… Правдой жить — ничего не нажить …

— Здравствуй, о дивный новый мир. Привет, великолепная Александрия, величайший из городов Востока!

Ну, и вы здравствуйте, господа потомки. Надеюсь, моё послание доберётся до вас в полной сохранности. Это — моя автобиография, в которой я поведаю вам, как я построил то, что построил, как я завоевал то, что завоевал, а также то, кто же я всё же такой.

Пожалуй, начать стоит с моего главного секрета — я не от мира сего. Вернее, от мира сего, но из далёкого будущего — из далёкого 2022 года. По крайней мере, я полагаю, что я оттуда. Правда ли это, или же нет — это тот секрет, который я никогда уже не сумею познать.

Видите ли, в этом далёком 2022 году я был студентом. К тому моменту я уже получил своё первое высшее образование — экономическое, специализация — борьба с экономическими преступлениями, а на момент своей «смерти» уже практически закончил своё второе высшее образование — на этот раз юридическое.

Я был в расцвете сил, а аскетизм и упражнения подарили мне атлетическое тело. Тем не менее, я, как и в этой жизни, в прошлой был крайне одинок. Заведя наконец-то девушку, наделённую положительными качествами вдоволь, с которой я бы хотел провести всю свою дальнейшую жизнь до самой старости, я, тешимый иллюзиями взаимной любви, был настолько шокирован её изменой, что в тот же день напился до белочки и застрелился из отцовского ружья.

Впрочем, то, что должно было стать концом, стало лишь началом…

— Здравствуйте, господин Артём! — безликое существо, вызывающее помехи вокруг себя при попытке детально взглянуть на него, тогда поздоровалось со мной, как будто я важный клиент, а он какой-то официант или что-то типа того.

— … кто вы? — и, разумеется, я тут же напрягся, потому что ожидал какой-нибудь херни от этого чела.

— Бог, — впрочем, очень быстро я расслабился, начав воспринимать всё это как какую-то шутку…

— Это какая-то шутка? — и, действительно, тогда мне действительно казалось, будто бы это какой-то розыгрыш, а меня сейчас снимают на камеру. Да, сейчас я понимаю, что тогда ничего не давало мне подсказки о том, что именно это и происходит, но тогда я был…

— Нет, — скажем так, слишком шокирован произошедшим чуть ранее. То и дело в моей голове всплывало размытое воспоминание, порождающее лютую головную боль, лишь стоило мне попытаться хорошенько подумать.

— И как докажешь? — ну, и собственно потому я решил просто плыть по течению…

— Полностью белая комната без дверей и окон, а также телепатическое общение — недостаточное доказательство? — тот час же оглянувшись, я увидел, что попал в абсолютно белое пространство без каких-либо дверей, окон или любых других проёмов, через которые можно было бы выйти. Возможно, это была всего лишь иллюзия, однако в тот момент я действительно понял, что это не то место, где обычно живёт рядовой человек.

— Хм… теперь я более убеждён в действительности всего происходящего. Полагаю, Бог всё же есть? — прощай атеизм, привет монотеизм… наверное? Впрочем, пофиг, полагаю?

— Да, но не такой, как представляли различные религиозные конфессии Земли, — думаю, будь здесь какой-нибудь верующий, он явно был бы разочарован этим. Впрочем, кому какое дело до самокопаний всяких неженок?

— В любом случае, господин Бог, давайте уже перейдём к делу. Надеюсь, вас это не затруднит? — впрочем, возвращаясь к теме, должен признаться, что в тот момент я думал только об одном — ВОСПОМИНАНИЕ. Недоступное мне, но всё ещё калечащее, влияющее на мою жизнь. Ощущение, будто бы я намеренно забыл часть своей жизни…

— Что вы, конечно же, нет! Видите ли, господин Артемий, вы умерли не совсем своей смертью — вы не должны были умереть в тот день. Вам было предназначено гораздо более великое будущее, чем застрелиться из двустволки, — ну, а в этот момент я понял, что дело, скорее всего, в том, что я пытался вспомнить собственную смерть. Ну, по крайней мере, я усвоил тот факт, что некоторое время назад я… сдох.

— Ну, любое будущее будет более великим, чем это. Чего я не понимаю, так при чём тут тот факт, что я совершил суицид. Или вы собираетесь отправить меня за это в ад? — осознав это, я внезапно вернул себе свою циничность. Ну, или приобрёл её — это, собственно, совершенно неважно.

— Ох, конечно же, нет! Нет никакого ада или рая — говорил же, это всё ваши выдумки. Всё, что делает бог — это перенаправляет души на перерождение, — интересное знание. Ну, зато узнал, что душа всё же есть, так что да, потомки, не сомневайтесь в своей вере, только всегда помните о том, что ваша религия — ложь.

— В итоге, ближе всего оказались индусы с их сансарой? — ну, по крайней мере, большая ложь, чем другие веры.

— Нет… в общем, обычно я лишаю эти души их воспоминаний из прошлой жизни, чтобы всё шло, скажем так, своим, естественным, путём. К сожалению, ваш случай несколько иной — видите ли, вы умерли не своей смертью, в связи с чем я не могу лишить вас памяти. Вернее, могу, только это будет не по правилам. Вместо этого, я желаю отправить вас в глубокое прошлое, — тогда это прозвучало неубедительно и довольно сомнительно. Я сомневался в том, что что-то подобное вообще возможно, но сейчас я знаю, что именно с этого всё и началось…

— Ну и? — жаль, что тогдашний я этого ещё не осознавал.

— В общем, я, как вы могли заметить, довольно-таки ответственный и добрый бог, а потому я желаю загладить свою вину перед вами. Надеюсь, вы не против того, что я отправлю вас в прошлое? — ложь и манипуляция…

— Не то чтобы у меня был выбор, как я полагаю, — в любом случае, уже тогда я понимал, что он явно делает всё это не чисто по доброте душевной. По сути, я подозревал, что он лжёт мне и пытается манипулировать мной, а потому был не слишком оптимистичен по этому поводу.

— Ну, у вас действительно нет выбора. Я не слишком сильно желаю нарушать установленные правила. Тем не менее, я бы хотел сделать так, чтобы вам было гораздо легче принять необходимое решение. Именно поэтому я веду с вами этот диалог, — ну, а это закономерное продолжение.

— Должен признать, вы довольно двуличны и лицемерны, господин Бог. Впрочем, ладно. Отправляйте! — здесь я сделал весьма глупое высказывание.

— Довольно забавная попытка оскорбить практически всемогущее существо, но, так уж и быть, я прощу вам это. Надеюсь, вам понравится ваше путешествие по брегам Нила, господин Артём, — а глупым оно было потому, что если это существо действительно было почти всемогущим богом, то не было никакого смысла оскорблять его. Полагаю, это можно было бы посчитать даже чем-то очень опасным. Впрочем, тогда мне было плевать, а зря…

…

— Тужьтесь, госпожа! Тужьтесь! — собственно, примерно так я и родился.

— Казнить! Казнить всех! — не уверен, что моя мать действительно это говорила, но всех слуг, принимавших участие в родах, впоследствии действительно казнили.

— Прошу, тужьтесь, госпожа! — и да, у моей «мамы» были небольшие проблемы — Да. Моя «мать», являясь плодом долгосрочного и весьма близкого инцеста, она, скорее всего, испытывала определённые «проблемы» с рождением ребёнка. Ну, или она просто тазом не вышла. В любом случае, впоследствии мать вспоминала о своей первой беременности и родах, как о её страшнейшем кошмаре, от которого она хотела бы избавиться.

– *Крик родильницы* — полагаю, мне не требуется лишний раз пояснять уже сказанное. Очевидно, у моей матери были проблемы с деторождением.

— Возрадуйтесь, госпожа, у вас сын! — собственно, это я. Удивительно, но я родился прелестным красавчиком. Должен признать, это действительно удобно, когда один лишь твой внешний вид внушает доверие и эмпатию.

– *Тяжёлая одышка* — ну, а это моя «мать», которая чуть ли не умерла в тот день.

…

— Полагаю, у меня родился ребёнок? Надеюсь, это мой наследник? — и вновь здравствуйте, потомки! Полагаю, вы уже поняли, что это — мой отец, он же Птолемей III Эвергет.

— Да, господин! Великое счастье снизошло по воле богов на этот дом — у вас родился сын, преемник и наследник вашего величия, будущий продолжатель всех ваших великих дел, — а это — жрец. Если быть точнее, то господин верховный жрец из культа Исиды. Подлый мерзавец, коррупционер и просто ублюдок.

— Это отлично! Немедля начинай приготовления к народным празднествам! — ну и, разумеется, дело не могло обойтись без празднеств — как-никак, был рождён «Я». Рождение будущего царя — всегда хорошая новость, достойная праздника.

— Конечно же, господин! Да пребудет с вами благая воля богов! — хотя, конечно же, верховный жрец за организацию празднеств не отвечает — он в них участвует и имеет с этого гешефт.

…

— … — ну, а это я. Снова привет. Как видите, я совершенно не кричу, не плачу и не издаю каких-либо звуков, кроме тихого младенческого дыхания.

— Странно… — разумеется, этому крайне удивлена повитуха, ожидавшая чего-нибудь более выделяющегося. Ну, знаете, крика или плача там.

— Что? Что с ребёнком? — ну, а моя «мать», разумеется, обеспокоена уже реакцией повитухи, так как если повитуха странно молчит, то, как правило, ничего хорошего это не предвещает. Это её первенец, и было бы печально, если бы он родился мёртвым.

— Ваш ребёнок очень тихий, госпожа. Возможно, он слаб здоровьем, а может просто от природы такой. В любом случае, за ним сейчас нужно внимательно следить…

… Человек полагает, а Бог располагает …

— Интермедия! Ну, если быть точнее, то я проведу небольшой экскурс в состояние того Египта, в котором я оказался.

Итак, Египет при Птолемее III Эвергете — весьма интересное явление. Для начала, Египет в это время — самое сильное государство в своём регионе и просто экономический гегемон. В общем, это был момент его наивысшего расцвета при Птолемеях.

Впрочем, это не значит, что всё было идеально.

Во-первых, Птолемеи располагали крайне ограниченной мобилизационной базой. И самое печальное — не потому, что людей было мало.

Напротив, в этот период Египет являлся самым густонаселённым регионом в мире. По вполне понятным причинам в долинах Нила проживало практически всё его население.

Так что, если брать не всю площадь Египта, а ту площадь, на территории которой располагалось более 95 % его населения, что будет более корректным, то внезапно окажется, что Египет — если не самая густонаселённая страна в мире, то уж точно одна из самых густонаселённых.

И, в принципе, это вполне логичная и действительная оценка демографии Египта, более чем справедливая в его случае. Кому какое дело до пустынь, если вся сила — она в людях?

Ну, так вот, в Египте в этот период обитало порядка 5 миллионов человек, если брать более менее приближённую оценку. Учитывая их крайне удобное месторасположение, так как большая часть поселений сообщается по водному транспорту, который на тот момент являлся наиболее быстрым в мире, а кроме того, расположены весьма плотно друг к другу на компактной территории, можно сказать, что у Птолемеев всё было очень даже недурно с людскими ресурсами.

И да, 5 миллионов человек, даже если учесть, что большая часть населения работает на полях и надолго от них быть отлучена не может, потому что это приведёт банально к голоду, это всё ещё весьма впечатляющая цифра. К слову, в далёкой-далёкой Италии в тот же момент было и того меньше, а плотность населения была гораздо меньшей.

Проблема была в другом — Птолемеи по идеологическим и политическим соображениям просто не могли себе позволить даровать местному населению право и обязанность служить в армии. Для начала, местных просто в десятки раз больше, чем пришлых элементов, в частности, греческих элементов.

Это, в свою очередь, значит, если даровать им право военной службы, то греки очень быстро окажутся в ситуации, где они лишены монополии на насилие, на которой, напоминаю, основано их привилегированное положение и, в частности, власть Птолемеев, как представителей их интересов.

Согласитесь, не самый приятный исход. Из этого следует, что Птолемеи если и даруют право военной службы египтянам, то они будут вынуждены сделать это очень аккуратно, при этом набрать египтян так, чтобы в подразделениях они оказались меньшинством, но достаточно большим, чтобы их не притесняли слишком нагло.

Кроме того, тут же возникает другая проблема. Проблема эта связана с тем, что все враги Птолемеев в их регионе — это другие греки. Внезапно, это тоже проблема. Проблема потому, что если египтяне, пускай даже и под командованием греков и в составе их войска, победят других греков, даже если это другие такие же местные, обученные греческой фаланге, то очень скоро весь Египет захлестнёт бесконечная гражданская война.

Авторитет и непоколебимость греческой власти во многом зиждется на том, что египтяне — покорённый греками народ. Египтяне устрашены доблестью и великолепными победами греков, что сотрясли весь мир до основания всего столетие назад.

Они боятся греков, потому что мнят их чуть ли не богами, которых невозможно победить и с которыми, как раз таки по этой причине, не стоит пытаться бороться.

Если они победят других греков, даже если в действительности это будет не так и им это лишь покажется, этот миф о непобедимости греков тут же треснет, и начнётся то, что, собственно, и случилось при власти альтернативного «меня» из оригинальной истории — он собрал большое войско и обучал египтян фаланге.

Именно при Птолемее IV Филопаторе случилась битва при Рафии, однако главное противостояние началось после — разрушив миф о непобедимости греков, египтяне, к тому же обученные военном уделу, устроили Птолемеям настоящий ад на земле при помощи партизанской войны.

Это может показаться многим из читателей этого скромного письма в будущее весьма забавным, учитывая то, как всё в итоге вышло, но на самом деле даже одного более-менее обученного военного хватит, чтобы сформировать боеспособную и, что самое главное, автономную партизанскую ячейку из нескольких человек.

И, поверьте, хотя подобная партизанская ячейка уступает по своей боеспособности организованному и обученному подразделению, натворить бед она может не меньше, а в худшем случае — даже больше.

В случае «оригинального» Птолемея IV Филопатора всё привело к общему политическому и экономическому кризису, за которым последовал очень долгий упадок. Его к этому решению принудила жестокая необходимость, но цена, как вы видите, оказалась слишком высока.

Во-вторых, практически полная зависимость от экспорта сельскохозяйственных продуктов. Видите ли, всё богатство Египта, как и его население, расположено на плодородных берегах Нила, потому что в античную эпоху производство продовольствия было занятием подавляющего большинства населения.

Да, зависимость двусторонняя, и не такая плохая, как практически полная зависимость от импорта, ведь торговый баланс в этом случае положительный, а в случае Египта — очень положительный.

Тем не менее, эта зависимость будет неизбежна влиять как на внутреннюю, так и на внешнюю политику, проводимую вами, потому что вы вынуждены считаться с мнением других людей.

В особенности, с мнением правящей элиты, которая не только является главным бенефициаром этой «зависимости», но и является реальным базисом вашей власти и единственной причиной, почему вы всё ещё сидите на троне, причём вне зависимости от того, какого бы тирана вы из себя изображали и кем бы вы себя не мнили.

Это не обязательно значит, что все ополчатся против вас, если вы будете защищать свою страну, например, от вмешательства условных, хотя и очень наглых, римлян, но это будет значить, что у них всегда будут свои лояльные сторонники, накрепко привязанные к ним самыми сильными оковами — оковами экономической взаимозависимости и взаимовыгоды.

Учитывая то, что недоброжелатели, особенно из вашей семьи, всегда будут, если вы, конечно же, не перережете всех своих кровных родственников мужского пола, что само по себе весьма проблематично и затруднительно, то это практически со 100 % вероятностью означает, что у условных римлян появится рычаг влияния на внутреннюю политику вашей страны.

В-третьих, потолок сельскохозяйственного развития. Понимаете, при помощи банальной рационализации, как показали миру греки и римляне, можно добиться очень многого, повысив эффективность любых процессов в разы, но рационализация не позволяет постоянно наращивать эффективность хозяйства, в частности, сельского.

Она ограничена, причём ограничена довольно сильно, а других методов качественного улучшения сельского хозяйства, как ни странно, довольно мало, а большинство из них либо весьма специфичны, либо требуют значительных ресурсов для реализации при не столь значительном эффекте. По крайней мере, если мы говорим о доиндустриальной державе.

Иными словами, существуя и действуя в рамках аграрного засилья, не имея доступа к промышленности и научному прогрессу, вы обречены на очень и очень быстрое достижение весьма очевидного и очень низкого потолка качественного развития сельского хозяйства.

Это, как вы понимаете, очень и очень плохая новость, если мы говорим об аграрной стране, где более 90 % населения занимается производством пищи, ведь это заставляет вас прибегнуть к другому средству увеличения производства пищи — расширению объёма земель, отведённых под сельское хозяйство.

Стоит ли намекать, что количество плодородной земли, особенно в Египте, крайне ограничено? Ну, пожалуй, не стоит, потому что это должно быть очевидным, а если вам это не очевидно, то мне стыдно за вас, дорогие потомки.

Таким образом, вы попадаете в самую банальную мальтузианскую ловушку — в доиндустриальных странах темпы роста производства продуктов сельского хозяйства и темпы роста потребления этих продуктов сельского хозяйства не равны.

В экономике, построенной на сельском хозяйстве и живущей исключительно за счёт него, это, как ни странно, всё равно, что смертный приговор, потому что импульсы роста становятся всё менее значительными по мере исчерпания резервов этого роста, что, рано или поздно, приведёт к ряду весьма серьёзных и острых социальных проблем.

Так уж вышло, что во времена Птолемея IV эти резервы роста были, во многом, уже исчерпаны. Печально? Печально. Ну, а теперь попробуйте угадать, кому было предписано самим богом разгребать всё это дерьмо?

Правильно, мне…

… Спустя 3 года …

— Ну что, привет? Ну, привет! Итак, дорогие потомки, мы пропустили совершенно скучные первые 3 года моей жизни, потому что я не намерен растягивать содержание книги за счёт описания того, как изо дня в день мне меняли одни пелёнки на другие.

В связи с этим, я переключусь сразу на то, с чего началось всё веселье. Итак, мне 3 года, я — потомок и наследник Птолемея III Эвергета. Текущее семейное положение — холост, место жительство — родительский дом, ака царский дворец в Александрии.

Что я делаю, хотите спросить? Ну, изучаю греческий! Видите ли, с самого детства я уже был осознанной личностью, в связи с чем я испытывал ряд серьёзных проблем с освоением речи, так как путь, которым идёт большинство детей, для меня был закрыт.

Так уж вышло, что я владею уже пятью языками — русским, башкирским, английским, немецким и французским, и да, я знаю, что вам эти названия всё равно ничего не дадут.

Дело тут было немного в другом — я, конечно, был опытным полиглотом и хорошо понимал, как происходит процесс обучения языку с точки зрения практики, а мой родной в определённой мере ещё и был весьма схож с греческим языком, но это не сильно помогало.

К сожалению, весьма проблематично изучить язык, когда в твоём распоряжении, фактически, всего лишь один инструмент познания — сопоставление.

Я вынужден обращать внимание на мимику и артикуляцию людей, их интонацию и тембр, чтобы понять, что они имеют ввиду. В принципе, как и дети, но у них этот процесс происходит бессознательно, а кроме того, проще, ведь им не приходится избавляться от уже накопленных речевых привычек, ведь их у них просто нет.

Так что, когда «мать», поднимая «меня» на руки, говорит мне по слогам фразу «иймэй и митера су», показывая сначала на себя, а потом на меня, то приходит в голову фраза «я твоя мама». Жестикуляция и артикуляция как бы намекают на это.

Тем не менее, всё ещё нужно понять, какое из этих слов — «мама», какое значит «я», а какое — «твоя». Для этого нужно удержать в голове все три слова, проанализировать накопившиеся примеры их употребления и чётко отделить их, один за другим.

По крайней мере, это неплохо работает со словами, у которых мало значений, а также в случаях, когда человек не имеет своей целью высказать каламбур или любую другую игру слов.

Кроме того, необходимо понять, какие детали в языке делают разницу между словами. Дело в дифтонгах? Дело в смягчении согласных? Может, звуки противопоставляются по твёрдости-мягкости?

И всё это при том, что тебе необходимо постоянно разрабатывать свои голосовые связки, чтобы иметь возможность просто комфортабельно говорить.

Это, к слову, тоже далеко не простая задача, ведь «взрослые» очень быстро обращают внимание на попытки осмысленной артикуляции, потому что это их забавляет. Ну, их то это, конечно же, забавляет и умиляет, а тебя вот, наоборот, сильно отвлекает.

Так что не удивляйтесь, что за эти 3 года я познал лишь базовый уровень языка, обладая уровнем где-то пяти- или шестилетнего ребёнка. Ну, а с письменностью — всё ещё хуже…

… Платон мне друг, но истина — большая подруга …

— Ну, по крайней мере, именно так всё и было до текущего момента, ведь теперь у меня, как одного из богатейших людей Египта, да и всего Средиземноморья, чего уж тут таить, есть неограниченный доступ к письменным знаниям.

Мне достаточно лишь попросить, и внемлющие просьбам царского характера писцы тотчас же сделают для меня копию любой книги, любого манускрипта, да и чего угодно вообще.

Ну, а Птолемей III, то есть, мой «отец», посмотрев на всё это, скорее всего, лишь похвалил бы меня за столь раннее и жгучее стремление к знаниям. То есть, никак бы не препятствовал моему процессу познания окружающего мира, в частности, письменных сведений, доносящих мне о нём.

Кроме того, овладев речью 5–6 летнего ребёнка к 3-летнему возрасту, я, как ни странно, оказался на вершине человеческого развития, так как, внезапно, подобное воспринимается не как знак того, что в ребёнка вселилась чужая, более опытная душа, а как знак его гениальности. По причинам, вполне очевидным для всех разумных существ.

Соответственно, мои «родители» были, в некотором смысле, весьма рады моему «интеллектуальному росту», мня меня отныне своего рода гением.

Хотя, если быть точнее, то они мнили меня человеком, которого мой личный гений, а если на греческом языке, то агафодаймон, одарил своим покровительством, наделив, таким образом, многими талантами и добрым характером.

Насчёт первого и последнего не уверен, но есть предположение, что я всё же какодемон, ибо вселился в чужое тело и теперь творю злые вещи — заставляю это тело развиваться и учиться.

В любом случае, по этому поводу они приставили ко мне учителей уже в столь раннем возрасте. Хотя, конечно же, ситуация была не совсем рядовая, и не только потому, что обычно в таком возрасте не назначают личных учителей и домашнее обучение, но и потому, что образование это было иного характера, чем то было привычно.

Естественно, 3-летнего ребёнка не стали заставлять упражнять своё тело в физических испытаниях, чтобы его развить, хотя для греков это было также привычно, как и резня друг с другом за право зваться лучшим полисом всей Ойкумены.

Вместо этого, всё то время, которое обычно греки посвящали физическим упражнениям и тренировкам, чтобы развить тело и дух, было решено консилиумом учителей посвятить упражнениям умственным, ибо дух мой был «уже крепок» в силу «благословения моего духа-хранителя».

Таким образом, я стал изучать передовую по меркам «этого» времени физику, математику, философию, риторику, а также другие науки. Разумеется, все эти науки по меркам «моего» времени — крайне примитивные.

Так что, как ни странно, мне было весьма скучно — учителя хотя и доносили мне весьма полезную информацию, новой в ней было не содержание, а лишь форма.

Соответственно, чтобы избавить себя от необходимости заниматься разного рода фигнёй, я постепенно начал спорить с моими учителями, большинство из которых были, по совместительству, великими учёными, причём чем дальше в лес, тем жёстче.

Это может показаться глупым и стандартным для ребёнка, а мне, как ученику, за такое обычно бы прилетело по лицу, но, увы для учителей, я был царской особой, за одно лишь прикосновение к которой можно было не только присесть на бутылку, но и обняться головой или другими частями тела с острыми и режущими предметами.

Конечно же, это не значило, что они вообще не могли применять насилие по отношению ко мне, да и вовсе не значило, что я мог позволить себе что угодно, но удерживало их от насилия.

Поэтому, воспользовавшись этим преимуществом, я сделал ход конём — показал им их ничтожность в том, чем они гордились больше всего — науке.

Нуль и мнимые числа? Проблема Кардано, комплексные числа и комплексные плоскости, модули чисел, измена геометрии с алгеброй — мне понадобилось 3 года, но я таки доказал этим брюзгам, что такое мощь комплексных чисел.

Унизив их, я заставил этих «величайших из умов» признать, что они и их мысли — примитивное ничто в сравнении с будущим. Я доказал им, что их мастерство прозы, личная харизма и умение написать действительно занимательный текст — ничто в сравнении с моим сухим, обезличенным текстом, где применяются самые различные обозначения, сокращения и условности.

Разумеется, аргументы были всё те же — мнимых чисел не существует в реальности. Ну, собственно, как и отрицательных чисел, нуля, рациональных чисел, корней из отрицательных, а также многих других вещей, которые нельзя увидеть глазом.

Так что, как ни странно, пришлось объяснять им, что нуль существует, и если приводить наиболее понятный пример — это отсутствие или ничего. Конечно же, подобная формулировка их не прельстила, а потому в ответ на неё я получил «что и требовалось доказать — царская кровь не гарантия великого ума, а потому дитя — это всё ещё дитя, какой бы гений в нём не поселился и каких бы кровей оно ни было, а потом его максимум — примитивные, как и само его детское мышление, формулировки».

Было очень обидно, но всё же пришлось сформировать более внятную формулировку, подходящую и понятную для них — «нуль — это целое, натуральное число, которое при сложении с любым числом или вычитании из него не меняет последнее, то есть, даёт результат, равный этому последнему».

Если же мы говорим про математику как таковую в контексте позиционной системы счисления, то «нуль — это математический знак, выражающий отсутствие значения данного разряда в записи числа в позиционной системе счисления».

Для последнего значения мне пришлось объяснить им смысл позиционной системы счисления, а также то, почему она удобнее непозиционных систем счисления при различных операциях, а также, почему нуль в этой системе — один из самых важных её элементов.

Показав на ряде примеров, почему без нуля математика существовать не может, а также неоспоримое превосходство позиционных систем, причём не только десятичной системы, но и других, над непозиционными системами, я закрепил своё первое завоевание — великолепный и всемогущий нуль.

Затем, чтобы рассказать им, почему мнимое число — это то, без чего математика, и в особенности алгебра, не будет полноценной системой. Собственно, тут мне и помогла проблема Кардано — «x2+1=0». Согласно основной теореме алгебры у этого многочлена должен быть минимум 1 корень, так как речь идёт о комплексных числах

Тут я, в свою очередь, вынужден был объяснить, что такое основная теорема алгебры, причём нежно и аккуратно, чтобы не вызывать особых потрясений разума.

Впоследствии же, так как моё доказательство с привлечением неалгебраических концепций было неубедительным, мне пришлось ещё и предоставить полное и строгое доказательство, заимствованное мною у господина по имени Гаусс.

Разумеется, не обошлось также без теоремы Лиувилля и теоремы Безе, которые отныне были мной присвоены и стали называться «Первая теорема Птолемея» и «Вторая теорема Птолемея». Да-да, моё чувство собственной важности безгранично, а наглость — невозможно велика.

Впрочем, даже без объяснения таких понятий, как поле комплексных чисел, теорема Лиувилля, теорема Безе, а также других, мне удалось им наглядно показать, что если следовать их математике, то у «x2+1=0» решений быть не может, так как не существует нуля, а ещё корня из отрицательного числа.

То есть, для них «x=√-1» принципиально не решается. Если ввести математический знак «i», то есть, «мнимое» (хотя оно и никакое не мнимое, в чём я солидарен с Гауссом) число, под которым мы понимаем «√-1», то всё становится очень просто.

Ну, вернее, всё становится очень просто, если внятно объяснить, почему используется комплексная плоскость и что это вообще такое, а также такие вещи, как модуль и аргумент комплексного числа, свойства мнимого числа и его закономерности, а также всё прочее.

Это было сложно, да и, по сути, я в течение нескольких лет учил целую кучку учёных, попутно упражняя свою память, пока записывал все эти ценнейшие знания на более надёжные носители информации.

В результате, за эти 5 лет, к тому моменту, когда мне исполнилось всего 8, я стал уже величайшим математиком всех времён и народов, хоть и не своими заслугами.

По сути, чтобы просто объяснить этим учёными лбам математику уровня 9 класса, мне пришлось родить из себя алгебру, геометрию, науку о комплексных числах.

То есть, продвинуть математику с уровня III века до н. э. до уровня где-то XIX века. Было очень сложно, было очень утомительно, но был совершён такой внушительный научный рывок, что я обрёл ореол чуть ли не умнейшего человека во всей галактике.

Ну что же, нечто подобное бывает, когда один человек узурпирует труды Д’Аламбера, Гаусса, Эйлера, Декарта, Муавра, Кардано, Бомбелли, Котса, Жирара, Карно, Коши и других великих математиков. Сердечная им благодарность за это — их труды верно отслужили своё на благо величайшей и благороднейшей цели — триумфа науки.

Впрочем, не то чтобы все «мои» достижения крутились вокруг математики, так как я очень многое приложил для развития и многих других областей. В конце концов, не зря же я посвятил всю свою предыдущую жизнь непрерывному поглощению научных знаний.

В любом случае, так или иначе, примерно так я и провёл пять лет своей жизни, прежде чем мне стукнуло 8. В итоге, конечно, всё вышло немного не так, как я хотел бы, но ладно — я провёл эти 5 лет с пользой, а потому не слишком сильно жалуюсь.

Тем более, за это время я выучил целый ряд языков — греческий, финикийский, египетский, персидский, галльский (галатский диалект) и латинский языки. Таким образом, теперь я обладаю уже 11 языками, причём эллинистическим койне я теперь также владею, как своим родным.

Ну, почти, разумеется, но всё же результат впечатляющий — не каждый и за всю жизнь сумеет выучить хотя бы 2 языка, а тут целых 11, из которых 2 — родные. Хотя, стоит ли считать мои первые 5 языков, если я вообще не контактирую с носителями этих языков (для этого мне пришлось бы прожить ещё пару тысяч лет, что немного неудобно)?

В любом случае, мой «отец», Птолемей III Эвергет, прекрасно осведомлённый о том, что я преуспел в овладении многими языками, науками и искусствами, поручил мне мою первую миссию, как наследника престола. Вернее, такова была причина, которую он хотел сообщить именно мне.

В реальности, конечно же, поручая мне ведение ряда административных дел, пускай и под надзором более опытных в этом деле людей, он совершенно не рассчитывал на мой успех — он лишь желал обучить меня через практику.

То есть, изначально скептически относился к моим навыкам, не желая доверять мне действительно важные дела, что, в общем-то, итак было очевидно, так как он приставил ко мне нянек, готовых в любой момент вмешаться в дело.

Я же, естественно, лишь стремился доказать своему «отцу», что он был неправ, делая подобную ставку, что я — компетентное лицо, которому можно доверить государственные дела, а не просто 8-летний ребёнок…

… Человеку свойственно ошибаться …

К несчастью, на этот раз я был… не совсем прав. Стоит признаться — из меня плохой политик, а также весьма посредственный переговорщик, дипломат и манипулятор, как многие уже могли убедиться в этом, просто осознав тот факт, что я потратил несколько лет на один большой спор с учителями, чтобы просто доказать свою правоту.

Я не обладаю запредельной харизмой, не обладаю блестящей внешностью, да и гениальным умом тоже не отличаюсь — весь мой успех в тех науках, где я громко заявил о себе, можно списать на присвоение чужих трудов, что не только аморально, но и печально.

Тем не менее, была у меня одна такая вещь, которой не было у многих других — я всегда умел найти нужного человека на нужное место, а также верно оценить его пользу.

Разумеется, не на глаз — это требует дисциплины и пунктуальности при поиске истины, умения отличать ложь и клевету от правды, а также, что самое главное — массива статистики, на которую всегда можно опереться.

Ну и, естественно, всё это необходимо не только понимать принцип работы метода, но и знать, как его оптимизировать под конкретный случай. Конечно же, мой метод далеко не идеален, не так уж оптимален и точен, но он лучше, чем просто доверять своему глазу и интуиции.

Должен признать, несмотря на трудоёмкость подобного метода, он много раз сослужил мне хорошую службу. И, как ни странно, я не стал от него отказываться.

Следуя ему, я смог набрать достаточно количество многообещающих кадров для того дельца, что мне подкинул «отец». Они очень сильно помогли мне с ремонтом небольшого храма местного египетского бога, так как среди них было много талантливых архитекторов и организаторов.

Тем не менее, проблем было достаточно много — начавшись как обычный ремонт храма, мой проект быстро превратился в проект реконструкции, ставящий своей целью стать объектом авангардного искусства.

Первой, самой очевидной и самой главной проблемой моей команды стал денежный вопрос — замашки у нас были чуть ли не на постройку нового Колосса Родосского посреди пустыни, а вот бюджет был в десятки раз скромнее.

Соответственно, мне пришлось очень и очень часто конфликтовать с многими людьми в правительстве за выделение денег на мои хотелки. И не поймите неправильно — мой «отец» был, конечно, сказочно богат, но это вовсе не значит, что он был склонен к бесполезным и очень значительным тратам.

Выбив хорошие деньги и введя жёсткую экономию, я сумел добиться того, чтобы моя команда идеально вписалась в наш ограниченный бюджет. В рекордные сроки мы сумели реконструировать небольшой храм, отведённый под мою ответственность.

К сожалению, из-за ограниченности в средствах нам пришлось отказаться от очень многих идей, но самое главное — от использования некоторых материалов.

Таким образом, несмотря на потрясающую работу, проведённую нами, в конечном итоге никто не остался доволен тем, к чему наш проект пришёл — разница между ожиданием и реальностью оказалась слишком сильной, из-за чего команда распалась, а какого-либо особого эффекта на архитектурное искусство наш проект не оказал.

Ну, да и ладно — если бы было только это… видите ли, я не зря упомянул, что нам пришлось отказаться от некоторых дорогих идей и ряда материалов, которые были заменены дешёвыми или некачественными аналогами.

Разумеется, моя команда, составленная преимущественно из молодых и неопытных специалистов, но обладающих огромным энтузиазмом и пылом сделать что-нибудь «крутое», допустила ряд ошибок при проектировании.

Неправильная оценка прочности фундамента, незапланированное утяжеление конструкции дешёвыми материалами, отказ от ряда важных конструктивных решений по причине нехватки денег.

Кроме того, неточное соблюдение ряда технологических процессов для экономии времени (так как мы использовали труд наёмных рабочих, то каждый «лишний» день строительства обходился нашему бюджету в очень даже неплохую сумму) и другие ошибки на этапах проектирования и реализация проекта, как ни странно, привели к трагедии.

Моя неумеренность, излишние амбиции, торопливость и многие другие пороки, которым я подвергся, слишком сильно переоценив собственную важность и свои силы, к сожалению, привели к смерти 12 прихожан, ранению ещё 38 человек и разрушению всего храма.

Последнее, к слову, также означало то, что все те реликвии и ценности, хранимые испокон веков в нём и хранящие в себе великую религиозную ценность для египтян, теперь, скорее всего, точно также уничтожены вдребезги.

Разумеется, лично я никак не пострадал в силу своего высокого положения, но большая часть моей команды поплатилась за свои ошибки, да и я, на самом-то деле, тоже поплатился.

Конечно, не головой, как мои подопечные, но моя репутация была уничтожена, доверие ко мне было похоронено, а оценка моих управленческих способностей со стороны большинства чиновников пробила все мыслимые и немыслимые днища.

Ну, вернее, именно это бы и произошло, но чиновники, к счастью или нет, не испытывали сомнений в моём провале — для них был он очевиден, как день и ночь, потому как они считали меня ребёнком.

И, не то чтобы это относилось только ко мне, но это именно та причина, по которой они вообще не обратили внимания на произошедшую катастрофу.

Вернее, обратить то они обратили своё внимание, ведь им пришлось давить локальный бунт, вызванный «осквернением святынь», а также восстанавливать храм и подчищать остальные следы моей неудачи.

Не обратили внимания они именно на моё участие в этой катастрофе, бывшее ключевым, так как произошло именно то, чего они и ожидали от меня, хотя и немного по другим причинам.

Они не были удивлены, а потому просто забыли об этом, потому что «что уж взять с этих детишек, верно?». Я же, разумеется, в тот момент, будучи опустошённым, пытался отвлечь себя от произошедшего через дальнейшее участие в делах научных.

Правда, на этот раз я сосредоточил своё внимание на своей профильной области — экономике и юриспруденции (если быть точнее, то область моей профессиональной деятельности лежит на стыке этих двух дисциплин, а называется она — борьба с экономическими преступлениями), где и преуспел за отсутствием какой-либо конкуренции в принципе.

Ну, вернее, преуспел я лишь на словах — большинство моих трудов за этот период, рассматривающих различные проблемы финансового и налогового права, экономического моделирования и других интересующих меня областей, были опубликованы лишь позднее.

По той причине, что на тот момент я хотел залечь на дно и хотя бы дождаться момента, когда все наконец-то перестанут обсуждать «сокрушительное падение величайшего гения века», прежде чем производить фурор и революцию в другой области.

Настолько, что это стало одной из причин того, почему я не поделился своими изысканиями, непременно полезными для любого государства и, в частности, государя, в силу своего характера, со своим отцом, то есть, Птолемеем III.

Впрочем, стоит признаться, в этом случае основным моим мотивом был всё же отчасти мой корыстный интерес, заключающийся в желании приберечь всё хорошее, что может дать мне политические дивиденды в будущем, собственно, на будущее.

Ну, а также боязнь того, что мои достижения будут присвоены моим отцом. Хотя, последняя всё же не помешала мне порционно выдавать накопленные и записанные мною знания отцу, чтобы он смог организовать «эксперимент» по определению эффективности предложенных мной решений.

При этом, разумеется, делая это очень аккуратно и, как уже было сказано ранее, ограниченно, чтобы у моего отца не было возможности преобразовать полученные им от меня и в ходе экспериментов знания в полноценную налоговую реформу.

В будущем это бы было очень полезно, ведь я бы мог сделать это сам, получив все дивиденды от этого «новшества» лично. Естественно, при этом практически ничем не рискуя, ведь у меня к тому моменту уже будет опыт от многочисленных экспериментов.

Действительно, это весьма эгоистично, но после инцидента с храмом мне пришлось хорошенько подумать о проведённой мной работе и о том, какие именно я ошибки допустил.

Проведя анализ, я сделал определённые выводы, и один из них привёл меня к тому, что безопасность любого проекта должна быть высшим приоритетом в ходе реализации — к чему бы всё в итоге не пришло, любой проект должен представлять минимальную опасность для меня и моего положения.

Побочным следствием этого, в свою очередь, стал отказ от стратегии «высокий риск — высокий прибыль» и перераспределение имеющихся ресурсов в пользу стратегий среднего, низкого и сверхнизкого риска.

Впрочем, если вы уже подумали о том, что я, по всей видимости, действительно умный и хороший человек, умеющий делать выводы из своих ошибок, то вы, должен признаться, ошибаетесь.

Нет, конечно же, я сделал выводы по поводу дешёвых заменителей, использования молодых и неопытных специалистов, слишком жёсткой экономии и прочих вещей, но вы слишком многого от меня просите, если думаете, что в моей памяти надолго отложились произошедшие события и те выводы, что я сделал, проанализировав своё поведение.

Да нет, я ублюдок и конченая мразь. Разумеется, я забыл все свои уроки уже к следующему году. Как-никак, к своим десяти годам я наконец-то собрал необходимую для реализации одного моего плана сумму, а планы, как известно, опозданий не терпят.

Собственно, как вы уже догадались, я приступил к реализации очередного рискованного плана, подразумевающего установление фактической монополии, ограбление огромных масс людей и, соответственно, получение просто безумных прибылей.

Ну, а что же это за план такой — вы узнаете в следующей главе самой честной и самой правдивой книге обо мне…

… Счастье дураков любит …

Как не трудно догадаться, единственный способ получить огромную сверхприбыль — это провернуть махинацию.

Собственно, именно этим я и занялся. Как ни странно, начал я давно, и с того, что купил нескольких молодых рабов, которые мне показались наиболее способными, после чего на протяжении 4 лет активно обрабатывал их неокрепший ум, попутно подкрепляя пропаганду положительным примером — я обучил их, а после показал им, на что они теперь способны.

Не то чтобы я был в этом огромный специалист, так что мне всё же пришлось отбраковать значительную часть кандидатов. Тем не менее, я всё же добился определённого успеха в этой своей задумке, благодаря чему приобрёл двух своих наиболее верных слуг — «Альфу» и «Бету».

К сожалению, обратной стороной этого успеха было то, что о каком-либо высоком интеллекте не было даже и речи — оба были прекрасными исполнителями с полезными навыками, но у них были серьёзные проблемы с самостоятельностью, выходящей за рамки отданных приказов.

Впрочем, на тот момент даже это было для меня более чем достаточно. Таким образом, к своим 9 годам я приобрёл важных, а что самое главное, лояльных сторонников, после чего мог уже непосредственно приступить к своему плану.

Собственно, он заключался в создании определённого уникального товара, на который я получу монополию для извлечения сверхприбылей, а также максимально возможного шума вокруг товара, чтобы извлечь максимум прибыли в кратчайший срок.

Как ни странно, товаром был избран продукт промышленности, а если быть точнее, то весьма неочевидная вещь — стекло. Но не обычное, а произведённое при помощи краун процесса, он же лунный способ на манер русских стеклодувов.

Технология несложная, но далеко не очевидная — к сожалению, в античности мало что знали о воздействии центробежных сил, а вот я, к счастью, об их воздействии знал, потому что любил отвлекаться от наскучившей действительности при помощи документальных фильмов и статей.

По сути, всё сводилось к тому, чтобы выдуть большой пузырь нужного размера, то есть, заготовку. Как только этот этап завершался, заготовку отделяли от стеклодувной трубки, после чего присоединяли к другой трубке, а если быть точнее, то к понтию, железному заострённому стержню длиною около метра.

Интенсивно вращая понтий, можно было добиться возникновения центробежных сил, под действием которых заготовка утончалась и превращалась в плоский круглый диск.

Вуаля, теперь у вас имеется стекло хорошего качества, практически без искажений. Гениально? Гениально! Сложно? Не то чтобы, но это требует технологии.

Которая, к слову, далеко не идеальна, ведь диск изрезали на квадратные или прямоугольные формы, а это, как ни странно, неизбежно означало то, что значительная часть полученного стеклянного диска, представленная оставшимися обрезками и уплотнением в центре от понтия, уйдёт на переплавку. То есть, это прямые потери уже готового продукта из-за особенностей технологии.

Ну, а кроме того, особенностью технологии являлось также ограничение по размерам, ведь краун методом нельзя было изготовить стекло больших размеров.

Хотя, вернее будет сказать, что технологий, ведь та же стеклодувная трубка, да и сама технология выдувания стекла, например, всё не была изобретена (по «оригинальному таймлайну» до этого ещё 200 лет), что делало повторение моего успеха ещё более сложным занятием, так как яне собирался делиться с кем-либо своими секретами.

Собственно, я очень озаботился этим. Во-первых, все мастера, овладевшие с моего изволения необходимыми технологиями, были удобно сосредоточены в небольшом приморском поселении, которое специально для них и было создано на ранее необитаемом острове.

По сути, это была их собственная небольшая золотая клетка, где для них и их семьи, которая в данном случае выступала одним из основных рычагов давления на мастеров, обеспечивались максимально комфортные условия.

Тем не менее, за фасадом материального благополучия скрывалась адовая и бесконечная промывка мозгов, тотальный контроль любой поступающей и, особенно, выходящей информации, круглосуточный надзор и полный запрет на свободу передвижения.

Колония, столь усердно создаваемая мной на протяжении пары лет, была строго разделена на различные блоки.

Итак, первый, он же жилой блок, изобилующий едой, тёплым кровом и различными развлечениями, был местом, где мастера-стеклодувы и их семьи были обречены прожить всю свою жизнь, а их дети — продолжить дело своих отцов и даже матерей.

Как ни странно, несмотря на крайнее расположение этого массива зданий, наиболее близкое к границе поселения, выбраться отсюда по собственной воле было практически невозможно.

Одной стороной блок упирался в крутую скалу, которая резко вклинивалась в море, обеспечивая местному небольшому порту достойную защиту от морской непогоды.

На её вершине, впрочем, также присутствовала охрана, а также персонал, ответственный за обслуживание местного маяка, необходимого для удобной навигации в местном пространстве.

Всеми остальными своими сторонами блок упирался в море, от которого был отделён высокими стенами и охраной. Впрочем, даже если бы у стеклодува возникла бы безумная идея побега, вопреки тому, что в этом случае сильнейшим образом пострадает его семья, а за ним отправят опытных охотников за головами, никакого смысла бежать с острова морским путём, а он был единственным, не было.

Для начала, поселение было расположено на самой границе с пустыней, где едва ли можно было сыскать хоть одну живую душу. Кроме того, течение бы просто вынесло несчастного беглеца ещё дальше в море, где его вряд ли бы ждало что-то, кроме неизбежной и мучительной смерти.

Маленький тропический остров же был отделён от пустынного берега низинным и пологим морским дном, а также песчаной косой, где часто образовывались отбойные течения. В общем, настоящая клетка, из которой не выберешься.

Единственный способ — как-то проникнуть на один из пришвартованных в порту кораблей, но вот проблема — от кораблей жилой блок отделяли три стены и целая куча докучливой охраны.

Оная, к слову, не могла прикипеть к бедным мастерам, ведь общение между ними пресекалось целой вереницей мер, равно как и сводилось к минимуму общение охранников с представителями «внешнего» мира — моряками, которые обслуживали всю логистику этого закрытого места.

В общем, я просто повторял всё то, что делали купцы и дожи из Венеции, только ещё более жёстко. Впрочем, всё же перейдём к остальным блокам.

Итак, второй, он же производственный, блок, выступающий связующим элементом между жилым блоком и транспортным блоком. Здесь, как ни странно, царствовали жёсткая трудовая дисциплина, продуманная производственная организация и доведённый до практически полного автоматизма производственный процесс.

В общем, я и здесь проделал блестящую работу, чтобы достичь максимального выхлопа продукции. Впрочем, на этом что-либо интересное здесь заканчивается — это просто хорошо организованное рабочее пространство, ограниченно, насколько это вообще возможно при существующих технологиях, реализующее идею разделения труда.

Ну и, наконец, последние два блока — транспортный блок и сам порт. Тоже ничего интересно — это просто последовательное разделение пространства поселения для обеспечения лучшего контроля над его деятельностью.

К слову, я забыл об этом упомянуть, но это место также являлось тюрьмой для политических заключённых, благодаря чему я также сумел выбить себе ряд привилегий и хорошие деньги на постройку этого места в дополнение к тем, что он накопил.

Таким образом, остров представлял собой, как уже было ранее сказано, золотую клетку. Причём важно отметить, что многим здесь, внезапно, нравилось — здесь жилось довольно хорошо и многие были готовы отдать свою свободу, чтобы обеспечить себе безбедное существование.

Ну, а за тем, чтобы так всё и оставалось, наблюдала «Бета», в которой обнаружился настоящий талант к администрированию. К слову, именно благодаря этому обстоятельству я всегда мог рассчитывать на высокую эффективность его «предприятия».

Таким образом, примерно за 5 лет он сумел закончить подготовительный этап его плана, заключающийся в создании материальной базы его будущей монополии, основы его пока что всё ещё далёких сверхприбылей.

Тем временем, он сумел приобрести самое достойное по тем временам образование, завести связи в других странах, особенно в среде римской и карфагенской знати.

Кроме того, используя, скажем так, оставшуюся мелочь, а также свои знания, я сумел приобрести контроль над обширными земельными наделами, где он стал вводить более рациональные и эффективные, по его мнению, порядки.

Имея, казалось бы, за счёт рационализаторских предложений и ряда нововведений всего лишь 10–15 % прибавки к эффективности, он, тем не менее, составил изрядную конкуренцию уже состоявшимся крупным игрокам.

Воспользовавшись хитростью и знанием о современных финансовых инструментах, я чуть было не разорил их, но был, к счастью для своей будущей политической карьеры, вовремя остановлен отцом, который экспроприировал мою аграрную империю, седьмую по размеру в стране, в пользу царской казны, даровав, в обмен за это, ряд давно желаемых мной привилегий.

К слову, в том числе и тех, что в будущем помогут мне раскрутить мой главный проект. Любые желаемые мастера-стеклодувы, спонсирование моей прихоти построить поселение в заднице мира, распорядительство над праздниками и право участия в управлении рядом категорий царского имущества — всё это «отец» с радостью предоставил мне за то, что я даровал ему столь прекрасную возможность провести очередную раздачу земли своим солдатам.

Хотя, конечно же, это было не единственное, что он приобрёл от столь неравноценной сделки, где я был, очевидно, проигравшей стороной по любым параметрам.

Тем не менее, я не унывал, а приступил с удвоенной силой к реализации своего основного проекта, для которого у меня теперь было более чем достаточно денег.

Параллельно с этим, я продолжил свою сложную программу вербовки, благодаря чему в моём распоряжении также появились «Гамма» и «Дельта». Первый оказался одарённым инженером и кузнецом, а второй — архитектором.

Да, сейчас они всё ещё были новичками, которым я поручал лёгкие задания, лишь постепенно повышая их сложность, а также скармливал сохранившиеся знания, но в будущем они станут известны как одни из главных архитекторов моего успеха…

… Деньги рождают деньги …

Что же касается моего успеха со стеклом, то здесь всё было пока ещё весьма туманно, хотя уверенности мне было не занимать. Впрочем, теперь, когда я всё же сумел обеспечить своей задумке материальную базу, будущее моё было куда менее скромным.

От успеха меня отделял лишь один этап — реклама итогового продукта. Собственно, именно этим делом я и занялся. И да, не то чтобы я был в этом деле хорош, но мне пришла в голову довольно хорошая мысль.

Обладая прочными и разветвлёнными связями с нобилитетом из самых разных стран, а также прекрасно зная, что это — моя целевая аудитория, я принялся уговаривать своих многочисленных друзей, сторонников, политических союзников и прочих влиятельных людей устроить нечто из ряда вон выходящее.

Разумеется, я прекрасно знал, что моя задумка без их поддержки просто невозможна. Задумка же заключалась в том, чтобы устроить в крупнейших политических и экономических центрах Средиземноморья грандиозное шоу.

Рим, Карфаген, Смирна, Эфес, Никомедия, Фессалоники, Александрия, Антиохия и многие другие города — все они стали жертвами моего замысла.

Так, каждому из городов были представлены величественные статуи из стекла, представлявшие собой прекрасную рукотворную копию облика их основателей.

Ромул и Рем, основатели Вечного города, созданные из материала, в который было добавлено коллоидное золото и серебро, были представлены римской публике в день, когда Рим поглощён торжествами.

Другими словами, 21 апреля по юлианскому календарю, в день, когда торжественно праздновали парилии, а также, что более важно — день основания Вечного города, я подарил Риму, пользуясь столь удобным случаем, прекрасную статую.

Благодаря содержанию в материале стекла мельчайших частиц вышеупомянутого коллоидного золота и серебра в соотношении трёх к семи, статуя меняла свой цвет с зелёного на красный в зависимости от угла падения на статую света.

Да-да, это кубок Ликурга, только круче и больше. Стоил он просто адских денег по понятным причинам, но о них я не беспокоился — мой отец, получив от меня предложение использовать изготовленную статую в политических целях, не преминул шансом воспользоваться представленной возможностью.

Уверившийся в моей способности изготовить подобную статую после демонстрации непосредственной копии кубка Ликурга, он принялся щедро спонсировать мою затею. Разумеется, он также купил прекраснейший кубок, чем отбил мои затраты на её изготовление.

Впрочем, так как одной статуи было бы мало, а также желая угодить своим сторонникам и друзьям в среде римской аристократии, я также подарил влиятельнейшим патрициям Рима несколько уникальнейших диатрет.

Каждая из них представляла собой вершину стеклодувного искусства, практически живое олицетворение того, на что способен человеческий гений. Ну, а кроме того, каждая из них содержала по одному сюжету из богатой истории Вечного города. Вместе собранные же, они представляли собой настоящий ансамбль, на котором была запечатлена вся история Рима до сего момента.

Ну, а так как каждая из них была подарена величайшим и могущественнейшим патрициям, принадлежащим к лагерю оптиматов, намёк был более чем понят.

Воспользовавшись моим предложением, сии всемогущие патриции с радостью организовали, по случаю празднования дня пробуждения Благой богини, роскошнейшее пиршество на одной из не менее роскошных загородных вилл, ранее подаренных мной одному из моих друзей, что, по чистой случайности, уверяю вас, также был одним из оптиматов.

Разумеется, они также не преминули возможностью похвастаться перед всем высшим светом римского нобилитета своим подарком, чем вызвали столь жгучую зависть у остальных гостей, что будь патриции сделаны из ветоши, они тут же бы загорелись под их пристальным взглядом.

Конечно же, последние, сразу же по окончанию празднества, буквально завалили Артёма письмами, в которых слёзно умоляли хотя бы продать им ещё одно подобное произведение искусства, предлагая заплатить за это буквально любые деньги, либо любую другую свою собственность соответствующей стоимости.

Предлагали в обмен тысячи торговых кораблей, сотни драгоценных галльских украшений, десятки роскошных вилл, да и любые богатства вообще, лишь бы именно пишущему досталось следующее подобное сокровище.

Ну, а так как не меньшего эффекта достигли и в других странах подобные этому представления, спрос был, как вы понимаете, просто ошеломительный.

Ожидая этого, я заготовил заранее небольшой запас, которыми, но прежде немного поторговавшись, не преминул воспользоваться. Таким образом, в миг я стал владельцем просто немыслимых богатств.

Владелец тысяч кораблей любых мыслимых и немыслимых размеров, бесчисленных искуснейших драгоценностей, изготовленных лучшими галльскими ювелирами, многих плодороднейших земель, копий и прочих богатств — всё это про меня.

Без преувеличения, я в момент стал из одного из богатейших частных лиц всего Средиземного моря в самое богатое частное лицо всей Ойкумены, на фоне которого даже такие гиганты, как Красс, Цезарь и Помпей — нищие, бродящие по бесконечным улицам Вечного города в ожидании бесплатного хлеба.

Ну и, разумеется, говоря о расходах и доходах, думаю, никого не удивит тот факт, что я, продав лишь диатреты, отбил все те деньги, что я потратил на достижение этого.

Впрочем, это и не удивительно, если учесть, что всего лишь 20 диатрет, а именно столько было в выпущенной ранее ограниченной коллекции, 8 из которых, к слову, представляли упомянутый выше ансамбль сюжетов из истории Рима, принесли мне просто запредельные денежные средства.

Возможно, это снесёт вам крышу, но вот вам простая и понятная цифра — норма прибыли на каждую произведённую диатрету без труда достигла просто запредельных показателей в 99,94 % (что забавно, не уникальный, хотя и выдающийся случай в современной истории моего времени).

Знаете, если приводить цифры, понятные для моих «современников», то это как если бы я вложил в дело 600 000 долларов, а поднял бы на них 10 000 000 000 долларов.

Хотя, полагаю, столь внушительная разница между цифрами делает этот пример очевидным для вообще любого человека, умеющего считать, ведь тут речь идёт о том, что прибыль превышает расходы в 16 666,(6) раз.

Благо, что я приложил немалые усилия для того, чтобы каждый в моей державе умел это делать. Впрочем, об этом как-нибудь попозже…

Что же касается политического аспекта, то тут всё менее очевидно — проведённые в Риме и других городах пиршества помогли обсудить многие важные политические вопросы, начиная с обсуждения политических браков, возможных хороших партий и заканчивая вопросами войны.

Тем не менее, это больше помогло объединению политических усилий поддерживаемых Египтом и, в частности, мной политических фракций, благодаря чему они смогли укрепить свои позиции во внутриполитической игре.

Однако в целом, в большинстве своём данные события слабо повлияли на политический курс затронутых стран, лишь незначительно улучшив отношения Птолемеев с рядом политических фракций, благодаря чему Египет смог достигнуть ряда выгодных соглашений, и, тем не менее, ни одного важного.

Вернее, произведённые подарки не оказали видимого влияния на заключение любых важных договоров, хотя и, как уже было ранее сказано, помогли Птолемеям укрепить свои внешнеполитические позиции за счёт ряда мелких, но довольно выгодных соглашений, инициатором и главным бенефициаром которых выступил Я.

К слову, говоря о выгоде — мой отец за столь грандиозный успех и, в награждение, даровал мне монополию на изготовление любых изделий из стекла, чем закрепил моё фактическое и непреодолимое превосходство в отрасли формальным превосходством.

Ну и, естественно, благодаря этому в частности мой бизнес более чем преуспел, предоставив в моё распоряжение просто безумные деньги для любых моих хотелок, благодаря чему моё финансовое состояние было более чем отличным, что позволило мне приступить к следующему проекту, который должен был подготовить почву для моего будущего.

Первый проект — основание ряда высших учебных учреждений, специализацией которых стало обучение юридическим, историческим и экономическим дисциплинам, а также многим другим гуманитарным и точным наукам.

Разумеется, к ним также были подкреплены и учебные учреждения предыдущих этапов — младшие, средние и старшие школы, а также детские сады и различные предприятия, где ученики должны были проходить практику на всех этапах обучения, чтобы учебный процесс был наиболее полным и непрерывным.

Учителями и преподавателями там стали одни из величайших учёных своего времени, в том числе и я, хотя это и несправедливо — даровать мне подобную честь, это моментально сделало моё предприятие обречённым на успех, ведь оно моментально стало настолько престижным, насколько это вообще возможно. Тем более, что детей собирался учить сам царевич!

И да, как нетрудно догадаться, к обучению были допущены дети любых сословий, любого места происхождения, любой культуры и религии, причём оно было полностью бесплатным для всех, кто не мог себе его позволить.

Однако не следует думать, что претендовать на столь престижное обучение мог абсолютно любой ребёнок. Напротив, требования к детям были столь велики, что лишь 20 из 10 000 претендентов успешно прошли вступительные тесты.

Иными словами, успешно прошли 0,002 % от общего числа претендентов. Примерно такими были шансы претендента попасть ко мне за парту на лекцию или урок, а не вылететь без шансов.

Всё это, как ни странно, преследовало одну очень простую цель — создание, скажем так, резерва наиболее профессиональных, наиболее качественных и наиболее компетентных кадров для обновления и качественного улучшения административного аппарата державы Птолемеев, а также — его дальнейшего расширения.

По тем же принципам были созданы и военные академии, обучающие математическим и инженерным наукам, а также военно-историческим дисциплинам, однако, как многие уже, вероятно, догадались, с немного иной мотивацией — для обновления и расширения офицерского и, в частности, высшего офицерского корпуса армии.

Разумеется, в силу понятных причин данные учреждения принесут свои первые плоды лишь в далёком будущем, однако их создание — необходимый ключик к тому будущему, где Египет восходит в зенит своего могущества.

К счастью, это понимал и мой отец, одарённый умом и тягой к наукам и прочим искусствам, унаследованной им уже от собственного отца, Птолемея II Филадельфа, так что он оказал мне полное содействие и в этой инициативе…

… Повторение — мать учения …

— Впрочем, было очевидно, что для лучшего успеха этой затеи, а также для совершенно необходимого последующего расширения этой затеи на всю державу, необходимо создать книжный рынок, а также саму типографскую отрасль как таковую.

Глиняные таблички, свитки из пергамента и папируса, деревянные дощечки — это всё очень классно, круто, прикольно и т. д. и т. п., но слишком дорого. Настолько дорого, что делает идею всеобщего образования невозможной в принципе.

Соответственно, необходимо сделать книги более доступными, а единственный способ это сделать — организовать производство бумаги. Бумага, к счастью или нет, практически единственный удобный хранитель информации, который можно производить практически где угодно и довольно дёшево.

Как-никак, папирус растёт только в тропических частях света, причём преимущественно в тропических частях Африки, что не проблема для Египта, но проблема для всех остальных, а значит проблема для меня, ведь моя задача предполагает создание бумажных производств повсюду.

Деревянные и бамбуковые дощечки — тоже не вариант, так как их слишком неудобно транспортировать и использовать. В случае бамбуковых дощечек — ещё и слишком неудобно производить в Египте. Пергамент — слишком дорого, так как на одну единственную книгу придётся порубить целое стадо.

Что это значит? Ну, это значит, что необходимо создать бумагу, а также производство этой самой бумаги, причём как можно более объёмное, чтобы бумага стоила как можно дешевле.

Собственно, именно этим я и занялся. Правда, так как на этот раз моей целью не было извлечение прибыли, а создание материальной базы для всеобщего образования, я выбрал в качестве производственной площадки Александрию, ввиду того, что отсюда было бы удобнее всего распространять бумагу, а также книги и любую другую бумажную продукцию.

Ну, а кроме того, место производство бумаги в случае Александрии, таким образом, будет максимально близко к ближайшим центрам образования и крупнейшим библиотекам, к столичному административному аппарату, чиновникам и тому подобному, то есть, непосредственно к потребительской базе.

Наконец, всякого старого тряпья (его было легче измельчить и переработать в бумажную массу, хотя для производства бумажной массы подойдут и другие материалы, вроде пеньки, хлопка, древесины и других видов волокнистого сырья) было предостаточно в Александрии, чтобы прямо здесь же и организовать достаточно широкое производство бумаги.

Даже больше — являясь крупнейшим портом и городом в мире, здесь этого было более чем предостаточно, а удобство ввоза делало Александрию ещё более завидным расположением.

Вообще, разумеется, я хотел бы сразу забабахать целлюлозный завод, который бы потреблял для производства бумаги механическую древесную массу или химическую древесную целлюлозу. Увы, это было нереально — для производства одной только механической древесной массы требовались сложнейшие технологии, абсолютно точно недоступные мне в тот момент.

Натронный и сульфитный метод варки целлюлозы, бумагоделательные машины, дефибреры — всё это, конечно же, предмет далёкого будущего, продукт весьма далёкой индустриальной революции (термин неправильный с точки зрения истории всего процесса, конечно, но для удобства будем использовать именно его).

Пока же мне, разумеется, пришлось обойтись старыми тряпками, в частности, парусиной — данный материал скупали на рынках Александрии и других крупных городов, где их задёшево продавали, как отходы (в принципе, ею старые тряпки и были).

В частности, особенно удобным для меня было закупать старую парусину, постоянному наличию которой способствовало широкое распространение судоходства (в частности, каботажного) и производства льна в Египте.

Мною же была организована система сбора старых рыболовецких сетей, пеньки, крапивы, шелухи различных растений и прочего волокнистого сырья (перечисление всех подходящих для этого материалов займёт, наверное, целую вечность).

Ну, а теперь, когда моё краткое сообщение по поводу сырья закончилось, пожалуй, стоит затронуть саму технологию изготовления бумаги.

Сразу стоит сказать, технология, описанная мной, будет несколько упрощена, так как расписывать все 30 технологических операций для получения бумаги — не просто безумное и крайне скучное занятие, но ещё и ненужное — всё равно же никто не собирается устраивать каменные ванны в своих домах, верно? Ну, по крайней мере, я надеюсь, что вы этого делать не будете, господа далёкие потомки.

Итак, первый этап — многократное промывание волокнистого сырья в воде. Это требовалось, как ни странно, для удаления прочих нежелательных элементов, вроде жира.

Второй этап — вымачивание волокнистого сырья в известковом молоке (он же насыщенный раствор гидроксида кальция) на протяжении нескольких дней, как правило — недели.

Вымачивают в каменной или деревянной ванне — это зависит от доступности того или иного материала, хотя обычно преимущество в выборе отдаётся каменным ваннам, как более удобным.

Третий этап — измельчение бумажной массы при помощи голландских мельница — голлендеров.

К слову, прежде чем пустить бумагу в голлендер, её необходимо было предварительно измельчить (чем занимались отдельные работники), так как в противном случае на размол бумажной массы голлендером ушло бы значительно больше времени (и да, это опущенный этап)

Если же упрощать, то это каменная ванна (полезный объём ванны — 3–4,5 кубических метра) с тонкой перегородкой в центре (делит среднюю часть ванны на два канала), в которой установлен гидравлический пушитель, он же голлендер периодического действия, приводимый в движение валом водяного колеса.

По сути, обычный барабан с ножами, закрытый съёмным кожухом (чтобы масса не разбрызгивалась им).

К слову, дно ванны не плоское — от выпускного патрубка к барабану дно ванны идёт с некоторым подъёмом, затем оно круто поднимается, огибая барабан, и после этого сначала круто, а затем медленно снижается к выпускному патрубку.

Возвышенную часть дна называют «горкой». Ее назначение — увеличить скорость движения содержимого ванны в каналах, образованных перегородкой.

Под барабаном в дне ванны установлена рама с металлическими ножами, расположенными под небольшим (1,5–2,5°) углом к ножам барабана.

Эту раму с ножами называют «планкой». Обращённые к барабану кромки ножей планки создают поверхность, концентричную поверхности, образуемой ножами барабана.

Для удобства подшипники вала подвешены на стержнях, которые винтовым механизмом могут подниматься и опускаться, изменяя тем самым величину зазора между ножами барабана и планки.

Кстати, в ванне есть патрубок, закрытый пробкой на время производственного процесса. Его назначение — удаление содержимого ванны после его завершения.

Впрочем, вернёмся к теме. Суть голлендера заключается в том, что карманы барабана, захватывая массу воды и бумажной массы, мгновенно придают ей скорость движения порядка 4 метров в секунду (это не трудно посчитать, имея диаметр порядка 0,95 метра и скорость в 80 оборотов в минуту).

Вследствие ударного воздействия вода в карманах завихряется и движущиеся в различных направлениях струйки воды увлекают с собой отдельные волоконца, отделяя их от соседних.

В результате пучок волокон со временем распадается (мы, по понятным причинам, не будем затрагивать технические проблемы и особенности голлендера, чтобы не растягивать излишне третий этап). Сам голлендер, таким образом, просто обеспечивал лучшую разработку (размол) волокон, повышая качество будущей бумаги.

Четвёртый этап — итак, полученную в предыдущем этапе бумажную пульпу, попавшую в специальный котёл, вручную зачерпывают при помощи гибкой съёмной сетки (метод «черпающего сита»).

Черпальщик, осуществляющий весь этап, быстро подняв сетку (это требует особого мастерства, так как от этого зависит толщина листа), сильно трясёт форму, прогоняя через сито излишек воды, а заодно — формирует бумажный лист (подобные движения обеспечивают более равномерное оседание бумажной массы).

К слову, сетка у формы не простая — к ней припаяна литера из фигурной проволоки, представляющая собой знак бренда — знаменитый александрийский маяк. Да-да, это — филигрань, эдакий знак качества на бумаге.

Пятый этап — специальный укладчик аккуратно, но быстро опрокидывал ещё сырой лист бумаги на сукно или войлок, после чего накрывал его таким же отрезком сукна (оно было необходимо для впитывания воды).

Постепенно вырастала целая кипа — стандартной была кипа из 181 листа бумаги (цеховая традиция, перенятая мной у средневековых европейцев через посредство документальных фильмов).

Шестой этап — данная кипа сырой бумаги относилась к винтовому прессу, где вся кипа прессовалась сначала с сукном (за счёт чего листы просушивались ещё качественнее, так как извлекаемые под давлением излишки воды оказывались в сукне или войлоке).

Седьмой этап — повторное прессование, но уже без сукна или войлока. К слову, все излишки воды уходили в специальную ёмкость, так что воду можно было использовать повторно.

Восьмой этап — просушка в сухом, но прохладном помещении.

Девятый этап — просохшие листы разглаживают на мраморной доске при помощи специального утюга или шлифовальной кости (предпочтение отдавалось утюгу, но он по понятным причинам был довольно дорогим приобретением).

Десятый этап — штамповщик прессует бумажную кипу при помощи винтового пресса. Вот так вот просто.

Одиннадцатый этап — просохшие и проштампованные листы пропитывают животным или рыбьим клеем, за счёт чего бумага приобретает лучшую влагостойкость и плотность.

Двенадцатый этап — пропитанные животным или рыбьим клеем листы снова сушат под крышей. Тут, кстати, важно будет упомянуть, что листы ни в коем случае нельзя сушить на солнце, даже несмотря на то, что это значительно бы ускорило сушку, так как листы после такого становятся слишком хрупкими.

Тринадцатый этап — листы снова разглаживают при помощи утюга или шлифовальной кости.

Четырнадцатый этап — листы обрезают под нужный размер.

Пятнадцатый этап — листы укладывают пачками между тонкими деревянными листами, заворачивают всё в холст и перевязывают льняным шпагатом.

Вот и всё, бумага готова к продаже. Ну, а если говорить о производительности… ну, это явно не 400 миллионов тонн современности, и даже не 100 килограммов в день бумагоделательной машины с механическим отливом бумаги 1799 года, созданной Николасом-Луисом Робером, но это уже гигантский скачок в развитии человечества.

Предприятие, использующее голлендеры, винтовые прессы, сложные системы передач и иные компоненты мануфактурного производства бумаги, могло выпускать порядка 141 килограмм бумаги, если в ней за день успевали сделать порядка 200 кип бумаги (в сумме 28 200 листов бумаги).

Хотя, если говорить вообще, то один человек во дворе мог делать за день до 400 заготовок бумажных листов за половину дня работы, из чего следует, что для производства 28 200 листов, то есть, 141 килограмма бумаги, достаточно 70,5 подобных рабочих.

Тем не менее, мануфактура Артёма, устроенная им в Александрии, весьма преуспев в финансовом плане и даже сформировав некий бренд, всё же быстро перестало как-либо влиять на объёмы бумажного производства.

По той просто причине, что все прочие страны также стали создавать свои бумажные мануфактуры. Тем более, что Артём им в этом активно помогал, передавая за небольшую плату все необходимые технологии.

Ну, а кроме того, в рынок также устремились и те, кто тоже хотел извлечь выгоду из новой отрасли хозяйства, но не имел тех же капиталов. Они не претендовали на создание даже децентрализованных мануфактур, довольствуясь сооружением лишь самых необходимых средств производства в пределах, обычно, собственного же дома. То есть, по сути, к этому делу приступили немного более обеспеченные семьи горожан.

Как ни странно, с удовлетворением спроса на бумажную продукцию гораздо лучше справлялись мелкие семейные предприятия, требовавшие значительно меньших капиталовложений, а потому тут же появившихся по всей стране, будто грибы после дождя.

Впрочем, так или иначе, но «александрийская» бумага надолго стала очередной важной статьёй экспорта Египта, делая меня и весь Египет, в частности — ещё богаче…

… Кто ищет далеко, тот ищет себе беду …

Тем не менее, времени на проект ушло немало — когда мне исполнилось уже 18 лет, а случилось это в 226 году до нашей эры, я был лишь в середине его осуществления. К счастью, никто и ничто мне не мешало.

Впрочем, стоило мне только закончить проект, как отец тут же поручил мне прибыть к нему. Прибыв, я внезапно узнал, что он поставил меня командующим кавалерией на левом фланге.

Как оказалось, мой отец, вопреки тому, что происходило в «реальной» истории, решил на старости лет устроить войнушку. Более того, там же я узнал от него, что на этот шаг его подвигли мои успехи.

Видите ли, мой успех в стеклодувной и бумажной отрасли не только улучшил и без того отличный торговый баланс Египта, но и стал причиной серьёзного экономического роста, особенно в Александрии.

Как оказалось, в столице державы это вызвало экономический бум, так как появление крупной бумажной мануфактуры привело к серьёзному росту деловой активности и грузооборота, в особенности, морского.

Появление новых и эксклюзивных товаров не только принесло Птолемеям баснословные деньги, но и привело к серьёзному усилению торговых связей Птолемеева Египта с другими державами.

Это, в свою очередь, привело к увеличению иммиграции в Египет, в особенности, греческих элементов, которых привлекло увеличение богатства страны.

Кроме того, так как несколько ранее в ходе моих действий резко увеличились земельные наделы, которыми располагал царь для привлечения греческих колонистов, получилось своеобразное наложение одного мощного фактора на другой.

В результате, как ни странно, в Египте резко прибавилось греков, в частности, греческих наёмников, что усилило мобилизационный потенциал армии моего отца, в то время как резкое увеличение доходов казны за счёт вышеперечисленных факторов позволило ему реализовать это усиление.

Тем более, что, благодаря этим же деньгам, как ни странно, он стал активнее реализовывать свою внешнюю и внутреннюю политику, причём в последнем случае это означало увеличение политической стабильности за счёт расквартирования солдатов в новеньких квартирах и казармах, ещё более активного спонсирования жречества и других факторов.

В результате, состояние экономики, медленно приближавшейся к началу постепенного упадка, внезапно оказалось улучшено в достаточной степени, чтобы ещё несколько лет не было никаких проблем даже при сохранении текущей экономической политики.

В итоге то получилось то, что получилось — мой отец решил устроить войну, а чтобы я сумел набрать военного авторитета и популярности среди солдат, что в будущем мне очень сильно бы помогло, он поставил меня во главе конницы.

Считая меня умным тактиком и великолепным стратегом, он хотел даже передать мне вообще всё войско в руки, пускай и под началом более умудрённых опытом военных, просто чтобы не участвовать в утомительном походе.

Однако, сочтя мнение своих ближайших советников и ряда военных чинов достаточно ценным, он отказался от этой затеи, решив тряхнуть стариной.

Начав собирать около Александрии крупное войско, он, как уже упоминалось ранее, сразу же назначил меня командующим левым флангом, на котором была сосредоточена большая и сильнейшая часть кавалерии.

Таким образом, я стал, по совместительству, ещё и командиром от кавалерии. Отец полагал меня энергичным, инициативным и умным молодым парнем, который был знаком с тактикой и стратегией, отличался искусностью в верховой езде и умел извлекать выгоду из любой ситуации.

Уж не знаю, насколько это было верно — характеризовать меня таким образом, ведь себя бы я никогда так не охарактеризовал, но, по всей видимости, все придворные были согласны с этой характеристикой. Вероятно, именно таким человеком я им и казался.

Впрочем, не то чтобы в тот момент я мог высказаться о том, что всё не так и на самом деле я ничто и звать меня никто. Всё, что мне теперь оставалось — сделать успех гарантированным. Собственно, именно этим я и занялся.

Решив, что текущих войск для гарантированного успеха недостаточно, несмотря на то, что противостоять нам предстояло македонянам и их ахейским союзникам, в то время как нашим союзником должны были выступить спартанцы.

Удерживая эту мысль в голове, я тут же решил воспользоваться своими обширными связями, чтобы получить какую-либо поддержку, будь то финансовую или же прямую — в лице солдатов.

К несчастью, большая часть греческих наёмников уже участвовала в Клеоменовой войне, в которую собирался вклиниться, буквально сразу же после вступления Македонии под правительством Антигона III Досона, Египет под властью Птолемея III Эвергета.

Тем не менее, я сумел привлечь в Египет на службу великое число наёмников — 600 всадников, тяжёлую кавалерию из фракийцев, кельтов и иберов, которых я оплачивал из своего собственного кармана. Разумеется, я тут же поставил их на свой левый фланг, чем значительно усилил его.

Впрочем, на то, чтобы завербовать ещё больше, у меня уже не хватило времени и денег. Да и, собственно говоря, большего отец мне не позволил бы в любом случае — появление у меня личной гвардии его очень сильно взбесило, хотя ряд компромиссов и сумел успокоить его паранойю.

К счастью, больше инцидентов не было. Всё то время, пока отовсюду собирались войска и готовились корабли, я, как ни странно, занимался тем, что дрессировал своих солдат.

Пока одни просиживали целые месяцы на жопе ровно, мои солдаты подвергались различным истязаниям, потому что я, разумеется, тут же полез в готовую единицу, чтобы навести там свои порядки.

Я заставлял своих солдат отрабатывать тактические манёвры и взаимодействие на поле боя, устраивал им марши и марш-броски, заставлял их тренироваться во владении пикой, щитом и конём, причём до изнурения.

Естественно, я также снабдил свою гвардию новым вооружением, в том числе и конным. Так, после перевооружения каждый всадник моей гвардии имел кавалерийскую спату и сарматский контос.

Защитное же вооружение всадников отныне состояло из трёхслойного доспеха доспех — сначала стёганый поддоспешник на манер субармалиса (без птериг), потом хауберк и шоссы, а снаружи — типичная бригантина.

Кроме того, каждый всадник имел пластинчатая защита ног и стоп поверх кольчуги, а также сегментные наручи на манер римской маники. Разумеется, они также были защищены от вражины каркасными шлемами с бармицей.

Конный доспех же состоял из шонфрона с шорами и полной кольчужной попоны. Кроме того, очевидно, как же без этого, всадникам было представлено седло с твёрдым ленчиком, высокой передней и задней лукой, а также яслями. По сути, прообраз типичного средневекового кресельного седла.

Ну и, естественно, добавили железные стремена — не самое важное нововведение, особенно на фоне появления седла с твёрдым ленчиком, поднятыми луками и приращениями по бокам, которые делали таранный удар средневекового рыцаря принципиально возможным.

Поднятие лук же было сделано принципиально возможным благодаря улучшению подпруг за счёт улучшения качества материала, а это, в свою очередь, было достигнуто за счёт улучшения качества выделки кожи.

Как-никак, без хороших подпруг седло с более высокими луками бы просто быстрее бы сползало из-за увеличившейся продольной нагрузки.

Хотя, конечно же, он всё равно не был бы таким мощным и эффективным, как таранный удар с применением крючка (до его появления копьё либо просто зажимали между подмышек, либо крепили специальным ремнями, но это было уже более редким явлением), который повышал мощь таранного удара примерно в 2 раза.

Впрочем, для этого понадобилось бы сделать жёсткую латную кирасу, ведь крючок не прикрепишь на кольчугу, но это уже, как вы понимаете, совершенно другой уровень вооружений.

В любом случае, стоило всё это дело — моё почтение. Качественная сталь, ручная и единичная работа, непривычное для кузнецов вооружение — по всем этим причинам всё это удовольствие стоило, должен сказать, просто безумных денег.

Тем не менее, оно того стоило — никогда ранее история прежде не видела столь защищённую кавалерию, да и, собственно, это была уже практически пиковая стадия развития тяжёлой кавалерии — дальше только латы.

Впрочем, это было бы уже излишне — атакующее вооружение того времени и без того было просто неспособно пробить получившуюся защиту, причём буквально.

Хотя, в таком случае нужно признать, что и та защита, которая получилось по итогу — излишняя. На самом деле, было бы достаточно и длинной кольчужной рубахи на манер позднеримского образца, под которой был бы стёганый поддоспешник.

В общем-то, это всё было ради престижа, а в случае меня — дополнительная безопасность. Меня ждала великая судьба, а потому помирать на Пелопоннесе — идея, безмерно мне отвратительная.

Ну и, конечно же, чтобы наёмникам было не так сложно терпеть истязания, которым я подверг их, я повысил им вдвое жалование и отныне выплачивал премии за хорошие результаты, а также штрафовал за плохие результаты.

Должен признать, произвело это эффект исключительно положительный — к началу смотров, а они были проведены через полгода после начала подготовки к военной экспедиции на территорию Греции, буквально перед началом погрузки солдат на корабли и сразу же после сбора урожая.

То есть, примерно в конце мая 223 года до нашей эры. Там же мой отец выяснил, что моя тяжёлая кавалерия если не лучше, то уж точно не хуже конной агемы, то есть, его личной царской гвардии, составленной из лучших людей страны. По крайней мере, в рамках конной турнирной сшибки.

Естественно, мой отец был крайне удивлён, устрашён и одновременно уязвлён. Как-никак, его же агема посрамила царскую честь, авторитет и достоинство, проиграв конный турнир, а причина всему — агема собственного же сына, которая, особенно теперь, когда выяснилась её великая сила, представляла для его власти вполне реальную угрозу.

Мой необдуманный поступок, заключавшийся в наборе личной гвардии без отцовского разрешения, чуть ли не закончился реальным вооружённым конфликтом между моей и его агемой.

Последняя, к слову, была разъярена после своего поражения и требовала реванша, но я всё же сумел убедить своего отца прекратить бессмысленную распрю.

Получив прямой приказ, полностью лояльная моему отцу, царская конная гвардия, получив от него прямой приказ, тут же отступилась, хотя обиды, как и полагается, не забыла.

Ну, а так как для убеждения отца пришлось пойти на определённые уступки, было решено, что я буду командовать лишь своей агемой, которая отныне будет находиться в составе конницы левого фланга, а я, таким образом, буду находиться под фактическим начальством полностью лояльного моему отцу полководца, Поликрата.

Он, в свою очередь, займёт мою прежнюю позицию — будет командовать всей конницей левого фланга, в том числе и моей агемой, и осуществлять общее командование левым флангом.

Хотя формально он, конечно, не был мне начальником — царевич обязан слушаться лишь наказа своего отца, то есть, царя, но одно дело — формальная сторона, а другое — фактическое положение дел.

Ну, а кроме того — ко мне приставили опытного военачальника — Теодота, которому поручили командование примыкающим к моей агеме отрядом.

Собственно, как только с сыр-бором было покончено, солдаты начали погружаться на флот, а мне предстояло испытать одни из худших мгновений обеих моих жизней…

… Имея деньги, желай всего, чего хочешь, и оно сбудется …

— Буэ… — здравствуйте, господа потомки. Как вы понимаете, я не просто так назвал этот период своей второй жизни, как один из худших моментов. Одна из главных причин этого — моя морская болезнь.

Видите ли, я — один из тех крайне редких людей, кто за всю свою жизнь ни разу не плавал до этого на морской посудине. В моём случае — в обеих своих жизнях до этого момента.

Мне буквально суждено было пострадать в первое своё путешествие от морской болезни, а тут ещё и так получилось, что наш корабль, уж не знаю почему, но трясло явно сильнее, чем оно должно быть, так как периодически тошнило даже моряков.

Собственно, по этой же причине всё своё путешествие я провёл, не вылезая из кровати и не отходя от ведра — меня рвало, как будто где-то внутри меня прорвало плотину, мешавшую исходу содержимого моего желудка.

Впрочем, это было бы ещё полбеды — во время своего небольшого, но крайне утомительного и, если судить по ощущениям, бесконечного перехода по морю, я, вот так сюрприз, словил лихорадку.

Представьте себе такую вот картину — вас постоянно рвёт, у вас высокая температура, но вам всё равно адски холодно (и это в середине Восточного Средиземноморья то!), пока вы находитесь в горячечном бреду и вообще ничего не соображаете.

Более того, у вас полностью пропал аппетит, вы потеете, как свинья, а ещё из-за всех вышеперечисленных причин вас мучает лютая жажда, которую вы можете утолить только разбавленным вином, потому что если вы выпьете обычную воду, даже простую кружечку, то следующие недели вас будет мучить ещё и страшнейший понос.

Ну что, ощутили весь ужас моего положения? Ну, а теперь поймите, что на протяжении примерно 1 недели я страдал примерно подобным образом, и, должен признаться, едва вылез из этого положения, причём последующие 2 недели вынужден был восстанавливаться, будучи уже на берегу.

Одно счастье — увидев, в каком ужасном состоянии я нахожусь, отец, наконец-то, успокоил свою паранойю. Как я уже ранее упомянул — следующие 14 дней я восстанавливался на берегу.

Отец, войска которого ещё не до конца высадились в полном составе в порту Гитиона, мог спокойно дать мне время на восстановление, пока выгружали солдат и свои грузы корабли, бывшие последними в очереди.

Собственно, он мне его и дал — следующие 13 дней я восстанавливался после болезни, и, должен признаться, разве что благодаря чуду и невероятному везению, а также лучшему возможному обращению с моей персоной, причём как на корабле, так и на берегу, сумел избежать долгосрочных последствий.

Тем не менее, осадочек всё равно остался, а потому, как ни странно, отныне, прежде чем садиться на корабль, я каждый раз составлял новое завещание.

Впрочем, возвращаясь к походу, необходимо немного пояснить, что в данный момент происходило на политической карте Пелопоннеса. Итак, до того, как Македония под руководством Антигона III Досона вмешалась в войну против Спарты на стороне Ахейского союза, было всего два главных соперника — Ахейский союз и Спарта.

К 224 году, когда Македония и вмешалась, Спарта захватила практически весь Пелопоннес и поставила Ахейский союз на грань полного уничтожения.

К сожалению, тогда же, в 224 году, вмешался Антигон, уже стоявший в Фессалии с крупным войском. Получив от Арата Сикионского, предводителя Ахейского союза, необходимые гарантии, а также знатных заложников, в том числе и сына Арат Сикионского — Арата Младшего, он вступил в войну на стороне Ахейского союза.

К текущему моменту, а если быть точнее, то к июню 223 года до нашей эры, когда войско Птолемея III Эвергета наконец-то пришло на выручку Клеомену (соответствующее обещание было дано ещё в прошлом году), Антигон III Досон практически уничтожил Спарту.

Если быть точнее, то к июню 223 года до нашей эры от неё отпали практически все союзники, а её царя, Клеомена III, загнали в рамки Лаконии, где он послушно ожидал своей жалкой участи.

Немногим ранее, ранней весной 223 года, Антигон покорил Аркадию, взяв такие города, как Мантинея, Орхомен, Герея, Тельфуса и другие, по итогу чего Клеомен, как раз-таки, и оказался зажат в окрестностях Спарты.

По той простой причине, что, имея контроль над Аркадией, Антигон полностью блокировал любые манёвры спартанцев, скованных Тайгетом на западе, Парноном на востоке и Лаконийским заливом с юга.

Впрочем, по этой же причине и он сам мог атаковать Лаконию лишь со стороны Аркадии, вынужденный преодолевать естественные препятствия в лице крупных холмов, некоторые из которых порой в высоту до 1 000 метров.

В «действительной» истории Антигон III, чтобы избежать бесконечного противостояния на линии этих мощнейших естественных укреплений, которое было неизбежным, пока Клеомена III поддерживал деньгами Птолемей III, передал последнему Карию где-то в 223 году до нашей эры.

В ответ Птолемей бы прекратил поддерживать Клеомена деньгами и, лишённый поддержки, оный вынужден был бы искать сражения сам, осознавая неизбежность поражения.

Собственно, он и проиграл в «реальности», после чего бежал в Египет, где спустя 3 года был убит по ложному обвинению в заговоре главным министром Египта, Сосибием, фактическим правителем Египта при моей фигуре, утопающей в роскоши, ласках и удовольствиях.

К счастью или нет, в этот раз всё случилось иначе, а потому Клеомен до сих получал большие средства на содержание своих наёмников, а обновлённый и расширенный флот Птолемея успешно отвоевал себе Карию и защитил египетские гарнизоны во Фракии (да-да, и такие там были).

Ну, а самое главное — в конфликт вмешалась ещё одна великая сила, решившая изменить мироустройство, воцарившееся на обломках Македонской империи Александра Великого после битвы при Ипсе.

Собственно, эта сила — Птолемеев Египет, усилившийся настолько, что мой отец, Птолемей III, мог, хоть содержать крупный флот в Эгейском море, мощные фортификации и армию в Сирии, равную той, которой обладал Антиох III, а также значительный экспедиционный корпус в Пелопоннесе.

К слову, раз уж заговорили о последнем, то давайте уже, наконец-то таки, обсудим те силы, которыми располагали Клеомен и мой отец, а также Антигон и его союзники.

Итак, Клеомен. Всего — 11 000 пехоты и 700 кавалерии:

Пехота:

6 000 спартанских гоплитов;5 000 наёмников;

Кавалерия:

700 конных воинов.

Мой отец, Птолемей III. Всего — 29 000 пехоты и 3 300 кавалерии:

Пехота:

18 000 македонских фалангитов под командованием Птолемея, сына Трасея;4 000 греческих наёмников под командованием Фоксида Ахейского;2 000 гипаспистов под командованием Эврилоха Магнета (царская пешая гвардия, тоже агема);2 000 пельтастов под командованием Сократа Беотийского;2 000 критских пращников под командованием Кнопия Аларийского;1 000 неокритянских лучников под командованием Филона Кносского;

Кавалерия:

2 300 человек наёмной конницы под командованием Эхекрата Фессалийского;700 человек личной кавалерии под командованием непосредственно Птолемея III Эвергета (конная царская гвардия, она же агема);600 человек тяжёлой ударной кавалерии под командованием меня лично, будущего Птолемея IV Филопатора (пожалуй, и этот отряд тоже можно считать агемой).

Таким образом, Спарто-Египетская коалиция имеет в сумме 40 000 пехоты и 4 000 кавалерии.

Что же имеет Антигон III Досон? Итак, встречайте, Антигон III, «человек, много обещающий, но слишком мало исполняющий» (это одна из версий трактовки его прозвища). Всего — 19 600 пехоты и 600 кавалерии:

Пехота:

10 000 македонских фалангитов;3 000 пельтастов;3 000 греческих наёмников;1 600 иллирийцев;1 000 галатов;1 000 агриан.

Кавалерия:

300 личной кавалерии;300 наёмной кавалерии.

Союзники Антигона III, государства-члены Эллинского союза (не преминув возможностью, Антигон возродил детище Филиппа II). Всего — 7 000 пехоты и 600 кавалерии:

Пехота:

3 000 ахейских солдат;2 000 боетийских солдат;1 000 аркадских солдат;1 000 эпиротских солдат;

Кавалерия:

300 человек ахейской кавалерии;200 человек боетийской кавалерии;50 человек эпиротской кавалерии;50 человек акарнанийской кавалерии.

Таким образом, Антигон имел в своём распоряжении 26 600 пехоты и 1 200 кавалерии.

Иными словами, коалиция Птолемея имела в сумме 40 000 пехоты и 4 000 кавалерии, а коалиция Антигона — 26 600 пехоты и 1 200 кавалерии.

Как не трудно догадаться, после вмешательства Египта особых шансов у Антигона на победу в войне не было, причём его сложное положение осложнялось ещё и тем, что с прибытием отцовского флота Антигон ещё и оказался отрезан от самой Македонии.

По той простой причине, что его заклятые враги, этолийцы из Этолийского союза, закрыли ему сухопутный доступ к остальной части Греции, отказав в проходе через Фермопилы. Как ни странно, они также не позволяли македонянам и использовать их для снабжения своей армии.

Таким образом, Антигон вынужден был снабжать свои войска по морю, что, в принципе, не было бы проблемой, ведь у противников Антигона не было собственного флота, способного угрожать его коммуникациям.

По крайней мере, так было до вмешательства Египта, ведь теперь его флот разбит по частям, а морские коммуникации полностью прерваны, в то время как сама Македония находится, фактически, под морской блокадой.

Иными словами, никаких подкреплений или снабжения из Македонии ему, Антигону, больше не поступает, да и не поступит, покуда мощнейший в Восточном Средиземноморье флот Лагидов (Птолемеев) угрожает ему с моря.

Ну, а кроме того, так как Фермопилы всё ещё закрыты, а пробиться к ним у него нет вообще никаких возможностей, он ещё и оказался закрыт в, по сути, ловушке.

Таким образом, всё, что ему оставалось — попробовать разбить Птолемея в генеральном сражении, после чего принудить последнего к заключению мира под любым предлогом

Собственно, именно по этой причине он расположился прямо напротив ключевой позиции, контролирующей дорогу на Спарту — Селассии. Там же, напротив него, расположился Клеомен III, ожидающий подкрепления в лице египетских сил.

Несмотря на меньшие силы, он мог ещё довольно долгое время удерживать Антигона на месте, благодаря холмистой местности в окрестностях Селассии, которая ранее уже были упомянута в контексте холмов, имеющих километр в высоту.

Впрочем, было одно большое НО…

… Дурная голова ногам покоя не даёт …

— ИДИОТ! Как он мог?! — снова здравствуйте, господа потомки. Вероятно, некоторые уже догадались, но вот — Антигон показал свой тактический гений.

Вероятно, угроза смерти здорово так остудила его голову, а потом, взявшись за думу крепко и начав думать ещё более эффективно, он сумел правильно использовать один из самых сложных тактических приёмов — фальшивое отступление.

Грамотно использовав оный, он сумел вытянуть левый фланг Клеомена, находившийся под командованием Эвклида, брата Клеомена, на равнину, где её смяла кавалерия Антигона, ударившая Эвклиду в тыл, пока тот был связан сражением с бронзовыми щитами и греческими союзниками Антигона.

Как не трудно догадаться, левый фланг Клеомена, состоявший из наёмников, весьма быстро дрогнул, начав беспорядочное отступление после смерти Эвклида в гуще битвы.

К счастью, Клеомен успел отреагировать на это, благодаря чему центр, состоявший из кавалерии и лёгкой пехоты, сумел отойти к Клеомену, избежав опасности окружения. Немногим позже, уже под покровом ночи, последний спартанский царь отошёл вглубь Лаконии.

Тем временем, войско отца уже находилось в Спарте, когда получила известие о разгроме Клеомена. Таким образом, последний не только потерпел поражение, из-за чего Коалиция потеряла отряд в 5 000 греческих наёмников, а враг прибавил 3 000 человек пехоты за счёт найма взятых в плен наёмников, но и потерял власть.

Тут таковой вот нюанс — вся власть Клеомена держалась исключительно на его военном авторитете и, соответственно, армии, а теперь, когда он потерпел катастрофическое для Коалиции поражение, Птолемей IV более не видел смысла в Клеомене.

Разумеется, сразу же по прибытию его заколол очередной неизвестный исполнитель. Как ни странно, сразу же после этого в Спарте Птолемеем была восстановлена олигархия, ликвидированная немногим ранее самим же Клеоменом, причём теми же методами, которыми ликвидировали уже его.

К несчастью, спартанские олигархи, управлявшие отныне только что созданным Коринфским союзом под протекторатом Птолемея III, решили восстановить старые порядки, что вылилось в восстание периэков, которых Клеомен наградил полными гражданскими правами, чтобы использовать их в войне.

Вот так вот, совершив ещё одну ошибку, Коалиция потеряла ещё один отряд, на этот раз уже отряд в 3 000 спартанских гоплитов-периэков, которых пришлось усмирить силой.

Таким образом, к середине июня 223 года до нашей эры баланс сил снова изменился. Теперь Антигону, войско которого практически не понесло потерь, приходилось противостоять не 40 000 пехоты и 4 000 кавалерии, а 32 000 пехоты и 4 000 кавалерии.

Сам же Антигон теперь имел примерно 30 000 пехоты и 1 200 кавалерии против, так как он приобрёл дополнительно 3 000 наёмников и ещё 500 солдат от греческих союзников в виде подкрепления.

То есть, теперь Антигон имел 30 000 пехоты и 1 200 кавалерии против 32 000 пехоты и 4 000 кавалерии Птолемея. Впрочем, при этом Антигон мог рассчитывать на то, что спартанцы будет не слишком упираться в своём сопротивлении, теперь, когда их союзники так поступили то с ними.

Кроме того, та область, в которой он теперь встал лагерем, не позволяла с удобством использовать кавалерию, так как потенциальная ширина фронта была слишком узкой.

Таким образом, он ещё и нивелировал разницу в количестве конницы, в результате чего исход битвы теперь зависел только от того, как себя покажут фаланги обеих сторон.

К сожалению, в отличие от отца, я прекрасно знал, что нашей фаланге веры нет и быть не может — у неё не было военного опыта. По сути, битва с Антигоном будет для неё первым боем, в то время как фаланга Антигона — закалена в боях с иллирийцами и фракийцами, а потому весьма опытна.

Впрочем, ситуация быстро превратилась из ужасной в критическую, так как мой отец, Птолемей IV, теперь и сам слёг от болезни, причём слёг со столь тяжёлой лихорадкой, что не имел возможности командовать войсками от слова совсем.

Кроме того, болезнь схватила его так внезапно, что он даже не успел раздать все необходимые указания, из-за чего тут же начались жёсткие споры по поводу того, кто должен встать во главе армии. Напоминаю — это всё происходит в то время, пока Антигон готовится к сражению, по итогам которого мы все тут можем полечь.

Разумеется, мне пришлось вмешаться в эту бессмысленную и бесполезную борьбу за пост главнокомандующего, потому что, как говорится, если жить хочешь, то и не так крутиться будешь.

К счастью, у меня была в руках полностью лояльная сила в лице мощного кавалерийского кулака, которая готова была выполнить любой приказ.

Кроме того, благодаря тому, что я являлся единственным законным наследником своего отца, присутствующим прямо здесь и сейчас, я сумел убедить фалангитов и их командиров перейти на мою сторону.

Вернее, стал им, как только мои верные солдаты прикончили моего дядю, присутствовавшего при войске. Его поддержала конная и пешая гвардия моего отца, как более значимый военный авторитет, отвечающий их политическим интересам, а поэтому он стал весьма опасным — он мог убить и меня, и моего отца, а после этого вернуться в Египет и занять там пустующий трон.

Соответственно, мне пришлось действовать на опережение — прежде чем он прикончил меня, я прикончил его. Успешно осуществив задуманное, я оказался единственным подходящим кандидатом.

Кроме того, меня поддержали наёмники, которым я был милее из-за своего богатства, связей и прекрасного знания многих языков. Более того, сразу же вслед за ними меня признали главным и спартанцы, которым я был гораздо милее, ведь я был одним из тех немногих, кто ничего хорошего в устранении Клеомена не видел.

Так как я выступил против устранения Клеомена и немедленно осудил его убийство, а также выглядел менее жёстким политиком, чем мой дядя, спартанцы поддержали меня, ожидая извлечь из моей «юности» пользу для себя. Жалкие идиоты…

Таким образом, теперь, когда на моей стороне были наёмники и спартанцы, а дядя был успешно устранён до того, как стал опасен, отцовской агеме пришлось согласиться с моей кандидатурой.

Сразу же после, как не трудно догадаться, на мою сторону встали и ранее нейтральные фалангиты. Таким образом, мне удалось добиться определённого политического компромисса, а благодаря этому — не допустить развала войска.

Хотя, конечно же, командиров царской агемы отца, да и саму агему вообще, отныне я держал на очень и очень коротком поводке. Впрочем, прежде её устранения мне необходимо было устранить главную текущую угрозу — Антигона.

Опытный соперник меня ожидал, а теперь, когда силы были примерно равны, ситуация была особенной опасной. Впрочем, у меня был козырь — я сумел перехватить стратегическую инициативу в тот момент, когда быстро расправился со своими политическими соперниками, так как этого Антигон не ожидал.

Не ожидавший столь быстрого исхода событий, он встал лагерем недалеко от Спарты, чтобы дать своим солдатам отдохнуть перед битвой. Не то чтобы это было неоправданно с его стороны, ведь у него, в самом деле, не было возможности ожидать подобного исхода событий.

Тем не менее, для него это оказалось фатальной ошибкой, ведь я сполна воспользовался этой возможностью — к его удивлению, я тут же встал с лагеря и отправился не куда-нибудь, а… к Гитиону.

Совершенно внезапно, я разорвал между нами дистанцию с 13 километров до 44 километров. То есть, с менее чем 0,5 дневного перехода до 1,5 дневных переходов.

При этом, чтобы обмануть Антигона, я отправил большую часть войска в Гитион, грузиться на корабли, в то время как сам остался с моей личной конной гвардией.

Не став распылять её по городу или делать что-то подобное, я взял в руки поводья, вскочил на коня, после чего поскакал впереди в первых рядах на вражеский лагерь.

Как оказалось, Антигон настолько разочаровался в египетском войске, что не счёл нужным даже выставить охрану у ворот. Собственно, этим я и воспользовался — преодолев 10 километров за менее чем 15 минут, я вторгся через неохраняемые ворота прямо в лагерь, где устроил сущий бедлам.

Впрочем, не давая солдатам Антигона вдоволь насладиться исключительно полезной для душевного здоровья египетской стали, я исчез также быстро, как и пришёл. Прежде, чем его кавалерия сумела бы что-либо предпринять против меня.

В сущности, вряд ли число убитых во время этого рейда перевалило хотя бы за два десятка человек, однако достигнутый этим эффект был впечатляющим, так как шокированный моей выходкой Антигон тут же снялся с лагеря и отступил.

Видимо, «поняв», что его «обманули», он тут же отступил к Селассии, где укрепился на холмах, вдоль баррикад, устроенных ещё солдатами Клеомена, чтобы помешать самому же Антигону вторгнуться в Лаконию.

Впрочем, я не знаю точно, чем именно он руководствовался в этот момент. Что я знаю точно, так это то, что я достиг того, чего хотел, после чего тут же улетел со своим летучим эскадроном прямо к своим солдатам. Догнав своё войско, я, разумеется, нагнал его, после чего в течение 1 дневного перехода достиг Гитиона.

В рекордные сроки погрузив своих солдат на корабли и отплыв, я удивил абсолютно всех. Удивил я Антигона, который после моей выходки ещё пару дней сидел в обороне, ожидая скорой атаки, прежде чем его начали посещать мысли сомнения. Удивил я и спартанцев, которых я погрузил на корабли прежде, чем они сумели что-либо понять.

Удивил я и собственное войско, ожидавшее от меня битвы, после всей этой моей прыти-то. Удивил абсолютно всех, должен сказать. Тем более, что я посадил своего тяжело больного отца на корабль и отправил в плавание до самой Александрии. Вот потеха, да?

Впрочем, всё же были люди, которых я не удивил своими действиями, по крайней мере, большей их частью — и это мой военный совет, составленный из наёмников.

Они то, как раз-таки, прекрасно поняли, в чём заключается мой замысел. Хотя, даже они не до конца догадывались до моих планов — они полагали, что я вторгнусь в Мегару, а оттуда уже в Коринфию.

Заняв Коринф и Акрокоринф, я бы, по их мнению, встал в очень защищённом узком перешейке, заперев, таким образом, Антигона в гораздо более надёжной ловушке. Избегая при этом битвы, для которого генеральное сражение было единственной надеждой на победу.

На самом деле, мой план был гораздо более дерзким и смелым — Пелопоннес был для меня слишком мал. Я, как и подобает, сделал совершенно фантастический ход, по итогам которого полностью перевернул игру…

… Войну хорошо слышать, да тяжело видеть …

— Брат, теперь я понимаю, для чего ты решил избежать битвы, но… прости за столь глупый вопрос, а куда мы, собственно говоря, плывём?

— Мы? В Македонию!

— Прости, вероятно, у меня просто проблемы со слухом, но, пожалуйста, не сочти великим трудом повторить свои последние слова, брат.

— Ты всё услышал верно, Маг. Мы действительно плывём в Македонию — в сердце владений Антигона. Ну, а он сам, пожалуй, пускай пока что погниёт в Пелопоннесе, прежде чем сообразит, какой финт я провернул.

— Прости, конечно, что ставлю твои слова под сомнение, брат, но не лучше ли было бы, если бы мы высадились на Коринфском перешейке? Всего лишь одним действием мы бы полностью изменили диспозицию. Укрепившись, мы бы смогли сидеть там столько, сколько потребуется, пока Антигону только и оставалось бы, что бесцельно биться о наши позиции.

— Отчасти, ты прав — предложенный тобой ход действительно имеет место, и он далеко не плох. Собственно, поэтому его и обсуждали на военном совете, но, видишь ли, и у моего плана есть свои положительные стороны. Для начала, мне вообще не нужно сражаться с Антигоном — вне зависимости от результата, эта борьба не принесёт мне ничего, причём абсолютно неважно, где я буду сражаться — в окрестностях Спарты или же в окрестностях Коринфского перешейка, потому что битва нужна ему, а не мне.

Вторгнувшись в Македонию, я окажусь для Антигона вне досягаемости. Чтобы достичь меня, ему придётся пробиться через Фермопилы, а для этого ему придётся воевать с Этолийским союзом, на гористой местности, где все ему будут враждебны. Даже если он преуспеет в этом, в чём я очень сильно сомневаюсь, к тому моменту его силы будут крайне истощены, а Македония будет уже прочно замирена. Разумеется, никаких шансов у него к тому моменту уже не будет, и именно этим мой план столь хорош.

— Почему ты считаешь, что местное население будет сопротивляться Антигону?

— Население Этолии — это, по большей части, воинственные горцы, промышляющие грабежом окрестных земель. У них с давних времён очень "нежная" любовь к македонянам, сопряжённая со жгучим желанием накормить последних сталью и бронзой.

К счастью для нас, их взаимная "любовь" велика настолько, что нет абсолютно никаких шансов на то, что жители Этолии просто так пропустят македонян через Фермопилы, которые они захватили. Уж больно сильно Македония и, в частности, Антигон, насолили союзу, чтобы они так просто забыли о былых обидах.

Тем более, что это им просто невыгодно — Македония является главным их врагом на протяжении уже длительного времени из-за своих имперских амбиций, диктующих необходимость подчинения Этолии.

— Ясно. Пожалуй, это действительно весьма предусмотрительно с твоей стороны — узнать о подобных тонкостях взаимоотношений между Македонией и Этолийским союзом, оказавшихся, на поверку, столь сложными… Вынужден признаться, я сам бы не сумел учесть подобные детали.

— Нет нужды стесняться своего незнания, братец. Тут главный секрет — не упорствовать в своём незнании.

— Тем не менее, я всё ещё не до конца понимаю, почему ты считаешь, что это хорошая идея — фактически отдать Антигону под контроль всю Грецию к югу от Фермопил.

— Может показаться, что этим шагом я делаю Антигону великую уступку, но, поверь, вскоре беспомощные греки сами прибудут к нам с посольствами, умоляя о заступничестве против насилия со стороны Антигона. Ведь теперь, когда он полностью отрезан от Македонии, своей кормовой базы, ему ничего другого и не останется, кроме как отдавать своим солдатам и наёмникам на разграбление каждый встреченный населённый пункт.

Если он этого не сделает, то он очень быстро лишится своих наёмников, а после и солдат, потому что без денег вести войну он не сможет. По крайней мере, если и сможет, то не дольше 1–2 недель, пока наёмники не потребуют платы за свои услуги, в ответ на что Антигону останется только размахнуть руками и отпустить их по миру.

— Хм… я так понимаю, ты хочешь заставить его кормиться с земли под ногами?

— Именно так, братец. Если быть точнее, то я не хочу его заставить — я уже его заставил. Видишь ли, для него это уже путь в один конец. Как только я столь значительно увеличил дистанцию между нами, заперев его при этом на очень узкой части суши, я сделал для него победу невозможной.

— Разве?

— Да, без сомнения. У него нет выбора — если он не отдаёт на разграбление своим солдатам Грецию, то его армия рассыплется сама по себе в течение следующих пары недель, максимум нескольких недель. Если отдаст — он навсегда потеряет Грецию, ведь она не смирится с подобным. Напротив, она очень быстро ополчится против него, после чего его судьба будет предрешена — находясь на враждебной территории, его армия точно также рассыплется.

Как ни странно, это тоже не займёт много времени — его армия продержится от силы 2–3 месяца, если останется куковать в Греции. Если же попытается прорваться к Фермопилам — он сложит свою голову в Этолии, а если не сложит в Этолии, то сложит в Фессалии, где у меня уже будут прочные позиции.

— Должен признать, теперь я понимаю, почему твоя стратегия действительно отлична. Хотя, честно говоря, я больше удивлён тому, сколь много возможностей тебе открылось за счёт одного лишь доминирования на море, а также тому, сколь прекрасны они…

— Такова мощь флота, братец. Всегда помни об этом.

— Пожалуй.

…

— Десант… ну, хоть не Корусант, — итак, снова приветствую вас, господа потомки. Надеюсь, приведённый выше диалог между мной и Магом, моим младшим братом, воспроизведённый по памяти, смог пояснить вам, зачем, куда и почему я свалил из Пелопоннеса.

Чего этот диалог не объяснил, так это того, какие опасности ожидали меня в Македонии. Собственно, а они не были эфемерны. Как только я прибыл в Македонию, последняя, как ни странно, не отложилась моментально от власти Антигона. Напротив, мне пришлось разбить отряд наместника, которого здесь оставил Антигон для присмотра за царством в его отсутствие, а после — осадить и штурмом взять ряд крепостей в окрестностях.

Впрочем, если вы думаете, что на этом всё сопротивление кончилось, а вместе с ним — и мои проблемы, то вы очень сильно ошибаетесь. Напротив, мои проблемы только начинались. Во-первых, стоило только Македонии отложиться в мою пользу, как этим тут же воспользовались все окружающие её противники. Во-вторых, это не означало примирения Македонии — мне всё ещё предстояло замирять крупные населённые пункты, где до сих пор мой авторитет ставился под сомнение.

Кроме того, необходимо было вернуть Фессалию и восстановить контроль над доступом к Фермопилам с македонской стороны, а также укрепить его, чтобы не допустить развития того сценария, где Антигону всё же удаётся пробиться к Фермопилам.

Хотя, конечно же, для начала стоило бы разбить надвигающуюся армию иллирийцев. К слову, ещё одно изменение в истории — дарданцы вторглись немного раньше. Не так критично, учитывая то, что теперь мне, так или иначе, пришлось бы защищать Македонию от всех её неспокойных соседей, и, в некотором смысле, это даже хорошо, что всё произошло на год раньше. Тем более, что для меня конкретно это хороший способ утвердить свою власть в Македонии — ведь если у них есть я, верный защитник Македонии, то зачем им Антигон, верно?

Впрочем, это не меняло того, что мне предстояло каким-то совершенно чудесным образом победить большую армию дарданского царя, Лонгара. Последний, к слову, располагал 20 000 пехотинцев и 400 конницы.

Как ни странно, сражение, тем не менее, обещало быть весьма тяжёлым, так как я к текущему моменту располагал, ведь 2 000 фалангитов мне пришлось оставить в качестве гарнизонов, чтобы удерживать Македонию в ежовых рукавицах.

Кроме того, мне также пришлось отправить 3 000 спартанских гоплитов на восток, к границе с Фракией, чтобы парировать потенциальное вторжение. Ну, или хотя бы задержать его, пока я расправляюсь с Лонгаром. Естественно, мне также пришлось отправить в Фессалию 1 000 фалангитов и 300 человек конницы, чтобы добиться её подчинения и, соответственно, дополнительного контроля над Фермопилами.

Таким образом, к текущему моменту я располагал лишь 26 000 пехотинцев и 3 700 конницы. Печально, действительно, но не критично. В любом случае, мне снова необходимо было сделать ставку на молниеносное продвижение — собственно, именно этим я и занялся.

Выделив большую часть конницы в авангард (3 500 конницы), я встал в его главе, оставив управление остальным войском на наёмника, Фоксида, отличавшегося мастерством пехотных манёвров. Далее, как ни странно, я направился к позиции, где находился, по последним данным, Лонгар.

Полагаясь на то, что последний был осведомлён о моём появлении и теперь, как ни странно, сматывал удочки, узнав о приближении численно превосходящей его силы армии, я совершил марш-бросок со своим отрядом, надеясь застигнуть его арьергард врасплох.

В принципе, противника я настигнул, но не сразу понял, что это не арьергард Лонгара, а его авангард, оторвавшийся от остальной массы сил для разведки пути. В любом случае, не останавливаясь, я, находясь на самом острие атаки во главе своего "рыцарского" отряда, буквально врезался в авангард Лонгара, состоявший из кавалерии и лёгкой пехоты.

Конечно же, напав на силы Лонгара, я полагался на превосходящую численность своих сил, а также то обстоятельство, что это арьергард врага, и ему потребуется время, чтобы развернуть свои порядки и ударить по моим силам.

Тем не менее, в действительности вражеский "арьергард" был не столь малочисленным — по своей численности он был вполне сравнимым с моим отрядом. Кроме того, это был не арьергард, как я предполагал ранее, а авангард, так как он шёл в направлении моих сил. Тем не менее, своих планов я не изменил — напротив, теперь я с ещё большей уверенностью напал на врага, чтобы не вызвать паники в своём стане.

Что решило исход битвы, так это шок, произведённый атакой моей тяжёлой кавалерии по порядкам лёгкой пехоты и значительно более слабой в численности и качестве кавалерии. Враг совершенно не ожидал от меня чего-то подобного, а потому мне без труда удалось произвести в рядах противника хаос, последовавший за шоком и удивлением при виде моей кавалерии. Как оказалось, моя тяжёлая кавалерия, выступавшая в авангарде наступления авангарда, скажем так, привела вражеский авангард в серьёзное замешательство своим внешним видом.

Для них, как оказалось, было крайне непривычно видеть закованных в сталь танков. Собственно, это также сыграло мне на руку, ведь я без особого труда разбил вражеский авангард. Обратив в бегство вражеский авангард, я, поверив в свой успех, решил преследовать его, хотя стратегия диктовала мне необходимость возвратиться к основным силам, ведь я достиг первоначальной задачи и даже больше, что делало дальнейшее преследование бессмысленным риском.

К счастью, это оказалось отличной идеей. Лонгар, в действительности, не ожидал, что я прибуду так скоро — в принципе, его расчёты были верны, но они не предполагали того, что я оставлю основную часть войска и отправлюсь к его авангарду в составе собственного авангарда.

Так что, как ни странно, он и его войско оказались в полнейшем замешательстве, когда в них врезался собственный же авангард, панически бежавший от моего авангарда. Тут же, как только авангард Лонгара буквально врезался в его войско, не обращая внимания ни на какие призывы и приказы, его первые две линии смешались.

Ну, а я, разумеется, этим тут же воспользовался. Врезавшись в его смешавшиеся порядки, я вызвал в войске Лонгара полный хаос. Как ни странно, этого оказалось более чем достаточно, чтобы обратить в бегство, на этот раз, уже целое войско. Застигнутый врасплох, Лонгар оказался совершенно неподготовлен к парированию моей атаки, вследствие чего, несмотря на многократное превосходство в числе, его войско не смогло оказать мне достойного сопротивления.

Его войско, над которым он к тому моменту уже потерял какой-либо контроль, вскоре дрогнуло и покатилось назад. Начавшаяся давка, как ни странно, погубила гораздо больше солдат врага, чем весь мой отряд. К тому моменту всё уже было кончено — враг панически бежал, а начавшаяся во время бегства давка привела к тому, что добрая 1/4 всего войска Лонгара, включая самого Лонгара и его сыновей, находившихся в передних рядах войска в момент столкновения, полегла там же.

В ходе преследования же удалось уничтожить ещё 1/4 войска, прежде чем наступила ночь и моему авангарду, во главе которого я стоял, пришлось отказаться от дальнейшего преследования. В тот день я, к счастью, не первый раз сражался и убивал, и, тем не менее, картина кровавой бойни, устроенной мной, надолго врезалась в мою память. Настолько крепко врезалась, что до сего момента всплывает в моих кошмарах…

… Война милости не знает, она через трупы шагает …

— Впрочем! — времени рефлексировать у меня не было от слова совсем. Моя гениальная высадка превратилась к текущему моменту в настоящую катастрофу. То ли чтобы проверить меня на прочность, то ли просто так, за всё хорошее, тут же, подстёгиваемые агентами Антигона, фракийцы начали своё вторжение.

Подступившись к египетским гарнизонам, они осадили их, но за последние пока что не было нужды переживать — они находились в довольно хорошей позиции, а кормились, скажем так, с моря. К счастью, последнее всё ещё было под моим абсолютным контролем. Кроме того, отвлекая значительную часть сил вторжения, они значительно мешали последнему вторгнуться в Македонию в полном смысле слова.

Впрочем, и здесь мне далее не сопутствовала удача — как оказалось, отправление спартанцев к границам с Фракией было очень плохой мыслью. Предав меня по наветам агентов Антигона, что, в принципе, было ожидаемо после того, как я буквально кинул их полис на полное разграбление.

То есть, город, в котором жили их дети и жёны, отцы и матери, в котором было всё их имущество в любом случае, они начали войну всех против всех. …Опрокинув авангард фракийцев в яростной атаке, они сразу же после этого приступили к разорению окрестностей, в которых оказались.

Как ни странно, даже это было не столь ужасно, как развернувшиеся далее события. Что случилось далее? Ну, отправленный мною к Фермопилам отряд попал в засаду фессалийцев, после чего едва ли сумел выбраться живым и вынужден был спасаться бегством.

Кроме того, восстание в Пеонии, начавшееся после моего вторжения в Македонию, вопреки ожиданиям, не стихло после того, как я не просто победил, а разгромил войска Лонгара, убил его самого и всех его сыновей, надолго ликвидировав угрозу со стороны Дарданского царства. Несмотря на то, что без последнего и его сил у них не было просто никаких шансов на победу.

Впрочем, как ни странно, далее пошли хорошие вести, а было их, к слову, ровно 3. Первая — ко мне пришло из Египта долгожданное подкрепление в лице 3 000 фалангитов, 5 000 наёмников, 400 всадников и значительный парк осадных орудий. Вторая — не меня одного предали.

Предали и Антигона. Кто? Ну, Антигона предал Деметрий из Фароса, фактический правитель Иллирийского царства. Поняв, что последний находится в уязвлённой позиции, он, вместе со своим войском, покинул его, а затем вернулся в собственное царство, считая, что последнее нуждается в защите от меня.

К счастью, мне удалось договориться с ним после того, как мой флот разгромил его флот в окрестностях Кефалонии. Договорился я с ним, к слову, на весьма выгодных условиях. В обмен на внутриполитическую поддержку, последний согласился на становление моей марионеткой. Сохраняя широкую автономию, он при этом лишался самостоятельности во внешней политике, а также соглашался ежегодно поставлять в моё войско определённый контингент иллирийских воинов.

Ну и, наконец, последняя, третья счастливая весть — Антиох, новоиспечённый правитель Селевкидской империи, как и ожидалось, оказался занят усмирением своих восточных и анатолийских провинций. То есть, не мог помочь Антигону флотом или армией. Пожалуй, стоит отметить, что это было самой приятной новостью.

Впрочем, времени радоваться и горевать по поводу новостей у меня не было. Оставив с собой всю конницу и 3 000 фалангитов, я отправил остальную часть войска к Пелле, на объединение с подкреплением, а сам, собственно, принялся за усмирение Пеонии.

Как ни странно, у меня не было времени на сюсюканье с последними, поэтому мне пришлось отказаться от мягкой политики. Собственно, да и необходимости в ней особой не было — я хотел надолго усмирить свои рубежи, а потому приступил к самым жёстким и жестоким мерам по усмирению столь непокорной провинции.

Разбив слабый отряд восставших, я, ощутив свою полную безнаказанность и непобедимость, разбил свою конницу на небольшие отряды, а отряд в 3 000 фалангитов отправил на осаду крупнейшего города Пеонии, Вилазоры, который, по совместительству, также был и ключевой стратегической точкой, так как от его обладание позволяло мне контролировать вторжения дарданцев в Пеонию, ведь Вилазора полностью контролировала рядом расположенную долину, которая, в свою очередь, была единственным путём для дарданцев попасть в Пеонию и внутренние регионы Македонии.

Вышеупомянутые небольшие кавалерийские отряды я рассеял по всей Пеонии, чтобы мой террор охватил весь регион. Как и ожидалось, несмотря на географическое неудобство, мобильные конные отряды без проблем охватили весь регион, подвергнув его массовому террору. Грабежи, мародёрство, убийства, поджоги, взятие в рабство — они не щадили на саму Пеонию, ни её жителей, которые сполна заплатили за свой предательство.

Разумеется, это более чем убедительно воздействовало на последних, так что, устрашённые в достаточной степени, они тут же пришли к подчинению. Тем более, что к тому моменту отряд в 3 000 фалангитов под командованием талантливого полководца, Кратера, сумел взять штурмом Вилазору, подвергнув последнюю полному разграблению и истреблению.

Таким образом, в течение всего 1 недели я замирил, хотя и не подчинил, всю Пеонию. Разместив 3 000 фалангитов в разграбленной и полуразрушенной Вилазоре в качестве гарнизона, я, прежде переселив всех захваченных рабов в оную и принудив их, а также местных, приступить к её ремонту и укреплению, отправился со своей конницей к войску.

Отправившись из Вилазоры в Пеллу, я, совершив со своей конницей марш-бросок, оказался в столице Македонии в кратчайшие сроки. К счастью, там меня уже ждало войско, отдохнувшее и получившее подкрепления. Ну, а себе я отдыху не давал — не теряя и минуты, я снова с конницей бросился к самой границе с Фракией, где обнаружил бесчинствующих спартанцев.

Не решившись атаковать плотные порядки спартанцев, уже ожидавших меня, я отступил от них на расстояние в 1 дневной переход, после чего устроил там же лагерь и стал дожидаться основных сил. Впрочем, спартанцы не стали отпускать меня так просто — замирившись с фракийцами, они объединились с последними, после чего стали наступать в моём направлении.

Застигнув меня врасплох, они сумели прорваться к самым воротам, где началась самая настоящая кровавая баня. К счастью, и здесь я сумел обратить ситуацию в свою пользу — спешив своих верных "рыцарей", прекрасно обученных солдат и, по совместительству, закалённых в боях ветеранов, я сумел переломить исход битвы у ворот. Мощное подкрепление в лице 600 закалённых ветеранов, закованных в сталь, и здесь сыграло решающее значение.

Приободрённые, мои верные солдаты, превосходившее противника выучкой, опытом и вооружением, перевернули ход сражения. Оттеснив врага за ворота, они погнали его вниз по склону, пока остальная часть лагеря, пробуждённая битвой, спешно садилась на коней и, сгорая от праведного гнева, желала отомстить вражине за подобную наглость.

Эскадрон за эскадроном, они буквально вылетали из лагеря, будто на крыльях самого Пегаса, после чего обрушивались на врага, раз за разом, с флангов. Враг, до тех пор отступавший хоть сколько-нибудь организованно, теперь просто покатился, будто лавиной, по склону.

Повергнутый враг, впрочем, не был уничтожен — он, хотя и понёс тяжелейшие потери, всё же сумел скрыться от кавалерии среди лесов и болот. Тем не менее, ему подали важный урок, а потому более он не решался атаковать "слабую" по его мнению кавалерию.

Жаль, конечно, что это не вернёт мне моих солдат — в той кровавой бойне я потерял 100 человек и ещё 300 имел ранеными. Как вы понимаете, это было весьма ощутимым ударом по моему кавалерийскому кулаку, а потому притих и я. Потеряв надежду разбить врага по частям, я вынужден был отсиживаться на месте в ожидании основных сил.

Тем временем, враг точно также концентрировал свои силы для генерального сражения. К счастью, враг был неосмотрителен, а потому позволил моим фракийским гарнизонам, ранее им осаждённым, удалось запечатлеть отход осаждающих его сил. Разумеется, командиры сих гарнизонов тут же сообщили мне об этом. Так я, собственно, и узнал о том, что враг концентрирует все свои силы для битвы.

Впрочем, новость эта была ужасной — мне предстояло не просто участвовать, но и победить, причём, желательно, малой ценой, сильного врага, ведь из-за недавнего сражения у самых ворот моего лагеря, случившегося по инициативе спартанцев и чуть не обернувшегося катастрофой, я утратил возможность разбить своего врага по частям, пока он был разделён.

Тем не менее, я не унывал — благодаря недавним подкреплениям я получил небольшой, но важный перевес в силах, тем более, что я смог оставить 1 000 фалангитов в столице, в качестве гарнизона, вместо прежних 2 000, что пребывали там ранее.

Благодаря этому я располагал теперь 34 000 пехоты и 4 000 кавалерии:

Пехота:

1. 16 000 фалангитов под командованием Птолемея, сына Трасея;

2. 9 000 греческих наёмников под командованием Фоксида Ахейского;

3. 2 000 гипаспистов под командованием Эврилоха Магнета;

4. 2 000 пельтастов под командованием Сократа Беотийского;

5. 2 000 критянских пращников под командованием Кнопия Аларийского;

6. 1 500 иллирийцев под командованием Деметрия Фаросского;

7. 1 000 неокритянских лучников под командованием Филона Кносского;

8. 500 агриан под командованием Аттала Тимфейского.

Кавалерия:

1. 2 330 человек наёмных всадников под командованием Эхекрата Фессалийского;

2. 370 человек спартанских всадников под командованием Эригия Амфипольского;

3. 700 человек отцовской агемы под командованием Филиппа Эордейского;

4. 600 человек моей личной агемы под моим личным командованием (обе агемы были пополнены за счёт включения в их состав наиболее отличившихся наёмников Эхекрата).

Таким образом, имея 34 000 пехоты и 4 000 всадников, я должен был противостоять 40 000 пехоты и 800 всадников. Битва случилась, если мне не изменяет память, около 24 июля 223 года до нашей эры.

Враг, ведомый царём одриссов, Рескупоридом I, оказался весьма пассивным, а потому я сумел перехватить утраченную инициативу, после чего я навязал врагу место сражения, естественно, удобное мне — поле боя представляло собой довольно ровную равнину, где я без труда мог бы задействовать своё преимущество в кавалерии, а фаланга бы, даже плохо обученная и неопытная, могла бы без труда сохранить равнение по линии.

Собственно, удачно выбранное место боя и окажет решающее значение в сражении…

… Кто за свое дерется, тому и сила двойная дается …

— Бой, данный в неправильном месте — проигранный бой… — приветствую, дорогие потомки, надеюсь, вы ещё не заскучали, потому что мы только в самом начале моего пути, и было бы весьма печально, если бы вы бросили чтение моей автобиографии на данном месте, верно?

Впрочем, не то чтобы меня это действительно волновало… в любом случае, возвращаясь к нашим баранам, необходимо прояснить диспозицию сил. Ранее были упомянуты силы, которые имели стороны. Теперь же, чтобы не нарушать традиции, необходимо вкратце обрисовать расположение частей непосредственно на поле битвы.

Начнём, пожалуй, с моего же войска:

Итак, на краю моего левого фланга находился Эригий Амфипольский с 370 спартанскими конниками и 630 наёмными конниками, в сумме — 1 000 конников. Справа от него располагался Эвмен Кардийский с 4 000 греческих наёмников. Справа уже от Эвмена находился Сократ Беотийский с 2 000 пельтастов.

Перед вышеупомянутыми силами находились застрельщики, Кнопий Аларийский с 2 000 критянских пращников и Филон Кносский с 1 000 неокритянских лучников. Собственно, вот и весь левый фронт — слабейшая часть войска, общее командование которой я поручил Эвмену Кардийскому, опытному полководцу.

Итак, далее — центр моего построения. Как ни странно, в центре моего построения находилась македонская фаланга, численность в 16 000 человек, под командованием Кратера Халкидикского и Птолемея, сына Трасея. Кратер командовал первой линией фаланги, а Птолемея — второй линией. Общее же командование центром моего построения осуществлял Кратер Халкидикский, как более опытный полководец.

Наконец, правый фланг. Итак, справа от центра находился Фоксид Ахейский с 5 000 греческих наёмников. Справа от него находился Эврилох Магнет с 2 000 гипаспистов. Справа уже от Эврилоха располагался Эхекрат Фессалийский, Филипп Эордейский и лично Я. Под нашим командованием находилась вся остальная конница, то есть, 3 000 всадников.

Перед нами также находились застрельщики — Деметрий Фаросский с 1 500 иллирийцев и Аттал Тимфейский с 500 агрианами. Общее командование правым флангом осуществлялось лично мной, как и общее командование армией, если судить с формальной точки зрения, но фактически общее командование правым флангом осуществлял Фоксид Ахейский, такой же греческий наёмник, как и Эвмен Кардийский. Общее командование армией же в моё отсутствие осуществлял Кратер Халкидикский.

Во всяком случае, подводя итоги, вышла следующая пропорция — 9 000 на левом фланге, 16 000 в центре, а также 9 000 на правом фланге.

Наконец, Раскупорид I, царь фракийского царства:

Правый фланг (начинаем с правого фланга, потому что расположение врага — зеркальное отражение моего) врага состоял из многочисленных фракийских племён, названия которых я даже не знаю, а потому я просто скажу вам, что правый фланг врага был, по совместительству, самым сильным флангом врага. Здесь он разместил 8 000 пехотинцев, 6 000 застрельщиков и 600 всадников.

Центр его построения же состоял из примерно 16 000 пехотинцев. Здесь размещались лучшие из воинов, представленные самыми воинственными из фракийских племён (здесь имеется ввиду географическая, а не этническая принадлежность), входивших в царство Раскупорида I.

Последний здесь же и располагался, к слову, осуществляя общее командование войском и, по совместительству, центром его построения. Выбор его, к слову, был не случайным — его армия была гораздо менее дисциплинированной и профессиональной, нежели моя, а потому для лучшего контроля над армией ему пришлось разместиться со своей свитой в центре.

Ну и, наконец, левый фланг Раскупорида I — 6 000 пехотинцев, 4 000 застрельщиков и ровно 200 всадников. Как вы уже могли понять, этот фланг был наиболее слабой точкой вражеского войска. Разумеется, именно по этой причине я и поставил наиболее сильные свои части напротив левого фланга врага, намереваясь победить врага мощным ударом по нему.

Собственно, примерно той же логики придерживался Раскупорид I, сделавший, точно также, как и я, ставку на свой правый фланг, намереваясь прорвать мой левый фланг, несомненно более слабый, чем его правый.

Разница между нашими стратегиями была лишь в том, что я хотел оттеснить его к горе, где я бы их осадил, а он хотел оттеснить мои силы к морю, которое располагалось справа от моего войска на расстоянии в пару километров.

В принципе, если бы наша кавалерия была бы равна в численности, он имел бы все шансы победить, но, к сожалению, всего кавалерии у меня было в 5 раз больше, чем у него, а если говорить про фланги, то на левом фланге я имел более чем в 1,5 раза больше всадников и в 15 раз больше на правом фланге.

К слову, Раскупорид знал о том, что у меня больше кавалерии, но не знал, насколько именно, что и сыграет с ним очень злую шутку в ближайшее время… впрочем, обо всём по порядку.

Наконец, сама битва. Не желая терять людей и время на перестрелку между лёгкой пехотой, осознавая неизбежное поражение против гораздо более многочисленных застрельщиков врага (4 000 у меня против 10 000 у врага), я начал наступление первым.

Наступление началось с выдвижения Фоксида с 5 000 греческих наёмников и Эврилоха с его 2 000 гипаспистов на моём правом фланге. Ну и, разумеется, перед ними наступали Деметрий и Аттал с лёгкой пехотой, которой пришлось вести неравный бой с вражескими застрельщиками, что превосходили их числом в 2 раза.

Тем временем, я выдвинулся с 3 000 тысячами конницы, находясь во главе своей агемы, членов которой я, для удобства различения отцовской и собственной агемы, называл молодыми гетайрами. Собственно, выдвинувшись во главе своих 600 молодых гетайров, я повёл всю конницу за собой, имея своей целью быструю и сокрушительную победу над вражеской конницей левого фланга (помните, что для меня они находились справа от центра).

В то же самое время, ровно тоже самое, но уже на своём правом фланге, проделал Раскупорид I. К сожалению, несмотря на первоначальный мощный натиск, в результате которого мой левый фланг едва ли не обрушился, его затея провалилось. Моя конница, расправившись с фракийской конницей Раскупорида I после долгой и упорной битвы, ударила врага в тыл, резко перевернув, тем самым, ход сражения на левом фланге.

Впрочем, и успеха особого мой левый фланг не добился — по сути, на левом фланге началась кровавая и затяжная битва, в ходе которой силы обеих сторон увязли и, по сути, более никак на исход битвы не влияли.

Тем временем, схлестнуться в битве успели центры обеих армий, по итогам которой выяснилась полная неспособность какой-либо из сторон победить другую. Здесь, также, как и на соседнем левом фланге моей армии, завязалось долгое и затяжное сражение, в котором увязли все те силы, что приняли в нём участие.

Таким образом, сам ход сражения предрешил, что исход битвы будет зависеть от того, кто именно победит на правом фланге. Иными словами, исход битвы решался тем, насколько успешной окажется моя ставка на правый фланг.

К счастью, моя затея была куда более успешной. В принципе, несмотря на урон, понесённый от вражеских застрельщиков, мой правый фланг успешно добрался до вражеских позиций и обрушил на него всю свою мощь и, как ни странно, постепенно стали теснить врага.

Впрочем, поражение Раскупорида, теперь неизбежное, когда последний, лишившийся резервов и более неспособный повлиять на положение дел на своём левом фланге армии, стал проигрывать на оном, стало катастрофическим в тот момент, когда моя кавалерия, завершившая к тому моменту разгром вражеской конницы, ударила со всей своей мощью по беззащитному вражескому левому флангу.

Последующие события стали для Раскупорида катастрофическими, так как очень быстро его левый фланг, не выдержав столь мощного давления лучших сил моей армии, дрогнул и, разумеется, принялся панически бежать.

Впрочем, если бы Раскупорид I хотя бы знал о том, что его левый фланг фактически перестал существовать, он, возможно, и смог бы как-нибудь ускользнуть от моих усилий, но он, к счастью для меня, об этом не знал.

Находившийся в самой гуще битвы, он сражался не на жизнь, а на смерть, выказывая всяческие примеры истинного героизма. К сожалению, по этой же причине он не смог повлиять на дальнейший ход событий, в отличие от меня.

Опрокинув вражеский фланг, я тут же увлёк свою кавалерию и лёгкую пехоту наперерез отступающему врагу, вынуждая того искать другие способы выйти из всё сужающегося охвата. Несмотря на страхи, характерные для любого военного столкновения, сомнений в своей победе я не испытывал, а потому, как только мне удалось достичь тупика в лице горы, без толики промедления я обернулся к вражеским порядкам.

К тому моменту враг уже находился в клещах, так как моей правый фланг вытянулся в длинную линию, полностью охватившую врага, а потому, не медля и секунды, я в тот же момент, несмотря на усталость войск, обрушил свой последний удар на врага.

Вся та линия, что образовалась в тылу у врага, разумеется, последовала моему примеру, ибо среди моих командиров было немало опытных и талантливых полководцев, которые прекрасно осознали произошедшее, а потому, точно также, ни капли не сомневаясь в успехе, обрушили на ненавистных фракийцев всю свою ярость.

Недолго предстояло радоваться фракийцам, постепенно теснившим мои силы — мои силы уже ударили им в спину. Разумеется, вражеские задние порядки, удивлённые и шокированные подобным натиском, подались назад, чем вызвали хаос и стеснение в собственных рядах.

Заметив это, мои войска по другую сторону, до того медленно, но верно поддававшиеся давлению яростных фракийцев, внезапно усилили свой натиск, в результате чего сами начали теснить тех, кто немногим ранее был столь близок к победе над ними.

Как не трудно догадаться, очень быстро образовалась чудовищная давка. Большая часть армии Раскупорида I не могла не то что рукой пошевелить, чтобы ответить своему противнику, но и даже просто вздохнуть — настолько сильно его силы были стеснены в том котле, который образовался после полного завершения кольца окружения.

Каждую секунду умирали десятки и даже сотни несчастных фракийцев, загнанных в ловушку. Их силы таяли буквально на глазах, но худшее было ещё впереди — очень скоро их стали теснить к горам, где не было для них спасения — горы были крутые, плотные и высокие, а потому у врага не было и шанса укрыться от натиска египтян.

Котёл с каждой минутой сжимался всё плотнее, а давка становилась всё жестче. Вскоре погиб и доблестный Раскупорид I, а когда фракийцы об этом прознали, отчаяние и беспомощность охватили их войско.

Конец их страданиям наступил, впрочем, весьма скоро — уже начало вечереть, а мои солдаты уже изнемогали от жажды, голода и усталости после столь длительного и кровопролитного сражения. А потому, как только наступила темнота, бой и вовсе прекратился.

Враг сдался и его пощадили — 1/10 вражеского войска, едва уцелев после произошедшего, теперь была обречена быть обращённой в рабство…

… Тучам солнца не скрыть, войне мир не победить …

— Ни минуты покоя! — приветствую вас, дорогие потомки. Надеюсь, вы ещё не успели забыть, что произошло в прошлой главе сей книги. Впрочем, даже если и забыли, я, разумеется, милостиво напомню вам о том, какую же кашу я заварил.

Собственно, а каша это была натуральная. Как и было сказано, у меня не было ни минуты покоя. Стоило мне завершить битву с фракийцами, как тут же встал вопрос о том, как завершить войну. Очевидно, мой триумф фракийцы будут помнить ещё очень долго, но как долго — вопрос другой, и не менее важный, я должен сказать.

В общем-то, дело было сложное. Разумеется, теперь, после столь оглушительной то победы, именно мне предстояло решить, кто будет править Фракией, а также то, в каких отношениях он будет находиться с моим царством.

Выбор, к слову, был невелик — у Раскупорида было всего трое детей. Младший сын и единственная дочь убитого фракийского царя, оба — его самые младшие потомки, находились в столице вместе с их матерью.

Они были привлекательны тем, что были очень молоды и, таким образом, не было сомнения, что, поставь я одного из них на трон, фракийское царство ещё очень долго не будет представлять для меня угрозу, это точно. Тем более, что дочь фракийского царя можно было женить на одном из знатных вельмож Македонии или Египта.

С другой стороны, в моих руках был самый старший сын Раскупорида, выживший в битве и теперь находившийся в моём плену. Я мог бы и его привести к власти — но он, уже юноша, в ближайшем будущем мог представлять угрозу для меня.

Взвесив все "За" и "Против", я остановился на младшем сыне Раскупорида I, Амадоке. Впрочем, прежде чем кого-то там устраивать кого-либо царём, или же выдворять кого-либо из фракийского царства, необходимо было вступить в его столицу, а это, как вы понимаете, было хоть и довольно лёгким теперь делом, но всё же опасным.

Недооценив фракийцев, когда-то поплатился и сам Филипп II Македонский, талантливый полководец и создатель того величия, которое озарит в будущем всю Персидскую державу. Разумеется, я не мог допустить его ошибок, а потому продвигался хотя и быстро, но очень осторожно, соблюдая боеготовность.

К счастью, мои опасения были беспочвенны — нигде я не встретил сопротивления. Всюду после моей победы царствовали апатия и уныние — все ожидали грабежей, насилия, мародёрств и прочих зверств, но я не стал тратить на них своё время — оно было для меня на вес золота, а потому я тут же устремился к столице, которую и занял в скором времени.

Как ни странно, там меня встретила жена Раскупорида I, уже водрузившая без моего ведома корону на своего младшего сына. Она попыталась договориться со мной, надеясь в дальнейшем править единолично в качестве регента при малолетнем сыне, но её попытки договориться были тщетны.

Я не стал убивать её, но взял в заложники, а после отправил в Пеллу, вместе с её дочерью, под конвоем самих гипаспистов, намереваясь сделать из них своих заложников. Разумеется, сразу же после я подтвердил воцарение Амадок III, которому на тот момент было всего 3 года.

Собрав всю фракийскую знать в кратчайшие сроки, я договорился с ней о том, как будут устроены наши отношения. Пожалуй, мне стоит указать ряд наиболее важных пунктов того соглашения, которого я достиг. Хотя, конечно же, соглашением это трудно назвать:

1. Фракия, в лице Одрисского царства, отныне признаётся протекторатом Египта.

2. В силу первого пункта, Одрисское царство отныне обязано предоставлять правителю Египта или лицу, выражающему его волю, оговоренные контингенты и уплачивать единый налог, устанавливаемый по соглашению сторон.

3. В силу первого пункта, Египет и его правители обязывают отныне оказывать Одрисскому царству, а также его правителям, любую необходимую военную и экономическую помощь, чтобы гарантировать существование последнего.

4. В силу особых союзных отношений, закрепляемых данным договором, правитель Египта признаётся главой созданного союза, а потому отныне имеет ряд особых прав и привилегий, необходимых для успешного выполнения им своих союзных обязательств.

5. Признавая важную роль Египта и его правителей в защите Фракии и Одрисского царства, Одрисское царство и его правители отныне признают право Египта и его правителей влиять на процедуру избрания нового царя.

6. В силу недееспособности Амадока III, правителя всех одриссов и других племён, входящих в его царство, вызванной его юным возрастом, отныне признаётся особое право Египта и его правителей формировать особый Совет, отвечающий за решение наиболее важных вопросов, требующих внимания обеих сторон, чтобы гарантировать то, что обе стороны будут надлежащим образом исполнять свои союзные обязательства.

7. Состав Совета не является постоянным, но в нём обязаны участвовать делегаты от Македонии и Египта. Решения, принятые без их согласия или ведома, не являются законными.

8. И так далее, и тому подобное…

Ну и, собственно, всё из важного. Расшифрую для обычных людей — Одрисское царство отныне не имеет политической свободы и является зависимым от Египта государством.

В общем-то, именно к этому все эти формулировки и сводятся. Собственно, так всё и получилось. Взяв детей многих знатных семей в заложники, в том числе и дочь Раскупорида I, которую тут же поженил на одном очень знатном дяде и, по совместительству, египетском вельможе, которому, как оказалось, очень нравятся фракийские девочки, едва вступившие в "плодородный".возраст.

Должен признать, для меня это было очень мерзко, но, знаете, он предложил мне за свой собственный счёт снарядить ещё 100 молодых гетайров для моей личной агемы. Разумеется, я не отказался — да и не было причин.

Во всяком случае, я обеспечил себя в будущем значительным числом знатных отпрысков, которых в любой момент можно было использовать для замены одного одрисского царька на другого, более лояльного — лишь бы соответствующее желание было.

Ну и, собственно, женив старшего сына Раскупорида, несостоявшегося Севта IV, на одной знатной македонке весьма преклонного возраста без особого влияния, отправил их обоих в Иудею, лишь бы куда-нибудь его подальше сплавить. Остальных же знатных заложников я отправил в Александрию, чтобы воспитать их при египетском дворе. В будущем, по задумке, это должно было обеспечить мне целое поколение лояльной фракийской знати.

Разумеется, я также оставил во Фракии около 3 000 фалангитов в виде многочисленных гарнизонов, чтобы добиться полного усмирения региона. Собственно, на том я и закончил свой поход. Ну и, разумеется, теперь я направлялся к столице Македонии, чтобы получить свой заслуженный триумф.

К счастью, ничего страшного по пути не случилось, а потому в Пеллу я вступил триумфатором, покорившем Фракию. Проведя по улицам города захваченных мной пленников, в том числе и весьма знатных, я сумел добиться восторженных настроений в столице.

Разумеется, сразу же после короткого празднества знатных заложников отправили в Александрию, а тех, кому было предначертано стать рабами, собственно, в рабство и продал. Вернее, имел интенцию сделать это, а потому отправил эту категорию пленников в Родос, чтобы продать их на самом знаменитом и крупнейшем невольничьем рынке всего Средиземного моря.

Сделав это, я, наконец-то, сумел обратиться к другой, не менее важной проблеме. Видите ли, отцу до сих пор не стало лучше — его состояние стабилизировалось, но его жизнь всё ещё висела на волоске. И, знаете, сложившаяся неопределённость весьма и весьма беспокоила и знать, и простой народ. Причём как в Египте, так и в Македонии. Не беспокоилась, пожалуй, только Фракия, которой ясно дали понять, что ей при любом раскладе рыпаться не стоит.

У меня даже возникло весьма убедительное желание закончить страдания своего отца, ведь это было бы удобным для всех, а особенно для меня, но, к счастью, задумка так и осталась задумкой — отцеубийство всё ещё было той чертой, которую я не был готов пересечь.

Конечно же, я не воспринимал его как своего настоящего отца, ведь он не постарался в достаточной степени для того, чтобы одарить меня любовью, заботой и вниманием, но близким родным он мне от этого быть не переставал. Тем более, что сейчас он был для меня совершенно безобиден.

Впрочем, мои сомнения вскоре прервала необходимость — мне всё ещё необходимо было замирить дарданцев. Власть над ключевыми стратегическими позициями, это, конечно, хорошо, но ещё лучше — это уничтожить угрозу в самом её корне.

Ну и, собственно, чтобы это сделать, я начал очередной поход — на этот раз, в самое сердце Дарданского царства. К счастью, необходимый для этого переход всё ещё был для меня открыт, ибо его контролировал мой гарнизон, а я, получивший подкрепление в лице 3 000 наёмников и 2 000 фракийцев, в их числе — 200 всадников, присоединившихся к моему войску по договору, имел более чем достаточное количество сил.

Ну, вернее, мои силы были практически теми же, что и во время фракийского прохода. В оном я понёс потери в лице 3 000 пехотинцев и 100 всадников, большинство из которых я потерял в битве у Родопских гор, причём большей частью они приходятся на наёмников.

Кроме того, мне пришлось оставить 3 000 фалангитов в качестве гарнизонов, так что состав моего войска изменился в пользу большего засилья наёмников и "союзных" контингентов, но, в принципе, численность осталась прежней.

Так что, как ни странно, в текущий момент я имел 33 000 пехоты и 4 100 всадников. В принципе, более чем приемлемо. Тем более, что особого сопротивления я не ожидал. К слову, весьма зря — было большой ошибкой расслабляться подобным образом.

Стоило мне очутиться на другой стороне перевала, как произошла засада. К счастью, худшего удалось избежать, и даже более — я сумел победить и рассеять врага, но, к сожалению, понёс при этом весьма ощутимые потери, большей часть которых ещё и пришлась на "царские" отряды, в том числе и моих молодых гетайров.

Впрочем, далее особых проблем не наблюдалось — разбив ещё один отряд дарданцев, я осадил их столицу. Впервые воспользовавшись своим весьма значительным парком осадных устройств, я сумел в кратчайшие сроки заставить её сдаться.

Хотя, всё же пришлось брать её штурмом — в ходе оного мне чуть лёгкое не пробили дротиком, но, к счастью, спас доспех — как-никак, трёхслойная защита из бригантины, кольчуги и стёганки хорошо держит даже весьма приличные удары. Ну, если не считать того, что потом доспех пришлось чинить.

Ну, вернее, это мне то пришлось просто починить свой доспех, а вот дарданцам было очень несладко. Когда по войску прошёл слух, что в меня попал дротик, мои солдаты подумали, что я уже при смерти валяюсь (ну, в принципе, и валялся бы, если бы не доспех) и мне там считанные минуты остались, а потому их резко охватила жгучая ярость.

Не буду описывать произошедшее в подробностях. Скажу лишь то, что больше у него жителей не было. Разумеется, после ТАКОГО дарданцы стали гораздо более сговорчивыми. Дело случая, конечно, но всё равно приятно, что я сумел навязать им те же условия, что и фракийцам. Полагаю, всевышний действительно существует, потому что мне снова повезло — Лонгар тоже оказался весьма плодовитым мужчиной.

Провернув всё те же фокусы, я замирил уже Дарданское царство, но вскоре пожалел, что вообще затеял это — следовало ограничиться мягким миром и контролем над доступом к Пеонии и внутренним регионам Македонии.

Я как то и не сразу заметил, что после очередного установления ряда гарнизонов у меня осталось всего-навсего 9 000 фаланги. То есть, всего одна линия фаланги. Печально? Печально! К счастью, войск всё ещё было много, хотя теперь моё войско практически полностью состояло из наёмников. Весело, ага.

Вернувшись в Пеллу, я, наконец-то, мог уделить внимание Фессалии. Вернее, я мог и раньше это сделать, но тогда я счёл, что без замирения дарданцев и фракийцев я не был готов к Фессалии. Ну, а теперь я был готов, ведь прекрасно выполнил свой план — к счастью, Антигон всё это время счастливо дрался в ожесточённой битве с этолийцами.

К несчастью, мне предстояло замирить регион, всё это время готовившийся к обороне против меня. Уж не знаю, чем я так насолил фессалийцам, но мне пришлось буквально с первых же минут моего вторжения в Фессалию драться. Драться, должен признать, весьма ожесточённо.

По крайней мере, первое время…

… Разрушу и воздвигну …

— Впрочем! — здравствуйте, дорогие потомки. Данная глава посвящается, как ни странно, Фессалии, а также тому, что произошло в Греции.

Как многие уже могли догадаться, Фессалия была мне не соперник. Да, конечно, моё войско теперь почти полностью состояло из наёмников и союзных контингентов.

Тем не менее, оно было более чем достаточным, чтобы попортить фессалийцам кровь в степени достаточной, чтобы они, наконец-то, успокоились.

Впрочем, как и ожидалось от Балкан, у меня на пути снова встал очередной узкий переход, на этот раз, отделяющий Македонию и Фессалию. Видите ли, единственный прямой путь из Македонии в Фессалию — это Темпейская долина, пробитая рекой Пиньос между горами Олимп и Оса

На участке возле моря эта долина превращается чуть ли не в просто отвесные скалы — проход по этой территории крайне затруднён, если не невозможен, покуда враг стоит на другой стороне перевала и не намеревается пропускать вас.

Впрочем, даже если вы каким-то макаром сможете пройти этот проход, то вас ждёт необходимость повторить эту процедуру снова — несмотря на то, что на определённом участке долина расширяется, вход в саму долину тоже является очень узким переходом. Олимп и Оса стоят буквально напротив друг друга, едва ли не целуюсь в засос.

То есть, даже если вы пробьётесь через узкий участок с отвесными скалами, высота которых — порядка 500 метров, вас ждёт неприятный сюрприз, если враг сумеет перегруппироваться и организованно отступить к началу долины.

Так что у вас, как у захватчика, на самом-то деле, всего три опции — свалить отсюда и попытаться зайти со стороны Эпира, но уже по другому узкому ущелью.

Либо, если у вас есть флот — попытаться зайти с моря. Правда, есть один небольшой нюанс — морской доступ в Фессалию с севера ограничен вышеупомянутыми горами Оса и Олимп, а с юга — горой Пелион. То есть, и по морю такое себе.

Ну и, наконец, последний вариант — пройти через всю Северную Грецию к Западу от Пинда, войти в Среднюю Грецию, а потом попытаться пройти через Фермопилы в Фессалию — идея, которую адекватный человек даже не будет рассматривать.

Не будь у меня в тот момент полного превосходства на море, пожалуй, пришлось бы оставить здесь, у входа в Темпейскую долину, небольшой отряд, а потом попытаться войти со стороны Эпира.

К счастью, флот у меня всё-таки был, но главное — его не было у фессалийцев. Так что, как бы они не хотели, они не смогли защититься от морского вторжения.

Что, кстати, для них было бы несложно — наиболее удобный для морского сообщения участок суши, как ни странно, представляет собой почти закрытый залив — в самой узкой точке ширина Пагасейского залива не превышает 5,5 километров.

В общем, мне снова повезло, можно сказать, ведь я не встретил организованного сопротивления на море, а потому без проблем высадился со всем своим войском в Деметриаде.

Как ни странно, я не встретил здесь сопротивления. Как оказалось, сторонник Антигона III, фактически управлявший Фессалией, так достал местных жителей своими поборами на содержание войск, в частности, наёмников, что удержать контроль над Фессалией за собой, что они сами его и грохнули.

Собственно, грохнули его и принесли мне его голову — кто бы мог подумать, что из черепов получаются такие хорошие бокалы… шутка, разумеется.

Конечно же, голову мне пришлось принять — от неё я тут же избавился, выбросив в море, что местные продиктовали, как смену порядков и избавление от ига Антигона.

Честно говоря, удивляюсь порой тому, как плохо порой соображает толпа, ища хорошее там, где его нет. К несчастью, порядки, действительно, изменились, причём очень сильно, но не так, как они ожидали.

Как ни странно, я решил провести определённый эксперимент в Фессалии, а если быть точнее, то попробовал провести те реформы, которые вертелись у меня в голове и которые я желал воплотить в реальности, чтобы посмотреть, подходят ли они мне.

Во-первых, я кардинально реформировал административное устройство. Вся Фессалия, объявленная периферией (регионом) Фессалийского союза (такое странное решение было продиктовано тем, что я хотел позднее прямо присоединить его к своей державе), была разделена на 4 нома (области) — Пеласгиотиду, Фтиотиду, Гистиеотиду и Фессалиотиду. Все номы, в свою очередь, были поделены на димы (муниципалитеты). Вертикаль власти при этом, как ни странно, была организована весьма хитро:

Каждый дим имеет свой парламент, свою администрацию и своего главу. Парламент образовывается из числа представителей, избранных гражданами дима. Парламент дима, в свою очередь, избирает администрацию и главу дима (димарха).

Им же, к слову, избирается представитель в парламент уровнем выше — парламент нома. Парламент нома, однако, не избирает администрацию и главу нома (номарха). Глава нома избирается голосованием граждан нома. Администрация, в свою очередь, формируется главой нома с согласия парламента нома.

Парламент нома, к слову, избирает своего представителя в парламент уровнем выше — парламент периферии. Глава периферии (перифериарха), собственно, точно также избирается посредством голосования граждан нома. Администрация формируется им же, также с согласия парламента.

Ну, а дальше, собственно, ничего. Парламент периферии избирает своих представителей в парламент Фессалийского союза. Впрочем, слово парламент здесь — немного излишне, так как фессалийский парламент — не совсем типичный законодательный орган.

С одной стороны, он вправе издавать нормативные акты, но любые важные решения должны быть подтверждены лично мной, пожизненным главой Фессалийского союза.

В случае чего, у меня есть право вето, а также право роспуска парламента, а также право увольнения конкретных его членов. Ну и, разумеется, у меня в целом огромный перечень рычагов давления на принимаемые им решения.

Кроме того, если я спускаю какую-либо законодательную инициативу сверху, то парламент не имеет ни права, ни возможности заблокировать её — он может только попросить меня «пересмотреть» законопроект, либо попросить меня внести ряд «изменений» в него.

Я же, естественно, могу спокойно послать их мнение на три буквы, если сильно захочется. По сути, парламент Фессалийского союза — что-то вроде британского парламента периода британского абсолютизма.

Единственная его реальная власть касается налогов — парламент устанавливает их самостоятельно, однако может одобрить мою инициативу и ввести новые, либо отменить старые. Впрочем, самые важные изменения коснулись, разумеется, других вещей.

Во-первых, я отменил все иные виды гражданства, кроме полного гражданства. Таким образом, все те, у кого было неполное гражданство, были признаны полноправными гражданами.

Однако для участия в политической жизни союза, разумеется, необходимо было пройти довольно высокий ценз, который автоматически отсеивал всю бедноту. Ну, не думали же вы, что всё будет так просто?

Кроме того, я также ввёл различные процедуры натурализации, позволяющие получить гражданство союза. Разумеется, для людей, лишённых гражданства, были введены такие понятия, как «право на жительство» и «право на пребывание».

Рабство, конечно же, было запрещено, а тем рабам, что пребывали на территории союза дольше 30 лет, также даровалось полное гражданство. Тем же, кто пробыл меньше — фиг с маслом. Им даровалось право свалить с территории союза в течение недели, либо получить «право на пребывание в целях работы».

Как вы могли понять, это была хитрая схема, которая, формально отменяя рабство, фактически его при этом сохраняла, потому что, очевидно, бывшим рабам было просто некуда податься — для них было физически невозможно в течение недели покинуть территорию союза.

Да и куда? Неужели кто-то всерьёз думает, что в те времена, когда рабство пахло и процветало, рабам было куда возвращаться? Даже будучи освобождёнными, они оставались рабами, прежде всего, в душе.

Кто хотел, конечно же, мог свалить — право было, но подавляющее большинство, разумеется, осталось у своих же прежних хозяев, продолжив там же работать.

Конечно же, это крайне печальное положение дел, ведь теперь положение рабов, превратившихся в самостоятельные субъекты права, стало едва ли лучше, чем было до того, если не хуже.

Впрочем, была и положительная сторона у этого действия. На самом деле, как бы парадоксально это ни звучало, я даровал рабам право самостоятельно выйти из своего фактического состояния рабства, ведь формально они ими быть перестали.

Конечно, путь далеко не лёгкий ни для одного раба, однако теперь, когда он стал полноценным субъектом права, ведь доступ к защите своих прав имелся у всех людей, чьи права были нарушены на территории союза, вне зависимости от наличия у них гражданства союза.

Как вы понимаете, это было компромиссное решение. Ну и, разумеется, так как рабство было запрещено, отныне любой раб, едва вступив на территорию союза, становился свободным человеком. По крайней мере, на территории союза.

Это, разумеется, не даровало ему гражданства или права на жительство, но он переставал быть рабом. Решение весьма логичное, но вы даже не представляете, насколько сильно это попортило кровь всем соседям Фессалии, где рабство не было отменено. Как вы понимаете, последняя теперь стала местом обетованным для любого раба.

Тем более, что, хотя я и навёл определённый страх среди читателей (наверное, не уверен) по поводу того, как сложно получить гражданство, на самом деле это было не так сложно.

Процедура то, в принципе, довольно простая и не такая уж сложная. Для начало, необходимо было получить вид на жительство — для этого необходимо было прожить на территории союза хотя бы 3 года и исправно уплачивать налоги.

Далее, необходимо было прожить ещё 7 лет на территории союза, также исправно платить налоги и… всё. То есть, чтобы получить гражданство союза, достаточно было проработать на территории союза всего 8 лет.

Причём, так как существовало особое правило, позволяющее любому человеку на территории союза избежать налогообложения в том случае, если его доходы были меньше определённого минимума, этому человеку даже необязательно было выплачивать налоги.

Так что да, фактически бывшие рабы имели возможность приобрести гражданство всего за 10 лет, причём в силу принципа обретения гражданства по праву рождения их детям эту же процедуру проходить уже не требовалось. Ну, если они были рождены после того, как декрет вступил в силу — тоже небольшая подлость с моей стороны, но что уж поделать.

Ну и, разумеется, то самое решение, из-за которого меня тут же возненавидели все ростовщики — я простил абсолютно все долги и абсолютно всем. Неважно, будь то налоговая задолженность или же задолженность перед ростовщиком — любая задолженность, приобретённая до вступления декрета в силу, аннулировалась.

Ну и, естественно, я ввёл ряд правил, которые стали основой кредитного права на территории Фессалийского союза, ограничившие ростовщиков.

Также, я создал два банка, один в Деметриаде, а другой — в Лариссе, при помощи тех средств, что выручил за счёт продажи того имущества, что я экспроприировал у «врагов народа».

Разумеется, я также полностью обновил и реформировал правовой аппарат Фессалийского союза, который отныне состоял из ряда правовых кодексов и имел свою, предельно чёткую и ясную иерархию нормативно-правовых актов.

Благо, была возможность полностью снести ранее существовавшую правовую базу и заменить её тем, что уже было ранее мной подготовлено для Египта. Кроме того, благодаря дешёвой бумаге у меня была возможность без особых проблем удовлетворить появившийся на эти самые кодексы спрос. Собственно, я и удовлетворил его.

Впрочем, если вы полагаете, что на том всё и кончилось, то сильно ошибаетесь — реформам подвергся каждый элемент жизни Фессалийского союза. Были обновлены и судебная сфера, и налоговая сфера, и финансовая сфера, а также многие другие.

Конечно же, всё это было сделано не просто так — мои шаги были направлены на долгосрочное развитие Фессалии, экономику которой, пришедшую в упадок после столь долгих войн, я планировал восстановить и укрепить, дабы в будущем использовать её в собственных интересах.

Разумеется, я был достаточно опытен в неудачах, что постоянно преследовали меня, а потому мне не приходилось рассчитывать на то, что мне это удастся в полной мере, но это был необходимый шаг, чтобы впоследствии трансформировать и египетскую экономику.

Я мыслил далеко и, к сожалению, это сыграло со мной злую шутку. Как ни странно, возникли силы реакции, и если силы реакции внутри самой Фессалии замирить силой оружия удалось, то внешние силы реакции, представленные в лице многочисленных греческих полисов, испуганных моими намерениями и действиями — ещё только предстояло…

… Лжецу надо иметь хорошую память …

— Собственно, а причин у этого было много, — здравствуйте, дорогие потомки. Надеюсь, к текущему моменту вы уже успели убедиться в том, что я клинический идиот, потому что если не поняли, то вам будет сложно осознать тот факт, что своими действиями в Фессалии я сделал неизбежными те события, которые произойдут далее.

Итак, как и ранее было уже сказано — причин у них было много. Если быть точнее, то причин того, что греческие полисы обернулись против меня и объединились с Антигоном, как не трудно догадаться, было много.

Во-первых, своими действиями в Фессалии я ясно дал понять, хотя и не понимая этого, грекам, что я сюда пришёл не за простым грабежом. Напротив, мои действия в Фессалии убедили их, что традиции и сложившийся порядок мироустройства для меня — преграда, требующая сноса.

Одно дело, это заявить своими действиями о том, что ты сюда пришёл не просто за очередной пачкой рабов или данью, а другое — это убедить всех, что ты пришёл сюда устанавливать свои порядки.

Ещё хуже — заявить о том, что ты пришёл сюда устанавливать порядки, которые категорически не нравятся правящему классу той территории, на которой ты собираешься властвовать.

Как вы понимаете, я не словами, а делом показал всем греческие полисы, причём совершенно не скрывая этого, что это такое — моя власть. Причём, как не трудно догадаться, сделал худшую из худших ошибок, которую только мог допустить завоеватель — вы её видите в предыдущем абзаце и, надеюсь, вам хватает ума, чтобы осознать, насколько это ужасная идея.

Итак, удерживая в своём уме это знание, обратите своё внимание на то, что, вообще-то, у греческих полисов был альтернативный вариант — это Антигон III Досон и его наследник — Филипп V.

У них, разумеется, были свои положительные стороны. Были они и у меня. Причины, по которым я, а до этого и мой отец, были более предпочтительными вариантами для греков, весьма очевидны.

Мы оба в глазах греков поначалу предстали в качестве эдаких Антигонов, только более пассивных, более мягких и, что самое главное, менее способных влиять на Грецию и её внутренние дела, в силу географической отдалённости Египта, кандидатов.

Иными словами, по первой я был для них просто более удобным вариантом, равно как и мой отец, а потому греческие полисы и благоволили мне.

Разумеется, вечно это бы не продлилось, но в данный конкретный момент Антигон наступал на Грецию и ей жизненно необходим был, скажем так, заступник.

Антигон для них был неприятным вариантом и остался он им даже тогда, когда я имел оглушительный военный успех во Фракии и Иллирии. «Что там эти варвары — они далеко!» — было оправдание у греков.

Тем более, что им было на Фракию и Иллирию плевать — до них тоже далеко, а вот мой военный успех доказал, что я не тварь дрожащая, а право имею.

Что же изменилось? Ну, как ранее уже и было сказано — я покусился уже на греческие полисы. «Сейчас он расправился с фессалийцами, а потом расправится с нами!» — мысль не сложная.

Покусившись на существующие в Греции хозяйственные устои, имевшие место прежде, чего не делал, к слову, даже сам Антигон, я вмиг стал на 100 пунктов хуже Антигона. Это — причина первая.

Во-вторых, и это, как вы могли догадаться, причина вторая — греки просто устали воевать с Антигоном. Застряв в Фессалии до самого марта уже 222 года до нашей эры, я обрёк греков на долгие месяцы (с сентября по март — 6 месяцев, то есть, полгода) постоянного разорения со стороны Антигона.

Более того, обрёк Этолийский союз всё это время нести в одиночку бремя сопротивления Антигону. Как вы понимаете, тем самым я ещё и, сам того не осознавая, испытывал греческие полисы на прочность и, соответственно, на их терпение.

Ну что же, их терпение лопнуло, когда рабы стали массово сбегать в Фессалию. Когда же пришли вести о том, что я замирил при помощи насилия восставшие элиты, их терпение не просто лопнуло, а взорвалось.

Вот, собственно, две главные причины того, почему клятые греки предали меня, перейдя на сторону Антигона. Хотя, конечно же, обе стороны к тому времени были весьма истощены войной, а потому подобный союз оказался не столь опасен, каким бы он был в тот момент, когда я только высаживался с отцом на территории Греции.

К их несчастью, я не бил баклуши, а активно усиливал своё присутствие — экономика Египта, не затронутого войной, в это время только усиливалась.

Тем более, что я оптимизировал ряд излишних или ненужных расходов, благодаря чему мне удалось улучшить своё финансовое положение и, соответственно, расширить доступные мне для войны средства.

На них я, как ни странно, усилил уже свою армию:

Во-первых, я набрал в Македонии и Египте ещё 9 000 фалангитов.

Во-вторых, по ранее заключённым договорам я получил ещё 500 пеонийцев, ещё 500 иллирийцев, ещё 1 000 дарданцев и 1 000 фракийцев.

Таким образом, я имел теперь 1 000 пеонийцев (в основном, в лице агриан), 2 000 иллирийцев, 2 000 дарданцев и 2 000 фракийцев.

В-третьих, по соглашению с одним египетским вельможей я получил пополнение своего личного отряда на 100 человек. Кроме того, я также набрал из числа наёмников ещё 130 человек в обе агемы.

К слову, что касается конной царской гвардии, то я наконец-то объединил оба отряда в один, а отцовских гвардейцев вооружил по тому же принципу, что и собственных.

Ну и, разумеется, всё это время они, как и надлежит регулярным солдатам, упражнялись в военном искусстве, так что их по праву можно было считать лучшими всадниками Греции.

Таким образом, царскую конную гвардию я довёл до количества в 1 500 человек. Максимум, которого я мог достичь при имеющихся ресурсах.

В-четвёртых, я набрал ещё 640 наёмных всадников. Так что теперь у меня было 3 000 наёмных всадников и 1 500 конных гвардейцев, так как отряд спартанцев пришлось распустить из-за повального дезертирства его членов.

Впрочем, чтобы не нести бессмысленные расходы всё это время, а также, чтобы уменьшить наёмный контингент в моей армии, мне пришлось распустить большую часть наёмников — 9 000 греческих наёмников, 1 000 неокритянских лучников и 2 000 критянских пращников.

Большинство командиров, я, к слову, сумел привлечь на пожизненную службу к себе — при помощи богатых даров, разумеется. Ну и, наконец, я серьёзным образом укрепил Фермопилы со своей стороны, восстановив разрушенные укрепления.

Итак, я, Птолемей IV. Всего — 29 000 пехотинцев и 4 500 всадников:

Пехота:

18 000

фалангитов;

2 000

гипаспистов;

2 000

пельтастов;

2 000

иллирийцев;

2 000

пеонийцев;

2 000

фракийцев;

2 000

дарданцев.

Кавалерия:

3 000

наёмных всадников;

2 000

конных гвардейцев.

Меньше, чем было чуть ранее и чуть больше, чем было в начале, но не обманывайтесь — это войско, несмотря на кажущееся разнообразие, в действительности было гораздо более однородным, нежели немногим ранее, а главное — оно оказалось немного более дешёвым и казалось немного более лояльным.

Кроме того, так как все эти ребята упражнялись в военном деле всё имевшееся у них время, армия была прекрасно спаяна и дисциплинирована. Хотя, естественно, они были не так закалены в битвах, как ребята Антигона, жившие одной лишь войной с самого июля.

Итак, Антигон III Досон. Всего — 32 000 пехотинцев и 1 600 всадников:

Пехота:

9 000

фалангитов Антигона;

8 000

фалангитов греческих союзников (да, они набрали и обучили свою собственную македонскую фалангу);

8 000

греческих наёмников;

4 000

пельтастов;

2 000

родосских пращников;

1 000

неокритянских лучников;

Кавалерия:

800

всадников греческих союзников;

400

всадников греческих наёмников;

400

всадников Антигона.

Разумеется, теперь, когда вы видите, как всё плохо было у Антигона с войском, вы, я очень на это надеюсь, понимаете, почему на фоне Антигона моя армия — просто образец единообразия.

К слову, не обманывайтесь искусственной конструкцией «греческие союзники» — в действительности речь шла о более чем нескольких десятках полисов (Афины, Коринф, Спарта, Орхомен и многие другие), внёсших свою лепту, что создавало известную проблему с единоначалием, которую Антигону удалось решить только благодаря своему огромному военному авторитету.

Ну и, конечно же, необходимо уточнить, что самой главной заслугой греков было то, что они собрали внушительный флот, сумевший составить конкуренцию моему флоту (не разбить, а составить конкуренцию, то есть, лишить меня полного превосходства на море).

Сделав это, они, по сути, принудили меня к сражению. Вернее, они лишили меня возможности наносить постоянные уколы в тыл врага, вынудив или принять сражение, или ждать исхода морской войны, надеясь на её благоприятный исход (притом совершенно необязательно, что именно это и произойдёт).

Как не трудно догадаться, у греков также были свои, не менее значимые проблемы, из-за которых они также искали скорейшего сражения.

Во-первых, это финансовая проблема, она же самая главная, связанная с трудностью содержания подобной армии и подобного флота в условиях разорения большинства полисов.

Во-вторых, это политическая проблема, связанная уже с тем, что подобные громоздкие союзы, обусловленные конкретной целью, живут, обычно, довольно недолго и вскоре начинают испытывать проблемы с обеспечением политического согласия и базового единства внутри союза.

Таким образом, теперь сражение было неизбежным. В обычной ситуации я бы поступил бы так, как указал выше — наносил бы врагу быстрые уколы по всему морскому побережью при помощи рейдов, чтобы тот просто истёк кровью и проиграл, так и не добравшись до меня.

К сожалению, на этот раз я был лишён этой возможности, а потому мне пришлось принять сражение. Хотя, конечно же, повторюсь снова, сражение — это то, чего вы обычно хотите избежать.

Так же, как обычно вы не хотите драться со своим врагом в смертельной битве на ножах, а хотите проткнуть его горло стрелой или копьём ещё задолго до того, как тот сможет навредить вам.

В любом случае, тут главное, что я, намеренно покинув Фермопилы, сумел увлечь врага на широкие равнины Фессалии, где я смог бы наиболее полно реализовать своё превосходство в кавалерии.

Наконец, обе наши армии столкнулись 8 июня 222 года до нашей эры (Антигон объединился с греками в конце марта, а следующие месяцы он и его союзники потратили на подготовку армии, так что дать мне бой на суше им удалось лишь в начале июня)…

… Великому духу подобает большое счастье …

— Разумеется, следующее сражение должно было стать финальным в моём балканском походе, — здравствуйте, мои дорогие потомки. Надеюсь, вы уяснили, что враг принудил меня к сражению, несмотря на моё нежелание принять генеральное сражение.

Впрочем, данное обстоятельство вовсе не означало, что я буду слаб и нерешителен в своих действиях. Напротив, все мои действия были подчинены чёткой и максимально простой логике — либо бой на моих условиях, либо никакого боя.

К счастью, мне повезло, а потому слишком далеко вглубь Фессалии отступать не пришлось — я отступал быстрыми темпами через Малиду и Фтиотиду, оставляя ранее приготовленные укрепления. Войдя в, собственно, саму Фессалию, я отступил на территорию Крокусова поля.

Встав там лагерем, я стал дожидаться своего торопливого противника. Уж не знаю, повезло ли мне, но долго ждать не пришлось — мой враг столь страстно желал скорейшей битвы, что согласился дать мне бой даже на столь неприятной для него местности.

Вероятно, произошло это с инициативы греческих союзников Антигона, имевших серьёзное влияние на принимаемые им решения. Впрочем, точно узнать об этом уже никогда не выйдет.

В любом случае, главное, что враг решил дать мне бой. Ну, а потому — пора бы описать диспозицию сил.

Итак, Я:

На самом краю моего левого фланга, который, к слову, упирался в самое море, находился отряд из 3 000 греческих наёмников под командованием Фоксида Ахейского. Справа от него располагался отряд из 2 000 гипаспистов под командованием всё того же Эврилоха Магнета.

Перед ними, как ни странно, располагался отряд из 2 000 пеонийцев под командованием Аттала Тимфейского, выступавших в роли застрельщиков. Общее командование же моим левым флангом осуществлял Эврилох Магнет.

Разумеется, далее следовали первая и вторая линии македонской фаланги общей численностью в 18 000 человек, находившиеся под командованием Кратера Халкидикского и Птолемея, сына Трасея.

Общее командованием центром осуществлял, как и прежде, Кратер Халкидикский. Он же осуществлял общее руководство войском в моё отсутствие.

Справа от второй линии македонской фаланги располагался отряд из 2 000 пельтастов под командованием Сократа Беотийского. Справа уже от него находился отряд из 2 000 дарданцев под командованием Эвмена Кардийского.

Справа от отряда Эвмена на правом фланге был отряд из 2 000 фракийцев, находившийся под командованием Филиппа Эордейского. Последний, к слову, также осуществлял общее командование правым флангом в моё отсутствие.

Разумеется, далее следовал весь кавалерийский кулак, имевшийся в моём распоряжении — 3 000 наёмных всадников под командованием Эхекрата Фессалийского и 1 500 царских гвардейцев под моим личным командованием, замыкавшие линию.

Как ни странно, у врага было абсолютно зеркальное построение:

На своём правом фланге враг поставил 8 000 греческих наёмников и 2 000 пельтастов, а также 2 000 родосских пращников в качестве застрельщиков. Общее командование вражеским правым флангом осуществлял Арат Сикионский.

Центр построения состоял из македонской фаланги, общей численностью в 18 000 человек. Общее командование центром построения и общее командование всем войском принял на себя Антигон.

Ну и, наконец, левый фланг противника — те же самые 8 000 наёмников и 2 000 пельтастов, а также 2 000 критянских пращников под командованием Кнопия Аларийского, ранее сражавшегося на моей стороне.

Кроме того, здесь же находился весь вражеский кавалерийский кулак, состоящий из 1 600 всадников. Общее командование кавалерией и левым флангом, формально, принадлежало 16-летнему Филиппу V, но реальным командиром правого фланга являлся Александр, верный соратник Антигона.

Итак, немного о планах сторон — враг планировал использоваться своё преимущество в численности для давления на флангах, в то время как роль македонской фаланги сводилась к тому, чтобы просто связать боем вражескую. Ну, а практическими самоубийственными действиями кавалерии — связать вражескую.

Мой же план, как многие уже могли догадаться, заключался в том, чтобы мощным и гораздо более многочисленным кавалерийским кулаком разбить вражескую конницу, а после — обрушиться с ней на вражеский тыл, вызывая цепную реакцию панического бегства во вражеской армии.

То есть, проделать то же самое, что я проделал ранее с фракийцами, только с ещё более сильным противником. Правда, на этот раз я планировал не просто атаковать вражескую кавалерию — я планировал её оттянуть от основных порядков.

Оставив наёмных всадников доканчивать с вражеской кавалерией, я планировал далее устремиться со своей конной гвардией к оголённому тылу врага, чтобы ударить в него со всей своей мощью.

Чтобы провернуть это, я специально выделил наёмную стрелковую конницу в отдельный отряд из 400 всадников, который должен был напасть на вражескую кавалерию и, собственно, оттянуть её к основным силам кавалерии, которые должны были напасть на вражескую кавалерию, обойдя отряд стрелков с флангов и тут же ударив во врага.

Мой отряд должен был после первоначального натиска покинуть бой с вражеской кавалерией, как только в её тыл ударил бы развернувшийся отряд стрелков. Вообще-то, по своей сути — это довольно сложный тактически приём, требующий чёткой выучки и строгой дисциплины от солдат.

Ну и, как ни странно, он провалился — выучка и дисциплина то были, а вот покинуть бой оказалось не так просто, как хотелось бы, ведь моя конница смешалась с вражеской. Разумеется, как только это произошло, моя кавалерия оказалась связана вражеской конницей, коей руководил сам Филипп V Македонский.

В то же самое время, пока моя конница сражалась с вражеской кавалерией, происходил бой на флангах. На правом фланге мои силы, составленные, по большей части, из «варварских» контингентов, как ни странно, сумели начать постепенно теснить врага.

На моём левом фланге, опять же, самом слабом фланге, враг, значительно превосходящий в численности моих солдат, наоборот, постепенно стал теснить мои силы, и тем сильнее, чем дольше длился между ними бой.

Время шло, моя кавалерия всё ещё была связана врагом, а мой левый фланг уже отступил достаточно, чтобы между моим левым флангом и центром образовалась достаточно широкая брешь.

Правый же фланг, утратив свой начальный натиск, быстро увяз в бою. Казалось, моё поражение предрешено, однако, наконец-то, я сумел вытянуть свой отряд, а если быть точнее, то лишь одну его половину, моих прежних «молодых» гетайров.

Узнав от гонца о скором поражении левого фланга и образовавшейся бреши, я направился к последней, намереваясь ударить в неприкрытый тыл вражеского фланга.

Обогнув своё войско и пройдя вдоль оного, я, наконец-то, сумел ударить в фланги и тыл врага. Обрушившись на него, я снова сумел перевернуть весь ход событий.

Получив мощнейший таранный удар во фланг и в тыл одновременно, враг решил, что ему всё, пора домой, подальше от этого гиблого места. Так сказать, теперь то он понял, что значит «навоевался до конца жизни».

Ну и, осознав столь непреложную истину, он, естественно, покатился назад, освобождая мой левый фланг от необходимости дальнейшего сражения.

Разумеется, теперь уже для врага было всё предрешено, ведь мой левый фланг охватил вражескую фалангу с фланга и стал теперь теснить уже её. Ну, а мой отряд, возглавленный мной лично, возвратился тем же самым путём на правый фланг.

Здесь, наконец-то, моя кавалерия довершила разгром вражеской. Соединившись с ней, я тут же направил всю свою кавалерию, теперь находившуюся в полном своём составе, в сторону вражеского левого фланга.

К тому моменту вражеский центр уже стал отступать под натиском моего центра и левого фланга, а потому, чтобы как можно скорее завершить разгром врага, необходимо было разбить его левый фланг, позволив моему правому флангу охватить вражескую линию уже с другой стороны.

Собственно, и здесь мощный таранный удар, но уже ~4 500 всадников сыграл свою решающую роль в разгроме врага, заставив врага дрогнуть, а затем и бежать.

Наконец, сражение было, фактически, уже завершено — охваченный сразу с обоих флангов, враг более не имел шансов победить в этом сражении. Стоило мне завершить окружение, как враг тут же сдался.

Приняв его капитуляцию, я, тем не менее, поручил пленение и разоружение врага своим полководцам, в то время как сам отправился преследовать Антигона, бежавшего, как оказалось, немногим ранее с поля боя.

К несчастью, изловить его не вышло, а потому мне предстояло довольствоваться только тем, что в бою был убит Филипп V Македонский и Эхекрат, брат Антигона, а также захватом бежавшего с поля боя сына Эхекрата, другого Антигона, и несостоявшейся жены Прусия I, Апамы III, ожидавшей своей незавидной участи в лагере.

Разумеется, я, совершенно не церемонясь, убил их обоих, преследуя своей целью уничтожение династии Антигонидов. Собственно, умертвив, так или иначе, всех четверых представителей оной династии, я, как ни странно, поставил её перед угрозой полного уничтожения.

Осталось убить только Антигона III, хотя, если учесть, что в этом возрасте у него уже вряд ли будет наследник, нет сомнения, что теперь этой великой династии пришёл конец. Бесславный, разумеется.

Впрочем, не то чтобы Антигон III мог причинить мне какой-либо урон в дальнейшем. Тем более, что жители Фив, в которые он бежал, желая заслужить моего прощения и милости, расправились с ним и прислали мне его голову в качестве «подарка». Да, вот такой вот жестокий мир, не прощающий подобных ошибок.

В любом случае, теперь Греция лежала перед моими ногами, ожидая своей участи. Как ни забавно, она лежала у моих ног так же, как у Филиппа II после битвы, данной в этой же местности, перед ногами лежала вся Фессалия. Хотя, конечно же, более очевидным сравнением будет битва при Херонее. Ну и, конечно же, мне теперь предстояло решить её судьбу…

… Анализируй прошлое, руководи настоящим, предусматривай будущее …

— К несчастью греков, я был запредельно жесток по их меркам, — оставляя в каждом крупном городе гарнизоны, я готовился к насаждению тех порядков, которые я ввёл в Фессалии, на территории всей Эллады.

К слову, более греки мне не пытались сопротивляться. Впрочем, не только потому, что я разбил их на суши — скоро пришла весть также и о том, что мой флот разбил союзный греческий флот, деморализованный моей победой на суше, по частям.

Я оставил по 1 000 фалангитов в Мегалополисе, Акрокоринфе, Коринфе, Спарте, Афинах, Фивах, Халкидике, Аргосе и Фермах, столице Этолийского союза. Кроме того, я полностью разграбил и уничтожил Сикион, а их жителей расселил во Фракии.

Собственно, как и греческих фалангитов, которых отправил туда в качестве военных поселенцев, что позволило мне вернуть моих, лагидских фалангитов, оставленных ранее мной в различных частях Фракии в качестве гарнизонов.

Македонских фалангитов Антигона же я расселил в Пеонии, тоже в качестве военных поселенцев. Собственно, и здесь я имел своей целью вернуть своих собственных фалангитов.

В результате, я одновременно избавился от потенциальной угрозы, укрепил своё военное и административное присутствие во Фракии и Дардании, а также вернул своих лагидских фалангитов, в верности которых мне сомневаться не приходилось.

Таким образом, теперь, когда в Греции находилось и моё войско, и огромные гарнизоны, я добился её подчинения и стал преобразовать Элладу в соответствии с теми планами, которые имел ранее на одну лишь Фессалию.

Для начала, я создал «Эллинскую федерацию», ликвидировав при этом старые федерации, такие как Ахейский союз, Этолийский союз и другие. По сути, некий аналог Коринфского союза, только имевшего своей целью не просто объединение Греции под моим началом, но и уничтожение тех причин, по которым она до того столь долго сопротивлялась всем своим захватчикам.

В первую очередь, я уничтожил основу греческой исключительности — ликвидировал саму концепцию наличия гражданства в одном или другом полисе — её я заменил концепцией общеэллинского гражданства.

Теперь ты не гражданин Фив, Афин или Спарты — теперь ты гражданин Эллинской федерации. Разумеется, в рамках этого объединения я также ликвидировал любые внутренние таможни, а также ликвидировал местечковые монополии.

В общем-то, по сути, я вводил те порядки, которые ранее установил в Фессалии, но которые теперь распространил на всю полисную Грецию. Правда, чтобы угодить элитам, всё же несколько ужесточил ценз и правила приобретения гражданства для рабов.

Ну и, самое главное, я создал в Пирее, Афинах и Фессалониках три особые экономические зоны, где любая торговля не облагалась налогами. В Пирее, к слову, было также разрешено торговать рабами — эта деятельность также не облагалась налогами.

Кроме того, я на территории вообще всей Эллады и Македонии ввёл 3-месячные налоговые каникулы, как меру, необходимую для восстановления её экономики.

Разумеется, я также воспользовался этим временем, чтобы реорганизовать налоговую систему Эллады по образцу той, что я ранее ввёл в Фессалии. Здесь, так же как и в Фессалии, многочисленные мелкие поборы, сборы и другая шелуха была заменена на один единственный налог — 10 % от любых доходов платишь в казну и ты свободен.

Многочисленные торговые пошлины, которых существовало такое великое множество, что и не сосчитать, я также заменил на одну единственную пошлину — торговый сбор.

В Элладе была введена «фессалийская правовая система» (думаю, откуда растут ноги у названия, вполне ясно), которая заменила собой ранее бытовавшие здесь многочисленные правовые системы.

Разумеется, здесь также была введена «фессалийская администрация» (так её называли греки), предусматривавшая ранее упомянутое административное деление. Правда, теперь периферий получалось больше, чем всего одна, а потому парламент наконец-то приобрёл адекватный вид.

Теперь, достойнейшие граждане, избранные в парламент, который греки прозвали «Советом трёхсот» (потому, что в нём было 300 депутатов со всей Греции), представляли интересы своих избирателей. Хотя, конечно же, его официальное название было немного иными — буле эллинов (то есть, консультативный орган при монархе)

Ну, а я, собственно, вмешивался в случае необходимости в его работу, когда считал это нужным, хотя обычно до этого доходило редко. Впрочем, вскоре я перестал вмешиваться его работу вообще.

По той причине, что мой отец наконец-то испустил последний дух после столь долгой борьбы со своей болезнью, а потому мне пришлось возвратиться в Египет, чтобы там меня короновали в качестве Птолемея IV.

Собственно, я и возвратился. К счастью, полгода хватило, чтобы Греция привыкла к новым порядкам, а потому бунта не случилось. Ну, по крайней мере, так мне казалось, когда я возвращался в Египет.

Вернувшись в Александрию со своим войском, я застал двор и казну в весьма плачевном состоянии — в принципе, было весьма ожидаемо, что последние в отсутствие царя придут в упадок в силу отсутствия главного «контролёра».

Разумеется, мне пришлось срочно спасать казну из критического положения, наказывать виновных, а также реформировать двор.

В первую очередь, я, конечно же, сместил провинившиеся кадры, а после наказал их лишением головы и изъятием всего имущества. Конечно же, самые ключевые кадры я не тронул серьёзным образом, ограничившись лишь выговором в отношении самых провинившихся и надеждой, что пример с младшими чинами образумит их.

Тех же, кто отличился хорошей службой в моё отсутствие, я, разумеется, наградил. Ну и, разумеется, я заодно наградил и всех тех, кто отличился положительным образом в походе, приковав многих важных полководцев к своей державе через раздачу земельных наделов, удачные браки и другие инструменты политического влияния.

Обновив аппарат, я приступил к реформированию двора, что было также частью моего плана по улучшению финансового состояния казны. В первую очередь, я, конечно же, отказался от значительной части дворцовой роскоши, оставив лишь самое необходимое для моего комфорта.

Как ни странно, это резко и очень серьёзно улучшило финансовое состояние казны, ведь прежде постоянная роскошь, огромные пиры, попойки и другие элементы дворцовой жизни съедали значительную часть бюджета.

Правда, больше всего я обомлел, когда узнал, сколько стоит обычный приём пищи, бывший стандартным при моём отце. Действительно, кто бы мог подумать, что фазаны, которых разводят в особых условиях специально для кухни царского двора, а также прочая экзотическая живность, столь любимая при дворе, будут стоить, как хороший такой домик. Напоминаю — за 1 фазана, а если быть точнее, то за 1 фазана, у которого возьмут только 1 небольшой кусочек мяса, считающийся лучшим.

И да, остальную часть просто выбросят. Нет, они даже не отдадут это на съедение всему тому безумному зверинцу, что содержал мой отец при своём дворце — для них приготовлена специальная диета из лучшей еды, которую специально для них разводят.

Хотя, когда я узнал, сколько стоят все платья моего отца, хранящиеся во дворце, я, правда, обомлел ещё более.

На них мой отец потратил столько же, сколько я потратил на создание целой отрасли промышленной, вызвавший серьёзный экономический рост в Александрии, крупнейшем городе Средиземного моря. Вы просто вдумайтесь в это!

Разумеется, я тут же всё дело принялся исправлять — зверинец на подарки в другие страны, как знак дружбы, либо на продажу. Кроме того, никаких больше экзотических блюд, ничего из этого — всё это покинуло жизнь моих придворных навсегда.

Распродав одни только все эти ненужные платья — к слову, моему отцу было западло одевать одно и то же платье, поэтому ему каждый раз шили очередное новое платье на очередной новый день, я получил просто баснословные деньги.

Войдя во вкус, я начал также продавать или раздаривать ненужные и бесполезные дворцы, содержание которых обходилось казне в астрономические суммы. Разумеется, я всё же оставил несколько резиденций, а также прибыльные придворцовые хозяйства, за собой.

Разумеется, я также разогнал всю бесполезную шушеру при дворе — всех этих бесконечных гадалок, предсказателей, медиумов и прочий мусор, который мой отец содержал за свой счёт.

Ну и, как вы понимаете, продав все эти дворцы, их содержимое и многие прочие абсолютно бесполезные и ненужные предметы роскоши (но не искусства — их я не трогал, а собирал в специальные хранилища), я просто озолотился. Казна была буквально забита до отказа.

Ну и, разумеется, я воспользовался этим для приведения всех моих реформ в жизнь. Теперь, когда эксперимент в Фессалии, длившийся уже более года, показал свой оглушительный успех, ведь последняя стала если не самым богатым районом Греции, то точно одним из самых.

Опустошённая войной страна, напоминаю, превратилась в один из самых богатых регионов Греции. Так как никаких признаков будущего забвения замечено не было, я принялся наводить новые порядки и в своей стране.

Правда, разумеется, никакого аннулирования долгов не было, равно как не было и освобождения рабов, а также ликвидации разницы в статусе между греками и египтянами — все выгоды от новых порядков получали, конечно же, только сами греки, в то время как египтяне всё ещё находились в подчинённом положении.

Разумеется, я не мог позволить себе освободить их, даже если пожелал бы. Впрочем, на то и не было объективной необходимости. К тому же, я решил зайти с другой стороны — я решил превратить рядовых египтян в греков.

При помощи чего? Разумеется, при помощи образования — других, столь же мощных инструментов эллинизации у меня, естественно, не было. Возможно, многие уже вспомнили об этом, но некоторое количество глав назад упоминалось то, что я приложил действительно значительные силы для того, чтобы сделать образование доступным для как можно более широких масс населения.

Дело в том, что, как не трудно догадаться, мой проект по расширению доступа к образованию, если так можно сказать, выстрелил. Ранее я этого не уточнял, но сейчас, пожалуй, мне стоит сказать, что всё обучение велось исключительно на греческом.

Правда, слово «выстрелил», полагаю, будет не совсем корректным — пока что мои учреждения выпустили всего ничего студентов, однако важно не это, а то, что среди учеников моих учебных заведений было достаточно много египтян. Ну, если учесть, что им строились всяческие препоны, естественно.

Разумеется, мой отец был против этого, но я настоял на том, чтобы они также обучались в моих учреждениях, наравне с греками, евреями и многими другими народами, проживавшими на территории Египта.

Конечно же, на этом пути мне строились различные препятствия, а потому их количество никогда не было столь же велико, как и число греков или, например, тех же евреев, однако это было бомбой замедленного действия, которая разорвалась моими же усилиями.

Как многие могли уже догадаться, я, разумеется, назначил на ряд важных постов выходцев из своих учебных заведений, ведь я мог быть уверен в их компетенции — в конце концов, я же сам разрабатывал их учебный план от начала и до конца, хотя и с помощью остальных ключевых преподавателей.

Разумеется, совершенно случайно среди их числа оказалось сразу двое египтян из простого народа, хотя я бы их египтянами назвал с трудом — они цитировали «Илиаду» и «Одиссею» Гомера, «Анабасис» Ксенофонта и многие другие важные культурные произведения на греческом языке. Собственно, они и говорили преимущественно на койне, вспоминая свой родной язык только при общении с другими египтянами.

Тем не менее, это вдохновило очень многих египтян, ведь я воспользовался знаменитым принципом «расскажи секрет куме и о нём узнает весь мир» для того, чтобы, собственно, до всех египтян дошла мысль, что теперь, как известно, «всё иначе».

Эти известия, наложившиеся на типичную надежду, что при новом правителе всё будет иначе, привели, как ни странно, к оглушительному успеху. Десятки и сотни тысяч египтян теперь воистину поверили, что мои образовательные учреждения — их билет в счастливое будущее.

Тем более, что по окончанию обучения каждый, кто успешно его закончил на «отлично», получал гражданство и, соответственно, гражданские права, автоматически лишаясь своего статуса «жалкий египтянин».

И да, никого из кандидатов не смущало то, что, по сути, в рамках этого обучения из вас выбьют всю имеющуюся в вас египетскую «дурь» и, по сути, превратят в грека культурой и душой, ведь даже мизерный шанс на успешный успех, как говорится, гораздо важнее.

Так что теперь, когда я начал активное расширение образовательных учреждений, а образование сделалось за казённый счёт, то есть, бесплатным, я запустил, сам того не осознавая, лавинообразный процесс по вытеснению и уничтожению египетской культуры.

Конечно, только единицы смогут, в конечном счёте, попасть в лучшие учебные заведения, в то время как остальным придётся ограничиться изучением греческого языка и, в частности, греческой письменности, а также основам математики, но, поверьте, для того времени уже это было настоящей революцией.

Ну и, разумеется, это также было предметом международного престижа Египта, ведь ничто не красит страну так, как тот факт, что она породила умнейших и мудрейших людей своего времени.

Во всяком случае, траты на дальнейшее распространение образования были всяко рациональнее, чем траты на разведение особых фазанов и цаплей. К слову, раз уж я заговорил о тратах, то стоит, пожалуй, поговорить и о финансах…

… Деньгам всё покоряется …

— Разумеется, финансовый вопрос был самым важным. Вернее, не просто самым важным вопросом, а самым важным вопросом из самых важных вопросов, — здравствуй, дорогие потомки. Хотелось бы мне думать, что там, в далёком будущем, благодаря, а может и вопреки моим действиям, вы живёте в парадоксальном мире, где ресурсы — вопрос вторичный для вас.

По крайней мере, мне хотелось бы в это верить, хотя и приходится осознавать, что это очень маловероятно. Впрочем, меня это всё же не касается. Я жил, живу и умру во времена, когда ресурсы, в том числе и финансовые — были, есть и будут краеугольным камнем исторического процесса, вокруг которого будут вертеться абсолютно все события.

Соответственно, меня, осознающего важность грамотного распределения ресурсов, весьма волновало то, как эти самые ресурсы, собственно, распределяются.

С самых ранних лет моего пребывания здесь я изучал этот вопрос в рамках теории, а в те времена, когда я занимался созданием стеклодувной и бумажной отраслей хозяйства, ещё и на практике.

Разумеется, мне было просто больно смотреть на то, как всё примитивно вокруг меня — я ощущал себя богом на этой грешной земли, так как аккумулировал в своём разуме все те знания, которые человечество добывало на протяжении, вдумайтесь, более чем нескольких тысяч лет.

Конечно же, моя память быстро разуверила меня в том, что я бог, ведь без упражнений любые, даже самые обычные знания выветрятся. Тем не менее, многие я сумел сохранить, а в силу постоянного упражнения, что было связано с моими попытками разбогатеть, многие знания о финансах и праве.

Соответственно, теперь, когда я пришёл к власти, у меня возникло очень и очень манящее желание применить их на практике. Собственно, именно этим я и занялся.

Вообще, финансовая система — сложнейший механизм, отладка которого сравнима по сложности с отладкой сложнейших механических часов.

Тем не менее, она всё же поддаётся управлению и контролю, особенно, когда вы, собственно, и создаёте этот самый механизм в миниатюре, а не имеете дело с уже сложившейся системой.

В общем-то, да — я принялся создавать упрощённую версию современной финансовой системы. Начал я, естественно, с монетной реформы, так как теперь у меня были значительно более широкий доступ к серебру и золоту. Итак:

Во-первых, я организовал на территории Греции ряд монетных дворов, выпускающих египетскую монету. Разумеется, это было решением, необходимым для укрепления экономических связей моих македонских владений и балканских зависимых территорий с Египтом. То есть, решением, необходимым для удержания Греции.

Во-вторых, я увеличил вес и чистоту монеты, что стало возможным благодаря получению широкого доступа к золотым и серебряным рудникам во Фракии и Иллирии, а также Греции и Македонии. Разумеется, я также стал более активно закупать золото и серебро из других стран.

Ну и, наконец, так как экспорт увеличился, увеличился и приток золотой и серебряной монеты из других стран, которые, конечно же, частично шли на переплавку. Итог всего этого — увеличение ценности монеты.

В-третьих, я создал план выпуска монет монетными дворами и приготовился к созданию сети расчётно-кассовых центров, а также при помощи ряда мер изъял лишнюю и слишком изношенную монету из обращения, благодаря чему смог частично преодолеть инфляцию. В свою очередь, это значительно оздоровило денежное обращение и стало толчком для дальнейшего развития внешней и внутренней торговли.

В-четвёртых, я ввёл абсолютный запрет на вывоз серебра и золота, а также ввёл правило, по которому любое добытое серебро или золото должно быть продано или передано государству. Всё то излишнее серебро и золото, что я приобрёл благодаря введённым правилам, стало, разумеется, основой золотого и серебряного запасов.

В-пятых, я ввёл новую измерительную систему — метрическую, а если быть точнее, то десятичную систему единиц, основанную на применении метра и килограмма (благо, оба термина имеют греческое происхождение и потому вполне понятны).

По сути, главное и основное отличие — использование упорядоченного набора единиц измерения. Для любой физической величины в рамках метрической системы существует лишь одна главная единица и набор дольных и кратных единиц.

Преобразование в десятичной системе, по сути, сводится к умножению или делению на степень числа 10, то есть, к простой перестановке запятой после нуля.

К счастью, я серьёзным образом продвинул математику, так что концепцию нуля не пришлось объяснять — к текущему моменту нуль, и как цифра, и как число, уже прочно вошёл в математику в Египте и других частях эллинистического мира.

В-шестых, я ввёл новую денежную систему — десятичную (хотя формально она, итак, была частично десятичной, но я пошёл дальше и избавился от элементов шестидесятеричной и четвертичной систем). Была введена лепта, разменная единица с номиналом в 1/100 драхмы, в то время как сама драхма становилась основной денежной единицей.

Таким образом, появились монеты с номиналом в 1 лепту, 2 лепты, 5 лепт, 10, 25 и 50 лепт соответственно. Также, разумеется, выпускались монеты с номиналом в 1 драхму, 2 драхмы, 5 драхм, 10 и 20 драхм.

Вес монет был примерно таким:

1. Монета номиналом в 20 драхм — золотая монета весом 16 грамм. Так как была установлена пропорция между весом золота и весом монеты в 0,9 к 1, то получается, что в монете весом 16 грамм было 14,4 грамма золота.

2. Монета номиналом в 10 драхм — золотая монета весом в 8 грамм, на которую приходилось 7,2 грамма золота.

3. Монета номиналом в 5 драхм — золотая монета весом в 4 грамма, на которую приходилось 3,6 грамма золота.

4. Монета номиналом в 2 драхмы — серебряная монета весом в 20,8 грамма, на которую, в соответствии с всё той же пропорцией 0,9 к 1, приходилось 18,72 грамм серебра.

5. Монета номиналом в 1 драхму — серебряная монета весом в 10,4 грамма, на которую приходилось 9,36 грамма серебра.

6. Монета номиналом в 50 лепт — серебряная монета весом в 5,2 грамма, на которую приходилось 4,68 грамма серебра.

7. Монета номиналом в 25 лепт — серебряная монета весом в 4,68 грамма, на которую приходилось 2,34 грамма серебра. Как многие могли заметить, здесь была уже иная пропорция драгоценного металла и примесей — 0,5 к 1.

8. Монета номиналом в 10 лепт — серебряная монета весом в 1,88 грамма весом, на которую приходилось 0,94 грамма серебра.

9. Монета номиналом в 5 лепт — медная монета весом в 17,42 грамма, на которую приходилось 17,39 грамма меди (в данном случае речь идёт о практически чистой меди, в которой содержание примесей варьируется от 0,1 % до 0,2 %)

10. Монета номиналом в 2 лепты — медная монета весом в 6,97 грамма, на которую приходилось 6,96 грамма меди.

11. Монета номиналом в 1 лепту — медная монета весом в 3,49 грамма, на которую приходилось 3,48 грамма меди. К слову, весьма парадоксальная ситуация — 2 монеты номиналом в 1 лепту весят на 0,1 грамма больше, чем 1 монета номиналов 2 лепты.

Содержание меди в них, впрочем, при этом именно то, которое и должно быть — 3,48 грамма ровно в 2 раза меньше, чем 6,96 грамма. Так что, как можно заметить, монетных дел мастер из меня тот ещё.

Кстати, как можно увидеть из несложного соотношения, в рамках монеты 1 грамм золота оценивался в 13 грамм серебра, что, вообще-то, эквивалентно реальному «рыночному» курсу — там тоже 1 грамм золота оценивается в 13 грамм серебра.

Как вы понимаете, та же самая ситуация с медью — 1 грамм серебра за 37 граммов меди и 1 грамм золота за 481 грамм меди. Конечно же, сделано это было с той целью, чтобы ни у кого не было желания переплавлять монеты на что-то вроде слитков.

Так как номинальная и металлическая стоимость монеты практически эквивалентны, любые подобные операции с ними, особенно подразумевающие потерю части продукта, которая, между прочим, при переплавке неизбежна и весьма значительна, просто невыгодны.

Кроме того, как многие могли заметить, я немного хитрил с весом некоторых монет и содержанием в них металлов, чтобы вес имел число, не имеющее больше двух цифр после запятой. То есть, округлял его до двух цифр после запятой.

Конечно же, это приводило с моей стороны, в основном, к убыткам (хотя, я никогда не считал разницы, так что может быть и наоборот), но, как не трудно догадаться, он был просто смешным.

Чтобы вы понимали, убыток при выпуске монеты некоторых номиналов даже при тиражах в 10 000 000 монет составлял бы не более пары килограмм серебра или меди.

Ну, а так как я желал упростить все расчёты с монетой и её весом, ведь это играло в пользу торговли, то, естественно, меня не смутила разница в условные тысячные доли грамма.

Тем более, что золотых монет, выполняющих функцию средства платежа во внешнеторговых операциях, которые часто были весьма масштабными предприятиями и, соответственно, были потому довольно требовательны к точности расчётов, это не касалось.

Разумеется, я также отказался от политики порчи монеты (это более не было нужным, так как появились ассигнации, о которых далее) и ввёл ряд нововведений, касающихся защиты монет от разного рода махинаций, вроде введения специальных засечек, точек, гурта и других методов.

Тем более, что это оказалось не столь сложным предприятием в силу отсутствия необходимости в их значительном количестве — гуртильные станки изготавливались в единичных экземплярах и использовались исключительно на государственных монетных дворах, а потому, как говорится, их сложность и стоимость были не столь критичны.

Хотя, конечно же, я бы не назвал конструкцию гуртильного станка или гуртильной машины с кольцами, даже разъёмными, особенно сложной.

Впрочем, настоящая революция началась тогда, когда я приступил к банковской реформе…

… Мёд на языке, молоко на словах, желчь в сердце, обман в деле …

— Да, банки уже были в Египте. Впрочем, они были скорее похожи на корпорацию ростовщиков, которые объединяли свои ресурсы для более удобного и эффективного ведения своего грязного бизнеса, что отличает их от того, что создал я. Хотя… — в общем-то, здравствуйте, господа потомки. Надеюсь, я вам ещё не надоел… уже надоел? Ну, и ладно!

В общем, как уже упоминалось ранее, была введена фессалийская правовая система, предусматривающая также и весьма проработанное банковское право. Впрочем, тот корпус права, на который мне предстояло опираться, не предусматривал ряд вещей, которые я в дальнейшем ввёл, так что пришлось его доработать, в результате чего появилось «лагидская правовая система»

Доработанный, он вступил в силу. Естественно, он принёс в банковское дело Египта ряд инноваций:

Во-первых, появился Банк Египта, он же центральный банк Египта. По сути, банк банков, от которого зависит вся денежно-кредитная политика страны.

Так как он является частью государственного аппарата, его создание подразумевает усиление контроля над, собственно, денежно-кредитной сферой финансовой системы.

Во-вторых, мною была введена система лицензирования банков, которая должна была отсеять наименее надёжных игроков в банковской сфере.

Правда, она также привела к укрупнению рядовых её игроков, ведь многие маленькие банки, представляющие собой, по сути, небольшие корпорации ростовщиков, просто не сумели пройти лицензирование.

В свою очередь, это также упростило управление банковской сферой, ведь уменьшилось количество игроков, за которыми необходимо было следить.

Кроме того, это уменьшило конкуренцию между банками и, следовательно, стало одной из причин дополнительной стабильности банковской сферы.

В-третьих, были введены нормы обязательных резервов, а сами банки, собственно, были принуждены к их исполнению. Как не трудно догадаться, это — тоже мера по обеспечению стабильности банковской сферы. Ну, а кроме того, норма обязательных резервов регулирует размер банковского мультипликатора, который, в свою очередь, влияет на инфляционные процессы.

В-четвёртых, были созданы расчётно-кассовые центры. По сути, организации, на которых возложили обязанность по контролю наличности у банков.

Опять же, это ещё один инструмент по контролю банковской сферы и денежно-кредитного обращения в стране, в том числе и инструмент по контролю инфляции.

В-пятых, монетные дворы были подчинены Банку Египта. Цель, опять же, контроль над финансовой системой, денежно-кредитным обращением и, в частности, инфляцией.

В-шестых, введение в оборот государственных ассигнаций — это ценная бумага, дарующая право получить в любом отделении любого лицензированного банка наличную сумму, равную номиналу ассигнации.

Так как ассигнации, кроме именных, не привязаны к конкретному лицу, их, разумеется, можно и даже нужно передавать. Например, государство купило у вас энное количество товара А, а оплатило покупку ассигнациями.

Допустим, что правительство купило у вас товара А на сумму в 100 драхм. Соответственно, вам передали государственную ассигнацию на сумму 100 драхм в качестве оплаты. Если быть точнее, то вам передали право получить эти 100 драхм в виде монеты в любом удобном для вас банке.

Тем не менее, получив её, вы можете не обналичивать её, а, например, купить товар Б, допустим, в Мемфисе, на сумму в 100 тетрадрахм, а в качестве оплаты использовать эту ассигнацию.

Продавец, в свою очередь, также может использовать её далее в обороте, либо обналичить в местном отделении любого удобного ему банка, получив монетный эквивалент.

Ну, или он может передать эту ассигнацию банку на хранение, в обмен зачислив на ваш расчётный или депозитный счёт положенные вам 100 драхм, которые он позже может снять со счёта, причём как в виде ассигнации, так и в виде монеты.

Удобно? Разумеется, удобно! Тем более, что если вы откажетесь принимать ассигнации, то вас ждёт самое весёлое и, к сожалению, последнее событие в вашей жизни — смертная казнь с вами в главной роли!

Впрочем, это всё ещё гораздо удобнее, чем носить с собой монету, ведь банкноты также можно использовать в качестве платёжного средства, а проблем, характерных для монеты, у него нет.

Хотя, конечно же, самое главное тут то, что ассигнации позволяют увеличить денежную массу даже в том случае, если нет монетного эквивалента для их обеспечения.

Иными словами, мне, олицетворению государства, нужно меньше серебра и золота для обеспечения той же самой или даже большей денежной массы. Правда, большого количества ассигнаций вы выпустить не сможете, если у вас нет типографии.

К счастью, она уже есть, ведь появление бумаги и спроса на бумажные книги (благодаря появлению образовательных учреждений и началу роста грамотности) привело к необходимости в способе печатать быстро, много и дёшево книжки.

Собственно, к моменту моего воцарения её уже удовлетворили, создав ручную печатную машину на основе винтового пресса, «созданного» мной для бумагоделательных производств.

Ну и, наконец, необходимо пояснить, что ассигнации были призваны частично решить проблему, связанную с постоянной нехваткой драгоценных металлов.

Последняя была, к слову, неизбежной, сколько бы золота или серебра вы не добывали, потому что рост товарного производства, в частности, употребляющего это самое золото и серебро в других целях, рано или поздно поставит вас перед одним очень простым фактом.

Фактом, который заключается в том, что на всей земле просто нет такого количества золота и серебра, чтобы удовлетворить постоянно растущий спрос на деньги.

То, что я сделал — это ввёл «неполноценные» деньги, в данном случае бумажные деньги, в оборот, номинальная стоимость которых держится на возможности конвертации в «полноценные» деньги, которая обеспечена государством. То есть, по сути, это уже фидуциарные деньги, ведь их реальная стоимость держится на вере, что люди смогут обменять ассигнации на «настоящие», металлические деньги.

В-седьмых, введение в употребление различных финансовых и кредитных операций. Многим это может показаться абсурдным, особенно людям из будущего, но расчётные (они же текущие, они же счета до востребования, они же чековые) счета — это, на самом-то деле, весьма важное изобретение.

Как не трудно догадаться, расчётный счёт — это важная веха в развитии любой финансовой системы. Идея, казалось бы, столь простая, на самом-то деле требует сложной, чёткой и отлаженной системы межбанковского сообщения.

Причём в данном случае имеется в виду и система сообщения между банковскими отделениями в рамках одной банковской организации, и система сообщения между банковских отделений различных банковских организаций.

Как вы понимаете, это также подразумевает создание почтовой системы, а также значительное расширение и усложнение инфраструктуры в целом. Разумеется, именно этим я и занялся, поначалу ограничившись лишь крупнейшими городами и наиболее важными торговыми пунктами.

Впрочем, очень быстро проект стал разрастаться и охватывать всё больше и больше населённых пунктов. Возведение банковских, почтовых и расчётно-кассовых отделений, создание вооружённой охраны и системы конвоирования столь ценного груза, такого как монеты и ассигнации, в целом.

Прокладка новых дорог и организация их содержания, возведение почтовых станций, организация материального обеспечения почтовых станций, подразумевающее закупку и дальнейшее содержание лошадей, почтовых экипажей, жилищ для работников почтовых станций и многие другие аспекты.

Как не трудно догадаться, также потребовалось создание системы взаиморасчётов, подразумевающее создание единых стандартов межбанковских расчётов, системы подтверждения различных переводов, означающую необходимость полной синхронизации всех финансовых операций в различных банковских отделениях…

В общем, просто титаническая работа, на которую требовались не менее значительные денежные средства и временные ресурсы. Разумеется, всё это также совпало по времени с другими проектами, такими как реформирование налоговой и судебной системы, привлечение колонистов.

Ну и, конечно же, что-то было обязано пойти через задний проход, как известно. К несчастью, проблемы нашли меня очень быстро — в лице Антиоха III, такого же молодого и амбициозного парня, как и я.

Разумеется, подобный человек не мог не начать очередной виток насилия в бесконечных войнах между Селевкидами и Птолемеями. Собственно, он и не стал оттягивать его, видя стремительное усиление моего царства.

Итак, в 221 году до нашей эры, несмотря на те изменения, которые обрушились, словно волна, на Восточное Средиземноморье, всё возвращалось в «норму» — вторжение Антиоха в Келесирию, восстание Спарты и Этолийского союза в Греции и вступление Родоса и Пергама в войну…

В общем, силы реакции наносят ответный удар! Ну, а я, самый несчастный человек на Земле, вынужден в этот «горячий» исторический период, конечно же, разгребать всё то дерьмо, что регулярно нагребают к моим дверям, чтобы жизнь, ****, мёдом не казалась.

Впрочем, разумеется, всё это — преходящее. Моя цель важнее, а потому я обязан победить, верно? Ах, группа заговорщиков во главе с моей собственной матерью решила устранить меня и поставить во главе трона моего младшего брата, пользуясь политической нестабильностью?

… Для несчастного жизнь длинная, для счастливого — короткая …

— Впрочем, я был как всегда величественен — мною была одержана блестящая победа над внутренним врагом! — здравствуйте, мои дорогие потомки. Надеюсь, вы всё ещё заинтересованы в моём произведении. Если же нет — мне, в общем-то, плевать, но я надеюсь, что вы одумаетесь и будете и далее достаточно умны, чтобы не делать подобной ошибки снова.

В любом случае, возвращаясь к теме, мы всё ещё в мае 221 года до нашей эры. Первый и самый очевидный враг — непосредственно Антиох III. Тем более, что пока что ещё исход событий в Греции не был предрешён.

Наконец, Пергам и Родос, несмотря на объявление войны, всё равно выжидали, намереваясь извлечь выгоду из взаимного истощения Селевкидов и Птолемеев, а так же, как ни странно, помочь проигрывающей стороны, чтобы не допустить слишком сильного усиления победителя.

Да и, кроме того, их больше интересовала перспектива разорить Афины, своего грозного конкурента в торговле, серьёзно укрепившего свои позиции всего за год, руками спартанцев, поддерживая последних деньгами и флотом.

Ну и, разумеется, и Родос, и Пергамское царство хотели завладеть территориями Птолемеев на территории Малой Азии — Ликией и Карией, ибо нет предела человеческой жадности.

В общем-то, несмотря на кажущуюся тяжесть, моё положение, в сущности то, не так уж и плохо…

Впрочем, мне всё равно предстояло победить окрепшего Антиоха III. Чтобы это сделать, я, разумеется, сконцентрировал большую часть ресурсов Египта и находящихся у меня владений, чтобы использовать их для войны.

Соответственно, использовав их по назначению, я набрал просто астрономическую армию в 60 000 пехоты и 7 600 кавалерии.

Таким образом, у меня всё было более чем хорошо. Тем более, что я всё ещё мог поднапрячь египтян, ливийцев и прочих местных туземцев, чтобы получить ещё, скажем так, около 20–30 тысяч фалангитов дополнительно. Конечно же, я также мог набрать ещё около 10 000 наёмников, получить ещё союзных контингентов на сумму в 6 000 человек…

В общем-то, у меня, разумеется, были ресурсы, чтобы собрать ещё одну армию, причём ни разу не меньшую, даже если я проиграю. Тем более, что сирийская граница была сейчас крепка, как никогда прежде, а флот был равен союзному флоту всех моих врагов, что давало надежду на значительное замедление продвижения Антиоха.

В общем-то, я был, как ни странно, готов к войне, потому что к ней готовился сначала мой отец, а потом и я. Антиох, конечно же, всего этого не учёл в силу своей молодости и отсутствия значительного военного опыта (в данный момент ему было 20).

Вернее, скорее всего, только-только разобравшись с врагами внутри, ему необходимо было как можно скорее завоевать ещё больше военного авторитета, ведь от него существенным образом зависел общественный порядок в сатрапиях.

Кроме того, ему жизненно необходимо было вернуть многие важнейшие города Сирии, вроде Селевкии-на-Оронте (она же Селевкия Пиерия, один из важнейших городов всей державы Селевкидов).

Разумеется, ему также желалось заполучить значительную военную добычу для выправления своего финансового положения и получения ресурсов для осуществления своих амбициозных планов, а также осуществить многие другие свои политически цели в ходе

В общем, по многим причинам война Селевкидов с Птолемеями лично для него, по крайней мере, была неизбежной. Собственно, как и для меня, за тем лишь нюансом, что ему оттягивать её начало было смерти подобно, отчего и подобная спешка, а вот мне — напротив.

Ну и, в общем-то, теперь, когда читатель сумел удостовериться, что Антиох III далеко не был идиотом, имел свои мотивы и его поступок, в принципе, можно было нетрудно объяснить суровой необходимостью, можно приступить к описанию дальнейших событий.

Собственно, а развивались они довольно стремительно. Начну же я, пожалуй, с Греции. Как не трудно догадаться, были у меня в Греции и враги, и союзники. Внезапно, да, но они были и, вы не поверите, их было очень даже много.

В основном это, конечно же, здесь были и представители панэллинизма, видевшие во мне объединителя Греции, и представители купечества, для которых я был благодетелем и покровителем, власти которого они были обязаны многократным увеличением своих доходов и состояний.

Разумеется, здесь также были бедняки и нищие, видевшие во мне спасителя, ведь я аннулировал все их долги, освободил от налогов, перераспределил в их пользу часть земли и обеспечил им социальную защиту.

Наконец, были здесь и бывшие рабы, не столь уж многочисленные, конечно же, но, тем не менее, благодарные мне и осознававшие, равно как и все ранее перечисленные, что те завоевания, которые дали им свободу, могут быть утрачены, а вместе с этим — и их свобода.

Так что, как вы видите, на самом-то деле, ряды моих сторонников были весьма широки. Впрочем, как и ряды врагов, среди которых были, например, аристократы, руководившие свергнутыми олигархиями или пострадавшие в ходе моих репрессий, либо много потерявшие из-за жёстких ограничений на работорговлю и употребление рабского труда.

Были среди моих врагов и богатейшие купцы, многие из которых наживались прежде на многочисленных монополиях, устранённых мной, на ростовщичестве, утратившем свои мощные позиции после возникновения более «гуманного» банковского дела, на сборе налогов, сборов и прочих мероприятиях, отданных им на откуп.

Были среди них и рядовые граждане, гражданство теперь сильно упало в цене, ведь его можно было без особых проблем получить даже законченному бедняку или обычному иммигранту. Были, разумеется, и многие другие злопыхатели.

Тем не менее, как многие могли уже заметить, все эти люди — представители реакции. То есть, люди, которых не устраивает сложившаяся в ходе реформ ситуация.

Впрочем, одно дело, когда реформы весьма спорны, а их результаты — объект жарких дискуссий даже в рамках одного и того же политического движения, а другое дело, когда реформы однозначно положительное событие для тех, кто пришёл к власти по их итогам.

Когда случается последнее, очевидно, эти самые «победители» прямо заинтересованы в том, чтобы «проигравшие» никогда не возвратились к власти. Особенно тогда, когда их интересы прямо антагонистичны и никоим образом не соприкасаются друг с другом.

Именно поэтому сторонники свободной торговли никогда не объединятся со сторонниками полной изоляции — это просто невозможно для них, потому что их идеи прямо противоречат друг другу.

Собственно, и здесь случилось то же самое — силы реакции столкнулись с силами «прогресса», не имея и шанса договориться. Уж слишком различными оказались интересы тех, кто пришёл к власти под моим патронажем, и тех, кто ранее властвовал и управлял Грецией в пользу исключительно своего кошелька.

Ну, а так как речь идёт не о драке пьяной толпы, а о гражданской войне в греческом мире, то, естественно, всё очень быстро свелось к вооружённому столкновению. В данном случае — Спарта, как глава сил «реакции», и Афины, как глава сил «прогресса».

Пока на территории Сирии происходили мелкие стычки и жалкие попытки осады целой системы фортов, защищающей Селевкию-на-Оронте, со стороны Антиоха III, вынужденного в спешке усиливать свой флот и осадный парк, чтобы хоть что-то противопоставить мощнейшей обороне врага, в Греции происходило, что называется, определение союзников и врагов.

Врагов оказалось у Афин не так уж много — Спарта, а также ряд полисов, состоявших в Ахейском и Этолийском союзах. Союзники — все остальные города Эллинского союза, а также наместник Македонии.

Ну, если не считать крупных гарнизонных отрядов, вокруг которых и развернулась основная борьба, ведь они были способны полностью перевернуть игру.

Борьба велась ожесточённая с обеих сторон, но, так или иначе, большинство гарнизонов было спасено. Тем более, что в самый ответственный момент подоспел с союзными контингентами назначенный мной ранее наместник Македонии.

Таким образом, теперь, когда на стороне моих греческих сторонников были и мои гарнизонные отряды, и союзные контингенты под руководством наместника Македонии, исход противостояния, продлившегося почти месяц, оказался предрешён.

Момент был упущен врагами, и, несмотря на поддержку деньгами и флотом, в Греции победили мои сторонники, получившие серьёзный численный перевес. Во многом, конечно же, благодаря решительным действиям моего наместника в Македонии.

Впрочем, так или иначе, теперь, когда мои сторонники победили и совершили вполне разумный суд над предателями, разгромив их раз и навсегда, можно было не волноваться о Греции.

Вернее, мне можно было не волноваться — а вот Пергаму и Родосу стоило бы начать волноваться, ведь теперь объединённые силы Греции, Македонии, Фракии, Иллирии и Дардании стремились отомстить своим конкурентам. Ну, или, как некоторые из вошедших в состав сил коалиции, на которых мы из соображений чести не будем указывать пальцем, разграбить оппонента.

Во всяком случае, теперь, когда флот Родоса и Пергама, отныне занятый отражением высадки панэллинского войска «отмщения», более не имел возможности помочь Антиоху, неспособному вести со мной морскую войну за счёт только своих сил, последнему стоило начать волноваться.

В конце концов, теперь он вынужден был снять осаду Селевкии-на-Оронте, которую он более не мог продолжать из-за отхода кораблей Пергама и Родоса.

Вернее, Антиох вынужден был отменить её после того, как мои 120 кораблей с трудом, но всё же одолели 80 кораблей Антиоха, полностью уничтожив вражеский флот.

Разумеется, поставив, тем самым, твёрдый и мощный крест на любой дальнейшей попытке осады Селевкии-на-Оронте. По крайней мере, пока Антиох не восстановит свой флот и не даст успешный реванш моему.

Ну, а это, как вы понимаете, требует значительных ресурсов, в том числе и временных, которых у Антиоха в текущих обстоятельствах просто не было.

Впрочем, вряд ли теперь Антиох вообще мог рассчитывать на какие-либо шансы в наступлении — с потерей флота любой доступ к Иудее и Египту ему был полностью закрыт.

По той простой причине, что дорога из Сирии в Египет проходит вдоль побережья Иудеи, на котором, разумеется, десятки укреплённых населённых пунктов, взять которые осадой просто не представляется возможным.

По крайней мере, пока враг, опять же, имеет превосходство на море, ведь это прибрежные города, а их можно полностью снабжать по морю. Ну, или попытаться взять штурмом каждые встречающиеся на пути укрепления, но таким макаром никакого войска не хватит, чтобы просто преодолеть Иудею.

Тем более, что вам нужно будет срывать все стены и укрепления, чтобы враг не смог занять их повторно, высадив у вас в тылу небольшой, но очень и очень опасный морской десант, что внезапно окажется на пути ваших коммуникаций.

В общем-то, да — любые затраты на флот, имеющие своей целью усилить его, как наглядно показывает практика, не бесполезны, ведь флот, в сущности, порой может полностью перевернуть исход событий.

В частности, как это произошло сейчас, ведь Антиох III, не добившись каких-либо значительных успехов, вынужден был передать инициативу в мои руки.

Ну, а мне, таким образом, предстояло теперь решить исход войны действиями моей сухопутной армии в Сирии, что было очевидно и мне, и Антиоху, да и всем в округе, внимательно следящими за происходящими событиями.

Хотя, конечно же, и здесь я сумел удивить своего противника весьма нестандартным решением. Как многие, наверное, не без труда вспомнят, Я — отчаянный любитель внезапных и довольно неожиданных стратегических манёвров. И, разумеется, я не собирался в этот раз изменять самому себе…

… Лучше умереть стоя, чем стоять на коленях …

— Разумеется, я сделал ход конём, — здравствуйте, дорогие потомки. К сожалению, на этот раз мне особенно и нечего вам сказать, ведь всё, что должно быть сказано, уже было сказано, а потому, пожалуй, перейдём непосредственно к событиям.

Ну, а развивались они довольно быстро — всего за месяц был решён исход гражданской войны в Греции, ввиду чего был предрешён исход морского противостояния у Селевкии-на-Оронте.

По той простой причине, что Пергам и Родос покинули Антиоха, оставив его флот один на один с моим флотом, превосходящим его в численности, ведь теперь им угрожал десант из Греции, а защитить самих себя для них было гораздо более приоритетной задачей, чем помочь Антиоху с осуществлением его амбиций.

Разумеется, вслед за этим был предрешён исход осады самой Селевкии-на-Оронте, ведь его флот был разбит и более никак не угрожал морским коммуникациям осаждённой Селевкии-на-Оронте, что делало дальнейшую осаду города абсолютно бесполезной.

Как-никак, ещё мой отец серьёзным образом укрепил фортификации, защищающие город, а также значительно усилил его гарнизон, что делало невозможным штурм города. Ну, а так как ни осада, ни штурм не могли возыметь эффект на эту твердыню, Антиоху пришлось отступить.

Теперь Антиох был заперт в Сирии, ведь дорога из Сирии в Анатолию была для него закрыта ввиду того обстоятельства, что Египет ещё со времён правления моего отца контролировал все переходы через Таврские горы, горную цепь, отделяющую Киликию, нагло захваченную моим отцом, от других районов Анатолии. Соответственно, он не мог попасть к Пергаму и Родосу, чтобы помочь им. По крайней мере, достаточно быстро, чтобы его помощь была актуальна.

Что касается южного направления, то и здесь дорога ему была закрыта — единственный путь из Сирии в Египет лежал через побережье Иудеи, где располагались многочисленные побережные города, многие из которых, особенно те, которые соприкасались с границей владений Селевкидов, были укреплены по последнему слову техники.

Кроме того, в них, разумеется, также находились значительные гарнизоны. К слову, последние были разбросаны вообще по всей Иудее, делая невозможным быстрое продвижение вглубь владений Птолемеев.

Соответственно, ему бы пришлось взять каждый из этих пунктов, чтобы просто попасть на территорию Синая, где, впрочем, их всё ещё ожидали многочисленные опасности и трудности.

Разумеется, это было невозможно. По крайней мере, без флота точно, даже если бы у него было желание это сделать. Иными словами, Антиох был заперт в Сирии, вынужденный передать мне инициативу.

Впрочем, это не означало, что он бездействовал — он приступил к активному строительству кораблей, чтобы дать реванш моим морским силам. Ну, или, по крайней мере, достигнуть паритета на море, чтобы я хотя бы не имел на нём полного превосходства.

В любом случае, пока что это не имело значения, ведь теперь у меня была полная свобода действий. Ну и, разумеется, не отказывая себе в удовольствии сделать очередной ход конём, я тут же погрузил всё своё войско на корабли и отправился к Родосу со значительным парком осадных орудий.

Разумеется, добрался до острова я без проблем, ведь теперь мой флот хозяйничал на море. Высадившись, я тут же приступил к осаде, что называется, по науке.

Впрочем, перед началом описания боевых действий, стоит описать географическое положение Родоса и его укрепления. Для начала, Родос располагался в крайней северо-восточной части одноимённого острова.

Городская планировка была разработана знаменитым архитектором — Гипподамом Милетским, а потому она имела «правильный» характер: основные улицы пересекали друг друга под прямым углом.

При взгляде сверху Родос имел форму полуовала, и со всех сторон его окружали стены с многочисленными башнями. Наиболее крепкими и высокими они были на южной стороне, обращённой в сторону суши. Морская же граница города в некоторых участках и так была недоступна из-за крутизны берега.

Родос также имел две гавани. Внутренняя, естественная, предназначалась исключительно для военного флота, и вход в неё был перегорожен тяжёлой железной цепью.

Внешняя, искусственная, была образована 2 молами, которые охватывали пространство до 350 метров в диаметре. Молы не были укреплены, однако выход на берег из внешней гавани запирала стена.

Скалистую высоту на юго-западе, командующую городом, занимал акрополь. Рядом с последним также находился театр, который сам по себе мог являться удобным оборонительным пунктом.

Наконец, предместья перед крепостной стеной были уничтожены жителями Родоса ещё до моего прибытия, чтобы я не смог использовать их для укрытия своих сил.

Теперь, конечно же, стоит перейти к действиям:

Во-первых, тут же, разумеется, был захвачен плацдарм на побережье. Конечно же, рабочие тотчас же обнесли его частоколом и стали обустраивать бухту в гавань для моих кораблей.

В то же самое время, началась подготовка новых осадных орудий, в дополнение к тем, что были подготовлены мной ранее, ещё в Египте, ведь их оказалось недостаточно. В частности, при помощи материалов, полученных мной из Македонии и Греции.

Разумеется, армия приступила к разорению всей территории острова до самых стен самого города, чем успешно и занималась, пока многочисленные архитекторы, инженеры и прочие выдающиеся учёные при помощи рабочих сооружали гениальные машины, необходимые для осады.

Хотя, к тому моменту родосцы сами уже разграбили и уничтожили предместья у своих стен, чтобы они не стали отличным укрытием для моих сил.

Тем временем, я провёл личную рекогносцировку, наметив пункты атаки. Следом, разумеется, началось возведение валов прямо напротив последних.

Всего напротив каждого пункта атаки было построено три вала, в промежутках между которыми были размещены лучники и пращники, а перед фронтом — установлены метательные машины.

Разумеется, осаждённые не сидели всё это время без дела. Установив на стенах метательные орудия, они стали обстреливать тех, кто возводил валы, а также метательные орудия, которые ещё не успели установить.

Конечно же, мне пришлось напротив каждого вала установить осадные башни, на которые была возложена задача по обстрелу защитников города, прикрывавшему осадные работы.

Когда же осадные работы были окончены, были установлены многочисленные тараны, начавшие пробивать стены. Осознав исходящую от них опасность, враг устроил через тайный ход отчаянную вылазку, в ходе которой поджёг одну из башен.

Разумеется, тут же завязался бой, который прекратила моя конница, лично мной возглавленная и опрокинувшая защитников города. Таким образом, успешные осадные действия напротив первой стены продолжились уже в скором времени, а потому, развивая успех, на 15-ый день осады она была, наконец-то, взята моими войсками.

Тем временем, мой флот также не сидел без дела. Установив прочную осаду, он приступил под руководством Софрона Эфесского к активным осадным действиям. В частности, были построены и установлены на лодки многочисленные осадные машины.

Среди них — две огромные «черепахи», установленные на двух скреплённых между собой цепями плотах, а также две четырёхэтажные осадные башни, установленные на двух плотах.

Кроме того, для защиты буксирующих их лодок был подготовлен плавучий частокол из кольев длиной в 1,5 метра для защиты осадных конструкций от вражеских лодок.

Наконец, лёгкими метательными орудиями также были вооружены многочисленные гребные канонерки, которые сопровождали все осадные конструкции для защиты их от врага.

Экипажи гребных канонерок, к слову, вели по врагу огонь из амбразур, закрывавшихся при необходимости щитами или специальными навесами, «шторами».

Ну и да, конечно же, и тут враг в лице защитников города предпринимал отчаянные, активные и самые решительные действия.

Кроме того, что они в ускоренном темпе пытались нарастить свои стены, обращённые в сторону моря, так как последние были самыми низкими, они приступили к сооружению сразу двух батарей тяжёлых камнемётов.

Первую они установили на моле, а вторую — на транспортных судах, отведённых к входу во внутреннюю гавань. Как ни странно, между защитниками города и моими силами началась настоящая артиллерийская перестрелка, в ходе которой я, естественно, добился решающего преимущества.

Высадившись примерно на 14-ый день осады (за 1 день до падения первой стены), мой десант в количестве 800 человек в течение всего 1 дня соорудил в 250 метрах от крепостной стены Родоса импровизированное укрепление.

Попытавшись воспрепятствовать моим силам, родосцы предприняли отчаянную вылазку брандеров на мои позиции, желая потопить осадные машины, прикрывающие мои силы, то есть, черепахи.

Однако, к несчастью для защитников города, они не смогли преодолеть частокол, а потому добровольцам, направлявшим брандеры, пришлось спасаться вплавь.

На 15-ый день, когда случился пролом первой стены врага со стороны суши, случился и, ввиду моей «великолепной» удачи, пролом стены, охраняющей вход в гавань.

Разумеется, тут же в брешь на лодках устремился дежурный штурмовой отряд. Достаточно крупный, он, воспользовавшись благоприятным моментом, а он был, уверяю вас, более чем благоприятным, ведь на суше происходил тяжелейший штурм первой стены, высадился на берегу.

Несмотря на успешный захват плацдарма, его быстро стали теснить родосцы, превосходящие мои войска числом, однако положение спас резерв, задачей которого было поддержать дежурный штурмовой отряд с моря в случае пролома стены.

Расположенный достаточно близко, он сумел вовремя прибыть и оказать поддержку штурмовому отряду, благодаря чему мне всё же удалось, в результате кровопролитной и тяжелейшей битвы, овладеть плацдармом на берегу внутренней гавани.

Конечно же, в сторону последнего тут же устремились и другие отряды, дабы развить успех, однако скорое наступление темноты, к сожалению, вынудило мои силы отступить.

Тем не менее, в этот знаменательный день мне удалось нанести врагу тяжелейшие потери, значительно ослабившие его оборону. Впрочем, следующую неделю мои сухопутные силы были заняты выравниванием поверхности и очисткой руин первой стены, чтобы осадные машины можно было подвести ко второй стене.

На море же продолжилась перестрелка. Впрочем, как только в строй была введена ещё одна осадная башня, на этот раз шестиэтажная, высота которой позволяла ей обстреливать даже улицы города, исход этого противостояния был предрешён…

… Куда бы он ни направился, перед ним будет вздыматься пламя, и позади него будет реветь огонь …

Итак, многочисленные метательные машины, которыми были вооружены блокирующие внутреннюю гавань морские силы, принялись, в соответствии с новым планом, также обстреливать вражеский военный флот.

Поджигая одну триеру и пентеру за другой при помощи зажигательных снарядов, я методично уничтожал весь вражеский флот. Разумеется, последний попытался воспрепятствовать моим действиям очередной отчаянной вылазкой.

Таким образом, сразу пять лучших родосских триер, руководимых навархом Эксекестом, попытались прорвать частокол и атаковать черепахи, укрывавшие мои силы, однако и здесь родосцы, уже отчаявшиеся, потерпели поражение.

Не сумев преодолеть частокол, они вынуждены были вернуть внутрь в гавань, понеся значительные повреждения. Разумеется, после этого избиение вражеского флота продолжилось не менее успешно, в результате чего последний, собственно, и был уничтожен.

Заняв теперь и внутреннюю гавань, мои осадные машины стали очищать стену, защищающую город с берега, от её защитников, чем успешно и занялись. В то же самое время, в связи с уничтожением вражеского флота, были уничтожены и вражеские батареи тяжёлых камнемётов.

Со стороны суши же началась атака второй крепостной стены, завершившаяся очередным успехом. Теперь оставалось преодолеть только последнюю, третью стену, а также захватить плацдарм на берегу, чтобы город, наконец-то, пал.

Собственно, этим я и занялся. Вернее, стал готовиться к этому, ведь снова началось очищение руин крепостной стены, на этот раз уже второй, снова началось выравнивание поверхности.

Наконец, на 31-ый день, когда всё было подготовлено, мои войска приступили к финальному штурму города. Взяв штурмом третью стену, мои сухопутные силы вторглись в город сразу в нескольких местах, лишая истощённого и деморализованного какого-либо шанса на успешную оборону.

В то же самое время, чтобы ещё и разбросать силы врага по всему городу, начался очередной и, по совместительству, последний штурм прибрежной стены, отделявшей мой флот от города.

Разумеется, и здесь моим силам сопутствовал успех, так как враг был к тому моменту слишком истощён и просто не успевал ремонтировать стены, вследствие чего те оказались к тому моменту сильно повреждены.

Испытав на себе очередной обстрел камнями и другими снарядами, крепостная стена рухнула сразу в нескольких участках, куда тут же устремились многочисленные штурмовые отряды и поддерживающие их резервы.

Разумеется, они успешно высадились, так как вражеские стены были предварительно очищены от их защитников, вследствие чего враг не сумел охватить перекрёстным огнём метательных машин мои силы, чтобы поддержать союзные силы, пытавшиеся очистить береговую линию от моих сил.

Напротив, именно мои силы получили значительную огневую поддержку со стороны той самой башни, обстреливавшей самые улицы города, благодаря чему без особого труда победили врага.

Впрочем, трудно назвать это победой — ордам моих солдат противостояли лишь жалкие кучки ещё способных держать оружие родосцев. В любом случае, теперь всё было уже кончено — падение города стало лишь вопросом времени, несмотря на отчаянное сопротивление врага, продолжившееся и на улицах.

Последнее обстоятельство не заставило мои силы отступить, однако из-за него мои силы временно приостановили свой натиск, чтобы перегруппироваться и подготовиться к уличным боям.

В это время противник возвёл многочисленные баррикады из различного строительного мусора, мебели и прочего. На них, разумеется, теперь встали уже все — и дети, и старики, и даже женщины.

Впрочем, передышка у них была короткая — мои силы перегруппировались в рекордно короткий срок и, сформировав своеобразное каре, стали зачищать одну улицу города за другой.

Настоящие герои, должен сказать — защитники города отчаянно обстреливали их со всех сторон. Сверху женщины, старики и дети сбрасывали с обеих сторон улицы на их головы горшки, черепицу, кипящее масло, камни любых размеров и даже фекалии, а также прочие твёрдые предметы и жидкости, приспособленные для подобных действий.

Спереди их массированно обстреливали и даже просто закидывали дротиками, камнями и стрелами с баррикад. Вынужденные действовать в условиях очень ограниченного пространства, они, подвергаемые массированному обстрелу на каждом шагу почти со всех сторон, тем не менее, всё же брали баррикаду за баррикадой.

Ну и, разумеется, также зачищали здание за зданием, не щадя ни единую живую душу, которую им только довелось обнаружить в своём страстном гневе за падших товарищей и перенесённые ими трудности.

Улицы были буквально залиты кровью и завалены трупами. Неся постоянные и тяжелейшие потери, обе стороны становились всё отчаяннее и решительнее в своей борьбе.

Тем не менее, медленно, но верно, мои войска зачищали город от всякого сопротивления, обрекая на погибель всех его жителей. В определённый момент, впрочем, случился перелом — враг наконец-то был сломлен.

Жалкие остатки защитников города, укрывшиеся в Акрополе, также были осаждены и подвергались одному штурму за другим, пока и они не были уничтожены.

Тем временем, в городе началась полномасштабная резня — всюду мои солдаты, измотанные долгим и ожесточённым сопротивлением врага, просто убивали всех без разбору.

Настолько велик был гнев моих солдат, что они даже не сочли необходимым насиловать женщин, пытать стариков и детей — они просто убивали всех, не оставляя никому и шанса на выживание.

Неделю длилось это мероприятие, пока в городе не осталось ни единой живой души, и, поверьте мне, это было не преувеличением — мои солдаты буквально перевернули весь город вверх дном и жестоко убили каждого жителя города, не обращая их в рабство и не делая отличия между рабами, аристократами, жрецами и другими. По окончанию всех этих зверств в городе не осталось ни одной живой души, если не считать моих солдат, беспрестанно грабивших его.

Естественно, теперь ни о каком величии Родоса говорить и вовсе не приходилось — он был уничтожен до основания и вряд ли теперь мог когда-либо возродиться.

Разумеется, «успех» был просто оглушительный — в шок пришли абсолютно все. Пергам, опасаясь своей участи, просил теперь мира, а о волнениях в Греции теперь можно было забыть навсегда — последняя теперь была столь устрашена участью Родоса, что более даже и не думала об отложении от моей державы.

Впрочем, мои силы были истощены более чем месячным напряжением, равно как и моя казна, понёсшая значительные расходы из-за строительства многочисленных военных машин.

Так что, конечно же, мне пришлось остановиться для отдыха, чтобы не надорваться. Оставив гарнизон в Родосе, я вернулся в Египет, где навёл порядок в делах, продал все военные трофеи и большую часть осадных машин и лишь после принялся восстанавливать истощённый флот и армию.

Отказавшись от постройки тяжёлых кораблей из-за финансовых проблем, я всё же сумел расширить свой флот до 300 кораблей за счёт постройки небольших кораблей, главным образом, либурн и диер.

Свою армию же я лишь успешно восстановил в прежней численности и, переждав зиму, уже весной 220 года до нашей эры приступил к новой военной кампании. На этот раз — против Пергама.

Тем временем, мой враг не сидел без дела. Антиох к тому моменту сумел возродить свой флот, построив целых 180 тяжёлых кораблей, главным образом, тетрер и пентер, за счёт просто запредельного напряжения собственных ресурсов.

Он выжал буквально все имеющиеся ресурсы своей действительно огромной империи буквально досуха и теперь планировал дать моему господству на море решительный бой.

Разумеется, уклониться от него я не мог, ведь не разбив флот врага, надеяться на успех запланированной кампании против Пергама не приходилось.

Таким образом, вскоре, а если быть точнее, то 9 июня 220 года до нашей эры состоялось уже третье крупное морское сражение при моём правлении (предыдущие два — битва при Селевкии-на-Оронте, где бил разбит флот Селевкидов, а также битва за Родос, где был разбит флот Родоса). Собственно, состоялось то оно возле Саламина на Кипре и стало решающим в 220 году до нашей эры.

Ну и, разумеется, ввиду чрезвычайной важности события, я впервые детально опишу предшествующие сражению события и, собственно, само морское сражение непосредственно.

Итак, предшествующие события — мой обновлённый флот, располагавшийся в Кипре, базировался в гавани Саламина, когда ему было приказано выдвигаться в сторону Египта, где он должен был принять на себя роль вооружённого эскорта многочисленных транспортных кораблей, на которые планировалось погрузить всё моё войско.

Разумеется, об этом приказе прознал Антиох III, а потому он немедленно отправил свою эскадры на перехват моей — чтобы разбить её в море и затем высадиться самому.

Впрочем, не в Эфесе, разумеется, а на Кипре, чтобы захватить его и, таким образом, лишить меня возможности активно действовать в морских пространствах, прилегающих непосредственно к Киликии и Сирии, а также серьёзно ограничить мою способность к ведению морской войны в восточной части Средиземного моря.

Конечно же, и здесь его амбиции лились через край — в принципе, винить его я не мог. И, тем не менее, вынужден констатировать факт — враг встретил мою эскадру в близости Саламина на Кипре, застав её врасплох.

Тем не менее, вражеский военачальник и сам был крайне удивлён встречей, а кроме того — весьма напуган шириной моего флота, а потому был медлителен.

Хотя, возможно, он не желал или не мог атаковать с ходу мой флот из-за медлительности его кораблей и их малой приспособленности к тарану. Впрочем, возможно также и то, что свою важную роль сыграли оба фактора.

Это, в свою очередь, позволило главнокомандующему моего флота, Софрону Эфесскому, перестроить флот из походной колонны в линию. Осознав свою ошибку, враг попытался помешать перестроению, однако было уже слишком поздно.

Мой флот, построенный в линию, встретился с вражеским флотом, также построенным в линию, в результате чего и завязалось само сражение. Как ни странно, крупный размер кораблей не слишком помог врагу.

Разорвав дистанцию с врагом, мои корабли вступили с ним в ближний бой, где решающую роль сыграло их численное преимущество, а также значительный военный опыт и несравненно лучшая подготовка экипажей — последняя у вражеских экипажей была просто отвратительной.

Как следствие, мои корабли, несмотря на разницу в классе, вскоре стали теснить вражеские. В определённый момент в бою пал и сам вражеский флотоводец от величественного удара Софрона, после чего в стане врага началась полная и катастрофическая неразбериха, вызванная тем обстоятельством, что судьба тех офицеров, которые должны были заместить его, была либо неясна, либо они были к тому моменту слишком вовлечены в бой.

Как не трудно догадаться, постепенно мои корабли полностью охватили врага и стали захватывать или уничтожать один корабль врага за другим всё быстрее.

Наконец, враг сумел возвратить контроль над ситуацией и всё же сумел вырваться из мёртвой хватки моего флота, однако большая часть его кораблей к тому моменту была захвачена или уничтожена.

Уцелела лишь небольшая часть вражеского флота — жалкие 40 судёнышек из тех 180 величественных кораблей, что были. Разумеется, теперь вопрос о моём превосходстве на море был решён раз и навсегда, причём, как теперь уже всем стало ясно, в мою пользу…

… Увы — такова доля победителя — именно ему приходится разгребать весь бардак после битвы …

— Разумеется, новая победа теперь меняла абсолютно всё, — здравствуйте мои дорогие потомки. Надеюсь, вы ещё не устали от моих «откровений», потому что их поток ещё не кончился — главное лишь впереди. Пока же — лишь набор критической массы…

Теперь, когда Антиох проиграл на море окончательно и более не имел никаких ресурсов для продолжения войны, необходимо было изменить направление наступления с Малой Азии на Сирию, ведь теперь первостепенной задачей стало прикончить Антиоха, пока был шанс.

Так что нет ничего странного в том, что, когда флот прибыл в Египет с великой вестью о победе, мнение главнокомандующего, то есть, моё, по поводу высадки в Сирии, было решительно изменено.

Погрузившись и отплыв, мой флот с войском прибыл в Селевкию-на-Оронте в кратчайшие сроки. К счастью или нет, к тому моменту всё уже было кончено — к текущему моменту армия Антиоха уже была в стадии своего полного разложения.

Разумеется, его войска были крайне раздражены сложными и тяжёлыми осадами, которые Антиох предпринял, видимо, желая себе разбить голову о стену, в которую была превращена Иудея.

Конечно же, они были также разочарованы в своём предводителе, ведь ни одна из предпринятых Антиохом осад не окончилась для него победой — всякий раз он вынужден был отступить, понеся значительные потери.

Ну и, естественно, они были, помимо всего прочего, крайне деморализованы вышеупомянутыми обстоятельствами, а главное — тем обстоятельством, что за предыдущие два года войны им ни разу не сопутствовал успех.

Последнее морское сражение же, которому предшествовал этап подготовки флота, выполненный в срок только благодаря героическим усилиям самого Антиоха и его умению выжать всё из собственной империи, лишь доказало им истину, что и ранее забредала в их пустые умы.

Разумеется, речь идёт о том, что воины Антиоха в свете недавних известий, раздутых народной молвой до просто фантасмагорических масштабов, окончательно разуверились в том, что их царь имеет божественную поддержку.

То есть, Антиох окончательно утратил лояльность собственного же войска, а потому его разложение стало лишь вопросом времени. Ну и, собственно, вскоре случилось то, что теперь было неизбежно — заговор офицеров.

Последние, в числе которых были и самые близкие к царю люди, конечно же, преуспели в своём предательстве — заговорщики вошли в царский шатёр, где отдыхал Антиох, после чего закололи его и скрылись в ночи. По крайней мере, таковы были слухи — что случилось на самом деле, мне, к сожалению, уже никогда не узнать…

Впрочем, самое главное заключалось в том, что теперь, когда бездетный Антиох был устранён, повторив судьбу своего старшего брата всего через 3 года после смерти последнего, славная история рода Селевкидов была бесславно окончена. К счастью или нет, молодой Антиох III стал в ней последней страницей.

Ну и, разумеется, после этого держава Селевкидов стала разваливаться буквально на глазах. Конечно же, заговорщики, захватившие власть, попытались этому препятствовать, но у них не было для того ни легитимности, ни необходимого единства, ни решительности.

Увязнувшие в дрязгах, они оказались абсолютно неспособны противостоять мне. Тем более, что войско, над которым они стали властвовать, таяло с каждой новой секундой лишь быстрее.

Союзные контингенты в армии постоянно дезертировали, причём, порой, целыми отрядами, приступая после к грабежу, мародёрству и прочим прелестям жизни, желая затем с награбленным добром возвратиться в свою страну.

Впрочем, покидали армию и обычные солдаты, ведь для них война окончательно утратила смысл, а заговорщики, убившие царя, не были для них авторитетом от слова совсем. Разумеется, и они тоже приступали к грабежу и мародёрству — надо же было как-то возместить себе потраченные на войну время и силы.

Конечно же, в сложившихся обстоятельствах я стал выглядеть как вполне себе достойная альтернатива — даже при всех своих пороках, своим подданным я хотя бы мог гарантировать стабильность, мир, порядок и процветание. Кроме того, на моей стороне явно были боги, ведь я не раз демонстрировал свою военную удачу.

Ну и, конечно же, была ещё одна очень важная вещь — в ближайшей округе я был единственным греческим порфироносцем, реально претендующим на власть над всем Востоком и объединение всего греческого мира.

Как вы понимаете, это тоже было очень важным моментом для греков, которых в данный момент угнетали «жалкие восточные варвары», мешавшие им богатеть и процветать.

Так что не особенно удивляйтесь тому, что один сирийский город за другим сдавался мне, не оказывая сопротивление. Ну, а также тому, что мне без труда удалось заполучить у многочисленных сирийских перебежчиков всю необходимую информацию о моём враге — заговорщиках.

Таким образом, мне удалось без труда разбить заговорщиков, а следом и наводнивших Сирию бандитов и разбойников, восстановив, тем самым, полный контроль над одним из богатейших регионов того времени — собственно, Сирией.

Впрочем, регулярное получение свежих разведывательных данных и помощь местных не слишком облегчили мои потери, а потому мне всё же пришлось ненадолго остановиться в новообретённой провинции моей теперь уже мощнейшей империи востока.

Ну, а пока происходило восстановление армии и её перегруппировка, я успел короноваться в Антиохии, переименованной теперь в Птолемаиду-на-Оронте, в качестве царя Сирии.

Так что, как не трудно догадаться, теперь я соединил в себе следующие титулы — царь Верхнего и Нижнего Египта, царь Сирии, царь Македонии и великий гегемон Эллинского союза.

Кроме того, я успел там же, в Птолемаиде-на-Оронте, жениться на супруге погибшего Антиоха, Лаодике III, благодаря чему приобрёл в лице Митридата II, понтийского царя, союзника.

Получив от него финансовую и военную помощь, я двинул, разумеется, на… Восток. Да, внезапно, я двинулся со своим войском в сторону Месопотамии и Вавилонии. Зачем? Ну, очевидно же — чтобы возвратить отпавшие земли в лоно «Империи».

Очевидно, Пергамское царство от меня никуда не денется — его терроризирует значительное войско моего наместника в Македонии, поддержанного моим зятем, Митридатом II.

Кроме того, приморские владения Пергама опустошал мой флот, приступивший с недавних пор к самой активной поддержке наступательных действий последнего. То есть, угрозы Пергам уже не представлял, окружённый многочисленными врагами.

В отличие от восточных провинций, где теперь появились многочисленные местные царьки. Пока что они, разумеется, ещё не укрепились на троне, однако не стоило думать, что это продлится бесконечно.

Соответственно, мне необходимо было скорейшим образом возвратить восточные владения Селевкидов, отпавшие после распада державы, чтобы в дальнейшем мне не пришлось иметь дело с многочисленными царьками, надёжно засевшими в своих провинциях.

Собственно, именно поэтому я и стартовал свой Великий восточный поход, который я начал с нападения на царя Софены и Коммагены, Ксеркса. Разбив последнего, я осадил и штурмом взял Арсамосату, столицу его владений.

Взяв царский дворец, я убил Ксеркса, а затем присоединил все его владения к своим, немногим позднее назначив сюда наместника. Разумеется, остальные местные царьки прекрасно поняли, что договариваться я не намерен, а потому принялись усердно сопротивляться моему натиску.

Впрочем, всё бестолку — одного за другим я разбивал в битве, а затем приступом или хитростью брал главные их города, чтобы разграбить их и затем присоединить к своим владениям.

Разумеется, попавшихся мне царьков я не щадил — я вообще сделал очень многое, чтобы серьёзным образом проредить численность и могущество местной знати, не выказывавшей мне должного почтения и лояльности.

Конечно же, последняя мне за это не была благодарна, однако я был достаточно великодушен, а потому щадил и щедро одаривал за счёт побеждённых всех, кто выказывал мне лояльность.

Собственно, благодаря этому обстоятельству я и сумел расколоть ряды местной аристократии, которая более была не способна оказать мне организованное сопротивление — им было теперь не до того, ведь ныне они радостно резали друг друга. Одни — за богатство тех, кто впал в немилость, а другие — за своё выживание.

В любом случае, всего через два месяца я оказался уже у самых ворот Вавилона, который мне, к счастью, осаждать не пришлось — одна из оппозиционных политических партий устроила против своего царя и поддерживавшей его аристократической партии заговор.

Убив царя и открыв мне ворота, они позволили мне войти в город, после чего я, разумеется, с радостью помог им расправиться с их политическими врагами.

К счастью, то же самое приключилось и с Сузами, в которых уже оппозиционная аристократическая партия устроила, по примеру своих счастливых коллег, заговор против очередного неудавшегося царька. Получив вход в город, я и здесь расправился с врагами моих союзников.

Таким образом, в моих руках теперь были Вавилон и Сузы, благодаря чему захват Вавилонии и Сузианы теперь стали делом неизбежным и очень скорым.

Остановившись здесь на месяц для пополнения припасов, набора войск и реорганизации провинций, я, конечно же, провёл очередную коронацию — на этот раз меня провозгласили царём всей Азии. Да, прямо как и Александра Македонского.

Теперь я был буквально увешан различными титулами, что, впрочем, не помешало мне следом отправиться уже в Персиду, где точно также расправился с местными царьками, после чего присоединил Персиду к своим владениям. Точно так же, как ранее Софену, Коммагену, Месопотамию, Вавилонию и Сузиану.

Впрочем, не успев даже насладиться пребыванием в Персиде, я тут же направился покорять Мидию. Разбив и там немногочисленные контингенты местных царьков, я осадил, взял и разграбил уже Экбатаны, а затем и город Европ.

После чего, разумеется, снова расколол местную знать и с «согласия» своих сторонников присоединил Мидию к своей империи. Впрочем, теперь предстоял сложнейший переход по Большой Соляной Пустыне.

Разумеется, парфянский царь Тиридат, он же Аршак II, попытался воспрепятствовать моему переходу через пустыню посредством уничтожения источников питьевой воды.

Впрочем, я сыграл на опережение и отправил свою конницу даже раньше, чем это сделал он, благодаря чему мне удалось успешно застать врага врасплох и полностью разгромить его.

Получив ещё и проводников по пустыне из числа опытных караванщиков, я сумел, хоть и не без труда, преодолеть Большую Соляную Пустыню, а затем и захватить с ходу Гекатомпил, отданный мне врагом без сражения.

Дав неделю передышки своей армии, я затем снова стал наступать — на этот раз уже в Гирканию. Разбив врага в ожесточённом сражении за горные перевалы, я сумел преодолеть последние и попасть, таким образом, в Гирканию.

Вступив со своей армией в Тамбраку, я расположился здесь со своей армией, в то время как Тиридат и остальные парфяне укрылись в Сиринксе, надеясь на его укреплённое местоположение.

Надеялись они зря, потому что я осадил и через уже неделю взял Сиринкс приступом, после чего устроил в городе страшную резню, уничтожив всех попавшихся мне под руку парфян за то, что ранее они учинили столь же безжалостную резню греческого населения города.

Потерпев страшное поражение, Тиридат попытался отступить ещё далее на восток, однако я настиг его возле безымянной деревушки, где разгромил остатки парфян и лично прикончил Тиридата.

Таким образом, я на некоторое время ликвидировал угрозу со стороны кочевников, а также завоевал Парфию, которая теперь также была присоединена к моим владениям…

… Воины-победители сначала побеждают и только затем вступают в бой, те же, кто терпят поражение, сначала вступают в битву, и только затем пытаются победить …

— Наконец, оставался последний рывок, — здравствуйте, дорогие потомки. И да, мы продолжаем великий восточный поход, ставящий своей целью восстановление и расширение моей власти, как нового царя Сирии. В любом случае, осталось победить лишь царство Евтидема в Согдиане и Бактрии.

Собственно, именно этим я и занялся. И да, я бы хотел рассказать что-то интересное про захват Бактрии, но, увы, рассказывать особенно то и нечего — Евтидем выступил против меня с десятью тысячами конницы, однако я сумел при помощи хитрости переправить большую часть своего войска через реку, которую занял Евтидем.

Большая часть войска величиною в семьдесят тысяч человек, как вы понимаете, число, многократно большее, чем десять тысяч всадников, а потому не удивляйтесь, что я, переправив первым делом всю свою кавалерию, тоже величиной в десять тысяч всадников, атаковал ночью бактрийцев, расположившихся на ночлег в поселении, что в четырёх километрах от реки.

Как ни странно, мне удалось застать врасплох бактрийского царя и его войско, благодаря чему мне удалось перебить большую часть его армии, включая и самого Евтидема.

Разумеется, после этого мне снова пришлось поиграть с местной аристократией, чтобы привлечь некоторую её часть на свою сторону. Собственно, только благодаря этому я и сумел всего за полгода покорить Бактрию и Согдиану, непокорные дальние провинции. Наконец, великий восточный поход был окончен в 219 году до нашей эры.

Ну и, разумеется, далее я возвратился со своим войском обратно в Сирию, в Птолемаиду, в которой отдохнул и, собравшись со свежими силами, отправился на помощь своему македонскому наместнику к самому Пергаму, чтобы вместе с ним завершить столь длительную осаду Пергама.

Впрочем — осаждать мне её не пришлось. Мой наместник, ответственный за направление Пергама, успешно закончил войну, хитростью взяв истощённый войной город.

Разумеется, царь Пергама после этого на какие-либо дальнейшие свои перспективы рассчитывать не мог — да и не рассчитывал. Находясь в плену, он самоустранился из жизни, после чего я умертвил всю его семью в отместку за то, что оный лишил меня удовольствия лично придушить его. Хотя, не то чтобы я собирался оставлять их в живых.

Ну и, конечно же, и эти территории были включены в состав моей империи, теперь простиравшейся от Македонии на западе до Бактрии и Согдианы на Востоке, от Софены на севере и до Верхнего Египта на юге. По сути, копия империи Александра Македонского в миниатюре.

Впрочем, я всё же надеялся, что она хотя бы избежит той участи, которая была уготована наследию великого царя. Ну и, разумеется, я не стоял столбом без дела.

Первым же делом я дипломатическими мерами принудил всех остальных царей Азии к формальному подчинению и союзу. В то же самое время, я активно развивал торговлю.

Во-первых, я принял активнейшее участие в создании Великого Шёлкового пути по маршруту через Бактрию.

Во-вторых, я, конечно же, принялся активно налаживать сношения, в первую очередь торговые, с империей Маурьев, приближавшейся к закату своей славы, но всё ещё бывшей выгодным торговым партнёром. Был создан как сухопутный путь через всё ту же Бактрию, так и морской путь — из Инда в Египет при помощи муссонов и из Инда в Месопотамию каботажем.

В-третьих, активизировалась торговля с арабами — сухопутная, через Набатею (вдоль западного побережья Аравии в направлении Александрии Египетской и Финикии) и Герру (вдоль восточного побережья Аравии в направлении Антиохии в Сузиане, теперь уже Птолемаиды в Сузиане, откуда по реке уже в Птолемаиду-на-Оронте). Ну, не считая каботажных маршрутов из устья Инда во всё ту же Птолемаиду в Сузиане.

Ну и, в-четвёртых, активизировалась морская торговля с Африкой. Правда, здесь имеется в виду не та Африка, которая Карфаген, а Восточная Африка. Если быть точнее, то морской каботажный путь вдоль западного побережья Красного моря вплоть до самого Пунта.

Тем более, что путь был полностью морским — порт Арсинои пользовался великой благодатью в лице восстановленного ещё моим дедом, Птолемеем II Филадельфом, Канала Фараонов.

Таким образом, теперь, когда на всём протяжении сухопутного пути и большей части морского пути были мои земли, а я прикладывал значительные усилия по борьбе с пиратством и дальнейшему развитию стабильных и регулярных торговых сношений с Индией, Аравией и Пунтом, торговый оборот рос не по дням, а по часам.

Фигурально, разумеется — всё это заняло очень много времени, особенно — борьба с пиратами, бандитами и прочим. Тем не менее, эффект сказался уже очень скоро — торговля оживилась и стала вскоре крепнуть, что, разумеется, положительно сказалось на моём политическом могуществе.

Теперь, когда я владел всей торговлей с Востоком, а значит и всей торговлей китайским шёлком, индийскими пряностями и драгоценными камнями, арабскими конями и благовониями, эфиопскими мехами, слоновой костью и рабами, моё богатство было безгранично.

И это, к слову, не преувеличение — моя казна буквально была забита деньгами, и теперь любая моя прихоть была бы исполнена в миг — как говорится, имея деньги, скажи желаемое и оно сбудется.

Ну, а так как доходы резко увеличились, я сумел приступить к самому обширному строительству дорог, почтовых станций и прочим инфраструктурным объектам по всей своей империи. Тем более, что это отвечало интересам торговли.

Разумеется, я также приступил к организации регулярной армии — теперь я мог позволить себе круглогодично содержать не только две тысячи гетайров и две тысячи гипаспистов, входящих в мою гвардию, но и гораздо более крупные отряды.

Теперь я мог круглогодично содержать, тренировать и держать в полной боеготовности полевую армию из тридцати тысяч пехотинцев и десять тысяч всадников.

Расквартирована она была в Сирии, куда постепенно смещался административный и финансовый центр империи, и была, разумеется, под моим непосредственным командованием.

Однако, конечно же, это были не все военные контингенты. Выше речь идёт о полевой армии — то есть, о корпусе регулярных войск, которые можно было бы охарактеризовать, как цвет имперской армии.

Естественно, были силы, ответственные за непосредственную защиту границы и сдерживание противника до прихода полевой армии — «пограничные корпуса». Всего было девять пограничных корпусов — фракийский, иллирийский, киренский, египетский, кавказский, согдианский, бактрийский, иудейский и месопотамский.

В сущности, это были регулярные пограничные войска, которым была поручена защита границ империи. В совокупности каждый из корпусов представлял собой ряд небольших, регулярных и частично автономных отрядов, объединённых под единым командованием.

Децентрализация локального командования при централизации высшего командования позволяла им, действуя в соответствии с принятой военной стратегией или, в крайнем случае, в обход оной, предпринимать решительные действия против врага.

Сделано это было для достижения более высокой оперативности этих отрядов, однако сие обстоятельство не означало, что они могли делать всё, что им вздумается — это означало лишь то, что условный командир условного пограничного отряда мог выдвинуться против условного вражеского отряда, вторгнувшегося в пределы империи, без получения непосредственного приказа свыше.

Естественно, действовать ему надлежало в соответствии с ранее предпринятой стратегией обороны, так что, по сути, это был опосредованный приказ, принимаемый всеми командирами как действительный в случае возникновения плановой ситуации и принимаемый «к сведению» в случае военной необходимости.

Впрочем, касалось это только одной категории отрядов — сил активной обороны, то есть, отрядов кавалерии, где оперативность действий действительно была важна, а потому — всячески приветствовалась, пока это было в пределах разумного.

Всего же было три категории отрядов — отряды активной обороны, упомянутые ранее, отряды пассивной обороны и отряды резерва. Вторые представляли собой, по сути, гарнизоны, ответственные за сдерживание противника в рамках системы фортификаций.

Третьи же представляли собой, собственно, резерв пограничных сил, который находился под непосредственным управлением стратега, то есть, командующего пограничным корпусом, и мог быть применён для непосредственной военной поддержки одного из многих звеньев пограничной обороны.

Стратег, в свою очередь, подчинялся напрямую мне, главнокомандующему армией — архистратегу, а также зависел в вопросах материального и информационного обеспечения от подчинённой мне структуре — военного управления, отвечавшего за набор солдат, своевременную их доставку в части, а также за регулярное снабжение последних.

Ну, а также ведало имуществом армии, отвечало за правосудие в армейских частях, организацию производства всего необходимого для них и так далее по списку — при желании можно было бы назвать ещё с десяток, если не больше, задач военного управления.

И да, кому интересно, в моей прошлой жизни ближайшим аналогом военного управления было бы министерство обороны, которое отвечало, в сути, за те же задачи, только в других масштабах.

Таким образом, местная военная и местная гражданская администрация никак не были связаны между собой, существовали параллельно друг другу и не были способны повлиять друг на друга.

Как не трудно догадаться, это было необходимо для недопущения сращения военного и административного аппарата империи, так как это было чревато чрезмерным усилением сепаратистских настроений и политической нестабильностью в целом.

В любом случае, подобных отрядов было много, а в совокупности их численность достигала порядка девяносто тысяч пехотинцев и восемнадцать тысяч кавалерии. По крайней мере, такова была их списочная численность, которая, к сожалению, никогда не была истинной для любого из подразделений, коих всего было, к слову, сто восемь (речь идёт об основной тактической и административно-хозяйственной единице — хилиархии) в девяти пограничных корпусах.

В силу разных причин, сводящихся, по сути, к временному или полному выбытию солдата из строя, действительная численность пограничных сил, естественно, могла колебаться в разных пределах, однако приведённые выше цифры можно было счесть адекватными для принятия во внимание.

Ну и, конечно же, примерно подобная же структура была во флоте — у него были свои, морские, пограничные корпуса. Всего их также было девять, из них двое являлись речными — дунайский и нильский флоты, а остальные семь являлись морскими — иллирийский, эгейский, понтийский, эритрейский, персидский, киренский и гирканский флоты.

Правда, здесь силами активной обороны выступали морские эскадры, а силами пассивной обороны — гарнизоны береговых фортификаций. Резервом же — такие же морские эскадры, только под командованием наварха — аналога стратега, но уже на флоте.

Конечно же, была здесь и своя «полевая армия». Вернее, даже две — средиземный флот, находившийся под командованием главнокомандующего флотом, архинаварха, и его заместителя — самого старшего наварха, а также эритрейский флот, находившийся под командованием следующих по старшинству навархов.

И да, чтобы развеять любые домыслы — архинавархом был я. Таким образом, я был, пускай и лишь формально, главнокомандующим флотом, но фактически средиземный флот управлялся моим заместителем. Им, к слову, являлся Софрон Эфесский.

Ну и, как многие могли уже догадаться, был, помимо главнокомандующего флотом и главнокомандующего армией, главнокомандующий вооружёнными силами — тоже я.

Первые два, к слову, подчинялись последнему, как самому высокому военному чину. И да, все три титула предполагались, как царские — то есть, никто, кроме самого царя, эти должности занимать не мог.

Что касается численности флотов, то здесь всё просто. Всего на все «морские пограничные корпусы» приходилось двести лёгких кораблей, предназначенных, главным образом, для борьбы с пиратами и прочими морскими разбойниками.

В распоряжении средиземного флота, также базировавшегося в Сирии, находилось, в свою очередь, двести тяжёлых боевых кораблей, а в распоряжении эритрейского флота, базировавшегося в Сузиане, находилось шестьдесят тяжёлых, боевых кораблей.

Таким образом, общая численность моего флота равнялась четырёмстам шестидесяти кораблям, из которых двести шестьдесят были тяжёлыми боевыми кораблями, предназначенными для борьбы с другими тяжёлыми боевыми кораблями.

Собственно, вот и всё по поводу численности войска…

… Плохое общество портит хорошие нравы …

— Ну, а теперь! — здравствуйте, дорогие потомки. Здравствуйте! Знаете, как-то я уже упоминал свою налоговую реформу, лишь вскользь упомянув тот факт, что она была проведена в соответствии с накопившимся ранее опытом фессалийской налоговой реформы, а также то, что она предполагала унификацию налоговой системы Египта и Эллинской федерации. Ну, а теперь я расскажу вам всё значительно более детально.

На самом-то деле, внезапно, налоговая система эллинистического Египта была уже отлаженным и чётким механизмом. К сожалению, механизмом, не лишённым недостатков.

Поэтому, она будет рассмотрена, правда, в контексте общеэкономического реформирования экономической системы сложившейся в 219 году империи.

Во-первых, откупная система — богатое частное лицо, а в нашем случае ещё и принуждённое законом к этому, платит государству фиксированную сумму, а потом от его лица собирает налоги с населения. Естественно, никто не контролирует его деятельность, покуда он передаёт в казну столько, сколько затребовано.

Так что пространство для чиновничьего произвола у этих откупщиков было широчайшим — правительство вмешивалось только в крайних случаях, когда происходил очевидный и жёсткий перегиб, да и то только потому, что это могло вылиться в очередное восстание.

Во-вторых, слишком сложная налоговая система, состоящая более чем из 500 разных налогов, сборов, податей и пошлин. Налог с урожая зерна в 6,25 % (1/16) от стоимости, винограда в 33,3 % (1/3), налог с продаж в 10 % (1/10) от выручки (при оптовых сделках он составлял 2 % (1/50)), налог на аренду помещения в 5 % (1/20) стоимости аренды, а также многие другие налоги.

Среди них — сложный транспортный налог, стоимость которого устанавливалась для каждого пассажира речного судна на основе среднего дохода от их ремесла (то есть, не по фактическому их доходу, а по тому доходу, который у них «должен быть»), а также других критериев.

Кроме этого — сбор за пропуск в пустыню, сбор на содержание общественных бань, сбор на строительство военного флота, сбор на содержание врачей и чиновников, а также многие другие совершенно феноменальные налоги.

Разумеется, откупщики активным образом пользовались своим положением для своей выгоды, прямо обманывая налогоплательщиков, большинство из которых при всём своём желании не смогло бы разобраться в этой адовой махине.

Конечно же, и это тоже порождало широчайшее пространство для злоупотребления своими фискальными полномочиями со стороны откупщиков.

В-третьих, монополии — на соль, ткани, растительное масло, соду, а также многое другое. Все эти отрасли, в свою очередь, отдавались на откуп.

Всё было настолько ужасно, что государство в лице царской администрации принудительно изымало «неэффективно» использованные, либо неиспользовавшиеся орудия труда.

Стоит ли мне объяснять, что подобное положение дел на развитие экономики не работает? К слову, та самая богатая торговля, которую я стал развивать, была бы невозможной ещё при моём отце, ведь индийские, арабские и многие другие товары нарушали, как бы это иронично не звучало, монополию государство. Разумеется, они подлежали конфискации и уничтожению.

В-четвёртых, иммобилизация населения, оно же закрепощение крестьян-арендаторов. Вам может показаться это безумным, но, вообще-то, в Египте нельзя просто так даже двинуться — речной транспорт находился под полным контролем государства, а так как он был главным в стране, которая буквально жила по берегам всего одной реки, это делало невозможным путешествие, если государство того не желало.

Ну, а оно не желало этого для крестьян-арендаторов, приближённых по своему состоянию к рабам, потому что оно желало снизить остроту социальных вопросов, упростить взимание налогов и многое другое.

Кроме того, государство в лице царской администрации контролировало вход в пустыню — да и, как ни странно, успешно с этим справлялось, умудряясь при этом использовать это в своих фискальных целях.

Как ни странно, запрет понятный — многие крестьяне хотели бы сбежать в пустыню — там можно кочевать от оазиса к оазису без всяческих запретов и налогов, проживая свободную жизнь.

Иными словами, царская администрация парализовала полностью свободное передвижение значительных масс населения. Это, разумеется, серьёзно ограничивало рост городов и, соответственно, производительных сил города в лице ремесленников. Которые, кстати, как уже упоминалось ранее, были под полным, я бы даже сказал тотальным, контролем государства.

В-пятых, клерухическая система — система наделения воина-наёмника земельным наделом. Клерух, таким образом, и не военный, и не землевладелец.

Вернее, он и то, и другое, но именно по этой причине он не мог специализироваться на чём-то одном, что порождало проблемы. Клерух был обязан воевать за царя, а также нести широкий ряд повинностей, что ограничивало максимум его усилий, который он мог приложить для развития собственного хозяйства.

Это, в свою очередь, порождало финансовые проблемы, ведь на него тоже давила налоговая нагрузка, причём очень мощная и независимая от его экономического успеха.

Финансовые проблемы, в свою очередь, приводили к плохому качеству снаряжения, невозможности обучаться военному искусству в полной мере и длительно воевать. Клеруху ведь приходилось оплачивать все свои расходы в походе из собственного кармана — жалования ему не платили.

Полагаю, вы уже поняли, в насколько отвратительных условиях последнему приходилось существовать. Ну, а теперь вы вспомните, что большинство этих наёмников — греки, а у греков заведено широко использовать в хозяйстве рабов.

Рабов, которых в Египте, как ни странно, было мало, ведь все местные — итак рабы царя, то есть, фараона, ибо с точки зрения египетской мифологии фараон — абсолютный монарх, перед которым все должны преклоняться. Зачем в таком случае рабы, если всё население, вместе взятое, итак, находится в рабском положении у фараона?

То есть, фактически всё хозяйство клерух должен был обрабатывать сам или сдавать в аренду, потому что рабов было трудно купить в силу целого ряда причин, среди которых и юридические (рабы в Египте, в отличие от эллинских порядков, обладали юридической правосубъектностью, вообще-то).

Это при том, что он вообще-то наёмник и зарабатывает на жизнь войной, а не полем. То есть, у него либо нет изначально навыков, необходимых для эффективного возделывания земли, либо за время подобной жизни они уже давно выветрились.

Ну и, да, необходимо вспомнить о том, что клерухи выполняли вспомогательные полицейские функции и имели право постоя — им, как царским воинам, обязаны были предоставлять жильё для постоя. Из-за чего, к слову, между египтянами и греками-клерухами происходили очень часто столкновения, между прочим.

Наконец, в-шестых. Итак, система экономов! Ну, или, если простым языком — история о том, как наделить чиновников просто безграничными полномочиями и даровать им право абсолютного произвола, а потом удивляться бесконечным бунтам.

Собственно, эконом — это специальный чиновник, ответственный за функционирование ирригационной системы в номе, критически важной для поливного земледелия, являвшегося основой экономики.

Разумеется, ирригационная система, столь масштабная и сложная, требовала постоянного ухода и ремонта. И, как вы могли уже догадаться, повинности, связанные с этим, возлагались не на специальных рабочих, а на местное население.

Ну, а эконом, ответственный своей головой за этот ремонт и уход, имел широчайшие полномочия по физическому принуждению этого самого местного населения к выполнению повинностей.

Настолько широким спектром полномочий при сравнительно низком контроле его деятельности, что, в действительности, это порождало огромный чиновничий произвол и коррупцию.

Естественно, как только речь заходит о подобных повинностях, нужно тут же понимать, что это буквально золотая жила коррупции. Вы ведь, являясь условным экономом, сами определяете, кого привлечь к выполнению этих повинностей.

Что это значит? Ну, это значит, что вы можете при желании наказать целую деревню, принудив её следить за каналом чуть ли не круглосуточно. Ну, или пригрозить, что вы именно это и сделаете.

Конечно же, исполнение подобных угроз, а оно было вполне реальным, повторюсь, было нежелательным, ведь грозило разорением хозяйств. Соответственно, всем этим нищим египтянам приходилось скидываться на новенькое платье для господина чиновника, если они не хотели батрачить у плотины или канала следующий год в назидание остальным.

Чувствуете? Чувствуете? Это запах — запах коррупции, произвола и принуждения. Ну и, как вы понимаете, это просто бред — такая экономическая система не может существовать в принципе.

По крайней мере, не дольше столетия — дальше проблемы будут лишь накапливаться, пока система под напором всех накопившихся проблем не рухнет в одночасье. Да и, собственно, именно это ведь и произошло в моём прошлом.

Да, в моём прошлом эллинистический Египет рухнул, и рухнул потому, что его экономика была нежизнеспособна в отсутствие крупных внешнеполитических успехов, которые могли бы сгладить углы этого бреда за счёт более активного продвижения египетского зерна на внешних рынках.

Естественно, я принялся реформировать эту систему — она начала давать трещины уже при моём отце — достаточно лишь вспомнить первое из грядущей череды восстаний, уже случившееся при нём.

Да, тогда был неурожайный год, да ещё и военные налоги давили, и, тем не менее, это не оправдание — это лишь подтверждение того, что подобная система нежизнеспособна, ведь стоило обстоятельствам ухудшиться, и не спасли уже даже внешнеполитические успехи.

Да-да, в тот год мой отец, Птолемей III Эвергет, вообще-то, успешно вторгся в Селевкидскую империю и даже имел реальный шанс удержать за собой Сирию, но в критический момент случилось крупное восстание египтян, вынудившее его срочно возвращаться в страну.

Знаете, не хотелось бы мне срочно возвращаться с войском посреди войны, чтобы подавить восстание. Да и, собственно говоря, необходимо было подвести завоёванные земли под какой-то общий знаменатель — это всё были разные земли с разным укладом жизни, и Египет теперь был лишь одной из многих моих провинций.

Важной, но лишь одной из многих — у меня были Македония, Бактрия, Месопотамия, Сирия и Малая Азия, причём Египет был далеко не самой богатой провинцией.

Собственно, я и стал подводить их под единый знаменатель — ибо мог, был должен и был заинтересован…

… Труд питает благородные сердца …

Начал я, естественно, с ликвидации откупной системы — благо, что были подготовленные кадры — к текущему моменту созданные мной в 230 году до нашей эры образовательные учреждения работали уже одиннадцать с лишним лет.

Конечно, ещё не появились те ученики, что прошли бы всю образовательную систему нового типа от начала и до конца, но этот момент был уже близок — до него оставалось всего лишь пять лет.

Впрочем, кадры были уже сейчас — в основном, это были представители знатной молодёжи, уже получившие базовое образование на дому к 230 году и впоследствии прошедшие остальной образовательный курс уже в рамках системы.

Собственно, из молодых кадров я сформировал костяк новой налоговой системы империи, а из старых кадров, освободившихся после срезания значительной части бюрократического аппарата в Египте, как ни странно, заполнил кадровые пробелы в администрациях новых провинций.

В принципе, большая часть налоговой системы осталась прежней. Был оставлен механизм межевания, земельный кадастр, приходно-расходный учёт и многие другие вещи, существовавшие ранее.

Кроме того, была оставлена в покое система доносов за вознаграждение — люди как доносили на тех, кто уклонялся от налогов, так и продолжили — правда, увеличили денежное вознаграждение за это.

Разумеется, остались на местах и многие другие вещи — они работали, а потому смысла изменять их не было. Впрочем, по большей части, происходило возрождение, правда, в изменённом виде, тех институтов, что существовали ранее, ещё в более древние времена, ещё даже до персов и других завоевателей.

Таким образом, были восстановлены казначейство — орган, ответственный за правоприменительные и контрольно-надзорные функции в сфере государственных финансов, счётная палата — центральный орган, ответственный за государственный аудит в сфере государственных финансов, а также многие другие государственные органы в финансовой сфере.

То есть, в сути то, сама структура налоговой системы осталась прежней, а если быть точнее, то на старом костяке происходило постепенное усложнение государственной системы вмешательства в финансовую сферу.

Сам же список налогов при этом, разумеется, был значительно уменьшен. В соответствии с «планом восстановления» изначально было лишь два налога — подоходный налог в десять процентов от доходов (ноль процентов, если лицо не преодолело минимальный налог для налогообложения) и налог с продаж в десять процентов от выручки (два процента в отношении оптовых и экспортных операций).

Остальные налоги, а их было, к слову, достаточно много и они составляли основу государственного аппарата точечного воздействия на экономику, попали под налоговые каникулы.

То есть, они исчислялись лицом самостоятельно, либо при помощи работодателя или налогового органа, а также входили в состав консолидированной налоговой декларации, но уплате не подлежали.

Впрочем, в соответствии с всё тем же планом восстановления они постепенно и очень дозированно вводились в оборот по мере истечения срока налоговых каникул по ним.

В то же самое время, пока длились налоговые каникулы, налоговые органы постепенно набирали опыт в противодействии налоговым преступлениям, в учёте налоговой базы, исчислении и удержании налоговых выплат, проверке налоговых деклараций и так далее.

Кроме того, в это же самое время происходило постепенное наполнение налоговой системы молодыми кадрами, в то время как упрощение и выхолащивание налоговой системы, пускай и временное, позволяло справляться с налогообложением при помощи меньшего числа служащих, пока их было недостаточно.

Наконец, переходим ко второму пункту программы — отмене монополий. Как уже упоминалось ранее, отмена монополий была логична и необходима — она была неэффективна и приносила казне слишком мало при том ущербе для экономики, который она в себе несла.

Разумеется, это должно было поспособствовать угнетённым рыночным отношениям (вообще, если так подумать, то экономика Египта была довольно похожа на социалистическую командно-административную систему хозяйствования из моей прошлой жизни).

В частности, развитию ремёсел, откуда государство убралось полностью — оно более не регулировало эту сферу экономики, если не считать санитарно-эпидемиологического и потребительского законодательства.

Пункт три программы по восстановлению хозяйства — улучшение положения крестьян:

Во-первых, было предпринято уменьшение арендной платы на величину от четверти до половины, в зависимости от того, какого класса земля сдавалась в аренду.

Во-вторых, были предприняты значительные усилия в области обучения крестьян наиболее эффективным сельскохозяйственным практикам, а также наделения их наиболее эффективным сельскохозяйственным инвентарём посредством лизинга. Ну и, естественно, обучению навыкам по правильному обращению с ним и его содержанию.

В-третьих, начался широкий эксперимент по приватизации земельных наделов. Крестьянам в наименее развитых в плане сельского хозяйства территориях, а также крестьянам, работавшим на участках клерухов (последние были ликвидированы как особое воинское сословие), было предложено взять кредит под ноль процентов годовых для выкупа собственного участка.

В этом случае им, к слову, также дарился набор качественных сельскохозяйственных инструментов за казённый счёт. Разумеется, они также получали налоговые каникулы на десять лет.

Хотя, конечно же, так как это было в рамках эксперимента, людям предлагали разные условия, чтобы проследить влияние тех или иных факторов на результат.

В-четвёртых, их освободили от большинства повинностей — они более не обязаны были участвовать в ирригационных работах. Естественно, последние прекращены не были — провинившихся экономов сменили и наказали, но они продолжились, только уже под руководством опытных архитекторов и при помощи рабочих бригад.

Кроме того, их освободили от права постоя. Вернее, право постоя сохранилось на время, пока не будут созданы постоянные места дислокации служащих подразделений, но за постой теперь платили.

В-пятых, крестьянам были прощены долги перед казной, а за счёт последней ещё и выплачены долги перед ростовщиками. Кроме того, для кредитования сельскохозяйственного сектора был создан Сельский банк, предлагающий дешёвые кредиты для покупки и развития земельных наделов.

В-шестых, крестьян «открепили» от земли — они могли свободно путешествовать по стране при наличии паспорта — документа, подтверждающего личность.

В частности, направиться в город — при наличии соответствующего желания или необходимости. И нет, паспорт не сложно было получить — его оформление было бесплатным, а сам он оформлялся в течение одного дня.

Правда, при этом возникла жандармерия, которая могла упечь вас в каталажку, если вы праздно, или же грустно, шатались по городу без работы. В каталажке вас, разумеется, распределили бы в какое-нибудь городское предприятие, остро нуждающееся в дешёвом рабском труде. Это, конечно же, чтобы жизнь не была слишком весёлой!

Кроме того, по всей стране происходило изъятие оружие у населения. Это, разумеется, было не слишком радостно воспринято населением — особенно там, где это самое население подвергалось нападкам всяких кочевников и прочих варваров.

То есть, на «диких» границах. Там, разумеется, было разрешено определённое оружие. Правда, исключительно стрелковое и исключительно для тех, кто входит в милицию.

Ну и, естественно, чтобы крестьянам и прочим жизнь не казалась мёдом, были предприняты совершенно титанические усилия по греческой колонизации.

Которая, к слову, затронула всю империю и приняла действительно гигантские масштабы, особенно в Бактрии, Согдиане и Месопотамии (в эту провинцию были включены Вавилония и Сузиана), где быстрыми темпами росла торговля и развивались ремёсла.

Естественно, подобные места и сами по себе были магнитом для греков и, к слову, карфагенян и латинян, а уж усилия самих мигрантов, наложенные на усилия государства… ух, результаты были просто превосходными! Правда, будут они позднее.

Ну и, наконец, главное моё творение, мой магнум опус — христианство. Да, господа христиане, читающие сей опус — я создал христианство. Взяв за основу одну из иудейских сект, я создал, преследуя свои объективные экономические и политические интересы, христианство. Впрочем, обо всём по порядку.

Разумеется, с этой целью я содержал при своём дворе значительное число иудеев различных направлений, переводчиков, теологов, философов и других. Сначала этот коллектив выполнил письменную фиксацию Устного Закона на языке иудеев.

Так как над фиксацией работали одни из самых авторитетных и известных теологов того времени, которые приложили значительные усилия для создания письменного корпуса, включающего в себя Танах и многие другие иудейские религиозные тексты.

Соответственно, труд был высочайшего качества и, непродолжительное время спустя, был признан большей частью еврейской общины, как один из самых авторитетных сборников.

Далее, разумеется, эта же группа учёных осуществила перевод этого труда на греческий язык. Естественно, и этот труд был выполнен наилучшим образом — он также был признан, хотя и с неохотой, иудейской общиной.

Наконец, найдя сподвижников, я приступил к созданию анонимной трактовки еврейской Библии. Закончив это дело, я представил свой труд через подставное лицо, «мессии», организованной мною секте, состоявшей, преимущественно, из эллинов и эллинизированных евреев.

К счастью, ей это понравилось, а потому она восприняла эти тексты, как истинное священное писание. Ну, а дальше всё было довольно просто — анонимно поддерживаемая значительными денежными средствами, она стала активно расползаться по миру благодаря сотням и тысячам странствующих проповедников, пророков и других истинно верующих.

В то же самое время, я устроил спектакль с убийством «мессии», который отныне стал центральной фигурой всего моего учения (в моём мире его бы причислили к кальвинистским учениям), приняв свою смерть, как плату за грехи человечества.

Тут и там были продемонстрированы различные фокусы, представленные народным массам как чудеса, тут и там моей общине сопутствовала «случайная» удача.

Разумеется, получив активную поддержку в лице самого могущественного монарха, учение стало стремительно развиваться, причём уже самостоятельно, и распространяться всё шире и шире среди населения моей державы.

Тем более, что, в сути, моя вера отвечала интересам, внезапно, горожан. Отказ от дорогих ритуалов, обрядов и жертвоприношений, а также дорогостоящих богослужений как таковых.

Кроме того, религиозные формулы и концепции, предложенные моим течением, оправдывали богатство и дела, направленные на увеличение капитала, ведь получать прибыль теперь — это быть угодным Богу.

Кроме того, была внедрена самая важная формула — «вера = спасение + дела». Человеку Бог предопределил, будет ли он осуждён за свои грехи или же они будут прощены. Дела для спасения не нужны, но по ним определяется, истинна ли чья-то вера.

Таким образом, истинно верующий это не тот, кто усердно молится, а тот, кто усердно трудится. То есть, усердно трудиться — дело богоугодное. Тем более, что это фактическое оправдание социального неравенства — это просто угодные Богу люди, а их постоянный, тяжёлый труд — доказательство их истовой веры, которое является оправданием их большей богоугодности. Механизм не сложный, не правда ли?

В сущности, я подготовил идеологическую базу для происходящих процессов развития рыночных отношений. Ну, а заодно и сумел объединить державу посредством единой религии. Правда, всё это будет потом.

Сейчас же — внешняя политика…

… Самый опасный враг тот, кто притворяется другом …

— Если быть точнее, то пора перейти к обсуждению внешнеполитических успехов моей империи. Ну, а если быть совсем точным, то к их детальному пояснению, — здравствуйте, дорогие потомки. Надеюсь, не все умерли от скуки в прошлой главе — было бы печально потерять вас…

Впрочем, возвращаясь к теме, необходимо пояснить, что будет рассмотрен период в 219–218 года до нашей эры. То есть, внешнеполитические события всего одного года.

Итак, начнём с главного, что ранее было уже упомянуто — подчинение всей Азии, а также её правителей. Разумеется, речь идёт не совсем о подчинении — тут скорее не совсем равноправный союз.

Собственно, ранее я уже заключил союз с Понтом — он был равноправным, так как в тот момент я ещё не покорил всю державу Селевкидов, а мой восточный поход являлся серьёзной стратегической авантюрой.

Так что да, мне пришлось заключить равноправный союз и скрепить его династическим браком, чтобы получить необходимые мне военные и финансовые ресурсы, законные претензии на власть в восточных сатрапиях (Лаодика происходила из боковой ветви Ахеменидов) и другие преимущества.

Правда, никакого практического смысла для меня от этого брака, кроме как легитимации моего правления, не было. Я теперь имел собственные всё увеличивающиеся и без того безграничные финансовые и военные ресурсы.

Тем не менее, я не стал разводиться с Лаодикой — красивая, умная и послушная жена, которую только можно было желать, да ещё и мать моих детей. В принципе, мне этого было достаточно, чтобы оставить в покое наши отношения.

Правда, суть наших отношений всё же изменилась, ведь предыдущий союз был личным, и закончился со смертью Митридата II в 220 году до нашей эры и я решил заключить новый договор.

Впрочем, произошло лишь юридическое закрепление сложившегося порядка. Что за «сложившийся порядок»? Ну, речь идёт про ситуацию, где экономика Понта полностью зависима от экономики моего государства.

В принципе, вполне логичный исход событий, если учесть, что я удерживаю полный контроль над всем Восточным Средиземноморьем, а также всей торговлей с Востоком.

Фактически же, новый союзный договор, а если быть точнее, то обновлённая версия старого, предусматривал постепенную экономическую инкорпорацию понтийских владений уже Митридата III, а также расширение военных обязательств Понта.

Да, уже Понта — теперь договор был не личным, а межгосударственным — между Понтийским царством, представителем которого был царь Понта, Митридат III, и Панэллинским союзом, представителем которого был его монарх, то есть, Я.

К слову, Панэллинский союз был образован как союз, включающий в себя все мои владения — Египет, Македонию, Элладу, Сирию, Бактрию и другие.

Наконец, это был первый международный юридический документ, фактически признавший существование такого государства, как Панэллинский союз.

Впрочем, возвращаясь к теме, необходимо также упомянуть, что этот обновлённый договор станет для меня типичным шаблоном юридического закрепления неравноправных союзов.

Собственно, следующий такой я заключил с царём Вифинии — он существовал в той же действительности, что и понтийский царь, а потому вынужден был подчиниться моей воле.

Выбора у него особого-то и не было, но я подсластил ему пилюлю многочисленными подарками. Хотя, не то чтобы это исправило чьё-либо положение, кроме его собственного финансового состояния.

Сразу затем я при помощи золота расколол галатов и уничтожил их единство, а после — уничтожил уже самих галатов. Конечно же, земли, принадлежавшие им, я подчинил и включил в свою империю.

Следом я усилил Вифинию при помощи присоединения к ней прибрежной части Пафлагонии. Разумеется, царю Вифинии пришлось покорить её самому, пускай и на мои деньги.

Если же быть точнее, то я разрешил царю Вифинии присоединить Пафлагонию, но так как на покорение столь крупного региона у него не было сил, ему пришлось занять у меня.

Собственно, в качестве уплаты долга он передал мне внутреннюю часть Пафлагонии, как и было условлено договором. Для остальных же это выглядело как жест широкой души, закрепляющий дружбу между ним и мной.

В то же самое время, я позволил царю Понта захватить Синоп, а также Малую Армению. Естественно, он также сделал это на мои деньги, но интересных для меня территорий у него не нашлось, к сожалению. Собственно, как и денег на выплату долга.

Что нашлось, так это войска. Снова взяв у меня в долг деньги, он завоевал при помощи наёмников всю Каппадокию, а после передал большую её часть мне. Опять же, в качестве уплаты долга и широкого жеста души.

Тем не менее, на этом я не остановился — далее я заключил союз уже с царём Боспорского царства. Последний, к слову, имел серьёзные проблемы с финансами, участвовал в политической борьбе и испытывал трудности военного характера с племенами, окружавшими его царство.

Кроме того, теперь практически единственным и, соответственно, главным импортёром основного экспортного товара, хлеба, стал Панэллинский союз.

Тем более, что я имел полный контроль над Боспором Фракийским и мог перекрыть вообще любую его торговлю в Средиземном море в любой момент.

В общем, его царство тоже находилось в полной экономической зависимости от моего государство, а потому нет ничего удивительного, что союз был заключён, причём в кратчайшие сроки.

Естественно, я ему и помог — деньгами, наёмниками, специалистами и всем прочим, благодаря чему он сумел расширить своё царство до самого Скифского перешейка.

Скифский перешеек — так называлась узкая полоса суши между Тавридой, полуостровом, где располагались племена тавров и греческие полисы, и Скифией, великой степью, на которой обитали скифы и другие племена.

Естественно, сделал он это, вытеснив скифов с территории полуострова за перешеек, а также подчинив тавров. Правда, чтобы удержать за собой эти территории, ему понадобились ещё более серьёзные деньги.

На этот раз деньги ему были нужны уже на создание многочисленных фортификаций, которые должны были бы представлять форпосты его власти на захваченных территориях.

Разумеется, и тут я не отказал ему в своей помощи. Таким образом, уже в скором времени его долг достиг просто астрономических сумм, и пришла пора платить.

Ну, он и оплатил — своим царством. По новому завещанию всё его имущество, в том числе и все его владения, то есть, всё Боспорское царство целиком, должно было перейти к Панэллинскому союзу.

Теперь, разумеется, подошла очередь Кавказа — всё армянское нагорье к текущему моменту было присоединено, а потому осталось только достигнуть северных рубежей в лице, собственно, Кавказа.

Как ни странно, и здесь всё было сравнительно легко — при помощи золота и бряцания оружием мне удалось убедить правителей Ивирии (она же Иберия у латинян) в том, что я их друг.

Ну, а раз я друг, то со мной стоит заключить союз — всё ведь довольно просто, верно? Верно! Тем более, что я помог царю Ивирии захватить Албанию, страну албанцев, простиравшуюся к востоку от его царства до самого Гирканского моря.

Естественно, при помощи денег. Долга в этот раз не было — я простил им его в обмен на обязательство охранять горы Кавказа от вторжений кочевников.

Наконец, раз уж мы заговорили о кочевниках — арабы! Арабы — весьма приятные кочевники. Приятные мне тем, что среди арабов очень даже удобно набирать отличную лёгкую кавалерию.

Как оказалось, постоянный набор наёмников из числа арабов и активные торговые контакты тоже приводят к экономической зависимости. Причём, как оказалось на поверку, довольно сильной зависимости.

Тем более сильной, что транзитная торговля, на которой арабы прежде делали состояния, теперь пришла в упадок, ведь всю торговлю на море перехватили не менее находчивые и ловкие греческие купцы, сделавшие страну арабов не более чем ненужным этапом торговых сношений с Индией.

Таким образом, арабам оставалось торговать с моим государством только своими жалкими поделками, да благовониями. Конечно же, это приносило значительно меньший доход.

Ну, а после того, как я раздавил арабских пиратов, пытавшихся нажиться на активной торговле в Эритрейском море, многим только это и оставалось, что служить мне в качестве наёмников.

Печально, конечно, но что поделать — таков удел тех, кто проиграл. Греки выиграли, арабы проиграли в этой борьбе за выживание, так что им только это и осталось — служить мне за звонкую монету.

Впрочем, не то чтобы мои наёмники жили плохо — арабам я платил хорошо, но это же и стало причиной, по которой о какой-либо независимости оных можно было более не говорить — ты не можешь быть независим от чужой воли, когда ты живёшь только за счёт службы чужому царю.

Естественно, мне захотелось оформить эти отношения юридически — со всеми местными арабскими царьками были заключены договоры о предоставлении лёгкой кавалерии и лёгкой пехоты в качестве союзных контингентов в обмен на хорошее и стабильное денежное и хлебное содержание. Собственно, я их и оформил.

Теперь, как вы понимаете, были закончены все те дипломатические дела, что я вёл до 218 года до нашей эры. Вернее, те дипломатические предприятия, что я начал до 218 года. Разумеется, большая часть того, что было выше упомянуто, не случилось за один год — они были не так хороши, как я, чтобы это было так. Что имеется ввиду, так это то, что все эти предприятия начались в период с 219 по 218 года.

Что касается 218 года, то тут всё просто — в этот год началась Вторая Пуническая война. Впрочем, естественно, это не означало, что целый год я ничего не делал в отношении римлян и карфагенян…

… Рим должен быть разрушен …

Напротив, мои сношения с Римом и Карфагеном начались задолго до того, как я вообще вступил на престол. Уже к стеклодувному проекту у меня были широкие связи и значительное число влиятельных друзей, как в Риме, так и в Карфагене.

Конечно же, столько же времени и сил на поддержание этих связей у меня после начала похода в Элладу не было, а потому они постепенно гасли, одна за другой, но я всё же знал о политической ситуации в этих державах более чем достаточно.

Да и, разумеется, что для меня, что и для всех остальных, реванш со стороны Карфагена казался неизбежным. Собственно, он и был неизбежным. Всех волновал лишь один вопрос — «Когда разразится война?». Вернее, всех, кроме меня.

Меня волновал лишь один вопрос — «А на чью сторону мне встать»? Для меня этот выбор был довольно неочевидным поначалу — в обеих держава я имел хорошие связи и понимал, что, в сути, должен решить, кому же ему помочь в овладении Западным Средиземноморьем.

Сначала, когда я был ещё достаточно слаб, я думал о Риме — его поддержка могла бы многое мне дать, а претензий на всё Средиземное море у меня тогда не было. Знаете, больше Восток волновал. Потому я, собственно, и предпринял столь великое множество шагов по замирению римлян, чтобы заручиться хотя бы их нейтралитетом.

Разумеется, я первым же делом ограничил Деметрия в его желании грабить всё подряд на море, обещав тому военные трофеи в грядущих войнах, хорошее денежное и хлебное довольствие — лишь бы не топил римские суда.

Подействовало не слишком эффективно, но всё же смягчило натиск Деметрия на римские торговые суда, что смягчило уже римлян и их недовольство, оттянув очередную Иллирийскую войну.

Кроме того, чтобы удовлетворить их, я регулярно делал им подарки, посылал посольства, уверял в своих лучших намерениях, подкупал чиновников золотом и серебром, толпу хлебом, а также делал многие другие шаги.

Впрочем, чем сильнее я становился, тем всё меньшее желание у меня было продолжать этот цирк, а так как я стал очень сильным весьма скоро, моя политика очень быстро изменилась.

Изменилась из-за осознания, что Рим больше мне уже не поможет — он уже сделал всё, что нужно, просто не вмешиваясь в мои войны. Кроме того, я осознал, что устройство Рима, при всём его неудобстве и неэффективности, всё же было более устойчивым, чем таковое у Карфагена.

Кроме того, после активного сбора информации я окончательно убедился в том, что Карфаген значительно слабее Рима. Ганнибал Барка, это, конечно, хорошо, но какой от него толк, если у Карфагена меньше мобилизационная база и более слабая экономика?

Если я хотел, чтобы Карфаген победил, мне нужно было помочь ему. В противном случае Рим бы просто разорвал Карфаген. Возможно, не без труда, но всё же разорвал бы его просто на куски, так или иначе. Не потому, что римляне такие классные, а потому, что у Рима просто больше мобилизационная база и сильнее экономика.

Соответственно, не разрывая связи с Римом, я постепенно стал помогать всячески Карфагену в его подготовке к войне, а также мешать этой же подготовке Рима.

Разумеется, я тут же приказал Деметрию топить все торговые суда Рима без опаски и без оглядки. Правда, на этот раз я уже платил ему за морской грабёж, а не самоограничение.

Кроме того, я стал постепенно вводить всё новые пошлины на экспорт товаров в Римскую Республику, а также уменьшать размер единой пошлины на экспорт товаров в Карфаген, в надежде на то, что возникнет схема реэкспорта товаров через Карфаген в Римскую Республику.

Зачем мне это? Ну, формально то я не теряю денег от этого, ведь предложение и спрос не изменяются в силу потребительских особенностей экспортируемых товаров, как и римские купцы — страдает только конечный потребитель.

Конечный потребитель в лице римской знати, если мы говорим о товарах роскоши вроде шёлковых тканей, пряностей, благовоний и других, и конечный потребитель в лице римской толпы, если мы говорим о хлебе и других продуктах широкого потребления. Ну, это если быть совсем точными.

Конечно же, моя схема имела своей целью увеличить оборачивающийся в Карфагене финансовый капитал и уменьшить таковой в Римской Республике за счёт дополнительного изъятия золота и серебра из страны (разумеется, все внешние торговые операции в это время проводились с помощью золота и серебра, наиболее надёжных металлов).

То есть, усилить Карфаген и ослабить Римскую Республику за счёт экспортных схем, основанных на моей монополии в торговых делах с Востоком.

Как ни странно, желания и возможности обогнуть Африку и установить иной путь в Индию, в обход меня, у них не было, да и впоследствии тоже не будет.

В любом случае, эта затея была достаточно успешна — постоянные и опустошительные для торговли в Адриатике пиратские рейды делали коммерческое судоходство слишком рискованным предприятием, в то время как другой путь предполагал прохождение вдоль берегов Карфагена.

С другой стороны, как уже было сказано ранее, сделки с контрагентами из Римской Республики облагались довольно значительными пошлинами и акцизами, что вынуждало самих римских купцов проворачивать схемы с реэкспортом из Карфагена с целью избежать дополнительных расходов.

Карфаген, в свою очередь, вполне разумно извлёк выгоду из этого положения, так как облагал торговой пошлиной все корабли, в том числе и те, что шли с Востока. Она была, конечно же, меньше, чем та, что была у меня в отношении операций с контрагентами из Римской Республики.

Таким образом, сразу два обстоятельства действовали в пользу Карфагена, что и предрешило исход в его пользу — Рим был ослаблен с финансовой точки зрения, ведь отток драгоценных металлов только усилился, а Карфаген, наоборот, был усилен.

Естественно, Римской Республике оставалось только смириться с этим, тем более, что римский флот, направленный на уничтожение иллирийских пиратов, был разбит пиратами.

Пиратами, которые лишь формально ими являлись — фактически речь шла о наиболее профессиональных и опытных морских кадрах, а также чёткой кадровой организации.

Кроме того, о значительно стандартизированном, по меркам античности, строительстве кораблей с опорой не только на эмпирический опыт кораблестроительства, но и на теоретические познания в этой области, которые значительно увеличились за последнее время.

Разумеется, это положительным образом сказалось на мореходных качествах кораблей, строительство которых ещё и было удешевлено за счёт дальнейшей стандартизации кораблестроительства на крупных верфях, и оптимизации конструкции корабля и применении новых материалов.

Таким образом, «иллирийские пираты», которых римляне воспринимали в качестве жалких варваров, по которым достаточно было «вдарить по лицу кулаком, да хорошенько так, чтобы проучить!», внезапно разбили численно превосходящий в числе римский флот за счёт лучшей выучки, опыта и обучения, а также более качественных кораблей.

Разумеется, римляне объявили иллирийцам войну и даже снарядили флот, но снова потерпели катастрофу от пиратов. Тут, конечно же, вмешался уже Я, побряцал оружием и одарил тех, кого нужно, после чего был заключён мир, фактически означавший полное поражение Рима во Второй Иллирийской войне.

Естественно, я воспользовался данным случаем, чтобы углубить свои отношения с Карфагеном. По результатам переговоров пришли к уговору, что карфагеняне построят на предоставленные мной, правда, в виде беспроцентного долгосрочного займа, денежные средства 200 военных кораблей на моих же, к слову, восточных верфях.

Я же, взамен, буду уплачивать карфагенскому Сенату денежное довольствие на их постоянное содержание в полной боеготовности, а также укомплектую при необходимости эти корабли необходимым экипажем.

Ну и, естественно, я также взял на себя обязательство по финансовому обеспечению полноценного и постоянного содержания в полной боеготовности остальных кораблей Карфагена.

То есть, я фактически взял на себя обязательство создать и снарядить огромную эскадру в 200 кораблей, а также финансово обеспечивать весь карфагенский флот.

Кроме того, я договорился с Карфагеном о создании при дипломатическом посольстве Панэллинского союза в Карфагене военного представительства, в которое будут включены сухопутные военные и военно-морские офицеры, задачей которых стало обучение карфагенских экипажей.

Разумеется, чтобы сокрыть эти махинации от Рима, они были оформлены посредством хитрых схем с длинными цепочками различных подставных организаций.

Впрочем, как позже выяснится, оно и не потребуется — стратегическая разведка у римлян, особенно в сравнении с карфагенянами, у которых она была передовой, находилась на уровне морского дна.

Что касается армии, то тут я лишь взял на себя обязательство по содержанию части карфагенских наёмников, а также предоставлению и самостоятельному содержанию воинского контингента в 3 000 всадников.

Оформленных, разумеется, в качестве «наёмников из числа галатов, фракийцев, иллирийцев и прочих варварских народов…». В принципе, ложью это и не было — среди них были и фракийцы, и фракийские галаты, и иллирийцы, да и все прочие. Правда, их содержание было мизерным, в то время как «прочие варварские народы», среди которых — армяне, арабы, мидяне, бактрийцы и другие восточные народы, превалировали в составе войска.

К слову, последние, в большинстве своём, вообще-то, были моими подданными, но вот такой вот хитрой формулировкой они были оформлены как «прочие варвары». Ну, а численность отряда, разумеется, была многократно занижена, в результате чего отряд даже при внимательном рассмотрении выглядел для римской агентуры как «какие-то там горстки фракийцев и иллирийцев, ха!»

В то же самое время, это были 3 000 всадников, причём не просто всадников, а лучших всадников, буквально рождённых в седле и проживших всю свою жизнь в седле. Кроме того, всадников с отличной выучкой, высокой дисциплиной, талантливыми и многообещающими офицерами, а также внушительным атакующим и защитным вооружением, на минуточку.

Разумеется, это было серьёзным усилением карфагенской армии, у которой на момент вторжения в моей прошлой жизни было всего 9 000 всадников.

Как не трудно посчитать, это довольно внушительное укрепление карфагенской конницы, тем более, что для них оно являлось совершенно бесплатным. Ну и, разумеется, как финальный штрих, я потратил значительные денежные средства на укрепление карфагенской власти в Иберии, в частности, на подкуп иберийских племён.

Вернее, это проделывал в рамках тщательной подготовки к военной операции против Рима сам командующий карфагенскими силами в Иберии — Ганнибал Барка, а я его просто спонсировал самым активным образом, естественно, в обход коррумпированного карфагенского Сената.

Ну и, наконец, мои усилия кульминировали в том, что Ганнибал, один из величайших военных умов античности, наконец-то, напал на Сагунт, союзный Риму, воспользовавшись удачным случаем — значительная часть римского флота была в данный момент уничтожена в морском сражении при Фаросе…

… Карфаген должен быть разрушен …

Правда, напал он на него не в 219 году до нашей эры, а в 218, так как его силы увеличивались всё более и более благодаря моей поддержке, и он закономерно желал извлечь из этого как можно больше пользы для себя.

Впрочем, как уже было ранее сказано, его мнение по поводу даты начала войны изменилось вместе с тем, как римский флот оказался на грани практически полного уничтожения после битвы при Фаросе, что в Иллирии.

Иллирийцы под руководством Деметрия Фаросского (он как раз происходил из этой сиракузской колонии) полностью разгромили римский флот в крупном морском сражении, доказав верность избранного мной пути развития.

В любом случае, для Ганнибала Барки это стало буквально спусковым крючком, ведь теперь, когда большая часть римского флота была уничтожена, а он располагал флотом в четыреста кораблей, из которых двести были снаряжены мной, пороховая бочка в Иберии должна была взорваться моментально.

Собственно, она и взорвалась — в 218 году до нашей эры Ганнибал напал на Сагунт, осада которого, впрочем, затянулась на 7 месяцев, несмотря на мощный флот, армию и осадный парк.

Рим, тем временем, бездействовал в отношении Сагунта и Ганнибала. Вернее, вынужден был бездействовать — как-либо помочь своему союзнику в лице греческого полиса на средиземноморском побережье Иберии он не мог в силу преимущества Карфагена на море.

Что Рим делал, так это восстанавливал флот. Где? Ну, естественно, на моих восточных верфях — я точно также выдал, но уже Риму, значительный заём на строительство военного флота, но уже в триста кораблей. Конечно же, я также взял на себя обязательства по содержанию флота.

Ну и, собственно, в течение всего 7 месяцев я успешно подготовил для Рима флот в триста кораблей — из них двести двадцать было пентер, шестьдесят тетрер и сорок триер. Конечно же, сделал я это не из злости.

При текущем ходе войны разгром Рима случился бы гораздо быстрее, чем мной планировалось изначально, а кроме того — слишком просто бы Рим дался Карфагену.

Это, разумеется, было не в моих планах — в моих планах было заставить Карфаген и Рим драться до тех пор, пока обе стороны не останутся на самом исходе своих ресурсов — людских, материальных, финансовых и всех прочих.

Следовательно, мне нужно было помочь как-то Риму. Ну, я и помог. Причём не только займами на новый флот и денежным довольствием на его содержание.

Разумеется, я также помог снижением пиратской активности в Иллирии и передачей ряда очень ценной военной информации, а также очередной «горсткой наёмников», на этот раз уже исключительно наёмной лёгкой кавалерии в три тысяч всадников из числа арабов, парфян, скифов и прочих кочевников. Ну, не считая ещё каких-то тридцати тысяч прочих наёмников, конечно же.

Кроме того, я обеспечил Рим целым витком дешёвых займов на закупку хлеба, оружия, доспехов, коней, а также прочих товаров. Разумеется, римляне от таких предложений не отказывались, что играло мне на руку.

Я снабжал их своими товарами в кредит, подвергая их отечественное производство разорению, в то время как мои производства развивались в условиях высокого спроса на их продукцию, а они мне были, конечно же, за это даже благодарны.

Ну и, да, естественно, все ранее существовавшие ограничения и препятствия были сняты, как будто бы их никогда не было — буквально по щелчку пальца.

Разумеется, все эти меры позволили мне серьёзно усилить ослабевший Рим, подготовив его к предстоящему противостоянию с Карфагеном. Ну, а оное уже было в самом разгаре.

Ганнибал, оставивший в Африке и Иберии ограниченные контингенты для их защиты, устремился теперь в Италию. Италию, где он желал покончить с могуществом Рима самым жёстким и самым верным способом.

Впрочем, прежде ему предстояло сразиться с римлянами за вход в эту самую Италию. Ему необходимо было разбить флот врага, либо миновать великие альпийские горы, которые отважился бы пройти только настоящий безумец.

Конечно же, Ганнибал безумствовать понапрасну не желал — он избрал морское сражение, как ключ к Италии. Сконцентрировав в своих руках триста из четырёхсот имеющихся кораблей и оставив остальные суда на защиту прибрежных акваторий Африки и Иберии, он направился навстречу вражескому флоту в триста кораблей.

Встретились они, как ни странно, около Лигурии. Так как римский флот в лице римского консула 218 года, Публия Корнелия Сципиона, и его брата, а также, по совместительству, легата, неверно оценил численность врага, он стал отступать, не желая давать бой.

Впрочем, сам Ганнибал Барка при этом упускать римлян не желал, а потому, чтобы не дать им уклониться от сражения, двинулся в атаку на своей гексере, увлекая в бой всю первую линию.

Удивлённый, римский консул, тем не менее, вполне хорошо подготовился к столкновению. Хотя, если быть точнее, то к перестрелке — корабли стали метать друг в друга из метательных орудий, массово установленных на них.

Перестрелка продолжалась довольно долгое время, пока в ходе противостояния не выяснилось, наконец, что экипажные команды римлян подготовлены к подобному бою хуже, чем специально обученные команды из греков, набранных в Панэллинском союзе для укомплектования кораблей.

Тогда, разумеется, римский консул поспешил сблизиться с врагом, чтобы дать ему абордажный бой, однако это было ошибкой — сконцентрировав атаку метательных орудий на определённых участках вражеской линии, карфагеняне проредили её.

Корабли, на которых команды были истреблены метательными орудиями, теперь отстояли на значительном расстоянии от своей линии, в которой, таким образом, образовалось несколько незащищённых мест.

Конечно же, карфагеняне тут же воспользовались этой возможностью, и, намереваясь использовать довольно сложный в тактическом плане приём, устремились в узкие бреши.

Успешно пройдя в них, они переломали вражеские вёсла у многих кораблей первой линии, а после устремились на всё ещё ничего не понимающую вторую линию.

Неправильно интерпретировав прорыв первой линии, консул решил отступить и, таким образом, увёл с собой вторую линию, в то время как первую оставил на, фактически, «съедение» карфагенянам.

Притом, что, вообще-то, завязался тяжёлый абордажный бой между карфагенянами и римлянами и, на самом-то деле, исход сражения ещё не был решён.

Возможно, если бы он вовремя ввёл свою вторую линию в бой, ему бы и удалось разгромить врага в лице карфагенян, ведь их корабли оказались связаны жестоким абордажным боем.

Обе стороны явили свету многочисленные примеры мужества, храбрости и героизма, но, увы, уступая врагу в численности, первая линия римского флота, оставленная на произвол судьбы, постепенно исчезла в морских глубинах.

Правда, несколько кораблей всё же сумели ускользнуть от вражеского гнева, лишь затем, чтобы сразу же отправиться с паническими вестями в Остию, главную стоянку военного флота у римлян.

Ну и, как вы понимаете, стоило им прибыть, как тут же возникли вопросы, в частности, почему Публий Корнелий Сципион не ввёл в бой вторую линию, оставив своего брата на верную погибель.

Естественно, начались ожесточённые политические дебаты по поводу допущенных консулом ошибок, наказания для него, строительства нового флота и многих других вещей.

Как вы понимаете, это отчасти было предусмотрено Ганнибалом, ведь те самые корабли, сумевшие поведать историю сражения глазами первой линии, которая тенью легла на репутацию консула, ускользнули от его взора вовсе не по счастливой случайности.

Тем временем, пока в Риме происходили ожесточённые дебаты, Ганнибал не медлил. Разумеется, он высадился в Лигурии и затем, воспользовавшись поддержкой ряда галльских и лигурских племён, вставших в оппозицию к Риму, напал на римские колонии и союзные ему племена в Цизальпинской Галлии, подвергнув опустошению их земли.

Впрочем, римляне были ещё не столь безумны, а потому, осознавая всю опасность сложившегося положения, вручили руководство армией Публию Корнелию Сципиону, единственному из консулов, что был доступен в качестве командующего на тот момент, и отправили того оказать карфагенянам сопротивление.

Отправили, разумеется, с крупной армией в семьдесят тысяч пехотинцев и шесть тысяч всадников. К слову, среди армии консула были те самые три тысяч всадников и тридцать тысяч других наёмников, преимущественно греческого происхождения.

Их я, разумеется, специально сбагрил римлянам, как особо буйных, ведь они, лишённые возможности зарабатывать на войне и ни к чему другому не пригодные, наводили беспорядки и активно занимались разбоем в моей стране, доставляя мне проблемы.

Не без проблем, конечно, ведь римляне, не слишком привыкшие к войне при помощи наёмников, не слишком желали прибегать к подобным методам усиления армии.

Однако, услышав, что их можно будет использовать в качестве пушечного мяса за бесценок, ведь их содержание тоже будет оформлено в кредит, они тут же согласились.

Так что да, мне снова удалось убить двух зайцев сразу — и от проблемных людей избавился, и «союзнику» помог. Тем более, что речь шла об опытных наёмниках, повидавших виды во Фракии, Иллирии, Македонии, Греции, Малой Азии и других областях империи в ходе недавних войн.

В любом случае, навстречу ему выдвинулся Ганнибал Барка, имевший при себе пятьдесят тысяч пехотинцев и двенадцать тысяч всадников против вражеских семидесяти тысяч пехотинцев и шести тысяч всадников.

Встретились они, к слову, возле реки под названием Требия, куда римского консула выманил хитрый карфагенский полководец. Зачем? Ну, по вполне понятной причине — он желал избрать удобное для себя место сражения, а потому, воспользовавшись рядом уловок, выманил римлян на это место в рамках развязанной им психологической войны…

… Обшбмп йоуёснёейй …

… Жестокая необходимость …

Таким образом, вся моя империя теперь была лишена большей части преступников, среди которых — мародёры, разбойники, пираты, грабители и прочая шваль, которой развелось немерено в рамках политической анархии на обломках Македонской империи.

Собственно, именно они и составляли костяк последнего подкрепления наёмников. Остальные — бывшие заключённые, немногочисленные рабы, редкие добровольцы, а также прочие особо одарённые умом люди.

Естественно, вся эта схема с наёмниками — это не более чем способ физически избавиться от нежелательных лиц. Впрочем, всё же у моих читателей, наверняка, есть один очень важный вопрос — откуда я вообще получил возможность мобилизовать всех этих людей.

Как-никак, речь же идёт, по большей части, о преступных элементах. То есть, о людях, которые обычно не горят желанием явиться с повинной к властям.

«Как же так получилось, что все они явились к вам с повинной, чтобы вы сумели отправить их то ли силком, то ли каким-либо ещё образом на войну?» — этот вопрос, наверное, вас мучает?

Ну, вообще, вопрос хороший. Отсылает он нас, как ни странно, к одному моему предприятию. Предприятие это — война с преступностью. Как вы понимаете, сложнейшая и, вместе с тем, важнейшая задача для укрепления государственного авторитета, а кроме того, моего уровня поддержки среди населения.

Разумеется, задача эта была из тех, что требовали безотлагательного решения. Собственно, а решение было найдено. Естественно, решение комплексное.

Итак, моё самое первое действие в рамках войны с преступностью — реорганизация полицейского аппарата. Разумеется, реорганизация полицейского аппарата началась с того, что я, собственно, создал полицию как отдельную структуру.

Таким образом, было создано Главное полицейское управление союза, высший полицейский орган союза, во главе которого был поставлен высший президиум полиции союза — коллегиальный орган.

Главное полицейское управление включает в себя также штаб управления, подчинённые ему штабные службы, пять отделов, включая особый, а также два агентства. Штаб управления, к слову, заведует связями с общественностью и цензурой средств массовой информации.

Кроме того, в его подчинение входит служба по управлению ресурсами и техникой, служба по международной координации, правовая служба, кадровая служба, бюджетная служба, организационная служба, а также врачебно-профилактическая служба.

Как не трудно догадаться, эти службы отвечают за материально-техническое, правовое, кадровое и врачебно-профилактическое обеспечение полиции союза, а также международную координацию.

Наконец, отделы. Первый отдел полиции союза заведует особо тяжкими преступлениями (кроме государственной измены). Второй отдел заведует борьбой с экономическими преступлениями (налоговые, банковские, биржевые и иные финансовые махинации, не являющиеся законными). Третий отдел заведует паспортным контролем. Четвёртый отдел заведует методической и аналитической работой.

Кроме него, был создан Особый отдел, подчинённый мне напрямую и заведующий контрразведкой, слежкой за чиновниками, проверкой претендентов на государственные посты, наблюдением общественных настроений, преступлениями против государственных интересов и защитой конституции. То есть, самая обыкновенная политическая полиция, главная цель которой — поддержание существующего политического режима.

Наконец, агентства союза. Всего их два — агентство криминальной статистики, заведующее анализом криминогенной обстановки, а также агентство по расследованию преступлений должностных лиц, заведующее исключительно раскрытием должностных преступлений.

По сути, агентство по расследованию преступлений должностных лиц — это ультимативный «антикоррупционный» орган, также подчинённый мне напрямую и имеющий право начать следственные действия в отношении любого должностного лица союза, за исключением меня самого, как монарха, разумеется.

Естественно, в рамках должностных преступлений. Ну, и да, это также один из важнейших моих инструментов политического давления, наряду с Особым отделом, так как должностные преступления игнорируют парламентскую и судейскую неприкосновенность. Вернее, последние два понятия не предусматривают защиты от расследования должностных преступлений.

Собственно, это были все полицейские органы уровня союза. Теперь же, пожалуй, стоит рассказать о полицейских органах членов союза. Ну, а было здесь всё не то чтобы сильно интереснее.

Во-первых, полицейские органы на уровне членов союза имели, как ни странно, практически полную независимость от полицейских органов на уровне самого союза.

Последние, конечно же, вмешивались в работу первых, но имели право это сделать только тогда, когда дело требовало уже их полномочий. То есть, в тех случаях, когда речь шла про особо тяжкие и экономические преступления (особый отдел был обособлен от остальных отделов и имел, в отличие от полиции союза, широчайшие полномочия).

Во-вторых, при всём при этом, полицейские органы членов союза, фактически, дублировали схему полиции союза. То есть, у полиции членов союза были свои штабы, свои службы и свои отделы.

Со службами и штабами всё понятно — их функции были идентичны тем, что имели одноимённые полицейские органы союза. Разница была, в основном, на уровне отделов.

Ну, если не считать того, что у регионального штаба не было службы по международной координации, а также того, что региональные штабы не ведали цензурой средств массовой информации, но осуществляли контроль над штабами местного уровня, разумеется…

Собственно, а существовало, как ни странно, также пять отделов в рамках полиции членов союза. Первый отдел заведует всеми нетяжкими преступлениями. Второй отдел заведует содержанием подозреваемых. Третий отдел заведует охраной общественного порядка. Четвёртый отдел заведует безопасностью на дорогах. Пятый отдел заведует профилактикой преступлений.

Наконец, уровень дима (местный уровень). Как не трудно догадаться, у полиции уровня дима тоже есть собственные штабы, службы и отделы. Правда, есть один нюанс — у них, конечно, есть собственные штабы и службы, но это как бы миниатюрная версия региональных штабов.

По крайней мере, так задумывалось, ведь они, по логике вещей, подотчётны полицейскому управлению члена союза, то есть, периферии. Фактически же получается лишь слегка обрезанная версия того, что есть у главного полицейского управления члена союза.

Например, у них нет собственного агентства по расследованию должностных преступлений. То есть, самостоятельно они не занимаются расследованием должностных преступлений — этим занимается региональное агентство по расследованию должностных преступлений

В то же самое время, у них есть все те же службы, а также всё те же штабы. Правда, штаб и подчинённые ему службы обслуживали не конкретный дим (местный уровень), а сразу несколько димов, входящих в подконтрольный штабу ном (уровень области), так как дим слишком маленькая единица, чтобы выделять ей целый штаб с кучей служб.

Впрочем, да, пора бы уже перейти к отделам. Собственно, отделов всего три. Первый отдел заведует административными правонарушениями. Второй отдел заведует специальными инспекторами, эдакими рабочими лошадками полиции, которым поручается всякая мелкая, но очень важная работа. Третий отдел заведует охраной общественного порядка.

Ну и да, отдельно стоит упомянуть, что все правонарушения, совершённые несовершеннолетними, были переданы на откуп специально созданному органу — управлению по делам опеки и ухода,

Впрочем, не то чтобы это было той самой вещью, из-за которой вообще пошёл разговор в этом направлении. И да, это самая долгая подводка к репрессиям из всех, что вы когда-либо читали!

Да, все эти слова, чтобы были прописаны, наверняка не вызвавшие в большинстве читателей ничего, кроме недоумения, предназначались лишь для того, чтобы объяснить, как отныне устроен, будем честны, репрессивный аппарат.

Ну, а среди деталей было спрятано две вещи. Первая — Особый отдел, фактически обладающий безграничной властью и способный уничтожить (естественно, фигурально — в том плане, что уничтожить карьеру) любого человека в Панэллинском союзе, естественно, подконтрольный мне.

Вторая — это агентство по расследованию должностных преступлений, способное уничтожить практически любого человека в рамках государственных структур. Опять же, полностью подконтрольный мне репрессивный орган, созданный в качестве противовеса Особому отделу.

Естественно, это не считая не упомянутой мной «личной охраны», выполняющей, по сути, функцию тайной политической полиции, чутко надзирающей за всеми важными политическими фигурами, в том числе и над Агентством по расследованию должностных преступлений и Особым отделом.

Конечно же, набранная из самых верных людей и, опять же, полностью подконтрольная мне. Более того, формально её не существует — об этой структуре догадываются люди, но на бумаге её нет, да и никогда не было. Кроме того, спонсируемая из моего личного кармана, а не из бюджета.

Ах, да, забыл о лично преданной мне дворцовой охране, чутко наблюдающей за двором, а также лично преданной мне парламентской охране, чутко наблюдающей за членами «демократически избранного парламента».

И да, предупреждая ожидаемый вопрос — дворцовая охрана является кузницей кадров для моей личной охраны и парламентской охраны. Вроде что-то ещё было… ах! Точно, децентрализованная система осведомителей, отчитывающаяся мне напрямую!

Ах, как же хорошо быть инфоманьяком… шутка. Естественно, я делал это из здравой паранойи — быть монархом далеко не так легко, как многие полагают.

Поверьте, если бы я рассказал о каждой попытке покушения на мою жизнь или политическое могущество, то мне бы пришлось посвятить этому отдельную книгу.

Собственно, поэтому мне и пришлось создать столь мощный репрессивный аппарат, который я мог бы использовать для победы над врагом.

В общем-то, и подтолкнуло меня на форсированное решение этой проблемы то обстоятельство, что меня попытался убить очередной идиот. На этот раз, впрочем, религиозный радикал.

Что примечательно, из радикального крыла христианской общины. Вероятно, он слишком остро воспринял историю об «угнетении» христианской общины

Собственно, именно в этот момент я понял, что уж больно по неправильному пути пошла она, что уж больно много в ней радикалов. Ну, а потому я реформировал репрессивный аппарат, чтобы кратно усилить его возможности, а репрессии сделать систематичными и организованными.

Итак, теперь, когда в руках моих был свежий репрессивный аппарат, пора было опробовать его в деле. Тем более, что христианство уже объединило всю страну по религиозному признаку, а как идеологический аппарат христианские религиозные организации мне были не нужны.

По крайней мере, уж точно не теперь, когда у меня был свой собственный идеологический аппарат в лице системы образования. Так что да, теперь пришла пора начать реальное угнетение христиан, самое что ни на есть настоящее, пускай и только в отношении радикальных элементов христианской общины…

… Когда я пытаюсь быть кратким, я делаюсь непонятным …

Собственно, именно этим я и занялся. Буквально в течение пары дней ребята из особого отдела изловили всю верхушку радикального христианского крыла, а под шумок — неугодных мне членов аристократии.

Не прошло и дня, как их всех осудили, избавив страну от опасной угрозы, какая до того существовала и отравляла величие нашей державы изнутри.

В то же самое время, мои ребята завербовали наиболее умеренных и провластно настроенных членов христианской общины, а после приложили значительные усилия для того, чтобы те пришли к власти.

Таким образом, я получил, фактически, полный контроль над христианством, а также направлением его развития. На этот раз он, впрочем, полагался на прямое взаимодействие, а не анонимное дёргание ниточек из тени.

Собственно, и этого мне было недостаточно. Как не трудно догадаться, я захотел не только фактического контроля, но и формального. Таким образом, я созвал Александрийский собор, на котором умеренное крыло христианской общины, проигнорировав радикальное, разгромленное и находящееся в опале, объявило о создании единой церкви.

Главой этой церкви, внезапно для всего христианского мира, уже давно уползшего далеко за пределы Панэллинского союза, стал Я — как монарх Панэллинского союза.

Разумеется, возникла реакция. Естественно, мощная. Правда, ребятки так и не поняли, откуда текли деньги на все их бесконечные путешествия во все части света с целью нести слово божье.

Ну, а потому реакция, столь бодро начавшаяся, совершенно внезапно затухла, ведь лишилась всякой поддержки и, в особенности, финансовой. В отличие от новой церкви, которая была поддержана государством во всём.

Так, например, в школах и университетах были созданы бесплатные христианские курсы, которые, хотя и проходили во внеурочное время, но позволяли ученикам получить просто кучу плюшек.

Итак, церковь предоставляла ученикам за изучение христианской веры не столь большую, но всё же ощутимую, особенно для учеников из не самых обеспеченных семей, и стабильную стипендию, возможность бесплатно и сытно поужинать после окончания церковной службы.

Кроме того, она помогала ученикам из бедных семей с приобретением школьной одежды, учебных принадлежностей, получением дополнительного образования, а также оказывала помощь студентам в трудоустройстве после окончания учёбы.

Бездомным и нищим церковь дарила кров, пищу, одежду и помощь в поиске работы. Казалось бы, всего ничего, но уже это создало новой церкви просто безупречную репутацию, а вместе с тем — и мне, главе церкви, которого постоянно упоминали в молитвах.

Укрывала жертв насилия, оказывала им моральную поддержку и оплачивала медицинскую, помогала бывшим преступникам реабилитироваться в обществе, а также многое и многое другое.

Вместе с тем церковь, имеющая столь широкие связи с общественностью (как-никак, примеры взаимодействия церкви с общественностью, перечисленные мной, лишь самая малая часть этого внушительного списка), стала невероятно полезным подспорьем для государственных органов.

Ну, это не считая прогосударственной пропаганды, распространения христианского учения за пределы государства, а также иных форм поддержки государства на его же деньги.

Хотя, опять же, это если не считать добровольных пожертвований в пользу церкви, общая сумма которых росла не по дням, а по часам, причём чуть ли не в геометрической прогрессии.

Естественно, это лишь свидетельствовало о том, насколько широкую поддержку и безупречную репутацию приобрела порождённая Александрийским собором церковь.

Ну и, конечно же, сие не нравилось представителям «старого» христианского учения и, особенно, христианским радикалам. В первую очередь потому, что их действия полностью потеряли теперь какую-либо поддержку со стороны общества.

Гонимые и лишившиеся поддержки, они массово исходили из пределов страны. Одни — в Италию и Африку, а другие — в Индию. Ну, не считая самых отбитых, что отправились к кочевникам, кельтам, германцам и даже в Нубию.

В любом случае, власть моя теперь была крепка, как никогда. Тем более, что образовательная система, по всей видимости, наконец-то, полностью окупила себя.

За более чем десятилетие она подарила мне великое множество блестящих умов. Нет, далеко не все из них были одарёнными, талантливыми и гениальными умами, но речь уже шла про кадры, равным которых в этом мире не было.

Более того, главный успех состоял в том, что создание этих кадров было, что называется, поставлено на поток. Именно это было ключевым моментом — серийное «производство» компетентных кадров.

Не гениальным учёным, хотя и им, в том числе, я обязан колоссальным технологическим и цивилизационным прыжком. Нет, его мне обеспечила именно она, неизвестная большей части населения «научная масса».

Именно членам этой серой массы я обязан качественным развитием сельского хозяйства, в частности, им я обязан появлением селекции семян, четырёхпольного севооборота, отвала и ножа перед лемехом у плуга.

Им я обязан появлению хомута, как части, в первую очередь, конской упряжи, металлических подков с гвоздями, предотвращающих стирание мягкой ткани копыт.

Им я обязан появлению вальков, прикреплённых к постромкам и связанных друг с другом, а затем пристёгнутых к полевым инструментам, нужных затем, чтобы уравновесить натяжение при неравномерной тяге животных.

Казалось бы, зачем это, вообще, блин, делать? Ну, а делать это нужно, ведь в противном случае вы банально не сможете запрячь нечётное количество тягловых животных.

Ну, а подковы, вальки, хомут и появление севооборота, позволяющего кормить скот круглый год, позволили совершить настоящую революцию в сельском хозяйстве.

Итак, волы, пожалуйста, отойдите в сторону, позвольте величественной лошади занять её трон лучшего тяглового животного. Как-никак, ведь теперь она — королева на полях, причём не только сражений.

Продолжая, именно им я обязан качественным развитием металлургии, в частности, им я обязан дальнейшим увеличением высоты доменных печей, улучшением их конструкции, появлением больших воздушных мехов из кожи, приводимых в действие водяным колесом, коксовального процесса.

Именно им я обязан появлением паровой машины. Вернее, не столько появлением паровой машины, сколько созданием предпосылок для её создания и развитием этой идеи.

Высокоточные эксцентрики и золотники, котлы высокого давления, прямоточная конструкция, кулачковые клапаны-регуляторы, конденсаторы отработанного пара.

Кроме них — центробежный регулятор оборотов, вентили для регулировки количества пара, шкворневые соединения для кривошипного механизма, ползуны (дополнительные паровые цилиндры), водометры и многое другое.

Все эти несчастные люди потратили десятки тысяч человеко-часов труда на то, чтобы рассчитать кривошипно-шатунный механизм для золотника с эксцентриком, тепловое расширение.

Не говоря уже о том, что им также пришлось определить наиболее чувствительные к трению части машины, напряжения отдельных частей механизма, разработать систему смазки и «защиту от дурака» для отдельных узлов.

К слову, им ведь ещё нужно было понять, каким именно узлам она требуется, как устранить резонанс при вращении маховика, проработать вопрос отделения масла от отработанного пара в конденсаторе и многое другое.

В общем, не надо удивляться тому, что даже лучшим умам человечества, снабжённым довольно-таки современными знаниями, потребовалось более десятилетия, чтобы решить все эти весьма важные вопросы.

Ну и, конечно же, не стоит забывать, что именно им я обязан качественным развитием, внезапно, машиностроения, в частности, именно им я обязан появлением крестовых суппортов, микрометров с точностью измерения до трёх микрометров, распространению ножного и водяного приводов, стандартизацией шага у винтов определённого диаметра и многим другим вещам.

Медные механизированные суппорты, обеспечивающие движение в продольном и поперечном направлениях, большие ходовые винты, сменные шестерни, металлические центры и мощная станина у токарных станков — всё это их заслуга.

Зачем они это делали? Честно говоря, не знаю, но, вероятно, это как-то было связано с общим экономическим подъёмом и быстрым качественным и количественным развитием кораблестроения и оружейного дела.

Обе эти отрасли потребовали, очевидно, дальнейшего интенсивного развития упомянутых мной отраслей. Кроме того, существовал заказ на эти изобретения. Сначала со стороны частного лица, меня, а затем со стороны государства, опять же в лице меня.

Благодаря этому, собственно, и был достигнут успех. Успех, должен я вам сказать, ошеломительный. Ошеломительный потому, что перед вами, наконец, жемчужина, венец прогресса в данный момент — дымный порох.

Ну, а теперь следите за руками. Итак, для дымного пороха нужно три основных ингредиента — селитра, сера и уголь. Селитра, она же, в нашем случае, нитрат калия, встречается в природе как таковая сравнительно редко.

По крайней мере, в тех регионах, в которых Панэллинский союз имеет удовольствие безнаказанно изрезать землю так, как ей захочется. Соответственно, пришлось строить селитряницы — специальные производства, в которых происходило создание искусственной селитры.

Не касаясь самого технологического процесса, что нам не интересен от слова совсем, остановимся на том, что селитра, она же нитрат калия, так или иначе, создавалась, а не добывалась. Соответственно, её добыча не требовала развития технологий, связанных с добычей руды.

Примерно то же самое с серой. Правда, по иным причинам. Это удивительно, но Панэллинский союз никогда не испытывал проблем с добычей серы.

Крупные и богатые месторождения самородной серы есть в Согдиане, примерно в ста километрах от Александрии Дальней, Парфии, примерно в двухсот пятидесяти километрах от Нисы, Кавказской Албании, примерно в сто шестидесяти километрах от Албанских ворот (такое местечко, в моё время там находился Дербент, один из крупнейших городов Кавказа).

Кроме того, самое крупное и богатое в Панэллинском союзе месторождение самородной серы располагается, внезапно, в Месопотамии, недалеко от Арбел.

Если что, в семидесяти пяти километрах к северо-западу от Арбел произошло решающее сражение между Александром Македонским и Дарием III, в местечке под названием Гавгамелы. Ну, это так, к слову.

Хотя нас, конечно же, волнует только то, что это месторождение располагается всего в нескольких километрах от Тигра, крупной речной артерии, по которой весьма удобно транспортировать добытую серу.

Ну, а также то, что вообще-то это крупнейшее в Ойкумене месторождение серы. По крайней мере, других, более крупных, я не знал. В любом случае, серы было с избытком, а селитры просто хватало.

Кардинально отличная ситуация наблюдалась в отношении угля…

… Непременное условие …

Уголь — это очень важный ингредиент пороха, а ещё ценнейший вид топлива. В тот конкретный момент, когда человечество только-только начало своё стремительное развитие, создание мощной чёрной и цветной металлургии в отсутствие угля было совершенно невозможно.

В те времена древесный уголь был доминирующим видом топлива. По понятным причинам:

Во-первых, очень низкое содержание серы, что было критически важно, ведь сера влияла на качество выплавляемого металла самым губительным образом.

Если примесей серы в металле слишком много, то он становится слишком ломким при высоких температурах — явление, обозванное «красноломкостью».

Кроме того, и в каменном угле, и в металлургическом коксе содержались значительные примеси фосфора, также влиявшего самым губительным образом на выплавляемый металл.

Во-вторых, древесный уголь отличается высокой пористостью, что сильно облегчает возгонку удаляемых газов в топках. Это также критически важно, ведь это влияет на процесс плавки в домнах.

В-третьих, древесный уголь практически бездымен, а содержание энергии в древесном угле примерно на половину больше, чем в высушенной древесине.

В-четвёртых, после сжигания от древесного угля остаются едва ли десятые доли процента золы, в то время как зольность того же металлургического кокса составляет от десяти до двенадцати процентов.

То есть, зольность кокса выше зольности древесного угля, если округлять, примерно в сотню раз. Как вы понимаете, и это критически важно, ведь зола — это балласт, который необходимо обратить в плавкий шлак.

Для этого, в свою очередь, необходимо добавлять больше флюсов, в основном, доломиты и известняки, а значит, расходовать больше тепла на плавление шлака.

В то же самое время, каменный уголь и металлургический кокс отличался:

Во-первых, слишком высоким содержанием серы и фосфора, как уже ранее упоминалось. Во-вторых, слишком высокой зольностью на фоне древесного угля. В-третьих, значительно большей теплотой сгорания.

Ну, а среди его положительных качеств:

Во-первых, гораздо лучшее сопротивление сжатию по сравнению с древесным углём, позволяющее значительно увеличить высоту домны.

Для сравнения — достижимая высота домны при применении древесного угля равняется примерно восьми метрам, а объём такой домны, как правило, не превышает семнадцати кубических метров.

Правда, в данном случае речь идёт уже о гораздо более продвинутых конструкциях домны, нежели тех, что имели хождение в моё время. Высота в примерно восемь метров и внутренний объём в менее чем семнадцать кубических метров — это уже уровень начала индустриальной революции из моей прошлой жизни.

Чтобы читатель понимал — это всего за три века до того момента, когда я родился, скажем так, в «первый раз». Что касается моего «второго рождения», то до подобного уровня человечеству идти ещё примерно две тысячи лет. Звучит весело, не так ли?

В любом случае, достижимая высота домны при применении металлургического кокса — чуть меньше двадцати пяти метров, а объём — приблизительно триста кубических метров. То есть, высота примерно в три раза больше, а объём больше примерно в восемнадцать раз. И да, это уровень развития за чуть более чем один век до моего рождения.

Правда, столь внушительный разрыв в объёме достигается больше за счёт кардинального улучшения самой конструкции домны, нежели за счёт применения кокса вместо древесного угля, но разница в высоте домны всё ещё очевидна и является мощнейшим положительным качеством кокса. Без кокса подобная высота просто невозможна — опять же, из-за значительно меньшего сопротивления сжатию у древесного угля.

Во-вторых, отсутствие зависимости от древесных ресурсов местности. Казалось бы, пустяк, но нет. Для начала, небольшой урок географии — территория Панэллинского союза не отличается значительной лесистостью.

В частности, особой лесистостью она не отличается и в долинах крупнейших речных артерий союза — Тигра, Евфрата и Нила, не говоря уже о более пустынных территориях, которые, к слову, занимают подавляющую часть территории союза.

Тем временем, для производства одного килограмма стекла нужно две тонны древесины (и нет, это не шутка), для выплавки одного килограмма металла — сорок килограмм древесины, для выпаривания одного килограмма соли — также сорок килограмм древесины.

И да, это ещё речь идёт про наиболее эффективное употребление древесины в рамках технологического процесса, ведь в случае выплавки, например, речь идёт про предельно низкие оценки — восемь килограммов древесного угля на один килограмм металла и пять килограммов древесины на один килограмм древесного угля.

И нет, это не шутка. Выше речь шла про очень продвинутые домны и, внезапно, чугун. И да, в 219 году до нашей эры выплавить чугун было технологически невозможно.

Самый первый чугун в мире появится только спустя около трёхсот лет, причём не в Европе, а в Китае, далёкой заморской стране, что за Индией. В Европе же — через примерно полторы тысячи лет.

И да, не задавайтесь вопросом, откуда такой разрыв во времени, просто смиритесь — причины этого заключаются в теме столь широкой, что она достойна была бы пары книг даже для более-менее краткого объяснения.

В любом случае, в 219 году до нашей эры были только сыродутные горны, в которых можно было выплавить только кричное железо, а это, на минуточку, полное днище в сравнении с чугуном.

Сыродутные горны, которым даже до каталонских горнов из Средневековья как пешком до звёзд. Притом, что каталонские горны были высотой менее полторы метра и объёмом менее одного кубического метра, а затраты древесного угля у них были почти в три раза больше, чем у доменной печи XVIII века при значительно меньшей эффективности выплавки.

И да, первая доменная печь в мире появилась на свет только в 221 году, а первая чугунная чушка — только в 220 году до нашей эры. Тем не менее, мы всё же обсуждаем применение кокса, в то время как производство чугуна во всём мире не превышает значения в одну тонну.

Обсуждаем потому, что всего лишь одна доменная печь XVIII века, а если быть точнее, то одна доменная печь, близкая по своему уровню эффективности к английской доменной печи XVIII века, потребляет в течение года какие-то двенадцать тысяч тонн древесины, причём в среднем и на основании предельно низких оценок потребления древесины.

Кстати, это всё притом, что работа доменных печей происходила на протяжении всего лишь восьми месяцев в году, с октября по май. К слову, двенадцать тысяч тонн древесины по самым низким оценкам было нужно для того, чтобы произвести всего лишь триста тонн чугуна. То есть, те самые сорок килограмм древесины на один килограмм металла.

Для производства того же количества чугуна средневековому горну понадобилось бы какие-то тридцать тысяч тонн древесины. Допустим, всё это дерево мы бы получили порослевой вырубкой, средняя продуктивность которой была бы семь с половиной тонны древесины на один гектар.

В таком случае, одному средневековому (и да, не спрашивайте меня, откуда это название) горну каждый год нужно примерно четыре тысячи гектар под отраслевую вырубку. Ну, или около сорока квадратных километров леса в год.

Английской домне XVIII века — одна целая и шесть десятых тысячи гектар, они же шестнадцать квадратных километров. Да, где-то в пустынях Египта, Сирии, Месопотамии, Ирана и других областей Панэллинского союза мне предстояло отыскать на всего лишь одну самую обычную домну целых шестнадцать квадратных километров леса.

И нет, не то чтобы дерева не было в Панэллинском союзе — было, и много, но много его было лишь в отдельных районах союза, а привозить его было нерентабельно, в то время как потребность в металле устойчиво росла на всей территории союза, устремляясь к фантастическим двум килограммам металла на человека (в 221 году до нашей эры этот показатель был в четыре раза меньше).

Что, как вы понимаете, загоняет Панэллинский союз в неизбежную ловушку, грозящую полным, и это не шутка, облысением всей территории союза. Стоит ли мне намекать, насколько серьёзной катастрофой это будет даже не для экологии, а просто для экономики?

Полагаю, что нет. По крайней мере, я надеюсь, что нет, потому что намекать мне уже лень, да и намёков было сделано более чем достаточно к сему моменту.

В любом случае, металлургический кокс был катастрофически нужен. Это, в свою очередь, порождало соответствующий спрос на уголь, ведь кокс делается из угля. Кроме того, угля требовал и технологический процесс производства пороха.

Проблема была одна — угля в Панэллинском союзе было с гулькин нос, да ещё и основные залежи каменного угля, подходящего для коксования, располагались на территориях колоний.

Собственно, в этом и весь фокус — ради лишней тонны угля приходилось яростно вгрызаться в земные недра. Что это значит? Ну, это значит постоянный и значительный запрос на развитие технологий по добыче ископаемых, в частности, угля.

То есть, спрос на паровые машины, ведь углубление шахт неизбежно связано с необходимостью борьбы с постепенным подтоплением шахтного ствола.

Кроме того, паровая машина — хорошее подспорье в механизации шахты, ведь это — источник энергии, при помощи которого можно более эффективно поднимать с глубины добытые ископаемые.

Спрос на паровые машины рождает спрос на сталь, чугун, медь. Спрос на сталь и чугун рождает спрос на железные руды, металлургический кокс, известняки и другие составные части шихты. Кроме того, расширение производства

Спрос на железные руды приводит к расширению добычи железа. Расширение добычи железа рождает спрос на паровые машины и уголь. Спрос на кокс приводит к расширению производства кокса.

Расширение производства кокса приводит к расширению производства угля. Спрос на известняки приводит к расширению добычи известняков. Расширение добычи известняков рождает спрос на паровые машины и уголь.

Кроме того, спрос на сталь, чугун и медь также рождает спрос на паровые машины. По той причине, что мощности ни одного водяного колеса не хватит, чтобы приводить в действие значительно более мощные меха, обязательные при применении кокса из-за более высокой теплоты сгорания.

Кроме того, для построения паровой машины нужно резьбовое соединение, то есть, болты, для производства которых нужен токарный станок с суппортом.

Токарный станок с суппортом рождает спрос на сталь, чугун, медь и другие металлы. Кроме того, токарный станок тоже должен приводиться в движение чем-то. Чем-то под названием паровая машина.

Ну, и так просто до бесконечности, и да, это мы рассмотрели только самую малую долю того, как простая добыча угля может родить спрос на практически все товары, производимые экономикой.

Как-никак, на шахтах работают люди. Людям нужна пища, а особенно шахтёрам, занятым тяжёлым физическим трудом. Им нужны жилища неподалёку от шахты — строительные материалы, от древесины до цемента.

Опять же, цепочку можно продолжать буквально до бесконечности, ведь даже банальная добыча угля влияет на всю, и это не преувеличение, экономику сразу.

Собственно, отсюда и фокус — насильно начатая по государственной инициативе добыча угля, потребовавшая просто сумасшедших капитальных вложений на протяжении многих лет, вызвала мощнейший экономический рост.

Так, к 217 году до нашей эры производство чугуна уже достигло около шести тысяч тонн в год. То есть, с трёхсот тонн в 220 году до примерно шести тысяч в 217 году. Таким образом, производство чугуна всего за три года выросло примерно в двадцать раз.

Теперь, пожалуй, пора обсудить, наконец-то, чёртов порох…

… Бог воюет на той стороне, у которой лучше артиллерия …

Если быть точнее, то нам стоит обсудить то, как именно я его употребил, ведь процесс его производства нам по понятным причинам не интересен.

Итак, порох — это одно из самых смертоносных взрывчатых веществ в мире. По крайней мере, в моём мире, если так можно выразиться, порох позволил европейцам завоевать, внимание, весь известный мир.

Вернее, это не совсем так, ведь не одним порохом единым, но, если вкратце, именно при помощи пороха европейская военная традиция сумела завоевать весь обозримый мир.

Правда, начиналось всё очень скромно — с горшков, стрелявших стрелами с точностью около нуля. Конечно же, мы этот этап минуем, как необязательный, и перейдём сразу к следующей стадии.

Стадия эта называется «аркебузы». Итак, аркебуза — это тяжеленная такая штука, стреляющая свинцовыми пулями, способными пробить доспех толщиной в два миллиметра стали с тридцати метров.

И да, это ещё лёгкое огнестрельное оружие. Тем не менее, аркебуза уже сейчас позволяет поделить на ноль все мои усилия по созданию регулярной тяжёлой кавалерии.

Вернее, поделить на ноль мои усилия по созданию кавалерии, оснащённой тяжёлыми доспехами. Потому, что теперь даже подобное «лёгкое» огнестрельное оружие может потягаться с защитными свойствами тех доспехов, которыми были оснащены мои гетайры. Тем более, что качество доспехов было неравномерно и ухудшалось по мере удаления от первой шеренги.

Впрочем, и этот этап был пройдён нами в рамках экспериментов с огнестрельным оружием. Ну, а следующий этап — «мушкет». Ещё более тяжёлая штука с лучшей пробиваемостью — свинцовая пуля мушкета пробивает стальные листы до четырёх миллиметров толщиной.

Очевидно, излишняя мощь, если учесть тот факт, что полезным это оружие будет только против своей же элитной кавалерии, в то время как даже гораздо более лёгкая аркебуза будет обладать более чем излишней огневой мощью для решения тех задач, которые стоят перед ней.

Соответственно, следующий этап — «ружья». По сути, облегчённый мушкет. Правда, мы добавили к этому два важных новшества — бумажный патрон и кремнёвый замок.

Ну, это если не считать гранулирования и полирования пороха, решившего проблему гигроскопичности ранее имевшего место зернистого пороха, а также увеличившего мощность заряда, разумеется. Ну, и улучшения самого рецепта пороха, конечно же.

Хотя, раз уж упомянули улучшение пороха, то стоит уделить внимание и улучшению качества металла, ведь это улучшение позволило незначительно, но всё же уменьшить вес ружья за счёт утончения металлических деталей. Разумеется, без потери надлежащих потребительских свойств.

Ну и, собственно, это оружие ещё долго будет оставаться главным оружием армии Панэллинского союза, ибо для только рождающейся промышленности, в полном смысле этого слова, даже эти ружья были на грани производственных возможностей. По крайней мере, пока что.

Так что да, следующая стадия под названием «винтовки» была отложена на неопределённый срок. Тем более, что и новые ружья, в принципе, обладают просто чудовищной огневой мощью, если сравнивать её с тем, что способны предложить противники в качестве альтернативы.

Тем более, что основным инструментом превращения вражеской пехоты в фарш должно было стать вовсе не ружьё, а пушка.

Итак, пушка — это, по сути, артиллерийское орудие, стреляющее ядрами. Отличительной особенностью же был способ «движения» ядра.

В отличие от баллист, катапульт и прочих артиллерийских орудий, в основном, осадного предназначения, ядро отправляется в полёт не при помощи мускульной силы человека, а при помощи пороха.

Ну и, естественно, у пушек тоже была своя эволюция, ибо начать сразу с супер крутых пушек мы не могли. Во-первых, я не располагал технологиями для их производства. Во-вторых, их производство требовало довольно мощной промышленности, которой, естественно, на момент начала «экспериментов» не было.

Поэтому, начинаем весёлую, но весьма короткую ветку эволюции. Итак, первый этап — «кувшины» из кричного железа. Стреляла она стрелами, причём с точностью около нуля. Полностью стационарное кувшинообразное орудие, годное разве что на то, чтобы напугать врага один или два раза.

Второй этап — «кованые пушки», тоже из кричного железа. Стреляли они уже каменными ядрами, но всё ещё с неприемлемо низкой точностью. И да, это всё ещё полностью стационарные орудия, но уже пригодные для осады.

Ни одной кованой пушки, к слову, сделано не было — выходило слишком дорого, а потому сделали только макет. Так что да, формально кованых пушек никогда не существовало — они так и остались лишь на бумаге.

Третий этап — «бронзовые пушки», уже отлитые из бронзы. Стреляли они уже свинцовыми ядрами и с уже весьма неплохой точностью. Впрочем, здесь уже ограничением стала просто чудовищная цена каждой отлитой из бронзы пушки.

Ну и, да, небольшую бронзовую «пушечку» таки отлили, но по моему бюджету, так как я пока что ещё не стал монархом с ресурсами богатейшего государства, это ударило очень больно.

Четвёртый тип — «чугунные пушки». Как не трудно понять, их отливали уже из чугуна, причём на первых порах — неудачно, ибо неотработанная технология, требовавшая доведения до ума.

Собственно, стреляли чугунные пушки, внезапно, чугунными ядрами, что отливались из чугуна сплошным литьём. Хотя, конечно же, типы боеприпасов были разные.

Впрочем, главные изобретения касались вовсе не самой чугунной пушки. Главные изобретения — картузы (холщовые мешки, в которых насыпан точно отмеренный пороховой заряд), зарядные ящики, прицел, мушка, подъёмный механизм.

Кроме того, лямки для перемещения пушек людьми, походные гнёзда для цапф, дышловой передок вместо оглобельного, облегчение и унификация калибров, реорганизация артиллерийской прислуги.

Наконец, введение высоких колёс с железными осями, канатного отвоза для стрельбы при отступлении, зелёной краски для защиты дерева от влаги и чёрной краски для защиты металла от ржавчины, создание первого прототипа «мобильной» кузницы с открытым горном и мехом.

Всё это, в совокупности, оказало, не побоюсь этого слова, революционизирующее воздействие на эффективность пушек. Введение прицела и мушки, а равно и кардинальное улучшение качества пороха, привели к весьма существенному увеличению точности.

Создание новых боеприпасов и введение теории рикошетов, в свою очередь, увеличило эффективность пушечной стрельбы, а также разнообразило сферы её применения.

Тем более, что были образованы артиллерийские курсы, позволившие быстро получить качественных артиллеристов за счёт дополнительного обучения уже существовавших кадров с хорошим математическим образованием.

Облегчение артиллерийского расчёта при столь мощном расширении возможностей по транспортировке орудия, как и ожидалось, значительно увеличило мобильность орудий. Соответственно, теперь их можно было широко применять и на поле боя.

Ну, а организация вспомогательных служб, в свою очередь, упростила обслуживание артиллерийского расчёта. Реорганизация самого расчёта же позволила увеличить эффективность действий каждого отдельного номера, а вместе с тем — и скорострельность пушки, а значит, и её огневую мощь.

Впрочем, нас, опять же, волнует только то, что весь этот чугун, содержащийся в пушках и ядрах, как ни странно, откуда-то надо брать. Соответственно, пушки и ядра рождают спрос на чугун.

Да и, вообще, много где будет полезен этот металл, а потому, как ни странно, чугун был нарасхват, ведь стоило военным распробовать мощь чугунных пушек, а у них такая возможность была, как превосходство чугуна для всех стало очевидным.

Тем более, что спрос на пушки был просто чудовищным, и, поверьте, далеко не армия рождала большую часть этого спроса. Большую часть спроса на пушки, внезапно, порождали фортификации, крепостные и береговые, а также военный флот.

Откуда я это узнал? Как ни странно, из плана по производству. Да, логистические службы посчитали необходимое для полного перевооружения число пушек — вышло девять тысяч восемьсот семьдесят шесть пушек.

Как вы понимаете, одни только пушки в рамках перевооружения породили спрос на тысячи тонн чугуна. Хотя, разумеется, план в девять тысяч и восемьсот семьдесят шесть пушек был отринут, так как просто не было необходимости в таком количестве пушек.

В любом случае, к текущему моменту всё уже должно было стать довольно очевидно — долгая подготовка и инвестиции решают. Собственно, карфагеняне это первыми же и ощутили на себе.

Представьте себе удивление карфагенян, когда оказалось, что к началу новой компании Рим располагает уже новым флотом в четыреста кораблей. Да-да, именно благодаря долгой и кропотливой работе над улучшениями, снова повторюсь, стало возможным построить флот из лучших кораблей в столь короткий срок.

Естественно, это всё меняло. Как ни странно, это действительно всё меняло, ведь Ганнибал не учёл в своём великолепном плане столь скорое появление у врага столь мощного флота.

Тем более, что клятый Рим сумел не просто восстановить свой флот в прежней численности, но и построить ещё больший флот. Так что, как не трудно догадаться, Ганнибал, хотя того и не желал, упустил инициативу в боевых действиях.

Разумеется, это было катастрофой, так как римляне решительно воспользовались своим преимуществом во внезапности, без сомнений атаковав флот, защищавший карфагенские владения в Иберии.

Конечно же, карфагенский флот из шестидесяти кораблей, внезапно атакованный вражеским флотом из четырёхсот кораблей, не имел никаких шансов. Собственно, а он и не победил — римляне просто уничтожили карфагенян.

Ну, а затем опустошили все приморские поселения Иберии, находившиеся под властью Карфагена. Вернее, не все, а те, что им попались перед осадой Нового Карфагена.

К слову, римляне ведь сделали ход конём! Видите ли, они не оценили по достоинству прибывшую к ним кучку преступников и головорезов, едва ли пригодных к войне против опытных воинов Ганнибала.

Оценили по достоинству они только кавалерию и ту часть наёмной пехоты, что была набрана из числа добровольцев, а потому их оставили. Ну, а весь тот мусор, что я им скинул, решили перекинуть, по всей видимости, уже Карфагену.

Собственно, потому и высадили великое войско в тридцать пять тысяч наёмников под самым Новым Карфагеном, приказав им приступить к осаде последнего со сторону суши, в то время как флот приступил к осаде со стороны моря.

Впрочем, вскоре новости пришли карфагенскому полководцу, которому пришлось отправить свой флот на бой с римлянами, ибо потеря Иберии, неизбежная в случае падения Нового Карфагена, по сути, закончила бы войну.

Возможно, не сразу, но её исход бы стал тут же ясен…

… В военных предприятиях должно быть скорым и решительным …

Собственно, именно потому Ганнибалу и пришлось отправить флот в Иберию. Естественно, римляне только того и дожидались, ибо, в сущности, им было плевать на наёмников, так как справедливо считали предоставленные им контингенты мусором.

В общем-то, им было также всё равно и на осаду Нового Карфагена, ибо не верили в её успех, осознавая невозможность её продолжения, так как ни флот, ни перевозимый им десант не был приспособлен к длительной осаде.

Итак, во что же римляне тогда верили, если не были подготовлены к осаде, да и с самого начала её не желали? Ну, в то, что они сумеют своим фальшивым вторжением в Иберию спровоцировать Ганнибала на ответные действия.

Так как снять свою армию и покинуть Италию даже ради защиты важнейшего своего оплота он не может, потому что это будет подобно самоубийству, они надеялись на то, что он отправит против них свой флот.

Таким образом, они надеялись на то, что Ганнибал будет принуждён к тому, чтобы ограничиться лишь силами флота в своей реакции против флота римляне.

Соответственно, всё, что римскому флоту останется сделать — это встретить флот карфагенян, а затем разбить его. Создав, таким образом, угрозу коммуникациям Ганнибала со своей экономической базой, а кроме того — открыв широкий простор для стратегических манёвров.

В общем-то, ход действительно гениальный, если не принимать во внимание тот факт, что римляне возлагали над своими головами великий риск, проворачивая этот манёвр.

По той простой причине, что если бы римляне проиграли, вышло бы так, что минимум ещё несколько месяцев, прежде чем был бы построен ещё один флот, они были бы снова заперты в Италии, вынужденные бороться с врагом на своей земле.

При условии, что великодушный Я, конечно же, вновь окажет своё благоволение римлянам и построит им очередной крупный флот в кредит, разумеется. Правда, всё же причины проигнорировать имеющийся риск у них всё же были, а потому не стоит считать их совсем уж безумными.

Для начала, римляне знали, что Иберия — истинный источник военной мощи Карфагена и, в особенности, Ганнибала, у которого и вовсе львиная доля войска была набрана среди союзных Карфагену иберийских племён.

Разумеется, атакуя именно её, они на то и рассчитывали, что Ганнибал будет просто не в состоянии проигнорировать зов о помощи из Иберии. Тем более, что они рассчитывали на то, что Ганнибал не будет знать о том, что в Иберию поплыли не римские легионы, а бесполезные преступники.

Кроме того, римляне более не считали карфагенян своими противниками, ибо получили новые, отличные корабли, а в своих моряках были более чем уверены, равно как и в своих абордажных командах.

Как-никак, до этого они карфагенян «всегда побеждали в море, а при Лигурии же проиграли лишь из-за вероломного предательства консула». Так что да, оснований поверить в свою ставку у них было достаточно.

По крайней мере, им их ставка казалась разумной, а это, как известно, главное. Ну и, собственно, да, они не прогадали — Ганнибал действительно отправил флот.

Узнав о численности вражеского десанта, но, к несчастью, не о его действительном качестве и боеспособности, Ганнибал забеспокоился, ведь сорок тысяч воинов — это не то, с чем мог бы справиться его брат, оставленный им же для прикрытия Иберии.

Его силы, конечно же, были гораздо меньше, чем требовалось для победы над столь грозным противником. Собственно, потому Ганнибал флот и отправил против римлян.

Как-никак, ему было достаточно отрезать вражеский десант от пополнений и восстановить коммуникации Нового Карфагена с остальной частью Испании по морю, чтобы сделать дальнейшую осаду бессмысленной, а дальнейшую судьбу десанта — незавидной.

Ну и, собственно, именно по этим причинам флот, располагаемый Ганнибалом, оказался, к несчастью для себя, в водах Иберии. Ошибкой Ганнибала было то, что он отправил собственный флот против вражеского флота, даже не зная его численности.

Да, конечно же, у него не было времени высиживать и ждать, пока его главный оплот, Испания, подвергается разорению, а её столица, Новый Карфаген, находится под осадой крупных сил, и всё же это была ошибка.

Ошибка, стоившая его флоту жизни. И да, флот Карфагена был уничтожен. Был уничтожен потому, что двести восемьдесят кораблей Карфагена не имели шансов против четырёхсот кораблей Рима.

Тем более, что на римских кораблях были более многочисленные и лучше обученные абордажные команды, позволившие римлянам без труда победить в схватке с противником, которому они сумели быстро навязать абордажный бой.

То есть, прежде, чем карфагеняне смогли бы серьёзно повредить римские корабли при помощи своих орудий. Это, собственно, и предрешило исход морского сражения в пользу римлян.

Ну и, соответственно, как уже упоминалось ранее, это полностью перевернуло военную ситуацию в пользу Рима. Теперь не римляне были заперты в Италии с Ганнибалом, вынужденные вести против него разорительную войну на собственной земле, а карфагеняне были заперты в Италии, вынужденные выживать любой ценой.

Более того, теперь для римлян был открыт широкий оперативный простор, так как им были открыты все дороги. По крайней мере, пока у Карфагена не было собственного флота.

Ну, а оный они никак без помощи эллинов добыть не могли, так как у Карфагена более не было людских и материальных ресурсов для снаряжения флота за свой собственный счёт.

Да, это печально, конечно же, но, к счастью для них, я был готов предоставить им новый флот в кредит и даже содержать его за свой собственный счёт. Естественно, при определённых условиях:

Во-первых, я, как истинный интриган, конечно же, затребовал от карфагенского Сената официального признания за политическими противниками Ганнибала, и, по совместительству, моими марионетками, ответственности за ведение переговоров, причём уже давно. Последний, и без меня полнившийся до того противниками Баркидов, естественно, тут же признал это абсолютно абсурдное требование.

Правда, на этот раз я не просто возместил на них ответственность за переговоры, но и распространил вести об «их» успехах в «переговорах, спасших Карфаген», среди всех слоёв населения.

В то же самое время, уже умершего, умершего в недавней битве, члена политической группировки Баркидов я выставил единственным козлом отпущения за «катастрофическое поражение, чуть ли не погубившее Карфаген».

Естественно, всё это я сделал с целью поднять политический вес политических противников Баркидов и снизить политический вес последних. Разумеется, чтобы этим самым укрепить проэллинскую партию, представляющую мои интересы, а также усилить политические дрязги внутри правящей элиты Карфагена.

Во-вторых, уже сейчас Карфаген должен был передать Панэллинскому союзу в концессию все имеющиеся у него золотые и серебряные рудники на срок в двадцать пять лет.

Естественно, не за бесплатно. Карфаген, конечно, лишался источников руды для выплавки серебряной и золотой монеты, но зато получал внушительный откуп.

Правда, уже в валюте Панэллинского союза, но так даже удобнее, ведь теперь Карфагену не нужно было проводить валютные операции для оплаты импорта из Панэллинского союза.

Да и драхмы были валютой более надёжной и ценной, чем карфагенские шекели, да и, опять же, позволяли вести удобную торговлю с Панэллинским союзом, торговым гегемоном Средиземноморья.

Правда, всё это грозило Карфагену постепенным вытеснением собственной же валюты с собственных же территорий, но карфагенский Сенат, это, по-видимому, не волновало, так как вопросы финансового обеспечения военных действий его волновали больше, чем разумное суждение.

Наконец, в-третьих. Итак, в рамках третьего основного пункта соглашений Карфаген обязался предоставить Панэллинскому союзу право вести на всех его территориях, включая подчинённые Карфагену города и колонии, разработку новых месторождений.

Ну, а кроме того, карфагенский народ и карфагенский Сенат, как его «законный представитель», обязывались оказывать всяческую поддержку при ведении дипломатических переговоров с всякими там местными африканскими царьками.

Вопрос откупа, разумеется, решался отдельно для каждого месторождения, но заново или впервые открытые угольные месторождения должны были перейти под управление Панэллинского союза с правом безвозмездной разработки.

То есть, без необходимости уплачивать откуп или осуществлять какие-либо иные платежи за добытую из недр руду. Что касается уже открытых и разрабатываемых угольных месторождений, то они также передавались в управление Панэллинскому союзу, но уже за небольшой откуп.

Естественно, вся созданная при разработке заново или впервые открытых месторождений инфраструктура оставалась в собственности Панэллинского союза, а в отношении объектов и граждан Панэллинского союза, задействованных в извлечении руды, вводился принцип экстерриториального права.

Если простыми словами, то эти объекты и граждане являлись как бы продолжением Панэллинского союза на территории другого государства, а потому те же граждане Панэллинского союза, например, суду по местным законам не подлежали.

Естественно, это прямое нарушение государственного университета, но кому не пофиг, когда на кону стоит простое выживание государства, верно? Тем более, что это же не для всех граждан Панэллинского союза, а только для тех, что будут задействованы при разработке месторождений.

Так как их «быть по определению много не может», то это, как бы сказать, более «терпимо». Тем более, что во время разработки месторождений все их контакты «будут сведены к минимуму», что является, если так можно выразиться, «смягчающим фактором».

Ну и, собственно, на этих трёх основных положениях, хотя, разумеется, договор подразумевал не только эти три пункта, и было основано дальнейшее «сотрудничество» между Карфагеном и Панэллинским союзом в области построения флота.

Тем временем, Ганнибал начал что-то, наконец-то, подозревать по поводу истинной роли Панэллинского союза в этом конфликте, так как после битвы при Требии ему в руки попал высший офицер греческого происхождения, руководивший действиями одного из наёмных отрядов…

… В военное время правда столь драгоценна, что её должны охранять караулы лжи …

Разумеется, наёмника быстро раскололи при помощи наводящих вопросов, притворного дружелюбия и ряда иных довольно простых психологических манипуляций.

Собственно, от него Ганнибал то и узнал, что он возглавлял отряд наёмников, набранных в Панэллинском союзе. Кроме того, от него же карфагенский полководец узнал и о том, что их, если только командиру наёмников не изменяет память, было что-то около нескольких десятков тысяч.

Наконец, для Ганнибала всё стало на свои места. Внезапно появившийся у берегов Лигурии римский флот в триста кораблей, построенный всего за семь месяцев, многочисленные греческие наёмники из Панэллинского союза, а затем ещё один крупный флот…

Всё это, разумеется, предстало ныне перед Ганнибалом в виде целостной картины. Теперь не было никаких сомнений — Панэллинский союз играет на две стороны.

Мотив же, очевидно, был в том, чтобы истощить обе стороны и после уже вступить в конфликт, дабы разрешить его в свою пользу. Только эта версия объясняла странное поведение карфагенского Сената, который, как теперь уже стало очевидно, был куплен с потрохами.

Впрочем, самая драма и заключалась в том, что Ганнибал с самого начала не ожидал от Панэллинского союза каких-либо действий бескорыстного характера, но всё же был обманут царём эллинов.

«Введённый в заблуждение его непонятными действиями, он потерял бдительность и упустил из виду даже столь очевидный обман» — вероятно, что-то подобное и витало в мыслях великого полководца, судя по донесениям от моих шпионов.

И да, сразу же успокою волнующихся — интенций устроить какую-либо хитрую схему, и с её помощью обвести Ганнибала вокруг пальца, у меня не было — так уж просто сложились обстоятельства. В любом случае, печален был карфагенский военачальник. Очевидно, уже поздно было что-либо делать.

Представшая перед гражданами Карфагена в качестве истинных спасителей отечества, да ещё и обладающая широкими финансовыми возможностями благодаря её щедрому спонсору, оппозиционная Баркидам партия была сильна, как никогда.

Очевидно, партия эллинофилов, да ещё и находящаяся в полной оппозиции к нему, моментально пресекла бы любые его попытки прекратить тлетворное и разлагающее влияние Востока.

Особенно теперь, когда его выставили чуть ли не главным предателем, ответственным за все поражения Карфагена в войне, когда снова пошли пересуды о том, что его отец, Гамилькар, предал интересы Карфагена, заключив «позорный» мир, закончивший Первую Пуническую войну.

Глупцы, это так, но что с них взять — люди по своей природе глупы, ненадёжны, жадны, завистливы и переменчивы. Стоит признать, весьма удобные их качества, если учесть тот факт, что только и только благодаря оным я сумел, фактически, развалить Карфаген изнутри.

Очевидно, Карфаген был на пороге гражданской войны. Знаменитый представитель рода Баркидов только и ждал момента, когда карфагенский Сенат призовёт его к себе на ковёр, чтобы тут же выступить против его воли, но этого, как ни странно, не случилось.

Ганнибалу было лишь велено более не ошибаться в своих военных действиях. Удивлённый этим, он попытался расколоть истинный смысл этого — то ли в Сенате сидят истинные глупцы, его недооценивающие, то ли в этом есть какой-то замысел уже раскрытого им кукловода.

Очевидно, карфагенский полководец даже и не догадывался, что он имеет дело с человеком, что прекрасно знает все его приёмы и располагает абсолютным знанием о том, чего от него можно ожидать.

С другой стороны, он не мог даже представить, что бы бешеные гиены, обитающие в столице, не воспользовались столь подходящим моментом для того, чтобы перегрызть ему глотку.

Собственно, так и продолжил Ганнибал ломать свою голову, совершенно не понимая, почему же его не тронули. Впрочем, делать было всё же нечего — в текущей ситуации он мог только побеждать.

Только добывая победу за победой, он мог восстановить свою репутацию и политический вес, а потому он с вдвое большими усилиями стал готовиться к грядущим боевым действиям.

Разумеется, даже не осознавая, что тем самым он лишь следует воле того, кто его в это положение и поставил. Впрочем, не то чтобы у него был выбор — в этой игре он лишь чужая марионетка, судьба которой была давно уже установлена.

Ну, а римляне, примерно в то же самое время, пока Ганнибал ломал голову над тем, как же ему теперь относиться к контингентам из Панэллинского союза и как бы победить римлян, лишь сильнее погружались в омут долгов.

Очевидно, пятьдесят тысяч тонн пшеничного зерна, суммарные десять тысяч тонн птицы, свинины, говядины, конины и другого мяса, пять тысяч тонн бобовых, а также многие другие сельскохозяйственные продукты — удовольствие далеко не дешёвое.

Как не трудно догадаться, всё это было приобретено римским Сенатом в Панэллинском союзе в кредит, так как основная часть средств уходила на создание военной инфраструктуры, содержание армии и обслуживание собственных финансовых обязательств.

В частности, на обслуживание довольно внушительных краткосрочных и долгосрочных обязательств перед частными лицами из Панэллинского союза.

В конце концов, не государство же производило на экспорт все те многочисленные вооружения, строительные материалы, сельскохозяйственные продукты и прочие товары, что требовались римлянам для дальнейшего ведения войны.

Тем более, что недавняя потеря Цизальпинской Галлии сильнейшим образом ударила по римской экономике, ещё сильнее усилив зависимость Рима от импорта.

Ну, а так как импорт был в кредит, ведь имеющейся валюты не хватало было недостаточно для обеспечения столь крупных масштабов, то внешний долг Римской республики рос не по дням, а буквально по часам.

Вместе с ним, таким образом, рос буквально по часам и вес моих слов в Италии. По факту, текущее могущество республики во многом основывалось на моём благоволении, что, разумеется, сильно отражалось на характере дипломатических сношений.

Впрочем, к текущему моменту мои ресурсы, в общем-то, закончились, по большей части, и их восстановление требовало довольно длительного времени.

Даже несмотря на то, что мне более не нужно было содержать многочисленных наёмников в римской армии и карфагенский флот, так что да, я перешёл к пассивным действиям.

Разумеется, щедрых предложений начала войны уже не было. Впрочем, многие удобства для них, всё же, остались доступны. В частности, обеим сторонам всё ещё были доступны крупнейшие верфи Средиземного моря, позволяющие создавать крупнейшие флоты в кратчайшие сроки.

Правда, теперь римский и карфагенский Сенат приобретали кредиты для строительства флотов не у Центрального Банка Панэллинского союза, а у частных банков.

В основном, правда, у крупнейших банков. Хотя, периодически им приходилось брать кредит и у спонтанно сформировавшихся добровольных объединений более мелких банков, решивших объединить свои ресурсы для кредитования.

Конечно же, это было очень опасно с точки зрения стабильности кредитного рынка, ведь крах одной из сторон привёл бы к краху всей банковской системы в любом случае, а потому очень быстро наступило государственное регулирование.

В результате, государству в лице меня всё же пришлось организовать схему по перекладыванию финансовых рисков с частных банков на государственный бюджет.

Таким образом, теперь и Карфаген, и Рим брали кредиты не у частных банков напрямую, а у Центрального Банка Панэллинского союза, как и прежде, но под процент.

Центральный банк Панэллинского союза, в свою очередь, уже самостоятельно приобретал кредиты у частного банковского сектора, тоже под процент.

Разумеется, под разумный процент, устраивающий и кредитуемое лицо, и кредитующее лицо. В свою очередь, уже Центральный Банк, выступающий в отношении Рима и Карфагена кредитующим лицом, устанавливал примерно равный, но чуть меньший процент, чтобы устраивать кредитуемые лица.

Отрицательное сальдо по этим операциям Центральный Банк, таким образом, компенсировал за счёт постепенного сокращения финансовых обязательств частного банковского сектора.

Таким образом, Центральный Банк преследовал своей целью оздоровить финансовое положение крупнейших банков. За чей счёт? Разумеется, за счёт налогоплательщиков! Как-никак, отрицательное сальдо по упомянутым ранее операциям было, по сути, переложено на них.

Впрочем, не то чтобы это действительно имело какое-либо значение для кого-либо, ведь налогоплательщиков об этом никто не предупредил. Да и они сами, разумеется, никаких видимых изменений, по вполне понятным причинам, не сумели обнаружить.

Единственными недовольными по итогу оказались сами римляне и карфагеняне, недовольные «изменой» союзника, но, так как возможностей как-либо повлиять на «чёртовых эллинов» у них не было, им пришлось просто смириться со сложившимся положением дел.

В любом случае, война всё ещё продолжалась, а потому, собственно, мы и возвращаемся к ней. Хотя, не то, чтобы в её продолжении было что-то особенно интересное.

Если, конечно, не считать разгрома очередной римской армии от рук Ганнибала. Попавшее в засаду римское войско, направлявшееся навстречу Ганнибалу в Цизальпинской Галлии, оказалось полностью уничтожено.

Собственно, оно и неудивительно — римское войско просто не успело развернуться в боевые порядки, а потому встретило натиск врага в походной колонне.

Разумеется, находясь в подобной формации, римляне просто не сумели что-либо противопоставить противнику, тем более, что они находились на неудобной позиции.

Впрочем, было кое-что хорошее, всё же, в победе карфагенян для Рима. Заключалось это что-то хорошее в том, что Ганнибал совершил безумство, ведь, чтобы обойти Гая Фламиния, занявшего укреплённые позиции у Арреция, он вынужден был маршем пройти через густые леса и болота.

Потеряв около восемнадцати тысяч человек по пути в течение всего лишь одного четырёхдневного марша, он добился того, что перерезал пути сообщения армии Фламиния с Римом.

Прознав об этом, плебейский консул тут же начал преследование врага, и Ганнибалу удалось лишь чудом уклониться от сражения с ним. Исключительно благодаря чистой случайности Ганнибалу удалось оторваться от Фламиния, да и то, всего лишь на один дневной переход.

Тем не менее, получив необходимое время, он успел расположить своё войско в долине, что находится между северным берегом Тразименского озера и холмов к северу от озера.

Дав войску необходимый после столь длительного марша отдых, он сразу же после этого расположил своих солдат у холмов, в стороне от дороги, пролегавшей вдоль ранее уже упомянутого северного побережья озера.

Грамотно организовав засаду, он сумел застать врасплох Гая Фламиния, войско которого, как уже было ранее, находилось в походной колонне и не успело развернуться в боевые порядки.

Разумеется, в результате этого карфагенянам удалось оттеснить врага к самому берегу озера, в которое римляне и стали сваливаться под мощным натиском солдат Ганнибала.

Конечно же, консул попытался выправить положение, как-то спасти армию и вырваться с ней, но всё было бестолку. Карфагеняне превосходили своего противника числом и потому сумели удержать даже столь грозного врага, как римляне, внутри ловушки, прежде чем стал наступать вечер.

С наступлением последнего Ганнибал специально открыл врагу путь для отступления, после чего римляне послушно устремились в очередную ловушку.

Римские пехотинцы, гораздо более медленные, чем вражеская конница, разумеется, стали для неё лёгкой добычей, и лишь наступление ночи спасло римлян от практически полного уничтожения.

Таким образом, Рим вновь потерпел тяжелейшее поражение, однако на этот раз он потерял двадцать пять тысяч солдат погибшими и девять тысяч пленными. Притом, что изначально в римском войске было всего лишь сорок две тысячи солдат.

В то же самое время, карфагенский полководец, потеряв в ходе тяжелейшего четырёхдневного перехода через лесистую и болотистую местность восемнадцать тысяч солдат, подошёл к сражению с армией в пятьдесят пять тысяч пехотинцев и одиннадцать тысяч всадников.

Потеряв в ходе сражения три тысячи солдат, он вышел победителем из сражения, оставшись с армией в пятьдесят тритысячи пехотинцев и десять тысяч всадников. Разумеется, это не считая раненых, подлинное число которых мне неизвестно.

То есть, приятно конечно, что он разгромил консульскую армию, но стоили ли тридцать четыре тысячи римлян двадцати одной тысячи карфагенян и его собственного глаза, потерянного во время перехода по болотам из-за воспаления?

Полагаю, да, если судить чисто математически, но всё же стоит принять во внимание то обстоятельство, что теперь, когда он покинул Цизальпинскую Галлию и лишился морского превосходства, получение подкреплений для него стало проблематичным.

То есть, если враг компенсировать свои потери мог без особых проблем, то вот он, потеряв лишь на треть, или около того, меньшее число людей, восполнить свои потери, при этом, если и мог, то с трудом.

Хотя, не мне его судить — я то при переходе большой соляной пустыни потерял не меньшее число…

… Тот верх на войне берёт, кто неуклонно стремится вперёд …

В любом случае, печальное было положение у карфагенян в Италии. Должен признать, практически безысходная ситуация, грозящая медленным угасанием наступательного запала карфагенского войска, лишённого оперативных и стратегических резервов.

Тем более, что на остальных фронтах жизнь у карфагенян была не слаще. В частности, особенно катастрофическим положение карфагенян было в Иберии.

С одной стороны, целая армия абсолютно неподконтрольных кому-либо наёмников под самой столицей карфагенской Иберией, с другой — массовые восстания племён Иберии, почуявших слабость Карфагена.

Где-то в Африке — гряда мелких восстаний среди подчинённых Карфагену ливийцев. Кроме того, действующий на коммуникациях карфагенских войск римский флот.

В общем, полная жесть. Впрочем, не то, чтобы у римлян положение было сильно лучше. В Италии просто испарилась целая половина всей римской армии, причём вместе с консулом, и оттого теперь положение римлян в самом центре их владений стало не менее критическим, чем у карфагенян в Иберии.

Разумеется, в Риме всего через день после прихода новостей о разгроме консула уже всюду царствовали панические настроения, а Сенат приказал разрушить все мосты через Тибр и приступить к сооружению дополнительных укреплений.

Ну, конечно же, сразу после этого избрали диктатора — положение было критическим и кому-то нужно было теперь спасти Рим, разумеется. Правда, совершенно внезапно им стал консул 221 года до н. э. — Марк Минуций Руф.

Начальником конницы, то есть, заместителем диктатора, стал, уже ожидаемо для римской публики, Квинт Фабий Максим. Честно признаться, я и сам был бы удивлён этому, если бы не одно небольшое, буквально малюсенькое «но» — я ведь, фактически, и посадил его на эту должность.

И да, как многие могли уже теперь понять, я давно подмял под себя «демократическую» партию (если так вообще можно назвать группу единомышленников), так как последняя нуждалась в моей поддержке, особенно финансовой, для победы над «аристократической» партией.

Наконец, я таки добился оглушительного политического успеха, приведя к власти Марка Минуция Руфа. Впрочем, «демократической» партии всё же пришлось согласиться на то, чтобы заместителем диктатора стал Квинт Фабий Максим, являвшийся фактическим предводителем консерваторов.

Консулом-суффектом на замену погибшему Гаю Фламинию же избрали, в свою очередь, Марка Клавдия Марцелла. Второй консул, в свою очередь, так и остался сидеть на своём месте, и речь в данном случае идёт о Гнее Сервилии Гемине.

Положение было критическим для обеих сторон. В Иберии треклятые наёмники при помощи восставших иберов взяли уже Новый Карфаген, разграбили его и теперь продвигались на юг.

К слову, раз уж упомянул Новый Карфаген, мне, пожалуй, необходимо уточнить, что этот город, вообще-то, назывался Карт Хадашт, то есть, его называли Новым городом, подразумевая то, что это Новый Карфаген.

Получается какой-то оксюморон, конечно же, ведь Карфаген — то же Карт Хадашт, то есть, Новый город, только во времена его основания подразумевали то, что это Новый Тир.

То есть, Новый Карфаген — это Новый Новый Город, что, разумеется, печалит меня, но, увы, каких-либо иных возможностей внятно объяснить разницу между тем Карфагеном, что в Африке, и тем Карфагеном, что в Иберии, не имеется.

Поэтому да, объединённое войско наёмников и иберов взяло Новый Новый Город, а вам с этим остаётся только смириться, господа читатели, потому что я автор и могу всё, что захочу.

В общем, возвращаясь к чёртовым наёмникам, стоит упомянуть, что для «наказания» заигравшихся наёмников была отправлены крупные силы Карфагена, собранные его Сенатом к текущему моменту.

К слову, первоначально эти силы должны были направить Ганнибалу в качестве подкреплений, но, так как теперь не существовало способа доставить их к нему, да ещё и Иберия требовала скорейшего оказания ей помощи, от идеи отправки подкреплений отказались.

Таким образом, можно судить о том, что Ганнибала и его армию, фактически, бросили догнивать в Италии. Разумеется, подобные известия весьма «мотивируют» воинов, а потому Ганнибал без сомнений утаил от них это обстоятельство.

Теперь ему, разумеется, требовалось как-то развалить Рим своими собственными силами, а у него, я напомню, к текущему моменту оставалось пятьдесят три тысячи пехотинцев и десять тысяч всадников. Время его исходило, и если он хотел победить, то побеждать ему должно было сейчас.

Собственно, а враг его в лице Римской Республики пошёл ему, скажем так, навстречу. Диктатор Марк Минуций Руф, стремясь уничтожить Ганнибала прежде, чем он сможет нанести ещё более тяжкий вред Риму, начал обширный призыв.

Таким образом, пока Ганнибал пытался хоть как-то восстановить свои силы и подготовить их к грядущей битве, римский диктатор набрал сразу восемь легионов и эквивалентное им число союзников.

Вернее, он собрал ещё шесть легионов к уже имевшимся двум, что он принял из рук консула, прибывшего со своей армией в Рим по приказу диктатора. Последние два, к слову, также получили подкрепления.

То есть, диктатор создал армию, содержащую около тридцати двух тысяч римской и тридцати двух тысяч союзной пехоты. В сумме — шестьдесят четыре тысячи пехотинцев.

В то же самое время, римляне, видимо, осознавшие, что все предыдущие победы Ганнибала были достигнуты им при помощи мощного кавалерийского кулака, набрали весьма необычное для себя число конницы.

Так, в их армии была тысяча шестьсот римских всадников и четыре тысячи союзнической конницы, а также пять тысяч арабской конницы. Да-да, та самая арабская конница, ранее доказавшая римлянам свою чрезвычайную полезность.

Таким образом, теперь Рим имел армию в шестьдесят четыре тысячи пехотинцев и десять тысяч шестьсот всадников. Карфаген, в то же самое время — пятьдесяттри тысячи пехотинцев и десять тысяч всадников.

Иными словами, он был превзойдён в числе, причём как в числе пехоты, так и в числе кавалерии. Ничего не предвещало карфагенянину победы.

Впрочем, последний всё равно не сдавался. Пока римляне набирали войска, он проник в Пицен, а из Пицен — в Самний. Наконец, из Самния он перешёл в Апулию, где и решил устроить свою оперативную базу для военных действий.

Тем временем, за ним уже по пятам шли римляне, не желавшие давать ему ни секунды передышки. Наконец, они настигли его у Канн. Место, славившееся тем, что это был крупный продовольственный центр.

Разумеется, римляне не могли позволить Ганнибалу воспользоваться им, потому как это позволило бы ему восполнить понесённые им ранее потери продовольствия.

Это, в свою очередь, перечеркнуло бы все усилия и достижения лёгкой римской конницы, что на протяжении всего маршрута Ганнибала усердно и весьма успешно уничтожала мелкие и отколовшиеся от основного войска отряды, в том числе и фуражиров.

Тем более, что близился к концу 217 год и уже скоро должен был наступить конец военной компании этого же года. Кроме того, вскоре должен был окончиться шестимесячный срок диктаторских полномочий Марка Минуция Руфа.

Так что да, римская армия жаждала битвы не менее, чем её противник. Правда, Ганнибалу до сего момента приходилось всё время отступать на юг из-за того, что все его попытки заманить врага в засаду или победить его при помощи какой-либо иной хитрости постоянно проваливались.

Теперь же отступать было некуда — разве что в море. Да и, тем более, Апулия для его войска была более приятной своей местностью, чем гористые регионы Пицен и Самний. Здесь, по крайней мере, чуть более половины территории региона занимали равнинные ландшафты.

Так что да, чтобы не томить сторонних наблюдателей, обе стороны стали готовиться к сражению. Карфагенский полководец откормил всех своих солдат перед сражением, заколов «ходячее» продовольствие, то есть, армейский скот, а после позволил им хорошо отдохнуть.

Затем, разумеется, повторил кормление, как бы странно это ни звучало, в то время как его разведчики перешерстили всю местность на предмет мест, подходящих для потенциального размещения засадного отряда.

Разумеется, они также разузнали про все имеющиеся броды и мосты через пролегающую возле Канн реку Ауфид. В то же самое время, активно работали и фуражиры, экспроприировавшие в самих Каннах значительные запасы продовольствия на зиму.

К тому моменту был уже устроен и значительно укреплён главный лагерь карфагенян, наведён и укреплён ряд мостов через реку для удобства доступа к противоположному берегу.

Кроме того, на пятый день приготовлений они получили ещё и значительные запасы тёплой одежды, нового и качественного оружия, продовольствия, строительных материалов и многих прочих товаров.

Естественно, из Панэллинского союза. Разумеется, в обход карфагенского Сената. Тем более, что Канны находились примерно в двенадцати километрах от прибрежного города, Бардулоса.

В общем-то, перевезти всё это было не особенно трудно — с военного склада в Коринфе в Патры, из Патр в Итаку, из Итаки в Керкиру, из Керкиры в Эпидамн (ранее римляне переименовали его в Диррахий, но Деметрий Фаросский вернул ему прежнее название), а из Эпидамна уже прямым курсом в Бардулос.

Весь путь занимает около девятисот километров. Кроме того, погода на море была на удивление прекрасная и ветер дул на север, а потому путь выдался недолгим.

Так что да, греки успели передать ему критические важные припасы, хотя идея была сомнительной и скорее актом отчаянной помощи с моей стороны, совсем забывшего о столь знаменательном моменте из-за балканских неприятностей.

Что делали в это время римляне? Ну, в общем-то, ничего особенно полезного. Они подошли к месту будущего сражения лишь на шестой день, так как у них, неожиданно, возникли «заминки с логистикой».

То есть, тогда, когда карфагеняне уже закончили все необходимые приготовления…

… Воевать не числом, а умением …

Приветствую всех вас снова! Наконец, мы подошли к моменту величайшей и наиболее грандиозной битвы уже второй по счёту римско-карфагенской войны.

Итак, как я уже поведал вам несколько ранее, в то время, как карфагеняне уже закончили все свои приготовления, римляне, фактически, только подошли к месту сражения.

Как так получилось, что римляне настолько сильно опоздали, хотя немногим ранее буквально наступали на пятки пуническому полководцу, да и чуть ли не заперли его в одном из ущелий, мы опустим. В конце концов, этот вопрос нас совершенно не интересует.

В любом случае, это случившийся факт — римляне сильно задержались, чем дали противнику огромное преимущество. И, собственно, очень даже зря, ведь за это время он уже успел реквизировать необходимые съестные припасы для текущих нужд и организовать собственную линию снабжения через Грецию для будущих нужд.

Таким образом, в миг стёрты были все их прежние старания. Более того, так как теперь карфагеняне были прекрасно подготовлены к приближающейся зиме и располагали для ведения дальнейших боевых действий всем необходимым, уже римлянам приходилось изгаляться, чтобы вывести карфагенян на сражение.

Тем более, что бюджет римского государства уже трещал по швам. Не только создание, но и содержание столь гигантской по меркам античности армии — весьма ощутимый удар по бюджету даже таких богатых государств, как Панэллинский союз, а уж для разорённой Республики — и вовсе смертельный.

И это ведь мы даже не затронули вопрос с римским флотом, к которому тут же возникли претензии, как только выяснилось, что карфагеняне наладили морское снабжение через Бардулос, а римский флот оказался неспособен как-либо этому помешать.

Как-никак, транспортировка грузов происходила на кораблях под флагом ардиейского царства. То есть, на кораблях «нейтрального» государства.

Вернее, было бы неплохо, если бы оно было действительно нейтральным. В действительности, именно ардиейское царство, которое я для удобства называю Иллирийским царством или просто Иллирией, стоит за иллирийскими пиратами, терроризирующими всё Адриатическое море.

Полагаю, мне нет нужды намекать вам, что грузовые корабли, курсирующие по маршруту «Бардулос — Эпидамн», находятся под прямой защитой со стороны иллирийских пиратов.

Римляне, конечно, ребята весьма высокомерные, но далеко не идиоты — им явно не хотелось в очередной раз нарываться на иллирийцев, более чем удачно показавших своё морское превосходство в Адриатике.

Тем более, что римский Сенат, как и большая часть нобилитета, из которого он, собственно, и был составлен, вполне осознавал, кто стоит за Иллирийским царством и пиратством в регионе.

И, пожалуй, было бы прекрасно в той же степени, в коей это было бы ужасно, если бы простой римский плебс также осознавал, что за всеми этими хитросплетениями фактически стоят, как и всегда, клятые греки.

Так что, как не трудно догадаться, господа незнающие, на деньги коих и содержался, по сути, весь этот праздник жизни, задавали Сенату вполне закономерный вопрос — «а где же результаты?», естественно, ожидая услышать понятный и простой ответ.

Коего, разумеется, не было и быть не могло. Ну, а посему римскому флоту и приходилось изображать самую бурную деятельность на море, чтобы избежать шквала критики от глупых и, как всегда, неправых «гражданских».

Всё потому, что, в общем-то, флот обходился Риму ничуть не дешевле армии. Как-никак, построить корабль — дело не простое. Впрочем, как и во всех продолжительных делах, требующих регулярного ухода, его содержание — дело ещё более трудное, а главное — дорогое.

В то же самое время, ничего он, по сути, и не делал, если речь идёт про римский флот в тот момент, потому что нападать на иллирийцев — чистое самоубийство, причём не факт, что только лишь политическое.

Наконец, обслуживание государственного долга — дело тоже далеко не дешёвое, особенно тогда, когда его обслуживание требует постоянной и масштабной закупки иностранной валюты, а отказаться просто невозможно.

Хотя, конечно же, и сам Карфаген находился в положении, далёком от того прекрасного состояния, если так вообще можно выразиться о финансовой катастрофе, в коем была Республика.

Конечно же, осознавали это все, включая и самих римлян, что, в принципе, должно было бы намекнуть римскому военному командованию, что наилучшей возможной стратегией в данном случае будет и далее играть в войну на истощение, если бы не одно НО.

Как и всегда, политика, несмотря на всю её гнусность и беспринципность, играет первые роли в спектакле под названием война. Что, в общем-то, логично, ведь война — лишь инструмент политики.

В данном случае, политические амбиции верховного военного командования Римской Республики сыграли совершенно пагубную роль в избрании военной стратегии.

Если быть совсем точным, то сыграло пагубную роль одно очень важное обстоятельство — вот-вот истекали сроки полномочий консула, консула-суффекта и диктатора.

В случае первых двух — в связи с окончанием отведённого им года, а в случае последнего — в связи с окончанием отведённого ему полугодия. Собственно, осознание того, что данные события далеко не за горами, они и решились, по сути, на военную авантюру.

И, знаете, я могу их понять — и мне было бы очень и очень неприятно отдавать кому-то другому командование над моей собственной армией, да ещё и в «преддверии» момента моей величайшей военной славы.

Разумеется, мне бы не хотелось отдавать ему «свою победу», тем более, что это бы фактически подарило ему бесконечный политический авторитет.

Правда, мне подобных выборов делать не приходилось — я никогда не проигрывал. Собственно, на том я империю свою и построил, если судить фактически, а не юридически.

Впрочем, наши господа его сделали. К счастью для карфагенянина и к несчастью для римлян, разумеется. Подготовленные к сражению, карфагеняне, даже уступая в численности римлянам, всё равно имели большие шансы в этом сражении.

У них была инициатива, а потому они имели право выбрать поле боя. Собственно, они его и выбрали — широкое, а потому удобнейшее для конницы, поле на другом берегу реки, возле которой и был разбит карфагенянами лагерь.

Таким образом, оставаясь верным трём главным принципам карфагенской тактики, Ганнибал, в первую же очередь, обеспечил выполнение одного из них — дал битву в наиболее удобном для него месте, позволяющем ему наиболее полно раскрыть боевой потенциал своей военной машины.

Кроме того, Ганнибал располагал хотя и менее многочисленными, но значительно более опытными военными контингентами, так как недавно набранные легионеры были ещё совершенно зелёными парнями, а в некоторых случаях — и мальчишками.

Разумеется, прошедшие лишь ускоренный курс военной подготовки, если так вообще можно охарактеризовать это нечто, они характеризовались не слишком высокой боевой (важное уточнение) дисциплиной.

Не отличались они и высоким боевым духом, потому что великий карфагенянин, как ни странно, умело наводил на римлян просто хтонический ужас.

В частности, особого внимания заслуживает сюжет с совершенно секретной миссии по «изменению царящих в Риме настроений». Заключалась она, разумеется, в краже священных реликвий Марса, дабы тем вызвать у покровителя Рима «неудовольствие».

Естественно, действие, ожидаемое от человека, жившего в эру, когда мифология была прочной частью сознания каждого человека, даже не слишком религиозного, и оказывала прямое и вполне очевидное влияние на их поступки.

Тем более, что римляне и сами умело справлялись с этим, ведь они нисколько не забыли про то обстоятельство, что Ганнибал до сих пор был непобедим для них. Успокаивала их лишь вера, что это было верным лишь до следующего дня, когда на них, наконец-то, «снизойдёт» милость богов.

Ну и, в конце концов, был важен фактор материальной подготовки — обоз римского войска отстал, а потому римские полководцы не сумели хорошенько накормить своих солдат перед битвой.

Последнее, кстати, может показаться мелочью, но я на собственном примере убедился в том, как важно накормить солдат перед сражением, если твоей целью является победа, так что вынужден отметить это, как важное обстоятельство.

Кроме того, у римлян по причине всё тех же финансовых бед были уже беды с тёплыми одеяниями на случай холодов, бывших в тот год весьма суровыми по меркам Италии. В отличие от карфагенян, что теплились в тёплых одеяниях из Греции.

Так что да, теперь, когда мы все убедились в том, что римляне снова наделали бесчисленное число ошибок по причинам, от них прямо зависящим, пора бы уже и подойти к расположению войск обеих сторон.

Итак, начнём с римлян, наших дорогих дуралеев, а также просто глупых варваров. Как и всегда, они полагались на пехоту. В данном конкретном случае — на необычайно глубокий даже для римлян строй пехоты.

Что это значит? Ну, то, что римляне построили всё своё войско в три линии с минимальными интервалами между ними, чтобы достичь максимальной плотности пехотных порядков.

Разумеется, в расчёте на то, что это позволит им буквально пронзить центр Ганнибала и расчленить его войско надвое при помощи постоянного наращивания натиска в ключевой точке наступления. С той целью, чтобы разгромить каждую часть по очереди, конечно же.

На флангах же располагалась римская кавалерия, которая должна была в лучшем случае разгромить вражескую конницу, а в худшем — сделать невозможным для неё полное раскрытие её боевого потенциала. То есть, просто сдерживать её, пока пехота не довершит своё дело.

Хорошая ли это тактика — снова оставлять кавалерию на последних ролях? Ну, в принципе, тут особой то тактики быть и не может — в рамках римской военной традиции, хочешь ли ты того или же нет, но всё сводится к тому, у кого больше глубина строя.

В этом плане римляне походили на классических греков, но были даже чуть более архаичны в отношении пехотных масс, а войны вывозили исключительно за счёт мощной экономики…

… Кто храбр — тот жив. Кто смел — тот цел …

Что касается Ганнибала, то он, как и подобает карфагенянину, действовал, по сути, в рамках всё той же греческой военной традиции, продолжением коей была и карфагенская военная традиция, что и римляне, но он был в этом плане немного более продвинутым.

Продвинутым в том плане, что в рамках карфагенской военной традиции, в которой он был взращён, наибольшее внимание уделялось коннице, разведке и тактическим манёврам, таким как охват.

Впрочем, охват изобрели вовсе не карфагеняне, как то могло бы показаться неискушённому читателю — сие изобретение весьма древнее, а в карфагенскую военную традицию эта хитрость проникла и приобрела значительную популярность благодаря воздействию греческой культуры.

Хотя, конечно же, нас это совершенно не волнует. Нас волнует лишь то, что именно к этому манёвру обратился карфагенский полководец, составляя свой план действий.

И, казалось бы, глупо было бы применять подобный приём, ведь карфагеняне лишены преимущества и в пехоте, и в коннице, но, увы, лучшего варианта у Ганнибала не было.

В любом случае, пора бы уже перейти к непосредственно построению войск соперников.

Итак, карфагенянин выстроил своё войско следующим образом — левый его фланг, представленный тяжёлой карфагенской, галльской и иберской конницей, упирался в реку и стоял напротив римской и союзнической кавалерии.

Всего на левом фланге было шесть тысяч всадников. Командовал левым флангом Гасдрубал, один из братьев Ганнибала.

Центр его был представлен иберами, ливийцами, галлами и прочими наёмниками. Ядро центра состояло из галлов и иберов, а его крылья были представлены отрядами закалённых африканцев, выстроенных в глубину в восемнадцать шеренг.

Выстроен центр был полумесяцем, и предполагалось, что римская пехота нарушит свой строй в погоне за «отступающим врагом», а после и вовсе увязнет в сражении с ним.

Всего в центре было тридцать шесть тысяч пехотинцев и выстроены они были глубиной в шесть шеренг, если не считать африканцев, имевших иную глубину построения. Командовал центром сам Ганнибал.

Перед центром располагался контингент лёгкой пехоты, выступающий в роли застрельщиков. Всего было девять тысяч застрельщиков, выступавших перед врагом в рассыпном строю. Командовал ими Ганнон, племянник Ганнибала.

Наконец, правый фланг карфагенян, представленный лёгкой нумидийской конницей, стоял прямо напротив лёгкой римской конницы, представленной арабами.

Всего на правом фланге было четыре тысячи всадников. Командовал правым флангом Магон, также один из братьев Ганнибала.

Ну и, наконец, в лагере остались восемь тысяч пехотинцев. Скорее всего — галлов. Причина довольно очевидная — защита лагеря и какое-никакое прикрытие на случай отступления.

Итак, римляне выстроили своё войско следующим образом — правый фланг римлян, представленный тяжёлой римской и союзнической конницей, включая и известные своей превосходной конницей контингенты греческих поселений Великой Греции, также упирался в реку Ауфид.

Как не трудно догадаться, находился он прямо напротив тяжёлой же кавалерии уже карфагенян. Всего на правом фланге римлян располагалось пять тысяч шестьсот всадников. Командовал правым флангом римлян Квинт Фабий Максим.

Центр римлян был представлен тремя линиями — триариев, принципов и гастатов, как и полагается при манипулярной тактике, но была одна отличительная особенность.

Вернее, даже две. Первая — римское войско было выстроено не в шахматном порядке, как то было обычно для них, а практически сплошными линиями с небольшими зазорами для застрельщиков, как и было ранее, собственно, сказано.

Вторая — первая и вторая римские линии были выстроены глубиной в двенадцать шеренг, а третья — в шесть. В сумме все три линии римской пехоты, между которыми практически не было разрывов, имели глубину в аж тридцать шесть шеренг.

Как не трудно догадаться, тридцать шесть шеренг — это в пять раз большая глубина, чем у карфагенян. Сделано это было, как ни странно, для гарантированного прорыва вражеского центра.

Всего же в центре было сорок восемьтысяч римских солдат. Командовал центром сам диктатор — Марк Минуций Руф.

Перед центром же находилось девять тысяч застрельщиков, построенных в рассыпном строю. Командовал застрельщиками консул-суффект, Марк Клавдий Марцелл.

Наконец, левый фланг римлян, представленный лёгкой арабской конницей, как уже ранее упоминалось, стоял прямо напротив лёгкой нумидийской конницы.

Всего на левом фланге было пять тысяч всадников. Командовал ими второй консул — Гней Сервилий Гемин.

И да, в лагере римляне также оставили значительный пехотный контингент, состоящий из семи тысяч солдат под руководством одного из легатов, имя которого мне, к сожалению, неизвестно.

Итак, пятьдесят три тысячи пехотинцев и десять тысяч всадников у карфагенян против шестидесяти четырёх тысяч пехотинцев и десяти тысяч шестисот всадников у римлян.

Начался бой очень ранним утром, в момент, когда едва-едва светало, с вылазки карфагенского отряда из лёгкой конницы и застрельщиков под началом Ганнона, устроившего засаду римскому отряду фуражиров.

Как ни странно, вовремя среагировавшая лёгкая арабская конница, командиром которой был Абуль-Хасан Али ибн Абу Талиб ибн Абд-Мутталиб ибн Хашим ибн Абд аль-Манаф аль-Кураши, отбила эту атаку.

К слову, об Али ибн Абу Талибе. Встречайте — один из самых знатных представителей арабской знати, поэт, мудрец и жрец, один из величайших воинов Аравии, славящийся своим мастерством верховой езды.

Возможно, вы спросите, почему же он нам интересен? Ну, а вы подождите — увидите. Полагаю, после мне уже не нужно будет отвечать на данный вопрос.

В любом случае, отбив атаку засадного отряда карфагенян, Али ибн Абу Талиб сам атаковал, не спрашивая медлительных и горделивых римлян, уже карфагенских фуражиров.

Имея при себе лишь нескольких всадников, он, к удивлению карфагенян, атаковал их из-за холма, повергнув в шок. Увидев ту храбрость, отвагу и беспощадность, с коей Али ибн Абу Талиб атаковал их, они подумали, будто бы уже начинается крупномасштабная атака целого кавалерийского соединения.

Разумеется, они тут же принялись панически отступать, побросав всё собранное ими добро, однако, в действительности, никакого кавалерийского соединения не было и в помине.

Атакуй они его маленький отряд, без сомнения, он был бы уничтожен до последнего человека. По сути, Али ибн Абу Талиб шёл на великий риск ни за что, но вам стоит запомнить эту его черту характера, которую можно охарактеризовать, как «слабоумие и отвага — наше всё!».

Ну, или как «всё или ничего!», если вам угодна более мягкая версия этого высказывания. Ясно одно — этот человек был готов на какой угодно риск ради достижения своей цели. И, будьте уверены, это ещё сыграет свою ключевую роль…

Что же касается настоящего, то будет достаточным сказать лишь то, что вслед за этой атакой последовали весьма трагичные события. Разумеется, те, кто бежал в панике с «поля боя», вернулись в лагерь в практически полном составе.

Естественно, лишь для того, чтобы начать распространять там панику, извещая каждого на своём пути о приближении «рати вражеской», «великого множества коней» и «целой армии!»

Конечно же, их оперативно заткнули, потому как паникёр — злейший враг любого мероприятия, не говоря уж о войне, где каждый подобный любитель фантазий правомерно считается предателем.

Впрочем, это вовсе не значило, что ставка Ганнибала не обратила внимания на произошедший инцидент. Да, ответные вылазки на фуражиров — далеко не исключительно редкий случай в военной практике, но, как говорится, Ганнибал и его подручные всё равно были обязаны отреагировать на это.

Во всяком случае, хотя бы для того, чтобы понять, что же действительно произошло — когда под носом враг, приходится быть особенно бдительным.

Тем более, что и Ганнибал, и его подручные слабо верили в то, что всего лишь несколько всадников действительно могли разогнать целый отряд фуражиров, имевших при себе оружие.

Гораздо проще было поверить в то, что их было не несколько человек, а несколько десятков, и это минимум. В результате, вдогонку «римлянам» был направлен не меньший конный отряд, чем «было» у оных.

Разумеется, никаких нескольких десятков не было и в помине, а потому, как только отряд Али ибн Абу Талиба был наконец-то настигнут отрядом нумидийцев, арабам оставалось лишь молиться на чудо.

Впрочем, это вовсе не означало того, что они тут же сдались врагу — напротив, они оказали нумидийцам самое яростное сопротивление, сумев оттянуть пару минут до своей достойной смерти.

К счастью, этого хватило, и к знатнейшим воинам Аравии подоспел крупный отряд арабской конницы, спохватившийся за своих коней сразу же, как только увидел, что своих бьют.

Таким образом, завязалась крупная стычка кавалерии, в результате которой обе стороны вынуждены были отойти к своему лагерю с крайне незначительными потерями.

Тем не менее, это стало тем самым спусковым крючком, благодаря которому римляне тут же начали выстраивать войска, а вслед за ними — и карфагеняне.

Собственно, выстроили они свои войска тем самым образом, что ранее был поведан вам мною, вашим верным проводником в события, для вас столь же древние, сколь и для меня, человека из будущего.

Как и полагается, бой начался с того, что застрельщики, выступающие впереди войска, обменялись друг с другом несколькими залпами метательных снарядов.

Потери, естественно, были минимальными с обеих сторон, что, в принципе, является вполне нормальным исходом подобной стычки. Впрочем, именно в этот момент начались первые манёвры карфагенян.

Построенный полумесяцем центр карфагенян постепенно приближался к римлянам, а римляне, в свою очередь, постепенно сближались с передними отрядами карфагенян.

Тем временем, на флангах начинали своё сближение с врагом уже кавалерийские отряды.

На правом фланге (Карфагена) карфагенская лёгкая нумидийская конница под руководством Магона постепенно приближалась к римской лёгкой арабской коннице под руководством Гнея Сервилия Гемина.

На левом же фланге (также Карфагена) карфагенская тяжёлая иберская, галльская и африканская конница под руководством Гасдрубала постепенно приближалась к тяжёлой коннице римлян и их союзников под руководством Квинта Фабия Максима…

… На войне исход менее, чем в любом другом деле, соответствует ожиданиям …

Теперь, когда враги выстроили свои силы, битва началась с… топтания на месте. Так и топтали землю целых два часа недружелюбные друг к другу и во всём подозрительные стороны, прежде чем битва по-настоящему началась с движений центра карфагенской армии.

Вырываясь вперёд, центр карфагенской армии постепенно вытягивался в полумесяц, в результате чего первыми в бой вступили воины галльских и иберских племён, а последними — тяжёлые, дисциплинированные и очень опытные африканские пехотинцы.

Последняя же, разумеется, оказала врагу и самое серьёзное сопротивление, в результате чего римляне не смогли сколько-нибудь серьёзно повредить положению крыльев карфагенского центра.

В то же самое время, ядро центра активно отступало, завлекая за собой всё новые и новые массы римлян внутрь, вызывая давку и столпотворение среди их числа.

Как видится, слишком плотный римский строй, построенный с целью прорвать карфагенский центр, стал жертвой собственной же агрессии. Впрочем, пока что ещё ничего не было решено.

Вернее, римляне то, рано или поздно, всё равно прорвали бы строй карфагенян — римская пехота превосходит карфагенскую пехоту и в качестве, и в количестве. Просто пока что этого ещё не случилось, и у карфагенян был вполне серьёзный шанс перевернуть игру.

Собственно, именно это и пытался провернуть первый гражданин среди первых граждан Карфагена. Впрочем, к сожалению, в этом деле ему оставалось лишь полагаться на удачу.

Впрочем, кое-что Ганнибал всё-таки не учёл, так как был дезинформирован. Да, он знал, что кавалерия римлян примерно равна по численности его кавалерии, но он не знал, да и не мог знать, что на левом фланге у римлян было аж на одну тысячу больше всадников.

Всё потому, что римляне распределили свою кавалерию по флангам, будто масло на батон — равномерно по обоим краям. Глупое решение, да и, в общем-то, ошибка, связанная с неумением римлян правильно использовать крупные массы кавалерии, внезапно, обернулась для них значительным преимуществом.

В то время как на правом фланге римлян развернулся ожесточённый бой между примерно равными массами тяжёлой кавалерии, в коем обе стороны очень быстро увязли, утратив всякую способность на что-либо повлиять, на левом развернулась трагедия.

Долго арабские всадники боролись с нумидийской конницей под предводительством Али ибн Абу Талиба, прежде чем окончательно вытеснили последнюю с поля боя, но, так или иначе, это всё же произошло. И, собственно, далее та причина, по которой Али ибн Абу Талиб — самый важный участник этого сражения.

Заключается она в том, что Али ибн Абу Талиб, как талантливый командир от кавалерии и самый уважаемый человек среди всего арабского войска, сумел собрать перестроить свою кавалерию прямо на ходу.

Вернее, его подвиг даже не в этом, а в том, что он, управляя невероятной массой лёгкой кавалерии, сумел обогнуть всю вражескую пехоту и, выйдя из-за её масс, атаковать прямо в тыл вражеской тяжёлой кавалерии.

Естественно, окончательно при этом переломив сложившуюся на правом фланге римлян ситуацию в пользу римлян же. Не прошло и часа, как карфагенская тяжёлая конница оказалась полностью разгромлена.

Таким образом, для карфагенян шанс был упущен, и теперь, когда римская конница, к удивлению для всех, завоевала главенствующее положение на поле, поражение Карфагена стало полностью неизбежным.

Мощные удары римской кавалерии по самому ядру растянувшейся в полумесяц карфагенской пехоты просто-напросто изрезали последнюю на две половины.

Ну, а затем римляне просто разбили оставшиеся части карфагенской пехоты, так и не успевшей прийти в себя после мощнейшего шока стремительной кавалерийской атаки, по отдельности.

Соответственно, карфагенская армия в Италии была, не побоюсь этого слова, полностью уничтожена. Ну, или, по крайней мере, теперь она уже полностью потеряла какую-либо боеспособность.

И да, вот так вот бесславно кончился итальянский поход, пожалуй, одного из самых значительных карфагенских полководцев того времени. Это может быть для вас печальным известием, а может быть и радостным.

Ваши эмоции я предугадать, к счастью или же нет, не могу. Впрочем, что я уж точно мог предугадать, так это последствия подобного поражения для Карфагена и, в частности, для моего государства.

Ну, а последствия были просто катастрофические для Карфагена. Едва он, в лице родственников Ганнибала, естественно, хоть как-то выправил поистине катастрофическую ситуацию в Испании, как возникла новая катастрофа.

Впрочем, на этот раз уже последняя для Карфагена, как бы печально это ни звучало. Всё потому, что теперь у римлян было абсолютное и неоспоримое превосходство на море и на суше.

Теперь, когда римляне прекратили дальнейшее разорение Италии, её ядра, а также подавили всяческие смуты в стане своих «союзников», перенос войны на землю Карфагена был, в общем-то, неизбежен. Ну, а у Карфагена, в общем-то, никаких ресурсов для набора ещё одной крупной армии, чтобы защищать и Африку, и Испанию, не было.

Да и, собственно, это была бы далеко не самая оптимальная стратегия защиты, при которой и без того стеснённый в ресурсах Карфаген вынужден был бы отбиваться на своей земле, размазывая свои контингенты по всему Западному Средиземноморью.

Таким образом, хотя Карфаген ещё не сдался формально, фактически, никакого смысла в дальнейшем сопротивлении для него не было. И, естественно, это также означало крах Карфагена.

Хотя бы потому, что было бы глупым ожидать, что Рим просто оставит Карфаген в покое. Естественно, обе стороны ожидали того, что Карфаген вот-вот прекратит своё сопротивление и пойдёт на мир.

Ну, а римляне, чтобы добавить себе аргументов в свою пользу на мирных переговорах, для начала покажут карфагенянам их неспособность защитить их собственные территории.

Тем более, что Карфаген теперь уже даже при полной мобилизации своих ресурсов не смог бы побороть то сопротивление среди различных племён Иберии и Африки, что должно было немедленно возникнуть вскоре после трагического поражения карфагенян под Каннами.

Таким образом, необходимо было «спасать» Карфаген. Каким образом? Естественно, через полную оккупацию его территорий, ибо, как известно, лучший способ помочь умирающему — быстрее закончить его страдания.

Печально, конечно, но что же поделать — так надобно. Собственно, потому в движение были приведены оперативные резервы Панэллинского союза.

Буквально на следующий же день после прибытия известий о поражении Ганнибала специальный посол Панэллинского союза при карфагенском Сенате передал тому ноту официального объявления войны на основании того обстоятельства, что последний нарушил всякие границы дозволенного, начав притеснять граждан Панэллинского союза.

О каких таких притеснениях шла речь, карфагенские сенаторы, естественно, не поняли, ведь это была прямая ложь, но, в общем-то, эта нота и не для них, в действительности, предназначалась.

Как и любая официальная бумажка, она была предназначена, в первую очередь, для внутреннего потребления. И да, если вам кажется, что было бы глупым надеяться на глупость обывателя, то вы ошибаетесь.

Махая этой бумажкой, что тореадор красной тряпкой перед быком, мои пропагандисты сумели убедить абстрактный народ в том, что его притесняют где-то там, в далёкой стране.

Ну, а так как неких «панэллинов» притесняют где-то заграницей, то им всем, разумеется, нужно скинуться мне на новую войнушку, чтобы богоизбранный бог-император, то есть Я, сумел со значительной для себя пользой провести самую справедливую войну на свете.

И да, как не трудно догадаться, я тут же встал во главе главной полевой армии, численность которой к тому моменту была доведена до шестидесяти тысяч пехотинцев и пятнадцати тысяч всадников.

К слову, в её составе также появился значительный артиллерийский парк — тридцать осадных орудий, двадцать мортир, десять гаубиц и пятьдесят обычных пушек.

С этой же армией я, разумеется, в рекордные сроки переправился в Африку, то есть, ядро Карфагена, в коем располагается и сам Карфаген, как город.

Естественно, под сопровождением средиземноморского флота, численность которого к тому моменту была доведена до четырёхсот тяжёлых кораблей.

Таким образом, прямо под стенами Карфагена совершенно внезапно, причём как для римлян, так и для карфагенян, появилась совершенно чудовищная по своей численности и мощи армия.

Никакие стены, имевшиеся у Карфагена, ничего не могли противопоставить моим тяжёлым осадным орудиям с калибром в двадцать четыре фунта.

Собственно, как и защитники этих стен ничего не могли противопоставить штурмующим город силам под массированным и непрекращающимся огнём отборных стрелковых частей.

К удивлению для всех, Карфаген, самый исток державы Карфагена, как государства с главенством одного полиса над остальными, оказался взят всего за неделю.

Таким образом, Карфаген, как держава, фактически прекратил своё существование, после чего мне оставалось лишь навести порядок в его владениях.

В этом мне, естественно, помогли заранее внедрённые агенты влияния, якобы «участвовавшие» в развитии «инфраструктуры». Ну, а также те политические связи, что они приобрели за время их пребывания на территориях Карфагена.

Хотя, конечно же, ключевым фактором успеха в рамках завоевания Африки была скорость, внезапность и совершенно оглушительная мощь, позволившая мне растоптать каждое непокорное племя, одно за другим.

Всего лишь за год я сумел полностью подчинить себе бывшие африканские владения Карфагена, включая и сам Карфаген, в котором тут же начались самые активные строительные работы, преследовавшие своею целью создание мощнейшей стратегической базы снабжения.

Тем временем, произошла катастрофа «Компании Южных Морей». Кто не понял — это такая вот государственная финансовая пирамида, в рамках которой был ликвидирован практически весь государственный долг, ставший к тому моменту просто астрономическим по своим масштабам.

И да, это нечестно по отношению к тем предприятиям, что из-за этого чуть ли не разорились, но, что уж поделать — жизнь несправедлива по своей природе…

Впрочем, разумеется, это всё уже ничего не значило. Моё господство в Средиземном море было отныне бесконечно велико. Я мог диктовать свою волю кому угодно, и не нашлось бы ни единой силы, что смогла бы мне противостоять.

В общем-то, с захватом Карфагена эта увлекательная игра в построение собственной цивилизации была завершена. Дальше — лишь окрашивание карты Средиземноморья в единый цвет — цвет панэллинского триколора.

И, разумеется, следующим шагом, ступенькой, так сказать, в исполнении этого плана стал захват Иберии. Естественно, в рамках великой освободительной войны, преследующей своей целью воссоединение всех греков Средиземноморья.

В этом плане, конечно, было очень удобным, что греки были доминирующей этнической группой Восточного Средиземноморья и одной из крупнейших этнических групп Западного Средиземноморья. Ну, а в целом — просто самым многочисленным этносом всей Ойкумены.

Впрочем, естественно, я бы даже и не стал утруждать вас рассказами о захвате Иберии, если бы в них не было бы ничего особенного. Чёрт, да я бы и хотел, чтобы всё было именно таковым, но что уж поделать — захват Иберии преподал мне некоторые уроки.

Вас, возможно, интересует, кто и каким образом «проучил» меня в Иберии? Что же, я бы и хотел ответить, но не могу, ведь вопрос неправильный. Правильный же вопрос — «Что и почему проучило тебя в Иберии?»

Ответ, как ни странно, удивительно простой — ландшафт Иберии. Видите ли, Иберия — это, по сути, огромный гористый массив, горизонтально изрезанный реками.

Смотрите, есть река Бетис (название латинское, происходит от названия одного из племён), она же Гвадалквивир в моей прошлой жизни (арабам название понравилось).

Разумеется, у неё есть свой бассейн, как и у любой достойной реки. Бассейн Бетис — это крайне плодородная земля. Вообще-то, бассейн реки Бетис — один из самых плодородных регионов вообще всего Средиземноморья.

В данный момент, Бетис судоходен до самой Кордубы. Полагаю, уже это намекает вам на то, насколько великая это река. Как-никак, не каждая река судоходна на расстояние в более чем двести километров вглубь.

И, как ни странно, мостов через эту реку катастрофически мало, притом, что городов — довольно много для подобного региона. Среди них — карфагенские города Сефиле, Гадес и Кордуба.

Источник хлеба, серебра, меди, свинца, ртути и многих прочих драгоценных ресурсов, бассейн реки Бетис — один из самых важных регионов всего полуострова.

При этом, бассейн реки, естественно, обрамлён Бетскими горами с юга и востока, а также Тёмными хребтами (пусть будет местное название, раз уж название этой горной цепи из моей прошлой жизни я забыл) с севера.

Далее, есть река Эброс (греческое название), она же река Эбро в моей прошлой жизни. Так же, как и Бетис, Эброс имеет свой бассейн. Как ни странно, бассейн реки Эброс — также источник множества драгоценных металлов и важный хлебный регион.

И, кто бы мог подумать, река Эброс тоже очень великая по своим размахам река. Она судоходна вплоть до среднего течения и является одной из самых полноводных рек всего полуострова.

Кроме того, она тоже окружена горами — с севера Кантабрийскими горами (отсюда река и проистекает), с северо-востока Пиринеями, с запада Иберийскими горами и Каталонскими с востока.

Далее, есть неназванная река (в том смысле, что её ещё никто из цивилизованных народов не назвал), которую мы для удобства будем звать Дуриус.

Называть так будем потому, что это её будущее латинское название. Вернее, это переиначенное римлянами на латынь оригинальное, кельтское название реки, но опустим это, ибо нам подобные детали не надобны.

Что с рекой не так? Ну, это, опять же, одна из крупнейших рек полуострова, она судоходна на более чем двести километров вглубь и, угадайте что, она точно также обрамлена горами.

Кантабрийские горы с севера, Иберийские горы с востока и Центральные горы с юга.

Далее, есть ещё одна неназванная река, которую мы по той же логике будем называть рекой Тагус. Река судоходна примерно на полторы сотни километров вглубь.

Далее она, к сожалению, слишком порожиста и имеет слишком малую глубину, но это, разумеется, влияет только на сравнительно крупные речные суда.

Что же касается крупных морских судов, то они могут заходить лишь на расстояние в девяносто-сто километров вглубь. Довольно далеко, на самом то деле.

Ну и да, она, кто бы мог подумать, окружена горами — Центральные горы с севера, Иберийские горы с востока и Толедские горы с юга. Собственно, ничего необычного — всего лишь очередной крупный речной бассейн, обрамлённый горами.

Наконец, есть ещё одна река с будущим латинским названием — Флюмен Анас, она же «река уток», Гвадиана в моей прошлой жизни. Называть мы будем её Гвадианой, потому что первое название слишком уродливое, а второе понравилось моим арабским подданным.

К слову, очередная очень длинная полноводная река, судоходная на протяжении около семидесяти километров вглубь от устья. Разумеется, она также обрамлена горами — Тёмными хребтами с юга и Толедскими горами с севера.

Наконец-то, мы закончили с перечислением самых крупных речных бассейнов Иберии. Разумеется, есть и поменьше, вроде бассейна реки Тейдер (Сегура), Люксия (Тинто), Уриус (Одьель), Сукрон (Хукар) и многие-многие другие.

Тут главное другое — теперь вы понимаете, что из себя представляют основные зоны расселения местного населения. Если кто не понял — на половину замкнутые регионы, окружённые горами и представляющие собой бассейн крупнейших рек.

Теперь, понимая это, вы понимаете специфику войны в Иберии. Война в Иберии — это про контроль над входами и выходами из этих регионов. Иными словами, про контроль над горными перевалами и устьями рек.

Местные дикари и прочие могут попытаться сопротивляться вам и даже сбежать со всеми своими пожитками в вездесущие горы, но если вы контролируете все выходы и входы, то их же последнее убежище станет для них их тюрьмой.

Теперь, когда вы уже поняли логику моей мысли, вы, по идее, более чем способны понять, к какой стратегии я пришёл в итоге, но, чтобы вас не томить, да и просто в целях своего повествования, я расскажу вам о ней более подробно.

Видите ли, как я уже ранее сказал, Испания — это огромный массив суши, испещрённый горами и плоскогорьями. В общем-то, что-то, к чему я вроде бы привык в течение моих балканских и азиатских компаний. По крайней мере, мне так казалось.

И, действительно, у них есть кое-что общее — та же Анатолия обладает примерно тем же самым ландшафтом. Да и, на самом-то деле, многие другие части моей державы тоже им обладают.

Проблема же в том, что ландшафт кажется практически идентичным лишь на первый взгляд. В действительности, конечно же, они хоть и похожи, но всё же разные.

Так, например, реки Тагус, Дуриус, Гвадиана и Бетис впадают в Атлантический океан, в отличие от условного Дуная, Нила и прочих рек моей державы. Атлантический океан — это, как-никак, всё же океан, а потому для него требуются суда иной конструкции.

Так что, как ни крути, нужно строить качественно новый флот под условия Атлантического океана, чтобы иметь просто возможность провести транспортировку солдат по морю.

Ладно, в устье Гвадианы или Бетис ещё можно как-то высадить солдат с кораблей, созданных для внутреннего моря, подобного Средиземному морю, но вот в устье Тагуса или Дуриуса будет уже довольно проблематично высадить солдат.

Тем более, что в этом нет особого смысла, на самом-то деле, ведь, например, буквально в считанных километрах от устья Дуриуса уже начинается весьма гористая местность, от которой нет особого толка, ведь далее просто слабозаселённый регион. Всё потому, что Дуриус — река, которая буквально врезана в плоскогорье.

Выглядит это примерно так — вот идёт-идёт плоскогорье, а потом резко оно обрывается. Внизу — река, которая идёт-идёт, а потом бац, и снова крутой обрыв, с которого плоскогорье и продолжается. И так, к слову, на протяжении довольно значительной части бассейна Дуриуса.

С Тагусом всё значительно лучше, но, так или иначе, это, опять же, река, которая на части своего пути выглядит как метка, вырезанная на коре дерева.

То есть, река буквально врезана в огромное плоскогорье на части своего пути. Просто отвратительно, не находите? Ну, это хотя бы не Дуриус.

К счастью, сам флот создать имеется возможность, но вот проблема — это займёт довольно много времени. За время, которое я потрачу на его создание, как ни странно, можно будет хоть несколько раз подряд взять любую из упомянутых мной областей.

Таким образом, остаются Эброс, Гвадиана и Бетис. Казалось бы, но на самом деле, Гвадиана — это немного более приятная версия Тагуса. Понимаете, у них такая вот градация приятности — от худшего, реки Дуриус, к лучшему, реки Бетис, прямо перед которой стоит Гвадиана.

При этом, Гвадиана строго отделена от Бетис горной цепью, высота которой не столь велика, однако сравнительно постоянна.

То есть, пока ты не построишь ряд мостов, между бассейном Гвадианы и бассейном Бетис сообщение будет происходить исключительно через горные перевалы Тёмных хребтов.

Вернее, оно будет так и так будет происходить исключительно через горные перевалы Тёмных хребтов, ведь между бассейном Гвадианы и бассейном Бетис лежит бассейн Люксии и Уриуса.

Имел же я ввиду то, что если построить мосты через все эти реки Гвадианы, Люксии и Уриуса, то можно будет организовать удобное сообщение Гвадианы и Бетиса в обход гор.

Таким образом, гораздо разумнее высадиться сначала в бассейне Бетис, который значительно более важен стратегически, захватить полностью его, а потом уже пытаться проникнуть в Гвадиану в обход, через буферный бассейн Люции и Уриуса, либо же, если получится, через горные перевалы.

То есть, выбор то всё равно сводится, в итоге, к бассейну Эброс и бассейну Бетис. Два наиболее важных региона с точки зрения стратегии, которые стоит захватить первыми же, если вы планируете над захватом контроля над Иберией…

Естественно, после средиземноморского побережья, ведь это отличная возможность приобрести уже готовые площадки для дальнейшей экспансии. Собственно, именно к их захвату я и приступил.

Итак, в первую очередь, я разделил свои военные силы, как сухопутные, так и морские, на несколько частей.

Первый экспедиционный корпус, под командованием Эврилоха Магнета, должна была высадиться в районе Роды, и имела своей целью лишь осаду и захват, собственно, Роды, а также установление контроля над близлежащими племенами и колониями Роды.

Располагал Эврилох силами в пять тысяч пехотинцев и пятьсот всадников. Разумеется, не считая флота в сорок тяжёлых кораблей и не считая артиллерийского парка в лице одного осадного орудия, одной мортиры и двух пушек.

Второй экспедиционный корпус, под командованием Филиппа Эордейского, должна была высадиться в районе Эмпориона, и имела своей целью лишь осаду и захват, собственно, Эмпориона.

Ну, а также установление контроля над близлежащими племенами и колониями Эмпориона (а такие, к слову, были, например — близкая к метрополии Кипсела)

Располагал Филипп силами в пять тысяч пехотинцев и пятьсот всадников. Разумеется, не считая флота в сорок тяжёлых кораблей и не считая артиллерийского парка в лице одного осадного орудия, одной мортиры и двух пушек.

Оба десанта, конечно же, высадились в таком месте, что имели доступ друг к другу и, в случае чего, могли помочь друг к другу. В принципе, это не то чтобы было трудно.

Третий экспедиционный корпус, под командованием уже Аттала Тимфейского, в свою очередь, занялась уже Тарраконом, то есть, «всегда греческой» колонией Кисса.

Зачем? Ну, вполне логично же — чтобы заполучить площадку непосредственно возле устья реки Эброс. Ну, а кроме того, чтобы подчинить близлежащие племена.

Располагал Аттал силами в пять тысяч пехотинцев и пятьсот всадников. Разумеется, не считая флота в сорок тяжёлых кораблей и не считая артиллерийского парка в лице одного осадного орудия, одной мортиры и двух пушек.

Четвёртый экспедиционный корпус, под командованием Кратера Халкидикского, должна была захватить Закинф, то есть, Сагунт, важный пункт средиземноморской и, в частности, иберийской торговли. Ну, а кроме того, подчинить близлежащие племена и колонии, разумеется.

Располагал Кратер силами в пять тысяч пехотинцев и пятьсот всадников. Разумеется, не считая флота в сорок тяжёлых кораблей и не считая артиллерийского парка в лице одного осадного орудия, одной мортиры и двух пушек.

Пятый экспедиционный корпус, под командованием Филона Кносского, должна была захватить Гемероскопейон, очередной важный пункт иберийской торговли и, соответственно, важная площадка для дальнейшего расширения вглубь.

Располагал Филон силами в пять тысяч пехотинцев и пятьсот всадников. Разумеется, не считая флота в сорок тяжёлых кораблей и не считая артиллерийского парка в лице одного осадного орудия, одной мортиры и двух пушек.

Шестой экспедиционный корпус, под командованием Эхекрата Фессалийского, должна была захватить Гимнесий, они же Балеарес. К слову, весьма приятно, что оба самых распространённых названия островов — греческие.

В любом случае, Эхекрату Фессалийскому было поручено это сделать потому, что Гимнесии — очень важная часть пазла под названием «Защита Иберии», потому что это и важная точка в иберийской торговле, ибо это ещё и ряд очень удобных бухт.

Которые, к слову, необходимо контролировать, причём не только и не столько для того, чтобы обустроить здесь весьма удобную стоянку для флота, что также очень важно, сколько для того, чтобы не допустить возникновения здесь крупного очага пиратства, особенно, под римским патронажем.

Итак, Эхекрат располагал силами в пять тысяч пехотинцев и пятьсот всадников. Разумеется, не считая флота в сорок тяжёлых кораблей и не считая артиллерийского парка в лице одного осадного орудия, одной мортиры и двух пушек.

Седьмой экспедиционный корпус, под командованием Фоксида Ахейского, должна была захватить и подчинить моей державе поселения пунов на побережье Бетских гор. И да, финикийских поселений там было вполне достаточно — Секси, Малака, Абдера и другие.

Располагал Фоксид силами в десять тысяч пехотинцев и две тысячи всадников. Разумеется, не считая флота в шестьдесят тяжёлых кораблей и не считая артиллерийского парка в лице восьми осадных орудий, четырёх мортир, пяти гаубиц и двенадцати пушек.

Восьмой экспедиционный корпус, наконец-то. Естественно, под моим личным командованием. Цель — захват Нового Карфагена, центра пунических владений в Иберии, а также подчинение близлежащих племён и финикийских поселений.

Располагал Я силами в двадцать тысяч пехотинцев и десять тысяч всадников. Разумеется, не считая флота в сто тяжёлых кораблей и не считая артиллерийского парка в лице шестнадцати осадных орудий, десяти мортир, пяти гаубиц и двадцати шести пушек.

Разумеется, прежде чем приступить к захвату прямых союзников Рима, предстояло решить вопрос с самим Римом. Благо, что ничего особенно сложного в этом не было.

Как тут же выяснилось, мне достаточно было всего лишь аннулировать долг Римской Республики перед Панэллинским союзом, чтобы Рим не только признал все мои захваты в Африке и отказался от каких-либо претензий в сторону бывших владений Карфагена, но и разорвал все свои союзы с греческими полисами на территории Галлии и Иберии.

Более того, за ряд торговых и гуманитарных соглашений он также согласился признать все мои завоевания в Иберии, и, кроме того, отказаться от претензий в отношении иллирийских пиратов, при условии, что последние значительно снизят размах своих действий.

Таким образом, Рим дал мне полный карт-бланш на захват Иберии и, в частности, подчинение всех греческих полисов Западного Средиземноморья. Следовательно, я мог спокойно приступить к реализации своих планов.

Впрочем, не то чтобы Рим смог бы мне сильно помешать, ибо последний просто не сумел бы выстоять под натиском моей военной машины.

Тем более, что Римская Республика была доведена практически до грани военными действиями предыдущих лет. Собственно, именно потому им фактически пришлось отказаться от каких-либо претензий на Африку и какие-либо другие владения Карфагена.

Разумеется, подобного бы унизительного соглашения, обесценивавшего все военные достижения римлян в войне, ставшей уже частью истории, не произошло, имей они силы бороться.

Однако, всё было заранее предрешено — марионетки обескровили друг друга, сделав мою победу неизбежной. Как-никак, Я — сама неотвратимость. Даже более — я мог бы аннексировать и территории Рима.

Конечно же, сил моих на это бы хватило. Другое дело, что моя Империя в данный момент слишком хрупка, чтобы позволить себе интеграцию не только владений Карфагена, но и владений Римской Республики.

Как-никак, лишь недавно она пережила жестокое банкротство «Компании Южных Морей» и связанный с этим экономический спад, а также претерпевала значительные трансформации — экономические, культурные, социальные, демографические, религиозные и многие прочие.

Нет, конечно, Империи не грозил развал в ближайшее время, но, определённо, ранее упомянутые мною обстоятельства делали интеграцию ещё и Италии слишком невыносимым бременем для моей державы.

Тем более, что особой необходимости в бедной природными ресурсами Италии у меня не было. Для продолжения промышленной революции нужен не хлеб, а металл.

К счастью, Иберия обладала всеми нужными мне ресурсами, а кроме того, была довольно слабо заселена, что делало интеграцию этой территории относительно простой.

В силу этого, ещё и идеальным местом для снижения демографического напряжения основных регионов метрополии посредством колонизации.

Короче, так или иначе, подошла пора устроить насилие над Иберией, её недрами, её населением и её почвами. Собственно, именно к этому я приступил.

Таким образом, 21 марта 215 года до нашей эры я приступил к захвату Иберии, начав, разумеется, с побережья, как уже ранее и говорилось.

Первый и второй экспедиционный корпуса, под командованием Эврилоха Магнета и Филиппа Эордейского соответственно, высадились на обозначенной территории 24 марта.

Тут же, разумеется, приступив к приготовлению всего необходимого для осады Роды и Эмпориона.

Третий экспедиционный корпус под командованием Аттала Тимфейского, в свою очередь, высадился в бухте около Тарракона 25 марта, тут же приступив к осадным приготовлениям.

Четвёртый экспедиционный корпус под командованием Кратера Халкидикского, в свою очередь, высадился в бухте около Закинфа, то есть, Сагунта, примерно 26 марта.

Пятый экспедиционный корпус под командованием Филона Кносского, в свою очередь, высадился в бухте около Гемероскопейона примерно 27 марта.

Шестой экспедиционный корпус под командованием Эхекрата Фессалийского, в свою очередь, высадился в бухте около Ибоссима примерно 25 марта.

Седьмой экспедиционный корпус под командованием Фоксида Ахейского, в свою очередь, высадился в бухте около Малаки примерно 31 марта.

Наконец, восьмой экспедиционный корпус под моим личным командованием высадился в бухте около Нового Карфагена примерно 28 марта

К счастью или нет, но Эхекрат Фессалийский тут же захватил Ибоссим, буквально взяв колонию с наскока, учинив там страшную резню. Разумеется, какое-либо сопротивление на островах после падения главного поселения и подобного акта жестокости было сломлено.

Таким образом, уже к концу месяца основные поселения Гимнасии были полностью захвачены, а далее следовал этап наведения порядка. Разумеется, посредством введения полицейских сил.

Что касается Закинфа, Эмпориона, Роды и Гемероскопейона, то их захват также оказался весьма простым. По сути, их даже захватывать не пришлось.

Просто потому, что гарнизоны пунов, удерживавшие данные города в повиновении, давно улетучились, ещё в предыдущем году, когда я приступил к захвату африканских владений Карфагена.

Естественно, не просто так — они понимали, что без постоянной поддержки из Карфагена они просто не смогут удержаться на их позициях. Тем более, что в этом уже не было особого смысла.

Так что, как только они получили приказ об отступлении от Ганнибала, прибывшего в Новый Карфаген с целью удержания контроля над Иберией, они тут же сбежали из занятых ими городов…

Тем самым оставив, к слову, упомянутые ранее города практически без какой-либо защиты. Вернее, так бы можно было сказать, если бы все солдаты поголовно покинули город, после чего в нём остались бы исключительно гражданские лица, не обладающие какой-либо военной подготовкой.

К несчастью, речь идёт о греческих полисах, для которых характерно наличие милиции — ополчения из военнообязанных граждан, обученных основам военного дела.

Кроме того, хотя города и покинуло большинство карфагенских солдат, некоторые всё же остались. В основном, те, кто к тому моменту уже приобрёл семью в этих полисах.

Опытные солдаты, обученные военному делу и дисциплине, а также обладающие достаточными знаниями о военном искусстве, чтобы организовать эффективную оборону, как известно, сами по себе — весьма неприятное препятствие на пути любого завоевателя.

Ну, а крайне мотивированные необходимостью защитить дорогих им людей, подобные солдаты, как не трудно догадаться, способны значительно повредить любым планам захватчика, даже если их совсем немного.

Особенно в том случае, когда у них более чем достаточно подходящего людского материала для организации эффективной обороны, в рамках которой наличие всё ещё значительного числа мужчин, обученных военному делу, очень удобно.

Всё это, в совокупности с особенностями ландшафта, делало даже при наличии как качественного, так и количественного перевеса, осаду подобных поселений — весьма неудобным мероприятием.

К несчастью, до жителей этих городов ещё и весьма быстро дошли вести о произошедшей на Балеарских островах резне. Естественно, не в том виде, в каком она действительно имела место быть, а в значительно приукрашенном, причём далеко не в лучшую сторону, виде.

Новая дурная репутация, наложившаяся ещё и на старую репутацию, естественно, сделала крайне проблематичным ведение переговоров о сдаче городов.

Последнее, естественно, для меня было бы очень удобно, но, к сожалению, о подобном не могло быть и речи в рамках упомянутых ранее обстоятельств.

Как всегда, кровопролитие оказалось неизбежным. Что же, пусть будет так. Не мне, конечно, стоит говорить подобное, ведь я и затеял всю эту кровавую войнушку, но это вовсе не значит, что я желал, чтобы она была именно что кровавой.

Так получилось чисто случайно. Ну, а может быть, и нет, ибо фортуна, к сожалению, не держит передо мной ответ. Впрочем, не то чтобы это делало особой разницы — пора было встретиться с легендой.

Если быть точнее, то с Ганнибалом. Верно, он всё же выжил и сумел добраться до самой Иберии, и, пока я был занят карфагенскими владениями в Африке, постарался подготовиться к моему прибытию, понимая его неизбежность в сложившихся обстоятельствах.

В первую очередь, он перехватил контроль над отправленной ранее Карфагеном армией, не допустив её возвращения в Карфаген, после чего задействовал для подавления восстаний местных племён, для чего, собственно, её сюда и отправляли изначально, вместо того, чтобы прислать ему в Италию, в качестве подкрепления.

В любом случае, практически одновременно с этим он вынужден был начать переговоры с наёмным войском. Разумеется, он не мог позволить себе растрачивать свои крайне ограниченные военные ресурсы на борьбу с наёмниками, даже не обладая уверенностью в положительном исходе этой борьбы.

Тем более, что он увидел в них возможность, напротив, расширить свои военные ресурсы, ведь наёмников было много и, как бы плохи они не были, их всё же можно было использовать на войне. Как минимум, для несения военной службы.

Собственно, к счастью или нет, он сумел договориться с лидерами наёмников, воспользовавшись трофеями и данью, полученной им от усмирённых племён.

Таким образом, он сумел решить одну из своих проблем, превратив её в собственное преимущество. Тем более, что благодаря его удачной дипломатии, основанной на не менее удачной разведке, он сумел изрядно сэкономить на наёмниках.

Как следствие, сэкономленные ресурсы, вкупе с новыми налогами, им же и введёнными, экспроприации части имущества, чеканки монеты, благо, что был доступ к крупному источнику серебра, он сумел поправить своё имущественное положение.

Кое он, в свою очередь, употребил на оборонительные мероприятия. Конечно, ничего серьёзного он просто не успел создать, ведь не ожидал столь скорого переноса военных действий на территорию Иберии.

К сожалению, ему пришлось воспользоваться лишь теми оборонительными укреплениями, что он уже успел возвести за столь короткий срок благодаря значительному административному опыту в области контроля над расходами и сроками строительства.

Получив дополнительные контингенты от подчинённых им племён, он, наконец, счёл себя достаточно готовым, чтобы бросить мне вызов. В принципе, будь я на его месте, я бы тоже был весьма уверен.

Как-никак, вся моя полевая армия насчитывала не более шестидесяти тысяч пехотинцев и не более пятнадцати тысяч всадников, в то время как он для борьбы только с одним моим корпусом сконцентрировал в области Нового Карфагена примерно восемьдесят тысяч пехотинцев и пяти тысяч всадников.

То есть, я располагал силами примерно в четыре раза меньшими, чем его. Разумеется, с подобным то преимуществом даже глупец, скорее всего, сможет победить мою армию.

По крайней мере, мог бы, если бы это была армия старого образца, без огнестрела и пушек. И, хотя во главе вражеской армии далеко не глупец, по крайней мере, как я полагаю, больше шансов на победу, чем круглый ноль, у него нет.

Моя армия, даже будучи в четыре раза меньше, значительно превосходит вражескую по всем показателям — дисциплине, опыту, тактике, вооружениям. В общем, обладает в десятки раз большей огневой мощью.

И, к несчастью, вражеской армией руководил как раз таки не идиот, а довольно умный и явно талантливый человек, ведь он один из тех немногих, кто сложил два плюс два.

Вероятнее всего, он был крайне удивлён тем, что я шёл напролом, искал сражения с ним, несмотря на его очевидное преимущество в численности.

Понимая, что я тоже не идиот, он, вероятно, что-то да понял, сложив то, что он услышал про мои успехи в Африке, и столь невероятную самоуверенность при продвижении вглубь его владений.

Таким образом, если сначала он избегал сражений со мной потому, что не понимал моей уверенности, то позже он, скорее всего, пришёл к более разумным причинам избегать крупного сражения со мной.

Разумеется, это вовсе не означало, что он никак не мешал моему продвижению — напротив, он занялся тем, в чём был наиболее хорош — организацией засад, отличающихся запредельно эффективным использованием местности на своё благо.

К сожалению, то, чего он не учёл, так это того, что его положение в собственных же владениях было далеко не столь прочным, чтобы иметь возможность вести длительную войну на истощение.

Вернее, он переоценил преданность местных племён к нему, как и лояльность собственных «подданных». Истинное положение дел раскрылось для него в тот момент, когда его предал гарнизон одного из укреплённых пунктов, решивших не проливать свою кровь за интересы Ганнибала.

Он, к несчастью, по всей видимости, очень сильно рассчитывал на длительное сопротивление того гарнизона, ведь, как я прекрасно знал, удерживаемый ими укреплённый пункт был ключевым в эффективной защите Нового Карфагена.

Потеря оного, таким образом, делала оборону последнего бессмысленной априори, тем более, что речь шла о господствующей над городом высоте, обладая которой, я мог без особых проблем бомбардировать город как мне угодно, просто игнорируя любые его укрепления.

О последнем, конечно же, Ганнибал вряд ли знал, но он всё равно должен был понимать, что продолжать уже скомпрометированную предательством оборону — глупо само по себе.

Именно поэтому, к слову, он и решил провести битву, от которой уклонялся практически целый месяц. К сожалению или к счастью, это была фатальная ошибка. Впрочем, обо всём по порядку.

Итак, наши армии встретились у стен самого Нового Карфагена. Позиция, в целом, весьма неплохая — позади Ганнибала стоял всё ещё грозный, как он, вероятно, полагал, укреплённый пункт, в котором он мог укрыться с остатками войска в случае поражения.

Кроме того, подобное положение делало обеспечение должного снабжения армии для него весьма простым делом. Что уж говорить, он буквально располагался в шаговой доступности от его главных военных складов, в которых были сконцентрированы практически все его ресурсы, предназначенные для войны со мной.

Более того, он, теоретически, мог задействовать городскую толпу для ещё более активного строительства простых, но всё равно эффективных оборонительных сооружений.

Например, эшелонированной обороны в лице множества рвов, с помощью которых он планировал нивелировать моё преимущество в коннице.

Не говоря уже о городских осадных машинах, которых можно было как-нибудь да использовать для ведения, скажем так, контрбатарейной борьбы.

В общем, весьма удобное для него положение. Жаль, что он всё ещё не знал точно, либо не понимал, с чем именно он имеет дело. Впрочем, не то чтобы я мог винить его за это.

Так или иначе, он располагал силами в восемьдесят тысяч пехотинцев и пять тысяч кавалерии, причём кавалерию он заблаговременно спрятал неподалёку.

К сожалению, он всё ещё заблуждался по поводу преданности местных племён, а потому четыре тысячи всадников из их числа просто вернулись к своим домам. Вернее, вернулись то все всадники из союзных племён, а осталась лишь одна тысяча всадников, что пришла из Африки в составе посланных для защиты Иберии сил.

То есть, они просто предали его. Действительно, нет ничего печальнее, чем разваливающийся на твоих глазах по частям враг. Бой ещё даже не начался, а враг уже понёс потери…

В любом случае, продолжая нашу тему, я, как вам уже, должно быть, известно, располагал силами в двадцать тысяч пехотинцев и десять тысяч всадников. Разумеется, не считая шестнадцати осадных орудий, десяти мортир, пяти гаубиц и двадцати шести пушек…

Как выстроил своих солдат враг? Ну, всё довольно просто — та самая карфагенская армия численностью в пятьдесят тысяч пехотинцев, составлявшая около двух третей войска Ганнибала, была разделена, в свою очередь, на две равные части, занявшие свои места на правом и левом флангах.

Центр же построения Ганнибала, как ни странно, был составлен из греческих наёмников — все тридцать тысяч пехотинцев, таким образом, находились в центре.

Собственно, здесь же расположился и сам Ганнибал, намеревавшийся полностью контролировать происходящие на флангах события из центра. Разумеется, потому, что имел дело с контингентами далеко не лучшего качества. Ну, по крайней мере, такова моя догадка.

Так или иначе, что касается его резервов, то таковые были представлены в виде целой тысячи всадников, принадлежащих к тяжёлой кавалерии.

В любом случае, гораздо более интересно расположение моих войск. Правда, прежде чем мы приступим к обсуждению боевого порядка моих сил, стоит дать вам понимание того, что такое вообще — мои силы.

В первую очередь, стоит начать, разумеется, с организационной структуры моих сил.

Итак, армия (фаланга) как таковая находится под командованием маршала — стратега. Все армии же, как таковые, в лице Сухопутных сил Панэллинского союза (Херсейес Динамис тис Панэллиниас Энозис; короткое название — Эпигейес Динамис) находятся под командованием главнокомандующего — архистратега. Коим, к слову, я и являюсь по определению.

Итак, самое старшее подразделение — корпус (фалангархия). Командует корпусом генерал от армии (фалангарх). Главным же заместителем генерала от армии является генерал от пехоты/кавалерии (архимерарх педзетайров/гетайров).

Следом, таким образом, идёт самое старшее подразделение после корпуса, не имеющего чёткой организационной структуры — дивизия (мерархия).

Дивизия находится под командованием дивизионного генерала (мерарха), заместителем и помощником которого является генерал-полковник (теларх). Дивизия состоит из четырёх полков, обладая, таким образом, списочной численностью в три тысячи восемьсот сорок человек.

Далее идёт, собственно, полк (хилиархия). Полк находится под командованием, кто бы мог подумать, полковника (хилиарха), а заместителем его выступает, таким образом, подполковник (пентакосиарх). Полк состоит из четырёх рот, обладая, таким образом, списочной численностью в девятьсот шестьдесят человек.

Далее идёт, соответственно, рота (таксис). Рота находится под командованием майора (таксиарха), а заместителем его выступает, таким образом, капитан (гекатонтарх). Рота состоит из четырёх взводов, обладая, таким образом, списочной численностью в двести сорок человек.

Далее идёт, соответственно, взвод (тетрархия). Взвод находится под командованием лейтенанта (тетрарха), а заместителем его выступает, таким образом, младший лейтенант (дилохит). Взвод состоит из четырёх отделений, обладая, таким образом, списочной численностью в шестьдесятчеловек.

Наконец, самое младшее подразделение — отделение (лох). Отделение находится под командованием сержанта (протостата), а его заместителем и помощником, таким образом, выступает младший сержант (эпистат). Состоит отделение, в свою очередь, из пятнадцати человек.

Таким образом, четыре отделения — это один взвод, четыре взвода — одна рота, четыре роты — один полк, а четыре полка — одна дивизия. Ну, а корпус — это от двух дивизий и буквально до бесконечности. Как видите, всё предельно просто и интуитивно понятно.

Ну и, следовательно, в данный момент я располагал шестью недоукомплектованными пехотными дивизиями и тремя недоукомплектованными кавалерийскими дивизиями.

Впрочем, как можно понять, дивизия — это скорее административно-хозяйственная единица, нежели тактическая. По факту, самая старшая тактическая единица — это полк.

Как не трудно посчитать, я располагал двадцатью четырьмя недоукомплектованными пехотными полками и двенадцатью недоукомплектованными кавалерийскими полками.

К слову, тут же следует отметить, что полная комплектация любой из представленных единиц не только не предусматривается, но и невозможна, особенно на войне.

Ну и, разумеется, схема боевого порядка также весьма проста и интуитивно понятна. Итак, следите за руками — есть роты лёгкой пехоты, они же роты егерей, а есть роты линейной пехоты.

Роты лёгкой пехоты — это, как не трудно догадаться, обычная лёгкая пехота (пельтасты). Их главные задачи — расстраивание вражеских боевых порядков и прикрытие собственных полков линейной пехоты.

Роты лёгкой пехоты действуют, преимущественно, в рассыпном строю. То есть, при встрече с противником рота лёгкой пехоты рассыпается и ведёт прицельный огонь, полагаясь, в первую очередь, на эффективное использование местности.

Последнее, разумеется, обеспечивается специфическим набором умений, которые нарабатываются и отрабатываются кандидатами в лёгкую пехоту, как правило, ещё до вступления в армию, а в рамках прохождения военной службы лишь оттачиваются ими до блеска.

Конечно же, именно поэтому лёгкая пехота, как правило, набирается среди лесничих и охотников, служащих в управлении лесными и водными ресурсами Панэллинского союза, ведь они уже обладали как навыками сравнительно меткой стрельбы, так и навыками эффективного использования местности.

По крайней мере, таковая была задумка. Разумеется, огнестрельное оружие было не настолько долго распространено среди упомянутых ранее категорий, чтобы уже были лесничие и охотники, отлично владеющие огнестрельным оружием.

Были просто лесничие и охотники, которые просто умели стрелять из огнестрельного оружия. Чего, впрочем, всё ещё хватало из-за довольно низких изначальных требований к меткости стрельбы.

В любом случае, в данном конкретном случае я располагал двадцатью четырьмя пехотными полками. Как вам уже известно, в каждом полку имеется по четыре роты — три роты линейной пехоты, а также одна рота лёгкой пехоты.

Таким образом, в данной битве я располагал двадцатью четырьмя ротами лёгкой пехоты. Это, соответственно, пять тысяч солдат лёгкой пехоты.

Являясь авангардом, эти роты располагались впереди основных боевых порядков в виде линий, которые при необходимости могли развернуться и в каре, и в колонну, и в стрелковую цепь. В общем, во что угодно.

Сразу же за стрелковой цепью по флангам, разумеется, стояли двенадцать рот линейной пехоты. Это, соответственно, две с половиной тысячи солдат линейной пехоты.

Данные силы выступали в качестве небольшой поддержки стрелковой цепи, то есть, авангарда, при помощи которых можно было бы стремительно развить успех прорыва.

Вместе с авангардом они образовывали первую линию, коя, в сумме, состояла, таким образом, всего из семи с половиной тысячи пехотинцев.

Ну и да, роты линейной пехоты — это, как не трудно догадаться, пехота, обученная сражению в линии (педзетайры). Как не трудно догадаться, линейная пехота действует в линейных построениях, вроде линии из двух шеренг, каре и боевых колонн.

По сути же, линейная пехота представляет собой костяк армии, являясь наиболее многофункциональным средством для достижения любых моих целей. При ней же, к слову, состояла и вся полковая артиллерия.

За ними, в свою очередь, стояло ещё тридцать шестьрот линейной пехоты. Это, соответственно, очередные семь с половиной тысячи солдат линейной пехоты.

Данные силы, таким образом, представляли собой вторую линию и располагались в самом центре построения, прямо перед разрывом между силами поддержки первой линии.

Наконец, в резерве располагались ещё двадцать четыре роты линейной пехоты, а также шестнадцать тяжёлых кавалерийских рот и тридцать две лёгкие кавалерийские роты.

Не считая артиллерийского резерва, в котором находилась вся артиллерия, не считая четырёх пушек, располагавшихся при первой линии, конечно же.

Это, соответственно, ещё пять тысяч солдат линейной пехоты и десять тысяч всадников, из которых две с половиной тысячи — «гетайры», а семь с половиной тысяч — «продрома».

Ну и да, пора наконец-то рассказать о кавалерийских ротах. Итак, есть роты тяжёлой кавалерии, а есть роты лёгкой кавалерии.

Роты тяжёлой кавалерии (гетайры) — это, по сути, инструмент мощнейшего натиска, как и линейная пехота, необходимый для осуществления шоковых ударов по вражеским контингентам, направленных, в первую очередь, на повреждение вражеского боевого духа.

Роты лёгкой кавалерии же (продрома) — это столь же многофункциональное средство разведки, каким являются егери из числа пехоты.

То есть, по сути, продрома — это более дешёвая, но, тем не менее, весьма важная для любого полководца конница, полезная и в разведке, и в организации засад, и в транспортировке донесений, и в битве.

Таким образом, теперь, когда вы понимаете, как устроена армия в принципе, а также как была построена моя армия в данном конкретном случае, я могу приступить к описанию битвы. Которое, к слову, не то чтобы очень длинное.

Итак, сражение началось… со стояния, как и всякое другое генеральное сражение. В результате, оба войска стояли где-то около двух часов в полной тишине, прежде чем Ганнибал всё же решился атаковать мои позиции, естественно, также заранее подготовленные.

Начал он свою атаку, разумеется, с приближения ко мне, и, как только его войско вошло в радиус эффективной дальности стрельбы большинства орудий, они, разумеется, тут же начали стрельбу по его войску.

Последнее, разумеется, было крайне шокировано произошедшим, но всё же продолжило приближение, немного рассредоточившись для уменьшения входящего по нему урона.

Таким образом, он, несмотря на растущие и уже весьма ощутимые потери, приблизился к позициям моих солдат достаточно близко для того, чтобы в бой вступила уже стоящая в авангарде стрелковая цепь.

Постоянный огонь стрелков, разумеется, не расстроил войска Ганнибала, хотя последний был довольно шокирован тем, какой урон они при этом наносят его войску.

Впрочем, к тому моменту, когда враг приблизился достаточно близко для того, чтобы начать непосредственную атаку моих позиций, он уже понёс достаточный моральный и физический урон от артиллерии и стрелковой цепи.

В частности, особый урон был причинён офицерскому составу войска Ганнибала, поскольку они, естественно, шли впереди войска, в то время как моя лёгкая пехота была натаскана ликвидировать, в первую очередь, именно офицеров…

p. s. Извините, забыл выставить правильный таймер у отложенной публикации

В результате, войско Ганнибала начало колебаться, не желая идти в атаку, чем, собственно, Я и воспользовался, отправив всю первую линию во фронтальную штыковую атаку при массированной поддержке артиллерийского резерва.

Вся первая линия, это, соответственно, двадцать четыре роты лёгкой пехоты и двенадцать рот линейной пехоты. Как уже ранее было упомянуто, в первой линии, таким образом, находилось семь с половиной тысячи пехотинцев и четыре пушки.

Естественно, довершить разгром противника ударом во фланг я отправил шестнадцать рот тяжёлой кавалерии, что, в свою очередь, две с половиной тысячи всадников.

Всего, таким образом, в атаке предполагалось одновременное участие целой половины моего войска — десяти тысяч человек. И нет, не надо считать меня безумцем — я не от своего великого счастья отправил стрелков атаковать гораздо более подготовленного к ближнему бою врага.

Просто так получилось, что к этому моменту практически закончился дымный порох, ведь из-за ошибки хранения пороха на складе, допущенной из-за неправильной оценки климатических условий Иберии, большая его часть, как раз и хранившаяся на складе, за ночь отсырела на влажном тропическом воздухе и стала непригодной к использованию.

В итоге, солдаты имели только тот порох, что хранили всё время при себе, а он, к сожалению, быстро кончился у первой линии, хотя остался у второй.

Собственно, артиллерийский порох тоже подходил к концу, правда, уже из-за ошибок в расчёте необходимого для похода количества артиллерийского пороха.

Так что да, особого выбора не было — к следующей атаке врага, если бы она вообще случилась, армия бы уже лишилась поддержки основной части артиллерии, что, как вы понимаете, даже звучит не очень.

Именно поэтому, в общем-то, и была запущена столь своевременная, но всё ещё безумная по своей сути штыковая атака линейной пехоты, которая уступала врагу количественно и качественно, когда дело шло о ближнем бое.

И, естественно, это было очень рискованно, но… ставка сыграла! Сыграла, потому что моральный дух врага находился буквально на дне и в тот момент он бы побежал даже после атаки едва вооружённой толпы гражданских.

Тем более, что он находился под массированным огнём артиллерии и был лишён значительной части своего офицерского состава, не говоря уже о том, что он изначально был крайне деморализован новостью о бегстве значительной части его кавалерии, традиционно считающейся основным ударным кулаком карфагенской армии.

Так что в тот момент, когда моя первая линия с оглушительным рёвом «За царя!» хлынула на врага в совершенно безумную штыковую атаку, что для него и выглядело буквально как атака каких-нибудь застрельщиков на многократно превосходящие их численно силы, он дрогнул.

Ошеломлённый уверенностью моих бравых пехотинцев, он, разумеется, дрогнул! Буквально спустя десять минут, а именно столько занял разгром столь же деморализованной тяжёлой кавалерии врага, на его левый фланг молниеносно обрушились кирасиры, несущие врагу лишь быструю и жестокую смерть.

Разумеется, враг не выдержал подобного и обратился в повальное бегство, оголяя свои спины и становясь, таким образом, уже лёгкой добычей для моей кавалерии, остальная часть которой подоспела буквально к самому концу сражения.

К тому моменту, конечно же, Ганнибал уже сбежал со своими наиболее верными товарищами, готовясь к возобновлению боевых действий уже в долине реки Бетис, где и располагались его оставшиеся крупные города.

Оставляя мне на растерзание, таким образом, Новый Карфаген, который ему уже не было смысла лично защищать. По крайней мере, не после столь тяжёлого поражения, в результате которого была уничтожена большая часть его полевой армии.

К слову, как и всегда, основные потери врагу я нанёс уже в ходе преследования убегавших.

Так, в первой фазе сражения, когда враг приближался к моим позициям, верные мне войска убили лишь шесть тысяч четырестачеловек, ну или около того.

Во второй же фазе сражения, когда уже мои войска атаковали врага, они убили лишь две тысячи человек. В итоге — восемь тысяч четыреста человек.

Недурно, конечно, но всё же не семьдесят шесть тысяч пехотинцев и тысяча всадников. Тут, правда, к счастью или к несчастью, точно сказать нельзя, хотя я и опираюсь на собственные же списки убитых, в которых представлена информация о найденных и захороненных армейскими могильщиками трупах вражеских солдат.

Как минимум потому, что соответствующей статистики с вражеской стороны нет, ведь у него никого не осталось на поле боя, чтобы сосчитать убитых. И хотя я могу быть уверен в своих источниках, я, в любом случае, полностью уверенным в этом вопросе, при этом, быть не могу.

Правда, в чём я могу быть уверен — фронтальная штыковая атака линейной пехоты на плотный строй копейщиков очень дорого обошлась. Потери с моей стороны во время второй фазы составили две тысячи восемьсот солдат.

Это, кстати, только невозвратные потери во время боя. Что касается раненых и умерших по санитарным причинам уже после боя — три тысячи двести солдат ранеными и четыреста восемьдесят солдат умерших по санитарным причинам.

В сумме же — шесть тысяч четыреста выбывших из строя по результатам боя солдат. Притом, что, как вы помните, врага атаковали десять тысяч солдат. То есть, выбыли по результатам и уже после боя добрых две трети атаковавших. Круто звучит, да?

Ну, а вы что думали — думали, что если просто с уверенностью атаковать, то всё получится и будет чисто счастливый конец для всех и каждого? Нет, ребятки, это так не работает.

Естественно, в главных виновников записали не меня, боявшегося бездействовать, а тех, кто допустил ситуацию, когда большая часть дымного пороха для пехоты отсырела, а артиллерийского пороха меня, чем должно быть.

Тем более, что их так и так необходимо было наказать по всей строгости закона. Трибунал, как говорится, их рассудил и постановил, что каждому по высшей мере наказания.

Ну, а потом Я, естественно, как добрый царь, даровал большей части из наказанных помилование от смертной казни. Какой же я добрый — заставил трибунал выписать каждому из них по смертному приговору, а потом освободил некоторых, бросив их гнить в ссылке на задворках Империи, где-нибудь в шахтах Бактрии. Вот умора, да?

Ну да ладно, пора бы уже и обсудить, что там дальше происходило то. Собственно, а ничего и не происходило на моём фронте — у меня не было пороха для осады Нового Карфагена.

Ну, а приступом взять его я не решился, понимая, что треть моего войска сейчас просто превратилась в мёртвый груз для армии, а лишаться ещё трети при штурме высоких крепостных стен, тоже охраняемых массой копейщиков, что-то не хотелось.

В общем, не экспедиция, а трагедия, мать её за ногу. К счастью, организовать осаду всё же удалось, так как город располагался на полуострове и с юга был «защищён» Средиземным морем.

Ну, а так как никакого флота у карфагенян не было, то мой флот просто занял залив Нового Карфагена, устроив ему морскую блокаду. С севера город защищался лагуной, соединявшейся с морем по небольшому каналу, через который, в свою очередь, был построен западный мост Нового Карфагена.

Западные ворота Нового Карфагена, таким образом, были блокированы отрядом в три тысячисолдат, в то время как Восточные ворота, возле которых происходила битва, и где также располагался основной лагерь моей армии, собственно, основной армией.

Лагуну же, защищавшую город с севера, патрулировала лёгкая кавалерия из основного лагеря, так как к вечеру лагуна мелела и становилась проходимой.

Благодаря последнему обстоятельству, кстати, наёмники и смогли захватить город быстрой и внезапной ночной атакой, во что римляне не верили, так как о таком маленьком факте не знали, в отличие от наёмников, добывших эту информацию на месте.

Ну и да, постояв так с недельку, Новый Карфаген сдался, не понимая вообще смысла в выдерживании осады, когда у него, очевидно, нет никаких шансов защититься от меня, да и нет никакой надобности в этом.

Так как я, разумеется, предложил им весьма льготные условия, которые обычно не ожидаешь от военачальника, разбившего все твои надежды на успешную оборону, особенно, если ты не в курсе о его небольших трудностях. Они же, естественно, их тут же приняли, влившись в мою греческую империю.

По сути же, я присоединил Новый Карфаген на тех условиях, на каких уже существовали все бывшие полисы Эллады. То есть, я распространил на территорию Нового Карфагена фессалийскую правовую систему, даровал городу муниципальный статус и населению полное гражданство, а также все иные преимущества быть полноправной частью Панэллинского союза.

Что я от этого потерял? Ну, ровным счётом ничего, ведь сделать всё перечисленное итак было в моих планах, так или иначе. Так что да, вышло немного неловко.

Впрочем, не то чтобы я был против подобного исхода. Как-никак, теперь я мог направиться на северо-восток, в сторону Гелике, Акра Левке и других крупных греческих и финикийских поселений, оставленных мною ранее без внимания.

Благо, что последние были буквально в шаговой доступности от моего текущего положения. Что касается Ганнибала, то в тот момент я о нём даже и не думал.

Пожалуй, я лишь сожалел, что не смог взять его в плен, потому как прекрасно понимал, что каких-либо шансов на выживание после подобного сражения у него нет.

Теперь, разумеется, он более не имеет какой-либо военной власти над местными племенами, которым Ганнибал и его родственники, будьте уверены, причинили достаточно вреда.

Принимая во внимание это, а также то, что теперь, очевидно, им более чем стоило как-либо ублажить меня, чтобы облегчить любые дальнейшие дипломатические сношения со мной, эти племена имели сразу два отличных мотива прикончить Ганнибала.

Ну, а так как племён подобных десятки и сотни, а его и без того длинный, сложный и опасный маршрут в Кастулон, родину его жены, единственное надёжное убежище для него в Бетике, лежит через их территории, можно предположить, что кто-нибудь из них да преуспеет в этом.

Разумеется, я не желал ему зла. Даже напротив, я желал ему добра, ведь желал воспользоваться его обширными связями с местными племенами, познаниями в хитросплетениях их политики.

Всё это, естественно, очень полезная информация для любого завоевателя, и я, конечно же, тоже не был исключением. Ну, а теперь весь этот бесценный опыт был обречён на жестокую смерть где-нибудь в Бетских горах…

Что же, я, по крайней мере, был чист совестью — он сам избрал этот путь. Мне же оставалось лишь воспользоваться своим правом победителя. Собственно, именно этим ведь я и занялся.

Моё войско находилось примерно в трёх дневных переходах от Херны и примерно в четырёх переходах от Акра Левке и прочих городов средиземноморского побережья Иберии.

Собственно, практически через три дня я и оказался у ворот Херны. К счастью, жители города решили поставить на то, что если они вообще не будут сопротивляться, то им перепадёт всё то же, что и Новому Карфагену, а может даже и больше.

Надеялись они на это, по всей видимости, не зря, ведь именно это и случилось — я даровал им все те же права, что даровал ранее Новому Карфагену. Правда, на этом же я и закончил — ни меньше, ни больше. В общем, как и планировалось.

Что касается продолжения похода — решено было устроить днёвку. Разумеется, помимо того, что солдатам нужен был отдых после долгого марша (между Новым Карфагеном и Херной расстояние примерно в 60 километров), были и другие причины.

Во-первых, хотелось дать немного времени различного рода посланцам из Херны к другим городам. Разумеется, между жителями условной Акра Левки и Херны были семейные связи.

Ну, знаете, весьма типичная ситуация с дальними родственниками — даже если вы и не будете сильно горевать по ним в случае чего, вам всё равно захочется помочь им, если уж будет такая возможность.

Особенно, когда речь идёт о семьях торговцев, где каждый член семьи важен потому, что другие родственники могут рассчитывать на его связи, статус, положение и так далее.

Таким образом, я полагался на то, что найдётся хотя бы несколько таких вот родственничков, что воспользуются дарованной им возможностью «вразумить» своих родственников из других городов.

Так сказать, сообщить им о том, что можно отделаться малой кровью и даже заработать на моей армии. Как-никак, где-то и чем-то ей же надо питаться, верно?

Во-вторых, надо было подождать прибытия боеприпасов. Да, вот настолько вот простая причина. Боеприпасы всё ещё не прибыли, а потому стоило подождать их в любом случае. Тем более, что поставка была не за горами. Ну, а находясь на привале принимать боеприпасы проще, чем во время осады, как не трудно догадаться.

В любом случае, вот так вот сложились обстоятельства, что 6 мая 215 года моя армия не совершала никаких телодвижений. Не считая тех, что были связаны с употреблением съестного, спиртного и удовлетворением своих прочих низменных потребностей, разумеется.

По крайней мере, это касалось солдат. Я же, разумеется, просто не переставал работать. Казалось бы, я захватил Новый Карфаген всего лишь пару дней назад, а уже приступил к созданию из него крупнейшего своего плацдарма на полуострове.

Проект расширения и модернизации порта Нового Карфагена, проект расширения и модернизации военных сооружений, включая городские стены, бараки, плацы, сторожевые посты, а также прочие.

Помимо этого — проект о строительстве новых складов и создании местных логистических служб. Наконец, проект создания огромной дороги от самой Картейи, что у самых Геркулесовых столбов, до Роде, граничащей с Галлией.

Как не трудно догадаться, это лишь часть моих весьма грандиозных планов, но всё это, разумеется, требует значительных объёмов планирования, денежных средств и прочих ресурсов.

Всё это, естественно, требуется от меня. Собственно, всё это, конечно же, я и прикладывал для успеха каждого из проектов. По крайней мере, пока я был свободен от приёма многочисленных гостей.

Последнее, правда, требовало от меня наибольшего объёма ресурсов, так как бесчисленные отцы, желающие устроить своих детей в этой жизни, не давали мне и продыху.

Кому-то желалось дочь отдать мне в гарем, как будто бы такой вообще существовал, кому-то просто желалось, чтобы их дочери возлежали со мной на ложе. Естественно, из надежды, что я, впечатлённый их любовными навыками, сам обустрою их в этой жизни, даровав каждой по имению.

К слову, как ни странно, последняя идея была гораздо более жизнеспособна и разумна, чем предпоследняя, несмотря на то, что речь шла, по сути, о проституции.

И, хотя лично я всех дам не отблагодарил за проявленное ими к моей персоне внимание, так сказать, наедине, мои офицеры, как не трудно догадаться, весьма помогли мне в этом деле.

Как-никак, многие из них были неженатыми молодыми мужчинами, и, разумеется, я, как самый обычный завоеватель, приложил изрядные усилия к тому, чтобы они нашли свою вторую половинку в среде местной знати.

Не всех дам, конечно, устроила перспектива променять любовь величайшего царя на всего лишь брачный союз с одним из офицеров, но что уж поделать — не каждый из людского рода одарён интеллектом.

Кто-то, разумеется, желал, чтобы их сыновья служили в моей армии. Каждый из юношей, естественно, бравировал своими навыками в фехтовании, верховой езде, упражнениях и так далее.

Многие из них, разумеется, представляли собой весьма опасных дуэлянтов, но многие ли представляли собой материал, подходящий для того, чтобы слепить из него отличного пехотного, либо же кавалерийского офицера?

Конечно же, нет. Многие бравировали своей силой, проворностью, сноровкой, но мне не требовалась сила или же их ловкость — мне требовались лишь самые умные, лишь самые инициативные, лишь самые усердные.

Тех, кто был готов мне предложить всё требуемое, разумеется, приняли в лучшие военные заведения державы, причём на весьма льготных условиях. Ну, а тех же, кто хотя бы минимально прошёл требования, зачислили в рядовые кадетские корпуса на общих основаниях. Всех остальных, конечно же, просто отправили домой с небольшим утешительным призом.

Так что да, хотя речь и шла всего лишь об одном дне, он, поверьте мне, был весьма интенсивным в плане произошедших событий. К счастью, я всё же сумел вырваться из этого адушника, хоть и ненадолго, в тот момент, когда отошёл со своей армией к следующему поселению — Порту Илликов (он же будущий римский Portus Illicitanus).

Затем, чтобы уже 7 мая 215 года до нашей эры присоединить поселение к своей империи и продолжить мой личный ад. Лишь затем, чтобы снова ненадолго вырваться из последнего и уже 8 мая 215 года присоединить следующий город — Гелике.

Как не трудно догадаться, и здесь нашлись бесчисленные отцы, и даже матери, готовые чуть ли не на любые унижения затем, чтобы донести свою просьбу до царя.

Печально, конечно, что мне приходится взаимодействовать с ними всеми, дабы успешно интегрировать мои приобретения в империю, но что же поделать.

В любом случае, уже 9 мая 215 года до нашей эры я захватил последнее крупное поселение из местного скопления — Акра Левке. Здесь, правда, я и остался, ожидая четвёртый, пятый и шестой экспедиционный корпуса.

К слову, о корпусах! Да, я ведь особо и не упоминал, что с ними случилось за всё это время, не так ли? Ну, что же, полагаю, сейчас самое время рассказать об этом.

Итак, первый и второй экспедиционный корпуса, высадившиеся в марте 215 года до нашей эры в окрестностях Роды и Эмпориона соответственно.

Оба корпуса, как не трудно догадаться, вынуждены были с весьма незначительными силами преодолевать сопротивление и греков, и местных племён.

Разумеется, подобный процесс не мог и не был быстрым. Осада Эмпориона и Роды происходила довольно медленно, да и не особо успешно, несмотря на полную блокаду города со стороны моря.

По той простой причине, что их сил не хватало для полной блокады города со стороны суши, что, в свою очередь, позволяло жителям города периодически проводить успешные вылазки за водой и съестными припасами. Впрочем, постепенно их положение всё же ухудшалось.

Во-первых, одно дело добывать во время вылазок самые базовые ресурсы, вроде еды и воды, а другое дело — получать откуда-то значительно более сложные изделия, вроде тех же крепёжных изделий, пиломатериалов, кровельных материалов и прочего.

Разумеется, что-то подобное не найти небольшой группе из нескольких человек во время вылазки. Можно ли вести без этого оборону? Возможно, но обычно люди достаточно разумны, чтобы даже не пытаться проверять это.

И, хотя у обоих городов было более чем достаточно строительных материалов и прочих, не побоюсь сих слов, индустриальных продуктов, это были лишь запасы, а запасы, как известно, имеют свойство кончаться.

Особенно, когда твой враг занимает крайне удобную артиллерийскую позицию и беспрестанно и беспощадно обстреливает твой город. Да, пушек и прочих орудий очень немного, буквально несколько штук, но поверьте, даже их более чем достаточно для избранных целей. Тем более, что постепенно сооружались и более примитивные осадные машины.

Жителей этих городов, пожалуй, спасало лишь то, что враг в лице моих корпусов не знал точное расположение наиболее важных целей. По сути, осадному артиллерийскому парку приходилось бить наугад, надеясь на крупный успех, наступление которого было неизбежно, разумеется.

Во-вторых, я же не зря упоминал, что часть сил употреблялась на подчинение местных племён. Разумеется, не зря, так как мои силы были крайне успешны в последнем.

Одно племя за другим — так пали многие племена. Разобщённые, лишённые единства, они оказались неспособны что-либо противопоставить подавляющему технологическому превосходству моих сил.

Ну, а каждое подчинённое племя — это источник сил. Несколько воинов от этого племени, с десяток от другого, более крупного, и вот, у тебя уже есть целое войско, ведь этих племён не два и не три — их десятки, если не сотни…

Все они, подчинённые мною, стали тою силою, что питала мою машину войны. Да, они не столь же могущественны, как мои солдаты, хотя некоторые из них, а если быть точнее, то лишь самые верные из них, а таких было крайне мало, смогли стать ими, но это вовсе не значило, что они были бесполезны.

Их воины, жившие войной и от этого могучие, были незаменимы, когда речь шла о военных действиях против тех, с кем у них были очень давние и весьма натянутые отношения.

Действуя в малых группах, состоящих из нескольких всадников и лёгких пехотинцев, они успешно противодействовали грекам в их жалких попытках пополнить свои припасы во время вылазок.

В то же время, они помогали также и в подчинении новых племён, ибо получали за это жалование, а также очень небольшую, но всё же часть трофеев, «неизбежно добываемых» при «подведении местных под власть моей державы». Естественно, в последнем случае речь идёт о неучтённой добыче.

В любом случае, суть заключается в том, что силы моих корпусов, которым всегда разрешалось привлекать «местное население» к выполнению боевых задач в составе вспомогательных войск, были чем-то вроде снежного шара, постепенно набирающего критическую массу.

Собственно, последнее означало, что чем дольше осаждённые оборонялись, тем больше удавка вокруг их шеи сжималась. Разумеется, сначала всё это происходило весьма постепенно, однако со временем процесс стал идти всё быстрее, несмотря на любые потери от вылазок осаждённых.

Последнее, естественно, обороняющиеся рано или поздно должны были заметить. Они и заметили, в общем-то. Ну, а когда заметили, то поняли, что если ничего в ближайшее время не изменится, то ничего, кроме поражения, их не ждёт, поскольку мои силы уже успели показать и наглядно доказать, что пришли они сюда надолго.

Понимая всё это, осаждённые решили предпринять последнюю попытку прорвать осадное кольцо, прежде чем начать переговоры о капитуляции.

Естественно, понимая свои сильные стороны и, как им казалось, сильные стороны врага, а также принимая во внимание месторасположение своего города, они попытались прорвать линию морской блокады.

Жители Эмпориона, имея в своём распоряжении лишь тридцать недоукомплектованных кораблей, разумеется, и не надеялись на полный разгром противника и уничтожение его флота.

Их план, вероятнее всего, заключался в том, чтобы нанести моим морским силам достаточный урон, дабы им, в свою очередь, пришлось снять морскую блокаду и отступить.

В принципе, единственный возможный и единственный разумный план в их положении. Жаль, что эта же деталь делала их план крайне предсказуемым.

Разумеется, к этому уже давно были готовы. Ну и, собственно, когда осаждаемые попытались осуществить его, они попались в ловушку. В результате, все их корабли были либо уничтожены, либо захвачены. Та же участь постигла и флот Роде, состоящий из двадцати кораблей.

И, как бы ни было это печально для осаждённых жителей, после подобного моим силам уже ничего не стоило захватить их гавани, которые уже никем не защищались.

Ну, а после потери целой части города и единственного шанса на победу, они, разумеется, капитулировали. Разумеется, столь долгое и упорное сопротивление далеко не обрадовало моих солдат.

Многие из них были убиты ими, не меньшее число погибло от различных болезней, пока они просиживали свои штаны в непосредственной близости от своего обидчика.

Конечно же, после такого надеяться на первоначальное предложение было просто глупо. Впустив моих солдат внутрь после их лживых обещаний, они сами предоставили им кинжалы, которые им оставалось лишь вонзить в их спины.

Думаю, вы уже догадываетесь, что произошло далее — мародёрство, грабежи, расстрелы, старое доброе сексуальное насилие и поджоги под распитие спиртного и прочие радости. К слову, практически единственные радости в не очень-то и весёлой солдатской жизни.

В любом случае, засекаем время — 11 мая был захвачен Роде, 12 мая — Эмпорион и лежащая в его окрестностях Кипсела. Проведя в захваченных поселениях несколько дней, первый и второй экспедиционный корпуса, оставив гарнизоны, выступили на соединение с третьим экспедиционным корпусом.

Разумеется, затем, чтобы помочь последнему захватить уже наконец-то Тарракон, а также лежащий в непосредственной близости к нему Салаурис.

Таким образом, первый экспедиционный корпус соединился со вторым экспедиционным корпусом в Эмпорионе 16 мая, после чего тут же выступил в сторону Тарракона.

Прибыли же оба корпуса к Тарракону 30 мая, затратив на преодоление более двухсот двадцати километров пути примерно 14 дней. Соединившись с третьим корпусом, они, согласно моему приказу, образовали вторую экспедиционную армию под командованием Эврилоха Магнета.

Силы второй экспедиционной армии, к слову, составили пятнадцать тысяч пехотинцев и полторы тысячи всадников. Разумеется, не считая ста двадцати тяжёлых кораблей и артиллерийского парка в лице трёх осадных орудий, трёх мортир и шести пушек.

Жители Тарракона, поняв, что враг троекратно усилился, естественно, сдались уже на следующий день, причём тогда же сдались и жители Салауриса. Правда, на этот раз никакого бесконтрольного насилия уже не происходило.

Мои офицеры, коим я вставил мозги обратно на их место, разумеется, больше не допускали чего-то столь же вопиющего. Несмотря на недовольство солдат, разумеется.

Тарракон был, таким образом, присоединён к империи на тех же правах, что ранее были присоединены и другие города. Правда, полное гражданство получили лишь греки и финикийцы. Все остальные получили лишь вид на жительство.

В отличие от Салауриса, даже и не сопротивлявшегося моим войскам — там полное гражданство получили все жители города, что очень сильно усилило позиции Салауриса на фоне Тарракона.

Зачем я это сделал? Ну, затем, чтобы послать всем в Иберии вполне понятное и простое сообщение — «сдавайтесь, вам же будет лучше». Ну, а также для того, чтобы иметь надёжный оплот в лице Салауриса на случай предательства Тарракона, но уже скорее приятный бонус, чем основной мотив.

К счастью, зов сработал. Херсонес, одно из более-менее крупных греческих поселений полуострова, вокруг которого пока что кружили лишь редкие тяжёлые корабли, да разведчики, совершенно внезапно решил сдаться.

За что, разумеется, его жители тут же получили всё то же, что и жители Салауриса. Ну, а моя империя, таким образом, пополнилась 3 августа 215 года до нашей эры новым греческим поселением.

Не считая, естественно, избавления от необходимости брать весьма укреплённый город, располагавшийся на очень высокой и крайне защищённой позиции.

Впрочем, возвращаясь к теме, немногим ранее закончили свою работу в Закинфе и Гемероскопейоне и остальные экспедиционные корпуса. Возможно, они бы на что-то подобное откликнулись бы, но, увы, они не дотерпели до сего момента.

Причина же этого заключается в том, что сразу же после захвата Балеар шестой экспедиционный корпус направился к лагерю пятого экспедиционного корпуса, затем, чтобы помочь последнему с захватом Закинфа.

Таким образом, ещё с самого начала апреля ранее укреплённый пунами Закинф выдерживал крайне изнурительную для него осаду, но, в конце концов, город всё же сдался уже 10 мая 215 года до нашей эры.

Объединившись в Закинфе и отдохнув там несколько дней, четвёртый и шестой экспедиционный корпуса выдвинулись 13 мая 215 года до нашей эры в сторону пятого экспедиционного корпуса, осаждавшего Гемероскопейон.

Прибыв к лагерю пятого экспедиционного корпуса 19 мая 215 года до нашей эры, все три корпуса объединились, в свою очередь, в первую экспедиционную армию.

Располагая равными со второй экспедиционной армией, сформированной немногим позже, военными ресурсами, первая экспедиционная армия не имела особых затруднений при осаде Гемероскопейона.

В результате, город всё же взяли штурмом 29 мая 215 год до нашей эры, и, таким образом, большая часть средиземноморского побережья к началу лета оказалась в моих руках.

Отдохнув ровно один день, они выдвинулись в мою сторону 31 числа мая, а прибыли к Акра Левке, где я и располагался, уже 6 июня. Собственно, там же первая экспедиционная армия и объединилась с моим восьмым экспедиционным корпусом.

Ну и, таким образом, остаётся вам поведать лишь о судьбе седьмого экспедиционного корпуса. Между прочим, самого результативного, после меня, конечно же, как показала практика.

Итак, дело в том, что захватывать ему надлежало исключительно пунические поселения, которые защищались пуническим же гарнизоном.

И, так вот вышло, что последние были отозваны не только из захваченных пунами в ходе Второй пунической войны греческих поселений. Да, вы правильно поняли, дорогие читатели — к Новому Карфагену Ганнибал стянул все свои силы.

В результате этого, в свою очередь, пострадала оборона всех остальных населённых пунктов. В том числе и прибрежных поселений на склонах Бетских гор, одних из самых древних поселений на полуострове, к слову.

Этим, естественно, не мог не воспользоваться мой подданный, Фоксид Ахейский. Таким образом, 4 апреля 215 года до н. э. он захватил Малаку, 11 апреля — Картейю, 23 апреля — Секси (он же Экс и римский Секс), 28 апреля — Абдеру, 12 мая — Тагилит (надеюсь, вы всё же используете те карты, что я оставил для вас).

Вы, возможно, захотите узнать, для чего же Фоксид Ахейский, мой верный командующий и далеко не глупый человек, совершил подобный крюк — из Малаки в Картейю, а затем из Картейи уже в Секси, если последняя изначально была ближе к Малаке.

Ну, всё просто — сухопутного пути к Секси из Малаки не существует. По крайней мере, пока что — насчёт будущего я, правда, не уверен.

В любом случае, это делает более осмысленным захват сначала Картейи, в которой уже можно будет погрузить солдат на сопровождающий войско флот и отплыть в сторону Секси, более осмысленным предприятием.

Тем более, что и в Абдеру из Секси по суше тоже не попасть. Хотя бы потому, что сама колония, Секси, практически полностью окружена горами и расположена на очень узком клочке земли. Собственно, как и следующая цель, Абдера, правда, на менее стеснённом пространстве.

Благо, что хотя бы Тагилит, одна из целей, расположена всего лишь в узком пространстве между гор, но туда хотя бы можно попасть по суше без лишних неудобств.

В любом случае, всё это «счастье» закончилось 12 мая, после чего седьмой экспедиционный корпус направился в мою сторону и по плану должен был прибыть к моему расположению уже 24 мая.

В действительности же, его прибытие было отложено на долгий срок. Просто потому, что почти весь 49-ый пехотный полк слёг с высокой температурой в пути, из-за чего вообще весь корпус (в котором были полки с 48-го по 55-ый номер) был вынужден изолироваться от мира на заранее установленный в уставе период — ровно две недели.

Скорее всего, дело было в отравленном колодце, но раз уж в уставе сказано «чёрное — это белое», то так оно и есть. Тем более, что за нарушение воинского устава в данном конкретном случае можно получить или пожизненное, или смертную казнь (в принципе, как и за нарушение большей части предписаний устава).

Так или иначе, из-за этого корпус возобновил своё движение к моему расположению только 26 мая, а прибыл, соответственно, 6 июня. Тогда же, когда и первая экспедиционная армия, собственно.

Так что, начиная с 6 июня 215 года до нашей эры, я руководил первой экспедиционной армией, включавшей в себя тогда корпуса с четвёртого по восьмой номер. Ну, или сорок полков, с 25-го по 64-ый, если вам это вообще хоть что-нибудь говорит.

Вплоть до 7 июня 215 года, когда, собственно, и был окончен первый этап завоевания Иберии. Обе экспедиционные армии были, таким образом, тогда же расформированы.

Высвободившимся же экспедиционным корпусам были возвращены их прежние названия, после чего уже полевые корпуса влились обратно во вновь созданную первую полевую армию.

В захваченной мною части Иберии же, таким образом, остались только гарнизонные части, а также переброшенный сюда десятый пограничный корпус, недавно сформированный в Сирии как раз для охраны моих владений в Иберии.

Кроме того, в качестве своеобразной подмоги ему выступали колонисты из числа ушедших на пенсию ветеранов, включённые в состав местного ополчения.

Ну, не считая военнообязанных колонистов из числа различных иллирийских, фракийских, кавказских и арабских племён, включённых в состав союзных контингентов, разумеется.

В любом случае, мои иберийские владения были надёжно защищены, а потому оставлены в покое, пока в ней происходит реализация запланированных инфраструктурных и иных проектов, необходимых для подготовки крепкого фундамента дальнейшего расширения вглубь полуострова.

Я, всё же, не Цезарь — мне не под силу успешно подчинить крупный и хорошо защищённый самой природой регион всего лишь за несколько лет.

Тем более, что сражение при Новом Карфагене наглядно показало, что использование более продвинутых тактик не всегда гарантирует победу, так как любая тактика не существует в вакууме и отвечает на вполне конкретные вызовы времени, что я полностью проигнорировал.

Не будь у меня в тот момент подавляющего преимущества в артиллерии, то плакали бы мои шансы на победу. Соответственно, стоит сделать выводы и уделить внимание дальнейшему развитию армии.

Не говоря уже о том, что есть и более важные государственные дела, чем отбивание собственной задницы о седло во время похода. Сместить одних чиновников за коррупцию, других — за заговор, последних — за несоответствие имеющихся у них навыков и занимаемой должности.

Кроме того — разработать бюджет на следующий год, научить политические элиты джерримендерингу, проработать на официальном уровне ряд региональных и местных инициатив… ну, в общем, вы поняли — государственная рутина.

Хорошо, что её хотя бы периодически разбавляет праздная Лаодика, постоянно вынуждающая меня провести тот или иной светский приём с сотнями гостей из самых разных регионов моей обширной империи и других стран, с самыми экзотическими подарками от послов и бесконечными столами пищи и алкоголя…

Не то чтобы мне это нравилось, но, должен признать, это действительно нужно было мне — каждая подобная встреча, а особенно ночные встречи с весьма любвеобильной Лаодикой, вынуждающей меня на регулярной основе исполнять мой супружеский долг, снова и снова давала мне бесценный урок, что нет ничего лучше тишины и покоя моего кабинета.

Последнее, кстати, тоже ложь, потому что порой у меня создаётся ощущение, будто бы мой кабинет не моё рабочее место, а проходной двор, ибо в нём постоянно сноруют туда-сюда мужчины в самых разных формах, от военных до гражданских.

В общем, дел много — дела надо делать. Не то чтобы моя империя развалится без моего участия, но, очевидно, что без меня эффективность вообще всех процессов в государстве значительно просядет.

Ну и, разумеется, также было множество новых проектов, требующих моего самого пристального внимания. Например, мой самый грандиозный из текущих проектов — проект создания первой в истории железной дороги.

Правда, за этим красивым и крутым названием пока что скрывалось лишь объединение различных научных специалистов из различных фундаментальных и прикладных отраслей точных наук, среди которых — различные инженеры, энтузиасты-экспериментаторы, архитекторы, а также многие прочие.

Собственно, в том и была ирония, что проект пока что был лишь на этапе создания первого эффективного парового локомотива, разработки подходящего для производства рельс сортов стали и чугуна (обычный чугун не подошёл, к сожалению), проработки профиля рельс и так далее по списку.

Длина которого, к слову, была просто ошеломительной. Ну и, разумеется, по мере выяснения всё новых проблемных мест к проекту приходилось подключать всё большее число рабочих, учёных, инженеров, различного рода энтузиастов-самоучек и так далее.

Естественно, из-за этого же просто катастрофическими темпами росла и стоимость разработки. Всё было настолько плохо, что в определённый момент проект, предполагающий создание всего десяти километров железнодорожного пути от столицы к моей летней резиденции, обходился мне каждый месяц, как содержание нескольких гвардейских полков при полном параде.

Параллельно с ними был также проект по созданию доменной печи, способной выплавлять в промышленных масштабах сталь, причём с использованием металлолома.

Этот проект, как ни странно, тоже оказался полной катастрофой. Как оказалось, требовалось доводить до ума вообще всё. Облицовочные материалы огнеупорной ванной?

Иди и тут же оторви химиков от других проектов и заставить их заниматься этим делом, в котором ты ничего сам не понимаешь, да поскорее, потому что без огнеупорной ванны дело дальше вообще ни на йоту не продвинется.

Ну, а без печи, способной выпускать стали нужных сортов в огромных объёмах, разумеется, нет смысла даже пытаться создать железную дорогу. Что, разумеется, не опция в моём случае.

Миллионы драхм, десятки тысяч человеко-часов, тысячи тонн чугуна и стали, сотни светлейших умов планеты, и всё ради чего? Ради мечты! Чьей? Разумеется, моей!

Чтобы она могла осуществиться, мне нужно было выжимать все соки из моих возможностей — вербовать каждый светлый ум, зажимать каждую драхму, принуждать металлургов работать сверхурочно семь дней в неделю.

Этим я, собственно, и занимался, чтобы достичь хотя бы подобия того прогресса, которым я имел возможность наслаждаться в своей прошлой жизни…

Собственно, за этим делом и прошли следующие пятнадцать лет. Да, примерно столько времени мне потребовалось, чтобы развить науку в степени, достаточной для того, чтобы создать первую в мире железную дорогу.

За эти пятнадцать лет я добился следующего:

Во-первых, бессемеровский процесс, томасовский процесс, кислый мартеновский процесс, основной мартеновский процесс.

Первые два — конвертерные, то есть, осуществляемые при помощи конвертера, специального сталеплавильного агрегата, причём второй — закономерное развитие первого. В принципе, от обоих процессов довольно быстро отказались, если говорить про передел чугуна в сталь. По нескольким основным причинам.

Во-первых, это низкое качество получаемой стали, как следствие невозможности контроля, вызванной, в свою очередь, тем обстоятельством, что весь процесс происходил буквально в течение нескольких минут.

Во-вторых, требовательность к химическому составу. Первый принципиально не мог работать с рудами, богатыми фосфором и серой, а потому ему подходили только чистые по содержанию серы и фосфора железные руды.

Эти руды, к слову, очень редки и, как следствие, весьма дороги, поскольку встречаются лишь в нескольких местах на планете — например, в Швеции, Уэльсе и Верхнем Мичигане.

Первый регион расположен в Скандинавии, второй — на Британских островах, а третий — и вовсе на другом, ещё не открытом (на момент обсуждаемых событий) континенте. Как вы понимаете, весьма далековато от моей империи.

Ну, а второй уже мог работать с железными рудами, богатыми фосфором, благодаря добавлению извести, а также благодаря тому, что кислая динасовая футеровка была заменена на основную футеровку. Впрочем, томасовская сталь всё ещё имела значительные проблемы с качеством, что сильно ограничивало области её применения.

Тем не менее, он всё равно позволил отказаться от чугунных рельс и рельс из мягкого железа в пользу стальных, что, в свою очередь, вместе с другими улучшениями, позволило увеличить срок службы рельс с двух лет до десяти, а максимальный вес, выдерживаемый ими, с восьми тонн до семидесяти.

Впрочем, в этом, собственно, и было одно из главных отличий от мартеновского процесса. Так как мартеновский процесс длится несколько часов, в отличие от ранее упомянутых способов, было возможным контролировать химический состав выплавляемой стали.

В свою очередь, это позволяло достичь большего качества стали. Не говоря уже о том, что мартеновский процесс позволял использовать стальной лом, а также позволял получать более крупные партии металла.

Кроме того, мартеновский процесс практически не предъявляет каких-либо требований к химическому составу исходного материала. Это, в свою очередь, позволяет применять мартеновский процесс практически везде.

Учитывая то, что моя страна, несмотря на её просто чудовищные размеры, не слишком богата нужными для индустриализации полезными ископаемыми, поверьте, это полезное свойство.

Ну и, наконец, кислый мартеновский процесс. Ключевое отличие заключается в химическом составе огнеупорных материалов, из которых изготовлена подина печи.

Основной процесс использует огнеупорные материалы, в составе которых преобладают основные оксиды, в то время как кислый — огнеупорные материалы, в которых преобладают кислотные оксиды.

Шлак, соответственно, также разнится. При основном процессе шлак состоит преимущественно из основных оксидов, а при кислом процессе шлак состоит преимущественно из кислотных оксидов.

По этой же причине, затруднено удаление из металла серы и фосфора, так как шлак в этой печи кислый и не содержит свободной извести и, следовательно, удаление серы и фосфора из расплава не происходит.

В свою очередь, из-за этого, как и при бессемеровском процессе, требуются более чистые и, следовательно, более редкие и дорогие шихтовые материалы, в которых минимально содержание серы и фосфора, из-за которых сильно страдают критически важные свойства материала. Топливо, к слову, также должно быть малосернистым.

При этом, по всё тем же причинам, окислительное действие газов в кислых печах сохраняется значительно лучше и в шлаке образуется значительная концентрация закиси железа и окиси кремния.

Следовательно, окисление углерода происходит значительно медленнее, а если быть точнее, то примерно в два раза медленнее, чем при основном процессе, так как шлаки с высоким содержанием кремнезёма являются очень вязкими, имеют слабоокислительный характер и затрудняют передачу кислорода от газовой фазы к металлу. Сама же сталь в кислых печах раскисляется лучше.

Всё это, в свою очередь, позволяет получать на выходе сталь высокого качества, чистую от вредных примесей и характеризующуюся очень малой анизотропностью свойств вдоль и поперёк направления последующей обработки давлением, а также особым характером неметаллических включений.

Как следствие, выплавляемые стали (в моём мире это были шарикоподшипниковые, инструментальные и специальные стали) идеальны для производства роторов турбин, крупных коленчатых валов, стволов артиллерийских орудий и других изделий, требующих высокой механической прочности вдоль и поперёк волокна.

Во-вторых, дымогарные трубы, трубчатый котёл, косой стык, кривошипно-шатунная передача работы парового двигателя на колёса, увеличение числа ведущих осей, горизонтальное расположение котла.

В-третьих, собственно, ранее упомянутые огнеупорные материалы для кладки. Сначала подину выкладывали исключительно из динасового кирпича, однако затем мои ребята придумали магнезитовый и доломитовый кирпич, получаемый, кто бы мог подумать, из магнезита и доломита. Ну, а также хромомагнезитовый кирпич.

В общем, ребята сидели не без дела. Помимо уже упомянутых вещей они серьёзно проработали профиль рельс, вопрос их смазки, устройство насыпей, дамб и туннелей для прокладки железнодорожного полотна, а также самого процесса укладки рельс, шпал и прочего.

Благодаря этому, а также ещё доброй тысяче, если не всем двум, изобретений, которые я не упомянул в силу моего низкого интереса к ним, стало возможным проложить первую крупную железную дорогу.

Чёрт с ней, с моей царской железной дорогой — её устроили мне ещё в самом начале, так что с того самого момента всё царское семейство по гладким чугунным рельсам до самой резиденции возили самые обычные лошади.

Должен признать, это стоило каждой вложенной драхмы, потому что с того самого момента мне уже более не приходилось терпеть постоянные тряски в карете. По крайней мере, больше не было того ужаса, что я испытывал каждый раз, как путешествовал на обычной карете.

И уж тем более каждой вложенной драхмы стоила железная дорога между столицей, коей с недавних пор официально стала Птолемаида-на-Оронте, ранее Антиохия-на-Оронте, ныне переименованная мною в Александрию Сирийскую, и близлежащим городом, Селевкией Пиерией.

Железная дорога, несмотря на все препятствия, вызванные местным ландшафтом, всё же была проложена между двумя городами, знаменуя начало новой эры. Эры, начавшейся в 210 году до нашей эры, если судить по календарю из моей прошлой жизни.

Так, собственно, начиналась эра промышленной революции — под стук железных колёс, под гудение локомотива, под крики ошеломлённых пассажиров, для которых нечто подобное было из разряда фантастики.

И хотя сами железные пути уже несколько лет использовались на рудниках, чтобы доставлять полезные ископаемые на вагонетках, сама концепция того, что можно менее чем за час доставить несколько десятков тонн груза на расстояние в двадцать километров, как ни странно, многих пугала.

Тем не менее, коммерческая выгода от строительства железных дорог была совершенно очевидна для всех. За первые три месяца дорога уже принесла своему владельцу, частной компании с государственным участием, что-то порядка 146 725 драхм за первые три месяца эксплуатации.

В целом, очень и очень неплохо, поскольку при хотя бы простом сохранении текущего трафика позволяет окупить строительство дороги, обошедшееся в 2 704 740 драхм, примерно за пять лет.

Как следствие, в стране начался настоящий железнодорожный бум, и уже к 205 году до нашей эры общая протяжённость железнодорожных путей в Панэллинском союзе составила 24 438 километров.

Впрочем, в первую очередь, именно за счёт государственных ресурсов. Понимая всю важность соединения всех уголков империи в единый организм, я не жалел ни драхмы на создание всё новых и новых дорог.

В частности, в рамках моего суперпроекта — «Первой трансконтинентальной железной дороги», соединившей Тингис с Карфагеном, Карфаген с Киреной, Кирену с Александрией Египетской, Александрию Египетскую с Александрией Сирийской, Александрию Сирийскую со Смирной, Смирну с Византием, Византий с Фессалониками, а Фессалоники с Афинами.

Суперпроект заключался в том, чтобы создать железную дорогу длиною более чем в восемь тысяч километров, пролегающую на территории сразу трёх континентов.

Дорогу, которая, на минуточку, не существовала даже в моей прошлой жизни, хоть и не по причинам, которые можно было бы назвать как-либо иначе, как дуростью людей.

Не говоря уже о другом суперпроекте, «Второй трансконтинентальной железной дороге» предусматривающей маршрут «Афины-Фессалоники-Визанантий-Анкира-Аполлония (Тбилиси в моей прошлой жизни) — Психея (Ереван) — Никополис (Баку) — Европ-Александрополь- Птолемаида Маргианская (Туркменабад) — Птолемаида Скифская (Бухара) — Мараканда (Самарканд) — Цацена (Ташкент) — Птолемаида Согдианская (Шымкент) — Птолемаида Трансоксианская (Тараз) — Лаодикея (Бишкек) — Александрия Трансоксианская (Алматы)».

У «второй трансконтинентальной железной дороги», между прочим, на участке «Птолемаида Маргианская» (Туркменабад) происходило разветвление, и вместо следования к Птолемаиде Скифской (Бухаре) другая ветка следовала к Евкратидее (Карши), а уже оттуда уже к финальной остановке. Коей, к слову, являлся Неаполь (Душанбе).

Оба пути, к слову, в сумме предполагают укладывание железнодорожного полотна длиною более чем в шестнадцать тысяч километров. Не говоря уже о решении многочисленных инженерных проблем.

Разумеется, это потребовало от инициатора, то есть, государства в лице меня, просто астрономических бюджетов и тщательной и всесторонней организации, но, к счастью, я более чем мог себе это позволить.

Собственно, обе дороги были построены к 200 году до нашей эры. Первую начали прокладывать в 211 году до нашей эры, а закончили в 204 году. Вторую же начали прокладывать в 209 году до нашей эры, а закончили в 202 году до нашей эры.

И, как не трудно догадаться, оба проекта вызвали просто безумный рост городов, через которые проходило железное полотно. Собственно, как и все остальные железные дороги…

Это произошло потому, что эти города, присоединённые к железнодорожной сети, стали быстро развиваться, как промышленные центры.

Не только потому, что эти города, присоединённые к железнодорожной сети, приобретали массу преимуществ инфраструктурного характера, так как продукция из этих городов могла быть дешевле, быстрее и дальше перемещена за счёт железнодорожного сообщения.

Но и потому, что во всей империи происходила быстрая и мощная урбанизация, ставшая следствием невероятно мощного и жёсткого по своей натуре вытеснения крестьян с земли, несмотря на всю оказываемую им поддержку.

Буквально миллионы обнищавших крестьян, получивших к тому моменту уже базовое образование, устремились в город, как место, где можно получить работу.

Как следствие обоих этих главных факторов, все города росли буквально как на дрожжах. Александрия Сирийская, в 215 году до нашей эры имевшая население около трёхсот тысяч человек, в 200 году до нашей эры была уже крупнейшим городом человечества с населением в миллион двести тысяч человек.

То есть, население Александрии Сирийской, первого города в истории с населением более миллионачеловек, между прочим, выросло за период в пятнадцать лет в четыре раза.

Соответствуя столь широкому росту городского населения, города росли и с точки зрения их промышленного значения. Так, в Александрии Сирийской в 215 году было всего три прядильные фабрики, а в 200 году было уже двадцать прядильных фабрик.

Всего же в стране, где в 215 году было около двадцати прядильных фабрик, в 200 году было уже порядка двух ста фабрик. Как не трудно догадаться, десятикратный рост.

В 217 году до нашей эры было произведено шесть тысяч тонн чугуна, а уже в 215 году до нашей эры — двенадцать тысячтонн чугуна. В 200 году же производство чугуна составило двести тысяч тонн чугуна, а также сорок тысяч тонн стали. Как не трудно догадаться, это в тридцать три раза больше, чем в 217 году и в семнадцать раз больше, чем в 215 году.

В 215 году до нашей эры в Империи проживало сорок три миллиона людей. В 200 году до нашей эры в Империи проживает уже шестьдесят восемь миллионов человек. Как не трудно догадаться, население приросло более чем на половину от своего значения в 215 году.

Урбанизация, кто бы мог подумать, тоже резко возросла — с девятипроцентов в 215 году до восемнадцатипроцентов в 200 году. Как не трудно догадаться, это рост доли городского населения в два раза.

Как не трудно догадаться, значительно вырос и процент образованных людей. Так, в 230 году до нашей эры процент образованных людей, то есть, людей, умеющих читать и писать хотя бы на самом базовом уровне, составлял около трёх процентов от всего населения.

В 215 году до нашей эры этот показатель достиг уровня восемнадцати процентов. То есть, за пятнадцать лет моя инициатива увеличила число грамотного населения, то есть, число людей, способных написать и прочитать своё имя на греческом языке, увеличилось примерно в шесть раз.

В 200 году до нашей эры этот показатель достиг уровня уже сорока шести процентов. Как не трудно догадаться, это рост доли грамотного населения в два с половиной раза к уровню 215 года и рост в пятнадцать раз к уровню 230 года.

В то же время, рос и другой, весьма страшный показатель — уровень перенаселения в городах. В 215 году до нашей эры в Александрии Сирийской перенаселение, под которым мы будем понимать ситуацию, когда в доме на каждую комнату приходится больше двух обитателей, было обыденностью для двенадцати процентов населения.

В 200 году до нашей эры тот же самый показатель для Александрии Сирийской составлял восемьдесят шесть процентов. То есть, практически девять человек из десяти, проживавших в городе, жили в условиях, когда на одну комнату приходится больше двух человек.

Разумеется, это было лишь одним из множества индикаторов того, что происходила чудовищная для всех её современников экономическая трансформация аграрного общества в индустриальное.

Ну, а моей задачей, как правителя, в таком случае, было сделать эту трансформацию как можно менее болезненной. Собственно, первые шаги уже были давно приняты к этому моменту, в виде финансовой поддержки крестьянства.

Да, к сожалению, большинство мелких хозяйств всё равно разорились, несмотря на финансовую поддержку, потому что эту же поддержку, хоть и в меньшей степени, получали также и средние хозяйства.

Как результат, крайне уязвимые в финансовом плане, в сравнении с более крупными хозяйствами, мелкие хозяйства, по большей части, разорились, не сумев выдержать конкуренции с ними.

Те же немногие из их числа, что смогли выжить, воспользовались разорением большинства соседних с ними хозяйств, и, как и более крупные хозяйства, стали скупать землю у разоряющихся конкурентов, вступая, таким образом, в ранг средних хозяйств.

Многие из средних же хозяйств, как ни странно, вступили в ранг крупных хозяйств. Многие из крупных хозяйств же — в ранг особо крупных. Иными словами, происходила концентрация капитала.

Происходила она, несмотря на всю оказанную крестьянам поддержку, потому, что более крупные хозяйства, в целом, эффективнее обрабатывают землю, чем более мелкие.

Это происходит по многим причинам, разумеется, начиная от банально большего количества капитала, очевидно, необходимого для дальнейшей интенсификации хозяйства, и заканчивая большими резервами, что позволяет им лучше приспосабливаться к постоянно меняющемуся рынку.

В любом случае, в условиях постоянно и быстро прирастающего населения, а также в условиях постоянно и быстро растущего городского населения, очевидно, выигрывают конкуренцию те хозяйства, что наилучшим образом приспособлены к столь кардинальным изменениям рынка.

Особенно, если учесть то обстоятельство, что в моей империи, несмотря на весь её размах, крайне ограниченные запасы пригодной для обработки земли.

Разумеется, обработка значительной части из этих запасов стала возможна исключительно благодаря исправной работе искусственного орошения.

И, по сути, единственный способ расширить эти запасы пригодной для обработки земли — это заняться искусственным орошением ранее непригодной земли и последующей её вспашкой.

Ну, не считая вспашки новых земель, ранее непаханых, но это даже дольше, дороже и при этом не более результативно, хотя это и придётся всё равно сделать в рамках дальнейшего развития степных рубежей империи.

Так или иначе, более крупные хозяйства были обречены на победу в конкуренции, несмотря на оказываемую поддержку. Тем более, что периодически поддержка прерывалась из-за проблем с финансированием, либо задерживалась из-за коррупции и прочего.

В принципе, так как основной задачей поддержки крестьянства изначально и было именно что смягчить этот удар, если не считать задачи по оздоровлению экономики и взращиванию кулаков, то всё было в порядке.

Программа выполнила свою задачу — она очень сильно смягчила удар по сельскому хозяйству, позволив ему пережить экономическую трансформацию общества.

Впрочем, это, конечно же, один из пунктов помощи. Следующим же пунктом в списке, разумеется, было строительство социального жилья и социальной же инфраструктуры.

Возможность апробировать многие новые строительные технологии, ускорить экономический рост и решить проблему с перенаселением в городах — всё в одном флаконе. Как говорится, дайте два!

Ну, а если серьёзно, то это, очевидно, было более чем необходимой мерой. В большинстве городов необходима была серьёзная модернизация уже существующей инфраструктуры, а также качественное её улучшение.

Александрия Сирийская в 200 году до нашей эры представляла собой, не побоюсь сказать этих слов, не город, а одну большую стройку. Так, работы велись в отношении водных систем.

Одновременно в городе происходило расширение и углубление русла Аксия (он же Оронт), строительство новых каналов. Проводились работы по осушению близлежащего озера.

Одновременно с этим, проводились работы и по дренажу подземных вод, естественно, в рамках подготовки грунта к строительству метрополитена — системы подземных железнодорожных путей.

Ну, а также, разумеется, для дальнейшей модернизации и расширения канализационной сети, водопровода. На улицах прокладывали новые асфальтовые дороги, строились водостоки.

Кроме того, велись работы и по озеленению улиц. Разбивались парки, строились сады, высаживали аллеи. Строили новые спортивные площадки, обновляли старые.

Разумеется, в городе также начали строительство городского трамвая. Сами улицы, конечно же, также подверглись изменениям — они значительно расширились, причём как в ширину, так и в длину.

Ну, а так же, как уже упоминалось ранее, городские улицы озеленили. Не говоря уже, разумеется, об искусственном освещении при помощи газовых фонарей.

Разрушались здания, в особенности, деревянные, не соответствующие новым нормам пожарной безопасности. Разрушались уже успевшие сформироваться трущобы.

Взамен же, разумеется, строились целые районы социального жилья, на строительные материалы для которого, впрочем, я не слишком сильно экономил, стараясь поддерживать престиж и эстетику столичного города.

Строились монументы, строились школы, библиотеки, больницы, хоть и не совсем те, о которых вы могли, скорее всего, подумать, различные развлекательные и коммерческие комплексы, а также многое и многое другое.

Среди этого «многое и многое другое» — крупнейший и, по совместительству, первый в мире музей. Помимо этого, первый в мире зоопарк.

Кроме этого — крупнейшая в мире оранжерея и, по совместительству, теплица для экзотических растений, привозимых со всех концов света, построенная, между прочим, исключительно из стекла и стальных конструкций.

В общем, жизнь в Александрии Сирийской била ключом. Фабрики строились не по дням, а по часам, банки росли, как грибы, как, собственно, и сам город.

И это, к слову, только лишь Александрия Сирийская, на которой, разумеется, свет клином не сошёлся. Подобные же явления были характерны и для других городов страны.

Которая, естественно, также изменилась, причём очень сильно…

Так, к 200 году до нашей эры моя империя значительно приросла в территориальном плане. В первую очередь, разумеется, за счёт подчинённых мне государств и племён.

Во-первых, к империи были полностью присоединены на равных началах Вифиния, Понт, Колхида, а также Боспорское царство. Царские семьи этих стран, естественно, влились в ряды высшей аристократии империи, получив пожизненное содержание в обмен на добровольное присоединение.

Во-вторых, к империи были присоединены на правах автономных субъектов Иберское, Одрисское, Дарданское и Ардиейское царства. Кроме этого, на правах автономного субъекта в империю вошла и Аравия, собравшаяся моими усилиями в единое государство, вобравшее в себя все арабские племена.

В-третьих, была захвачена долина реки Бетис, где попытался осесть и встать во главе всего Ганнибал, который, впрочем, был убит собственной же женой по приказу своего отца, для которого Ганнибал, к его же несчастью, стал крайне неудобным политическим препятствием.

В-четвёртых, были подчинены некоторые слишком упорные в своём пиратстве племена, проживающие на побережье Эритрейского моря. Захвата Нубии, впрочем, не произошло.

Как ни странно, этап организованного расширения империи был завершён. Далее, как не трудно догадаться, происходило на половину организованное расширение империи за счёт колонизации сопредельных с империей пространств.

Выброшенные жизнью на помойку, многие десятки и сотни тысяч человек предпочли стать колонистами. Вооружённые нарезными винтовками и пистолетами согласно моему декрету о диких землях, а также воодушевлённые перспективой снова получить собственную землю, они буквально хлынули из империи.

Поток этот, как ни странно, затронул всех. Сотни тысяч поселенцев преодолели Истр (в моей прошлой жизни он назывался Дунаем), буквально наводнив левый берег Дуная.

Естественно, тут же начав всячески теснить местные племена, не способные что-либо противопоставить нарезным винтовкам и пистолетам. Если крупные и хорошо укреплённые поселения ещё как-то могли выдержать атаку колонистов, то вот небольшие поселения — нет.

Как результат, местные племена оказались в положении бесправного большинства, у которого колонисты принудительно отнимали лучшие земли, где сами и стали селиться.

Точно также, собственно, происходило и в других местах. Точно также происходило и на северных склонах Кавказа, куда через горные тропы проникали менее многочисленные, но всё очень многочисленные и крайне отчаянные поселенцы.

Отважные авантюристы и отчаянные бедняки, у которых из имущества разве что пачка патронов и винтовка, да и те данные государством, а также их семьи — вот те люди, что пришли в северный Кавказ, желая обрести там себе новый дом.

Разумеется, и скифы, и все другие кочевники ничего не могли противопоставить многотысячным толпам переселенцев, хотя и сражались с ними с гораздо большим успехом, чем племена левобережья Истра, благодаря своей великолепной мобильности и проработанной тактике.

Та же ситуация повторилась и в степях Центральной Азии, но там кочевникам очень сильно помог значительно меньший размах переселения. Впрочем, я не совсем уверен, что им от этого стало приятнее ощущать у себя буквально под боком тысячи крайне опасных и не менее отчаянных колонистов.

Тем более, что последние, являясь носителями преимущественно греческой и, что не менее важно, христианской культуры, вообще никак с ними не совпадали с кочевниками — ни культурно, ни религиозно. По крайней мере, в большинстве случаев.

Веселее всего было, впрочем, в Иберии и Африке, где частично эллинизированные финикийцы на пару с эллинами стали ещё сильнее теснить местные племена, проникая всё глубже и, таким образом, уходя всё дальше и дальше от побережья.

Всё потому, что наиболее консервативные пунические общины, желая уйти подальше от греческого влияния, уже полностью захватившего умы городского населения, кое, по их мнению, обратилось против них и разорило их хозяйства, уходили, собственно, вглубь континента.

Другой логики, впрочем, придерживались египтяне, к сему моменту обернувшиеся практически полностью в греческие одежды, если вы, конечно же, понимаете, о чём я.

Как ни странно, подобные оборотни, ставшие греками именно с культурной точки зрения, были крайне, даже чрезмерно патриотичны, что вкупе с религиозным радикализмом вело их всё дальше по течению Нила.

В отличие от них, греки Таврики, а также вообще все греки, проживавшие на побережье Понта Эвксинского, действовали немного по иным мотивам.

Так как они вообще никогда не были большинством в местах своего проживания, а число их расширялось преимущественно за счёт эллинизации местных племён, то и действовали они из других побуждений.

Они действовали из тех побуждений, что смогут серьёзно расширить своё богатство и влияние на большее число местных племён, если будут агрессивно расширяться вглубь территории при помощи нарезного оружия, которому местным, опять же, было нечего противопоставить.

Иными словами, они все искали себе не новый дом и счастье на новых территориях, а богатства и власти. Строили они себе не новый дом, где предстояло жить им и их потомкам, а торговые фактории, поселения, служащие лишь очередным пунктом в сети местной торговли.

Ну, отсюда и большая организация, а также подготовка участников. Это были не отбросы общества, выброшенные жизнью на помойку, либо бегущие от государства по тем или иным причинам, а обычные граждане.

Отряды в экспедициях подобного рода были малочисленны, но манёвренны, более-менее автономны и имели определённую военную подготовку.

Так, обычной была ситуация, когда в отряде состоял сам инициатор экспедиции, либо же его доверенное лицо — в обоих случаях, как правило, речь шла про зажиточных горожан, а также эскорт из его слуг, обычно из числа местных, и ушедших в отставку военных.

Разумеется, полноценной колонизацией это было назвать нельзя, потому что такие отряды, как правило, просто приходили к местным племенам и пытались склонить их к «полному сотрудничеству», либо при помощи дипломатии, либо, если попытки в дипломатию не удались, при помощи военной силы.

Как только отряд успешно принуждал местных к «сотрудничеству», он, как правило, приступал к сооружению небольшого, но хорошо укреплённого поселения буквально из нескольких домов, обнесённых деревянными стенами.

Естественно, всё это происходило усилиями слуг, на которых лежала, впрочем, не только задача по сооружению фактории, но и задача по её охране, так как после отряд, в котором оставалась лишь самая минимальная прислуга, уходил обратно. Разумеется, вместе с приобретённым добром.

Ну и, наконец, организованные государством, то есть, мною, колонии. Как не трудно догадаться, я тоже принял участие в этом празднике жизни. Правда, действовал совершенно в другом направлении.

В основном, я занялся колонизацией островов Эритрейского моря (он же Индийский океан из моей прошлой жизни), где сооружал что-то среднее между факториями и полноценными поселениями.

Правда, никаких оборонительных сооружений там, как правило, не требовалось. Потому, что никаких людей, кроме пришлых колонистов, там никогда и не было.

Что касается причин подобных предприятий — всё дело в роскоши. Вернее, в попытке сделать роскошь более доступной. Мне и моему ближайшему окружению то, конечно, любые прихоти по карману, хоть перекопать весь Израиль и превратить Иерусалим в озеро, а вот обычному народу такие удовольствия, скорее всего, недоступны.

Что, естественно, очень печально, потому что ему бы очень сильно пошло на пользу наличие дешёвого кофе, чая, сахара, пряностей, тропических фруктов, а также прочей «роскоши».

В первую очередь потому, что это продукт, который покупают и будут покупать, причём с каждым годом всё больше, что, в свою очередь, будет создавать спрос на них, а это, в свою очередь, означает новые отрасли хозяйства, рабочие места и прочее.

И да, к счастью, у нас есть великое чудо под названием долина реки Инд, расположенная в периферии Паталена (Пакистан), позволяющая нам полностью закрыть все наши потребности в сахаре, хлопке, нуте, абрикосах, финиках, мандаринах и многих иных продуктах.

За счёт Бактрии и Согдианы (Узбекистан), Персии (Иран) и Паталены (Пакистан) мы можем также закрыть все потребности в шёлке. За счёт Анатолии (Турция) — в чае.

Впрочем, вопрос с кофе, рисом и другими культурами даже в этом случае остаётся нерешённым. То есть, даже в том случае, если я потрачу немыслимые ресурсы, в том числе и временные, чтобы развить в упомянутых регионах необходимый уровень производства упомянутого сырья, мы всё ещё не полностью выполним список дел.

Жаль, правда, что лишь на время, пока население моей державы не вырастет до приличных размеров — хотя бы до одного миллиарда человек, ибо, к счастью или нет, но миллиард человек довольно проблематично обеспечить за счёт одного лишь региона.

Ну и, соответственно, чтобы решить эту проблему, необходимо обратиться к внешним источникам требуемого сырья. Где расположены эти внешние источники?

В общем-то, в Африке и в Азии. Кто бы мог подумать, что на самом крупном и втором по размеру материке будет всё, что нам нужно, да? Ну, вот я вот об этом подумал, а потому пришёл к закономерному выводу, что можно было бы постепенно начать выводить колонии.

Пока что, правда, лишь на островах Эритрейского моря (Индийского океана), так как у них есть одна очень примечательная особенность — они никем не населены.

По крайней мере, большая их часть, что позволяет мне беспрепятственно возводить на их территории всю необходимую мне для дальнейшей колониальной экспансии инфраструктуру.

Превращением моей континентальной империи в колониальную империю, впрочем, будут заниматься уже мои потомки. Возможно, это не так очевидно для невнимательных читателей, но в мае 200 года до нашей эры мне исполнилось уже сорок четыре года.

Очевидно, я был уже не молодым парнишкой. За моими плечами уже было более двадцати лет правления, создание крупнейшей империи в истории, блестящая военная карьера без единого поражения, слава великого учёного, пророка и мессии.

В свои сорок четыре года я уже стал практически богом. Ощущения примерно такие же, как если бы я был в самом конце какой-нибудь дрянной игры, где совершенно отсутствует баланс.

К счастью или же нет, но у меня нет и уже не будет адекватных соперников. Ну, а когда ощущений даже от столь опасного занятия, как война, нет и не может быть априори, то какой тогда смысл портить себе итак уже убитое здоровье и дальше в постоянных походах?

Совершенно верно — никаких. Тем более, что ни один из них не окупится ни в ближайшей, ни в среднесрочной перспективе. Не говоря уже о том, что сотрясаемая переменами империя может и не выдержать собственного же веса в моё отсутствие…

Таким образом, мне только и осталось, что, подвести итоги. Итак, Я, Птолемей IV Филопатор, при жизни получивший также такие эпитеты, как «Победоносный», «Божия десница», «Величайший» и так далее, подвожу итоги своего путешествия…