых, которые могли бы что-то посоветовать — так и уснул за этим занятием.

Разбудил его телефонный звонок, гремевший в ночи, словно колокольный звон.

Минут десять пришлось просто слушать и ждать. Молча. Потому что от радости Тед, видимо, тоже забыл о разнице во времени и его словоизвержение было такой плотности, что найти в нем место, чтобы вставить хотя бы «привет!», было все равно невозможно. За это время Чехович узнал, что Тедди утопил свой телефон во время прогулки на яхте, а старую почту он периодически удаляет сам, — так и остался без контактов своего университетского друга. Что он пытался восстановить их, для чего позвонил в администрацию Петербурга, но ему ответили, что господин Чехович у них давно не работает и телефона его они не знают («но почему они говорили со мной так грубо, видит Бог, я ничем их не оскорбил»? — Спроси еще, почему они врут, — подумал Чехович). А также, что он сегодня весь день был в суде, и только по дороге домой решил заскочить в офис — видно, Господь шепнул ему об этом на ухо.

Наконец, Тед выдохся, в его речи появились паузы, и Эдвард, в свою очередь, оправдавшись и извинившись, коротко рассказал о своей проблеме.

— С реестром проблемы нет, — сказал Тедди, выслушав приятеля. — Получить выписку из него смогу и я, причем, совершенно бесплатно — такие реестры есть в каждом штате, и даже в каждом округе, и они находятся в открытом доступе. Только боюсь, что это нам не поможет.

— Почему?

— Когда, ты говоришь, исчез Оури?

— В девятьсот девятнадцатом, в апреле.

— Давненько… В то время такие реестры еще не составлялись.

— Что же делать?

— Что делать… — повторил Тедди, видимо, выигрывая несколько секунд на обдумывание. — Можно, конечно, обратиться с запросом в полицию… — начал он таким голосом, что Чехович сразу сам понял, что лучше не надо. — Будет сложно, и долго — продолжал Тедди, — и еще не известно…

Он говорил так, словно разжевал и проглотил перец «чили», и теперь жаловался. Замолчал на несколько секунд — и, наконец, сказал тоном человека, решившегося застрелиться:

— Но другого выхода нет. Впрочем, — продолжил Бернштейн, — с этим твоим писателем…

— Художником…

— Будет еще труднее.

— Ну да, — пробормотал Эдвард по — русски, — а кто обещал, что будет легко…

— Что — что? — не понял Тед.

— Да так, ерунда. Я слушаю, продолжай.

— У тебя есть документ, подтверждающий, что ты работаешь по этому делу в рамках своей профессии и по конкретному заказу?

— Нет, но думаю, я могу легко его получить.

— Получи, — посоветовал Тедди, — приезжай с ним в Штаты и обратись в Стэнфордский университет с просьбой предоставить тебе адрес человека, подарившего им рукопись. Надо будет составить подробный запрос, но с ним я тебе помогу. Хотя… Даже этот вариант не стопроцентный. — Он снова замолчал. — Давай сделаем так. Я свяжусь с университетом, и если они дадут согласие, тогда ты приедешь.

«Никогда не выбирайте «лидера рынка», выбирайте того, кто идет вторым в списке» — сказал один из гуру маркетинга. И ему тем более можно верить, так как сам он относился как раз к лидерам.

Тед Бернштейн не был даже «вторым в списке». Его имя не мелькало среди модных и дорогих адвокатов Нью-Йорка, и среди его клиентов не было голливудских звезд и конгрессменов — только средней руки бизнесмены. И офис он снимал не на Манхэттене, а в тихом, «пригородном» южном Стейтен-Айленде, до которого и доберешься-то не сразу. Приоритетной чертой характера Теда было непробиваемое, достигшее совершенства, занудство, — но именно это качество, делавшее общение с ним очень трудным, оказывалось неоценимым в профессиональном плане.

Когда-то, еще в Гарварде, Чехович рассказал приятелю анекдот про человека, пришедшего к врачу с повязкой на ноге. На вопрос врача, «что у вас болит?», он ответил: «голова». «Тогда почему повязка на ноге?», спросил врач. — «Сползла». Тедди сначала рассмеялся, затем посерьезнел и спросил, как повязка могла сползти, если туловище гораздо шире головы, и как она могла оказаться на одной ноге, а не на обеих?

Но привычка в любой ситуации искать подобные «нестыковки» и задавать подобные вопросы, очень часто помогала адвокату Бернштейну ставить в тупик своих оппонентов в суде. Он, безусловно, был одним из самых успешных адвокатов, если измерять успешность не статусностью и суммой выигранных денег (зависящей от состоятельности клиентов), а количеством выигранных дел и решенных благоприятно для клиентов вопросов.

Да, геморрой предстоит еще тот, — подумал Чехович после разговора со своим американским приятелем. Но есть и хорошая новость — задача конкретизировалась. Необходимо узнать адреса, по которым когда-то проживали два человека. Он был уверен, что это можно было бы сделать даже в России, а уж в Штатах — и подавно. Тем более, с помощью Тедди, которому подобные задачи наверняка приходится решать в каждом втором своем деле и который знает, куда обращаться в таких случаях.

А вот дальше возможны два варианта. Либо эти два адреса оказываются одним — и тогда можно будет сказать: «Quod erat demonstrandum» — и искать подлинник рукописи. Либо… Впрочем, думать сейчас о том, что делать дальше, если адреса не совпадут, не хотелось. «Решать задачи по мере их поступления» — вспомнил Чехович.

Звонка Тедди пришлось ждать почти неделю.

— Все в порядке, я договорился со Стэнфордом, — почти дословно повторил он фразу Асланова, с которой все и началось. — Но тебе придется приехать к ним самому. Можешь сослаться на меня, как на своего адвоката.

— Спасибо, Тед, я тебе очень обязан…

— Да, был бы обязан, если бы был просто моим клиентом, а не другом, — усмехнулся Тед. — Кстати, если будут проблемы с получением визы, дай мне знать, я пришлю тебе приглашение. А я пока попробую узнать что-нибудь про того несчастного бизнесмена…

— Кажется, лед тронулся! — сказал Чехович выжидательно смотревшему на него Барбароссе.

С визой проблем не возникло, если не считать таковой то, что за ее получением пришлось обращаться в посольство в Москве — видимо, диплом Гарварда и подробно расписанная цель визита произвели впечатление на американских чиновников.

Почти месяц ушел на ее оформление, но это время не оказалось потерянным — Тедди за этот срок успел получить адрес Дика Оури — тот, по которому он проживал, когда ушел в свою последнюю прогулку на яхте. Чехович купил билет до Сан-Хосе и решил, что обратно полетит из Нью-Йорка — хотя необходимости лететь туда уже не было, но быть в Штатах и не встретиться с Тедди, который так много для него сделал, было бы неправильно. Несколько дней, остававшихся до отъезда, он собирался потратить на то, чтобы договориться с Барбароссой, но кот, уже сам живший этим проектом, отнесся к отъезду хозяина спокойно, надо — значит, надо.

Плюс двадцать три по цельсию в середине ноября — единственное, что поразило Чеховича в Калифорнии. В его представлении, это была уже Африка. На все остальное — пальмы на слоновьих ногах, развязки эстакад, похожие на американские горки, занимающие почти весь город, полосу пляжей вдоль берега и океан, еще более синий, чем на рекламных фотографиях — он смотрел спокойно: есть север, а есть юг, есть тропики, а есть равнины, есть Кремниевая долина, а есть углеводородная… Впрочем, не исключено, что остроту восприятия снижали почти 14 часов, проведенных в самолетах.

Позади были почти 11000 километров, впереди — меньше тридцати. На наивный вопрос Эдварда, как быстрее добраться до Пало Альто, Тедди, усмехнувшись, ответил: «На такси». Оказалось — приятель не шутил, просто самый быстрый путь — не всегда самый рациональный. В конце — концов, Чехович выбрал поезд.

Казалось, все просто: предъявил документы, отдал запрос, который, написанный по инструкции Теда, уже лежал в чемодане, получил вожделенный адрес, по которому когда-то проживал художник Герхард Клосс, подаривший рукопись университету, и сравнил его с адресом несчастного миллионера Дика Оури… Чеховичу так не терпелось поставить точку в этой истории, что он сразу с вокзала направился в университет. Впрочем, номер в гостинице он и не заказывал…

Молодая, лет тридцати, афроамериканка за стеклянным окошечком взяла его документы, бегло прочитала запрос, сняла копию с паспорта, вернула владельцу и улыбнувшись, сказала:

— Хорошо, господин Чехович, вы получите ответ через два дня.

Эдвард растерялся.

— Как через два… Мне в Нью-Йорк… У меня самолет вечером…

Дама улыбнулась еще шире:

— Конечно, летите спокойно в Нью-Йорк, мы пришлем вам ответ по электронной почте.

— А… сейчас нельзя? Адвокат Бернштейн… — пискнул Чехович.

Дама стала сначала серьезной, затем — суровой. Тоном судьи, зачитывающего приговор, она отчеканила:

— Господин Чехович! Вы собираетесь получить у нас приватную информацию о человеке, пусть и уже умершем. При этом, вы ему даже не родственник. Если то, что вы написали, правда и ваши документы в порядке, мы сообщим вам то, что вы просите. Ваш адвокат, обратившийся к нам, получил точно такой же ответ.

Выйдя на крыльцо, Чехович начал медленно осознавать ситуацию. Набирая номер приятеля на смартфоне, он подумал, что встреча с ним теперь становилась не просто жестом вежливости — очень желательно, чтобы Тедди находился «под боком», когда придет ответ из университета. В зависимости от того, каким будет этот ответ, его юридическая помощь еще может понадобиться.

— И что тебя удивило? — спросил Тедди, когда Эдвард пересказал ему разговор со строгой университетской чиновницей. — Разве у вас, в России частную информацию сообщают любому человеку с улицы, по первому требованию? Давай, дуй в Нью-Йорк, дождемся ответа вместе. Мне теперь самому это интересно, ты уже заразил меня своим проектом. Когда твой самолет?..

Было уже около полуночи, когда Тедди встретил его в аэропорту имени Кеннеди, в Нью-Йорке. Еще минут сорок они добирались до дома. Утром адвокат Бернштейна должен был быть в суде, так что даже посидеть, отметить встречу не получилось.

Два дня Чехович, предоставленный самому себе, бродил по Нью-Йорку. Тедди возвращался домой только вечером, и тогда его приглашали к семейному ужину — только в это время и удавалось пообщаться. Периодически Эдвард заглядывал в почту. Ответ из Стэнфорда пришел только вечером третьего дня. Английский язык не делал его менее казеным, чем наши официальные документы, но главное — он был положительным.

«Рассмотрели ваше обращение… Сообщаем… Главное, естественно, в самом конце: «Господин Герхард Клосс проживал в Нью-Йорке по адресу»…

Тедди был уже дома, Чехович протянул ему смартфон.

— Ты уже посмотрел адрес Оури? — спросил он, прочитав документ.

Эдвард засмеялся как ребенок, получивший подарок, о котором он мечтал всю жизнь:

— Зачем? Этот адрес — он ткнул пальцем в смартфон — я и так никогда не забуду.

То еще ощущение — увидеть в зеркале незнакомца!

Как будто кто-то, помимо его воли, сделал ему пластическую операцию, а заодно изменил и весь облик, к которому он успел привыкнуть за 42 года, и который ему нравился. А то, что он увидел в зеркале, ему не нравилось категорически.

Отто даже оглянулся, чтобы убедиться, что за его спиной никто не стоит, хотя знал, что в доме, кроме них с женой, никого быть не могло. Впервые за этот год он надел штатский костюм вместо военного мундира, и поразился произошедшей с его внешностью перемене.

Для предстоящей операции новый облик — это, конечно, хорошо. Неприятно было другое. Согласно документам, изготовленным для него в спецотделе, он теперь был не сотрудник Абвера Отто Майнкопф, а швейцарский коммерсант Янн Гройслер, владелец шоколадной фабрики в Берне, прилетевший в Штаты по делам фирмы. А именно коммерсантов Отто терпеть не мог и считал их вторыми по вредности для рейха после евреев. Тем более, что очень часто между первыми и вторыми не было никакой разницы.

В группе, кроме них с Зигертом, было еще три человека — «технический специалист», как деликатно назывался специалист по «жучкам» и прочим техническим устройствам, предназначенным для добычи информации, связист — для поддержания связи с «центром», и «ищейка», которую, как и капитана Зигерта, включил в состав группы сам Шенке. Когда Майнкопф, указав на последнюю фамилию в списке, спросил, кто это, шеф ответил:

— Ищейка. — И заметив, как округляются глаза у полковника, усмехнувшись, пояснил:

— Возможно, рукопись по-прежнему хранится в доме, в тайнике — в том же или в другом. Но он ее найдет даже под землей. Виртуоз!

Все пятеро должны были добираться в Штаты самостоятельно, по документам, изготовленным для них в спецотделе, Майнкопф — через Швейцарию, остальные — через Швецию. Через 2 часа с военного аэродрома Темпельхоф вылетает самолет, который должен доставить его в маленький приграничный городок в Швейцарии, из которого он уже «своим ходом» будет добираться до Берна, а оттуда — в Штаты. Через три дня группа встречается в Нью-Йорке, на квартире, уже снятой для нее их сотрудником в США (сразу же получившим прозвище «американец») неподалеку от дома Клосса.

Отто еще раз осмотрел себя в зеркале, стараясь привыкнуть к своему новому облику и новому статусу. Ну, да ладно — в конце — концов, как сказал Шенке, ему придется играть роль Янна Гройслера только до прохождения таможенного контроля в Штатах.

Был один нюанс. Клосс знал его в лицо и, несмотря на весь его маскарад, наверняка узнает при встрече — художник же, все — таки, какой — никакой. Этого никак нельзя было допускать. А так как «жили» они по соседству, буквально в одном квартале от его дома, такая ситуация была не исключена. Поэтому Отто решил, — и сказал о своем решении группе, как только все собрались, — что будет выполнять роль «мозгового центра», выходя из квартиры только в самых необходимых случаях и только в то время, когда вероятность встречи с Клоссом будет минимальна — определять это каждый раз должен будет «технический специалист».

Для начала, нужно было узнать, где находится рукопись — ведь не факт, что художник держит ее дома. Узнать это должна была помочь «специальная аппаратура» в его доме, а чтобы ее установить, пришлось «вычислять» распорядок дня — его и семьи. Этим и занялся на первых порах Зигерт. Впрочем, это оказалось самой легкой частью «операции».

— Эти американцы наивные, как дети! — начал он свой отчет, когда вечером группа собралась для подведения итогов первого дня. — Никаких секретов, вся информация открыта. Я просто пришел в Ассоциацию молодых художников и администратор курса живописи любезно сообщил мне расписание лекций «мистера Клосса».

Почти неделя ушла на то, чтобы убедиться, что Клосс действительно работает по этому расписанию, а его жена каждое утро отвозит в школу детей, на что у нее уходит около часа. А на то, чтобы проникнуть в это время в дом, нашпиговать его аппаратурой и набросать план обоих этажей, у Юргена ушло меньше 15-ти минут…

Отто часто вспоминал их разговор с Зигертом после совещания у шефа, и фразу своего помощника о таланте Клосса. Якобы таланте… Где он его увидел? В чем заключается этот талант? Нарисовать толстую бабу с высшей воинской наградой Германии на заднице — это и есть талант?! Государство дало достойную оценку этому таланту — Майнкопф вспомнил костер на Потсдамерплатц, и как тот огонь согревал его душу. Этот мальчишка хочет сказать, что он лучше разбирается в живописи, чем Министерство культуры?..

Он пытался убедить самого себя, и это ему почти удалось. Но все — таки, в его логической цепочке было одно слабое звено — Отто знал, какое. Если бы только Зигерт… Тогда, летом 32-го весь Берлин только и говорил, что о Клоссе и его рисунках. И та выставка, с которой все началось, была очень популярной, за билетами стояли очереди. Все берлинские газеты писали о ней, а тот судебный процесс вызвал громкий скандал… Даже если предположить, — а так оно наверняка и было, — что весь этот ажиотаж вызвала сама тема клоссовских рисунков, все равно… О каком — нибудь никчемном и бездарном художнике столько говорить и писать не будут. Что же в них было такого, в этих работах, кроме глумления и издевательства над германской армией, что увидели они все, и не вижу я?..

Ах, как ему не терпелось снова встретиться с Клоссом и показать ему, наконец, кто он есть на самом деле!

Но надо было узнать, где находится рукопись. А для этого приходилось ждать, когда Клосс или кто-то из его домашних сами предоставят необходимую информацию. Это было самое трудное для Отто — ждать.

«Технарь» целыми днями просиживал за своей аппаратурой, один внешний вид которой вызывал уважение к техническому прогрессу. За эти дни он, должно быть, узнал много интересного о личной жизни Клосса, но пока что, не узнал главного. Время шло, работы, кроме Юргена, ни у кого не было, но остальные могли, по крайней мере, иногда выходить в город и представлять себя туристами, а Майнкопф был лишен даже этой возможности.

По этой причине он каждый день подолгу стоял у окна, разглядывая не слишком оживленный в этом районе города перекресток, на который оно выходило. Уже через несколько дней Отто сроднился с этим видом из окна, включавшим в себя неизменного полицейского в центре перекрестка, парикмахерскую на противоположном углу, маленький бар и газетный киоск, как будто прожил здесь много лет.

Со временем, его внимание сконцентрировалось исключительно на баре. Вечерами его большие окна были ярко освещены и было хорошо видно, что происходит внутри. Собственно, смотреть особо было не на что — обычный бар, несколько посетителей за столиками, вероятно, играет какая-то простенькая мелодия из популярного кинофильма. Но почему-то, глядя на эти окна, освещенные теплым, желтоватым светом, ему становилось грустно…

Юрген, казалось, был совершенно лишен всяких эмоций, был нелюдим, неразговорчив, мог сутками сидеть в своих наушниках, крутя ручки настроек приемника, никак не участвуя «в жизни коллектива». Вытянуть из него хоть какой-то звук было невозможно, на периодически повторяющиеся вопросы Майнкопфа он только отрицательно мотал головой.

На шестой день всеобщего вынужденного безделья он также бесстрастно зашел в общую комнату и также беззвучно, кивком головы, пригласил Майнкопфа с компанией к приемнику. Щелкунул выключатель, послышалось шуршание перематываемой пленки, и после нового щелчка Отто услышал, как Клосс, голос которого он сразу узнал, беседует с каким-то, судя по характеру разговора, гостем.

После первых нескольких фраз стало понятно, что гость — это журналист, а предметом интервью является как раз та самая рукопись, из-за которой они здесь торчат уже почти 2 недели. Он терпеливо прослушал все 52 минуты скучнейшей беседы про «огромное культурное значение этого документа» — как оказалось, только для того, чтобы в конце ее, на вопрос журналиста, где он хранит рукопись, услышать сказанное с улыбкой (судя по чуть изменившемуся голосу):

— Она в надежном месте.

Вздох разочарования вырвался одновременно у всей пятерки.

Однако, в тот же день, вечером, все-таки, свершилось! Майнкопф понял это сразу же, когда Юрген, заглянув к нему, не ограничился обычным приглашающим кивком головы, а произнес, кажется, свою первую фразу за все время их пребывания в Нью-Йорке:

— Господин полковник!..

Отто, а за ним и вся группа, вбежали к нему. Снова щелчок, шуршание пленки — и…

— Все-таки, рискованно хранить дома рукопись, о которой уже знает весь мир и которая может стоить очень больших денег…

Женский голос — очевидно, это жена Клосса. Тут же — его голос, знакомый уже всей группе:

— Она пролежала в этом тайнике почти пятнадцать лет — и ничего…

— Но раньше про нее никто не знал!.. Что ты вообще собираешься с ней делать? Продать?

— Нет. Подарить. Она написана, судя по всему, не для кого-то конкретно, ее адресат — все человечество. Пусть, наконец-то, человечество и получит возможность прочитать ее. Такой вещи место в музее или в библиотеке… Может быть, Стэнфордский университет? У них очень большой архив исторических документов… Но здесь, в Америке выбор большой…

— Может, тогда пока отдать ее на хранение в Стэнфорд? На время, пока не решил.

— Хм… А если передумаю? Потом неудобно будет у них забирать…

— Достаточно! — Майнкопф вскочил со своего места. — Отлично, Юрген, спасибо! Действовать нужно быстро, пока он, в самом деле, не избавился от рукописи! Сегодня же, ночью. План такой, — он обвел взглядом всех четверых.

— Ночью тихо проникаем в дом. — Полковник посмотрел на «технаря»: — Ты уже один раз это сделал?..

Юрген, по своему обыкновению, только кивнул — да мол, это не сложно. Отто вспомнил слова Шенке: «У вас, полковник, руки в отношении него будут совершенно развязаны» и продолжил «инструктаж»:

— Если Клосс не покажет, где спрятана рукопись, его и всех его домашних — ликвидировать! Придется искать самим. — Он посмотрел на «ищейку» — Гюнтера, тот, по примеру Юргена, тоже кивнул. — Если покажет — все равно, ликвидировать, нельзя оставлять свидетелей. На эту квартиру уже не возвращаемся, как только находим рукопись, сразу же начинаем действовать по плану отхода. Зигерт и Бауэр — он посмотрел на «связиста» — сообщите в центр и «американцу», пусть все подготовит. Выходим отсюда через час после того, как в доме все лягут спать…

Наконец — то! — подумал Майнкопф минут через десять, когда начал остывать от своей пламенной речи — наконец-то он снова встретится с Клоссом, и теперь именно он будет хозяином положения. Он представлял себе, как этот художник будет ползать на коленях, просить прощения за свои мерзкие рисуночки и просить о пощаде. Нет, не год назад, в том суде, который был похож на цирк — именно здесь и сейчас наступит для него час настоящей расплаты!

Майнкопф достал из кармана свой полицейский «Вальтер», вытащил магазин, передернул затвор… Ощущение рукояти пистолета в ладони всегда придавало ему уверенности, но сейчас, сжимая оружие в руке и думая о встрече с Клоссом, он испытывал просто физическое удовольствие.

Раздался робкий стук в дверь, он спрятал пистолет обратно в карман, обернулся и крикнул: «Да, входите»! Вошел его помощник.

— Разрешите, господин полковник?

— Вы уже вошли, Зигерт, поздно спрашивать разрешения — расхохотался Майнкопф. У него было отличное настроение. — Садитесь, — он подвинул капитану стул. — Слушаю вас!

Зигерт сел, не касаясь спинки стула — казалось, что и сидя он старался сохранять положение «смирно».

— Я хотел бы уточнить ваш приказ, господин полковник. Кое-что не понял.

— Слушаю вас, — повторил Майнкопф, насторожившись.

— Мы в любом случае должны будем ликвидировать Клосса и его семью?.. Даже если он отдаст рукопись сам? — спросил Хейнц не слишком уверенно.

— Конечно! — усмехнулся полковник. Он начинал понимать, что у Зигерта на уме. — Мы не можем оставлять живых свидетелей.

Капитан помолчал несколько секунд, затем встал.

— Я понял, господин полковник…

Майнкопф внимательно посмотрел на него.

— Вас что-то беспокоит, капитан? Стало жалко «талантливого художника»? — он сделал ударение на двух последних словах. Зигерт вытянулся, как на параде.

— Никак нет, господин полковник! Разрешите идти?

Майнкопф медленно поднялся, подошел к капитану.

— Нет, погодите. Зачем-то же вы пришли?.. Вы сомневаетесь в плане операции?.. Говорите, говорите, Зигерт, не бойтесь — я сегодня добрый.

— Господин полковник, — начал Хейнц, помедлив, словно все еще сомневаясь, стоит ли говорить. — Клосс — человек очень известный здесь, в Америке, а после этой истории с рукописью — тем более. Его убийство может вызвать громкий скандал…

— Ну и что?.. — Майнкопф скривился, как будто ему пришлось пальцем раздавить таракана. — Пусть скандалят — мы уже будем в Германии.

— Будет расследование, — осмелел Зигерт, — они обнаружат эту квартиру и станет понятно, что за этим убийством стоит Германия… Абвер.

— Ну и что?! — снова крикнул полковник, на этот раз, уже с явным вызовом. — Наша задача — добыть рукопись и привезти ее в Германию. Любой ценой. Все остальное — дело дипломатов. — Он подошел к помощнику вплотную и, глядя ему в глаза, произнес, четко, как школьник, читающий стихотворение со сцены:

— Если мы оставим его в живых, Зигерт, то им и расследовать ничего не надо будет. Вы забыли, что мы с Клоссом, некоторым образом, знакомы лично?

— Не забыл, господин полковник… — совсем не по уставу ответил капитан.

— Тогда что вы предлагаете? У вас есть другой план? — выкрикнул Майнкопф, подчеркнув слово «другой».

— Да, господин полковник, — твердо сказал Зигерт.

Отто поднял брови и уставился на помощника, заложив руки за спину.

— Мы могли бы проникнуть в дом, когда в нем никого не будет, как сделал это Юрген в первый раз, и найти рукопись сами.

Ха, какой умный мальчик! Какой хитрый план! Отто Майнкопф никогда бы не додумался до такого!.. На самом деле, его первой идеей, когда они убедились, что рукопись хранится у Клосса в доме, и была именно эта. И умом Отто понимал, что так и надо было бы действовать, но… Этот план имел один, очень серьезный недостаток — он оставлял в живых Герхарда Клосса. А оставлять его в живых было неправильно — Майнкопф был убежден в этом. Клосс должен ответить за то оскорбление, которое он нанес германской армии и лично ему, Отто Майнкопфу. И не так, как на том, прошлогоднем суде, заплатив какие — то жалкие 300 марок…

— Прекрасно! — саркастично воскликнул он. А если не найдем? Времени на поиски у нас будет не много.

— Но нам все равно придется ее искать, — возразил Зигерт.

— Не придется, категорично отрезал полковник. Под угрозой смерти — своей и всей семьи — он отдаст нам рукопись сам. Любой бы отдал. Он мерзавец и подлец, этот ваш Клосс, но он не идиот! Теперь идите, Зигерт. И выполняйте приказ!

«Ваше университетское образование!» — передразнил Майнкопф слова шефа, когда дверь за Зигертом закрылась… У него была сейчас уникальная возможность совместить полезное с приятным — добыть для Германии эту чертову рукопись и отомстить Клоссу за оскорбление. Одним выстрелом поразить обе цели. И никто не помешает ему, Отто Майнкопфу, сделать этот выстрел.

Определить заранее точку «приземления» было невозможно.

Третье путешествие в средневековую Прагу — и он оказался на новом месте. Хорошо еще, не где-нибудь на окраине, а в центре или неподалеку от него. На этот раз — на набережной Влтавы, в районе трех островов. Определить точное время было невозможно, но судя по всем признакам, полдень был далеко позади и скоро должно было начать смеркаться. Необходимо было поэтому поспешить найти дом рядом с университетом с изображением льва и арфы над воротами.

Искать смысл в средневековой уличной символике еще труднее, чем расшифровывать старинные манускрипты. Казалось бы, чего проще — поставь номерок на доме. Но номер — просто цифра, она для всех одинакова, а дом должен отражать индивидуальность, личность хозяина. И сочетания всех этих «львов, орлов и куропаток» с музыкальными инструментами и прочей домашней утварью, только на первый взгляд не несли в себе никакого смысла. На самом деле, они могли многое рассказать о владельце дома…

Адрес Киршнера, данный ему Камиллой — «рядом с университетом, в доме со львом и арфой над воротами», был единственной ниточкой, связывавшей Чеховича с подлинником манускрипта. Сейчас необходимо было прежде всего, найти Киршнера — Эдварднадеялся, что сможет убедить его отдать рукопись. Почему-то казалось, что как раз лев и арфа на его доме дают хорошие шансы на это.

Путь лежал на север, мимо только что построенного Карлова моста. Подходя к нему, Чехович увидел большую, возбужденную толпу на площади перед храмом, начал было обходить ее, но тут же, догадавшись о том, что здесь происходило, застыл на месте, как если бы увидел перед собой живого Христа. Это была Вифлеемская часовня, и то, что происходило в ней, было для собравшихся здесь людей и в самом деле, как явление Христа народу.

Пользуясь своим миниатюрным телосложением, Эдвард просочился сквозь толпу внутрь.

У противоположной стены, на кафедре стоял человек, такой же худой, как и он сам, с бородкой, как у Феликса Дзержинского и говорил, видимо, что-то очень важное для этих людей, потому что каждую его фразу они встречали энергичным, одобрительным гулом. Но оратор, кажется, не видел их, не слышал их реплик — его полубезумные глаза, глядящие поверх голов этих пролетариев, казалось, освещали капеллу, словно прожекторы. Лицо быстро багровело от возбуждения.

«Придется задержаться, — подумал Чехович, — когда еще доведется увидеть и услышать Яна Гуса во плоти»? Остался и стал слушать.

Не часто ему приходилось сталкиваться с языковым барьером, однако это был именно такой случай. Контингент в капелле собрался довольно однородный, судя по внешнему виду, подавляющее большинство составлял местный пролетариат, «не разумевший» по-латыни, и Гус говорил на чешском, которого «не разумел» уже Чехович. Помогали родной и близкий по звучанию, польский и природная восприимчивость Эдварда к языкам. Внимательно вслушиваясь в речь Гуса, он понимал ее смысл.

— Чехи в королевстве должны быть первыми в должностях… Пользоваться особыми привилегиями в управлении… Студенты-чехи… преимущества перед студентами — немцами… Карлов университет… Руководство… Немецкие преподаватели… Король чешский… Чешский народ… Во главе, а не в хвосте… Выше немцев, а не ниже… Управляться чешскими законами, а не немецкими…

Все сказанное Гусом, находило живой отклик у слушателей, не стеснявшихся выражать свое одобрение «и словом, и делом».

Проповедь, которая по правде говоря, больше была похожа на митинг, закончилась, народ стал вываливаться из ворот капеллы. Чехович, вынесенный толпой наружу, остановился, чтобы перевести дух и глотнуть свежего воздуха после духоты помещения.

«Да уж… Жан-Мари Ле Пен — отдыхает», — подумал он. Национальный герой Чехии, оказывается, еше в самом начале 15-го века в совершенстве владел всеми современными политтехнологиями. Эх, поспешил родиться!

Позади него, кажется, снова что-то происходило. Чехович обернулся и увидел выходившего из капеллы Гуса в окружении десятка мужчин и женщин — вся компания что-то оживленно обсуждала. Похоже, проповедь продолжалась, теперь — «в узком кругу». Эдвард незаметно присоединился.

Он шел рядом с Гусом и подавлял в себе желание протянуть руку и дотронуться до него. Ощупать пальцами его лицо, бородку, одежду — как это делают обычно слепые. Только сейчас Чехович начал понимать значение того дара, который он приобрел, благодаря дырке в голове. В Петербурге и Гарварде была теория — думал он, — теперь начинается практика. Чего стоят все эти диссертации и монографии о Гусе и гуситском движении, если я только что слушал его самого. В подлиннике! Если я могу сейчас даже поговорить с ним. Взять у него интервью, черт бы меня побрал!

Тут же вспомнилось, как читая труд одного известного французского историка о Гусе и гуситских войнах, написанный уже лет сто пятьдесят назад, ему не давало покоя чувство, что не так здесь все просто, как пишет автор, да и сам автор знает, что не так, но что-то не договаривает. Эдвард никак не мог понять тогда, что именно не так? Сейчас, после того, как услышал самого Гуса, глядя на профиль этого человека, действительно похожего на профиль «железного Феликса», Эдвард, наконец, понял это…

Очень странное состояние — ощущать себя пророком, знать, что через семь лет человек, идущий сейчас рядом, будет сожжен на костре — сожжен, можно сказать, по собственному желанию. Кардиналы, епископы — разве что, не сам Папа Римский уговаривали его подписать отречение, идя следом чуть не до самого места казни. Впрочем, пап тогда (то есть, сейчас!) было аж целых три, и они были заняты борьбой друг с другом — возможно, только поэтому их и не было в числе «просителей» (Чехович представил себе эту картинку — Ян Гус гордо шагает к помосту аутодафе, а за ним, сбившись в кучу — отцы церкви, жалобно гундосящие хором: «Подпиши, Ян! Ну, подпиши, что тебе стоит»!). «Отцы» тоже не были лишены политического чутья — понимали, к чему может привести казнь «лидера простого народа»…

Имя Киршнера, произнесенное кем-то из собеседников Гуса, прервало полет его воображения — и тут Чехович обнаружил, что толпа, окружавшая проповедника, рассосалась и рядом с ним осталась только одна маленькая — меньше Гуса и даже меньше самого Чеховича — женщина. И фамилию, так хорошо уже знакомую Эдварду, произнесла именно она.

Он тут же «отстал» от Гуса и его собеседницы, понимая, что «третий лишний» может прервать их разговор, но пошел следом, моля бога, чтобы они где-нибудь остановились и он смог подслушать хоть что-нибудь. Гус и его спутница вышли к берегу Влтавы — и тут действительно остановились. Место было безлюдное и увы, совершенно пустынное — спрятаться было негде. Несколько деревьев стояли метрах в двадцати от них, отделяя берег от дороги — Эдвард постарался скрыться за ними, без всякой надежды что-нибудь услышать. Но — услышал.

Женщина говорила возбужденно и очень громко — на пустынном берегу, даже на таком расстоянии ее было хорошо слышно. Эдвард снова собрал в кулак все свои лингвистические способности.

— Дьявольская книга! — донеслось до него.

Гус что-то спросил — он, в отличие от собеседницы, говорил тихо. Та закричала еще пуще…

Вот что удалось услышать и «перевести» Чеховичу.

Собеседница Гуса работала прислугой в доме Киршнера и во время уборки в его кабинете нашла на столе «дьявольскую книгу». На вопрос Гуса, почему дьявольскую, она объяснила, что грамотная, но не могла ее прочитать — книга написана не обычными буквами, а «на языке дьявола».

— Может, на латыни или на каком-нибудь другом языке? Люди образованные обычно знают несколько языков…

— Нет — она энергично замотала головой, — это не латынь!.. Это не язык!..

Тогда Гус, по-видимому, попросил, чтобы она провела его в дом Киршнера, когда того не будет, и показала книгу. «Уборщица» немца сказала, что это лучше сделать утром, когда тот в университете. Договорились встретиться прямо у дома, завтра, «как только рассветет» — и разошлись.

Чехович тут же сообразил, что «уборщица» может привести его к дому Киршнера и незаметно пошел следом за ней — уже начинало темнеть, и шансы найти в темноте, даже без фонаря (вот о чем забыл!) дом со львом и арфой над воротами, были близки к нулю.

Женщина снова прошла мимо Вифлеемской капеллы, и минут через десять свернула в узкую улицу, на которой, как тут же сориентировался Чехович, действительно находился университет. Он шел шагах в двадцати за ней, стараясь прижиматься к стенам домов. Впрочем, здесь уже было совсем темно, и даже если бы она оглянулась, вряд ли заметила бы преследователя, особенно такого «миниатюрного», как он.

Эдвард старался ни на секунду не упускать ее из виду, но неожиданно она исчезла — просто растворилась в темноте.

Он постоял минуту на совершенно пустой, темной улице, затем снова двинулся вперед, прошел два дома, на которых не было никаких «опознавательных знаков», и над воротами третьего увидел вожделенное изображение со львом и арфой.

Казалось, что в доме никто не живет — все окна были темными, ни малейшего огонька внутри.

Чехович подождал еще немного, чтобы не приходить сразу вслед за «уборщицей», а заодно и справиться с волнением, затем подошел к воротам, нашел шнурок от звонка и не слишком решительно потянул за него. Также робко вверху звякнул колокольчик — и стало еще тише, чем было.

Он, как обычно в таких случаях, растерялся, не зная, что делать дальше, но тут в недрах дома послышалось какое-то движение, а затем звуки шагов — кто-то, тяжело кряхтя, спускался по лестнице. С той стороны что-то коротко громыхнуло, лязгнуло — и дверь медленно отворилась.

Эдвард зажмурился от света, который после темноты улицы казался особенно ярким. На крыльце стоял очень пожилой и очень полный человек, и подняв над головой фонарь, изучал гостя.

— Здравствуйте… Я к господину Киршнеру — произнес Чехович, стесняясь, как ребенок, которого заставили читать стихотворение перед гостями.

Еще несколько секунд, молча, с недовольной гримасой на лице, старик продолжал рассматривать его. Эдвард почувствовал себя насекомым, изучаемым под микроскопом. Наконец, швейцар опустил фонарь и не слишком вежливо ответил:

— Хозяина нет дома. Обещал вернуться завтра, к вечеру. — Потом, кажется, немного подобрев, добавил:

— Может, передать чего?

— Я приду завтра вечером — это и передайте, — сказал Чехович. — Извините за беспокойство.

Толстяк хмыкнул так громко, что он услышал это, уже удаляясь от дома.

Что же делать? — думал он, медленно шагая по совершенно пустой и темной улице. Завтра утром «уборщица» покажет рукопись Гусу, и… Что предпримет «национальный герой Чехии»? Возможно, решится даже выкрасть манускрипт, ведь он ему необходим, как «вещественное доказательство» того, что Киршнер — колдун. Можно, конечно, завтра все рассказать Киршнеру — и про Гуса, и про его «уборщицу», и про их разговор на берегу — но рукопись это все равно, уже не вернет…

Но сейчас прежде всего, необходимо было подумать о ночлеге — и Чехович, ускорив шаг, свернул по направлению к уже знакомому постоялому двору.

Заведение бвло на месте — он узнал и хозяина, и здоровяка Матея, хотя, они его наверняка успели забыть, ведь со времени его первого посещения, «здесь» прошло уже четыре года. И даже цены не изменились — заплатив снова полтора гроша, Чехович выбрал ту же комнату, что и в первый раз, и Матей отправился готовить гостю ужин.

Он сел на топчан с лежащим на нем матрацем, сразу же вспомнил свою первую ночевку здесь, и подумал: «Хороший хозяин, сено у него всегда свежее»!

В голове начал складываться план действий, который можно будет предложить Киршнеру, если после визита Гуса в его дом завтра утром, рукопись действительно исчезнет. «Дьявольскую книгу» вполне можно объявить каким-нибудь римским или греческим манускриптом, над которым работает магистр Киршнер. Визит в дом Гуса в сопровождении «уборщицы» в отсутствии хозяина, тоже легко доказывается свидетельством толстяка-швейцара. А исчезновение рукописи… Разумеется, никто не станет обвинять самого Гуса — ректора университета. А вот служанку… Обвинение в воровстве, да еще у своего хозяина!.. Чеховичу даже стало искренне жаль бедную женщину.

Ужин, принесенный вскоре Матеем, на этот раз немного отличался от того, который ему подали здесь четыре года назад. Рыба и хлебные лепешки остались на месте, вместо чашки с бобами была чашка с орехами, а еще — кусок пирога с каким-то мясом, видимо — к вину. Уничтожив все, кроме вина (так как после предыдущей «дегустации» прошло уже около месяца, на этот раз Эдвард был смелее), он завалился на матрац с душистым сеном и тут же уснул.

Труднее всего было знать, что вот сейчас, возможно, Гус с «уборщицей» находятся уже в доме Киршнера и подлинник рукописи может быть навсегда потерян, а ты ничего не можешь сделать. Весь следующий день он прожил с этим чувством, периодически поглядывая на свои часы («уму непостижимо, как они обходятся и еще лет двести будут обходиться без точного времени!») — торопил момент, когда можно будет отправиться к магистру и не ждать развития событий, а самому влиять на них.

А пока оставалось только постараться провести с пользой то время, которое у него было — ведь не многим ученым — медиевистам удается получить информацию о средневековье из самого «первоисточника». Многое все равно оставалось закрытым для Чеховича — он не мог, например, изнутри узнать о жизни университета или о быте людей. Впрочем, совершенно доступным было нечто более важное, что заменяло, по крайней мере, отчасти, все остальное. Центр жизни, душа и сердце средневекового города — рынок.

Даже в наши дни, когда разнообразные формы торговли — сетевые магазины, супер-и гипермаркеты, шоурумы, выставки и прочие бутики — разделили всех покупателей по ценовым и социальным «сегментам», нигде так ярко не проявляется национальный характер, культурные традиции и местные особенности народа, как на рынке (чего стоят хотя бы одесский «Привоз» или базары в Средней Азии!). А в средневековом городе рынок был единственным местом снабжения для всех. Было еще только одно место, которое также уравнивало ремесленника и купца, благородных и простолюдинов — кладбище. Но туда человек попадал, мягко говоря, не каждый день и не по своей воле, а на рынке проходила значительная часть его повседневной жизни. Именно на рынок направился Чехович утром следующего дня и провел на нем почти все время, остававшееся у него до визита к Киршнеру. Оказавшись здесь в прошлый раз, он чувствовал себя ребенком, которого впервые привели в зоопарк, и это детское любопытство вытеснило в нем способность к анализу ученого. Теперь же он мог уже позволить себе быть наблюдателем и исследователем. Свои наблюдения он незаметно наговаривал на портативный диктофон, помещавшийся в ладони, хотя и сам не знал, где можно будет их использовать. Не сошлешься же в научной работе о средневековом городе на свой собственный опыт!

«Вечер» — понятие растяжимое, особенно, в средневековом городе. Но когда совсем стемнело, улицы Праги опустели, а его собственные наручные часы, лежавшие на дне «котомки», показывали почти восемь, Эдвард решил, что пора.

К счастью, небо было ясное, луна — почти полная, и это отчасти компенсировало отсутствие у него фонаря. Не без труда, но он нашел дорогу к дому со львом и арфой над воротами, ставшему для него за эти сутки почти родным. За «веревочку» на этот раз, дернул более решительно. Весело отозвался сверху колокольчик, после некоторой паузы внутри закряхтело, заскрипело, лязгнуло — и в открывшейся двери возник знакомый уже швейцар.

— Господин Киршнер дома?

Что значит — опыт! Чехович почувствовал себя старожилом средневековой Праги, представителем сословия… ну, скажем, людей свободных профессий.

— Хозяин велел никого не принимать — торжественно произнес старик, подняв фонарь и разглядывая его так, словно желал во что бы то ни стало найти в госте порок, которого не заметил вчера.

— Передайте ему, что я — от Камиллы Анежской, его ученицы. — Чехович сам удивился своей находчивости.

— Ожидайте тут — нехотя отозвался толстяк после долгой паузы, в течение которой, очевидно, решал, не лучше ли просто выгнать надоедливого посетителя взашей.

Дверь захлопнулась, внутри лязгнул засов.

«А что, если он просто пошел досыпать»? — подумал Эдвард, оставшись в одиночестве на совершенно пустой и начавшей казаться жутковатой улице.

На этот раз дверь распахнулась неожиданно, без всяких предварительных звуков. Старик, заслонявший весь дверной проем, посторонился и жестом пригласил Чеховича войти. Эдвард поднялся по ступенькам крыльца и вошел в дом. Пока швейцар запирал за ним дверь, он успел осмотреться.

Справа, в полумраке помещения едва виднелись несколько ступенек винтовой лестницы, верхняя часть которой растворялась в темноте. Он догадался, что это именно она так жалобно скрипела каждый раз, когда толстяк — швейцар спускался открывать входную дверь. Налево — контуры двери, ведущей уже видимо, в жилые помещения и кабинет хозяина, и за ней угадывался слабый намек на какой-то свет. Швейцар, тем временем, справился с дверными запорами, снова поднял в руке фонарь и, проходя мимо Чеховича, коротко бросил:

— Идите за мной!

Следом за стариком, Эдвард вошел в ту самую дверь, контуры которой просматривались напротив лестницы. За ней оказалась большая, полупустая комната, похожая на гостиную. Пройдя ее по диагонали, швейцар остановился перед еще одной дверью, на этот раз — закрытой, и повернувшись к Чеховичу, сказал:

— Хозяин ждет!

Затем, видимо посчитав свои служебные обязанности выполненными, побрел обратно, сгорбившись, неся в опущенной руке ненужный больше фонарь.

Чехович подошел к двери и, сделав глубокий вдох, словно собирался нырять, постучал.

— Войдите! — немедленно ответили ему.

Он открыл дверь и шагнул в комнату. За большим письменным столом, в резном кресле с очень высокой спинкой, похожем на трон, сидел человек лет шестидесяти, с большим, почти голым черепом, длинным, сильно сужающимся книзу лицом, длинным, крючковатым — почти как у самого Чеховича — носом и втянутыми, плотно обтягивающими скулы, щеками. Сильно контрастировали с этим обликом глаза человека — спокойные и добрые. На стене, справа и слева от хозяина, висели два ручных фонаря, но света давали мало — лишь блики от них на его лысине в сумраке кабинета, придавали его облику еще более торжественный вид. «Вот с кого иконы пророков писать!» — подумал Эдвард.

— Здравствуйте, — сказал он, скромно остановившись у двери. — Простите, магистр, что беспокою вас в такой поздний час, но дело важное, и оно касается не только меня, но и известной вам монахини, Камиллы Анежской… Да и вас тоже.

Киршнер встал из-за стола — он оказался очень высоким и очень худым — и медленно подошел к Чеховичу. Долго глядел на него, слегка прищурившись, и как показалось Эдварду, с жалостью — так глядят обычно на человека не при встрече, а при расставании, например, провожая на войну.

— Да, — сказал он наконец. — Камилла была права, вас не трудно узнать… Как вас зовут?

— Ой, простите, я не представился, — смутился Чехович. — Эдвард. Я… писатель.

— Вам ведь нужна рукопись, верно?

Мелькнула мысль о том, что в этом человеке есть какое-то несоответствие, что-то с чем-то не вяжется. Но думать об этом сейчас было некогда.

— Да, магистр, — сказал Чехович. Видите ли… — он стал лихорадочно подбирать слова, чтобы объяснить, зачем ему книга, злясь на себя за то, что не подумал об этом заранее.

Киршнер жестом ладони остановил его.

— Не нужно ничего объяснять. Камилла просила меня отдать вам книгу — этого достаточно.

— Но она еще у вас? — волнуясь спросил Чехович.

Киршнер удивленно поднял брови: — Конечно!

— Вы уверены?

Магистр молча подошел к полкам с книгами — Чехович только сейчас заметил их у стены, слева от стола. Словно дверцу шкафа, повернул одну из секций, просунул руку внутрь и, достав книгу, протянул Эдварду.

— Вот она, возьмите.

Он говорил медленно, немного растягивая слова, словно читал лекцию. Двигался также плавно и неторопливо — в нем чувствовались большая уверенность и достоинство. Хотя, от человека такой внешности и такого телосложения можно было ожидать скорее резких, быстрых движений, суетности и речи скороговоркой. Чехович понял, что это и есть то «несоответствие», о котором он подумал минуту назад.

Удивительно, но увидев книгу, он не успокоился, а разволновался еще больше. Он осторожно перелистнул несколько страниц, затем раскрыл рукопись на последней странице — несомненно, это был не тот «текст», который вывешен на сайте Стэнфорда и над расшифровкой которого безуспешно бились многие криптологи и ученые, включая и его самого.

Спасибо, господин Киршнер! — сказал он. — Я боялся, что ее уже нет.

— Но почему? — магистр снова вскинул брови. — Вы мне не доверяли?

Несколько секунд Чехович колебался — «стучать» или нет?

— Нет, что вы, — произнес, наконец, он. Просто я боялся, что ее у вас… украли.

— Кто?!

— Ваша прислуга.

— Штепан?! — Киршнер кивнул в сторону входной двери, имея в виду, очевидно, швейцара.

— Нет… Женщина.

— Марта… Но как? Зачем?

Эдвард вкратце рассказал хозяину историю про «уборщицу» и Гуса. Магистр помолчал, и вдруг спохватился:

— Что же мы стоим? Садитесь! Чехович посмотрел туда, куда указал хозяин кабинета, и с удивлением обнаружил в углу небольшой камин, перед которым стояли два кресла. Киршнер повозился немного, пока разжигал огонь. Наконец, затрещали поленья.

— Марта не способна украсть, — сказал магистр, когда они уселись перед камином. — Да и не смогла бы, даже если б захотела. Она не может зайти сюда в мое отсутствие.

— Но она же видела рукопись?

— Наверное, на столе или у меня в руках, когда убиралась в кабинете.

— Но Ян Гус теперь знает о книге…

— Гус — человек честный, хотя и… Киршнер пытался подобрать подходящее слово.

— Фанатик? — подсказал Чехович.

— Именно. Он, конечно, представляет опасность, потому что умеет добиваться своего. А проповедует он против нас, немцев уже давно. Если он теперь знает про книгу… Магистр замолчал, подумав о чем-то — и закончил, как показалось Чеховичу, весело:

— Но ведь книги больше нет!

Они помолчали, глядя на огонь. Затем Киршнер, кивнув на рукопись, которую Эдвард все еще держал в руках, спросил:

— Хотите расшифровать?

— Да.

Киршнер посмотрел ему в глаза:

— И узнать будущее?.. Зачем?

«Хороший вопрос!» — подумал Чехович. Вдруг мелькнула мысль: «Интересно, когда я вернусь, рукопись «постареет»?

Он тоже посмотрел на магистра и, подняв в руке книгу, сказал:

— А зачем ваша ученица это писала?

— Хороший вопрос! — задумчиво произнес Киршнер. Подумал — и сказал, словно отвечая не собеседнику, а самому себе:

— Человек, которому есть что сказать, непременно должен сказать это. И скажет. Даже под угрозой страшной кары. Особенно, если у этого человека есть дар Божий. Слово все равно, вырвется наружу. Слово сильнее!

Снова помолчали. Наконец, Эдвард встал.

— Извините за то, что отнял у вас время, магистр. Мне пора. Спасибо за книгу.

Хозяин тоже поднялся.

— Вы ведь не из Праги, правда?

— Правда, — улыбнулся Чехович, не удивившись проницательности собеседника.

— Где вы остановились?

— На постоялом дворе… «У Ангела».

— Это далеко, а идти ночью небезопасно. Может, останетесь переночевать здесь?

— Не беспокойтесь, магистр, все в порядке, — успокоил Чехович хозяина. — Со мной ничего не случится.

Киршнер снова посмотрел на него «прощающимся» взглядом, затем подошел к стене, на которой висели фонари, снял один, протянул Эдварду.

— Возьмите хотя бы фонарь, а то заблудитесь.

Чехович смутился:

— А как же…

— Не беспокойтесь. Оставите потом у хозяина.

Эдвард не мог признаться Киршнеру, что возвращаться он будет не на постоялый двор, а домой, в Петербург. Поэтому фонарь пришлось взять. «Может, еще когда пригодится, — подумал он, — а пока будет сувенир».

Барбаросса, даже съев две порции корма, продолжал ворчать и ругаться, давая понять, что жрачкой ему рот не заткнешь — он все равно, скажет все, что думает. Чехович вытащил из «котомки» кодекс, положил на стул так, чтобы коту было видно. Сказал, кивнув на рукопись:

— Подлинник.

Рыжий вдруг затих, посмотрел на рукопись, потом на хозяина, произнес короткое, неопределенное «м-м-м» — и задумчивый вышел из комнаты.

«Но ведь книги больше нет»! — повторил, уже сам себе, Киршнер свою фразу, проводив гостя. И теперь она не показалась ему такой веселой.

Магистр вышел из кабинета, прошел к лестнице, и крикнул наверх:

— Штефан!

Лестница тут же заскрипела и заходила ходуном. Каждый раз, когда швейцар спускался по ней, Киршнер боялся, что она вот-вот развалится.

— Не знаешь, где Марта? — спросил он, когда Штефан оказался рядом.

— Наверное, у себя, — пожал плечами толстяк.

— Ну, и отлично. Пойдем, поговорим.

Они зашли в кабинет. Хозяим плотно закрыл дверь.

— Скажи, ты не заметил каких-нибудь странностей в поведении Марты в последнее время? — начал допрос Киршнер.

— Да, хозяин, заметил, — ответил Штепан. — Как раз сегодня утром…

— Когда меня не было?

— Да — да, в ваше отсутствие.

— Что же произошло сегодня утром?

Толстяк опустил глаза, видимо, собираясь с духом. Хозяин ждал.

— Сегодня утром она пришла с каким-то человеком и хотела пройти сюда, в ваш кабинет, — продолжил, наконец, швейцар. — Но я сказал, что вы не велели заходить в кабинет в ваше отсутствие и не пустил их.

— Они оба хотели войти? — уточнил Киршнер.

— Да, оба.

— Марта не объяснила, зачем ей это понадобилось?

— Нет. Она только все время повторяла, что «очень нужно» и «всего на одну минутку». Но я встал перед дверью, и сказал им, что не пропущу. — слуга явно ожидал похвалы.

— И чем все закончилось?

— Марта все пыталась меня уговорить, но потом тот человек, который был с ней, сказал, что мол, ладно, пойдем… И они ушли.

— Хорошо, Штепан, ты все правильно сделал, — похвалил слугу хозяин. — А скажи, тот человек, которого она привела, не показался тебе знакомым?

Толстяк аж рот раскрыл от удивления.

— И правда, господин Киршнер, показался. Я сегодня весь день пытаюсь вспомнить, где его видел. А то, что где-то видел — это точно. Но откуда вы это узнали?

Киршнер поспешил успокоить слугу.

— Не волнуйся, я не общаюсь с дьяволом. Это было просто мое предположение, но ты подтвердил, что оно было правильное…

Отпустив Штепана, магистр снова уселся перед камином — ночью, при свете звезд в окне и огня — в камине, очень хорошо думалось. А подумать сейчас было о чем.

Итак, рассказ ночного гостя о намерении Марты выкрасть книгу для Гуса, подтверждался словами Штепана. Честная, тихая и богобоязненная Марта готова была пойти на преступление — вот какова была сила слова этого проповедника! Теперь не нужно было обладать даром Камиллы, чтобы предвидеть дальнейший ход событий.

Потерпев неудачу при попытке самостоятельно завладеть книгой (или, скорее всего, увидеть ее собственными глазами — ведь он, при всем его фанатизме, был человеком принципиальным, и вряд ли пошел бы на кражу), Гус, конечно, не остановится — он привык идти до конца во всех своих делах. «Дьявольская книга» — просто идеальная возможность дискредитировать не столько лично Киршнера — это вряд ли получится, а немцев вообще, которая должна послужить поводом к изгнанию их из Праги и Чехии — и он ее не упустит. Сам доносить на магистра архиепископу, при существующих отношениях его с руководством церкви, он, конечно, даже пытаться не будет. Значит, станет искать «обходные пути». И тут тоже не обязательно быть пророком или гадалкой, чтобы понять, что такой путь существует только один — Вацлав Четвертый.

Король явно симпатизирует Гусу, найдя в нем союзника в своем противостоянии с архиепископом. Такого союзника, который не боится разоблачать существующие массовый разврат и коррупцию церкви, и, главное — за которым идет «простой народ». И если Ян Гус, несмотря ни на что, продолжает читать свои проповеди в Вифлеемской часовне, собирая на них тысячи слушателей, то только благодаря покровительству короля Вацлава.

А вот в реакции Вацлава Четвертого на сообщение Гуса, уже могут быть варианты. По крайней мере, два.

Король может воспользоваться возможностью, оказав услугу церкви, тем самым, улучшить отношения с архиепископом Збынеком, а заодно и реабилитировать в его глазах — по крайней мере, частично — Яна Гуса, объяснив архиепископу, кто на самом деле, является первоисточником информации о «дьявольской книге».

Или Вацлав, про которого известно, что он — эстет, владелец одной из самых больших библиотек в Европе и коллекционер разных древностей, сам заинтересуется книгой и захочет купить ее, наплевав на архиепископа, церковь и возможность примирения с ними.

И в обоих этих вариантах король точно захочет сам увидеть книгу!

Но ведь книги больше нет!

Киршнер оторвался от зрелища поглощения поленьев языками пламени в камине, вышел к лестнице и снова позвал Штепана.

— Твой внук еще не спит? — спросил он, когда слуга спустился.

— Нет еще, господин Киршнер, — ответил старик. И добавил, видимо, наболевшее: — Уложишь его спать!..

— Вот что, Штепан. Мне нужно срочно отправить его в монастырь, прямо сейчас. Это возможно?

— Что поделаешь, раз дело такое срочное, он сбегает. Сейчас позову его.

Швейцар, кряхтя, стал снова подниматься по лестнице, и Киршнеру стало неловко, что приходится гонять старика по ней туда — сюда. Через минуту сверху послышался радостный детский смех, и в следующий момент мальчик уже стоял перед магистром, с нетерпением ожидая нового опасного поручения. А лестница уже снова скрипела под его тяжелым дедом.

Киршнер присел перед ребенком на корточки.

— Филип, нужно снова сбегать в монастырь, к сестре Камилле. Ты уже был там. Сумеешь пробраться и найти ее в монастыре?

— Конечно, господин Киршнер, — весело ответил мальчик. — Не сомневайтесь!

— В монастыре дождешься всенощной, — начал «инструктаж» хозяин, — когда монахини соберутся на молитву…

— Да я ж уже знаю, господин Киршнер, не беспокойтесь, я все сделаю. — Что передать сестре Камилле?

— Передай, что я буду ждать ее утром, в первый час, в капелле. Как в прошлую встречу. Скажи еще, что дело очень важное и срочное… Повтори.

— В первый час, в капелле, как в прошлую встречу, дело важное и срочное — повторил Филип и собрался уже бежать, но Киршнер поймал его за рукав.

— Будь осторожен, Филип, смотри внимательно по сторонам. Разбойников много ночью, не попадись им. И когда проберешься в монастырь…

Мальчик вырвал рукав и сказал обиженно:

— Вы мне это каждый раз говорите, господин Киршнер. Я не маленький, сам понимаю. И не в первый раз уже…

— Ну, беги тогда, да смотри зорко по сторонам, — улыбнулся магистр. — Смотри, передашь — и сразу обратно.

— Я быстро!.. — донеслось в ответ уже из-за двери.

Какой мерзкий тип, а ведь уберег от греха!

В то самое время, когда Чехович с Киршнером вели светскую беседу в доме последнего с изображением льва и арфы над воротами, совсем недалеко от них, на соседней улице, Ян Гус, сидя в своей комнате, вспоминал события этого утра и строил план дальнейших действий по изгнанию немцев — из университета и из Праги.

Накануне они с Мартой, прислугой Киршнера, которую так вовремя послал ему Господь, договорились встретиться этим утром, чтобы та показала ему «дьявольскую книгу» своего хозяина. И весь остаток дня, а затем и всю ночь перед встречей, Гус мучился вопросом — как поступить, если окажется, что книга эта реально существует?

Самым простым и логичным было бы взять ее, как вещественное доказательство, и привлечь Марту в качестве свидетельницы того, что книга эта действительно принадлежала Киршнеру.

Но ведь это — кража, как ты ее не называй. И хотя, суд святой инквизиции, если он состоится, скорее всего, не будут интересовать малозначащие подробности, вроде той, как книга оказалась у Гуса, но Ян Гус — не вор, и никогда им не был.

Что ж, можно и не забирать книгу, а лишь взглянуть на нее собственными глазами и убедиться в ее существовании и принадлежности Киршнеру. Но… Он, Гус, со своими проповедями, обличающими католическую церковь, — как заноза в заднице у ее руководства. А Иоганн Киршнер — уважаемый и авторитетный ученый, все труды которого полностью соответствуют Священному Писанию и учению церкви (Гус — то хорошо знает, чего на самом деле стоит его «праведность» — ну, и что ему делать с этим знанием?). В такой ситуации попытка обвинить Киршнера в колдовстве, скорее всего, приведет к тому, что церковь обвинит его самого — она найдет, в чем. И даже свидетельство Марты не поможет, да и не испугается ли она тогда свидетельствовать против Киршнера?

С такими противоречивыми мыслями встретился он утром с Мартой у дома ее хозяина, решив в последний момент, что надо уже, в конце — концов, хотя бы взглянуть на книгу и убедиться в ее существовании, а там — видно будет. Господь подскажет, что делать дальше.

Но оказалось, что Господь все решил еще раньше. Когда Марта ввела его в дом, дорогу в кабинет Киршнера им преградил огромных размеров старик — швейцар, омерзительный и наглый, и повел себя так решительно, что Гус тут же понял, что взять эту крепость нечего и думать. Пришлось просто заставить служанку поклясться, что она действительно видела книгу у Киршнера — и ограничиться этим.

С юности он привык ставить перед собой задачи — и добиваться своего. Упорство и упрямство были теми качествами, которые помогали ему. Именно благодаря им, он, юноша из нищей семьи, сумел поступить в университет, закончить его, и пройти путь от вечно голодного студента, питавшегося каждый день одной гороховой похлебкой и закусывавшего ее ложкой, самостоятельно сделанной из хлебного мякиша, до ректора. Главное было — всегда двигаться шаг за шагом, чтобы каждая следующая цель была выше предыдущей. Как по лестнице.

Теперь главной целью было изгнать немцев — если не вообще из университета, то по крайней мере, с руководящих должностей в нем. Да и во всей Чехии. Он объявляет свой личный «крестовый поход» против засилья немецкого языка, немецкой науки, немецкого богословия… Да-да, и богословия тоже. А немецкое богословие в Пражском университете — это, прежде всего, Иоганн Киршнер — ученый, пользующийся беспрекословным авторитетом как в научных кругах, так и у руководства Церкви. Вот с него-то и следует начать, он и должен стать первой ступенькой в этой лестнице. Так что, не иначе, как сам Господь послал ему эту Марту и «дьявольскую книгу».

Это — цель. Но каковы средства?

Увы, как только Гус начинал думать о доступных ему средствах, он снова чувствовал себя тем самым, нищим студентом, хлебавшим гороховую похлебку ложкой из хлебного мякиша.

Потому что самым естественным и логичным шагом было бы сообщить о книге епископу Збынеку и потребовать расследования — но как раз это и было невозможно после всех разоблачений отдельных священников и всей католической церкви, — а значит, и самого Збынека, как ее главы в Чехии, — которые он, Ян Гус, постоянно делает в своих проповедях. И даже ради достижения своей цели, Гус не откажется от своих слов — деятельность самого Збынека и его священников сама нуждается в тщательном расследовании, и обязательно будет расследована!

Когда — нибудь.

Итак, обращение к архиепископу — к этому архиепископу! — совершенно невозможно по двум причинам.

Во-первых, это безнравственно. В чем он может обвинить Киршнера? В ереси и общении с дьяволом? Да архиепископ и его священнослужители сами вытворяют такое, по сравнению с чем ереси и общение с дьяволом — шалости невинного ребенка!

Во-вторых, единственный результат, к которому этот безрассудный шаг может привести — это неприятности для самого Гуса.

Так что же, выхода нет? Жизненный опыт — тот путь, который он прошел от голодного студента до ректора университета, научил его, что выход есть всегда. Выход был и сейчас, и назывался он — король Вацлав Четвертый. Король Чехии явно благоволил ему — Гус и сам не знал, за что. Может, по принципу «враг моих врагов» видел в нем союзника в своем противостоянии с Духовными влястями.

Но противостояние — противостоянием, а отношения, хотя бы чисто официальные, обе стороны были вынуждены поддерживать. А значит, можно попробовать обратиться к церковным властям через Его Величество. В конце — концов, король может вообще не упоминать про Гуса, а сообщить Святой Церкви о «дьявольской книге», хранящейся у Киршнера, от своего собственного имени. И кстати, для него самого такой вариант даже лучше — епископ наверняка оценит этот поступок его величества, что послужит поводом к их примирению.

В королевском дворце, как всегда — торжественная тишина, необходимая монарху для принятия судьбоносных решений. Как и большинство королевских дворцов в Европе, а Гус видел их много и в Германии, и во Франции, снаружи он больше напоминал крепость. Так уж получалось у королей, каждый из которых был или, во всяком случае, считал себя «великим полководцем» — вроде бы, «на входе» строишь дворец, а «на выходе» все равно, получается крепость…

Выражение лица человека при встрече — важный момент, на который Гус привык обращать внимание еще со студенческих времен. В последнее время выражение лица короля при встрече с ним сменилось с приветливого на недовольно — озабоченное, и читалось на нем примерно следующее: «У меня самого все эти епископы и размножающиеся папы — вот уже где сидят, а тут еще твои проблемы с ними приходится улаживать»… И все-таки, старался улаживать — если бы не королевское покровительство… Да, страшно подумать, что уже случилось бы с ним, Гусом.

— Дьявольская, говоришь?

Они неторопливо прогуливались по галерее дворца, выходящей окнами на внутренний двор, в центре которого, словно обглоданный кукурузный початок, торчал одинокий шпиль недостроенного собора, заложенного еще при Карле Великом. Гус мимоходом успел подумать, что если бы отец Вацлава, Карл прожил подольше, строительство уже было бы завершено…

Он подробно рассказал королю всю историю, начиная со знакомства с Мартой, и ее рассказ о «дьявольской книге». Вацлав был явно заинтересован.

— Значит, сам ты ее не видел?

— Увы, Ваше Величество, — развел руками Гус. — Но поверьте мне, эта женщина говорит правду.

Вацлав остановился и посмотрел на Гуса внимательно и, как тому показалось, с легкой усмешкой.

— Откуда ты знаешь?

— Я умею разбираться в людях, — скромно ответил Ян.

— Ну, допустим… — король двинулся дальше, Гусу пришлось догонять его.

— Ваше Величество!.. — он счел момент подходящим для того, чтобы перейти к сути дела. Но его величество остановил его одним взглядом.

— Дались тебе эти немцы, Ян, честное слово! Киршнер — настоящий, большой ученый, известный в Европе. Он делает честь университету, основанному моим отцом.

Гус был готов к такому повороту разговора.

— Совершенно с вами согласен, Ваше Величество. И я ничего не имею лично против Киршнера. Но его соотечественники заняли все руководящие должности в университете, а чешские преподаватели, среди которых тоже есть очень достойные люди и замечательные ученые, находятся в положении их слуг…

Гневный — как показалось Гусу — взгляд короля оборвал его монолог. Проповеднику стало не по себе. Но Вацлав ничего не сказал и, дойдя до конца галереи, остановился у окна. Гус, следуя за ним, встал рядом, украдкой наблюдая за мимикой короля. Ему показалось, что гроза миновала. Его величество, тем не менее, держал паузу. Наконец, продолжая смотреть в окно, сказал, не скрывая иронии:

— Но король-то в Чехии — чех…

Гус понял. «Крыть» было нечем, да если бы и было чем, — опасно. Оставалось продолжать наблюдать за выражением лица собеседника и ждать, что будет дальше.

После еще одной долгой паузы, в течение которой император, казалось, думал совсем не о национальном составе преподавателей университета, Вацлав произнес решительно:

— Я хочу взглянуть на эту книгу!

Арендованная машина будет, конечно, следом для полиции, но по расчетам Майнкопфа, когда дело дойдет до полиции, он с товарищами и с рукописью будут уже далеко…

Подъехали к дому Клосса, заглушили мотор и четверо остались ждать в машине, пока Юрген не откроет дверь и не подаст сигнал. Впрочем, ждать пришлось меньше двух минут.

Как было условлено заранее, Майнкопф с Бауэром сразу же пошли на второй этаж, «будить» Клосса, а Хейнц с Гюнтером — в спальни его жены и детей. Юрген, выполнявший роль шофера, остался в машине. Уже через 7 минут все хозяева, со связанными руками, были собраны в холле.

Гвалт стоял — как на птичьем базаре, жена и дочки визжали, не умолкая ни на секунду, сам Клосс пытался их успокоить, но этим только добавлял шума. Работать в такой ситуации было совершенно невозможно.

— Ты! — ткнул Майнкопф пальцем в Бауэра (в последний момент они договорились не называть друг друга по именам и фамилиям, ведь в доме оставались «прослушки», которые достанутся полиции) — отведи этих — он указал пистолетом на женщин — куда — нибудь подальше, и запри их.

«Ищейка» схватил младшую девочку за ворот ночной рубашки, приставил пистолет к ее затылку и скомандовал: «Вперед!», кивком головы показав матери и старшей сестре, что их это тоже касается. Визги и вой стали удаляться и постепенно затихли, кажется, где-то на втором этаже. Обстановка сразу же стала рабочей.

— Ты! — Майнкопф кивком показал на Зигерта, — встань на всякий случай к окну. — Хейнц послушно подошел к окну и отвернулся, глядя в темноту.

— Я прошу прощения за столь поздний визит, господин старый знакомый! — Отто повернулся к хозяину дома, изображая слащавую улыбку с поклоном. — Мы с товарищами просто хотели узнать, заплатили ли вы штраф, присужденный вам немецким судом, прежде чем покидать Германию?

Клосс сидел на диване, куда его посадили, со связанными руками, босой, в ночной пижаме, смотрел на кривляющегося Майнкопфа совершенно спокойно и молчал.

— А то, ведь нехорошо получается… Такой знаменитый и талантливый — он с нажимом произнес это слово — художник… Наверняка не бедный — вон, целый дом купил… — Полковник продолжал в том же духе, делая паузы после каждой фразы. — А бежит из страны, как… — Отто на мгновение запнулся, пытаясь подобрать подходящее сравнение, — нашкодивший кот. Да еще и пользуясь этим случаем, чтобы сэкономить какие-то несчастные 300 марок!

Клосс продолжал наблюдать за ним молча, причем, в его взгляде, как показалось Майнкопфу, даже появилось любопытство. Он украдкой посмотрел на Гюнтера — тот сидел с совершенно безучастным видом, словно понятой при обыске. Что касается Хейнца, то даже по его спине было заметно, что он скучает. Полковник начал терять терпение.

Скрипнула дверь, и в дверном проеме показалась голова Бауэра.

— Что ты здесь делаешь? — рявкнул на него Майнкопф. — Возвращайся к бабам и следи, чтобы они не выпрыгнули из окна или не смылись через дымоход!

Голова тут же скрылась за дверью. Он снова повернулся к Клоссу.

— Ну, довольно, — сказад Майнкопф уже более спокойно, очевидно, начиная партию «доброго полицейского». — Вы догадываетесь, зачем мы здесь?

— Нет, — сказал Клосс. — Но думаю, что не из-за трехсот марок штрафа. Кстати, я их тогда заплатил.

— Не валяйте дурака, господин художник! — Отто снова начал входить в прежнюю роль. — Речь идет о вашей жизни и — он поднял глаза к потолку — жизни вашей семьи. — Мне нужна рукопись — вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. У вас есть два варианта. Отдать ее нам — и сохранить жизнь себе, своей жене и детям, или не отдавать — и быть убитыми. Оба варианта действуют только здесь и сейчас, немедленно. И можете не сомневаться, что рукопись мы все равно найдем. У вас три минуты на размышление, — полковник посмотрел на часы. — Время пошло!

— В доме ее нет, — сказал Клосс после некоторой паузы.

— Предупреждаю, — сказал Майнкопф, не отрывая взгляда от циферблата своих часов — вы теряете время. Мы знаем, что рукопись в доме. Осталось две минуты тридцать секунд.

Периферийным зрением он отметил перемену настроения у своих людей. Гюнтер подался корпусом вперед, словно собирался выпрыгнуть из кресла, и наблюдал за происходящим с явной тревогой. Фигура Хейнца, который, кажется, ни разу не пошевелился с того момента, как встал у окна, заметно напряглась. В наступившей тишине было слышно тиканье часов Майнкопфа.

— Две минуты! — ледяным голосом произнес полковник. — Герхард, — он перешел на отеческий тон, — будьте благоразумны! Чего вы добьетесь своим геройством?..

Клосс продолжал молчать, внимательно рассматривая свои босые ноги. Казалось, он что-то обдумывает.

— Минута тридцать секунд, — объявил Отто, и стоявшему у окна Зигерту показалось, что на этот раз, голос его звучал не так уверенно…

«Чертов маляр»! — думал Майкопф, вспоминая последнюю фразу своего помощника, сказанную сегодня утром: «Нам все равно придется ее искать». Получалось, что он настолько глуп, что сам себе поставил ультиматум с этими тремя минутами. Потому что это не у Клосса, который на самом-то деле, все равно приговорен, а у него истекает время, и если «маляр» не отдаст рукопись, он, Майнкопф, окажется в дурацком положении, и его авторитет перед этим мальчишкой… Впрочем, черт с ним, с авторитетом — что, если этот «виртуоз» Бауэр, не найдет рукопись?.. Даже думать об этом не хотелось. Тут же, впрочем, мелькнула спасительная мысль — в этом случае, он, Отто, вроде как будет не виноват…

— Господин Клосс! — Зигерт неожиданно повернулся к хозяину дома. — Вы напрасно упорствуете, ведь в конце — концов, у нас с вами одна цель — сохранить рукопись, как культурный раритет и расшифровать ее. Какая разница, где она при этом будет храниться, в Штатах или в Германии?

Клосс, казалось, не слышал обращенной к нему фразы. Он продолжал сидеть неподвижно, уставившись в одну точку, и похоже, просто ожидал развязки. Но когда Майнкопф произнес: «Осталась одна минута!», он, не оборачиваясь к Зигерту и не меняя позы, сказал, словно самому себе:

— Забавно, что о культурных раритетах говорят люди, сжигавшие на Потсдамерплатц вместе с моими картинами, произведения лучших немецких художников и писателей.

— Ну, довольно! — Майнкопф, наконец, принял решение. Он встал перед Клоссом и, рванув затвор пистолета, направил его на художника. — У вас последний шанс, господин маляр, отдать нам рукопись, да или нет?..

В абсолютно черном до этого окне вдруг замелькали веселые разноцветные огоньки. Характерный звук из всего двух сменяющихся нот, высокой и низкой, постепенно усиливаясь, начал вытеснять тишину.

— Полиция! — закричал Зигерт, бросаясь от окна в глубину комнаты.

— В машину, быстро! — Майнкопф подбежал к лестнице и крикнул вверх, забыв об условленной конспирации:

— Бауэр!

Но лестница уже и так грохотала под летевшей по ней вниз «ищейкой». Уже в дверях полковник на секунду притормозил и, обернувшись, почти не целясь, выстрелил в сидящего художника. «Кажется, попал — подумал он. — Ну, хоть с этим успел»…

Юрген оказался еще и виртуозным водителем и, судя по тому, как уверенно он ушел от преслекдовавших их двух полицейских машин, делать это ему приходилось уже не раз. Уже через час вся пятерка находилась в посольстве небольшой центральноамериканской страны, откуда по дипломатическим каналам их должны были переправить в Германию, как и было предусмотрено первоначальным планом. А возвращаться на родину — впервые в жизни — Майнкопфу не хотелось. Как когда — то в школе, когда получал оценку «плохо».

Полковник бушевал — и не только из — за проваленного задания. Конфуз и злоба — одновременно — по отношению к Зигерту, который во всем оказался прав, сеяли бурю в его душе.

— Черт возьми, кто мог вызвать полицию? — кричал он, размахивая руками. — Откуда взялась полиция?

Капитан Зигерт, хорошо понимая причины, вызвавшие такие эмоции его начальника, тем не менее, сохранял чисто арийское хладнокровие и субординацию.

— Насколько я понимаю, господин полковник, вариантов всего два. Либо в доме есть «тревожная кнопка» и Клосс или кто-то из его домашних сумели воспользоваться ею, либо соседи вызвали полицию, увидев свет в доме посреди ночи. Кто-то мне рассказывал, что эти американцы, стоит им заметить что-то необычное, сразу вызывают полицию…

— Господин Майнкопф!

Человек, заглянувший в комнату, имел совершенно неарийскую внешность, был подозрительно смугл и толст, но произнес эту фразу на чистом немецком языке.

Отто вышел из комнаты. Несколько минут они о чем-то тихо беседовали за дверью с хозяином дипмиссии, затем он вернулся, держа в руках стопку паспортов.

— Через два часа наш рейс, — объявил он. Вот ваши паспорта, мы все — сотрудники дипмиссии. Запомнитие ваши новые имена и должности. — Он обошел четверых членов группы, вручив каждому его паспорт.

Полковник, наконец, успокоился — чему быть, того не миновать… Любопытно, — думал он, — говорят, дом, который купил Клосс и в котором он нашел рукопись, принадлежал какому-то американскому миллионеру, купившему ее еще в 1918-м году. Неужели за все эти годы он не предпринял попытки расшифровать рукопись?..

Майнкопфу казалось, что он уже все знает про этот манускрипт. Возможно, это так и было, или — почти так. Но вот о странной закономерности, по которой всех владельцев рукописи постигала одна печальная участь, он не знал. Если бы он знал о ней, может быть, не расстраивался бы так из — за проваленного задания. Впрочем, еще неизвестно, что для него было бы лучше…

— Жозеф Блюманьи был обвинен в фальшивомонетничестве и сварен заживо в кипящем масле!

В темноте голос Камиллы, усиленный и размноженный эхом, прозвучал особенно торжественно. — Я сначала написала дьявольскую книгу, — продолжала она, — а теперь собираюсь ее еще и подделать. Как называется мое преступление и какая казнь за него мне будет полагаться?

Монахиня словно рассуждала сама с собой, но тон ее вовсе не был трагическим — скорее, ироничным. Именно это, в сочетании с приведенным примером — случаем, о котором все только и говорили в последнее время, поразили магистра, у него вовсе не было настроения поддерживать игривый тон ученицы.

— У тебя будет еще одно обвинение, — прийдя в себя, произнес он, — обман Его Величества. Боюсь, что его признают более тяжким.

— Ложь — большой грех — продолжала Камилла в том же духе. — А в случае лжи королю — грех двойной… Или только половинный? — неожиданно закончила она. Но Киршнер вовсе не был настроен продолжать разговор в подобном тоне.

— Я думаю, пройдет еще три — четыре дня, прежде чем он потребует книгу, — произнес он, сделав вид, что не заметил ее иронии. — Успеешь?

Он стоял в другом конце капеллы, но оба говорили, не повышая голоса — акустика этого здания была рассчитана на то, чтобы люди слышали проповедника, как бы далеко от него не находились. Единственный в той части помещения факел, висевший на стене, сбоку от магистра, освещал лишь половину его лица, которое синхронно с неровным пламенем, то неожиданно появлялось из темноты ярким бликом, то почти полностью поглощалось ею. При ярких вспышках резко выделялась часть голого черепа, морщины на лбу и носогубная складка, отчего лицо казалось торжественным и грозным, как на иконах пророков.

«Пророки тоже, наверное, в жизни были добрее и человечнее, чем на своих портретах» — подумала Камилла.

— Обманку сделать — не шифр придумать, дело нехитрое… — пожала она плечами.

— Тебе придется обмануть императора…

— О, почетная миссия! — ядовито отозвалась монахиня.

— Я не о миссии, а о последствиях, если вдруг все раскроется. Не страшно?

Эхо его голоса успело затихнуть под куполом капеллы — и наступила тишина. Потом Камилла заговорила.

— Обмануть императора… Если бы вы знали, магистр… Если бы вы могли знать!.. О том кодексе, который вы отдали вашему гостю — о подлиннике книги — больше никто не узнает. А останется именно копия, и все будут искать эту копию. Подделку. Потому что будут считать, что это и есть подлинник. Найдут — и будут биться, чтобы прочитать, расшифровать ее. Самые лучшие. Самые знаменитые… Пройдет не одна сотня лет… И все это время десятки знаменитых криптологов будут биться над расшифровкой копии — и ни одному из них в голову не придет, что это — подделка. Потому что к тому времени люди научатся делать копии всего, даже самих себя. Копии будут настолько хороши, и при этом настолько дешевле подлинников, а делать их будет настолько быстрее, что их и будут принимать за подлинники, а про настоящие подлинники просто забудут. И в тех редких случаях — таких, как этот — когда копия не сможет заменить подлинник и потребуется отличить одно от другого, никому это и в голову не придет…

— Но ему — то?.. — почти шепотом произнес Киршнер.

Монахиня усмехнулась.

— Да. Он окажется первым за несколько столетий, сохранившим ясность ума, здравый смысл и не забывшим про то, что есть копии, и есть подлиники.

— Ничего удивительного, — отозвался из темноты Киршнер, — их всегда были единицы. И… миру этого как-то пока хватает.

Он помолчал, затем спросил:

— Он решит задачу?

— Да, — кивнула она, — я дала ему ключ к шифру. Но я уверена, что он и сам нашел бы его. Он уже сделал первый шаг к этому, понял, что перед ним — подделка и надо искать подлинник.

— Чем лучше, тем меньше! — эхом прогремел в темноте глуховатый голос магистра. — Все человечество можно сравнить с пирамидой. У основания — миллионы обычных людей, обывателей. На вершине — несколько гениев. Сотни бьются, а решает только один. Но решает же! И мир в этот момент делает еще один маленький шаг вперед…

— Многие из тех, которые до него пытались расшифровать подделку, тоже находились не в основании. — Голос Камиллы чуть изменился, и магистр догадался, что она улыбается. — Они были ближе к вершине. И так происходит всегда. Перед тем, как сделать «маленький шаг вперед», мир делает несколько шагов назад. Так что, я не знаю, в какую сторону он в итоге движется.

«Видимо, улыбка была грустной» — подумал Киршнер.

— А как он… — магистр замялся, пытаясь точнее сформулировать вопрос, — как он оказался здесь?

«Вот еще одна из этих «единиц», которые всегда ищут подлинник, — подумала Камилла и снова улыбнулась, на этот раз — «про себя». — И это — мой учитель, и именно благодаря ему случился и трактат «О будущем», и этот кодекс, и странный гость, забравшийся так далеко в поисках подлинника, и вообще, вся эта история. Повезло мне с учителем… А впрочем, почему повезло, ведь я тоже «искала подлинник»…

— О!.. Это долгая история, — сказала она, и магистр снова «услышал» в темноте ее улыбку. — Но если попробовать пересказать ее коротко, — он получил этот дар в результате несчастного случая.

— Вот видишь… Кто-то получает свой дар в результате несчастного случая, у кого-то, как у тебя, он врожденный… Так или иначе, Он метит своих избранных, а избранных и не может быть много.

— Мой дар тоже не врожденный… — сказала Камилла.

— Разве? — удивился магистр. — Я всегда считал…

— Нет, — перебила она. — Он появился в раннем детстве, и это было страшное потрясение, особенно, для ребенка… Но он не врожденный.

Киршнер ждал, когда она заговорит снова, но Камилла сказала только:

— Сегодня же и приступлю. За три дня, думаю, управлюсь. Будем надеяться, что раньше он и не хватится.

Магистр помолчал, раздумывая — сказать ей или нет?.. В конце — концов решил, что в данном случае, не сказать будет той же ложью.

— Обстоятельства таковы, что может хватиться и раньше — сказал он. — Но три дня я как — нибудь протяну. Придумаю что — нибудь… Хорошо еще, что тот человек… тот, который искал подлинник, успел…

— Что вы хотите сказать? — насторожилась Камилла.

— За монастырские стены новости, видно, не проникают, — улыбнулся Киршнер. Ты разве не слышала про королевский указ?

— Не тяните, магистр, прошу вас! Какой указ?

Было что-то потустороннее в этом разговоре в темноте, не видя собеседника, когда голоса обоих отдавались многократным эхом и словно звучали откуда-то сверху. В те моменты, когда в беседе не было пауз, оба эха, обгоняя друг друга и частично накладываясь друг на друга, наполняли пространство капеллы многоголосным хором…

— В университете уже все знают, что готовится декрет Его Величества, отдающий чехам три голоса из четырех в вопросах управления университетом, — сказал Киршнер. Он должен быть подписан сегодня или завтра, но решение король уже принял. Немецкое сообщество собирается покинуть университет. В знак протеста. Все — и преподаватели, и студенты.

— Вы тоже? — спросила она.

— Да. Я не считаю, что это правильное решение, но не могу подводить коллег. Думаю, они расценили бы это как предательство… Да это и было бы предательством, — добавил магистр, подумав.

Отзвучали и затихли оба эха, и в капелле стало тихо.

— Плохая новость! — произнесла Камилла после паузы, и магистр подумал, что впервые слышит злость в голосе своей ученицы. — Это результат трудов того самого проповедника?

— Думаю, да. Отдать управление университетом чехам — его давняя мечта. Они с Вацлавом прямо-таки друзья, король принимает его чаще, чем своих министров, и подозреваю, что беседуют они не на богословские темы, а на гораздо более земные… Вот он и добился своего, и твоя книга оказалась для него отличным предлогом.

— Книга? При чем здесь моя книга? — не поняла монахиня.

— Ну как же, твой «протеже», который ее забрал… Ты разве еще не поняла? — И Киршнер вкратце пересказал ей суть своей беседы с Чеховичем и то, что выяснилось в результате «допроса» Штепана.

— Так что, — закончил магистр, — Гус знает про рукопись и, судя по всему, вцепился в эту идею. Еще бы — «дьявольская книга», такой шанс!

— Что ж, Бог ему судья, — медленно проговорила она. — И куда вы теперь?

— Наши собираются в Лейпциг, хотят открыть там свой университет.

— А вы?

— Наверное, тоже, — уклончиво ответил Киршнер. Во всяком случае, здесь я больше не нужен. Надо ехать…

Утренний свет, начавший пробиваться в окна капеллы, постепенно растворял темноту в ней — собеседники уже могли видеть силуэты друг друга.

— Пора расходиться, — сказал Киршнер. — Но есть еще один вопрос, о котором нам с тобой надо договориться… Мне с тобой…

Монахиня молчала. Он подождал несколько секунд, затем продолжил.

— Если король захочет купить рукопись, которую ты изготовишь, это будут очень хорошие деньги. Большие деньги…

Она поняла.

— Они ваши, магистр. Вам они нужнее в сложившихся обстоятельствах. Можете распоряжаться ими.

— Спасибо, — сказал Киршнер. Но я не собираюсь брать их себе. Если сделка состоится, деньги эти будут неправедные, мы, что ни говори, обманываем короля. Так пусть, хотя бы, послужат хорошему делу — пойдут на основание нового университета.

— Да будет так! — улыбнулась Камилла.

— Спасибо — повторил он. — Я пойду. Жду от тебя известия, когда все будет готово. Постарайся успеть за три дня.

Ее голос догнал Киршнера уже в дверях:

— Успею!

Сначала хочешь узнать будущее, а узнав, ищешь, куда бы от него спрятаться!

Рукопись расшифрована, задача решена, договор — с его стороны — выполнен…

Интересно, какие чувства испытала Пандора, когда открыла запретный сосуд?..

Возвращение «черной смерти», две мировые войны, революции, стихийные бедствия и «массовые казни» в «большой восточной стране», массовый голод и, опять-таки, «массовые казни» в «большой северной стране» — увы, все эти события были слишком узнаваемы, с вполне конкретными описаниями, и именно поэтому таким правдоподобно — страшным выглядело то, что было обещано в будущем. И не в каком-то отдаленном, а в самом что ни на есть обозримом, ближайшем. И — да, от этого будущего инстиктивно хотелось куда — нибудь спрятаться, как бы наивно это не выглядело, особенно, для историка.

Куда? Какие существуют варианты?

Первое, что приходит в голову — самоубийство… Ну, уж нет, не дождетесь.

Стать отшельником, как Лыковы? Эта семья староверов была для него символом свободолюбия и независимости, но даже им, привычным к физическому труду крестьянам, приходилось нелегко вне цивилизации. А ученый — медиевист — один, в тайге?..

Что еще? Монастырь? Как Камилла? В каком-нибудь дальнем монастыре, где-нибудь в горах или в той же тайге? «Отшельничество — лайт»… Чехович представил себя монахом — в рясе, с бородой… Даже Барбароссу, наверное, можно было бы взять с собой… И понял, что — нет, так радикально менять образ жизни он не готов.

— От чего ты собираешься прятаться, от смерти?

Эдвард задумался.

— Не знаю. Просто не хочется оказаться в таком будущем.

— Разве можно спрятаться от будущего?..

— Можно, ответил он, подумав. От этого будущего придется прятаться всем, но только после того, как оно наступит. И вот тогда уже будет нельзя. Поздно. А заранее — может, и получится.

— Другой глобус? — усмехнулся «собеседник». — В сибирской тайге? В джунглях Амазонки? Так не осталось уже на Земле ни тайги, ни джунглей. Почти не осталось. На каком-нибудь крошечном необитаемом острове, за десятки тысяч километров от любой суши?

— Ну, хотя бы. Почему бы и нет? Есть, наверное, очень красивые острова — просто райские уголки на Земле…

— Ты обойдешь его весь за час — два. За день. За неделю, в конце — концов. За месяц — изучишь до последнего дерева. И что ты будешь делать потом? Вот тогда уже точно утопишься от тоски, потому что все приедается — даже райская красота… И потом, — куда ты денешь Барбароссу?

— Как — куда? Возьму с собой.

— На необитаемый остров? С Барбароссой?!

— Необитаемый — это не обязательное условие, просто какой — нибудь остров, очень далекий. И потом, цивилизация, во всяком случае, какие-то базовые ее элементы, сейчас, наверное, уже есть везде…

«Собеседник» ничего не ответил. «А почему бы и нет? — продолжая диалог с самим собой, повторил Чехович. — На какой — нибудь далекий остров… С Барбароссой».

Он уже собирался поискать в интернете что-нибудь подходящее — ну, так, в первом приближении хотя бы. Посмотреть, какие вообще есть варианты.

На остров с Барбароссой… На остров с Барбароссой…

И тут вспомнил про смотрителя маяка в том самом городе — острове.

«Приходи с Барбароссой!» — сказал тот седой, похожий на юношу, старик. Черт возьми, да я — хоть сейчас, но как туда попасть?! И, кстати, — спохватился Чехович — откуда он знал про Барбароссу?

Коты! — догадался он. Рыжие коты, о которых я там чуть ли не спотыкался. Значит, это не случайно!.. И еще, он сказал: «Выполнено только одно условие». Значит, Барбаросса — второе, а раз с ним уже можно приходить, значит, условий всего два. Какое же первое? А впрочем, какая разница, если оно уже выполнено!..

Так как же туда попасть? Опять оказаться в состоянии клинической смерти? Ну так нет никаких гарантий, что она не станет физической — это раз. И еще раз проверять на себе верность этой гепотезы не хочется — это два. И даже если так, то как в этом случае снова обеспечить выполнение второго условия — присутствие Барби?.. Нет, наверняка есть еще какой-то способ. Чехович почувствовал себя сыщиком, идущим по следу, то и дело натыкающимся на улики, которые должны служить ему подсказками. Но для этого нужно правильно понять смысл каждой улики.

Вот когда начинается настоящая работа ученого — исследователя! Тут уже не «слетаешь» в XV век и не попросишь ключ к шифру у автора манускрипта — самому надо думать!

Расшифрованная рукопись лежала перед ним на столе. Ничего особенного, можно считать — книга, давно написанная, но переведенная с другого языка только сейчас — раньше просто руки ни у кого не доходили. Но вот перевели, а содержание оказалось… Чехович снова с тоской вспомнил город — остров, похожий на двухпалубный корабль — верхняя и нижняя «палубы», разделенные крепостной стеной, — показавшийся ему тогда раем.

«Убиенных щадят, отпевают и балуют раем»… — вспомнилось ему.

А что, если это и был рай? — мелькнула шальная мысль. В конце — концов, у нас же нет точного описания этого места! Тогда, кстати, многое проясняется, например, удивительная осведомленность «смотрителя маяка»…

Еще совсем недавно такая мысль не могла прийти ему в голову — не то, чтобы он был атеистом, но как и большинство ученых, он мыслил рационально и привык в своих выводах, и даже в гепотезах, опираться на твердо установленные факты. Но за это время с ним произошло столько «нерациональных» событий!..

Рай — не рай… Какая, к черту, разница, что это за город, откуда он взялся и где находится? Океан на все четыре стороны и наверняка на тысячи километров в каждую — надежная защита от этого сумасшедшего мира, естественная «демилитаризованная зона». Домишки в два-три этажа, узкие улочки, на которых слышны шаги каждого прохожего — «персональные» шаги каждого вместо топота толпы, вид на океан из окна и рыжие коты, как главная достопримечательность! Что еще надо ученому для работы? Ну да, уже не слетаешь в Европу побродить по «следам средневековья» — ну так можно продолжать изучать его по «первоисточникам», надеюсь, эта вновь приобретенная способность от меня никуда не денется.

Значит, надо снова оказаться «убиенным»? Или та, первая попытка засчитывается? Скорее всего, засчитывается и дело теперь только за рыжим.

«Приходи с Барбароссой»…

Похоже, эта фраза подразумевала, что Чехович теперь сам найдет «дорогу», что все, что для этого надо знать, он уже знает. Или — узнает в ближайшем будущем. Так… Что я узнал после встречи со «смотрителем маяка»?

Эдвард начал загибать пальцы:

— Что рукопись, находящаяся в Стэнфорде, — подделка, не поддающаяся расшифровке — раз.

— Что она была изготовлена Камиллой, чтобы сохранить в тайне подлинник — два.

— Что она была продана королю Вацлаву IV как подлинник — три.

— Что подлинная рукопись содержит пророчество о будущем, которого лучше бы я не знал — четыре.

Все? Ну, и что из этого указывает дорогу к «светлому будущему» на чудо — острове?..

В этот момент кот вскочил на стол, за которым сидел Чехович, и с диким криком попытался… дать хозяину лапой по морде! Ученый инстиктивно отпрянул назад, едва не перевернувшись вместе с креслом, и зажмурился. А когда открыл глаза, Барбароссы не было не только на столе, но и в комнате.

— Ты, как всегда, прав, Барби, — сказал Чехович, придя в себя и не сомневаясь, что кот его слышит. Он загнул последний палец:

— Что все, кто завладевал подделкой, бесследно исчезали — пять. — И подумал при этом: «А кот-то мой не прост… Надо бы повнимательнее с ним, не даром такое имя носит — оправдывает»!

Что же получается — все пропадавшие обладатели поддельной рукописи, исчезая из «этого мира», попадали на «чудо — остров»? — Да нет, конечно! — ответил он самому себе. — Попадали наверняка кто — куда, каждый по своему маршруту. Мало ли там есть мест, для исчезнувших отсюда? На остров попадают только те, кто выполнил два условия, одно из которых — быть хозяином рыжего кота. Второго я пока не знаю, но судя по всему, оно было выполнено уже в тот момент, когда я попал на остров.

Выходит, мне всего лишь нужно получить ту самую рукопись, которая хранится в Стэнфордском университете и которую этот университет обещал продать Асланову, если миллиардер, конечно, не врал… Хм, получить рукопись — только-то и всего, как все просто! — с сарказмом подумал Эдвард. — Нет, ну, а что такого — продолжал он иронизировать над самим собой, — я просто предложу Стэнфорду более высокую цену… Впрочем, ирония тут неуместна — остановил он себя, — ты что, вправду думал, что в рай можно попасть, просто купив билет на самолет?..

И вдруг он понял — все действительно не так уж сложно. Асланову нужна расшифрованная рукопись? Вот она, пожалуйста. Готовая, лежит на столе. Любой анализ подтвердит возраст этого кодекса и его подлинность, а значит, тем самым, докажет, что то, что Элдор Асланов собирается купить у Стэнфорда, — подделка, мистификация. Дальше — предлагаю ему обменять подлинник на эту мистификацию, и — вуаля!

План казался вполне реальным и легко выполнимым. Но, как это часто и бывает, — гладко было на бумаге… «Овраг», причем, довольно глубокий, Чехович обнаружил, подумав еще несколько минут: ведь, купив фейковую рукопись у Стэнфорда, завладев ею, Асланов тоже должен будет исчезнуть. И хорошо еще, если не вместе с манускриптом, но в любом случае, где тогда его, то есть, манускрипт, искать?

— Стоп! — По громкому, возмущенному «мяу», раздавшемуся рядом, Чехович понял, что снова начал рассуждать вслух. — Но ведь из тех, кто завладевал рукописью, исчезали не все. Вацлав IV, например, благополучно почил естественной смертью аж через 10 лет после покупки. С художником Герхардом Клоссом, подарившим документ Стэнфордскому университету, тоже ничего не случилось… Да и все сотрудники Стэнфорда остались живы — здоровы. Почему? — спросил он Барбароссу, оказавшегося тем временем снова на столе и с любопытством следившего за логической цепочкой, выстраиваемой хозяином. Кот раскрыл рот, но тут же закрыл его, не издав ни звука — словно хотел что-то сказать, но передумал.

— Да — да, я помню — ответил Чехович на его немой вопрос, — мы с тобой уже обсуждали это, но как-то вскользь. Теперь придется заняться этим вопросом вплотную, ведь все зависит именно от него.

Я думаю потому, — хозяин поднял вверх указательный палец перед самым носом кота, словно воспитатель, наставляющий «на путь истинный» своего воспитанника, — что для императора копия рукописи и была написана, Клосс нашел ее в купленном доме — и подарил учебному заведению, а университет, собственно, и должен интересоваться такими находками и приобретать их!

Барбаросса с возмущенным воплем спрыгнул со стола и убежал — мол, тоже мне, учитель выискался, самому все разжевывать приходится, а мне решил таблицу умножения объяснять.

— То есть, — продолжил Чехович убеждать уже самого себя, — все они действовали бескорыстно. В отличие от библиотекаря Беднаржа, австрийского полковника и американского миллионера, купившего краденое. В этой же категории, судя по всему, оказалась и вдова Баумшаллера. Но если так, то и Асланов не должен никуда деться после покупки рукописи, ведь он собирается передать ее Эрмитажу!

Все это были, конечно, только его предположения, но — что делать? Для отправляющегося в Рай (или в один из его аналогов), нет ни гаратий, ни точного маршрута, приходится полагаться лишь на собственную интуицию и здравый смысл.

— С ума сойти!

Восхищение Асланова историей с двумя рукописями, рассказанной ему Чеховичем (разумеется, без подробностей о его «отлучках» в средневековую Прагу), было совершенно искренним.

Копия расписки Киршнера в получении денег от короля, лингвистический анализ шифра, подробное описание процесса расшифровки, и — главное — сама подлинная рукопись, к которой были приложены все эти документы, кажется, убедили Асланова в том, что то, что он собирался купить у Стэнфордского университета, на самом деле, является подделкой.

— Нам с вами предстоит объявить о том, что стэнфордская рукопись — фейк, и предъявить миру подлинник, — сказал миллиардер, выслушав доводы Чеховича и надевая перчатки, предусмотрительно принесенные ученым, чтобы взять в руки кодекс.

— Как вы считаете, — продолжал он, осторожно перелистывая страницы рукописи, — это станет сенсацией в науке?

— Местного масштаба — сказал Эдвард. — Среди медиевистов — да… — Он никак не мог заставить себя заговорить о главном.

— Но чтобы делать такие громкие заявления, — Асланов продолжал внимательно, со всех сторон, рассматривать книжицу, — мне надо самому на сто процентов быть уверенным в этом. Поэтому я заберу все эти материалы на две надели, с вашего позволения — заявил он, подняв, наконец, глаза на Эдварда, и заставил его вспомнить свою «косую» улыбку. — Не волнуйтесь, — добавил Асланов, — наш договор остается в силе, всю оставшуюся сумму вы получите, независимо от результатов экспертизы.

Чехович кивнул и подумал: «Это он еще содержания рукописи не знает»!

Наконец, он решился.

— У меня есть предложение… Вернее, личная просьба… А точнее — две просьбы.

— Да-да, конечно, — Асланов оторвался от антиквариата и с преувеличенным вниманием уставился на собеседника.

— Первая — я бы хотел, чтобы вы сохранили инкогнито мое имя.

Асланов поиграл бровями, изображая удивление.

— А что так?

— Просто, — уклончиво ответил Чехович. — Слава мне не нужна, достаточно денег.

— Н-ну, хорошо. Принято. А вторая просьба?

— Поскольку мы обнаружили, — робко начал Эдвард, — что то, что хранится в Стэнфорде, является… м-м-м… подделкой… И нашли подлинник рукописи… И рас… знаем теперь ее содержание…

Миллиардер смотрел на него все более внимательно, видно, начал подозревать какой — то подвох. Наконец, Чехович решился и выпалил, словно прыгнул в прорубь:

— Я был бы вам очень благодарен, если бы вы отдали мне эту подделку.

Асланов откинулся на спинку кресла, он сосредоточенно смотрел куда-то, поверх головы собеседника. Ученый ждал.

— Зачем она вам? — спросил, наконец, хозяин кабинета и положения.

— Просто на память. Мне еще никогда не приходилось выполнять такой заказ… Это — самое значительное из всего, что мне удалось сделать до сих пор.

Снова помолчали. Эдвард представил, сколько сложных уравнений решается сейчас в голове миллиардера.

— Давайте сделаем так, — медленно произнес Асланов. Снова помолчал, и закончил: — дождемся сначала результатов экспертизы. Потом обсудим ваше предложение.

Чехович, в общем-то, ожидал такого ответа и был готов к нему, но теперь у него появлялось «окно», которое нужно было чем-то заполнить.

Размышляя об этом по дороге домой, он снова вспомнил ночной разговор с Киршнером, конфликт ученого с Гусом — и вдруг понял, что все это было где-то в середине января. 1409-й год… Январь… Кутногорский указ Вацлава IV! Для немецкого сообщества Пражского университета он был — словно пощечина. Для Киршнера наверняка тоже…

«Слово сильнее!» — вспомнил он слова магистра.

И кстати, — Чехович даже остановился от неожиданной мысли, которая почему-то не пришла ему в голову раньше, — 1409-й!.. Год его смерти!

Он вдруг понял, что должен непременно увидеться с Киршнером и узнать о его дальнейшей судьбе.

Похоже, Барбаросса тоже понял это — выслушав объяснения хозяина о причине очередной отлучки, не стал, как обычно, скандалить, лишь протянул тоненькое «мя-а-у» и улегся, положив голову на лапы. Одобрил.

— Я не надолго, — успокоил его Чехович.

Пока не появился общественный транспорт, роль «счастливых билетиков» выполняли символы и талисманы. Но и счастливый билет не всегда приносит счастье.

Лев и арфа, изображенные над воротами, хранили хозяина дома до поры, до времени…

За звоном колокольчика не последовало ничего. Поначалу он не удивился, ведь и в оба предыдущих его прихода сюда было то же самое. Но секунды шли, а знакомого кряхтенья и скрипа ступенек за дверью не слышалось. Чехович дернул шнурок еще раз. Ничего. Что ж теперь, отправляться обратно?.. Он продолжал стоять на крыльце, соображая, нельзя ли получить хоть какую-то информацию у соседей, в растерянности потянул за ручку двери — и она бесшумно открылась, словно приглашая его зайти в стоявшую за ней, негостиприимную черноту.

Эдвард шагнул внутрь и прикрыл за собой дверь. Абсолютная тишина в сочетании с такой же темнотой вызывала нехорошие ассоциации. Он постоял несколько минут, в течение которых так и не услышал ни единого звука, и привыкшие к темноте глаза различили, даже не свет, а слабый след от него — в том направлении, где, как он помнил, должен был находиться кабинет хозяина дома. Наконец, он стал различать очертания двери, которая вела в гостиную, вошел в нее и по знакомому уже маршруту направился к кабинету Киршнера.

Подойдя к нему, Чехович увидел открытую дверь и убедился, что источник света — тот, намек на который он заметил в прихожей, — находится именно за ней. Это был единственный фонарь, висевший слева на стене — правый Киршнер отдал ему в его предыдущий визит.

В кресле, похожем на трон, сидел магистр, некрасиво свесив голову набок и высунув язык. В комнате едва чувствовался какой-то неприятный, химический запах, — или его остатки, — напоминавший запах горького миндаля. На столе — сдвинутые к краю книги и еще какие-то предметы, назначения которых Чехович определить не мог, да и не старался. Прямо перед Киршнером стояла маленькая бутылочка, пустая — раньше такие называли «пузырек»…

Нужно было уходить, но Эдвард продолжал стоять, как приклеенный к полу, и не мог отвести глаза от «некрасивого» Киршнера. И только звуки голосов с улицы вывели его из этого состояния.

Он бросился обратно, в гостиную, по пути больно ударившись плечом о косяк двери, и подбежал к окну. Несколько человек, подходивших к дому, освещали себе дорогу фонарями, поэтому и сами были хорошо освещены. Впереди, постоянно оборачиваясь на своих спутников, что-то объясняя им, шел швейцар Штефан. В его речи, судя по всему, не было ни единой паузы, он был так возбужден, что, кажется, даже забыл про свою одышку. Рядом с ним почти бежал маленький, лет 10-ти, мальчик. За ними, путаясь в полах рясы, шел священник, еще один человек — не то с чемоданчиком, не то с каким-то саквояжем (врач — догадался Чехович), и еще кто-то — без отличительных признаков.

Эдвард понял, что если он сейчас выйдет из дома, то будет замечен и наверняка настигнут. Поэтому он выбежал в прихожую и спрятался под винтовой лестницей, предварительно снова ударившись об нее тем же плечом, потому что в темноте не смог сразу «вписаться» в ее изгибы.

Через несколько секунд дом наполнился светом и голосами, так не гармонировавшими с его скорбной атмосферой…

Чехович подождал, пока вся компания прошла через зал — гостиную в кабинет хозяина и тихо вышел на улицу. Посмотрел на звезды, мысленно прощаясь с Киршнером, и сказал:

— Домой!

Барбароссе про самоубийство Киршнера он не сказал — тому и так предстояло в ближайшее время пережить сильные эмоции — и не самые положительные.

Сам он все эти две недели думал. Из головы, как прилипчивый шлягер, не выходила фраза ученого: «Слово все равно, вырвется наружу. Слово сильнее»!.. Но у самого Киршнера оно так и не вырвалось. Ни в одном из источников, которые Эдварду удалось найти о нем, ни словом не упоминалось о каких бы то ни было конфликтах — ни с церковными властями, ни со светскими.

Типичная биография ученого. Отец — шеффен городского суда в Ахене, начальное образование получил дома, затем — приходская школа, богословский факультет университета, защита, преподавание… Солидный список работ по теологии и философии, многие из которых, по свидетельству уже современных его коллег, представляют интерес и сегодня.

Прихожанин… Почетный член… Образец добропорядочности и законопослушания…

«Разве что, к лику святых не причислен. Если бы я не знал его лично… — думал Чехович. — Вот и верь после этого Википедии»! Впрочем, это и давало надежду — значит, наверняка и у некоторых из тех, кто причислен, тоже не все так однозначно.

Как много слов, оказывается, были заперты внутри этой добропорядочности и так и не вырвались наружу. Зато, слово самой одаренной его ученицы — вырвалось, только благодаря ему…

— Поздравляю вас, это была великолепная работа!

Привычный оптимизм Асланова, казалось, ничуть не уменьшился после ознакомления с текстом расшифрованной рукописи. Похоже, он воспринял его, просто как фантастический роман или что — то в этом роде. Та же «скошенная» улыбка, те же доброжелательность и предупредительность… Обаяшка!

— Обе экспертизы — продолжал он — и лингвистическая, и радиоуглеродный анализ — подтвердили и корректность расшифровки, и ее «возраст». Более того, чернила, которыми написаны обе рукописи — ваша и стэнфордская — имеют одинаковый химический состав. И хотя, как тут написано, — он вытащил из папки, лежавшей перед ним, несколько сброшюрованных листочков, нашел нужное место и прочитал: «железогалловые чернила, которыми написан текст, являлись общеупотребительными в большинстве европейских стран, начиная от раннего Средневековья до конца XIX века», это, по крайней мере, не противоречит тому, что обе рукописи написаны одним человеком. В общем, экспертиза подтвердила ваши выводы — еще раз поздравляю вас!

— Спасибо! — Чехович, словно мимоходом, кивнул — он ждал ответа на главный для себя вопрос.

— Что касается вашей просьбы, — Асланов подался вперед за столом, опершись на локти, и посмотрел на собеседника исподлобья, — у меня есть контрпредложение. Я готов, если сделка со Стэнфордом состоится, передать вам купленную у них копию рукописи… — Он сделал выразительную паузу — и закончил: — но вы должны будете купить ее.

Эдвард поник.

— Не волнуйтесь, — словно продолжая мысль, сказал миллиардер, — не сдишком дорого. Цена копии рукописи будет равна остатку вашего гонорара… Ну как?

— Я согласен! — быстро ответил Чехович.

— Вот и отлично! Тогда в течение двух-трех дней вам переведут оставшуюся сумму, а когда я получу товар, Анна Львовна свяжется с вами.

«Как, должно быть, облегчает жизнь, — подумал Чехович, — отношение ко всему в ней, просто как к товару».

Прошлое оставляет мины в нашей жизни, а потом дергает за веревочку.

Круглый шрам на левом плече Клосса, виднеющийся из — под короткого рукава рубашки, был совершенно недвусмысленного происхождения и выглядел нелепо, учитывая род его занятий. Зигерт указал на него взглядом:

— Память о Майнкопфе?

Художник ничего не ответил, продолжая смотреть в одну точку. Зигерт подумал, что вряд ли он что — то там видит. Заметил только:

— Стрелял он точно так же, как делал и все остальное!

Он перевел взгляд ниже, и заметил побелевшие пальцы Клосса, вцепившиеся в подлокотники кресла. Усмехнулся:

— Да успокойтесь вы. Я — не хирург — стоматолог и не призрак из прошлого, пришедший завершить то, что не доделал Майнкопф.

— Что вы здесь делаете? — сдавленно произнес Клосс.

— Странный вопрос посетителю выставки рисунков, на которую даже вход бесплатный.

— Не врите…

— Не вру. Я действительно пришел на вашу выставку, как приходил и на ту, в 32-м году. Меня всегда интересовало все, что связано с культурой и искусством, я ведь философ!

— Философ?..

— Да, я закончил философский факультет Кенигсбергского университета.

— Вы — фашист! — вырвалось у него.

— Теперь уже нет, — улыбнулся бывший капитан Абвера. — Я прошел денацификацию.

— Не надолго же хватило вашей денацификации! — Клосс начал постепенно приходить в себя. — Я постоянно сталкиваюсь с чиновниками, служившими… у вас. И их становится все больше.

— Это правда, но это объяснимо и естественно. Ведь должностей в государственном аппарате намного больше, чем в Германии было антифашистов. И на этих должностях должны работать люди с управленческим опытом.

— И по какому же ведомству вы трудитесь теперь, — ехидно спросил Клосс.

— Ни по какому. Это для рядовых бывших членов партии могут делаться исключения. Для таких, как я, служивших в Абвере или Гестапо, все серьезно. Мне запрещено работать не только в органах власти, но и вообще в государственном секторе. Поэтому я тружусь в небольшой, частной газете, где пишу о художественной жизни Берлина. Хотя, лично я не был причастен к смерти ни одного человека, а одного даже спас от смерти… Нет, — добавил он после паузы, — не одного, а четырех… А вы почему вернулись в Германию?

— Я вернулся домой, когда тут не стало вас… Меня пригласили, и я вернулся… А ваш бывший начальник? Тоже прошел денацификацию и о чем — нибудь пишет теперь в небольшой, частной газете?

— Нет. Не успел. Его арестовали сразу же, как только мы вернулись, уже на аэродроме. Больше я о нем ничего не слышал.

— Арестовали? За что?

— За провал операции, на которую в Германии — в той Германии — рассчитывали не меньше, чем на проект с «оружием возмездия».

— На что же вы рассчитывали? Что та рукопись принесет вам победу? Но даже если бы вы ее получили и расшифровали, что это могло изменить?

— Они считали — все. Ведь в рукописи предсказывалось будущее, а кто может знать будущее? Только «высшие силы» или человек, причастный к ним. Расшифровка рукописи означала бы, что эти силы благоволят им, а значит, будущее будет для них благоприятным… Вообще, они придавали очень большое значение подобным вещам.

— А вы?

— Я слишком рационален, чтобы верить в сверхъестественное. Меня даже в университете упрекали в чрезмерном рационализме — считалось, что рационализм не совместим с немецкой классической философией.

— Да, пожалуй…

Голос Клосса прозвучал словно откуда — то издалека. Первый испуг прошел, исчезли сарказм и ирония в интонации, но голос становился все менее уверенным. Казалось, именно сейчас, во время этого разговора, что-то в нем менялось.

— Вы все время говорите «они» о своих бывших… однопартийцах, — произнес он после долгого молчания, которое не нарушал и Зигерт. — Как же вы оказались там… с ними?

— Долгая история, — сказал Хейнц задумчиво. — Но если коротко, философия — опасная штука для молодого человека. Особенно, если он относится к ней слишком серьезно.

— И все — таки, зачем вы пришли? — после паузы снова спросил Клосс.

— Чтобы взять у вас интервью, — сказал Зигерт. — А вместо этого даю интервью вам.

— Взять интервью у человека, которого хотели убить?

— Это неправда, я сделал все, чтобы вы и ваша семья остались живы, — Зигерт позволил себе лишь намек на улыбку, — и как видите, у меня это получилось.

— Не знаю, что вы там сделали, но если бы не полиция…

— Кстати, про полицию, — Хейнц перебил художника, — вы не знаете, откуда она взялась?

— Н — нет… — растерялся Клосс. Затем, видимо, что-то вспомнив, произнес, словно размышляя вслух, забыв про собеседника: «Голос с немецким акцентом»…

— У вас в доме не было тревожной кнопки? — уточнил Зигерт.

— Н — нет…

— И соседей, которые могли бы заметить свет в доме среди ночи и позвонить в полицию, тоже, кажется не было. Я ведь, как вы помните, стоял у окна и видел, что постройки справа и слева точно не были жилыми домами — магазины или что-то в этом роде, в которых ночью никого не было.

— Да, верно…

Несколько секунд они продолжали молча смотреть друг на друга, художник — растерянно, бывший абверовец — с любопытством.

— Это я вызвал полицию, и мне все равно, поверите вы мне или нет, — сказал Зигерт, продолжая смотреть в глаза собеседнику.

— Но… когда? Вы ведь никуда не выходили из комнаты…

— Еще днем, как только понял, что мой план по спасению вас провалился.

Клосс открыл было рот, но Хейнц не стал дожидаться нового вопроса и продолжил:

— Мы долго следили за вашим домом, установили аппаратуру… Впрочем, это вы уже наверняка знаете. Когда выяснили, что рукопись находится в доме, Майнкопф сообщил нам свой план. По нему он предлагал вам самим отдать рукопись, обещая сохранить жизнь, но на самом деле, вас в любом случае должны были расстрелять. Вместе с семьей. Чтобы не оставлять свидетелей. Если бы вы не отдали рукопись, Бауэр должен был потом сам найти ее в доме — он был специалистом по таким делам. Я попробовал предложить Майнкопфу другой план — чтобы мы зашли в дом, когда никого из вас там не будет, и дальше снова предоставить дело Бауэру. Но полковник просто выгнал меня — никакой план, оставляющий вас в живых, его не устраивал, он жаждал мести за ту вашу выставку, за тот суд в тридцать втором… Дело было не в свидетелях, во всяком случае — не только в этом. Вот тогда… Я незаметно отлучился из дома — до телефонной будки, которую заметил поблизости еще раньше.

— Черт возьми!.. Да… Все верно, — пробормотал Клосс, проведя ладонью по лицу, словно снимая с него паутину. «Голос с немецким акцентом»… — повторил он.

Зигерт усмехнулся:

— Это было самым трудным для меня, моего английского едва хватило!

— Вы можете назвать имя ученого, которому удалось расшифровать рукопись?

Первый вопрос пресс-конференции был абсолютно предсказуемым. Асланов посмотрел в ту сторону, откуда он прозвучал, но не сразу нашел взглядом задавшую его журналистку — маленькая, тоненькая девушка в огромных, на пол — лица очках, даже стоя совершенно терялась в море своих коллег, заполнивших атриум Главного штаба Эрмитажа.

Только что завершилась торжественная церемония передачи подлинника рукописи главному музею страны, и продолжиться она должна была — по его представлениям — в банкетном зале, а не на этом глупом и бестолковом действе, придуманном наверняка самими журналюгами исключительно для удовлетворения собственного любопытства.

— Я могу только сказать, что это российский ученый. Он хотел сохранить инкогнито — это было его условием. Он предоставил нам все результаты своей работы, всю, так сказать, кухню, и любой ученый, интересующийся древними рукописями, может с ними ознакомиться. Насколько я знаю, многие уже ознакомились и сомнений в… э-э-э… корректности расшифровки у них не возникло.

Карандаш Анны Львовны, дирижировавшей пресс — конференцией, уже взлетел вверх, готовый выбрать следующего любознательного журналиста, но шустрая девушка успела — таки задать еще один вопрос:

— Но это известный ученый, мы о нем знаем?

— Вы — точно нет! — Асланов улыбнулся собственной шутке. — Ну, а если серьезно, — нет. Он хорошо известен среди коллег, ученых — медиевистов, но не, так сказать, широкой общественности.

Анна Львовна прицелилась карандашом в кого-то в противоположной стороне атриума.

— Признал ли Стэнфордский университет, что его экземпляр рукописи является подделкой и что теперь будет с этим экземпляром?

Асланов повернулся к полному, лысому мужчине, задававшему вопрос.

— Как только мы получили все материалы от автора этого открытия, мы первым делом отправили их в Стэнфордский университет. Копию подлинника рукописи и результаты всех экспертиз. А о покупке их экземпляра наш фонд договорился со Стенфордом еще до всей этой истории с расшифровкой, в прошлом году. Могу сказать, что эта сделка состоялась.

Лысый открыл было рот, собираясь уточнить или спросить еще что-то, но Анна Львовна уже указывала своим карандашом, как дирижерской палочкой, на другого «исполнителя», державшего в руках табличку с названием своего работодателя.

— Пожалуйста, «Культурная столица»!

Пожилая, дородная дама не без труда поднялась со своего места.

— Вопрос к директору Эрмитажа…

Известный на всю страну академик, сидевший рядом с Аслановым и уже начинавший потихоньку клевать носом, встрепенулся.

— Что вы можете сказать о содержании расшифрованной рукописи, оно действительно предсказывает наше будущее? И если да, то какое оно?

Еще один ожидаемый вопрос почему — то вызвал затруднения у академика. Несколько секунд он откашливался в микрофон, явно выигрывая время на формулировку ответа.

— М-м-м… Видите ли… Мы рассматриваем этот манускрипт, прежде всего, с культурологической точки зрения… Он представляет для нас ценность именно как памятник истории и культуры. Что касается непосредственно его содержания… Ну, что вам сказать, — академик снисходительно улыбнулся, — мы, ученые, не можем серьезно относиться к слухам о ясновидении его автора.

— Пожалуйста, следующий вопрос! — быстро закруглилась с явно оставшейся разочарованной представительницей «Культурной столицы» Анна Львовна — и снова взмахнула своим командирским карандашом.

Известная телеведущая и «светская львица» подошла к микрофону, стоявшему в проходе первого ряда, прямо напротив Асланова.

— Элдор Усманович, вы сказали, что автор этого замечательного исследования пожелал остаться неизвестным. Конечно, очень жаль, но это — его право. Но может быть, вы приоткроете тайну, каким образом ему удалось узнать, что Стэнфордская рукопись является подделкой, и главное — как удалось найти подлинник?

Знаменитая «скошенная» улыбка Асланова, адресованная телезвезде, попала в крупный план трансляции всех телеканалов. Это был, своего рода, условный сигнал среди медийных персон, как сигнал «я — свой» в системах противовоздушной обороны.

— Кира Александровна, — начал он по-свойски, — этого я и сам не знаю. Вы же понимаете, что у каждого профессионала есть свои профессиональные секреты. По нашему заказу было сделано несколько экспертиз, которые подтвердили возраст пергамента, на котором была написана рукопись — он оказался примерно таким же, как и у копии. Также, идентичными оказались и чернила в обеих рукописях. И наконец, графологическая экспертиза подтвердила, что оба манускрипта были написаны одним и тем же человеком. Единственное отличие между ними — это сам текст. В копии он оказался просто бессмысленным набором символов, который в течение нескольких десятилетий пытались расшифровать, в том числе, и лучшие криптологи мира… Ну, что тут можно сказать? — Асланов развел руками, — мне их очень жаль!

— Будь ты проклят!

Ханс Майнкопф выключил телевизор и отшвырнул в сторону пульт. Улыбающаяся физиономия на экране вызывала у него отвращение, но его проклятие было адресовано не российскому миллиардеру, а человеку, которого он никогда не видел, о котором знал только по рассказам отца, но которого всю жизнь боготворил — дедушке Отто.

Отец рассказывал Хансу о славном происхождении их семьи, принадлежавшей к Люксембургской ветви Лимбургского дома, и показывал копии документов, подтверждающие это, которые дедушка сам нашел в архиве.

Об исторических изысканиях Отто Майнкопфа, всю сознательную жизнь пытавшегося найти подтверждение великого будущего, которое, как он был уверен, ожидает Германию.

Вместе с отцом перед дедушкиным портретом они пели «Deutschland, Deutschland über alles», и маленькому Хансу каждый раз казалось, что портрет дедушки Отто в эти моменты улыбается им со стены.

Отец рассказал ему — чуть позже, когда он стал постарше — и историю, связанную с рукописью Камиллы Анежской, которая таким несчастным образом положила конец карьере и жизни Отто Майнкопфа. И вот теперь оказалось, что эта же история в один момент обесценила, обнулила жизнь и его, Ханса Майнкопфа.

— Будь ты проклят! — повторил Ханс, но тут же задумался. А чем, собственно, был виноват перед ним дедушка Отто? Случайно узнавший об этой рукописи и ухватившийся за нее, как за Святой Грааль, который, как он был уверен, откроет миру великое будущее Германии? Он был уверен… Дедушка Отто, получивший чисто военное образование и, будем откровенны, имевший очень смутные представления об окружающем мире. Мало ли, у кого какие тараканы в голове?

А вот он, Ханс… Его имя, в отличие от имени этого неведомого русского, никому не известного, как признался только что сам его заказчик, известно всем культурным людям, прежде всего, как ученого, нашедшего и расшифровавшего мидянскую письменность. В течение полувека от пытался расшифровать манускрипт Камиллы Анежской, считал это своим долгом по отношению к деду. Несколько раз ему казалось, что он уже близок к цели, уже нашел алгоритм, но каждый раз он ускользал… Словно сама Камилла предвидела его попытки и смеялась над ним из своего 15-го века. Почему он за всю свою жизнь так и не понял, что перед ним — фейк, подделка? И в чем виноват дедушка Отто?..

Майнкопф достал из письменного стола распечатанную с сайта Стэнфордского университета рукопись, отнес на кухню, вытащил из газовой плиты противень и сложил на него все 212 страниц. Зажег спичку и бросил в бумажную гору. Смотрел, как синеватый огонь тихо пожирает ее, как чернеют и корежатся листы…Внезапно пламя, возмущенно и злобно зашипев, рванулось к самому потолку, искры полетели на занавески, на скатерть на столе…

Такая информация в корпоративной среде распространяется быстро. Увидев сообщение, Чехович открыл сайт «Дойче Велле», на который ссылалась новость:

«Сегодня утром, в результате несчастного случая на 85-м году жизни погиб известный немецкий историк и криптолог Ханс Майнкопф. Обгоревший труп ученого был найден в его квартире — по неизвестной причине он пытался сжечь какие-то бумаги прямо на кухне. На противне от газовой плиты, куда он их сложил, находились остатки жира. Возник пожар, в результате которого квартира выгорела полностью, а ученый погиб.

Ханс Майнкопф известен как ученый, обнаруживший и расшифровавший письменность древних мидян. Также, он много лет работал над расшифровкой известной рукописи Камиллы Анежской, о расшифровке которой на днях…».

Ах, вот оно что… Он закрыл страницу. Ханса он хорошо знал, они несколько раз встречались на каких-то научных конференциях — кажется, в Канаде, потом в Испании… Значит, и он тоже работал над этой рукописью.

Именно в день официального объявления о ее расшифровке, о подделке…

Чехович подумал, что этот «несчастный случай» — приговор ученого самому себе за то, что полвека не мог распознать мистификацию.

«И цена, которую придется платить мне за свою удачу. Хорошо, что он так и не узнал этого».

Не могу сказать, как я здесь оказался. Этот город возник из ничего, как сон, — а разве кому-то удавалось точно зафиксировать момент начала сна?..

Все произошло так же, как и тогда, в первый раз, только теперь никто перед этим не продырявил мне голову. Впрочем, после моих отлучек в средневековую Прагу, для меня это было уже привычно. Зато, непривычно было все остальное — где жить, как зарабатывать на жизнь, а в первую очередь — где вообще я сейчас нахожусь?

Я стоял на том же самом месте, с которого в тот, первый раз «вернулся» — на южном конце острова, на самом кончике «ножки гриба», перед белым домиком, в котором жил седой старик — теперь я уже не был уверен, что он смотритель маяка.

Старик — пока единственный, кого я знал в этом городе, тем временем, вышел из своего домика и направился ко мне, заранее улыбаясь своей молодой улыбкой, разглаживающей морщины. Он посмотрел на Барбароссу, мирно сидевшего в переноске, подмигнул ему (кот в ответ почему — то обиженно отвернулся) и, обращаясь уже ко мне, сказал:

— Рад тебя видеть снова, сынок! Теперь — он кивнул на кота — выполнены оба условия, и ты — гражданин нашего города.

— Гражданин? — удивился я. У этого города есть свое гражданство? Это город — государство?

— Формально нет, но по сути да, — ответил он. Впрочем, у нас нет паспортов и наше гражданство — неофициальное.

— Как же он называется и где находится?

— Кронвиль. На другом глобусе, как ты и хотел.

— То есть, на другой планете?!

Старик тяжело вздохнул:

— Твоя история тебя, кажется, ничему не научила, ты продолжаешь все понимать слишком буквально! Сам — то, когда думал о другом глобусе, что имел в виду?

— Так это ж… просто образ. Анекдот еще такой был, — сказал я, пытаясь не показать своего удивления от его информированности.

— Сам ты анекдот, — сказал старик — и улыбнулся. — Образы существуют, чтобы к ним стремиться. Кто стремится, для тех они материализуются.

— Как сказка — былью? — уточнил я.

— Именно.

— Что-то пока не очень, — вздохнул я. — Да и прогнозы у нас всех не слишком оптимистичные… Впрочем, вы, наверное, в курсе.

— Правда? — сказал он ехидно. — А как же все это? — он сделал полукруг рукой вокруг себя. — Кажется, в первый раз тебе это показалось раем… А насчет прогнозов… У нас всех, — произнес он с нажимом и снова обвел рукой остров, — они вполне обнадеживающие.

— В той книге, которую… ну, неважно… — прогнозы касались только… Я стал подбирать подходящее слово, — одного глобуса. Первого.

— Это еще неизвестно, какой из них первый, — самонадеянно заявил старик. А нам наши прогнозы предоставляет НИП — Независимый институт прогнозирования. Раз в полгода.

Господи, чем дальше, тем чудесатее! — поразился я.

— Независимый… от кого?

— От правительства острова.

Я, наконец, набрался смелости:

— Кто вы?

Он, кажется, нисколько не удивился этому вопросу, ответил серьезно и, как мне показалось, даже грустно:

— Смотритель маяка.

— Вы встречаете здесь каждого… вновь прибывшего на остров?

— Ты угадал, сынок, каждого.

— И… куда же мне теперь? — снова глуповато спросил я.

— Как это — куда? — старик, похоже, рассердился, чего я от него совсем не ожидал. — Ты что, попал сюда против своей воли? «На остров, с Барбароссой»! — напомнил он мне, словно передразнил. И добавил, обращаясь уже к самому коту:

— Барби, он что у тебя, всегда такой… непонятливый?

Рыжий мгновенно вскочил в своей переноске — чуть стенку не вышиб, и радостно запричитал — да мол, всегда, вот, хоть один человек нашелся, который понял, как мне с ним тяжело!

— Сынок! — сказал смотритель, сразу же подобрев, — у нас здесь все, как в любом другом городе, вся инфраструктура на месте (слово «инфраструктура» почему-то резануло мне слух). — Куда тебе идти — рашать, конечно, тебе самому, и я удивляюсь, что ты не сделал этого заранее. Но раз уж ты спросил у меня, то я советую на первых порах, — в гостиницу. Как у тебя с деньгами?

Я пожал плечами: — Более — менее…

— Тогда, — сказал он, — советую «У Ангела». Там дороговато, но зато, очень комфортно, и персонал… Оправдывает название. Здесь не далеко, минут пять по восточному берегу острова. Удачи!

Мне снова стало не по себе.

— Откуда… Откуда вы все про меня знаете?

— Мы все тут друг друга знаем, в этом городе — ответил он уклончиво, и снова улыбнулся. — Нас ведь всего-то здесь — меньше двух тысяч человек.

Он снова подмигнул коту: — Пока, Барби! Приводи иногда хозяина!

Старик пошел обратно, к своему домику, но я, неожиданно вспомнив кое-что, крикнул ему в спину:

— А какое первое условие?

Смотритель остановился. Затем обернулся — и теперь лицо его было скорбным, как у Богоматери.

— Дырка в голове — сказал очень тихо. — С последствиями. Как у тебя, сынок или вроде того…

Идя по восточному берегу острова, я подумал, что «другой глобус», если это действительно он, оказывается, был не так уж далеко. А еще, о том, что замечательный, странный старик — смотритель — это хороший знак. И тут поймал себя на том, что улыбаюсь — кажется, впервые после того, как расшифровал рукопись Камиллы Анежской.