Где-то между апрелем и сентябрем 1776 года князь Михаил Михайлович Щербатов — философ, придворный, сенатор, публицист, историк, «ученик западного Просвещения» и «рационалист par excellence»[1] — пишет эссе под названием «О супружестве российских царей», приводя вымышленный разговор между двумя знакомыми (министром и гражданином), которые жарко спорят о втором браке наследника престола, цесаревича Павла Петровича (будущего императора Павла I)[2]. Этот диалог происходит сразу после смерти первой жены цесаревича Натальи Алексеевны (урожденной Вильгельмины Луизы Гессен-Дармштадтской). Она умерла после первых родов 15 апреля 1776 года. Смерть ее и младенца стала ударом для цесаревича, влюбленного в жену, и раздосадовала его мать, императрицу Екатерину Великую, так как она надеялась, что молодожены быстро произведут на свет детей, чтобы не дать угаснуть вымирающей династии Романовых. Очевидно, горюющему наследнику не оставалось ничего иного, кроме как собраться с духом и жениться вновь. Тяжелое положение цесаревича и является причиной, по которой герои эссе Щербатова обсуждают злободневный вопрос: кто будет лучшей женой наследника — иностранная принцесса или русская девушка.

Министр и гражданин Щербатова не ходят вокруг да около:

Собеседники сохраняют приветливый и учтивый тон, даже когда спор становится жарким. Но Щербатов вывел образ министра исключительно для того, чтобы последовательно разбить все его доводы. Именно это и делает гражданин.

Первая из «сорока причин» министра — дипломатия. Браки между правителями России и иностранными княжествами важны для выстраивания союзов и усиления государства на международной арене. «Никакое государство без союзов быть не может, а на таком свойстве утвержденный союз есть, конечно, наипрочнейший», — провозглашает министр[4]. Но прежде чем министр смог перейти ко второй причине, гражданин напоминает ему, что даже те государства, которые связаны родственными узами своих правителей, идут друг на друга войной. И более того, замечает гражданин, религия часто встает на пути дипломатического урегулирования:

Итак, дипломатический аргумент отбит, и министр обращается к окружению иностранных принцесс. «Размышления ваши есть небезосновательны, — признает он, — но в супружестве не должен ли каждый, елико возможно, себе равного искать; а, конечно, германские принцес[с]ы владетельных домов более приближаются к состоянию великого князя, нежели кто ис по[д]данных России». Отвечая, гражданин сперва принуждает министра согласиться с тем, что «желательно… чтоб государь щастие свое, верность супружескую и с удовольствием сопряженную любовь к супруге своей имел», а затем утверждает: невозможно быть в таких близких любовных отношениях с невестой, чей облик знаком только по портрету, а характер — по донесениям дипломатов и придворных. Министр отвечает, указывая на недавно умершую великую княгиню Наталью Алексеевну и на любовь к ней цесаревича Павла Петровича. Но гражданин называет это «исключением, а не правилом» и заявляет, что при женитьбе на русской девушке не будет сюрпризов[6]. Царственный жених будет знать все о ее прошлом, родителях, родственниках и друзьях. У него будет возможность взглянуть на нее собственными глазами и самолично расспросить, чтобы узнать о ее умственном развитии и нравственности. «Может историю жизни ее и воспитания знать, чего ему зделать с чюжестранною не можно», — заключает гражданин[7].

Но есть ли среди русских девушек достойные стать женой будущего императора, спрашивает министр, который начинает выказывать растущее раздражение собеседником. «И рабская рожденная душа может ли достигнуть до сего величества, которое престолу пристойно?» На это гражданин отвечает, что вряд ли кто знает, как воспитывали немецкую принцессу в одном из городков Центральной Европы. «Несправедлив был бы бог, естли бы разум, величество души и добродетели разделял токмо на владеющих особ, оставя других людей, токмо яко некоих скотов, без всяких душевных дарований»[8]. Кроме того, продолжает гражданин, простое происхождение русской невесты сделает правителя более чувствительным к нуждам и повседневным проблемам обычных людей. В конце концов, у жены правителя есть обязанность угождать супругу, а поскольку она является его подданной и обязана заботиться о его благополучии, то и справится со своими обязанностями много лучше иностранной принцессы. Жена правителя «имеет должность угождать своему супругу, что яко подданная его и обязанная своим благополучием она лучше может исполнить, нежели чюжестрання принцес[с]а»[9].

Наконец собеседники подходят к наиболее спорному аргументу, к тому, что министр, возможно, считает наибольшей опасностью от невесты-подданной, — родня, которая вслед за ней подтянется ко двору. Эта родня будет занимать высокие должности и наслаждаться всевозможными выгодами от такой женитьбы, паразитировать на ситуации и заботиться только о своих интересах. Но родня — именно та единственная вещь, с которой не связаны иностранки. Они приходят в Россию более-менее в одиночестве, а потому их отцы, братья и дяди никогда не примкнут к той или иной фракции при дворе и не сформируют своей, т. е. не нарушат баланса знати, что непременно сделают родственники русской подданной. Гражданин дает краткий, романтизированный (и абсолютно смехотворный) ответ, заявляя, что влияние царственных родственников будет благоприятным, поскольку император «по сану своему» уже является «отцом» для всех своих подданных — не только для новой родни. Поэтому царская родня, утверждает гражданин, никогда не будет пользоваться какими бы то ни было привилегиями по сравнению с обычными подданными России.

Гражданин неубедительно парирует многочисленные доводы министра, критикующего брачные традиции России раннего Нового времени. Министр рисует мрачное будущее в случае, если император женится на русской девушке, хотя это прочитывается скорее как порицание тех порядков, что составляли реальность допетровской России, где большинство царских невест были русскими:

Затем министр обрисовывает различия в порядках до Петра I и после:

В словах министра есть зерно истины. В XVI и XVII веках, когда русские правители брали в жены русских невест, новая родня толпой врывалась в царское окружение и быстро росла в чинах. Она завязывала узы родства и покровительства с боярской верхушкой, устраивала заговоры и кооперировалась с другими боярами для контроля над женитьбами иных членов династии, особенно в последующих поколениях. Родственники русской невесты являлись могучей силой, с которой невозможно было не считаться в России раннего Нового времени.

По всей видимости, гражданин (а на самом деле говорящий его устами Щербатов) понимал, что родня — слабое место в его аргументации. Наиболее пространные рассуждения начинаются именно тогда, когда гражданин пытается отрицать или приуменьшить силу влияния царской родни. Но тут суть речей уходит от парирования доводов министра к декларации Щербатовым своей любимой темы, повторяющейся во многих его работах: к отстаиванию нового типа монархии, при котором государь правит в союзе с лучшими людьми общества. Для Щербатова этими лучшими людьми была древняя аристократия, что неудивительно, ведь и сам он принадлежал к этой группе. Первый и наиважнейший шаг на пути к установлению нового, связанного с «землей» типа монархии, — возвращение традиции женитьбы российского правителя на русской девушке — православной, соединенной любовью и чувством долга с монархом, избранной из представительниц абсолютно всех слоев общества без исключения[12].

Защищая отечественных невест для российского императора, Щербатов невольно призывает вернуть древний (и ко времени Щербатова давно не существовавший) обычай смотра невест в Московском государстве: сбор юных русских девушек со всей страны, из которых царь выбирал себе невесту. Щербатов описывает преимущества смотра невест, не называя этот термин и даже не ссылаясь на конкретные обычаи и ритуалы, подразумеваемые под ним. Ирония в том, что перед глазами Щербатова был пример подобного смотра — принцесса, чья смерть и побудила его к написанию статьи. Наталья Алексеевна, первая жена цесаревича Павла Петровича, и две ее сестры (также дочери Людвига IX Гессен-Дармштадтского) были отосланы в Россию в 1773 году по рекомендации Фридриха Великого в качестве потенциальных невест молодого наследника. В чем точно присутствует отголосок обычая смотра невест, так это в показе цесаревичу трех претенденток одновременно и в предоставлении возможности выбрать одну из них. Он выбрал Вильгельмину Луизу, среднюю дочь, которую при переходе ее в православие нарекли Натальей Алексеевной[13].

Статья Щербатова «О супружестве российских царей» не была издана в то время, а потому не оказала никакого влияния на поиск новой невесты Павлу Петровичу летом 1776 года. Но она не имела бы значения и будучи напечатанной. Никто при дворе Екатерины II не был настроен отказываться от очевидных дипломатических преимуществ, которые междинастические браки приносили России. Будущий Павел I покорно женился на Софии Марии Доротее Луизе Вюртембергской (при переходе в православие ставшей Марией Федоровной), которая пополнила угасающую династию Романовых десятью детьми[14]. В конечном счете победили доводы министра, а не гражданина, чьим голосом говорил Щербатов.

Эта книга о смотре невест в России раннего Нового времени. В ней исследуется набор ритуалов и обычаев, посредством которых царь выбирал невесту из отечественных претенденток. Почти два столетия, с начала XVI до конца XVII века, невесты-иностранки были практически неизвестны в Кремле. Это было время невест из видных боярских и княжеских родов. С 1505 по 1689 год правители России, а также их братья, дяди и сыновья женились почти исключительно на представительницах аристократии среднего уровня (а их дочери и сестры фактически совсем не выходили замуж). До 1505 года картина была иной: правители России свободно женились на дочерях из иностранных княжеских семей Северо-Восточной Руси, иностранных правителей и представительницах крупных боярских родов. Поменялось все и после 1689 года, когда правящая династия вновь вернулась к иностранным невестам, притом другие русские княжества исчезли, а боярская элита превратилась в аристократический двор западного образца. Таким образом, временны´е рамки исследования заданы изменениями в ритуалах женитьбы и династической политике русских царей, а также в политической культуре, основанной на смотрах невест.

Кроме того, эта книга о политике царских свадеб. Выбор невесты во время смотра не был так уж случаен или произволен, как это могло показаться иностранному наблюдателю или даже как указано в русских официальных документах. Представляемый в качестве свободного выбора царственным женихом будущей супруги, смотр невест на самом деле был тщательно срежиссированным ритуалом, служившим многим целям. Во-первых (и это самая главная и очевидная цель), во время смотра царь выбирал себе жену. До конца XVII века практически каждая русская невеста царя участвовала в таком смотре, даже если выбор был сделан заранее. Смотр невест не был пустым ритуалом или исключительно литературным лейтмотивом, а являлся важным элементом русской политической системы.

В этой политической системе значительная роль смотра невест заключалась в снижении конкуренции между боярскими родами при дворе. Как бы кто ни понимал природу монархической власти в России (а взгляды на эту проблему, как мы увидим, сильно разнятся), все же установлено, что в Кремле родство и политика были тесно взаимосвязаны. Бояре роднились между собой по расчету, создавая и укрепляя сети взаимного покровительства, образуя группы и партии вокруг правителя. Но эти основанные на расчете брачные союзы были всего лишь отголоском самого важного бракосочетания в каждом поколении — царской свадьбы. Женитьба правителя определяла, кто будет царской родней, кто войдет в узкий внутренний круг советников у трона, поскольку царская родня, как справедливо заметил Щербатов, быстро взлетала в высшие чины дворцовой элиты. По большей части смотр невест был разработан с тем, чтобы обезопасить процесс выбора: будучи ритуализированным, единоличный выбор царя не давал явно разгореться конфликтам между боярскими родами. Этот ритуал предполагал и делал возможным выбор претенденток не из боярской аристократии, а из низших слоев поместного дворянства, включая в смотр преимущественно таких кандидаток. Занимались их отбором бояре, а также, что еще важнее, их жены. Это не значит, что царь не выбирал, — последнее слово было за ним. Но выбирал он из уже тщательно отобранных претенденток. Таким образом, невзирая на то что смотр невест может производить впечатление свободного и неограниченного выбора, на деле это был ритуализированный процесс, одновременно скрывающий и расширяющий контроль бояр над царской женитьбой.

Также смотр невест поддерживал еще один образ — самодержавной царской власти. И здесь снова видимость и реальность противоречат друг другу. Обычай смотра невест выставлял монарха абсолютно не стесненным какими-либо рамками и границами. Правитель проезжал деревни, провинциальные города и столицу в поисках юной и прекрасной девушки, независимо от ее социального положения. Единственным реальным критерием отбора было решение царственного жениха, и он добивался своего, независимо от угрожающих династических, политических или экономических проблем (которые могли ограничивать или диктовать брачный выбор иностранных королей там, где смотра невест не было). Внешне власть правителя в Московии представлялась столь же абсолютной, сколь и своенравной: власть самодержца пронизывала и наполняла даже царскую спальню. Но за этим образом, метко, хотя и слегка туманно называемым фасадом самодержавия, находится, как мы увидим, совсем иная реальность. Правитель выбирал себе невесту из группы претенденток, которых очень тщательно отбирали бояре и их жены. Жених выходит на сцену в самом конце, когда другие (бояре, их жены и родственники) закончили формировать список кандидаток, проверять их истории болезни, внимательно изучать родственные связи каждой потенциальной царицы. Смотр невест был не столько экзотичным и символичным проявлением безграничной монархической власти, сколько ритуализированным и коррумпированным механизмом построения «фасада самодержавия».

Таким образом, исследование смотра невест неразрывно связано с изучением феномена власти: природа и пределы власти правителя раскрываются в совокупности ритуалов, окружающих и обеспечивающих отбор невесты для царя (а именно и особенно в смотре невест, но также и в других брачных обычаях, включая саму свадебную церемонию). Это исследование показывает монархическую власть высококоллективной и строится на мнении, высказанном другими, — что политическая культура Московии развивалась от своего зарождения в середине XIV века как кондоминиум правителей: династический, наследственный великий князь или царь правит лучше, когда правит совместно с боярами, которые со временем становятся его родственниками посредством женитьбы или по крови.

Это исследование проливает свет на символы и ритуалы, на политику при дворе и на саму природу монархической власти в России раннего Нового времени. Центральное утверждение книги — то, что смотр невест особенно отчетливо и ясно показывает эту политическую культуру. Коллективная природа монархической власти в Московии показана и в других современных исследованиях: в работах о фракциях при дворе и среди провинциальной аристократии, о связях между царями и боярами, о дворцовых церемониалах и орнаментах кремлевских дворцов, о литературных лейтмотивах, о церковных обличительных текстах и даже о законах Московии. Эта книга является вкладом в изучение власти, дворцовой политики, царских браков, освещая смотр невест как важный и необходимый элемент политической культуры России раннего Нового времени.

Власть, дворцовая политика, царские браки — темы не новые, в отличие от смотра невест. Он был, конечно, известен. Смотр невест служил отличным материалом для создания в XIX веке исторических живописных полотен, пьес, музыкальных композиций, биографий и художественных сочинений на исторические темы[15]. Упоминали его и историки. Этот обычай достаточно хорошо отражен в официальных документах и описан у таких историков, как Василий Никитич Татищев, Николай Михайлович Карамзин, Сергей Михайлович Соловьев (и у других дореволюционных историков), а также у советских ученых: Степана Борисовича Веселовского, Александра Александровича Зимина и Руслана Григорьевича Скрынникова[16]. И все же феномен смотра невест «подвис» в историографической «ничейной земле», рассматриваемый или как изживший себя обычай, чья нелепость только ярче подчеркивает странность и экзотичность политической культуры допетровской Руси, или как ясное доказательство авторитарной природы русского самодержавия. В иных случаях этому явлению совсем не уделяют внимания на страницах исторических работ.

Исключение составляет работа Ивана Егоровича Забелина, первого ученого, изучавшего домашний быт и родственные связи царей и цариц. Забелин первый разглядел в смотре невест нечто большее, чем курьез в русской истории, он считал этот обычай важным и показательным явлением политической культуры. Согласно Забелину, царь выбирал себе невесту, как и следует настоящему самодержцу: без учета ее происхождения, здоровья или родословной. Царь делал свой выбор, принимая во внимание лишь ее внешность, которая могла превратить молодую женщину самого скромного происхождения в царицу[17]. Забелин доказывал, что отбор невест из всего народа служил только повышению престижа монарха. Царское достоинство и родословная ничуть не страдали от подобных неравных браков. Напротив, Забелин понимал смотры невест как креативный способ, которым русские цари и великие князья пользовались для формирования и усиления централизованного государства.

«Государь, вступая в брак с невестою, избранною всенародно, из всей служилой среды, не мог тем унизить своего царственного достоинства; напротив, он возвышал свою личность, придавая ей общенародное значение, ибо кто же, кроме государя, имел право всенародно избирать себе невесту?»[18] И более того: государь выбирал супругу самолично. Несмотря на все влияние семьи и фаворитов, вовлеченных в царскую свадьбу и смотр невест, — а Забелин подробно описывает, как разные личности оказывали свое влияние при дворе, — именно царь решал в конце концов участь претендентки. Для Забелина Московия была блестящей автократией.

Среди последователей Забелина есть ученые, внесшие большой вклад в наши представления о царицах и аристократках России раннего Нового времени. Исследования Натальи Пушкаревой, Нэнси Шилдс Коллманн, Ив Левин, Дэниэла Кайзера, Кристин Воробек и особенно Изольды Тирет, помимо прочего, опирались на те прочные основы, что заложил почти ста годами ранее Забелин[19]. Все вместе они изучали роль женщины в религиозной культуре и обрядах, изоляцию аристократок, наследство и землевладение, концепт женской чести, а также насколько существенную и активную роль женщина играла в политике. Сам Забелин отмечал фундаментальную роль боярских жен (боярынь) в смотрах невест. Боярыни, как показал Забелин, были непосредственно вовлечены в процесс создания списка невест-претенденток и, как он убедительно предположил, организовывали многочисленные медицинские освидетельствования с целью удостовериться в их крепком здоровье и девственности. Эта книга также помещает жизнь аристократок в центр «проблематики». Она оживляет сухие биографические записи, относящиеся к нескольким аристократкам и участницам смотра невест, и предлагает основанный на исторических источниках взгляд на то, как политическая культура влияла на жизни молодых женщин, оказавшихся в непосредственной близости к царю.

Многие источники, на которых базируется такой взгляд на историю, доступны уже какое-то время, но есть и обнаруженные совсем недавно. Труды Забелина содержат много первоисточников, впервые опубликованных в его книгах[20]. Не так давно Владислав Дмитриевич Назаров опубликовал полезный и подробный сборник важных документов в современной редакции, которые связаны с темой царских бракосочетаний и поиском невест в XVI веке[21]. На основе этих новых изданных источников Назаров предложил современную версию озвученной Забелиным интерпретации механизма смотра невест в XVI веке. Сходным образом Маргарита Евгеньевна Бычкова сделала ценный вклад в науку публикацией свадебных текстов Ивана Грозного, а изучение ею письменных источников о свадьбах XVII века подготовило почву для последующих исследований[22]. Есть и другие современные кодикологические исследования и публикации оригинальных документов о бракосочетаниях[23], тем не менее остается большое число документов, которые нужно опубликовать. Вероятно, честно будет признать, что наибольший прогресс в изучении смотра невест достигнут источниковедами.

Эта книга базируется на предыдущих исследованиях самодержавной власти и дворцовой политики. Согласно полезному наброску Коллманн об историографии дворцовой политики Московии, существует два подхода к теме: «рациональный» и «патримониальный»[24]. «Рациональная» школа особое внимание уделяет «абстрактным образованиям, которые были объективно определены, защищены законом и представлены в государственных органах». К этим «образованиям» относятся «„Боярская дума“, государство и сословные образования, такие как высшая аристократия и мелкопоместное дворянство». Приверженцы данной школы также считают, что при сильной автократии эти «образования» находились в состоянии нескончаемой борьбы за власть — «если одни приобретали, другие теряли», как утверждает Коллманн. Таким образом, формирование Московии шло по известной западной траектории — даже если местные политические институты, по сравнению с западными, были примитивны и неэффективны. Эта «рациональная» модель была принята такими разными школами, как либеральная «статистическая», «юридическая», а также советскими марксистскими учеными. «Патримониальная» школа, напротив, уделяет большое внимание «премодерным политическим связям», которые были заданы традициями, корыстными интересами, лояльностью, когда группы и фракции при дворе «образовывались на основе принципов родства, дружбы и зависимости»[25]. Один оттенок интерпретации в рамках этой модели отличается тем, что внимание акцентируется на власти самодержца, а «реальные взаимодействия других политических групп» отрицаются — взгляд не слишком отличный от «рациональной» школы, по крайней мере в том, что касается самодержавной власти[26]. При другом оттенке интерпретации доказывается радикально иное положение: этот консенсус, а не состояние конфликта, характеризует политическую культуру. Правитель, следуя традиционной формуле «царь указал, и бояре приговорили», действует внутри традиционной, даже олигархической, политической системы. И наконец, женитьбы между боярскими родами не только скрепляли всю систему, но и были самой ее целью.

Анализ смотра невест в этой книге, оговорим сразу, прежде всего подкрепляет последнюю точку зрения. Таким образом, данная книга входит в один ряд с исследованиями Эдварда Кинана, Нэнси Шилдс Коллманн, Валери Кивельсон, Дэниела Роулэнда, Дональда Островски, Джорджа Вейкхардта и других авторов, иногда называемых структурной или антропологической школой, но сейчас больше известных под отцеубийственным названием, полученным от Маршалла По[27], — «гарвардская школа»[28]. Тем не менее названная так школа[29] анализирует, как, согласно формулировке Кивельсон, «монарх правит, советуясь с боярами и приближенными, и тем самым вынужден принимать решения, ориентируясь на традиции, обычаи, благочестие и даже закон и наслаждаясь при этом высоким уровнем легитимности в глазах своих подданных»[30]. Эта школа больше всего обязана своими взглядами новаторской работе Веселовского и теоретическим уточнениям, сделанным Эдвардом Кинаном и развитым далее «кембриджскими клонами Кинана» (отсюда и название «гарвардская школа»)[31]. Возможно, это направление стало наиболее продуктивным из многих моделей власти в Московии за последние несколько десятилетий, оказав влияние даже на работы, не принадлежащие к антропологической школе или не фокусирующиеся на теме политических браков[32].

Гарвардская школа многое сказала о политических браках и монархической власти, но меньше — о женитьбах правителей, а о смотрах невест — практически ничего. Однако если правда, что женитьба — это «нарушение равновесия» и «социальные волнения», как писал известный антрополог и фольклорист Арнольд ван Геннеп[33], то женитьба, вызывающая наибольшие волнения, — это женитьба правителя. Его брак, а иногда и браки его родственников и родственниц были стержнем всей политической системы с ее становления в 1450‐х годах, а политическая система, включая смотры невест, была создана с целью минимизировать это «нарушение равновесия» среди боярских родов при дворе. Поэтому удивительно, что гарвардская школа подошла к вопросу о монархической власти с другой позиции: изучая политические браки представителей боярских родов, но не царей. В настоящем исследовании проблема переосмысляется с более интуитивной точки зрения: мы сосредоточимся на одном браке, который скреплял все прочие, — на браке царя. Такое переосмысление проблемы подводит нас непосредственно к смотру невест.

Смотры невест и их роль в политической культуре Московии могут быть воссозданы на основе четырех групп источников, многие из которых не опубликованы и хранятся в архивах: описания царских свадеб, официальная документация о смотрах невест, иностранные записки и нарративные источники. Наиболее важный источник по смотрам невест и брачной политике — официальные свадебные документы, составлявшиеся дьяками в великокняжеской канцелярии, а затем в Посольском приказе. Примерно с 1495 года дьяки в канцелярии начинают детально описывать все династические свадьбы. Наиболее важные документы, созданные канцелярией, — свадебные разряды (т. е. росписи), которые содержали перечни имен придворных и других служащих, принимавших почетное участие в царской свадьбе, а также свадебные чины (т. е. церемониалы), описывающие сам ритуал: шествия, пиры, свадебные бани, обмен дарами, тексты речей, иные события, происходившие в течение трех и более дней празднеств. Эти два источника были связаны — имена, обозначенные в разрядах, были включены в описания ритуалов, приводимые в церемониалах (чинах), — но использовались в разных целях. В то время как чины служили официальным описанием свадьбы и одновременно инструкцией по ее проведению, разряды служили увековечению участия конкретных бояр и других придворных. Разряды были также теми документами, которые писцы, действуя как свадебные организаторы в Московии, держали в руках, расставляя придворных по их позициям во время разных церемоний и проверяя наличие каждого участника на своем месте. В добавление к этим официальным документам писцы производили целый ряд сопутствующей документации, столь необходимой для нашего исследования: перечни даров, которыми обменивались на свадьбе, описи приданого, различные записки и указания по проведению церемонии. Сохранились свадебные чины и разряды для 24 церемоний с 1500 по 1682 год[34]. Большинство этих источников — оригинальные рукописи, некоторые из них сохранились также в виде черновиков с несколькими ранними копиями. Основная часть этих материалов остается неопубликованной.

В отличие от царских свадеб, смотры невест, по всей видимости, так официально не документировались: нет чина, описывающего ритуализированный осмотр невест, хотя могла быть роспись (разряд) кандидаток, чтобы бояре и их жены могли сличать имена и лица, следить за их нахождением и делами. Мы говорим «могла быть», потому что почти за два столетия проведения смотров есть только один сохранившийся список невест — тот, когда Алексей Михайлович искал себе вторую жену в 1669–1670 годах. Легко представить, почему не сохранились перечни невест. Царь и его советники, включая и новоприобретенных родственников со стороны невесты, могли не желать сохранения записей о возможном ином выборе царя — записей, ослабляющих уверенность, что сделанный царем выбор был неизбежен и одобрен свыше. Кроме того, легко представить, как быстро угасал интерес к смотру невест после того, как царь делал свой выбор, — все внимание и энергия писцов переключались на составление свадебного разряда и корректировку свадебной церемонии (чина). Эти документы воспринимались при дворе как жизненно важные, поскольку запечатлевали для потомков, кто присутствовал на свадебной церемонии и принимал в ней участие и, таким образом, кто снискал честь и чью службу оценили.

Вопреки недостатку в отдельных письменных источниках, касающихся смотра невест, историчность этого обычая в Московии хорошо представлена. Смотры невест упоминаются в свадебных разрядах, однако еще важнее небольшие, но целостные собрания канцелярских документов, связанных с поиском царской невесты. Этот важный и уникальный материал включает в себя записки (так называемые памяти), инструкции (указные грамоты) и другие бумаги по поводу поиска невест, перечни придворных, посланных на поиски в разных направлениях, списки подарков, предназначенных для «финалисток» отбора, а также, в одном случае, результаты расследования происхождения и описание внешности потенциальной невесты для юного Ивана IV[35]. Из этой сокровищницы источников мы узнаем историю смотра невест, которая резко контрастирует с тем, как данный обычай понимали ранее.

История обряда обрастает плотью благодаря многочисленным и ярким запискам иностранных путешественников, которым было что рассказать о смотрах невест. Эти путешественники — по большей части дипломаты, но также и торговцы, наемники, мореплаватели и церковники — посещали Московию и записали увиденное, создав тем самым наиболее живые и полезные описания механизма смотра невест. Их записки рассказывают нам, как этот обычай появился в Московии, кем были кандидатки, как происходил отбор и даже какие политические игры стояли за обрядом. Разумеется, не существует безупречно аккуратного описания от объективного наблюдателя: авторы неизбежно смотрели на окружающую действительность через призму своей культуры и опыта, многие из них в своих отчетах склонялись к мнению, что Московия — «грубое и варварское царство». И тем не менее эти отчеты иностранцев содержат сведения, которые значительно дополняют каркас истории, представленный отечественными источниками. Эти богатые, пусть иногда и неоднозначные, отчеты широко используются в настоящей книге.

Хроники, художественные произведения и другие разнообразные нарративные тексты составляют четвертую группу источников, помогающих реконструировать историю смотра невест, хотя в тексте они часто встречаются лишь в роли небольших ярких вставок. Одна летописная заметка, описывающая первую (неудачную) попытку Ивана IV выйти на европейский брачный рынок, содержит важное упоминание об этом обычае. В записках Григория Котошихина о жизни русского двора в середине XVII века смотры невест странным образом не упоминаются, хотя приводятся детали скандалов XVII века, смотрами порожденных («О России в царствование Алексея Михайловича»). Напротив, первая светская пьеса, сыгранная в России, — «Артаксерксово действо» (1672), основанное на библейской истории об Эсфири, — содержит сцену смотра невест, имитирующую смотры невест в Московии, а не в Древней Персии. Имея свои цели, нарративные источники тем не менее отражают в разной степени нужные, а иногда и уникальные взгляды на то, как смотры невест — и, в более общем плане, брачная политика — были устроены и какая роль принадлежала им в России раннего Нового времени.

Таким образом, история смотров невест может быть воссоздана на основе имеющихся источников и может занять место в более широком пространстве политической культуры Московии; и, как и большинство историй, ее лучше всего рассказывать в хронологическом порядке. В первой из последующих глав московские смотры невест помещаются в евразийский контекст и разбирается множество возможных вариантов происхождения обычая. В первой главе высказывается мнение, что московский двор в начале XVI века был вдохновлен примером византийского смотра невест в VIII и IX веках. Сроки очень важны. Именно в начале XVI века исчез первостепенный и любимый источник царских невест — Москва приобрела контроль над западной частью Евразии и поглотила, лишила трона или уничтожила местные княжеские династии. Также именно тогда Московия поставила крест на иностранных дипломатических союзах: катастрофический брак между дочерью великого князя Ивана III и великим князем Литовским в 1495 году доказал, что ограниченные и сомнительные выгоды междинастических браков не перевешивают их непомерной цены и болезненных вопросов, вызываемых браком с человеком неправославной веры. Наконец, спор о престолонаследии, разгоревшийся в Московии между 1497 и 1502 годами, показал опасности брака правителя с дочерью видного боярина и риск нарушить хрупкое равновесие фракций при дворе. Смотры невест были введены в ответ на все эти проблемы. Они стали украшением системы ритуалов, с помощью которых правитель мог выбрать отечественную невесту, а не иностранку, и происходящую из средних слоев провинциального дворянства, а не из семей знатных бояр.

Во второй главе исследуются изменения в ритуале на протяжении XVI и XVII веков. В ней определяются и анализируются три этапа смотра невест, начиная с региональных поисков невест, через вторую стадию — испытаний в Москве — к показу финалисток царю. В главе рассматриваются критерии отбора. В то время как официальные описания и иностранные отчеты о царских свадьбах подчеркивают красоту, благочестие и иные подробности внешности и личности невесты, оригинальные канцелярские документы отмечают также генеалогические связи кандидаток. Родство становится столь же важным критерием, как и прочие. В конце главы изучается, каким образом ряд новых ритуалов позволил переосмыслить идентичность невесты с целью компенсировать факт ее более низкого происхождения по сравнению с царем. В главе описано, как смотры невест помогали сконструировать образ самодержца, чье величие превозносится, а власть ничем не ограничена. Также описана реальность, стоявшая за этим образом: правитель выбирал себе невесту из кандидаток, уже тщательно отобранных боярами, их женами и родственниками. Обычай смотра невест, как он исполнялся в Московии на протяжении почти двух столетий, был просто несовместим с автократией и деспотией.

В третьей и четвертой главах прослеживается история смотра невест на протяжении XVI века. Третья глава начинается со второй женитьбы Василия III и заканчивается второй свадьбой Ивана IV. В этой главе показано, как смотр невест вырастает в существенный элемент политической культуры Московии, одновременно символизируя и обеспечивая ту политическую систему, что строилась вокруг женитьбы царя. В главе рассматриваются вопросы, которые, по-видимому, ставились и были решены самими московитами в связи с новым обычаем: устраивать ли смотр невест только для царя или организовывать его и для других мужчин династии? устраивать ли смотр невест только для первого брака царя или и для последующих тоже? насколько свободен царский выбор и какую роль в отборе должны играть бояре и царские фавориты? В четвертой главе особое внимание уделено брачным излишествам Ивана IV. Показано, как «Грозный царь» продолжал использовать смотры невест, чтобы жениться снова и снова, и исследуются политические и династические цели, стоявшие за многочисленными браками царя, а также связи между его свадьбами и женитьбами его сыновей. В главе представлены ответы на популярные вопросы: сколько жен было у Ивана IV (четыре, пять, семь или восемь)? насколько легитимны и каноничны были его браки? В этих двух главах приведены новые архивные материалы, проливающие свет на личную жизнь Ивана IV, представлены новые перспективы в анализе взаимосвязей между царскими браками и внешней и династической политикой Московии.

В пятой главе мы, следуя за хронологией, переходим к смотрам невест для первых двух царей династии Романовых. Здесь в центре нашего внимания хорошо задокументированные и печально известные скандалы, сорвавшие брачные планы царей: две потенциальные невесты были отравлены, еще одной намеренно слишком туго заплели волосы, и она упала в обморок, о другой распространяли скандальные слухи, — все эти девушки стали жертвами заговоров бояр и придворных фаворитов, считавших, что царский выбор невесты создаст угрозу их собственному положению при дворе. Благодаря счастливому стечению обстоятельств архивные источники дошли до наших дней и позволили сформировать взгляд на механизмы взаимовлияния политики и брака в России XVII века, о чем и идет речь в пятой главе.

В конце книги анализируется постепенное отмирание обычая смотра невест и восстановление междинастических браков как инструмента дипломатии в правление Петра I. Последние смотры невест состоялись в 1680‐х годах. Именно тогда, еще до революционных реформ Петра I, политическая культура претерпевала фундаментальные изменения, лишавшие смотр невест принадлежности к творимой заново политической культуре. Когда двор избавился от ряда отживших ритуалов и чинов, обычай смотра невест был исключен из культурного пространства и дворцовой политики. С исчезновением смотра невест династические браки вновь вошли в сферу дипломатии и внешней политики. Петр Великий благословлял брачные союзы своих детей и родственников с иностранными правителями, преследуя дипломатические цели. В отличие от государей XVI века он стремился изменить церковные каноны и правила, чтобы браки между членами православных и неправославных династий стали возможны. К концу правления Петра I Россия вновь появилась на королевском брачном рынке Европы, а эра смотров невест осталась в прошлом.

Щербатов знал и писал о брачных перипетиях в жизни самого Петра I, не одобряя их. В одном из своих наиболее известных сочинений — «О повреждении нравов в России» — он писал: «Не могу удержаться, чтобы не охулить развод его с первою супругою, рожденной Лопухиной, и второй брак, по пострижении первой супруги, с пленницею Екатериною Алексеевною»[36]. Для Щербатова второй брак Петра был постыден вдвойне: тот не только пренебрег русской женой ради иностранки, но и женился новым браком на женщине низкого происхождения. Такое поведение, по мнению Щербатова, подавало дурной пример: «…ибо пример сей нарушения таинства супружества, ненарушимого в своем существе, показал, что без наказания можно его нарушать»[37]. Щербатов считал, что второй брак первого русского императора приводит к проблеме неравных браков. Этот брак воскресил старые споры о повторных женитьбах государей. Он считал, что поведение царя демонстрирует равнодушие к святости таинства брака, что царь отметает давние сомнения о культурных различиях между русскими женихами и иностранными невестами, а также возвращает иностранцев в Кремль спустя почти два века их отсутствия. Все эти и некоторые другие темы освещены в главах настоящей книги. Но по прочтении их нет никакой уверенности, что они получили бы одобрение Щербатова.

Этими словами из «Rerum Moscoviticarum Commentarii» габсбургский посол Сигизмунд фон Герберштейн описал события, сопровождавшие первый подтвержденный смотр невест в Московии, устроенный в 1505 году для Василия Ивановича, будущего Василия III (1505–1533). Безусловно, это весьма краткий отрывок. Тем не менее в нем представлен живой и, как выясняется, довольно точный взгляд на то, как в Московии появился смотр невест, кто стоял у его истоков и почему такой смотр стал основным средством выбора невесты для царя в XVI и XVII веках.

Согласно Герберштейну, идея смотра невест возникла в 1505 году в результате двух совещаний Василия с советниками. Герберштейн не отводит никакой роли Ивану III, отцу Василия, возможно, потому, что тот медленно умирал — жить ему оставалось месяц[39]. Первая беседа у Василия была с Юрием Траханиотовым, греком, прибывшим с Софьей (Зоей) Палеолог (второй женой Ивана III, матерью Василия) в Москву в 1472 году и ставшим одним из главных советников сперва Ивана III, а затем его сына[40]. Траханиотов предложил Василию взять в жены русскую девушку, не иностранку, а также подал идею смотра невест. По всей видимости, Василий обсудил идею Траханиотова с другими советниками, оставшимися неназванными. После этих обсуждений и появилось окончательное решение провести смотр невест, в котором, согласно сообщению Герберштейна, могла принимать участие и дочь Траханиотова. Когда Василий выбрал Соломонию Сабурову, Траханиотов, наверное, был весьма разочарован. Но он добился того, на что не рассчитывал, когда давал Василию свой совет (возможно, исходно это было не более чем планом женить царя на своей дочери), — положил начало почти двухвековому обычаю выбора царской жены посредством смотра невест[41].

Герберштейн лично в Москве во время описываемых событий не присутствовал (он собрал информацию в ходе своих дипломатических миссий в Московию в 1517 и 1526 годах), а будучи иностранцем, еще и воспринимал вещи с точки зрения стороннего наблюдателя. Поэтому некоторые детали он трактовал неверно: имя невесты было Соломония, а не Саломея; имя ее отца — Юрий Константинович Сабуров, а не Иоанн Сапур; боярский чин он получил уже после (несомненно, по причине замужества дочери), а не раньше[42]. Но, невзирая на эти ошибки, отчет Герберштейна вполне правдоподобен[43]. Как будет показано в данной главе, предложение Траханиотова было правильной идеей, возникшей в правильное время. Именно в начале XVI века великокняжеская династия столкнулась с досадной матримониальной проблемой. Те источники, где правящая династия подыскивала супругов, или полностью исчезли, или внезапно стали нежелательны. Эти сложности позволили тому, что эгоистично предлагалось Траханиотовым, превратиться в обычай, который почти два столетия обеспечивал царские браки, формировал политику при дворе и создавал проекцию тщательно продуманного образа монархической власти в России[44].

Если, как говорит Герберштейн, Юрий Траханиотов был тем, кто предложил смотры невест будущему Василию III, откуда он взял эту идею? Скорее всего, Траханиотов был еще очень юн, когда сопровождал своего отца, Дмитрия Траханиота, и дядю, Юрия по прозвищу Старый, в Московию в 1472 году в свите Софьи Палеолог[45]. Был ли он знаком с историей Византии и сходными литературными сюжетами, которые могли вдохновить его? Были ли иные модели смотра невест, помимо византийских, для него примером? Имелись ли в Московии вдохновившие его источники? Или Траханиотов придумал эту идею с нуля?

В настоящее время существуют серьезные споры между учеными по поводу смотров невест в Византии. Споры начались сравнительно недавно — с публикации Уоррена Тредголда в 1979 году, в которой обосновывалась историчность пяти смотров невест в Византии между 788 и 882 годами[46]. Шведский филолог Леннарт Рюден ответил своим исследованием смотров невест, доказывая, что все пять случаев, описанные Тредголдом, не имели места в действительности, а являются всего лишь византийским литературным сюжетом[47]. Вскоре выдающиеся византологи заняли противоположные позиции: одни встали на защиту Тредголда[48], другие согласились с Рюденом, часто ссылаясь на скудность источниковой базы (три жития святых, три записи в хронике и речь на погребение)[49]. Тредголд недавно снова вступил в бой, предложив убедительные и новые аргументы в пользу историчности смотра невест в Византии[50], но споры не утихают — ни одна из сторон не готова уступать.

Даже среди тех, кто считает смотры невест в Византии историческим фактом, все же нет согласия в вопросе их генезиса. Стивен Рансимен и Ромилли Дженкинс полагают, что эта традиция пришла в Византию от хазар, чья империя с VII до X века простиралась на территории Половецкой степи и Северного Кавказа и чьи правители, каганы, заключали брачные союзы с членами византийских, а возможно, и ранних русских «династий»[51]. Первый византийский смотр невест был организован императрицей Ириной Афинской (годы жизни: 752–803) для своего сына Константина VI (годы правления: 780–797). Согласно Рансимену и Дженкинсу, императрица Ирина была вдохновлена своей свекровью, Чичак, дочерью кагана Вирхора, в крещении нареченной Ириной перед свадьбой с будущим Константином V (годы правления: 741–775) и имевшей прозвище Хазарянка, аналогично чему и ее сын Лев IV (годы правления: 775–780) имел прозвище Хазар (см. схему 1). Но, как указывает Тредголд, «эта гипотеза не слишком надежна». Чичак/Ирина Хазарянка (умерла в 750‐м) была уже мертва, когда ее внук выбирал себе в жены Марию Амнийскую на смотре невест в 788 году[52]. Чтобы произошла такая передача традиции от Хазарии к Византии, предполагаемая Рансименом и Дженкинсом, должно было идеально совпасть множество случайных обстоятельств. Как скептически выразился Тредголд, «Ирина Хазарянка могла рассказать своему сыну Льву [IV], который мог рассказать своей жене Ирине [Афинской] о смотрах невест, которые могли происходить в Хазарии»[53]. Скептицизм Тредголда оправдан, особенно учитывая отсутствие какой-либо уверенности, что такой обычай был принят у самих хазар.

Тредголд предполагает, что существовало два возможных альтернативных источника для появления византийского смотра невест, оба из Византии же. Во-первых, он оспаривает тот факт, что византийская императрица Ирина Афинская утвердила обычай в 788 году в ответ на решение Карла Великого порвать помолвку между своей дочерью Ротрудой и сыном Ирины Константином VI. По мнению Тредголда, смотры невест функционировали как «утверждение императорского достоинства и самодостаточности с целью показать, что сын [Ирины] может благополучно жениться без помощи недостойных доверия и диких [barbaric] франков»[54]. Во-вторых, Тредголд, между прочим, предполагает, что Ирина могла быть также (или вместо того) вдохновлена библейской Книгой Есфирь, во второй главе которой описан смотр невест. В любом случае ответственной за появление в Византийской империи смотра невест Тредголд считает Ирину Афинскую, а не Ирину Хазарянку, тем самым представляя этот ритуал не заимствованием, а местным изобретением. Как заключает ученый, «идея выбора для императора самой лучшей и самой красивой невесты путем соревнования не столь хитроумна, чтобы Ирина с советниками не могли придумать ее сами»[55].

Добавим к предположениям Тредголда еще несколько возможных источников вдохновения для этой идеи. Один из них — отчеты о женитьбе императора Феодосия II на Афинаиде/Евдокии в 421 году. В отчете, сохранившемся в хронике («Хронографии») Иоанна Малалы, написанной через 150 лет после той свадьбы, сестра Феодосия II Пульхерия организует поиск невесты для императора среди дочерей аристократов в столице, а затем расширяет поиск, включив и простолюдинок. Свой выбор Пульхерия останавливает на девушке невысокого происхождения, но необыкновенно красивой — на Афинаиде, дочери языческого «философа». Феодосий II был сражен ее несравненной красотой и избрал Афинаиду себе в жены. Ее крестили под именем Евдокия и выдали замуж за императора, который был очень доволен. По другой версии — той, что запечатлена в «Parataseis syntomoi chronikai» («Краткие исторические очерки») приблизительно VIII века, — император оценил ум Евдокии (в дополнение к ее красоте), а также ум ее братьев, которые заслужили благодарность императора, когда перевели ему несколько запутанных надписей, выгравированных на античных руинах[56]. В обеих версиях демонстрируется неожиданный поворот в знакомом сюжете смотра невест (жениху предоставлен только один вариант) и тем не менее отражены — процитируем Джудит Херрин — «центральные составляющие конкурса красоты и критерии отбора: необыкновенная красота юной девушки и полное пренебрежение ее происхождением»[57].

Еще один местный сюжет мог вдохновить императрицу — хорошо известный древнегреческий миф «Суд Париса». Рассказ менялся на протяжении веков как в греческой, так и в римской версиях, но ко II веку н. э. стал знакомой всем сказкой о конкурсе красоты, который проводил Зевс на свадьбе Пелея и Фетиды. Все боги Олимпа были приглашены на свадьбу, кроме Эриды. Разгневанная таким неуважением, она решила нарушить торжество и подкинула в толпу приглашенных золотое яблоко с надписью «прекраснейшей» (καλλίστη), правильно рассчитав, что среди богинь возникнет спор за это звание. Три богини — Афродита, Афина и Гера — попались на крючок и немедленно начали ссориться из‐за яблока. Зевс воспользовался возможностью потешить собственное озорство и, избрав Париса (иногда его называют Александром), сына троянского царя Приама, решать спор богинь, попросил его указать красивейшую. Каждая из богинь пыталась купить голос Париса, но только Афродита знала, чтó может стать лучшей взяткой — рука прекрасной Елены, той, которую Парис на самом деле считал прекраснейшей. Он наградил яблоком Афродиту, и история продолжилась знаменитым циклом о Троянской войне[58].

Таким образом, византийские смотры невест, как предполагает Херрин, могут быть «византийской адаптацией „Суда Париса“»[59]. Мотив золотого яблока появляется в хронике Симеона Логофета при описании третьего (согласно Тредголду) византийского смотра невест, предпринятого в 830 году императором Феофилом[60]. На смотре невест Феофил отдал предпочтение прекрасной и умной Кассии, но отверг ее, когда на меланхоличное размышление Феофила «Через женщину зло пришло в мир» она дерзко ответила: «Но через женщину и благое начинается». Император отдернул руку с яблоком, которое было символом его выбора, и передал его другой претендентке, Феодоре. Ассоциативная связь между золотым яблоком и судом Париса может быть косвенным образом найдена и в описаниях русских смотров невест. Рассказывая о выборе царем Алексеем Михайловичем второй жены на смотре невест 1671 года, польский дипломат Яков Рейтенфельс пишет о нем как о «справедливом Парисе»[61].

Независимо от своего происхождения — миф о суде Париса, Книга Есфирь или фантазия императрицы Ирины Афинской, — византийские смотры невест, по всей вероятности, не были просто «литературным вымыслом» или «сюжетными линиями». Как считает выдающийся византолог Жильбер Дагрон, «в период VIII и IX веков выбор жены порфирородного, или, в более общем смысле, юного наследного принца, был поводом устроить любопытный „конкурс красоты“, который описан в независимых источниках, числом составляющих дюжину или около того. Эти отчеты, хотя они и превратились с легкостью в притчи и вобрали многообразную символику мирового фольклора, с большой вероятностью можно считать правдивыми. При сравнении источников невозможно игнорировать их как чистый вымысел, а описываемые эпизоды составляют последовательную серию с 788 по 882 год»[62]. Как в большинстве хороших сказок, зерно исторической правды есть и в представленных мифах[63].

Вероятно, не только в Московии переняли византийскую идею смотра невест. Есть все основания полагать, что император Людовик I Благочестивый из династии Каролингов подражал византийской практике, когда в 819 году выбрал Юдифь, дочь графа Вельфа I, согласно Анналам королевства франков, «после тщательного обследования многих благородных дочерей»[64]. Биография «Vita Hludowici imperatoris» («Жизнь императора Людовика»), созданная вскоре после его смерти в 840 году, описывает смотр невест даже более четко, сообщая, что «после обследования благородных дочерей, прибывших отовсюду, он женился на Юдифи, дочери наиболее благородного графа Вельфа»[65]. Хотя некоторые игнорируют это свидетельство, в современной работе о византийском влиянии на двор Каролингов высказано предположение не только о том, что эти тексты описывают смотр невест в Аахене, но и о том, что его организаторов вдохновила византийская практика их времени[66].

Смотры невест существовали и за пределами сферы влияния Византии. Китайские императоры проводили смотры начиная, возможно, еще с монгольской династии Юань (1271–1368) и совершенно точно при династии Мин (1368–1644) и Цин (1644–1911). Императоры династии Юань предпочитали жениться на представительницах монгольской элиты, но при этом использовали процедуру, напоминающую смотры наложниц для пополнения императорского гарема[67]. Марко Поло (1254–1324) описывает смотры невест (или будущих наложниц), устроенные для сыновей Кублай-хана (Хубилая, династия Юань): «Каждые два года, а иногда и чаще, в зависимости от его желания, Великий Хан посылает своих чиновников, которые собирают для него сто или больше самых красивых молодых девушек»[68]. Традиции поменялись при династии Мин. Согласно Эллен Сульер, «в стремлении радикально уйти от своих предшественников династия Мин сознательно и последовательно утвердила политику выбора брачных партнеров для членов императорской фамилии среди семей, не имеющих общественного влияния»[69]. И методом, который они использовали для выбора невесты из среднего класса, был смотр невест. Хуан Гонсалес де Мендоса (1540–1617) описал один из таких смотров для сыновей императора династии Мин. По словам Мендосы, император организовал пир, «на который он пригласил всех высших чиновников и благородных мужей двора, приказав им прибыть со своими сыновьями и дочерями», и те «все исполнили, стремясь одеть своих детей наиболее богато и галантно. Пир подошел к концу, молодые принцы устремились к молодым девушкам, которые были расставлены по возрасту, и каждый выбрал себе жену по своей воле и желанию и какая ему больше полюбилась»[70].

Собственные китайские источники подтверждают наблюдения путешественника. И хотя со временем процедура менялась, обычно издавался указ, призывающий тех, кто имеет подходящих дочерей, явиться с ними в столицу для проверки. Например, по императорскому (династия Мин) указу в 1381 году должны были явиться кандидатки из «хороших семей», но не из высших слоев придворного или провинциального чиновничества. Последующие призывы могли быть адресованы более широкому кругу (включая «больших и малых служащих»), и тем не менее девушки из высокопоставленных семей обычно были исключены из набора претенденток[71]. Династия Мин устраивала также смотры женихов: по всей империи искали юношей, опять-таки из низких социальных слоев, в качестве потенциальных мужей для дочерей китайского императора, и выбор осуществлялся, очевидно, исключительно по внешности. Португальский иезуитский миссионер Альваро Семедо (1585–1658) описал эти смотры женихов как последовательность из нескольких этапов: поиск «наиболее симпатичного и соблазнительного» юноши в империи возрастом 17–18 лет; начальный отсев, доводящий число претендентов до двенадцати; оценка их принцессой, оставляющей двоих финалистов, и наконец окончательный выбор самим императором[72]. При династии Мин целью исключения сыновей и дочерей высокопоставленных придворных из участия в смотрах женихов и невест для членов императорской фамилии было контролировать власть родни, которая, как показал китайский опыт, могла временами оказывать губительное влияние на события при дворе[73].

Сходное беспокойство по поводу родни сформировало политику в отношении браков императора и отбор невест во время правления династии Цин. Эта династия отказалась от смотров женихов для принцесс, которые вновь начали выходить замуж за высокородных мужчин[74]. Но смотры невест стали формализованными больше, чем когда-либо. Каждые три года (хотя были периоды, когда традиция прерывалась) осуществлялся проект xiunǔ (шону: «прекрасные девицы»): на всю империю раздавался призыв к отцам семейств восьми знамен (военная элита) явиться в столицу с дочерьми возрастом от 13 до 16 суй (система подсчета возраста в Китае, соответствует примерно 14–17 годам по европейскому исчислению) для испытаний[75]. Молодые девушки, прошедшие начальный отбор, составляли группу, из которой император выбирал себе супругу[76]. Эвелин Равски подсчитала, что порядка 76 % императорских жен прошло процедуру выбора девиц (xiunǔ)[77]. К тому же ежегодно проводились сходные процедуры отбора на вакансии служанок во дворце для девушек 13 суй и старше. Критериями отбора были вовсе не навыки белошвейки, или талант в искусстве, или умения в ведении хозяйства. Оценивалась только сексапильность. Некоторые из этих женщин — 16 %, по подсчетам Равски, — позже будут выбраны императорами в супруги, а в самых редких случаях, если император был очень доволен девушкой, она могла стать императрицей[78].

Таким образом, смотры невест в Китае, Византии и Московии отличаются сходной политикой и приоритетами, включая, например, поиск по всей стране, предпочтение девушек, не принадлежащих к придворной среде, а также озабоченность по поводу новой родни — ее власти и влияния[79]. Другими словами, независимо от места и времени появления, традиция смотра невест, по всей видимости, связана с тревогами и противоречиями (и служит для их смягчения), рожденными политической системой, в которой родство является доминантой. И в Византии, и в Китае, и в Московии смотры невест шли рука об руку с брачной политикой.

Разумеется, это не говорит о том, что у всех смотров невест «одна и та же ДНК». Несмотря на несколько попыток, нет ни одного примера успешной демонстрации распространения этой традиции из Китая в противоположный конец континента, как и успешной демонстрации обратного процесса. Фотин Бурбулис, отметившая, что «императорский смотр невест ни в коей мере не является эксклюзивной византийской традицией», предприняла попытку поместить русские и византийские смотры невест в широкий евразийский контекст, находя этот обычай у «татар» (она имела в виду монголов), в Древнем и современном Китае (уже с VIII века), Оттоманской империи, Древнем Вавилоне и, благодаря Книге Есфирь, в Древней Персии[80]. Феномен смотра невест получил у Бурбулис широкое и нечеткое определение, и в итоге она развела руками не в силах ответить на вопрос о происхождении обычая: «Мы не можем решить, — признает она с видимым отчаянием, — является ли китайский смотр невест привнесенным от татар в результате продолжительных контактов двух народов даже до начала нашей эры или наоборот»[81]. Сравнительно недавнее исследование Дональдом Островски кросс-культурных заимствований между Московией и ее восточными соседями также привело его к вопросу о генезисе обычая смотра невест в Московии. Он предположил, что «непосредственным предшественником смотра невест» в Московии «мог быть либо византийский, либо степной» обычай. Он рискнул выдвинуть гипотезу, что, если этот ритуал существовал у татар, он мог быть почерпнут из степных практик показа хану пленниц после битвы. «Все это, — признает Островски, — целиком домыслы»[82]. Можно обозначить ситуацию более решительно: за исключением перенятия обычая от Византии к Московии (через Траханиотова) и от Византии же к Каролингам (через культурные и дипломатические контакты во время правления Людовика Благочестивого), нет ни единого свидетельства кросс-культурного заимствования смотра невест на евразийском пространстве. Игорь Шевченко был, разумеется, прав, когда отклонил как то, о чем не может быть и речи, любые представления о заимствовании Византией данного обычая из Китая или откуда-либо еще и как «спорные» все предположения, что Московия могла перенять этот обычай из Монголии или из Китая через Монголию[83].

Свидетельства Герберштейна о смотре невест позволяют сделать вывод, что Московия его не «сама выдумала», как это было в Византии, а ввела с подачи Траханиотова в 1505 году для царя Василия III. Что касается вопроса о предмете, натолкнувшем Траханиотова на эту мысль, то ведь он имел доступ ко множеству византийских и древнегреческих источников, но также мог быть вдохновлен и тем же самым источником, что и Ирина Афинская столетием ранее, только в русской его трактовке. Один из таких возможных источников — славянский перевод хроники Иоанна Малалы, сделанный в Х веке, скорее всего в Болгарии, а затем частично включенный в летописи восточных славян. Переведена была в том числе и книга 14-я (история Феодосия II и Афинаиды/Евдокии), поэтому сюжет со смотром невест мог быть хорошо известен хранителям данного текста[84].

Другим, более вероятным источником, вдохновившим Траханиотова в 1505 году, могла быть библейская Книга Есфирь, которая, как считает Тредголд, также могла вдохновить и Ирину Афинскую. Пользоваться Геннадиевской Библией (первый полный славянский перевод книг Ветхого и Нового Заветов с латинской Вульгаты) стало возможно с 1499 года, всего за несколько лет до первого смотра невест в Московии. Геннадиевская Библия включала и славянскую версию Книги Есфирь, которая до этого не была широко распространена в Московии. В скором времени Геннадиевская Библия сделалась стандартным текстом для литургической практики, поэтому несложно представить, что вторая глава Книги Есфирь могла стать известна за пределами клира, занимавшего восточную от иконостаса сторону в монастырях и церквях[85]. Установлено, что архиепископ Геннадий Новгородский, который инициировал перевод Библии и руководил им, контактировал с Дмитрием и Юрием Траханиотовыми (отцом и сыном) и даже, как и они, был связан с кремлевским Чудовым монастырем, где являлся архимандритом и где Юрий дал монашеские обеты (став Геннадием) в 1520 году[86]. Эта связь могла способствовать большему знакомству с текстом Геннадиевской Библии, включая вторую главу Книги Есфирь, чем было бы при других обстоятельствах[87].

И все же, независимо от источников вдохновения Траханиотова, остается вопрос: что Иван III, Василий III и круг их советников нашли привлекательным в смотре невест? Мотивы Траханиотова, скорее всего, были связаны с семьей: он пытался женить Василия на своей дочери, как считает Герберштейн. Что касается мотивации Ивана III и Василия III, то важная подсказка содержится опять-таки в записках Герберштейна. Как он пишет, Василий «решил… сочетаться лучше с дочерью кого-нибудь из своих подданных, чем с иностранкой, отчасти имея в виду избежать чрезвычайных расходов, отчасти не желая иметь супругу, воспитанную в чужеземных обычаях и в иной вере». Доводы о тратах и культуре убедили Василия и его советников ограничиться при поисках невесты православными россиянками. Как показывал предыдущий опыт, для беспокойства по поводу браков с иностранцами имелись веские причины.

Смотр невест как механизм для отбора русской невесты появился вскоре после свадьбы в 1495 году дочери Ивана III Елены и великого князя Литовского Александра Ягеллончика. Этой женитьбой обе стороны пытались закрепить мир между Россией и ее западным соседом, установившийся после постоянных военных столкновений на границе, происходивших с 1487 года. Практически всегда агрессором выступала Московия, чьей задачей было присоединить ключевые приграничные города Литвы, что позволило бы армии Ивана III занять выгодную позицию для последующего удара по Смоленску, «буферу» между Москвой и Вильной (Вильнюсом), столицей Литвы. К 1492 году литовцы жаждали перемирия, но смерть тем летом Казимира IV, великого князя Литовского и короля Польского, помешала этому. Военные действия вновь разгорелись и утихли, только когда Москва заняла стратегически важный город Вязьму, расположенный в зоне досягаемости Смоленска[88].

В условиях отступления войск и внутреннего политического перехода власти новый правитель Литвы, великий князь Александр (сын Казимира IV), обратился к Ивану III с предложением о мире. Через несколько месяцев после смерти Казимира IV литовцы направили делегацию одновременно с просьбой о мире и с предложением династического брака между Александром и дочерью Ивана III Еленой[89]. Но Иван III на тот момент был нацелен на взятие Вязьмы и не хотел торопиться с перемирием. Тем не менее к весне 1493 года, твердо имея в руках уже и Вязьму, и несколько других городов, Иван III выразил готовность более серьезно обсудить условия мира, тем более что хотел извлечь из него выгоду: получить признание территориальных приобретений и, что, возможно, было для него даже важнее, признание своего нового титула «государь всея Руси»[90]. Официальные переговоры между сторонами начались весной 1493‐го и продолжались до следующего года. И хотя обе стороны по собственным причинам хотели мира, одна проблема задерживала принятие соглашения: Иван III настаивал, чтобы его дочь оставалась православной, но Александр не менее упрямо настаивал на ее переходе в католичество. В конце концов литовцы, тщетно ждавшие, что поляки, которыми правил брат Александра, выступят войском на стороне князя Литовского, согласились и на территориальные уступки, и на принятие нового титула Ивана III. Частью договора было и то, что Александр берет в жены Елену и обещает не настаивать на ее переходе в католичество.

6 февраля 1494 года с соблюдением всех оговоренных условий Елена Ивановна была обручена с Александром Литовским. Обручение совершил по православному чину православный священник[91]. Александр на этом действе, конечно, не присутствовал — его представлял литовский дворянин Станислав Янович Кезгайло. Православные священники произнесли молитвы о соединении пары, благословили кольца, которыми, равно как и золотыми крестами на цепочках, обменялись «жених» и невеста. Для Ивана III обручение было хорошим началом его далеко идущих планов, связанных с этой женитьбой. Елена Ивановна оставалась православной и, как предположил Джон Феннел, должна была стать потенциальным «объединяющим фактором» для православных русских подданных Александра, чтобы те «дезертировали в Москву»[92]. Для Александра обручение и женитьба означали гарантию хотя бы временного перемирия с Московией — необходимую передышку в нескончаемой войне.

За обручением последовало посольство от Ивана III в Вильну (оно выехало в марте и прибыло на место в апреле) для заключения перемирия и обсуждения деталей женитьбы Александра и Елены Ивановны. В обоих случаях — в феврале в Москве и в апреле в Вильне — переговорщики Ивана III требовали письменных обещаний Александра не склонять Елену к переходу в католицизм. И литовское посольство, прибывшее в Москву в ноябре 1494 года, выразило согласие: грамота «от великого князя Александра, дана с печатью, его тестю великому князю Ивану [III] о его дочери Елене, что он не будет заставлять ее перейти в римскую веру, но разрешит ей сохранить ее веру согласно греческому закону»[93]. С получением на руки такого твердого обещания последние преграды к миру были устранены.

В качестве невесты Александра Елена отправилась к своей новой жизни 15 января 1495 года. Выехав из подмосковного села Дорогомилова, она продолжила свой путь через Смоленск, Витебск, Полоцк и полдюжины других городов между ними и прибыла в Вильну 15 февраля[94]. Она путешествовала с большой свитой, в которую входили боярин князь Семен Иванович Ряполовский, боярин Михаил Яковлевич Морозов по прозвищу Русалка, дьяк Василий Кулешин и «много других князей и придворных детей боярских», а также многие из их жен[95]. По мере продвижения Елены на запад через города Московии и Литвы ее встречали светские и религиозные высокие чины, для нее служили церковные службы, ее одаривали подарками («поминками»), которые добавлялись к раздутым возам с дарами ее отца Александру и с ее собственным приданым[96].

Содержимое возов каравана Елены известно из по большей части неопубликованных описей, составленных от руки во время ее путешествия на запад[97]. В них перечислено приданое Елены, личные вещи и другие предметы, которые могли понадобиться ей в новом доме. Сюда входило большое количество традиционных для Московии костюмов: пять шуб, семь тулупов, ожерелья, шесть летников, русские сандалии и обувь, множество колец, брошей, серег, зеркало, а также бесчисленные рулоны ткани и неоправленные драгоценные камни, вероятно, с тем чтобы портнихи могли сделать ей новую одежду, используя знакомые Елене материалы и орнаменты. Среди личных вещей на ее возах находилось великое множество религиозных предметов, включая шесть крестов и шесть икон. Иконы обозначены поименно: Св. Георгия Победоносца, Спасителя, Богородицы, Архангелов Михаила и Гавриила, Св. Фотинии Самаритянки и триптих из икон Спасителя, Богоматери и Св. Мины. Среди предметов, данных Елене для свадебного ложа, была огромная икона Божьей Матери с Младенцем и три иконы, взятые «от принадлежностей князя Андрея» (вероятно, князя Андрея Васильевича Меньшого, младшего брата Ивана III): триптих из образов Спасителя, Свв. Архангелов Михаила и Гавриила и Свв. Николая, Петра и Сергия. Затем икона, иллюстрирующая псалом 148, — «Хвалите Господа с небес»[98] и икона Благовещения[99]. Высоки были ожидания, что Елена останется православной и ее покои будут украшены привычными религиозными предметами. И все же некоторые в таком выборе икон, отсылаемых с Еленой, видят показатель тревоги: тут и символ московского суверенитета и победы православия над неправославными (св. Георгий), и египетский христианин III века в рядах римской армии, отказавшийся отречься от Христа и принявший мученическую смерть (св. Мина), и женщина у колодца (Ин. 4: 1–30), которая выступает в качестве модели целомудрия (в ее случае обретенного вновь), а также, будучи самаритянкой, представляет верность своей вере в чужой стране (св. Фотиния Самаритянка). Тема фертильности тоже была отражена в иконах — в изображениях Благовещения, Богоматери и Рождества. Итак, иконы, которые везла Елена, предназначались не только для молитв, но и для живого напоминания ей о решимости ее отца видеть дочь православной.

Много предметов Елена взяла исключительно для свадебной церемонии. Например, привезла кику (традиционный головной убор, который носили замужние женщины), а также предметы для свадебного ложа: подушки, наволочки, одеяла, занавеси для кровати (использовавшиеся, вероятно, с балдахином) и три ковра, которые было принято в Московии стелить под постель новобрачных. Кроме того, Елена везла подарки своему будущему мужу, многие, по всей видимости, тоже для свадебной церемонии: золотой крест с изображениями святых, золотую цепь («чепь золота») и традиционную русскую одежду — шубу, узорчатый пояс, кожух. Остальные подарки жениху предназначались для ритуальной бани на утро второго дня свадьбы: другая шуба, терлик (вид кафтана), опашень (легкая верхняя одежда), ожерелье и чаша[100]. Иван III также оправил Александру жеребца, подкованного и с потником под седло, — вероятно, для многих, как предполагал отец невесты, перемещений Александра во время свадебной церемонии. Очевидно, Иван III ожидал, что Александр наденет традиционный русский костюм, по крайней мере на некоторые части церемонии. Он ожидал, что тот совершит ритуальное омовение и наденет после этого то, что полагалось надеть жениху. Он ожидал, что жених будет перемещаться верхом на жеребце — именно так, как это происходило во время царских свадеб в Московии[101]. Несомненно, эти подарки были переданы Александру, чтобы он мог сыграть роль, которую ему предназначил Иван III, — роль царственного жениха на русской православной свадьбе.

Делегация от Александра встретила Елену со свитой в литовском пограничном селении Немеж [соврем. Нямежис. — Прим. ред.]. Здесь и появились первые признаки беды. Посланник Александра Ян Заберезенский сообщил боярам из свиты Елены, что свадебная церемония состоится не в православной церкви в Вильне, а в римско-католическом соборе Св. Станислава. Бояре стали протестовать, ссылаясь на согласие Александра уважать религию Елены, включая православные свадебные обряды. Но литовцы стояли на своем. Со все растущим накалом страстей процессия продолжила путь в Вильну[102].

По прибытии невесты 15 февраля в Вильну напряжение только возросло. Елена немедленно отправилась в русскую православную церковь Рождества Пресвятой Богородицы отслушать молебен. Александр, который сопровождал Елену на последнем этапе ее путешествия, направился прямиком в католический храм Св. Станислава. В православной церкви архимандрит Троицкого монастыря в Вильне (и митрополит Киевский) Макарий провел богослужение, после которого Еленой были соблюдены ритуалы, считавшиеся необходимыми в Московии. Волосы Елены были расчесаны, и вместо одной косы незамужней девушки были заплетены две косы замужней женщины, на голову надели кику и покрывало, невесту осыпали хмелем, а православный священник Фома (духовный отец Ивана III) произнес молитвы на вступление в брак и благословил ее крестом[103]. Затем невеста, одетая в лучшие наряды, привезенные из Москвы, присоединилась к процессии, возглавляемой отцом Фомой, и направилась в церковь Св. Станислава, где ее ждал Александр.

Венчание в церкви Св. Станислава совершалось согласно католическим канонам, но для Елены включили несколько православных элементов. Поскольку обряд обручения был совершен еще в январе, свадебный обряд сократили. Однако обряд возложения венцов (что для православных соединяет пару в таинстве венчания) был включен[104]. Невеста (но не жених) стояла на бархате, украшенном сорока соболями (который привезла из Москвы для свадьбы). Священник Фома произносил венчальные молитвы только для невесты, а католический епископ — для Александра. Венец держали над головой одной Елены (над Александром венца не было)[105].

Далее произошел инцидент. В то время как над головой Елены еще держали венец, ей преподнесли чашу вина, что является частью православного ритуала[106]. Как и другие элементы этого ритуала, чаша предназначалась, похоже, только невесте. После того как Елена отпила из нее, отец Фома разбил чашу об пол. В разных описаниях русского свадебного ритуала XVI века присутствует этот момент разбития чаши ногой[107]. Но во всех описанных случаях это делает жених, который перед тем тоже из нее пьет. В случае же Елены и Александра жених был неправославным, поэтому ему не предложили испить вина и затем разбить чашу. Жених и католический епископ были так поражены этим действом, что немедленно прекратили обряд венчания. (По всей видимости, их не предупредили о таком обычае заранее.) Венец убрали от головы Елены, а отцу Фоме запретили продолжать чтение молитвы. В конце концов князь Семен Ряполовский убедил жениха позволить продолжать службу. И хотя мы не знаем, что он сказал Александру, венец снова был поднят над Еленой, и отцу Фоме разрешили возобновить последование венчания[108].

Недовольство нарастало и после венчания. Позже в этот день был пир, на котором состоялся обмен подарками. Но на литовской стороне некоторые сокрушались, что Елена и после венчания одета в традиционный русский наряд. Эти жалобы продолжались еще несколько дней, поскольку Елена продолжала носить одежду русской царевны. Как можно предположить с учетом всей той одежды, которую она привезла с собой, у Елены (или у ее отца) с самого начала было задумано, что она будет одеваться по-московски, не перенимая моды новой родины. Александр же, со своей стороны, не собирался перенимать черты московитов. По всей видимости, он не носил ни одного предмета одежды из тех, которые Елена ему привезла, не скакал на подаренном ему жеребце и не совершал ритуального омовения на утро второго дня свадьбы[109]. Великий князь Александр не желал играть роль русского жениха даже несколько дней.

Но не только свадебная церемония была причиной недовольства обеих сторон. Эта женитьба не увенчалась достижением ни одной из намеченных целей. Во-первых, союз оказался относительно недолог. Александр преждевременно умер в августе 1506 года, Елена последовала за ним в могилу в январе 1513 года. И хотя они были женаты более одиннадцати лет, однако так и не оставили после себя наследника престола ни Литвы, ни Польши (трон последней Александр унаследовал в 1501 году по смерти своего брата, короля Яна I Альбрехта). Во-вторых, этот брак потерпел неудачу и как средство к установлению мира. Война между Московией и Литвой возобновилась в 1500 году и длилась до 1503 года, затем вспыхнула в 1507‐м и продолжалась с перерывами до 1537 года. В-третьих, притом что желание Ивана III, чтобы его дочь оставалась православной, было продиктовано заботой о ее душе, он также хотел, чтобы она всячески подчеркивала свое происхождение и веру, служа маяком московского влияния в обстановке религиозного раскола (на православие и католицизм) в княжестве. Но Елена не оправдала надежд отца — не стала его миссионером и «объединяющим фактором» для выступления православных русинов против католического господства. Наконец, Александр изменил своему слову не склонять Елену к переходу в католичество, чем вынуждал Ивана III снова и снова напоминать зятю об уважении к религии жены[110].

Память об этом неудачном альянсе была жива долго. Дипломатическая переписка между Вильной и Москвой и другие касающиеся женитьбы канцелярские документы показывают рост противоречий между двумя династиями[111]. Отразилась эта женитьба и на состоянии казны. Свадьбы всегда были дорогостоящими мероприятиями, но эта стоила уже непомерно много. Согласно одной из двух сохранившихся копий списка приданого Елены, стоимость вещей, отвезенных ею в Вильну, составляла 61 898 рублей — просто астрономическую сумму[112]. Для сравнения, приданое Евдокии Ивановны, другой дочери Ивана III, вышедшей за татарского царевича Петра (Худайкула) в 1506 году, оценивалось в 2580 рублей. А Мария Сабурова, сестра первой жены Василия III, вышедшая за его родственника, Василия Семеновича Стародубского, имела приданое стоимостью 2063 рубля 20 алтын[113]. Если эти цифры верны, то свадьба Елены и Александра должна была нанести ощутимый урон финансам. Трудно представить, что Иван III не сожалел о потраченных напрасно деньгах и напрасно отданной дочери в результате этой женитьбы, принесшей ему только головную боль по поводу религии да пустые сундуки.

Если брак Елены Ивановны и великого князя Александра в 1495 году отвратил Москву от женитьбы на иностранках, то борьба за наследование в последние годы правления Ивана III обнажила риски выбора русской невесты. Династический кризис 1497–1502 годов коренился в двух женитьбах Ивана III. От первой жены, Марии Борисовны Тверской, у него был сын Иван Иванович Молодой, который в 1483 году женился на Елене Стефановне, дочери молдавского господаря Стефана III Великого (годы правления: 1457–1504)[114]. У них был один сын — Дмитрий по прозвищу Внук[115]. Второй раз Иван III женился на византийской принцессе Софье Палеолог, племяннице последнего византийского императора Константина XI (годы правления: 1449–1453). Софья родила Ивану III по меньшей мере двенадцать детей, восемь из которых выжили. Среди них были Василий Иванович — будущий Василий III, для которого организовали первый смотр невест в 1505 году, — а также Елена, вышедшая замуж за великого князя Александра в 1495‐м[116].

Смерть Ивана Молодого в 1490 году заложила основу кризиса[117]. Как старший сын Иван Молодой был наследником трона, ему был дан титул великого князя и в удел Тверское княжество после присоединения его в 1485 году к Москве. Эта преждевременная смерть оставила Ивану III два варианта выбора наследника: Дмитрий Внук, сын Ивана Молодого, или Василий, старший сын от второго брака. Оба были еще детьми: Дмитрию было только шесть с половиной лет, а Василию — почти одиннадцать. Каждого поддерживала своя боярская фракция при дворе Ивана III. Дмитрий Внук получил поддержку лидирующего на тот момент боярского рода Патрикеевых. Патрикей Наримунтович и его сын Юрий Патрикеевич, основатели рода, иммигрировали в Московию в 1408 году и имели большое влияние при московском дворе. Патрикей был отпрыском литовской правящей династии и троюродным дядей жены Василия I. Юрий Патрикеевич стал боярином в 1417 году, а в 1418‐м женился на дочери Василия I (годы правления: 1389–1425)[118]. С той поры Патрикеевы мастерски создали коалицию внутри боярских кланов, используя женитьбы для упрочения за собой первого места при дворе Василия I, затем Василия II и, наконец, Ивана III. Сын Юрия Патрикеева (Иван Юрьевич) Иван III и вдова Ивана Молодого (Елена Стефановна Молдавская) были близкими родственниками. Видимо, эта кровная связь стала причиной того, что род Патрикеевых поддерживал стремление Дмитрия Внука к трону после смерти в 1490 году Ивана Молодого[119]. Другой возможный наследник, Василий, тоже имел поддержку — в лице своей матери и многих бояр вне фракции Патрикеевых. Смерть Ивана Молодого пришлась на время, когда двор фактически уже был расколот на две группы, сформировавшиеся вокруг двух возможных великокняжеских наследников.

После смерти Ивана Молодого Иван III не сразу объявил своего внука наследником. Почему он так сделал, до сих пор неясно. Но ранним признаком того, что Иван III благоволил к Дмитрию — и роду Патрикеевых, — была женитьба, которую он разрешил в 1497 году между князем Федором Ивановичем Бельским и Анной Васильевной, дочерью князя Василия Ивановича Рязанского, внучкой Василия II. Бельский, как и Патрикеевы, принадлежал к литовской правящей династии, а также был родственником Елены Стефановны Молдавской, матери Дмитрия Внука. В Московию Бельский прибыл в 1481/1482 году. Позади, в Литве, он оставил жену, которая так и не присоединилась к нему в Москве, несмотря на долгие уговоры. В 1497 году, когда он решил жениться второй раз, ему, как пишет Герберштейн, нужно было испросить благословение митрополита, которое он и получил. Как считает Коллманн, женитьба Бельского «укрепила сторону поддержки князя Дмитрия и Патрикеевых в династической битве»[120].

К концу 1497 года Иван III принял решение выбрать Дмитрия, о чем узнали поддерживающие Василия бояре и решили выступить против Дмитрия и лагеря его сторонников. В декабре 1497 года был раскрыт заговор против Дмитрия. Василий и его мать Софья Палеолог, которые поддерживали планы заговорщиков, включая и убийство Дмитрия, оказались в опале. Гораздо хуже все закончилось для сторонников Василия. Многие из них были казнены, в том числе Владимир Гусев Добрынский, князь Иван Иванович Палецкий Хруль, Щавей (Щавель) Тимофеевич Травин, Поярок Рунов, дьяк Федор Стромилов и Афанасий Еропкин[121]. В феврале 1498 года в возрасте 14 лет Дмитрий был венчан на царство по византийскому образцу, номинально став соправителем своего деда[122].

Победа была полной, но недолгой. В январе 1499 года Патрикеевы были неожиданно и безжалостно низложены. Князя Ивана Юрьевича Патрикеева и двоих его неженатых сыновей, Василия и Ивана, первоначально приговорили к смерти, но позже приговоры им заменили монашеским постригом, что приравнивалось к политической смерти. Зять князя Ивана Юрьевича, князь Семен Иванович Ряполовский Молодой, — тот Ряполовский, который сопровождал Елену Ивановну на ее пути в Вильну в 1495 году и потушил конфликт, возникший во время свадебного обряда после ритуального разбития чаши, — был казнен[123]. Окончательно благоволение Ивана III перешло от Дмитрия Внука к Василию в конце зимы — весной 1499 года, когда он получил титул великого князя Новгородского и Псковского[124].

Десятилетия историки спорили о том, почему Патрикеевы были смещены. Некоторые ученые доказывают, что падение клана совсем не связано с династическим кризисом 1497–1502 годов, хотя взамен выдвигают достаточно вариативные объяснения. Одни объясняют кризис как эпизод в борьбе за централизацию государства, а значит, против бояр, защищавших феодальную раздробленность. Другие — внешнеполитическим курсом на удаление из российского правительства людей, которые не были полностью согласны с планами Ивана III относительно войны с Литвой. Третьи считают падение рода связанным с так называемой ересью жидовствующих[125]. Коллманн тем не менее утверждает, что кризис в судьбе Патрикеевых был непосредственно связан с династическим кризисом, который обернулся против подковерной борьбы между боярскими родами при дворе. Она считает, что «фатальной ошибкой Патрикеевых было монополизирование ими власти в ущерб другим семьям политической элиты. Они [Патрикеевы] состояли в родстве с очень многими боярами, захватили значительные экономические ресурсы, поддерживали такого кандидата на великокняжеский трон [Дмитрия], у которого не было родственников для женитьбы на представительницах иных боярских родов»[126]. К этому можно добавить оскорбительную женитьбу между Бельским и племянницей Ивана III, хотя поначалу это и выглядело хорошей идеей, только усиливающей положение Патрикеевых при дворе и их противодействие боярам-соперникам. Возможно, именно брак Бельского в 1497 года настолько склонил чашу весов в пользу Патрикеевых, что это вызвало неудавшееся восстание в пользу Василия в том же году, ускорив кризис преемственности.

Насколько эти события имеют отношение к брачной политике и смотрам невест, показывает детальный анализ свадебных росписей (свадебного разряда) Феодосии Ивановны, другой дочери Ивана III, и князя Василия Даниловича Холмского 13 февраля 1500 года. Свадебный разряд (самый ранний из существующих в наше время) сохранился только в поздних копиях и в двух редакциях — краткой и расширенной. В последней упоминается намного больше исполнителей гораздо большего числа различных обязанностей на свадебной церемонии, чем в краткой редакции, а также приводится несколько указаний на хореографию свадьбы, необходимых для данного исследования[127]. Свадьба совершалась в самый разгар династического кризиса (хотя, конечно, никто в то время не мог этого знать). Состав участников и хореография ритуалов отражают попытку восстановить мир между двумя противоборствующими фракциями. Более того, продуманный выбор кандидатуры Холмского (а не кого-либо из иностранцев) показывает, что московский двор столкнулся с проблемами и пытался использовать преимущества правильного выбора супруга-соотечественника для сохранения стабильности при дворе.

Свадебный разряд (в обеих редакциях) преимущественно сосредоточен на составе свадебного поезда и представляет только частичный перечень других важных обязанностей на свадьбе. Действительно, сам Иван III упоминается лишь в первых строках и даже затем лишь в качестве отца невесты, а не как исполняющий какую-либо роль или появляющийся в каком-либо месте, хотя он должен был это делать. Свадебный поезд состоял из двух частей. Центром одной были сани, в которых везли мать невесты, Софью Палеолог. Центром второй — сани жениха, князя Василия Даниловича Холмского. Композиция поезда намеренно разрабатывалась так, чтобы в одном месте публично собрались родственники жертв разгрома провасильевской партии в 1497 году и родственники Патрикеевых, свергнутых в предыдущем году[128]. Так, в поезде жениха мы находим двух братьев: Федора Стригу и Петра Лобана (князей из рода Оболенских), которые были двоюродными братьями князя Семена Ивановича Ряполовского — единственного члена патрикеевской фракции, казненного при ее низвержении. Также записаны были братья-князья Михаил Голица, Андрей Курака и Дмитрий Иванович Булгак Патрикеев, внучатые племянники князя Ивана Юрьевича Патрикеева, лидера фракции[129], а кроме того, князья Юрий, Михаил и Борис Васильевичи Ромодановские, которые были связаны с князьями Ряполовскими и Палецкими и являлись братьями князя Василия Ромодановского, арестованного в 1499 году, возможно, в связи с падением Патрикеевых[130]. В поезде рядом с этими сторонниками Патрикеевых находились Иван Федорович Пестрый Палецкий Гундор, чей двоюродный брат, Иван Иванович Палецкий Хруль, был казнен в 1497 году[131]. Поезд великой княгини Софьи тоже включал родственников тех, кто участвовал в заговоре. Упомянуты Тимофей Григорьевич Травин Скряба, чей сын Щавей был казнен в 1497 году[132], и Иван Михайлович Еропкин Кляпик (родственник Травина), чей двоюродный брат Афанасий тоже был казнен[133].

Наверное, наиболее значимое и красноречивое свидетельство миротворческой роли этой женитьбы — месторасположение двух матерей престолонаследников: Елены Стефановны, матери Дмитрия Внука, и Софьи Палеолог, матери Василия. Согласно последней строке разряда (в его расширенной редакции), «А великой княгине Елене быть с великою княгинею с Софьею в одних санях»[134]. Далее, что вполне естественно, фокус повествования в описании царской свадьбы смещается на невесту и жениха, а не на их матерей и не на других членов династии. Хореография этой свадьбы тем не менее несла ясное послание — сигнализировала о новом равновесии между боярскими фракциями при дворе, которое было результатом и целью смещения Патрикеевых годом ранее. То, что матери обоих возможных наследников ехали в одних санях, явно служило публичной (хотя и, разумеется, фиктивной) демонстрацией гармонии и мира между ними и между их соперничающими лагерями. В этот миг ритуального действа все вендетты, недовольства и обиды были забыты.

Если хореография примирения, столь очевидная в этой свадьбе, должна была символизировать внутренний мир при дворе и сама способствовать его установлению, то выбор жениха еще больше подчеркивал, в сколь полной мере внутридинастический брак стал предметом придворной политики. Можно предположить, что это вообще не бывает копеечным делом — то, когда дочь правителя или любой другой член династии вступает в брак. Однако же то, что Феодосия Ивановна вышла замуж именно за Холмского, так идеально отражало изменившуюся ситуацию при дворе, озабоченном вопросом династических браков после свадьбы в 1495 году Елены Ивановны и опалы Патрикеевых в 1499‐м, что уж точно не было ни случайным выбором, ни браком по любви. Жених Холмский — результат осознанного решения Ивана III и его советников использовать свадьбу для установления «широкого распределения власти» при дворе в том вакууме, который возник после смещения Патрикеевых. Коллманн выявила три фракции, делившие между собой власть и выгоды при дворе Ивана III и Василия III: «фракция Холмских-Челядниных-Оболенских, фракция Захарьиных и фракция Булгаковых-Щенятевых»[135]. Брак Василия Даниловича Холмского не создал новой доминантной фракции вокруг него, жениха в 1500 году (как было бы при простой замене Холмских-Челядниных-Оболенских на свергнутых Патрикеевых). Напротив, эта женитьба создала баланс во внутреннем придворном кругу, подняв до статуса царской родни род, чья значимость была неразрывно связана с другими родами (с Челядниными и Оболенскими), и в результате распределяя царскую милость на несколько боярских родов — ту царскую милость, которая в иных обстоятельствах могла бы поднять род жениха на первые позиции при дворе, как это произошло после свадьбы Патрикеева в 1418 году. Ничто лучше не доказывает намерения создать баланс при дворе, чем тот факт, что спустя два месяца после свадьбы Холмского, в апреле 1500 года, внутренний придворный круг приветствовал вхождение в него старых врагов: князя Ивана Андреевича Можайского и Василия Ивановича Шемячича (потомков давних соперников времен династических войн 1420‐х, 1430‐х и 1440‐х годов) и князя Семена Ивановича Бельского (брата Федора и родственника Елены Стефановны и Патрикеевых)[136].

Как выяснилось, женитьба Холмского не разрешила династического кризиса. К концу 1500 года неизвестные мотивы вынудили или побудили Василия пригрозить отозвать свои войска с войны с Литвой, которая только возобновилась (возможно, он даже угрожал присоединиться к врагам отца в этой войне). Столкнувшись с возможным бунтом сына, Иван III окончательно и полностью подчинился. В 1502 году Дмитрий Внук и Елена Стефановна были заточены в темницу. Елена умерла в 1505 году, а Дмитрий Внук — в 1509‐м[137]. Что касается четы молодоженов Холмских, то, несмотря на возлагавшиеся на этот союз большие надежды, результаты оказались печальны. Невеста скоропостижно умерла в 1501 году[138], а князь Василий Данилович, хоть и стал в 1502‐м боярином, попал в 1508 году в опалу и умер в заточении[139]. Уроки династического кризиса только подкрепили то, что уже было усвоено в качестве уроков из нескольких лет предшествующего брака Елены и Александра: если готовятся браки с соотечественниками, то необходимо разработать некоторые процедуры, чтобы не спровоцировать дестабилизацию баланса при дворе. Выбор невесты для правителя быстро стал целью российской политики.

В 1503 году, до того как Траханиотов убедил его организовать первый смотр невест, Василий Иванович был активно вовлечен в поиск невесты за границей. И то сказать, самое время: ему уже 24 года, и он миновал пору вступления в брак правителей и престолонаследников — такая отсрочка, вероятно, была связана с неопределенностью предыдущих шести-семи лет[140]. Возможно, по привычке первой мыслью его отца и советников было искать жену за границей. Преимущества иностранной невесты были очевидны, особенно на фоне потрясений, которые только что пережил двор. Иностранные принцессы в Тереме сохраняли статус-кво: они не вводили в придворный круг новую царскую родню или родню родни. Иностранная королева прибыла бы в свое новое царство в одиночестве или почти в одиночестве, поэтому двор не погрузился бы в дестабильность, к которой мог привести брак с представительницей одного из крупных боярских родов. С другой стороны, препятствия для брака с иностранкой показали себя в женитьбе Елены Ивановны и Александра Литовского в 1495 году и все еще жили в памяти советников Ивана III и Василия. Решительный поворот в брачной политике московской династии — и от иностранных, и от высокородных отечественных невест — произошел с неудавшейся попыткой отыскать для Василия подходящую невесту за границей, когда вновь проявились религиозные и культурные различия как непреодолимые препятствия для междинастического союза.

Вначале потенциальной невестой Василия стала Елизавета (1485–1555), дочь Ханса, короля Датского (годы правления: 1481–1513), который также правил Норвегией (1483–1513) и Швецией (1497–1513) в рамках непрочной Кальмарской унии трех скандинавских королевств. Между 1499 и 1503 годами Московия сделала несколько серьезных предложений датчанам, которые их резко отвергли, очевидно, потому, что сочли непозволительным обязательное требование к невесте перейти в православие. На самом деле датчане столь пренебрежительно отнеслись к инициативе московитов, что последние продолжали искать руки Елизаветы даже тогда, когда та, не ставя их в известность, вышла в 1502 году замуж за Иоахима I Нестора Гогенцоллерна, курфюрста Бранденбурга[141].

Тогда Иван III и Василий обратились за помощью к Елене Ивановне. Будучи великой княгиней Литовской и (с 1501 года) королевой Польской, она могла, как небезосновательно полагали ее отец и брат, легче и вызывая меньше подозрений, разузнать о подходящих кандидатках — не в пример отцу и брату, действовавшим из отдаленной Москвы. В мае 1503 года из Москвы была направлена делегация от Ивана III к великому князю Александру в Литву для подписания договора о мире между Москвой и Вильной, а также с поручением тайно обсудить с Еленой потенциальных кандидаток в невесты Василию. Это первая разведка была общей, неопределенной: «…ты бы, дочка, отведала: у которых государей греческого закона или римского закону будут дочери, где бы пригоже мне сына своего Василия женити»[142]. Единственный конкретный запрос касался дочерей Джураджа Бранковича, сына православного сербского деспота Стефана Бранковича (годы жизни: 1417–1476). Но Иван III даже не был уверен, жив ли Джурадж и есть ли у него дочери, на которых можно жениться: «…Юрий [т. е. Джурадж Бранкович] деспот в Угрех еще ли жив? И есть ли у него дети, сынове ли, дочери ли? И будут у него дети сынове и дочери, женаты ли, а дочери замужом, или еще холосты?»[143]

Насколько нам известно, на это первое обращение к ней Елена не ответила. Но в ноябре 1503 года в Вильну было отправлено из Москвы второе посольство, и теперь Елену более строго попросили дать информацию. В меморандуме («памяти»), данном дьяку Никите Моклокову Губе (он был членом посольства и в мае), его наставляли спросить у Елены: «…у которых на имя государей дочери есть, и колка лет? Да о матерех о их и о них вспросити, не бывало ли на них какое слово?» Инструкции Моклокову отражают особый интерес к дочерям сербского деспота, вероятно, потому, что они были православными, т. е. конфессиональных препятствий для брачных предложений не было: «…сказывали, в Угорской земле, у деспотов у сербьских дочери: и ты, госпоже, там посылывала ли в Угорьскую землю о деспотовых дочерех отведывати или не посылывала? И будешь, госпоже, не посылывала, и что, госпоже, у вас слух есть ли: у которого деспота дочери, и каковы дочери, колких лет?»[144]

На самом деле Елена не проводила того масштабного исследования королевских домов Европы к приезду Моклокова, о каком просил ее отец. За исключением одной строки с упоминанием сербских деспотов, сведения, полученные от Елены, касались лишь королевских семей, родственных ее мужу Александру, — эту информацию она могла получить достаточно просто:

Моклоков просил Елену узнавать дальше, но она отвечала, что ее отец и брат через своих послов могут расследовать эти вопросы лучше, чем она. Вместе с тем она предупреждает: королевства Западной Европы «так в латыне крепко, что у них без папина ведома никакож не дадут в греческой закон»[146]. Нельзя было бы выразиться яснее. Если Иван III и Василий Иванович думают, что западные правители разрешат своим дочерям в целях династического брака перейти в православие, то они ошибаются. Одно дело — Елене (или иной женщине из царского рода XV века) выйти замуж за неправославного иностранца, оставаясь православной. И совсем другое дело — ожидать, что неправославная иностранная принцесса перейдет в «греческую веру», даже в стремлении составить выгодную дипломатическую партию с наследником московского престола.

Хотя отчет Елены был ограниченным и, возможно, поверхностным, он затрагивал темы, наиболее важные для Ивана III, Василия и их советников. В ее отчете подразумевалось, что первой целью государей было найти группу здоровых кандидаток. Это объясняет рекомендации в наставлении Моклокову, касающиеся сведений о здоровье и молодой девушки, и, если возможно, ее матери. Здоровье было необходимо, поскольку от любой королевской невесты в те времена высокой детской смертности ожидалось, что в браке она постоянно будет беременна, чтобы оставить как можно больше живых и здоровых потомков. Внешность тоже обозначена в отчете Елены. Обозначен и возраст — вероятно, для оценки репродуктивной зрелости кандидаток. Наконец, в отчете Елены подразумевалось, что московиты ожидают от невесты своего государя перехода в православие. Когда Елена Ивановна вышла в 1495 году замуж за Александра, то камнем преткновения, как мы видели, было настойчивое желание Ивана III, чтобы она оставалась православной; при этом его не слишком заботило, что это будет смешанный брак с католиком[147]. Сейчас же искали иностранную невесту, а не жениха. Невеста должна была приехать в Московию и сделаться, как заметила Изольда Тирет, «благословенным чревом» династии[148]. Неправославная царица виделась явлением немыслимым, поскольку не соответствовала функции посредника между царем и подданными, которую супруга царя выполняла в московской политической культуре.

Что отсутствует в отчете Елены, так это сколько-нибудь серьезное беспокойство о знатном происхождении потенциальной невесты. Генеалогические замечания в отчете лишь помогают идентифицировать родственную связь потенциальных кандидаток и мужа Елены, Александра. Нет упоминания или предположения, что знаменитые родители являются каким бы то ни было преимуществом. На самом деле религия превосходила по своей важности генеалогию — превосходила до такой степени, что дочери сербского деспота серьезно рассматривались в качестве возможных невест, и не из‐за происхождения (далеко не блестящего по европейским меркам), а из‐за их православного вероисповедания. В 1472 году московиты были весьма польщены, принимая в царскую семью византийскую принцессу Софью Палеолог в качестве жены Ивана III — союз, благодаря которому, как считается, царский двор Московии последней четверти XV века заимствовал или выработал многие черты имперского стиля. Но даже в этом случае не было попытки проследить генеалогию Софьи или добавить ее предков к ветви Даниловичей. Генеалогия московитов сознательно велась исключительно по мужской линии. Сходным образом, когда в 1561 году Иван IV женился во второй раз, неясность происхождения Марии Темрюковны Черкасской не была помехой для выбора ее кандидатуры. И когда в 1643–1645 годах Михаил Романов выбрал в женихи своей дочери Ирины Вальдемара Датского и Норвежского, то ни царя, ни его советников ничуть не тревожило, что Вальдемар — сын от морганатического второго брака короля Кристиана IV и Кирстен Мунк. Этот практичный подход к родословной сильно контрастирует с высокогенеалогическим сознанием европейских династий тех столетий — династий, одержимых демонстрацией реального или фальсифицированного происхождения своего рода от августейших исторических личностей, начиная с Карла Великого и заканчивая (в наиболее причудливых случаях) гомеровским или виргилиевским царем Приамом Троянским, библейским царем Давидом или Александром Великим[149].

Это отсутствие озабоченности знатностью происхождения предков также контрастировало с сильной сосредоточенностью на генеалогии отечественных кандидаток в царские невесты. Их смотры включали в себя расследования, в ходе которых выяснялась медицинская история каждой потенциальной невесты и ее родителей, подтверждались ее возраст и целомудрие, оценивалась физическая красота и предпринимались попытки предсказать, используя доступные на тот момент народные методы, ее способность выносить и родить множество детей. А кроме того, в такие расследования входило серьезное изучение генеалогии кандидаток — не с целью отыскать девушку с наиболее блестящим фамильным древом (хотя, поскольку все невесты были россиянками, ни одно древо не могло сравниться с царским), но с тем, чтобы составить список родственников. Генеалогия стала основной заботой при выборе русской невесты, ведь требовалось найти такую супругу, которая не нарушит хрупкий баланс придворных фракций, — забыть этот урок династического кризиса 1497–1502 годов было невозможно.

Когда Юрий Траханиотов и другие советники предложили будущему Василию III выбрать себе жену на смотре невест, они не могли не беспокоиться по поводу подводных камней, таившихся на пути домашних и зарубежных поисков. Иностранки были исключены, как замечает Герберштейн, из‐за издержек, а также религиозных и культурных различий. Но русские невесты тоже представляли риск. В результате были введены ограничения и на набор отечественных невест.

Эти ограничения прямо упоминаются в нескольких отчетах иностранцев, описывающих московские смотры невест. Папский посол Павел Йовий подробно рассказал о московском смотре невест в «Книге о посольстве Василия, великого государя Московского, к папе Клименту VII в 1525 году»[150]. И хотя сам Йовий никогда не путешествовал в Московию, его отчет считается серьезным источником, поскольку написан историком Возрождения, чьи работы (по большей части касающиеся итальянской истории и исторических биографий) до сих пор ценятся как замечательные ранние примеры научных гуманистических трудов по истории[151]. Также труд Йовия важен потому, что основан на надежном первоисточнике — на разговоре с Дмитрием Герасимовым, московским дипломатом и переводчиком, который находился в Риме в 1525 году в составе посольства к папе Клименту VII. Герасимов был идеальным собеседником: вовлеченный в дипломатическую сферу, он близко знал все, что касалось дел династии, и в том числе царских свадеб. И дипломатией, и свадьбами управляла небольшая группа дьяков, обладавшая все более специализированными знаниями внутри царского скриптория. Посольский приказ и его архив возникли на базе этого скриптория в первой половине XVI века. Данный архив с его штатом писцов будет отвечать за составление, редактирование и сохранность свадебных документов XVI и XVII веков[152]. Герасимов, являясь высокопоставленным дипломатом, был хорошо знаком и работал с дьяками и другими придворными, которые организовали Василию III смотр невест и свадьбу.

Историк всегда и во всем, Йовий добыл у Герасимова информацию и оформил как общее рассуждение, не называя Василия III по имени, но описывая механизм смотра невест[153].

Этот замечательный отчет ясно указывает на то, что московиты разработали и проводили смотры невест как средство, чтобы не допустить появления невесты из знатного придворного клана. Йовий говорит нам, что смотры невест были созданы именно как способ избежать «славных отпрысков царского рода», что, конечно, означает знатные боярские кланы, которые доминировали в политике и часто были связаны с правителем благодаря брачному союзу или по крови. Таким образом, Йовий подтвердил отчет Герберштейна в том, что Иван III, Василий III и их советники — все были согласны, что «сочетаться лучше с дочерью кого-нибудь из своих подданных, чем с иностранкой».

Шведский дипломат Петр Петрей (1570–1622) оставил важное описание смотра невест, устроенного для Василия III в 1505 году (опубликованное в 1615‐м), которое повторяет многое из отчета Герберштейна, особенно в том, что касается цены и культуры:

Более поздние отчеты повторяют эти постоянные опасения об иностранном влиянии. Филипп Иоганн фон Страленберг (1676–1747), офицер шведской армии, плененный после сражения под Полтавой и проживший в России тринадцать лет, написал (до 1730 года):

Иоганн Георг Корб (1670–1741), секретарь габсбургского посольства к Петру I, писал (в 1700 году) о подобном же:

Возможно, самое прямое высказывание об опасениях московитов насчет иностранных партий мы встречаем в отчете польского дипломата Якова Рейтенфельса (написанном в 1671 году, во время второго смотра невест и женитьбы царя Алексея Михайловича):

В этом позднем, но замечательном рассказе затронуто много тем, которые прослеживались и ранее: исключение иностранных кандидатов из‐за религии, горький опыт брачных союзов с иностранцами в прошлом (включая и упоминание Елены и Александра) и исторический прецедент — византийские смотры невест (Ставракий и Феофания (Феофано)) в 807 году — второй смотр невест в списке Тредголда).

Большинство источников сходятся на том, что женитьба Василия и Соломонии Сабуровой произошла 4 сентября 1505 года — возможно, вскоре после того, как Василий выбрал ее на смотре невест[159]. Согласно одному летописному источнику, «князь великий Василей Иванович помысли женитися и нача избирати княжьны и боярчины» (т. е. начал собирать на смотр княжон и боярышень)[160]. Местоположение этого упоминания о смотре невест в данной летописи указывает на то, что смотр был проведен не позднее августа 1505 года. Вместе с тем легко представить, что колоссальная работа по организации первого смотра невест могла потребовать нескольких недель и начаться в первых числах июня[161].

Согласно Коллманн, семья невесты — Сабуровы — «была безопасным выбором для Василия III». Они не были, продолжает Коллманн, «достаточно сильны политически, чтобы угрожать балансу сил между родами Холмских, Захарьиных (Кошкиных), Булгаковых-Щенятевых, Оболенских и Челядниных». Несомненно, Сабуровы являлись старым боярским родом, но значительно утратили блеск со времен своего расцвета, пришедшегося на правление Василия I. Более того, Соломония происходила из той ветви рода Сабуровых, представители которой, согласно придворным обычаям, не имели боярского звания. Отец Соломонии, Юрий Константинович Сабуров, стал в 1509 году боярином, но его продвижение было, «видимо, почетным, а не наследственным». Таким образом, Коллманн права в своем предположении, что «женитьба великого князя Василия III на представительнице небоярской линии некрупного рода показала слом в традиции великих князей жениться на представительницах выдающихся боярских семей»[162].

Более чем слом, выбор Василием III Соломонии установил «новый паттерн в свадебной политике». Согласно Коллманн, то был «первый раз, когда в жены Даниловичу предпочли избранницу из сравнительно невзрачного рода, а не из ведущей иностранной, удельной княжеской или боярской семьи»[163]. Эта мысль подтверждается статистическим анализом женитьб потомков Даниила Александровича, первого московского князя. На протяжении XIV, XV и XVI веков попеременно, в разных пропорциях и следуя разным трендам, использовались три источника невест, указанные Коллманн: «ведущая иностранная, удельная княжеская или боярская семья» (см. табл. 1.1)[164]. Безусловно, любимым источником невест и женихов для Даниловичей в XIV и XV веках были семьи удельных князей, затем иностранцев (особенно литовские Гедиминовичи), а на третьем месте — известные боярские кланы. В XVI веке браки с удельными княжнами полностью исчезли (вместе с самими удельными княжествами) и пустоту заполнил резкий скачок в количестве браков с русскими подданными.

Снижение числа браков с иностранцами произошло после свадьбы в 1495 году дочери Ивана III Елены Ивановны и Александра Литовского. Их случай настроил московский двор против дипломатических браков с иностранцами именно по тем причинам, которые обозначил Герберштейн: «чрезвычайные расходы», сопутствующие такому браку, а также риски и трудности, связанные с тем, что в жены берут девушку, «воспитанную в чужеземных обычаях и в иной вере». В следующем после 1495 года столетии было только четыре свадьбы с иностранцами: Евдокия и царевич Петр (1506), великий князь Василий III и Елена Глинская (1526), Иван IV и Мария/Кученей Черкасская (1561), Мария Владимировна Старицкая и Магнус, «король» Ливонии (1573). Но эти браки сложно квалифицировать как по-настоящему дипломатические. В каждом из этих случаев иностранный супруг или супруга переселялись в Московию, иногда задолго до женитьбы/замужества. Царевич Петр был крещеным царевичем-Чингизидом, который жил (а скорее удерживался в плену) в Московии еще до крещения и брака с дочерью Ивана III. Елена Глинская и члены ее семьи иммигрировали в Московию в 1508 году[165]. Мария/Кученей Черкасская была настоящей иностранной невестой, но ее семья уже утвердилась в Московии, где братья Марии служили при дворе Ивана IV. А Магнус, сын короля Датского Кристиана III, был вынужден править марионеточным Ливонским королевством в рамках большой схемы Ивана IV в игре на Балтике[166].

Таблица 1.1. Паттерны династических браков в Московии: происхождение супругов в XIV–XVIII веках

Источник: Baumgarten N. de. Généalogies des branches régnantes de Rurikides du XIII^e au XVI^e siècle. Rome, 1934. P. 10–35 (tables II–V).

Во всех четырех случаях иностранный супруг или супруга уже имели опыт связи с московским двором. Если отбросить эти случаи, то иных брачных связей между московской династией и иностранными принцами и принцессами в промежутке между 1495 годом и 1710‐м (когда состоялась свадьба племянницы Петра Великого Анны Иоанновны, будущей императрицы, и Фридриха Вильгельма Курляндского) нет. (Мы не рассматриваем женитьбы Лжедмитрия I на Марине Мнишек в 1606 году и Петра Великого на Марте Скавронской в 1712‐м, поскольку эти примеры выбора невесты были уникальными.) Такое положение сложилось не из‐за недостатка попыток: московские правители продолжали усилия по заключению брачных союзов с представителями иных государств, особенно западных. Но катастрофический провал брака Елены Ивановны и Александра, по-видимому, отбил желание у великих князей, царей и их советников использовать женитьбу правителя как дипломатический инструмент. Только Петр Великий в начале XVIII века внес необходимые поправки в брачный ритуал и в требования перехода в православие, что позволило династическим бракам вновь появиться на дипломатической арене[167].

С начала XVI века браки демонстрировали не только явную предпочтительность отечественного супруга/супруги, но и резкие изменения в происхождении этих отечественных супругов по сравнению с прошлым столетием. Женихи и невесты не выбирались теперь из выдающихся боярских родов, таких как Патрикеевы. Предпочтение отдавалось «сравнительно незначительным» родам, таким как Сабуровы, Собакины, Колтовские и большинство других семей, отдававших дочерей за российских правителей в XVI и XVII веках. Конечно, были и исключения, но в целом эти века отмечены заметным отсутствием в Тереме невест из знаменитых семей.

Этот «новый паттерн» браков Даниловичей был прямым следствием введения смотров невест. В период между 1505 годом (первый брак Василия III) и 1689‐м (первый брак Петра I) смотры невест организовывали почти для каждого мужчины правящей династии (см. табл. 1.2). Московский двор нашел в браках, заключенных благодаря смотру невест, практически все преимущества браков с иностранками. Иностранные невесты и женихи приезжали в Москву лишь с небольшим числом слуг и потому не могли нарушить баланс придворных фракций. Невеста была человеком со стороны, чужой, и это устраивало людей, принадлежавших к внутреннему кругу и более всего желавших остаться на своем месте. Победительница смотра невест функционально была иностранкой, но без той высокой цены и культурных барьеров, что всегда сопровождали появление иностранной невесты. Это объясняет, почему (как мы увидим во второй главе) смотры невест породили набор новых и связанных с этими новыми ритуалов и помогли смастерить новую, вымышленную идентичность для невесты.

Таблица 1.2. Смотры невест в Московии, 1505–1689 годы

То, что смотры невест и этот «новый паттерн» в династических браках появились на сцене одновременно, не было простым совпадением. Как бы ни возникла сама идея (как отклик на византийские смотры невест, как российская адаптация Книги Есфирь, как уловка Траханиотова с целью сосватать дочь за царя), смотры невест стали идеальным решением матримониальной дилеммы, перед которой оказались Василий III и его советники. Эти смотры были разработаны в ответ на новые матримониальные условия, возникшие после успешного «собирания Руси» Москвой (потеря удельных невест), после того, как отвернулись от иностранцев из‐за фиаско Елены Ивановны, и после общего признания (вероятно, и правителем, и его сподвижниками из числа бояр) в связи с династическим кризисом 1497–1502 годов, что женитьба на дочерях родовитых бояр — идея плохая. Смотры невест служили инструментом, разработанным для поиска супруги из «сравнительно незначительного» рода: идеальный новый состав кандидаток представлял все преимущества иностранных невест, но без связанных с ними проблем и затрат, а также все достоинства невест отечественных, но без дестабилизирующего фаворитизма, имевшего место при прошлых браках с дочерьми могущественных придворных.

Этот образ избрания невесты для царя вновь и вновь появляется в популярной и научной литературе. Приведенный отрывок взят из популярной книги конца XIX века и содержит все обычные мифы о смотре невест в Московии. Царь «в этом выборе руководился единственно своим личным усмотрением». Он выбирал невесту, учитывая ее красоту, а не высокое происхождение или родословную. Смотры невест были «поголовным» поиском по всей стране и проводились придворными, отправленными в регионы, чтобы собрать претенденток, которые могли понравиться царю. И когда эти претендентки наконец демонстрировались государю, он обозначал свой выбор, преподнося платок и кольцо той, «которая приходилась ему по душе». Итак, хотя процесс был «продолжительным и весьма нелегким», все управлялось царем, и решение принимал он один. Смотр невест являлся квинтэссенцией автократической власти.

Такой идеализированный взгляд на смотр невест, какой отображен в этом отрывке, а также во многих научных подходах, представляет для современного читателя много проблем интерпретации. Во-первых, он основан на источниках разного качества и вида, включая иностранные отчеты и официальные свадебные описания, которые часто противоречат друг другу и игнорируют изменения в обычае смотра невест, происходившие со временем. Во-вторых, в этой версии смотра невест красота — единственный критерий отбора, в то время как в других источниках указаны иные критерии, в том числе генеалогия: говорится о поисках не самых высокородных кандидаток, а тех, что не связаны с известными родами московского двора. Наконец, вышеприведенное описание смотра невест искажает цель и значение данного обычая. В то время как смотр невест, несомненно, транслировал образ автократичного и всемогущего правителя, за таким образом скрывалась иная реальность. Как видно из официальных (канцелярских) источников, бояре, придворные разных чинов и царские родственники играли самую непосредственную и даже определяющую роль в выборе невесты. Результат был коллективным решением.

В этой главе вскрываются противоречия в общепринятом нарративе московского смотра невест и исследуются три важные стадии: формирование списка претенденток, его сужение до небольшой группы финалисток путем учета физических данных и происхождения и, наконец, отбор. В главе показано, что смотр невест был в меньшей степени независимым царским суждением, а в большей — трезвым и взвешенным отбором здоровой, красивой и (как надеялись) фертильной невесты из нужного рода, а лучше сказать — не из нежелательного. Таким образом, родство становится важным критерием, о чем умалчивают иностранные описания и что полностью игнорируют официальные российские описания женитьб. Наконец, в этой главе рассматриваются сами невесты и то, как их идентичность менялась после избрания на смотре. В главе представлен материал для построения нового нарратива о смотре невест, полностью основанного на источниках, внимание уделено изменениям, которые претерпевал обычай в течение двух столетий. Показана важная роль женщин — и победительниц, и проигравших — в конкурсе невест.

Традиционный нарратив о смотре невест по большей части основан на собранных воедино иностранных отчетах и официальных описаниях московских женитьб. Иностранные записки, несомненно, богаты деталями и потому являются самым упоминаемым источником информации о смотре невест. Но, как предостерегал В. Ф. Райан, «это не более чем заметки путешественника с описанием того, что для автора незнакомо, чуждо, даже отталкивающе, что может сделать его повествование интересным и полезным, а задача его позднего читателя и ответственность историка — распутать этот клубок, оценить правдивость истории, учесть убеждения, доверчивость и предубеждения путешественника, его компетентность как наблюдателя, его знание местного языка и обычаев, достоверность его информации»[169]. Когда иностранные записи о смотре невест «распутываются» и «оцениваются» так, как предлагает Райан, то значительная часть традиционного нарратива оказывается ворохом разрозненных нитей. Мало помогают в установлении правды и официальные описания свадеб. Истинная цель смотра невест выявляется, если отчеты иностранцев и официальные описания свадеб сопоставляются с канцелярскими документами, созданными в связи с поиском невесты. Остатки бумажного следа от, несомненно, колоссальной писчей работы, эти документы помогают сформировать новое и более правдивое представление о том, каков был механизм смотров невест.

Большинство ритуалов московского двора осуществлялось внутри изолирующих стен Кремля. Только несколько дворцовых событий — процессия в Вербное воскресенье, освящение воды в праздник Богоявления, крестные ходы (я привожу наиболее изученные примеры) — заставляли царя и его окружение выйти за стены Кремля на обозрение подданных[170]. Как верно подметил историк Пол Клебер Монод о Западе до периода Реформации, «до эпохи религиозных реформ европейские монархи воспроизводили культовые жесты правителей перед крошечной аудиторией придворных. Их священные тела редко можно было увидеть, и они никогда не могли быть постигнуты своими подданными»[171]. В Московии аудитория для большинства царских ритуалов — коронация, крещение, празднование в честь наречения имени и т. д. — была, если уж на то пошло, еще более крошечной. Смотр невест в этом плане сильно отличался от иных обычаев. Его открытие происходило непосредственно на публичном пространстве возле Кремля. Это был ритуал, который — вновь процитирую Монода — функционировал как «публичное провозглашение темы власти» или как то, что Мишель Фогель назвала «информационной церемонией»[172]. Немногие царские ритуалы — даже не коронация и не венчание — могли использоваться для проецирования заранее заданного образа величия и силы так эффективно, как смотры невест.

На протяжении почти двух столетий своего существования в Московии смотры невест организовывались по-разному, но некоторые элементы обычая сохранялись все это время. Первым шагом в организации смотра невест была отправка придворных из царского московского двора в главные города Европейской России, чтобы провести региональные смотры потенциальных претенденток. В своих записках иностранные путешественники по-разному намекали на начальный смотр невест. Петр Петрей (1615) писал о том, как Василий III «велел созвать» молодых женщин «со всей земли»[173]. Франческо да Колло (1518) докладывал, что «сей Великий Князь Василий — как мне рассказали — решил завести жену, чтобы иметь детей и обеспечить себя законным наследником и преемником Государства; для этого повелел объявить во всех частях своего Государства, чтобы — не взирая на благородство или кровь, но лишь на красоту — были найдены самые красивые девственницы»[174]. Джером Горсей (1571) описывал, как Иван IV «собрал со всего государства самых красивых дочерей его бояр и дворян, девушек, и выбрал из них жену для своего старшего сына»[175]. Иоганн Таубе и Элерт Крузе (1572) в подробностях рассказали, как в 1570 году царь Иван IV «отправил нескольких людей во все края, даже в те земли, которые только недавно стали частями этой огромной страны, проверить всех девушек, молодых и старых, высокого и низкого происхождения, с тем, чтобы записать их имена, рост и строение, чтобы исключить подмену и обман, и приказал всем им, числом 2000, прийти в Александрову Слободу»[176]. Страленберг (1730) также предполагал, что были делегации, отправленные для сбора невест: «Когда государь восприял намерение к супружеству и в Сенате о том обявил, тогда бояре изыскивали всех прекраснейших девиц и отсылали оных во двор царски[й]»[177]. Самуэль Коллинс (1667) описывал, как царь Алексей Михайлович «собрал многих молодых девушек»[178]. Фуа де ла Невилль (1689) сообщал в целом, как российские правители приказывали, «чтобы со всей России привозили ко двору самых красивых девушек»[179].

Прямые указания на поиск по всему царству присутствуют и в обширной канцелярской документации по поводу смотров невест в XVI веке. Два оригинальных канцелярских черновика содержат списки придворных, направленных далеко по всему царству в поисках кандидаток на смотр невест для первой женитьбы Ивана IV. Один черновик Владислав Дмитриевич Назаров датирует серединой декабря (12–18 числами) 1546 года, а другой — примерно 9 января (см. табл. 2.1)[180]. Эти списки, хоть и неполные, содержат имена 29 придворных, разделенных на 13 групп, которые были направлены в 27 региональных городов с целью начальной оценки невест для царя Ивана IV. Каждого придворного сопровождали дьяк и подьячий. Каждая такая делегация была назначена в 1–4 города — в зависимости, как полагают, от численности городского населения[181]. Например, окольничий Иван Иванович Беззубцев и дьяк Посник Путятин были направлены на юг от Москвы: в Коломну, Каширу, Серпухов и Тарусу[182]. Князь Петр Андреевич Булгаков и дьяк Гаврило Тыртов были направлены на восток: во Владимир, Суздаль и Юрьев[183]. Великий Новгород, Переславль и Кострома были, по всей видимости, довольно большими городами и заслужили отдельные делегации[184].

Таблица 2.1. Список городов, посещенных придворными с целью отбора кандидаток на смотр невест для Ивана IV, декабрь 1546 года и январь 1547-го

Источник: РГАДА. Ф. 135. Отд. IV. Рубр. II. Д. 2. Л. 6–8.

Придворный со своим малым писчим штатом просматривали претенденток не в одиночестве. Чиновники, направленные из Москвы, работали в связке с местным руководством, т. е. с наместниками (губернаторами), которые были обычно боярами или окольничими, и вместе они формировали жюри — как их назвал В. Д. Назаров, «комиссии» — для проведения регионального смотра невест[185]. Например, призывы, распространенные царем Иваном IV в Бежецкой пятине в декабре 1547 года, четко показывают, кто служил в такой отборочной комиссии в разных районах (пятинах) Великого Новгорода:

От великого князя Ивана Васильевича всеа Руси в нашу отчину в Велыкий Новгород в Бежитцкую пятину от новгорода верст за сто и за полторас[та] и за двести князем и детем боярским. Послал есми в твою отчину в Великий Новгород окольничево своего Ивана Дмитреевича Шеина, а велел есми бояром своим и намесником князю Юрью Михайловичю Булгакову да Василью Дмитреевичю [Шеину — вероятно, брату посланника. — Прим. авт.][186] да окольничему своему Ивану смотрити у вас дочерей девок нам невесты. И как к вам ся наша грамота придет, и у которых у вас будут дочери девки — и вы б с ними часа того ехали в Великий Новгород, а дочерей бы есте у себя девок однолично не таили, повезли бы есте в Великий Новгород часа того не мотчая. А которой вас дочь девку у себя утаит и к бояром нашим и к намесником ко князю Юрью Михайловичю и к Василию Дмитреевичу и к окольничему нашему к Ивану не повезет — и тому от меня быть в великой опале и в казни. А грамоту посылали меж себя сами не издержав ни часу[187].

Ясно, что в Новгороде отбор претенденток был осуществлен жюри из трех человек: окольничим Иваном Дмитриевичем Шеиным (отправленным из Москвы для этой цели), боярином князем Юрием Михайловичем Булгаковым (наместником) и боярином Василием Дмитриевичем Шеиным (который, по всей видимости, уже находился в Новгороде). Им троим ассистировал по крайней мере один дьяк — Оврам (или Орап) Качабаров сын Погожево[188]. Формирование комиссий в больших и средних по размеру городах Московии и ясно видимая проделываемая ими работа не могли быть не замечены населением, равно как и не оставляли возможности не понять их политический посыл: величие царя и его власть должны быть поистине безграничны и богоустановленны, если его женитьба требует столь грандиозного действа, как это.

При других женитьбах использовалась сходная процедура. В церемониале (свадебном чине) женитьбы младшего брата Ивана IV, князя Юрия Васильевича, и Ульяны Палецкой в 1547 году говорится, что кандидатки были призваны — возможно, указом — в Москву, где им устроили проверку: «И Царь и великий князь Иван Васильевич, всея России, велел бояром и князем дочери девки привезти на свой царский двор; и как девки свезли, и царь великий князь Иван Васильевич, всея России, и князь Юрья Васильевич девок смотрели; и полюбил князь Юрья Васильевич княжну Дмитриеву дочь Федоровича Палицкова, княжну Ульяну»[189]. Аналогичным образом в церемониале женитьбы князя Владимира Старицкого и Евдокии Нагой в 1549 году содержится намек на распространяемый призыв на смотр невест в Москве:

…приговорил государь, царь и великий князь Иван Васильевич, всея России, женить брата своего, князь Володимира Андреевича, удельнова; и приговорил прописать у бояр и князей дочерей девок и по времени их пересмотреть; и тогда свадьбу государь царь отложил для своего походу к Казани; а приговорил смотреть после Казанскаго дела.

И мая в 24 день в неделю смотрел царь и великий князь Иван Васильевич, всея России, и князь Володимир Андреевич девок и полюбил девку Авдотью Александрову дочь Михайловича Нагова[190].

Региональные, начальные смотры невест, по всей видимости, дожили до XVII века, но в условиях новой династии в процесс были внесены коррективы. Когда в 1669–1671 годах царь Алексей Михайлович стремился жениться во второй раз, он призвал к себе возможных невест преимущественно из Москвы, но также из Костромы, Суздаля, Рязани, Владимира и Великого Новгорода[191]. Как мы увидим далее, претендентки были представляемы царю дробно в течение многих месяцев — обычно по две-три или четыре, а не все сразу во время одного смотра невест. На организации свадеб царя Федора III в 1680 и 1682 годах и царя Ивана V в 1684‐м сильно сказались заболевания женихов (физические и психические), определяющее влияние родственников и фаворитов, а также общие перемены в политической культуре при дворе. В результате эти три последних смотра невест были значительно меньшими предприятиями, возможно, без обширного поиска среди провинциалок той, что «всех милее». В целом в XVII веке смотры невест, как и многое другое, представляли собой вариации на прежние темы[192].

Кто составлял по заданию комиссий список кандидаток? Были ли это, как говорится в официальных свадебных описаниях и в некоторых отчетах иностранцев, дочери «бояр и князей» или, как сообщает да Колло, «самые красивые девственницы», избранные «не взирая на благородство или кровь»?[193]

Если бы мы опирались только на отчеты иностранцев, то считали бы, что смотр невест был полностью открытым конкурсом, включавшим кандидаток от всех сословий и из каждого уголка царства, отобранных за свою красоту, благочестие и добродетели. А если бы мы опирались только на официальные документы, то полагали бы обратное: смотр невест совсем не был открытым конкурсом, и список кандидаток полностью составляли имена девушек из выдающихся княжеских семей и боярских родов. Однако из канцелярских источников выясняется, что это не было ни открытым конкурсом, ни соревнованием аристократок. В смотрах невест XVI–XVII веков не участвовали крестьянки, дочери священников и очень редко можно было встретить княжон (по крайней мере, до конца XVII века). Указы, рассылаемые комиссиями по отбору, имели адресатов: князья, занимающие административные должности в регионах или служащие в кавалерии, и дети боярские (служилые люди среднего звена), несшие службу в городских гарнизонах. Когда в 1547 году Иван IV приказывал провести предварительные смотры невест в Вязьме, Дорогобуже, Ростове, Великом Новгороде и, возможно, где-то еще, он четко адресовал эти указы «князем и детем боярским дворовым и городовым», а не всему населению[194]. Под «князьями» не подразумевались семьи с большой властью и чинами, иначе упоминались бы эти чины (бояре, окольничие, воеводы, наместники). Скорее, имелись в виду те из Рюриковичей, кто соскользнул в относительную безвестность, занимая административные чины в регионах, возглавляя местную кавалерию или провинциальные (уездные) администрации. Таким образом, это выражение — «князья и дети боярские дворовые и городовые» — вероятнее всего, обозначало вообще все семьи, которые являлись местной привилегированной группой, но едва ли были известны в Москве. Валери Кивельсон исследовала эти семьи как «провинциальную знать» — «нижний ранг привилегированной элиты внутри строго стратифицированного, четко выстроенного сообщества»[195].

Несмотря на появление вроде бы заманчивой возможности для тех отцов, чьи дочери подходили под описание, сохранившиеся свидетельства указывают, что «князья и дети боярские» не всегда стремились послать дочерей участвовать в этих предварительных региональных смотрах невест. Царские призывы могли встречать упорное сопротивление со стороны «провинциальной знати». Поиски первой невесты для Ивана IV предоставляют нам важнейшие сведения. Как мы уже видели в указе, отосланном в декабре 1546 года в Великий Новгород, Иван IV предупреждал князей и детей боярских, чтобы «у себя девок однолично не таили»[196]. Такое предупреждение было нелишним. Князь Федор Семенович Мезецкий, отправленный в Ростов в декабре 1546 года, в конце месяца докладывал Ивану IV, что после распространения царских воззваний ко всем князьям и детям боярским в регионе не последовало ни единого ответного отклика: «И которых есмя, государь, розсыльщиков с твоими государевыми грамотами и своими грамотами посылали, и те, государь, розсыльщики все к нам в Ростов съехались. И после того есмя, государь, жили в Ростове неделю, и к нам, государь, из Ростовского уезду не бывал никаков человек». Между тем Мезецкого понизили и заставили отбирать невест самостоятельно. «А сказали, государь, нам — у князя у Петра да у князя у Ивана [Семеновичей] у Яновых их дочери. И у тех есмя, государь, смотрили. Да и у владычних [т. е. архиепископских] есмя, государь, детей боярских и у городцких людей смотрили ж» (дочери Петра и Ивана Яновых-Ростовских, упомянутых в тексте, не могли быть скрыты от смотра невест, поскольку один из братьев, князь Петр, сам был вовлечен в поиски невесты для царя, организуя региональные смотры невест в Муроме и Нижнем Новгороде)[197]. В Ростове дело у Мезецкого не пошло, и он со своим дьяком, Дмитрием Гориным, отправился со следующим заданием в Ярославль[198].

С подобным же нежеланием принимать участие в региональных смотрах невест столкнулся и брат князя Федора, Иван Семенович Мезецкий, отправленный в Вязьму. Он с сожалением писал царю:

Государю великому князю Ивану Васильевичу всеа Русии холопи твои Иванец Мезетцкой да Щенок челом бьют. Послал еси, государь, нас в Вязьму, и мы, государь, приехав в Вязьму, твою государеву грамоту послали в Вяземской уезд князем и детем боярским в станы и в волости, да и свои есмя, государь, грамоты по твоему государеву слову послали во все станы и в волости ко князем и детем боярским. И мы, государь, живем в Вязьме две недели, а ни один князь или сын боярской сами у нас не бывали и дочерей своих к нам не везут. А у городцких, государь, людей дочерей таковских нет, люди все молоды, не дородны. А смотрили есмя, государь, дочери у князя Василья у княж Иванова сына Гундорова. И какова, государь, княжна рожеем [внешностью, обликом. — Прим. ред.] и леты — и мы, государь, к тебе послали тому список за своими печатьми с подьячим с Устюгом. А сами есмя, государь, поехали в Дорогобуж генваря в 2 день[199].

Нежелание участвовать не ограничивалось только смотром невест для Ивана IV. Такое же сопротивление провинциальных служилых людей вызвал смотр невест, организованный для умственно отсталого брата Ивана IV, князя Юрия Васильевича. Княгиня Анна Пенкова обязана была показать свою дочь в Москве, но вместо этого отправила царю в октябре 1547 года письмо с отказом. В письме она утверждала, что дочь ее больна. Согласно убедительным рассуждениям Назарова, Пенкова просто нашла оправдание, чтобы не показывать дочь. Она писала: «Государю царю и великому князю Ивану Васильевичю всея Русии княж Васильева жена Пенкова Анна челом бьет. Велел еси, государь, мне быти на Москву з дочерью з девкою за десять день до Дмитреева дни. И по грехом, государь, по моим дочи моя больна, весть е[е], государь, не мочно»[200]. Похоже, мать содрогалась от мысли, что ее дочь выйдет замуж за слабоумного князя Юрия[201]. Фактически Пенкова заставила дочь «прогулять» смотр невест.

Назаров объяснял сопротивление смотрам невест несколькими причинами. Он предполагал, что отцы подходящих дочерей могли быть демотивированы слишком малыми шансами на успех; что были логистические трудности, с которыми столкнулись бы многие кандидатки (плохие дороги и стоимость надлежащего убранства для участницы смотра невест); что некоторые отцы могли быть в отъезде по долгу службы (как Петр Янов-Ростовский) или больны; наконец, что наиболее серьезные и нацеленные на успех кандидатки могли отправляться прямиком в Москву, не доверяя суждениям местного правителя и других чиновников, которым случилось войти в состав комиссии на региональных смотрах[202].

Но Иван IV не верил, что у князей и детей боярских были столь невинные причины для недоставления дочерей на региональные смотры. Отчет князя Ивана Мезецкого, посланный из Вязьмы, спровоцировал суровый ответ. Иван IV написал Мезецкому: «И мы к ним послали другие свои грамоты с [опа]лою, а велели им [князьям и детям боярским Вязьмы] и з дочерьми своими к вам [к Мезецкому] ехати часа того. И вы б к ним наши грамоты розослали часа того, да и от себя грамоты п[о]слали по нашему слову часа того, а велел[и] и к себе ехати и дело б есте наше делали по нашему наказу»[203]. Сохранившаяся черновая копия указа Ивана IV не оставляет сомнений в серьезности данного вопроса:

От великого князя Ивана Васильеви[ча] всеа Русии в Вязьму и в Дорогобуж князем и д[е]тем боярским дворовым и городовым. Писал к нам князь Иван Семенов[ич] Мезецкой да дворцовой дияк Гаврил[о] Щенок, что к вам послали наши грамо[ты] да и свои грамоты к вам посылали по нашем[у слову], что[бы] есте к ним ехали з дочерьми своими, а велел есми им смотрити у вас дочерей себе невесты. И вы дей к ним не едете и дочерей своих не везете, а наших грамот не слушаете. И вы то чините не гораздо, что наших грамот не слушаете. И вы б однолично часа того поехали з дочерьми своими ко князю Ивану Семеновичи Мезецкому да к дворцовому дияку к Гаврилу к Щенку. А которой вас к ним з дочерьми своими часа того не поедет — и тому от меня быти в великой опале и в казни. А грамоту посылайте меж себя сами, не издержав ни часу. Писана на Москве лета 7055 генваря 4[204].

Эти послания показывают, что, независимо от качества дорог, от стоимости наряда молодой девушки для смотра невест или от сомнения ее отца по поводу шансов на успех, Иван IV и его советники ожидали от провинциальных служилых людей подчинения указу. Сопротивление смотру невест в Вязьме вряд ли было уникальным: о подобном же «неподчинении» докладывали из Дорогобужа и Ростова — все это были очень разные регионы, что говорит о широкой распространенности сопротивления. И оно не ограничивалось лишь женитьбами Ивана IV и его брата Юрия. Когда царь Алексей Михайлович в 1669–1671 годах искал себе невесту для второго брака, то слышали, как некий Петр Кокорев давал советы друзьям-придворным не допускать своих дочерей до участия: «Лучше б они девиц своих в воду пересажали, нежели их в Верх к смотру привозили!»[205]

Помимо этих причин, предложенных Назаровым, легко представить еще две, по которым князья и дети боярские в регионах отказывались принимать участие в том, что, несомненно, было единственной в жизни возможностью стать родственником царя. Во-первых, отцы в этих призывах царя могли видеть больше рисков, чем возможностей. Следовало считаться с семейной честью. Участие в смотре невест предполагало изъятие дочери из ее уединения во внутренних покоях жилых помещений семьи и выставление — буквально — на всеобщее обозрение, т. е. то, что в культуре изоляции женщин из элиты должно было весьма смущать отцов, матерей и, возможно, самих молодых девушек. У провинциального служилого человека, чья семейная честь зависела от репутации женской части дома, сама мысль, что его юную дочь будут тщательно проверять — чужой человек будет изучать ее рост, вес, длину носа, ширину бедер, цвет глаз, не говоря уже о заведомо унизительной проверке на девственность, — могла вызывать сопротивление как мысль о недопустимом попрании социальных норм обращения с молодыми женщинами из элиты[206].

Второй вероятной причиной, по которой князья и дети боярские не отвечали на царские призывы, были разумные сомнения, стоит ли присоединяться к тем «политическим играм», что возникали вокруг женитьбы правителя. Боярские роды в Москве были профессионалами в этих играх. Политические драки и войны были их единственным занятием. Но, как показала Валери Кивельсон, менее влиятельные благородные семейства, особенно провинциальные, не вращались в этих кругах[207]. У них было мало, а то и вовсе не было опыта в высокой придворной политике и потому, вероятно, было мало защитников или покровителей в Москве. Участие в смотре невест забросило бы их в самый центр политиканства, динамика которого — кто соратник? кто враг? — возможно, не до конца была понятна семьям вне ближнего круга придворных. Даже начальные этапы поиска невест — иногда, как мы видим, проходившие в провинциальных городах — могли быть связаны с риском, поскольку отборочная комиссия включала в себя членов наиболее влиятельных родов. Отцы могли не хотеть рисковать своими дочерьми, а также судьбой и счастьем своего рода ради призрачного шанса стать царской родней. И, как мы увидим в последующих главах, опасения этих отцов не были безосновательны[208].

Несмотря на нежелание некоторых кандидаток или их семей участвовать в региональных смотрах невест, список претенденток, съезжавшихся в Москву, был достаточно длинным, и его требовалось урезать. Таким образом — и этот момент освещен в нескольких иностранных отчетах, — число кандидаток постепенно сокращалось, пока их не оставалось 12, или 10, или 6. Именно эти девушки и их родные удостаивались аудиенции царя.

Согласно Герберштейну, отборочный процесс первого смотра невест для Василия III в 1505 году включал 1500 боярских дочерей[209]. Петр Петрей называет в своем описании свадебной церемонии Василия III ту же цифру, хотя вполне вероятно, что он взял ее у Герберштейна[210]. Совершенно ясно, что это преувеличение: в 1505 году было всего 6 бояр (и 5 окольничих), чего только-только хватало, чтобы дать горстку кандидаток[211]. Франческо да Колло указывает, что в 1505 году было 500 участниц. Скорее всего, эта цифра тоже завышена. Далее он пишет, что список был сокращен до 300, затем до 200, до 100 и в конечном счете до 10[212]. Иоганн Таубе и Элерт Крузе описывают смотр невест для третьей женитьбы Ивана IV (на Марфе Собакиной в 1571 году), на котором также была выбрана невеста для первого брака сына Ивана IV, царевича Ивана Ивановича (Евдокия Сабурова). Согласно отчету Таубе и Крузе, в Александровскую слободу, царскую резиденцию времен опричнины, было призвано 2000 претенденток. «Из всех осталось 24, и, подержав их доброе время одну за другой, выбрал он из них 12», — сказано в описании[213]. Даниэль Принтц фон Бухау (1578), рассуждая о последующих женитьбах Ивана IV, отстоящих от этой всего на несколько лет, пишет, что царь, «намереваясь вступить в супружество… созывает к себе боярских дочерей из всех владений и сначала их осматривает всех, а спустя несколько дней половину отсылает; скоро потом число их опять уменьшает, пока, наконец, не останется одна та, которую пред прочими он считает достойною супружества с собою»[214]. На такое же — в арифметической прогрессии — сокращение числа кандидаток и в XVII веке указывает в 1647 году шведский дипломат в Московии, описывая первый смотр невест, организованный для царя Алексея Михайловича: «…его царскому величеству представлены были во дворце в большом зале 6 девиц, выбранных из 200 других, назначенными для того вельможами»[215].

В отечественных источниках не обозначено, каким образом сокращали число претенденток, зато иностранцами сказано об этом немало. Многие пишут, что женщины в Кремле оценивали физическое состояние участниц. Так, да Колло сообщает, что кандидатки «были осмотрены повивальными бабками со всяческим вниманием, дабы убедиться, действительно ли они девственницы и способны ли рожать детей и нет ли у них какого недостатка»[216]. Павел Йовий пишет, что цари «приказывают сведущим людям и надежным женщинам осмотреть… [кандидаток], и притом с такою тщательностью, что им дозволяется ощупать и исследовать даже более сокровенное»[217]. В 1671 году Яков Рейтенфельс, описывая, каким образом менялся с течением времени осмотр, сообщал:

По сохранившимся запискам практически невозможно понять, кем были эти «испытанной верности женщины». Невилль (1689), скорее всего, находился на правильном пути, когда идентифицировал их как «матерей, сестер и родственниц царей», говоря, что эти женщины «посещают… [девушек] со врачами и лекарями»[219]. В четырех примечательных случаях мать играла важную роль в выборе сына: в 1616 году мать царя Михаила Федоровича, монахиня Ксения Шестова, отвергла первый выбор царя (Марию Хлопову), в 1624 году подвела его к первой жене (Марии Долгоруковой) и нехотя согласилась в 1626‐м на выбор второй жены (Евдокии Стрешневой); мать Петра I, Наталья Нарышкина, в 1689 году сама выбрала в супруги сыну Евдокию Лопухину. Сестры трижды сыграли ключевую роль: Василий III советовался с сестрой во время поисков своей первой жены в 1505 году, как это описано в первой главе; сестра царя Алексея Михайловича вмешивалась в смотры невест в 1670 и 1671 годах; регентша Софья фактически руководила смотром невест для своего брата Ивана Алексеевича в 1684 году. «Родственницами» Невилль, возможно, называл боярынь — жен и родственниц бояр. Эти женщины находились в непосредственной близости к супруге царя, могли свободно входить в Терем и часто были связаны с царской фамилией брачными узами. По словам И. Е. Забелина, им принадлежала ведущая роль в осмотре тех кандидаток в невесты, которые добирались до предпоследнего этапа, а роль ассистенток могли выполнять повитухи и няньки, ухаживавшие за детьми в Тереме[220]. Поскольку осмотру подвергались «сокровенные» части тела, то естественно, что проводили его женщины, а учитывая высоту ставок, естественно, что осмотром руководили родные и близкие царя. В большинстве случаев это были жены бояр или свояченицы царя и их родственницы. Конечно, абсолютно логично, что принимали участие и доктора (практически всегда иностранцы). Они не раз появляются на страницах и зарубежных, и отечественных источников, описывающих царских невест и царские женитьбы[221]. Эти жесткие и скрупулезные проверки сокращали список претенденток до небольшой группы здоровых, девственных и замечательно красивых финалисток, которые могли быть представлены царю.

Отечественные источники практически молчат о том, каким образом проходил финальный отбор. Но иностранные часто описывают процесс в деталях, хотя нередко и спорят друг с другом. Таубе и Крузе, например, горели желанием передать неприглядную картину традиции смотра невест, по крайней мере одного — проведенного в 1571 году для Ивана IV. Согласно их описанию, «когда они все [девушки] собрались со всех концов и краев, осматривал он их следующим образом, для чего употребил почти целый год». И далее:

Эротические моменты этого описания не подтверждаются другими источниками, но особый «дом», о котором пишут Таубе и Крузе и в котором проходил последний этап смотра невест, упоминается повсеместно. Страленберг, шведский военнопленный, написавший значимую «космографию» Восточной Европы и Сибири, сообщал:

А согласно Якову Рейтенфельсу, царь Алексей Михайлович в 1671 году

Наконец, два источника — отчет польского дипломата Рейнгольда Гейденштейна и особая русская хроника — предоставляют наиболее яркое и детальное описание происходившего в этих специальных «домах». Гейденштейн утверждает, что его отчет основан на сообщении «пленной дворянки, бывшей на том смотру» (каком именно, не сказано, но дата и контекст этого пассажа указывают на одну из последних женитьб Ивана IV, возможно на Марии Нагой в 1580 году). Согласно Гейденштейну,

Этот рассказ почти дословно повторяется в русской хронике (летописчике), дошедшей до нас в копии второй половины XVIII века, хотя, согласно Сигурду Оттовичу Шмидту, она была собрана, вероятно, в третьей четвери XVII века из различных, не связанных между собой источников, восходящих к XVI веку[226]. Фрагмент о смотре невест стоит процитировать полностью:

И хотя эти два текста разнятся лишь в небольших деталях (С. О. Шмидт, бесспорно, прав, считая, что хроника была переработана, поскольку она собрана и скопирована с использованием более современного языка[228]), практически нет сомнений, что под рукой у автора этой странной и неизученной хроники был отчет Гейденштейна. Но имел ли место в действительности диалог с «пленной дворянкой, бывшей на том смотру», мы можем только гадать. Больше нет ни одной отсылки к этому диалогу или к любому иному свидетельству, предоставленному этой или любой иной женщиной, участвовавшей в каком-либо смотре невест в пределах двух веков. Что касается дома, в котором все происходило, — где он находился (внутри Кремля?) и кому принадлежал (был резиденцией царя или домом одного из его бояр?), — это так и не получило нигде объяснения[229].

Вернемся непосредственно к отбору. Коллинс сообщал, что наиболее успешной претендентке даровались платок и кольцо для обозначения того, что она избрана[230]. Гейденштейн тем не менее писал, что платки получали все финалистки — в знак участия в смотре невест[231]. Также он писал, что они уезжали, одаренные «землею или казною». По сообщениям Гейденштейна и более поздних наблюдателей, многие финалистки выходили замуж за царских придворных[232]. Страленберг пояснял, что победительница получала новый, богато украшенный свадебный наряд — символ того, что отбор завершен, — при этом другим финалисткам тоже давались новые одежды:

Переодевался ли когда-нибудь царь в официанта, чтобы инкогнито разносить кушанья претенденткам в невесты, как говорит Страленберг? Наблюдал ли когда-либо за финалистками через потайные отверстия в стенах, как говорит Рейтенфельс? Смотрел ли, восседая на троне, на вереницу поочередно проходящих перед ним красавиц, как говорит Гейденштейн? Нужно ли относиться к красочным деталям описаний, оставленных иностранцами, так же, как относился неизвестный автор шмидтовского летописчика, однозначно оценивший их: «И о сеи церемонии, не ведах подлинно истории, лживые разные о том сплетали на государей российских по злобе к росийскому народу»?[234] Или, если судить, возможно, более взвешенно, нужно ли игнорировать эти красочные истории, как это делает Изабель де Мадарьяга, которая характеризует отчет Гейденштейна как «весьма причудливое описание процедуры»?[235] То, как смотры невест проводились и менялись с течением времени, до сих пор может быть описано лишь схематично. Но легко представить, как такие отчеты о них, с одной стороны, развлекали иностранную аудиторию, видевшую в смотре невест воплощение всего деспотического и экзотичного в Московии, а с другой — забавляли россиян, которые могли видеть в смотре невест лучший способ спрятать природу политической системы Московии за тем, что Коллманн и Кивельсон называют «фасадом самодержавия»[236].

Если смотры невест не были открытым конкурсом, они также не были посвящены только любви и внешности — за исключением того, что зачастую красота воспринималась как знак здоровья, силы и обещание приятной внешности у будущих детей. В. Д. Назаров, датировавший и опубликовавший множество канцелярских документов о смотрах невест в XVI веке, выявил по этим текстам четыре критерия поиска потенциальной невесты: хорошее здоровье (и самой кандидатки, и ее родителей), возраст, внешность, происхождение[237]. Но не все критерии были одинаково важны. Разумеется, внешности кандидаток уделялось достаточно внимания, и ее описание занимало довольно большое место в источниках. Фокусирование на возрасте и здоровье было вполне естественно. В то время деторождение даже у молодых и здоровых женщин подвергало их большому риску. Молодость и хорошее здоровье обещали много лет фертильности, а учитывая высокую женскую и младенческую смертность, предполагалось, что практически все последующие «плодовитые» годы царица проведет в состоянии беременности.

Внимание же, которое в канцелярских документах уделено происхождению, указывает, что оно было жизненно важным критерием при выборе невесты для царя. Поиски невесты являлись, по сути, комплексным подсчетом генеалогических связей каждой претендентки — и по мужской линии, и по женской. При обнаружении нежелательных связей и родства надежды претендентки рушились так быстро, как если бы у нее была волчья пасть или косолапость. В меморандуме, составленном в 1526 году в связи с поисками второй жены для Василия III, упоминается этот пункт:

Василий III всеми силами старался избежать восстановления династических связей с родом Патрикеевых (к нему относились и Щенятевы) вследствие опалы, наложенной на Патрикеевых в 1499 году, что было частью династического кризиса 1497–1502 годов, описанного во второй главе. Не так ясна причина, по которой решено было избегать и девушек из рода Плещеевых. Впрочем, их связи с двором удельного князя Юрия Ивановича, бедового младшего брата Василия III, и с родом Патрикеевых, должно быть, выглядели в глазах государя и его советников подозрительными[239]. Независимо от причин, из меморандума следует, что, даже если остальные требования в отношении претендентки были соблюдены, тесные связи с одним из этих родов служили сигналом к дисквалификации. Даже если девушка была поразительно красива («добра»), она могла быть допущена до смотра невест, только если ее связи с этими родами были весьма отдаленными.

На каждую кандидатку региональной «комиссией» составлялось полное описание и отсылалось на рассмотрение царю и его советникам[240]. Случайно сохранилось одно из таких описаний, составленное для Ивана IV в начале 1547 года. Это описание («список») Овдотьи Васильевны Гундоровой, упомянутой князем Иваном Мезецким в письме Ивану IV, которое цитировалось ранее. Напомню, что она была единственной из претенденток, которую осмотрели во время двухнедельного пребывания в Вязьме. Этот документ примечателен тем, что в последовательности осмотров и распределении внимания проступает то, что в первую очередь занимало умы людей, выбирающих царских невест. Вот полный текст этого документа:

Документ начинается описанием физических данных претендентки. Упоминаются ее волосы, цвет глаз, форма носа и фигура, затем Мезецкий докладывает ее историю болезни: за исключением одного эпизода с жаром в детстве, в этой истории нет сообщений о серьезных заболеваниях. Первый абзац, видимо, составлен так, чтобы заверить, что кандидатка отвечает базовым требованиям — привлекательная внешность и хорошее здоровье.

Следующий абзац, самый длинный в документе, содержит удивительно детализированное описание ее родственных связей. То, что отчет должен был содержать этот материал, само по себе говорит о многом, особенно на фоне полного игнорирования этих данных по кандидаткам в невесты иностранными путешественниками и составителями официальных свадебных документов. Интересно и внимание к генеалогии. Расследователей, по-видимому, больше всего интересовала родословная Овдотьи по женской линии — по линии ее матери, сестер и т. д. Записаны, например, имена мужей сестер Овдотьи, а также имена родственников по матери, в том числе и сводных. Такое внимание к родственникам по женской линии контрастирует с теми генеалогиями, которые составлялись и помещались в родословные книги придворными семьями и велись по мужской линии, зачастую не включая имен жен и дочерей[242]. Таким образом, расследователи хотели дополнить уже известные из родословных книг сведения. Столь большое внимание, уделенное некровным родственникам Овдотьи, говорит о том, что расследователи старались не пропустить ничьих связей с родом Гундоровых. Этот поиск обнаружил связи Гундоровых со Звенигородскими, Бутурлиными, Дементьевыми и Годуновыми (см. схему 2)[243]. Поскольку предполагалось и ожидалось, что невеста приведет за собой в Кремль родственников по крови и свояков[244] и что многие из них вскоре займут некоторые позиции при дворе, то расследователи выясняли, кого претендентка может привести, если станет царицей.

Заканчивается записка о Гундоровой возвращением к вопросу о здоровье, но на сей раз ее родителей. В документе ясно прописано, что эта информация, как и генеалогия, была получена из обстоятельных разговоров с кандидаткой и ее родственниками. И вот что примечательно: несмотря на всю обстоятельность разговоров, в данной записке не было сделано даже попытки обрисовать или оценить характер, нравственность либо набожность кандидатки. Это сильно контрастирует с тем, как расставлены акценты во многих иностранных отчетах и в официальных российских описаниях свадеб. Хорошее здоровье, приемлемая внешность и «правильные» родственники — вот приоритеты при отборе невест для смотра в Московии.

В XVII веке смотры невест отражали те же приоритеты. Хотя у нас нет столь богатой документации, какая сохранилась после свадеб Василия III и Ивана IV, тем не менее понятно, что те же приоритеты действовали и при отборе потенциальных невест для царя Михаила Романова в 1624 и 1626 годах. В описи архива Посольского приказа 1626 года указан перечень генеалогических описаний, которые появились благодаря исследованиям происхождения кандидаток в невесты первого царя из рода Романовых — исследованиям, очень похожим на то, что было проведено в отношении Овдотьи Гундоровой. Эти генеалогические описания, ныне не существующие, хранились среди других свадебных документов в ящике думного дьяка (секретаря) Ивана Тарасьевича Грамотина, возглавлявшего Посольский приказ и организовавшего две свадьбы Михаила Романова[245]. В описи упомянуты три черновых свитка («столбца»), в которых рукой Ивана Грамотина записаны «роспросы» о семьях Василия Барбашина, Василия и Григория Шестовых, князей Дмитрия Масальского и Федора Елецкого. Также упомянут меморандум («память») о родственных связях («родстве») Стрешневых, тоже написанный Грамотиным, и различные «выписки» и «росписи» (генеалогические списки) Пожарских, Щелкаловых, Долгоруковых, Болховских, Волконских, Траханиотовых, Елецких и Проестевых — многие были написаны или отредактированы тем же Грамотиным[246].

То, что эти генеалогические списки и описания хранились возле свадебных документов и в бумагах «главного церемониймейстера» царских свадеб (в бумагах, часто принадлежавших его перу или им отредактированных), позволяет считать, что эти семьи участвовали в смотрах невест 1624 и 1626 годов — либо как семьи с подходящими дочерьми, либо как родственники таких семей. Итак, среди документов, перечисленных в описи, упомянуты родословные Долгоруковых, семьи первой жены царя Михаила. Также упомянуты генеалогические росписи Барбашиных, Елецких и Шестовых — семей, которые были связаны с отцом царицы, князем Владимиром Тимофеевичем Долгоруковым, и могли предоставить от себя кандидаток в невесты в 1624 и 1626 годах[247]. Шестовы, указанные в описи, — это дед (Василий) и двоюродный дед (Григорий) матери Михаила, Ксении Ивановны Шестовой (инокини Марфы), которая была связана с Долгоруковыми. Также исследована генеалогическая роспись Стрешневых — семьи второй жены Михаила Романова. Другие упоминаемые семьи (Пожарские, Щелкаловы, Болховские, Волконские, Траханиотовы, Проестевы и прочие) могли выставить альтернативных кандидаток против Долгоруковой и затем против Стрешневой, поэтому и их родословные были изучены. Таким образом, опись содержит список семей-участниц, представивших претенденток на один или два смотра невест для царя Михаила Федоровича. Очевидно, что отбор невест был чистым расчетом, при котором почти не было места любви и влечению. Победительницей смотра невест не обязательно становилась та, что «всех милее», а скорее та, что прошла жесткий отбор по всем родственным связям.

Представляя перечень нескольких семейств, которые изучались как потенциальные царские родственники, архивная опись 1626 года, однако, не приводит имен самих кандидаток. На самом деле, за исключением чудом сохранившегося отчета о расследовании по поводу Гундоровой в 1547 году, мы не знаем имен других претенденток в невесты в XVI веке, разумеется, не считая имен победительниц. Для XVII века ситуация выглядит чуть лучше: сохранилось два списка кандидаток в невесты. Первый содержит имена тех 70 девушек из 58 различных родов, которые были представлены царю Алексею Михайловичу между 28 ноября 1669 года (спустя всего несколько месяцев после смерти его первой жены) и 17 апреля 1670 года (см. приложение В)[248]. Во втором перечислены подарки, выданные 14 августа 1680 года участницам смотра невест, организованного в связи с поисками первой жены для царя Федора Алексеевича (см. приложение С)[249]. В этом списке представлены имена 18 девушек из 15 различных родов. Детальный анализ обоих списков при особом внимании к социальному происхождению, служебной карьере и родственным связям семей, вошедших в списки, обнаруживает, какие типы семей привлекались в ходе набора кандидаток в царские невесты (а какие отсеивались).

Документ со списком девушек, собранных для показа царю Алексею Михайловичу, составлен хронологически — имена кандидаток даны в соответствии с датой, когда они были представлены царю. В период между ноябрем 1669 и апрелем 1670 года царь провел 18 отдельных сессий, иногда собирая до 8 кандидаток одновременно, а иногда встречаясь лишь с одной. Большинство претенденток было из Москвы, но также присутствовали претендентки из семей служилых людей Новгорода, Суздаля, Костромы, Рязани и Владимира (хотя некоторые девушки могли на тот момент проживать у родственников в Москве). Также в документе приводятся имена отцов или опекунов кандидаток.

Социальное происхождение потенциальных невест царя Алексея Михайловича примечательно однообразно. В список не попали дочери ни одного из тех 26 человек, что состояли во время смотра в звании боярина, как и ни одного из тех приблизительно 16–19 человек, что были тогда окольничими. Две трети семей, включенных в список (39 семей из 58, представленные 44 девушками из 70), на всем протяжении XVII века не имели в своем составе обладателя думного чина[250]. Безусловно, многие из этих семей числились в рекрутских списках и дворцовых реестрах как те, члены которых служат воеводами, стольниками, стряпчими, стрелецкими головами или являются московскими дворянами. Разумеется, это не были неизвестные семьи. Некоторые из них, как, например, Колычевы (Колычёвы), занимали высокие должности в XVI веке, но в следующем столетии откатились на периферию политической жизни. Только в 10 из 58 семей (в тех, откуда было 16 из 70 девушек) один из членов семьи достиг думного чина до 1671 года, и то родственная связь с ним была достаточно отдаленной[251]. Например, в списке присутствуют Анна и Настасья, внучки Ерофея/Алмаза Ивановича Иванова, думного дьяка и печатника царя Алексея Михайловича[252]. Также в списке указана внучка думного дворянина и казначея Богдана Дубровского[253]. Единственной потенциальной невестой, члены семьи которой были в думных чинах до (и после) смотра невест, была кандидатка от Долгоруковых, Анна[254]. Дочь князя Григория Данииловича Долгорукова, Анна происходила из той же семьи, что и многие бояре с начала XVII века[255]. И если ее отец никогда не занимал высоких придворных чинов (будучи лишь стольником), то дед Анны Даниил и ее двоюродный брат князь Федор Федорович были окольничими. Более отдаленные родственники, князь Юрий Алексеевич и князь Дмитрий Алексеевич, достигли боярских чинов в середине века и числились среди наиболее значительных придворных своего времени[256]. Анна Долгорукова — единственная «аномалия» в списке семей среднего уровня.

Перечень девушек, получивших подарки за свое участие в смотре невест для царя Федора Алексеевича в 1680 году, показывает несколько иной набор кандидаток по их социальному происхождению. В чуть более чем половине семей из списка (в 8 из 15 семей, представивших 10 девушек из 18) были те, кто достиг думных чинов до смотра невест[257]. Члены 4 семей (представивших 4 девушек) так и не достигнут этих чинов[258]. Оставшиеся 3 семьи займут места в Думе, но лишь спустя год после смотра[259]. Три из 18 девушек в списке были дочерьми важных бояр — Анна и Марфа, дочери князя Федора Федоровича Куракина, и Василиса, дочь Ивана Богдановича Хитрово. Оба были дядьками молодого царя[260]. Возможно, эта привилегированная должность помогла им повлиять на включение их дочерей в смотр невест. И все же речь не идет о том, что смотры стали открыты главным образом для боярышень. Иначе мы ожидали бы обнаружить в 1680 году претенденток и от остальных 39 боярских родов. Одна из девушек в списке (чье имя не названо) была дочерью окольничего — князя Даниила Степановича Велико-Гагина. За исключением Анны, Марфы, Василисы и безымянной Велико-Гагиной, остальные 14 девушек были дочерьми стольников. Итак, как мы видели это и в списке для царя Алексея, в смотре невест для Федора доминировали семьи среднего уровня. Впрочем, теперь участвовало и несколько девушек, чьи семьи принадлежали к внутреннему кругу двора. Тем не менее, несмотря на это большее разнообразие, царь Федор Алексеевич сделал достаточно традиционный выбор — в пользу Агафьи Грушецкой, происходившей из непримечательной семьи служилого человека[261].

Более детальный анализ двух списков кандидаток в царские невесты дает нам подсказки по поводу роли родства в смотрах невест. Несколько семей представляли более одной кандидатки. Так, в списке Алексея Михайловича было две сестры Гагарины, две Леонтьевы, две Еропкины, две сестры Уваровы, две сестры Бунины, две пары сестер Толстых, две сестры Колемины и три сестры Хотетовские. В список Федора Алексеевича также включены, помимо упомянутых двух сестер Куракиных, две двоюродные сестры Звенигородские и две двоюродные сестры Измайловы. Три семьи упомянуты в обоих списках: Полтевы и Вердеревские представляли каждые по претендентке в 1669–1670 и 1680 годах, и дочь Викулы Федоровича Извольского указана в обоих списках[262].

Многие из семей, упомянутых в списках, были связаны друг с другом посредством женитьб. Мавра Васильевна Колычева (сестра Марфы, претендентки на смотре невест в 1669–1670 годах) вышла замуж за Семена Звенигородского, а у его брата Алексея дочь принимала участие в смотре 1680 года. Родственник Мавры Иван Иванович Колычев был женат на Ксении Хотетовской, три племянницы которой — Настасья, Ульяна и Анисья — претендовали на звание царской невесты в смотре 1669–1670 годов. Семен Звенигородский второй раз женился около 1649 года. Его женой стала Акулина Аверкиевна Болтина, их общая дочь участвовала в смотре 1680 года, а его сестра Аграфена — в смотре 1669–1670 годов. Итак, семь кандидаток на этих двух смотрах были связаны родством, объединившим четыре рода: Хотетовских, Колычевых, Звенигородских и Болтиных. Колычевы были ключевым звеном. Являясь в списке единственной семьей, чей представитель достиг думного чина в годы, предшествовавшие смотрам, они при этом определенно не были больше семьей высшего круга. Тем не менее у них имелись связи с важными боярскими родами. Иван Иванович Колычев, муж Ксении Хотетовской, был сыном Ивана Колычева и Ксении Черкасской; через эту женитьбу на Черкасской Колычевы были связаны с Шереметевыми и даже с Романовыми (см. схему 3)[263]. В списках обозначены и другие семьи, которые объединяло родство. Кандидатки от Сатиных и Кореневых на смотре 1669–1670 годов были связаны через брак своих родственников[264]. Претендентки Полева и Измайлова на смотре 1680 года были родственницами Салтыковых и Бутурлиных соответственно[265]. В 1671 году царь Алексей Михайлович сделал выбор в пользу Натальи Нарышкиной, которая была связана родством с двумя кандидатками Леонтьевыми из семьи Натальиной матери и с Артамоном Сергеевичем Матвеевым, царским фаворитом[266].

Показанное на схеме 3 переплетение родственных связей между семьями, представленными в двух списках потенциальных невест, позволяет предположить, каким образом выбор царя сказывался на придворной политике. Если бы царь Алексей в 1669–1670 годах выбрал одну из трех девушек Хотетовских или кандидатку Болтину, невеста привела бы за собой толпу родственников, наверняка с манерами выскочек. Но настоящими победителями были бы Колычевы, имевшие родственные связи со всеми четырьмя кандидатками. Легко представить, как судьба Колычевых, почти позабытых на целое столетие, круто изменилась бы после женитьбы царя на одной из этих девушек и как ранее существовавшие связи Колычевых с Черкасскими и Шереметевыми, до той поры не обеспечивавшие Колычевым высокого статуса и больших чинов при дворе, могли внезапно стать жизненно важными связями с внутренним придворным кругом.

Весьма вероятно, что некоторых кандидаток поместили в списки исключительно из‐за их родственных связей с другими кланами, а также, в иных случаях, благодаря отсутствию связей с некоторыми семьями (как в примере с Щенятевыми и Плещеевыми в 1526 году). Родственные связи претенденток объясняют наличие в списках нескольких девушек из одной семьи. Очевидно, как только находилась семья с правильными связями, все подходящие девушки из нее помещались в список для смотра невест. Заметное увеличение числа претенденток из высокопоставленных семей в списке царя Федора по сравнению со списком царя Алексея десятилетием ранее, возможно, связано с «инфляцией почетных званий» — ростом числа бояр и других думных чинов, обнаруженным именно перед 1670‐ми и 1680‐ми годами Робертом Крамми[267]. Это также может указывать на постепенное устаревание смотра невест к концу XVII века, когда двор начал считать многие формальности смотра плохо подходящими для новой придворной политики и стал постепенно устранять их[268]. Старые правила смотра невест нарушались, в том числе, вероятно, и наиболее важное из них — исключение знатнейших родов из участия в смотре.

Наконец, нельзя не обратить внимание на то, как социальное происхождение победительниц (Нарышкиной и Грушецкой) совпадало с происхождением других участниц этих смотров. Все претендентки — и победившие, и проигравшие — принадлежали к сходной, довольно узкой социальной платформе: семьи служилых людей среднего уровня. Из 27 невест (или потенциальных невест), выбранных российскими династиями в XVI и XVII веках, только три были дочерьми бояр (Ульяна Палецкая, Елена Шереметева и Мария Долгорукова) и только четыре других принадлежали к небоярским ветвям высокопоставленных боярских кланов (Соломония Сабурова, Анастасия Юрьева, Евдокия Сабурова и Прасковья Салтыкова). Остальные были из семей, чья слава пришла позже — в результате их родства с царской фамилией (см. табл. 2.2).

Неудивительно, что в списках потенциальных невест царит такое социальное единообразие. Дочери крестьян и священников не были представлены на смотрах невест потому, что, как мы видели, их туда и не приглашали. Смотры невест совсем не походили на открытые конкурсы, где девушки любого происхождения могли бы соревноваться в Тереме на равных условиях. Невесты выхватывались из определенного элитного слоя и переносились в центр двора посредством магнетического притяжения, каким обладали смотр невест и последующая свадьба, — подобно тому, как гравитация Солнца притягивает новые кометы из пояса Койпера внутрь Солнечной системы. Итак, русские цари женились не из‐за вспыхнувшей вдруг большой любви к девушке, которая всякий раз просто случайно оказывалась из семьи среднего звена или из служилой элиты, а потому, что все было спланировано именно таким образом и им надлежало так делать.

Выбирали ли русские цари себе невесту самолично? Все сказанное выше свидетельствует об обратном. Члены высокородных семей руководили региональными смотрами невест, они и их жены постепенно сужали список претенденток — обычно прежде, чем царственный жених видел хотя бы одну из них. Центральное место при сборе сведений о невестах отводилось их происхождению и родственным связям. Наконец, выбор, предоставлявшийся царю на смотре невест, ограничивался рамками небольшого слоя семей среднего уровня. Все это указывает на то, что решение было коллективным. Возвращаясь к предварительным смотрам невест, проводившимся для Ивана IV, и к составу региональных отборочных комиссий, мы обнаруживаем, что все придворные, оправленные из Москвы в провинциальные города, были молодыми представителями боярских родов, многие из них позже сами стали боярами (см. вновь табл. 2.1)[269]. Эти молодые придворные работали вместе с боярами и окольничими, находившимися на своих постах в городах. Первый и второй этапы смотра невест — первоначальный осмотр кандидаток, оценка их физических достоинств и сокращение числа претенденток до небольшой группы финалисток — были полностью в руках боярских кланов. Учитывая, насколько их власть и статус зависели от женитьбы государя, трудно представить, как могло быть иначе.

Таблица 2.2. Происхождение жен, чьи мужья принадлежали к русским царским родам

В следующий раз после смотра невест будущая молодая упоминается в источниках, когда принимает участие в целом наборе ритуалов, направленном на изменение ее идентичности: дочь служилого человека среднего звена должна была преобразиться в великую княгиню или царицу. Описание этих ритуалов распределено по источникам XVI и XVII веков неравномерно, а потому как именно эти ритуалы выглядели (процессии, благословение священника, речи), по большей части скрыто от наших глаз. Но некоторые проблески и намеки в источниках позволяют уверенно воссоздать хотя бы цель ритуалов — изменение идентичности невесты.

Первый набор этих трансформирующих ритуалов состоял из награждения невесты титулом царевны и официального препровождения ее в Терем. Применительно к свадьбам XVI века дарование этого титула встречается лишь в одном описании (свадьбы царевича Ивана Ивановича и Евдокии Сабуровой в 1571 году), но вполне вероятно, что такой ритуал соблюдался и при других женитьбах[270]. И новый титул, и торжественный вход в Терем упоминаются в описании второй женитьбы царя Михаила Федоровича, в описаниях обеих свадеб царя Алексея Михайловича и первой женитьбы царя Федора Алексеевича[271]. Церемониал (чин) свадьбы Алексея Михайловича и Марии Милославской содержит схематичное описание события, но все же показывает, что оба ритуала существовали одновременно: «В пятницу, напередь его государской радости за два дни, по его государеву указу введена государыня Марья Ильинична в царицыны хоромы и нарекли ее государынею царевною»[272].

Вероятно, дарование символического титула царевны началось после 1526 года. Во фрагменте оригинального церемониала свадьбы великого князя Василия III и княгини Елены Глинской невеста последовательно именуется княжной — титул, данный ей по рождению, — именуется вплоть до венчания, после которого ее называют великой княгиней — титул, данный ей как супруге Василия III[273]. В описании первой женитьбы Ивана IV — на Анастасии Юрьевой в 1547 году — не упомянуты ни новый титул невесты, ни торжественный вход в Терем. В трех сохранившихся черновиках свадебных разрядов невеста именуется великой княгиней (а Иван IV, что любопытно, не царем, а великим князем)[274]. Женитьбы второстепенных членов царской семьи — Андрея Старицкого (в 1533‐м), Юрия Васильевича (в 1547‐м) и Владимира Старицкого (в 1549 и 1555 годах) — также не оставили упоминания этого ритуала, хотя, возможно, причина в том, что женился не царь, а значит, имитация равного брака была не столь важна. Итак, традиция награждать невесту титулом царевны могла сложиться только в период, когда она впервые четко обозначилась, — в 1571 году, с женитьбой царевича Ивана Ивановича (см. табл. 2.3).

Что касается датировки ритуала официального входа в Терем, то и здесь мы можем только гадать. Подтвержденные случаи проведения этого ритуала датируются XVII веком, хотя его происхождение вполне может относиться к XVI веку. Церемониал царских свадеб в Московии требовал, чтобы невеста и ее сопровождающие находились в Кремле еще до начала свадебного торжества. Согласно известным эпизодам свадеб XVI и XVII веков, невеста уже находилась в Тереме и там ждала приглашения в Золотую или Грановитую (в зависимости от свадьбы) палату, где должен был состояться пир. Каким образом невеста и ее семья входили в зал — через официальный ритуал входа или иначе, — из сохранившихся источников неясно, но сложно представить, чтобы этот вход не сопровождался специальной церемонией.

Таблица 2.3. Смена идентичности невесты

Другой ритуал, развивавшийся одновременно с традициями нового титулования и официального входа в Терем, — принятие невестой нового, царского имени. После смерти 13 ноября 1571 года (спустя всего две недели после свадьбы) третьей жены Ивана IV, Марфы Собакиной, царь просил церковных иерархов разрешить ему четвертый брак, аргументируя это тем, что дьявол, «ненавидяй добра враг, воздвиже ближних многих людей враждовати на царицу Марфу, еще в девицах сущу, точию имя царское возложено на нее, и такоей отраву злую учиниша»[275]. Мы знаем только одно ее имя — Марфа. Поэтому либо «Марфа» было ее царским именем, а имя, данное ей при рождении, нам неизвестно, либо (но все это лишь догадки) она взяла себе царским именем то, которое дали ей при рождении, взяла, возможно, с другим святым покровителем, что должно было знаменовать реальное и значимое отличие ее новой идентичности от добрачной.

Иные случаи перемены имени известны лучше. Вторая жена царевича Ивана Ивановича, Пелагея Петрова-Соловая, стала после своей свадьбы в 1575 году Феодосией. Вторая невеста царя Василия Шуйского, Екатерина Буйносова-Ростовская, стала в 1608 году Марией. А первая избранница царя Михаила Федоровича, Мария Хлопова, взяла в 1616 году имя Настасья (Анастасия)[276]. Когда позже Пелагея/Феодосия Петрова-Соловая и Екатерина/Мария Буйносова-Ростовская были пострижены в монахини, им опять были даны новые имена. Наречение новым именем — неотъемлемая часть посвящения в монашество, новое имя символизировало и новую идентичность (в нашем случае означая очередную трансформацию — теперь из царицы в монахиню). Обычно иноческое имя начиналось на ту же букву, что и данное при крещении. Примечательно, что обе царские невесты в иночестве получили имена на ту же букву, что и данные им при крещении, а не при наречении царским именем: Пелагея/Феодосия стала Прасковьей, Екатерина/Мария — Еленой. Эти женщины дважды за свою жизнь меняли идентичность — превращаясь из дочери придворного в царицу, из царицы в инокиню. И о каждой такой смене сигнализировало новое имя (а значит, и новый святой покровитель и день именин).

В трех известных нам случаях изменение идентичности затронуло даже отцов невест: Рафа Всеволожского, отца первой невесты Алексея Михайловича, Евфимии; Александра Салтыкова, отца жены Ивана V, Прасковьи; Иллариона Лопухина, отца Евдокии, первой жены Петра I. Все они получили имя Федор при выборе их дочерей на смотрах невест[277]. Тем не менее это касалось не столько идентичности отцов, сколько идентичности дочерей. Настоящей целью при смене имени отца, скорее всего, было изменить отчество невесты и тем самым символически отдалить ее от собственного рода даже сильнее, чем это делали новый титул и новое место жительства. Забелин указал на то, что, когда невесту облекали титулом царевны и вводили в Терем, ее отношения с родственниками изменялись навсегда: «С этой минуты личность государевой невесты приобретала полное царственное значение и совсем выделялась из среды подданных и из среды своего родства, так что даже и отец ее не смел уже называть ее своею дочерью, а родственники не смели именовать ее себе родною»[278]. Если это так, то имя Федор было выбрано удачно, поскольку его значение — «Божий дар» с греческого — легко могло наделить родовым происхождением царевну с отчеством Федоровна[279].

Судя по сохранившимся источникам, выбор победительницы на смотре невест, ее официальный вход в Терем, дарование ей нового титула и иногда нового имени — все это происходило чрезвычайно быстро, буквально в течение нескольких дней до свадьбы. Не больше месяца отделяло выбор невесты князем Андреем Старицким в январе 1533 года от его свадьбы 2 февраля. Согласно источникам, региональные смотры невест для первой женитьбы Ивана IV начались в декабре 1546 года, окончательный выбор был сделан в конце января 1547 года. Свадьба состоялась 3 февраля. Поиски невесты для брата Ивана IV, Юрия Васильевича, имели место в октябре 1547 года, а свадьбу сыграли 3 ноября. Двоюродный брат Ивана IV Владимир Старицкий выбрал невесту 24 мая 1549 года, а свадьба была через неделю — 31 мая.

Головокружительная скорость, с которой только что избранная невеста превращалась в законную супругу, отличала и женитьбы XVII века. Вторая невеста Михаила Романова, Евдокия Стрешнева, оказалась в Тереме за три дня до свадьбы. Тот же трехдневный интервал мы обнаруживаем и в документах о несостоявшейся женитьбе царя Алексея Михайловича на Евфимии Всеволожской в 1647 году[280]. С этого момента и далее интервал сокращался. Черновые записи о женитьбе царя Алексея на Марии Милославской в 1648 году сообщают, что изначально планировалось поместить невесту в Терем за три дня до свадьбы, но в более поздних черновиках говорится о ее входе в Терем за два дня до знаменательного события[281]. Наталья Нарышкина, вторая жена царя Алексея, и Агафья Грушецкая, первая супруга царя Федора, были введены в Терем и награждены титулом царевен всего за день до свадьбы[282]. Это лишь предположение, но сокращение времени от смотра до свадьбы, вероятно, было реакцией на заговоры, которые стали в XVII веке обычным делом (см. главу 5). Чем меньше времени невеста находилась в Тереме, тем в меньшей досягаемости была для заговорщиков. Но, независимо от протяженности интервала, цель ритуалов вокруг идентичности невесты ясна — все они должны были изменить ее идентичность, превратив кандидатку-парвеню в царевну.

Нам остается обозначить место смотра невест в широком политическом контексте. Что наш анализ документации, относящейся к смотрам невест, говорит о природе политической системы Московии и пределах монархической власти? Как ритуал смотра невест отражал неартикулируемые правила «политических игр» при московском дворе?

Вопреки точке зрения Забелина, смотры невест не подтверждают неограниченную и «всероссийскую» природу монархической власти, а, напротив, лучше, чем многие иные события, обнажают «фасад самодержавия». По всей видимости, «трюк» с выбором невесты основывался на тщательном подборе списка кандидаток, из которых царь выбирал невесту. Если бояре и придворные, ответственные за процесс, выполняли свою «домашнюю работу» (а сохранившиеся данные об обстоятельных беседах и генеалогических разысканиях говорят о том, что обычно они ее выполняли), то, царь, вероятно, мог свободно выбирать из списка девушек, исходя из своих предпочтений. Любой выбор из этого хорошо продуманного списка заранее удовлетворял большинство представителей боярской аристократии.

То, что царь выбирал невесту из тщательно отобранных специально для него кандидаток, а не из всех подходящих девушек государства; что у претенденток были сходное происхождение и сходный социальный уровень; что при составлении списка невест родство играло не менее значимую роль, чем здоровье и приятная внешность, — все это требует скорректировать точку зрения на монархическую власть в Московии. Как обозначил это Честер Даннинг, «бояре и князья, наравне с церковью, превозносили великого князя Московского как государя и самодержца, но реальная политическая система, которую они создали, во всяком случае в своем истоке, была гораздо более коллегиальной и олигархической, чем они это признавали перед иностранцами и даже перед российскими подданными вне высокого придворного круга»[283]. Данный тезис, безусловно, подтверждается исследованиями канцелярской документации, посвященной смотрам невест. Монархическая власть в Московии должна рассматриваться в контексте существования боярской олигархии, игравшей первостепенную роль в отборе царских невест. И происходило это не через посягательство на прерогативы самодержца и не через оспаривание монархической власти, а скорее в результате консенсуса и сотрудничества в рамках единого политического порядка, где большинство игроков уже приходились друг другу родней. Таким образом, Забелин был в некотором смысле прав, по крайней мере наполовину: смотр невест был способом транслировать образ самодержавного всероссийского царя — хотя этот образ и мало соответствовал тому, что в действительности происходило во время смотров невест и какова была настоящая природа монархической власти в России.

Остается еще много вопросов о том, как проходили и менялись на протяжении XVI и XVII столетий смотры невест. Но сохранившиеся источники показывают, что весь этот спектакль был продолжением более масштабной, основанной на родстве политической системы в Московии. Расчеты родства занимали центральное место при подборе невесты для царя — были главной заботой советников-бояр при царственном женихе (после начального подтверждения хорошего здоровья кандидаток). Нравственность и христианское благочестие не имели значения, насколько это явствует из канцелярских бумаг, — возможно, потому, что личностные особенности оказывались второстепенными при первостепенной задаче найти жену, способную родить много наследников и не нарушить баланс между кланами при дворе. Смотр невест представлял собой холодный расчет, где предпочтения жениха отходили на второй план по сравнению с политическими целями его советников и благом династии. А следовательно, выбор невесты для царя был делом высокой политики, смертельной игрой, которая в большой степени определяла, кто будет вращаться на близких к царю орбитах, а не только кто будет делить с ним постель. По меткому выражению Эдварда Кинана, «в процессе помолвки наследника или царской дочери из Кремля доносился глухой стук падающих тел»[284]. Самое время перейти к той брачной политике, что производила этот «глухой стук».

Считается, что патриарх Иерусалимский Марк написал эти слова — наполовину пророчество, наполовину проклятие, — узнав о намерении Василия III после двадцати лет брака отослать в монастырь Соломонию, свою бездетную жену, победительницу первого смотра невест, и жениться вторично в надежде родить наследника. По версии, приведенной Н. М. Карамзиным, это пророчество звучит более кратко: «Если женишься вторично, то будешь иметь злое чадо»[286].

Это резкое порицание решения Василия III жениться повторно, взятое из «Выписи» о его втором браке, — лишь одно из многих подобных обвинений, выдвигавшихся патриархами и игуменами по всему Православному Востоку и включенных в ее текст[287]. Это «злое деяние», как предостерегала церковь, вернется, чтобы преследовать великого князя и всю Московию. Наступит чуть ли не апокалипсис, поскольку преступления в постели великого князя приобретают космическое значение. Фактически же эти ужасные предсказания осуществит, говорилось в пророчестве, тот самый ребенок, который родится в этом противозаконном браке.

«Выпись» привлекала внимание многих известных медиевистов, как историков, так и лингвистов, но даже сейчас остаются серьезные расхождения в ее датировке. Если все согласны, что начальный текст был составлен много позже описываемых событий (по словам А. А. Зимина, «в этом памятнике содержится причудливая смесь достоверных фактов и совершенно ошибочных данных»[288]), то варианты точной датировки текста сильно разнятся: первые годы правления Ивана IV (М. Н. Тихомиров и С. О. Шмидт), вторая половина его правления (С. А. Белокуров, Е. Е. Голубинский, Н. А. Казакова), конец XVI — начало XVII века (тот же Зимин и М. Д. Каган)[289]. Сложно не согласиться с теми, кто утверждает, что яростные атаки в «Выписи» на второбрачие, хотя внешне и нацелены на Василия III, все же были направлены на Ивана IV[290]. Скорее всего, текст был создан после Новгородского погрома Ивана IV в 1570 году и немногим позже (а может, во время) скандалов вокруг его третьей и четвертой женитьб (1571 и 1572 годов соответственно). «Выпись» появилась в тот момент, когда «злое чадо» второй постели — Иван IV, который, конечно, правил Московией, полной «страсти и печали», — само стало причиной дискуссий и скандалов по поводу брачных планов, как и его отец.

Брачные скандалы отца и сына приходятся на период, когда новая династическая брачная система, основанная на предпочтительности русских жен и смотрах невест, все еще была в процессе разработки. В 1505 году Василий III и его бояре не создали в одночасье, что вполне естественно, новой брачной системы. Вопросы о том, как смотры невест вписывались в политическую культуру царского двора, оставались без ответа. Был ли смотр невест единичным мероприятием или стал обычным способом поиска невесты для царя? Устраивался ли только для царя и его прямого наследника, как в Византии, или также для царских братьев и младших сыновей? Организовывался только для первого брака, как это было принято в Византии, или для второго (и так далее) тоже? Как будет показано в данной главе, XVI век предоставлял широкие возможности для того, чтобы ставить эти вопросы и отвечать на них, поскольку имелись в царском роду и боковые ветви, и младшие дети, и кузены, а также сам царь, у которого было больше женитьб, чем у любого другого христианского правителя того времени, включая даже женатого шесть раз Генриха VIII. Именно между 1525 и 1571 годами — начиная с подготовки ко второй женитьбе Василия III и заканчивая третьей свадьбой Ивана IV — политические и символические преобразования смотра невест оказались в московской политической культуре в центре внимания.

28 ноября 1525 года великий князь Василий III вынудил Соломонию Сабурову, на которой был женат двадцать лет, принять монашество «из‐за неплодия» и, вероятно, против ее воли[291]. Однако это дорого ему обошлось. И хотя многочисленные и обоснованные возражения против развода и второй женитьбы великого князя в «Выписи» о его втором браке появились намного позже и были адресованы скорее сыну, чем отцу, есть серьезные основания полагать, что брачные планы Василия III шокировали и настроили против него многих, даже среди его приближенных. Максим Грек, греческий монах, который приехал в Россию в 1518 году и перевел библейские и иные тексты, заслужил враждебность великого князя своим неприятием развода. Его раздражающе логичные аргументы против второбрачия Василия III, без сомнения, способствовали его низвержению — по обвинению в ереси и иных (выдуманных) грехах Максима Грека судили в 1525 году, а затем снова в 1531‐м[292]. Вассиан Патрикеев [инок Вассиан, в миру Василий Иванович Патрикеев. — Прим. ред.], чья семья попала в немилость в 1499 году в связи с династическим кризисом, о котором шла речь в первой главе, также не поддержал развода. Вассиан был доверенным советником Василия III и даже поставил свою подпись под духовной великого князя в 1523 году — знак высочайшей чести и статуса — и тем не менее тоже подвергся опале за непримиримую позицию против развода с Соломонией и был осужден[293]. Таким образом, вторая женитьба великого князя Василия III была совсем не малозначимым событием в жизни двора. Оно не только потенциально попирало священные каноны церкви, но и должно было потребовать выматывающего и комплексного пересмотра всех взаимосвязей между боярами при дворе — для восстановления хрупкого баланса боярских кланов и союзов, достигнутого двадцать лет назад при выборе Соломонии.

Но Василий III все равно добился своего. Облачив Соломонию в монашескую мантию, он счел себя свободным жениться, чтобы родить наследника престола — единственная видимая причина столь радикального и пагубного для души поступка. Несмотря на споры, Василий III, по-видимому, не испытывал сомнений в том, чтобы в поисках новой жены опять прибегнуть к смотру невест. Это было отходом от византийской традиции, согласно которой, как говорил Тредголд в связи с двоеженством императора Михаила II (годы правления: 820–829), смотры невест проводились только для первой женитьбы, чтобы «не устраивать спектакля для второго брака»[294]. То, что смотр состоялся и для второй женитьбы Василия III, хорошо видно из сохранившегося меморандума («памяти»), процитированного во второй главе и адресованного, вероятно, в декабре 1525 или в начале января 1526 года «окольничему Ивану Васильевичу [Ляцкому] да дияку Тимофею Клобукову» с наставлением не включать в смотр невест девушек из семей Щенятевых и Плещеевых[295]. Смотр невест также можно обнаружить в «Повести о втором браке Василия III» (не путать с «Выписью»), созданной, согласно Ю. К. Бегунову, между 1526 и 1530 годами, вскоре после освещаемых в ней событий, как оправдание неоднозначному второму браку Василия III[296]. В «Повести» описывается, как придворные были направлены во все концы царства в поисках невесты: «Княз же великий посла боляре своа и верныа велможа в вся грады и веси самодержавнаго ему государьства, да изберут ему девицу лепу и доброзрачну, и разумну»[297]. Бояре и вельможи вернулись к Василию III, восхваляя свой единодушный выбор: «Царю, нигде же таковыа отроковица не обретохом никогда же от рожении видехом, ниже ума наши осязати могут, якова же дщерь князя Василиа Лвовича Глинского Елена»[298]. Василий повелел боярам и вельможам привести Елену во дворец, чтобы «узрить ю». По-видимому, он кратко расспросил Елену о ее жизни («о жителстве») и, как сказано, был впечатлен ее мудрыми ответами. В результате «княз… великий зело възлюби ю лепоты ради лица еа и благообразиа възраста, наипаче же целомудриа ради, поне же обоа дарова ей бог: благообразна и разумична. И повеле ю нарещи царицу и государыню всеа Русии»[299]. Свадьбу отпраздновали 21 января 1526 года[300].

В отличие от первой жены, вторая супруга Василия III имела иностранное происхождение, хотя и не была настоящей иностранкой. Елена Глинская являлась дочерью Василия Львовича Глинского (Слепого), богатого и высокопоставленного дворянина Великого княжества Литовского, который со своими тремя братьями — Иваном Мамаем, Федором и Михаилом Дородным — оставил Великое княжество и перебрался в Московию в 1508 году[301]. Таким образом, выбор Василием III Глинской был не похож на последующие смотры невест, поскольку затем в течение почти двух веков иностранок не включали в список девушек, удостоенных чести предстать перед царем. Но такие придворные, как Ляцкий и Клобуков, отнеслись к Елене Глинской — чужестранке — как к отечественной претендентке, поскольку она уже много лет жила в Московии. Ко времени смотра невест и свадьбы Елены ее отец, Василий Слепой, и дядя, Иван Мамай, умерли, а второй дядя, Михаил Дородный, находился в тюрьме за попытку бежать в 1514 году в Литву[302]. У Елены было три брата (Юрий, Иван и Михаил) и две сестры (старица Александра и Мария), однако никто из них не пытался вступить в брак с представителем придворной элиты[303]. Такие браки будут, но только в двух последующих десятилетиях, когда родственники Елены женятся на представителях наиболее значимых родов двора Ивана IV[304]. В 1525 году Елена жила, вероятно, с матерью и тетей Настасьей (вдовой Ивана Мамая) и перспективы их семьи были далеко не блестящи[305].

В Елене Глинской соединялось лучшее из двух миров: преимущества и иностранок, и отечественных невест. Для внешней политики кандидатура Елены была выгодна из‐за ее родственных связей с соседними государствами. Глинские утверждали, что происходят от Мамая и Чингисхана, более того, мать Елены принадлежала к правящей династии Сербии, а это давало Василию III возможные полезные связи с другим православным государством[306]. Внутренние заботы также достаточно сильно повлияли на выбор именно этой кандидатуры. Во-первых, она в полной мере устраивала бояр из окружения Василия III — бояр и вельмож из «Повести». Это их честь и статус при дворе оказывались в наибольшей опасности при каждой женитьбе правителя, когда нужно было потесниться и впустить родственников новой царицы в ближний к трону круг. А поскольку все родственники-мужчины Елены были либо малы по возрасту, либо в тюрьме, либо мертвы, то она не представляла угрозы для советников Василия III. Как считает Коллманн, партия с Глинской «была действительно выгодна внутреннему кругу…. Бояре смотрели на Елену… как на подконтрольную кандидатуру, которая постарается сохранить созданный ими баланс сил»[307]. Наконец, Глинские были православными (одно время дядя Елены Михаил переходил в католицизм, но затем вернулся в православие, когда иммигрировал в Московию), что означало отсутствие культурных преград для женитьбы — никаких «чрезвычайных расходов», никаких «супруг, воспитанных в чужеземных обычаях и в иной вере», если вспомнить отчет Герберштейна[308].

Впрочем, даже при всех перечисленных преимуществах необходимо было и личное желание Василия III жениться именно на Елене. И, по всей видимости, оно у него было. Источники повторяют (вероятно, не только следуя шаблону), что Елена была очень красива и Василий III обожал ее — настолько, что ей в угоду даже сбрил бороду. Возможно, ему также импонировали ее иноземные и энергичные манеры. У ее дяди, Михаила Дородного, имелось некоторое западное образование, и он успел послужить в императорской и саксонской армиях. Некоторые западноевропейские вкусы и манеры дяди могли повлиять на Елену, делая ее, по замечанию Н. М. Карамзина, еще привлекательнее в глазах Василия III[309].

Поиски второй жены для Василия III начались с того же, что и поиски предыдущей, — с розысков по всему царству с целью набора подходящих кандидаток на смотр невест. «Повесть» подтверждает сам факт смотра, но многие детали, вероятно, искажает. Она была составлена, когда Елена уже являлась супругой Василия III, и авторы удалили все упоминания иных потенциальных претенденток, рисуя Елену как единственный и неизбежный выбор. Также в «Повести» стерты факты, касающиеся Соломонии, первой жены Василия. Ее отбытие в монастырь предстает ее собственной идеей, а не идеей Василия. По версии «Повести», он уступает неоднократным просьбам Соломонии разрешить ей принять постриг, уступает, уважая ее благочестие, и то неохотно. Очевидно, что создание этого нарратива отражало затянувшуюся неловкость из‐за истории со вторым браком Василия III. Вместе с тем «память», адресованная Ляцкому и Клобукову, показывает, что данный смотр невест очень походил на предыдущий — было собрано множество претенденток со всего царства.

Но и после организации двух смотров невест традиция их проведения не устоялась и нарабатывалась в течение первой четверти XVI века. Некоторые детали определились к 1526 году. Во-первых, смотры невест были разрешены и для второй женитьбы великого князя, не только для первой. Сомнения в каноничности повторного брака перекрывались более весомыми преимуществами — политическими и символическими, которые предоставлял смотр невест: он давал невесту, не связанную с внутренним кругом бояр, и был полезным средством для создания образа неограниченной монархической власти. Во-вторых, выбор Соломонии Сабуровой и Елены Глинской на первых двух смотрах в истории России послужил закреплению предпочтительности отечественных невест — православных, разделяющих «культуру» жениха и, конечно, необычайно красивых.

В феврале 1533 года, за десять месяцев до своей смерти, Василий III наконец разрешил жениться своему младшему и наименее проблемному брату — Андрею Старицкому. Женитьба младшего брата правителя долгое время была редкостью в Московии. Другие братья Василия III — Юрий, князь Дмитровский, Дмитрий, князь Угличский, и Симеон, князь Калужский, — прожили свою жизнь, так и не получив разрешения жениться, а значит, и не оставив легитимных наследников. Симеон умер в 1518 году в возрасте 31 года, а Дмитрий — в 1521 году в возрасте 39 лет. Юрий скончался от голода в тюрьме в 1536 году в возрасте 56 лет[310]. Решение запретить этим трем братьям жениться было продиктовано стремлением контролировать наследование. Младший брат, князь Андрей Старицкий, получил позволение жениться, только когда Василий III обезопасил наследование (т. е. после того как от второй жены у него родилось два сына: в 1530 году Иван, будущий Иван IV, и в 1532 году Юрий) и когда сам Василий III достиг относительно зрелого возраста (без малого 54 года), вероятно, был болен и у него не мог больше родиться наследник[311]. Династическая преемственность и династические браки сливались в единую заботу, когда дело касалось боковых ветвей. Как метко суммировала Джанет Мартин, «младшие братья… были исключительно важны в деле сохранения московской династии. Но как только старший брат садился на трон и у него рождался сын, их значимость для династии и политической системы испарялась»[312].

Такое жесткое обращение с младшими братьями не было уникальным — Василий III научился этому у своего отца. Не позволяя братьям вступать в брак, Василий III лишь продолжал традицию своего отца, Ивана III. В свое время тот отказался от возможности женить младших братьев Василия — Юрия Дмитровского, Дмитрия Угличского и Симеона Калужского (Юрию, старшему из трех братьев, было 25 лет, когда умер Иван III, а Андрею, младшему, — 15, т. е. все они могли бы вступить в брак). Василий III женился достаточно поздно — в 26 лет (1505), что объясняется неясностью в ситуации с наследованием до 1502 года. Иван III был так же жесток и в отношении своих младших братьев. Двое из его четверых братьев — Юрий, князь Дмитровский, старший брат Ивана III, и Андрей Меньшой, князь Вологодский, — не получили разрешения вступить в брак[313]. Второй по старшинству брат, Андрей Большой, князь Угличский, не имел такого разрешения до 1469 года, когда ему исполнилось 27 лет[314]. Следующий брат Ивана III, Борис, князь Волоколамский, женился в 1471 году в возрасте 22 лет (см. схему 4)[315].

Возвращаясь еще на одно поколение назад — к Василию II (годы правления: 1425–1462), отцу Ивана III и деду Василия III, — мы обнаруживаем момент, когда в династической политике возникает это жесткое отношение к боковым линиям. До вокняжения Василия II никакого ущемления родственников правителя в их праве на вступление в брак не было. Если мы проследим линию до ее основания в начале XIV века, то увидим, что оба сына Василия I были женаты, так же как и пять сыновей Дмитрия Донского, оба сына Ивана II и все три сына Ивана I Калиты[316]. Изменения в политике относительно родственников великого князя наступили во второй половине XV века и были непосредственно связаны с установлением и поддержанием наследования по первородству.

До правления Василия II преемственность власти в династии Даниловичей по крайней мере с XIV века, казалось бы, следовала принципу первородства. Но, как убедительно показали Джанет Мартин и Дональд Островски, это было в большей степени результатом биостатистических обстоятельств, нежели целенаправленной политики[317]. В первых четырех коленах династии Даниловичей не было конкурентоспособных кандидатов из боковых линий, что де-факто создавало картину успеха принципа первородства. У старшего сына св. князя Даниила Александровича, Юрия, была только одна дочь, которая, конечно, не могла быть наследницей престола. Поэтому преемство перешло к младшему брату Юрия Ивану Калите. Ивану наследовал в свою очередь его сын Симеон, чьи сыновья умерли от чумы в 1353 году. В результате ему наследовал его младший брат Иван II. У него был лишь один сын, достигший зрелости, — Дмитрий Донской, который и стал преемником. У св. князя Дмитрия Донского было много сыновей, которые прожили долго, — первый случай такой плодовитости в династии. Его старший сын, Василий I, и стал наследником. Таким образом, хотя наследование до него дважды переходило к младшему брату (к Ивану I Калите в 1325 году и к Ивану II в 1353‐м), в обоих случаях старший брат не оставлял после себя сына-наследника. В результате на протяжении полутора веков своего существования Московское княжество соблюдало принцип наследования по первородству, пусть и по причине рождений и смертей в княжеском доме, не зависевших от воли правителя.

Но если в основе появления линейного наследования и лежала биостатистическая случайность, со временем преимущества такого наследования стали достаточно ясны для двора, чтобы рекомендовать продолжать эту практику, когда представилась первая возможность преемственности по боковой линии. Этот вызов был брошен первородству в 1430‐х годах, когда Василию I наследовал его сын Василий II. В 1425 году, когда умер Василий I, юному наследнику было только 10 лет и его право начал оспаривать старший брат Василия I, князь Юрий Галичский. Вероятно, во время правления в 1432 году хана Улу-Мехмеда в Сарае, высказавшегося в поддержку права Василия II на престол, или, возможно, во время того спора за обладание золотым поясом, который возник на свадьбе Василия II в следующем году, разгорелась кровопролитная династическая война между Василием II Московским и князем Дмитрием Юрьевичем Галичским по прозвищу Шемяка[318]. В войну были вовлечены Великое княжество Литовское и татары, она фундаментально изменила политическую культуру в России[319]. Эти династические войны середины XV века послужили, по выражению Эдварда Кинана, «катастрофическим стимулом» к решению двойной проблемы власти и наследования[320]. Процитирую Эдварда Кинана:

После той великой гражданской войны первой половины XV века, что началась с династического спора, в котором проявились все слабые стороны прежней системы, победившая коалиция (Василий II и его союзники) навсегда установила новый династический принцип, согласно которому только старший сын и только одной семьи — а именно Василия II — предназначался в преемники, а его братья и дяди фактически исключались из политической жизни, обычно путем заточения в тюрьму или высылки в так называемые удельные центры. Этим изменением великокняжеская семья установила для себя беспрецедентную форму внутренней организации и отделилась… от других княжеских родов, в которых сохранялась модифицированная практика наследования старшими мужчинами в роду, включая также и представителей боковых линий[321].

Другими словами, династические войны 1433–1453 годов превратили Даниловичей в династию, вовлеченную в постоянные сражения с самой собой, и результатом этих сражений стало создание системы наследования, при которой старшие сыновья имели преимущество перед своими братьями и дядями.

Со времени правления Василия II московские великие князья и их советники регулировали ситуацию с боковыми линиями династии Даниловичей, сажая представителей этих линий в тюрьму, умерщвляя их, а также строго контролируя их браки. К 1453 году, когда войны прекратились, все дяди и кузены Василия II были мертвы или бежали в Литву, сохранились лишь две боковые ветви[322]. Василий II и Василий III проводили расчетливую и бессердечную, но успешную политику сужения наследования до сына, в ущерб младшему брату правителя. Генеалог Николай Баумгартен отмечал, насколько безжалостна была эта политика. Его аннотированная генеалогия Даниловичей включала сводку о жертвах «экстраординарной вражды [l’ acharnement] князей Московских против кузенов: два князя были ослеплены, пять отравлены, два убиты, две княгини утоплены, один князь умер от голода, одиннадцать умерло в тюрьме, зачастую в кандалах»[323].

Однако эта «экстраординарная вражда», как правило, не распространялась на княжон династии. Их обычным порядком выдавали замуж — с начала XIV века и вплоть до прекращения династии в конце XVI века. Так, все три дочери Дмитрия Донского вышли замуж, так же как и все четыре дочери Василия I, как единственная дочь Василия II и все три дочери Ивана III. (У Василия III дочерей не было, а у Ивана IV они умерли в раннем детстве.) Более того, замужества дочерей обеспечивали великокняжеский дом необходимыми связями со знатными боярскими кланами или княжескими родами. Нет лучшего примера, чем род Патрикеевых в начале XV века. Князь Юрий Патрикеевич, родоначальник князей Патрикеевых, женился в 1418 году на дочери великого князя Василия I, тем самым заложив фундамент доминирования клана Патрикеевых при дворе[324]. Брак Феодосии Ивановны, дочери Ивана III, и князя Василия Даниловича Холмского в 1500 году также был политически мотивирован — он пришелся на середину династического кризиса 1497–1502 годов. Как мы увидим в следующей главе, благодаря свадьбе в 1506 году другой дочери Ивана III, Евдокии Ивановны, с царевичем Петром (Худайкулом) появилась линия потомков, которых рассматривали как возможных («запасных») престолонаследников на случай, если бы прервалась линия Даниловичей. По правилам первородства дочери не могли наследовать трон, но их браки могли использоваться родственниками в политических целях. Таким образом, Даниловичей можно охарактеризовать как династию, состоявшую из дочерей, которые выходили замуж, и сыновей, которые участвовали в заговорах, были убиты или посажены в тюрьму либо просто умерли холостяками.

Ничто лучше не объясняет различий в брачных паттернах между сыновьями и дочерьми правителей, чем тревога за наследование. Риски, связанные с женитьбой младших сыновей, были огромны и очевидны: побочные линии могли (и зачастую так и было) претендовать на трон. А дочерей можно было выдавать замуж за иностранцев либо за отечественных видных бояр в надежде укрепить безопасность границ государства или баланс сил при дворе. До замужества в 1495 году Елены Ивановны для великих княжон были открыты все возможности — в отличие от князей, у которых их было значительно меньше.

Практичное, но бессердечное отношение к представителям боковых ветвей было ко времени Василия III образом мыслей, привычным для великих князей как минимум с середины XV века. Отсрочка в предоставлении разрешения жениться младшему брату Василия, Андрею Старицкому (ему было уже 43 года — наибольший возраст вступления в первый брак в династии)[325], по-видимому, была осознанна и связана с тем же образом мыслей, что удерживал Василия III от позволения жениться другим трем братьям — Юрию, Дмитрию и Симеону. По этой же причине и Иван III и Василий II запрещали браки младшим братьям и сыновьям. Василий III решал вопрос о женитьбах своих братьев, когда династия еще залечивала раны гражданской войны, и следовал при этом урокам деда, Василия II, победителя в династической борьбе. Решительное отсечение ветвей с генеалогического древа стало семейной традицией, соблюдавшейся уже тремя поколениями.

Согласно свадебному чину Андрея Старицкого, в январе 1533 года (точный день не указан ни в сохранившемся кратком черновом оригинале свадебного чина, ни в последующих копиях) князь Андрей обращается к своему брату Василию III с просьбой о разрешении жениться («чтоб ему князь велики(й) ослободил женитись»). Василий III одобрил ходатайство — возможно, еще до формального, ритуализированного согласия. Свадьбу отпраздновали 2 февраля того же года[326]. Из текста неясно, каким образом была выбрана невеста, однако в черновике на этом этапе повествования есть некоторые правки, указывающие на смотр невест. Вначале в тексте утверждается, что великий князь сам выбрал брату невесту — наказал ему, князю Андрею, взять княжну Евфросинию, дочь князя Андрея Хованского, в жены («а велел ему князю поняти княж Ондрееву дочь Хованского книжну Офросинью»). Но в окончательной версии эта фраза была изменена: выбор невесты осуществляли оба — и великий князь, и его брат, жених. Как здесь сказано, «и полюбили девку княжну Офросинью княж Ондрееву Хованского»[327]. В такой фразе «полюбили» означает «предпочли» и указывает, что были и иные кандидатки — как на смотре невест.

Личность избранной невесты заставляет предположить, что смотр невест проводился. Евфросиния относилась к тому типу невест, который был сформирован двумя столетиями проведения их смотров: молодая и здоровая девушка из семьи, не принадлежащей к центральным силам при дворе. Позднее в том же веке Хованские будут играть при дворе важную роль, особенно, конечно же, Ефросиния, и от этого брака пойдет линия Старицких — младшая линия династии, сохранявшая свое значение в период правления Ивана IV, пока он не уничтожил ее в 1569 году. Но в 1533‐м Хованские ничем не отличались от других великокняжеских родственников, знатных князей, заблокированных на одной из внешних орбит придворного круга[328].

Женитьба князя Андрея Старицкого в 1533 году была, вероятно, попыткой восстановить династию, которая оказалась очень близка к уничтожению усилиями по укреплению принципа первородства. Василий III разрешил брату жениться, потому что ко времени свадьбы в феврале 1533 года московская линия династии Даниловичей состояла лишь из двух маленьких сыновей Василия III (Ивана и Юрия) и двух его братьев — одного, никогда не посягавшего на его власть (Андрея Старицкого), и второго, ненадежного и презираемого (Юрия Дмитровского). Если бы Василий III умер — а его слабое здоровье заставляло задуматься о приближающейся смерти, — то надежды династии были бы возложены на его малолетних детей. Независимо от того, был ли брак князя Андрея заключен после проведения смотра невест или без смотра (но, скорее всего, тот проводился), нет никаких сомнений, что целью данного брака было «пополнить запасы».

После смерти Василия III в 1533 году первую попытку дать Ивану IV шанс «пополнить запасы» предприняли осенью 1543 года, когда юноше было 13 лет. На то время Московия была вовлечена в переговоры между Польшей и Литвой по возобновлению пятилетнего перемирия между двумя соседями, заключенного по окончании недавней войны (1534–1537)[329]. Среди вопросов, которые поднимались во время этих переговоров, был и возможный брак юного Ивана IV и дочери польского короля Сигизмунда I (годы правления: 1506–1548), младшего брата и наследника великого князя Литовского Александра, который, как мы видели, был женат на сестре Василия III Елене. Русские источники не сообщают, на кого именно нацеливались эти матримониальные переговоры, но у Сигизмунда I было две дочери на выданье: Анна Ягеллонка около 20 лет и Катерина Ягеллонка примерно около 17 лет. Две старшие сестры, Хедвиг (Ядвига) и Изабелла, уже вышли замуж. В сохранившейся «памяти», адресованной «Борису Иванову сыну Сукина», одному из послов, описано, как ему следовало убедить поляков, что юный Иван достиг зрелости и может жениться:

Как видно из инструкций Сукину, за два с лишним года до женитьбы Ивана IV его приближенные уже были уверены, что для него будет проведен смотр невест. Предполагалось, что Иван IV женится на одной из своих подданных, которую выберет на смотре, по примеру своего отца. В «памяти» сказано (возможно, действительность была несколько приукрашена), что Иван годен для женитьбы и что грядущий смотр невест можно будет отменить, если король Польский пожелает отдать одну из своих дочерей за Ивана — которую именно, похоже, не имело большого значения. Эта первая попытка успехом не увенчалась, хотя и Анна, и Катерина позже снова будут включены в матримониальные расчеты Ивана IV. Польская партия не состоялась, советники Ивана IV вернулись к уже практически традиционному методу поиска невесты для царя — к смотру невест.

Прошло около двух лет, и тема брака Ивана IV всплыла вновь, по крайней мере насколько мы можем судить по сохранившимся источникам. В летописях запечатлено обсуждение грядущей первой женитьбы Ивана IV, которое в значительной степени проливает свет на выбор им своей первой жены, Анастасии Юрьевой, в 1547 году:

Как и в случае с венчаниями его отца, Василия III, в рассуждениях Ивана IV звучат сомнения по поводу разности традиций, так что иностранки немедленно исключаются из списков возможных невест. Остается неясным, почему смерть его родителей, последовавшая когда он был совсем ребенком — они умерли, и «яз… остался мал», — становится одним из факторов при принятии им решения о браке. Сохранившиеся письма родителей позволяют предполагать, что они были должным образом нежны друг к другу и внимательны к сыну[332]. Но, независимо от причин, Иван IV был настроен жениться на русской девушке.

Свадьба Ивана IV и Анастасии Юрьевой 3 февраля 1547 года — менее чем через два месяца со дня упомянутой аудиенции — состоялась после наиболее детально документированного смотра невест XVI века, собравшего кандидаток из многих мест Европейской России. Поиск претенденток начался не позднее декабря 1546 года и, очевидно, продолжался до конца января 1547-го[333]. Вероятно, Анастасия не была чужой для Ивана IV или высокородных семей Кремля. В ее роду было много бояр, начиная с основоположника рода — Андрея Ивановича Кобылы, упомянутого в источниках в 1346/1347 году. Потомство Андрея было многочисленным и делилось на несколько генеалогических ветвей, со временем превращаясь в отдельные семьи при дворе. Анастасия происходила от четвертого сына Андрея, Федора Кошки, бывшего боярином с 1389 года до своей смерти в 1408‐м. Прадед Анастасии, Захарий, был боярином, как и ее дед, Юрий. Анастасия принадлежала к юрьевской линии ветви Кошкиных — одной из ветвей рода Андрея Кобылы. Имя каждого мужчины становилось фамилией для последующего поколения: так, предки Анастасии назывались Кошкиными от Федора Кошки, Захарьиными — от Захария Ивановича и Юрьевыми — от Юрия Захарьевича. Отец Анастасии, Роман (единственный из ее предков, не бывший боярином), дал свое имя династии Романовых — ветви, которая пошла от брата Анастасии, Никиты Романовича[334]. Таким образом, Анастасия происходила из знатного старинного боярского рода, но в недавнем прошлом потерпевшего неудачу. Отец Анастасии умер в 1543 году, так и не успев стать боярином, хотя этот чин принадлежал бы ему по праву — согласно месту Романа Юрьевича в клановой иерархии и согласно традиции наследования боярского чина. Из-за его преждевременной смерти эта самая традиция лишила его потомков права на боярский чин. Получается, что Анастасия происходила из небоярской линии своего рода — как и Соломония Сабурова, если возвращаться к 1505 году, — и по иронии судьбы не известность ее происхождения, как иногда утверждают, а скорее относительная удаленность невесты от самых известных имен (и при дворе, и в ее собственном роду) давала двойные преимущества — и близость, и дистанцированность, — которые могли быть столь привлекательны для других бояр. Именно брак Анастасии с царем помог ее семье восстановить былую славу[335].

Ученые спорят, почему выбор Ивана IV пал именно на Анастасию, но в большинстве своем отмечают ее выдающуюся красоту или значимость семьи. Карамзин — преданно поддерживавший пропаганду Романовых — видел в выборе Анастасии исключительно результат смотра невест 1546–1547 годов: «Но не знатность, а личные достоинства невесты оправдывали сей выбор, и современники, изображая свойства ее, приписывают ей все женские добродетели, для коих только находили они имя в языке русском: целомудрие, смирение, набожность, чувствительность, благость, соединенные с умом основательным»[336]. Настроенный более практично С. М. Соловьев считал, что выбор Анастасии был обусловлен скорее известностью ее семьи во время правления Василия III, нежели качествами самой невесты. Также он полагал, что преимущество будущей царице мог дать тот явный нейтралитет, которого придерживался ее род во время противостояния придворных фракций при малолетнем Иване IV[337]. Р. Г. Скрынников уверен, что Иван знал Анастасию до свадьбы, но, по мнению ученого, решение об их браке принимали бояре при молодом царе, а не он сам: «На боярских смотринах царю сосватали Анастасию, дочь окольничего Романа Юрьевича Захарьина. Отец царской невесты был ничем не примечательным человеком. Зато ее дядя подвизался при малолетнем Иване в качестве опекуна, так что великий князь знал семью невесты с детства»[338]. Изабель де Мадарьяга согласна с тем, что решение было принято заранее, и высказывает предположение: «У такого выбора было преимущество в том, что он не вводил новую боярскую семью в хрупкое равновесие при дворе, поскольку она уже находилась там»[339].

Независимо от того, что отличало Юрьевых и сколь хороша была невеста, при анализе выбора Анастасии нужно принимать во внимание контекст первой свадьбы юного Ивана IV — неспокойные годы его малолетства. Он взошел на трон в 1533 году, в возрасте трех лет, и в течение следующих тринадцати лет в его жизни и при дворе доминировала череда боярских семей и фаворитов. После смерти Василия III мать Ивана, Елена Глинская, держала в руках бразды правления до своей смерти в 1538 году[340]. Коллманн проследила, как менялись альянсы между кланами в те годы. Она показала, что с 1526 по 1533 год при дворе господствовал шаткий, но успешный баланс сил между тремя фракциями: 1) Шуйских; 2) Челядниных и Телепневых-Оболенских и 3) Юрьевых-Захарьиных (семья Анастасии), а вокруг было множество других известных родов (Бельские, Щенятевы, Морозовы, Воронцовы и др.), «сгруппированных в гибкие сети» вокруг этих трех фракций[341]. Однако в 1534 году при дворе произошли перестановки, затронувшие Бельских, Воротынских, Ляцких и Глинских и оставившие Шуйских и Телепневых-Оболенских на первых местах. Новая конфигурация была неустойчива и открыла путь к насилию, последовавшему после смерти Елены Глинской в 1538 году. Шуйские устремились к захвату власти, напав на Телепневых-Оболенских и их союзников и добившись заключения брака в июне 1538 года между князем Василием Васильевичем Шуйским и Анастасией Петровной, дочерью царевича Петра (крещеного татарского царевича Худайкула) и его жены Евдокии Ивановны, дочери Ивана III[342]. Эта женитьба сделала Шуйских царской родней. И хотя жених умер всего через несколько месяцев (к концу года), Шуйские доминировали в придворной политике с 1538 по 1543 год. Остальным семьям пришлось дожидаться шанса нанести удар.

Такой шанс представился в декабре 1543 года, когда князь Андрей Михайлович Шуйский был убит, а многие его родственники и союзники — изгнаны. С 1544 по 1547 год при дворе сохранялся баланс боярских фракций, следовали новые пожалования боярским чином и ни одна семья не доминировала посредством численного перевеса в Думе. Как считает Коллманн, «ни одна фракция не обладала монополией власти два года, предшествующие свадьбе Ивана IV в 1547 году»[343]. Накануне его бракосочетания старые счеты были сведены двумя способами. Во-первых, «умеренная жестокость» сравняла счет убийств и высылок прошлого десятилетия. Во-вторых, высылки и наказания непосредственно перед венчанием на царство и свадьбой Ивана в начале 1547 года и сразу после них, «по-видимому, удовлетворили потребность бояр в воздаянии и позволили различным политическим группировкам согласиться с новым распределением сил»[344]. Таким образом, двор добился редкого равновесия именно к достижению царем брачного возраста. Династические браки и политический климат при дворе были зачастую связаны. Снова процитирую Коллманн: «Такие примеры выбора, как Александра Вельяминова в 1345 году, княгиня Мария Ярославна (из рода Кошкиных) в 1433‐м, Соломония Сабурова в 1505‐м, княгиня Елена Глинская в 1526‐м и Анастасия Романовна в 1547‐м, столь точно отражали политическую ситуацию при дворе, что не могли быть результатом случайности или любви»[345].

Момент вступления Ивана IV в первый брак принято связывать с его возрастом (к февралю 1547 года он достиг «совершеннолетия»)[346], хотя определяющим фактором было именно временное равновесие между фракциями при дворе. Срок вступления в брак был определен не молодым человеком, достигшим формального совершеннолетия (узаконенный брачный возраст для представителей царской династии не существовал, пока не был введен в 1797 году императором Павлом I[347]), а, скорее всего, боярами, коллективно решившими женить Ивана IV (как и его брата Юрия и двоюродного брата Владимира) до того, как установившееся равновесие будет нарушено. В конце концов, Иван IV был еще юн для женитьбы. В истории династии Даниловичей лишь трое женились в более молодом возрасте: брат Ивана IV Юрий Васильевич — в 14 лет; Иван III, помолвленный в 7 лет и женившийся в 1452 году «до возраста» — в 12 лет[348]; Иван II, женившийся в 1341/1342 году в 15 лет. Только один женился также в 16 лет — двоюродный брат Ивана IV Владимир Старицкий в 1549 году венчался впервые. Во всех остальных известных случаях первого вступления в брак (их двадцать) женихи были взрослее[349]. Другими словами, в династии три из пяти свадеб, когда женихи были очень молоды, приходятся на двухгодичный период конца 1540‐х годов — как раз на то время, когда придворные боярские фракции не воевали между собой. Династические браки этого периода затишья скорее оппортунистические, чем нормативные. Поэтому время вступления Ивана IV (а также его брата и кузена) в первый брак, вероятно, лучше всего объясняют два фактора: равновесие при дворе, обеспечившее стабильную и безопасную среду для переговоров, стоявших за поиском невесты, и необходимость расширить династию, чтобы предотвратить риск ее вымирания — тяжелое последствие войн, которые она вела в трех предыдущих поколениях против собственных боковых ветвей. Все вместе это подтолкнуло подростков — Ивана IV, а также его братьев — к алтарю.

Идея наполнения династии влияла на женитьбу царя и на обычай смотра невест. Через несколько месяцев после свадьбы Ивана IV дьяки, бояре и иные придворные, а также их жены были привлечены к проведению другого смотра невест — для царского брата, князя Юрия Васильевича. В пределах двух лет эта процедура повторилась и для князя Владимира Андреевича Старицкого.

Смотр невест для Юрия Васильевича осенью 1547 года был созван и проводился царем, но Юрий, как сказано, сделал выбор сам — хотя его хорошо известная умственная неполноценность могла потребовать бóльшей вовлеченности посторонних, чем на то указывает свадебный разряд. Согласно этому тексту, «и полюбил князь Юрья Васильевич княжну Дмитриеву дочь Федоровича Палицкова, княжну Ульяну»[350]. Не многие факты можно привести для объяснения причин такого выбора, хотя род Палецких, принадлежавших к роду князей Стародубских, отличался наиболее внушительным списком царских невест в XVI–XVII веках. Дядя невесты, князь Иван Федорович, стал окольничим между 1526/1527 годом и декабрем 1551-го, а ее отец, князь Дмитрий Федорович, стал боярином между июнем 1542 года и июлем 1547‐го — незадолго до того, как его дочь вышла замуж за брата царя[351]. Скорее всего, не случайно, что Ульяна была родственницей (троюродной сестрой по мужской линии) Овдотьи Васильевны Гундоровой, той кандидатки в невесты Ивана IV на смотре невест, чье здоровье, внешность и генеалогию оценивал князь Иван Мезецкий во время поиска невест в Вязьме (см. главу 2)[352]. Вполне возможно, что Ульяна участвовала в обоих смотрах, поскольку претендентки часто происходили из одной семьи или из родственных семей. Юрию на тот момент было 14 лет, и у него была тяжелая умственная отсталость, поэтому единственной причиной заключения брака могла быть надежда на получение от этой пары потомства, если Юрий будет физически способен на это. Но вышло так, что единственный известный ребенок, рожденный в этом браке, — князь Василий Юрьевич — умер, не дожив до года[353]. И все же женитьбу Юрия следует признать необычным событием. Впервые младшему брату было разрешено жениться до того, как у царя родится наследник, — впервые с тех пор, как Иван Калита (годы правления: 1325–1341) позволил своему младшему сыну, будущему Ивану II (годы правления: 1353–1359), жениться прежде, чем у старшего сына, Симеона (годы правления: 1340–1353), родится свой наследник[354].

Первая из двух свадеб князя Владимира Старицкого также предшествует рождению сына у Ивана IV. Владимир женился на Евдокии Александровне Нагой 31 мая 1549 года[355]. В свадебном чине Владимира Старицкого сказано, что кандидаток на смотре невест весной 1549 года оценивали и царь, и жених, хотя и написано, что окончательное решение было за Владимиром[356]. Два редких рукописных варианта чина содержат такие детали, которые не попали в известный опубликованный отчет:

Участие дьяка Фуникова в проведении этого смотра невест позволяет предположить, что свадьбу организовывали те же люди из канцелярии, которые двумя годами ранее занимались свадьбой для царя. Фуников отвечал на свадьбе Ивана IV и Анастасии Юрьевой за наряды (был «у платья у великого князя»)[358]. Участие же матери Владимира, Евфросинии, наводит на мысль, что не только царь влиял на выбор Владимиром супруги. Происхождением невеста была сходна с Соломонией Сабуровой, Анастасией Юрьевой, Ульяной Палецкой — у всех них в роду были бояре. И хотя отец Евдокии не имел думного чина, ее дядя, Федор Михайлович Нагой, значится в источниках окольничим с сентября 1533 года и до последнего упоминания о нем в июле 1557-го[359].

Второй раз Владимир Старицкий женился 21 апреля 1555 года, после смерти первой жены (предположительно, в 1554 году) или пострижения в монахини под именем Евпраксии (мнения расходятся по этому вопросу в исторической литературе)[360]. Сохранившиеся источники информации о свадьбе — один лист оригинального черновика церемониала, позже скопированный, а также расширенная и краткая редакции чина — не содержат описаний смотра невест, но это не значит, что он не проводился, поскольку в официальных документах упоминания о нем иногда опускались. Например, чины для первой и третьей свадеб Ивана IV не содержат сведений о смотре невест, хотя из других источников мы знаем, что оба раза он проводился[361]. Новая невеста Владимира Старицкого, княжна Евдокия Романовна Одоевская, — первая со времени появления смотров невест, у кого до свадьбы не было в роду бояр. Ее брат Никита Романович, который состоял в опричнине, стал боярином лишь в 1571 году и пробыл им недолго — до своей казни в 1573‐м[362]. И все же Одоевские были, по выражению Роберта Крамми, «не подлым семейством». После того как они поступили на службу к великому князю Московии в конце XV века, «каждое поколение Одоевских производило на свет выдающихся служилых людей на протяжении XVI и XVII веков»[363]. Оба брака Владимира Старицкого были плодовиты: от первого у него родилась дочь, от второго — семь детей, о которых мы знаем, что в их числе были сын Василий и дочери Мария, Евдокия, еще Мария, Татьяна, Анастасия[364]. И это были здоровые дети, правда, судьба их, как мы увидим далее, сложилась далеко не счастливо.

Вероятнее всего, распространение практики смотра невест на младших братьев началось со свадьбы Андрея Старицкого в 1533 году. Но когда бы это ни было, свадьбы князей Андрея Ивановича, Юрия Васильевича и Владимира Андреевича определялись, с одной стороны, необходимостью восстановить династию, значительно сократившуюся из‐за агрессивной политики заточения и уничтожения представителей боковых ветвей во время двух предыдущих правлений, а с другой — желанием контролировать при этом выбор невест. Сергей Богатырев согласен, что целью разрешения жениться, по меньшей мере, Владимиру Старицкому было «умножение [proliferation] династии», для чего требовалось освободиться от давней династической политики оставления младших отпрысков холостыми[365]. Однако эту перемену династической политики в отношении младших детей (позволение им жениться) Богатырев рассматривает как не представлявшую никакой опасности. «Снисходительное отношение Ивана к Владимиру, — утверждает он, — значит, что в конце 1540‐х годов царь не видел в своем двоюродном брате династического соперника»[366] и, «вопреки распространенному мнению, в 1550‐х годах главным источником беспокойства для Ивана IV был не Владимир Старицкий, а свои собственные сыновья. До учреждения опричнины Иван IV считал Владимира в большей степени гарантом мира между царским наследником Иваном Ивановичем и его будущими братьями, нежели династическим соперником»[367]. Другими словами, согласно Богатыреву, Иван IV больше опасался возможных конфликтов из‐за престолонаследия между сыном Иваном Ивановичем и своими же еще не рожденными, но могущими быть сыновьями, чем потенциальных распрей между своим наследником, царевичем Иваном Ивановичем, и кузеном Владимиром Старицким. Более того, Богатырев рассматривает последнего как «гаранта» перехода престола к сыну Ивана IV, а не как соперника в борьбе за престол[368].

Тем не менее в том, как Иван IV обходился с Владимиром Старицким, трудно не увидеть манипулятивный контроль и недоверие — то же, что испытывали к младшим родственникам все великие князья со времен Василия II. Недаром в 1537 году Владимир Старицкий со своим отцом был арестован, а когда в 1540‐м был освобожден, его слуг заменили новыми; недаром его принудили в 1553 и 1554 годах (когда Иван IV был болен) подписать крестоцеловальные записи; в 1563 году он вторично подвергся опале, а его людей опять сместили и заменили новыми (в том году умер князь Юрий Васильевич); недаром в 1566 году его Старицкий удел был конфискован и заменен Дмитровом[369]. Владимир, его вторая жена и дочь были казнены 9 октября 1569 года[370]. Квартет жутких смертей сформировался, когда 11‐го числа того же месяца была умерщвлена и мать Владимира, Евфросиния, насильно постриженная в 1563 году в монахини[371]. С Владимиром обошлись даже хуже, чем со многими младшими родственниками, пострадавшими от предыдущих великих князей. То, что ему позволили жениться, вовсе не указывало на дружеское расположение к нему царя, равно как и не было следствием планов Ивана IV сделать Владимира рефери в возможных будущих распрях между царевичами, которые к тому времени еще и не родились. Более вероятно, что вступить в брак ему разрешили только для пополнения династии — и то сделали это весьма неохотно.

Первая жена Ивана IV, Анастасия Юрьева, умерла 7 августа 1560 года. Практически сразу советники Ивана IV принялись торопить его с повторной женитьбой[372]. Его первый брак был плодовитым: Анастасия родила шестерых детей, но четверо из них (Анна, Мария, Дмитрий и Евдокия) умерли в младенчестве[373]. Оставшиеся два сына, Иван Иванович и Федор Иванович, были слишком тонкой ниточкой, чтобы сохранить династию, поэтому новый брак был необходим в скорейшем времени.

Один из источников сообщает, что 14 августа митрополит Макарий, епископ Матфей Сарский и Подонский, «и архимандриты все, и бояре все» встретились с Иваном IV и просили его оставить тоску по смерти Анастасии и жениться снова. Как они утверждали, царь слишком молод, чтобы жить без жены, а кроме того, все надежды христиан возложены на женитьбу государя. Иван IV сперва строго отклонил подобную идею (по крайней мере, так об этом написано), но когда через два дня эту тему подняли вновь, он согласился, покоряясь мольбам митрополита и для блага «земли»[374]. Другие источники сообщают, что церковные иерархи и бояре по иной причине настаивали на втором браке царя: распутство Ивана IV достигло таких пределов, что единственным средством укротить его неутолимые и непристойные порывы было женить его вновь[375]. Какова бы ни была правда, интервал между смертью Анастасии и вторым браком царя выглядит неподобающе кратким (двенадцать месяцев), а потому, был ли он по-настоящему огорчен смертью жены или нет (вероятнее всего, нет), его чувства не имели значения. Главным для тридцатилетнего монарха с двумя маленькими сыновьями (из которых только один, возможно, был крепок здоровьем) оставалось обеспечение престолонаследия по своей собственной линии, даже если теперь и имелась второстепенная генеалогическая ветвь (Владимир Старицкий и его сыновья)[376].

С самого начала кампании по организации повторной женитьбы Ивана IV и он сам, и его советники были настроены на то, что это будет брак с иностранкой. Ни один известный источник не сообщает, что смотр невест проводился или хотя бы планировался[377]. В день, когда было принято решение о браке (скорее всего, 16 августа 1560 года), Иван IV и его советники отправили послов в трех направлениях в поисках невесты. Царь послал окольничего Федора Ивановича Сукина и дьяка Григория Шапкина ко двору Сигизмунда II Августа, короля Польского и великого князя Литовского, посмотреть на двух его сестер, Анну и Катерину, которые уже были на примете в 1544 году. И хотя обе к 1560 году были не замужем, в Никоновской летописи только одна из них рассматривается в качестве кандидатки (дальнейшие события указывают на Катерину)[378]. Должно быть, Иван IV достаточно серьезно и оптимистично воспринимал идею сватовства к Ягеллонам, поскольку спрашивал у митрополита Макария, не нарушит ли женитьба на дочери короля законов о кровном родстве[379]. (Беспокойство вызывал брак Софьи Витовтовны и Василия I, заключенный в 1391 году, из‐за которого Иван IV и Анна с Катериной приходились друг другу дальними родственниками[380].) Очевидно, митрополит заверил царя, что такой брак не нарушит церковных канонов, и Иван IV решительно (и преждевременно) объявил 18 августа 1560 года о своем намерении жениться на дочери польского короля[381]. «Тогда же царь и великий князь повеле к своей радости украшати пречюдные образы, и окладывати повеле их златом и сребром, и яхонты ко многим образом повеле делати, и жемчюгом садати с дробницами, и многих святых на дробницах воображати, не токмо древних святых, но и всех руских новых чюдотворцов и святителей, преподобных и мученик, и брачная вся повеле готовити»[382]. Однако планы жениться на сестре Сигизмунда II Августа не помешали Ивану IV отправить еще две делегации с аналогичными миссиями: Федор Григорьев сын Беклемишев и его подьячий Лаша Зиновьев направились в Швецию разузнать о сестрах (в тексте они не названы по именам) нового короля, Эрика XIV[383], а Федор Васильев сын Вокшерин и подьячий Семейка [Семен. — Прим. ред.] Мякинин — «в Черкасы [т. е. в Кабарду] у черкасских князей дочерей смотрити и привести их к Москве» (ни князья, ни их дочери по именам в летописи не названы)[384].

Должно быть, Иван IV и его советники были огорчены ответами на их предложения. Прибыв 19 февраля 1561 года в Москву, посольство от Сигизмунда II Августа запросило немыслимо высокую цену за мир и за руку Катерины Ягеллонки. Поляки потребовали от Москвы за перемирие и династический союз вернуть ключевые пограничные районы, переименовав города, которые Московия долгое время рассматривала как часть своих владений (Великий Новгород, Псков, Торопец, Великие Луки, Ржев, Дорогобуж, Смоленск и все «северские» города). Поляки настаивали и на том, чтобы дети, которые родятся в этом союзе, имели преимущество в наследовании трона перед детьми, рожденными от первого брака Ивана IV. И, возможно, наиболее важным и неприемлемым пунктом для Ивана IV было требование позволить Катерине остаться католичкой и построить для нее на территории Терема костел[385]. Иван IV и его советники отклонили эти требования. Они настаивали на том, «чтобы делати… сватовство по прежним обычаем на Москве, как изстари бывало», но пытались спасти переговоры — договориться по крайней мере об условиях мира. Польская делегация не была уполномочена рассматривать их отдельно от брачного союза, поэтому разговор на том и закончился[386]. А посольство от короля Эрика XIV доложило, что не пришло еще время для женитьбы, поскольку «вся Свейская земля по Густаве короле… в великой скорби»[387].

Посольство «в Черкасы» было более успешным. Делегация вернулась в Москву 15 июня 1561 года с молодой девушкой — дочерью кабардинского князя Темрюка Айдаровича, княжной Кученей[388]. Ее вскоре пригласили в Терем, где Иван IV «смотрел ее и полюбил»[389]. По-видимому, был период, когда ее кандидатуру (наверно, включая и физическое состояние) оценивали до того, как царь мог принять окончательное решение. Это возможное объяснение того факта, что, несмотря на все приготовления к царской свадьбе, между приездом Кученей и 6 (или 7) июля, когда ее назвали невестой, прошло три недели. 6 (или 7) июля Кученей было дано имя Мария (в честь св. Марии Магдалины), и 20 июля митрополит Макарий крестил ее. Свадьба состоялась 21 августа того же года в Успенском соборе Кремля, венчание проводил митрополит Макарий[390].

Кандидатура Марии Темрюковны была безопасным и, в некотором смысле, традиционным выбором. Будучи иностранкой, Мария не нарушила уже имевшегося (пусть и шаткого) баланса сил при дворе. На самом деле этот брак даже сделал баланс устойчивее. С ее приездом при дворе не появилось новой группы, которая потеснила бы боярскую элиту. Согласно С. Б. Веселовскому,

Предположения Веселовского могут быть правдой: женитьба Ивана на Марии Темрюковне укладывается в паттерн вторых браков, которые были в предыдущих поколениях. Более того, связь с семьей первой жены Ивана (Юрьевыми или, как их называет Веселовский, Захарьиными) обнаруживает себя через последующую женитьбу двоюродного брата Марии Темрюковны Бориса (Хорошая) Камбулатовича на племяннице Анастасии Марфе Никитичне, что отражало, вероятно, более старые отношения между семьями Анастасии и Марии Темрюковны, возможно, восходившие еще к 1555 году[392].

Однако новый брак не решил проблему с наследниками. Единственный сын Ивана IV и Марии Темрюковны, Василий, умер 3 мая 1563 года в возрасте всего шести недель. Больше детей у четы не было[393]. Иван IV сохранял брак с Марией Темрюковной до ее смерти, последовавшей спустя шесть лет, 1 сентября 1569 года[394], хотя и он, и его советники могли испытывать тревогу из‐за этого неудачного союза задолго до того. Эта тревога объясняет странные события, происходившие между 1566 и 1569 годами, когда Иван IV вновь заинтересовался свадьбой с Катериной, сестрой Сигизмунда II Августа, короля Польского и великого князя Литовского. Это была уже третья попытка Ивана сочетаться с ней браком. Первая, как мы видели, имела место в 1544 году (до того, как он женился на Анастасии Юрьевой), вторая — в 1560‐м (после смерти Анастасии). За это время, а именно 4 октября 1562 года, Катерина вышла замуж за герцога Финляндского Юхана, будущего короля Юхана III, брата Эрика XIV. Но этот брак был скандальным для шведской королевской семьи. Юхану не удалось получить от брата надлежащего разрешения на брак, и молодых супругов поместили в замок Грипсхольм в Швеции — в достаточно строгое, хотя и комфортабельное заключение. Во время этого заключения Катерина родила троих детей, в том числе сына, будущего Сигизмунда III — короля Польского и великого князя Литовского (1587–1632) и короля Шведского (1592–1599).

И снова династические браки и дипломатия пересеклись. Между 1566 и 1569 годами Эрик XIV отчаянно нуждался в союзе с Иваном IV против своих врагов в Северной семилетней войне (1563–1570). Иван IV выставил условие: в дополнение к любому мирному договору ему должна быть отдана Катерина, невестка короля Эрика XIV. А ведь оба они на тот момент состояли в браке — Иван IV был женат на Марии Темрюковне, а Катерина была замужем за Юханом. Поначалу Эрик XIV отверг притязания Ивана IV на руку Катерины и предложил взамен отдать свою дочь, Виргинию Эриксдоттер, за сына Ивана IV, царевича Ивана Ивановича (первое проявление брачных планов в отношении сына царя, к тому времени царевичу исполнилось всего 12–13 лет)[395]. Но лишь поначалу. Хотя дипломатические обстоятельства Эрика XIV были в то время, безусловно, плачевны, на проявленную им затем готовность рассмотреть неуместное предложение о браке царя и невестки могли повлиять не только военные и дипломатические выгоды. Король страдал от приступов жестокой психической болезни, которую становилось все труднее скрывать и которую сегодня часто винят в непоследовательности, а порой и тиранизме его правления.

Возможно, эта болезнь была виной тому, что он направил послов в Москву в октябре 1566 года с теми обещаниями, каких и ждал Иван IV: рука Катерины в обмен на союз против Польши, Литвы и Дании, а также на территориальные уступки в Эстонии[396]. Перемирие было подписано в феврале 1567 года, и царь тут же отправил послов за Катериной. Когда они прибыли в шведскую столицу, Эрик XIV страдал от очередного припадка своей болезни, и послы ждали в Стокгольме год, пока им не сказали, что сделки не будет. Как описывает этот эпизод Карамзин, королевские советники в конце концов заявили московским послам, «что выдать Екатерину царю, отнять жену у мужа, мать у детей, противно Богу и закону; что сам царь навеки обесславил бы себя таким нехристианским делом; что у Сигизмунда есть другая сестра [Анна], девица, которую Эрик может достать для царя; что послы шведские заключили договор о Екатерине без ведома королевского»[397]. Послы просили дать им обсудить вопрос с королем лично, но в то время болезнь так ослабила его, что всякий разумный разговор с ним был невозможен. Короля свергли в январе 1569 года (его намерение согласиться на неприличное предложение Ивана IV стало последней каплей для риксдага и сословий), трон занял его брат, Юхан III, муж Катерины Ягеллонки. И все же вопрос не был закрыт. В дипломатической переписке с новым королем Иван IV продолжал настаивать на браке с Катериной, хотя король резко пресекал подобные переговоры. Вопрос был окончательно закрыт лишь летом 1571 года, когда был проведен смотр невест, на котором Иван IV и его сын выбрали себе жен (Иван IV в третий раз, а Иван Иванович впервые)[398].

Что побуждало Ивана IV снова и снова добиваться брака с Катериной, неизвестно, но большинство биографов, как короля, так и царя, настаивают, что в основе этого странного эпизода лежала дипломатия. А. А. Зимин считал, что Иван IV питал амбициозные надежды занять престолы Польши и Литвы, а женитьба на польской принцессе повысила бы его шансы[399]. И. Мадарьяга отметает эту гипотезу, указывая, что, «если бы вопрос был исключительно в династии… Иван мог бы добиваться руки незамужней — старшей — сестры Сигизмунда, Анны, после смерти своей жены Анастасии»[400]. Другими словами, Ивану IV незачем было жениться непременно на Катерине, чтобы приблизиться к трону, — женитьба на Анне точно так же способствовала бы достижению этой цели. В рассуждениях Мадарьяги есть рациональное зерно. Если Катерина стала королевой-супругой Швеции (1569–1583), то Анна была настоящим серым кардиналом Польши и Литвы. После смерти Сигизмунда II Августа, последовавшей в 1572 году, Анна помогла убедить сейм избрать королем Генриха Валуа, младшего брата короля Франции Карла IX, если он женится на ней. В 1573 году Генрих согласился на трон и стал первым избранным королем Польши, но отказался жениться на Анне. Смерть его старшего брата побудила Генриха вернуться во Францию, и летом 1574 года он стал королем Франции Генрихом III, а Анна снова взяла в свои руки контроль над престолонаследием в Польше и согласилась выйти замуж за князя Стефана Батория, с которым и правила как соправительница. После его смерти в 1586 году бездетная Анна предложила своему племяннику Сигизмунду III Ваза (сыну Катерины Ягеллонки) стать наследником ее мужа, так он стал третьим избранным королем Польши. Что ж, Анна Ягеллонка, без сомнения, была самой необычайной женщиной своего времени. Но, вероятно, именно поэтому их брак с Иваном IV никогда не был бы заключен. Анна взяла на себя роль серого кардинала в Польше и Литве, а такая практика вряд ли имела бы продолжение, стань она женой Ивана IV, — столь хитрая и искушенная в политике женщина, как Анна, это определенно понимала. Возможно, Иван IV не столько любил Катерину, сколько был немил Анне.

Наверное, наиболее убедительное объяснение — тот дипломатический мотив Ивана IV, на котором настаивает Бодиль Нэвдал-Ларсен, а именно — женившись на Катерине Ягеллонке, царь надеялся получить Ливонию в приданое, раз оказалось невозможным взять ее силой в течение первых лет Ливонской войны (1558–1583)[401]. И это не последний раз, когда Иван IV будет использовать династический брак как альтернативу завоевания Ливонии. В 1573 году он выдаст замуж за Магнуса Датского выжившую дочь Владимира Старицкого в надежде сделать эту драгоценную провинцию игрушечным королевством Московии с Магнусом, теперь родственником Ивана IV, возведенным на ливонский престол в качестве верного и покорного Москве короля. Как в это самое время доказывали в Центральной Европе Габсбурги, брак может быть лучшим инструментом построения империи, чем война.

Но женитьба на Катерине Ягеллонке, даже если и сулила некие дипломатические выгоды, с точки зрения династической не имела никакого смысла. Помимо того что Катерина уже пребывала в браке (не маленькое препятствие даже для царя), сомнения должен был внушать ее возраст. К концу 1566 года, когда снова возникла идея этого союза, Катерине было уже 40 лет, т. е. ее фертильный возраст подходил к концу. Эти сомнения могло смягчать то, что на пике переговоров между Иваном IV и Эриком XIV в 1567 году она опять была беременна (своим последним ребенком, дочерью Анной). Но, даже учитывая ее здоровье и плодовитость, мог ли Иван IV быть уверен, что будет иметь от нее детей? Возможно, у царя уже начинал формироваться беспечный и гибкий подход к женитьбе, свойственный ему в дальнейшем: как только цели Ивана IV на дипломатической арене будут достигнуты, он сможет устранить Катерину и ради заботы о престолонаследии жениться на ком-то более фертильном. В конце концов, мотивы царя, по которым он преследовал Катерину, нам доподлинно неизвестны и могут целиком лежать в области психологии — сфере, еще более загадочной, чем его династическая политика или точное число и имена его жен.

Эпизод с Ягеллонами сигнализировал о конце периода, длившегося от 1526 года до смерти второй жены Ивана IV в 1569 году, — периода, когда определялось место смотров невест в политической культуре Московии. В эти годы Василий III, Иван IV, а также бояре и их родственники решили продолжить практику смотра невест, опробованную впервые в 1505 году, и даже распространить ее на повторные браки правителя (Василий III) и браки его родственников (Юрий Васильевич и Владимир Старицкий). Это были десятилетия, когда смотр невест закрепился в Московии как царская матримониальная традиция и его связь с большой политикой упрочилась. В ходе шести смотров невест с 1505 по 1549 год (а возможно, даже семи, если и в 1555 году проводили смотр для Владимира Старицкого) установилась процедура поисков царской невесты (искать по всему царству), выявились главные акторы поиска (бояре и их жены, которые проверяли, в том числе физически осматривали, претенденток), а также была согласована и определена роль, которую предписывалось играть жениху при выборе будущей супруги. К 1571 году, когда Иван организовывал свой второй смотр невест (для своего третьего брака), обычаю было уже полвека и при планировании женитьбы в правящей династии он стал применяться по умолчанию, как сущностный элемент политической системы.

Эпизод с Ягеллонами показал также изменения в размышлениях Ивана IV о наследниках и престолонаследии. В 1540‐х и 1550‐х годах самоуверенность молодого и крепкого Ивана IV и его советников простиралась на династию в целом — на трех молодых мужчин (сам Иван IV, Юрий Васильевич и Владимир Старицкий), которые могли пополнить династию, обескровленную жестоким введением принципа первородства. Но к 1560‐м годам Иван IV уже повидал смерть трех дочерей и двоих сыновей в колыбелях. Два оставшихся сына (Иван и Федор) не могли полноценно обеспечить престолонаследие, в особенности когда стало видно, насколько слаб здоровьем младший из них, Федор. Вместо того чтобы успокоиться, положившись на плодовитость Владимира Старицкого, Иван оказался во власти старых страхов и подозрений относительно младших родственников и стал считать Владимира угрозой. Вряд ли можно назвать совпадением, что Владимира Старицкого казнили через месяц после смерти второй жены Ивана IV, Марии Темрюковны. Эти казни были не столько действиями сумасшедшего по уничтожению семьи, сколько отчаянной попыткой вернуть контроль над династией. Еще сильнее это отчаяние проявится в последующие годы правления Ивана IV, когда он будет надевать венец перед алтарем снова и снова в надежде родить еще наследников и будет организовывать браки сыновей и других членов династии. Настало время обратиться к последнему периоду его правления.

О последнем смотре невест для царя и его последней женитьбе рассказал польский дипломат Рейнгольд Гейденштейн, чье описание Ливонской войны было опубликовано в 1584 году, в год смерти Ивана IV. В приведенной выше цитате из его рассказа соединились многие нерешенные вопросы о личной жизни Ивана IV: количество жен, причины жениться так часто, легитимность последних «разрешенных ему» браков и продолжение использования им смотров невест. Несомненно, среди тех вещей, что пошли для него не так, была его семейная жизнь, особенно его маниакальная одержимость обеспечением себя сыновьями-наследниками. Текст Гейденштейна представляет собой дорожную карту для исследования некоторых малоизученных областей биографии грозного царя.

Иван IV известен в истории множеством своих браков не меньше, чем своими реформами, завоеваниями и злодеяниями, и вполне заслуженно. Традиционно считается, что наиболее существенное влияние на его личность и характер правления оказывали его жены. Принято думать, что Иван IV отчаянно любил свою первую жену и ее смерть ввергла его в приступ меланхолии, длившийся несколько десятилетий, — отсюда старое, но до сих пор актуальное мнение, что его царствование условно делится на два периода: «хороший Иван» и «плохой Иван»[403]. Альтернативная или, напротив, дополнительная точка зрения состоит в том, что на решение Ивана IV создать опричнину повлияла его вторая жена. (Термином «опричнина» некоторые обозначают разделение страны на две части и создание конной полицейской силы, одетой в черные монастырские одежды, с привязанными к седлам отрубленными песьими головами и метлами, что символизировало готовность очистить Московию от государевых врагов[404].) А чувством к своей третьей невесте Иван IV был охвачен настолько, что женился на ней, несмотря на ее смертельное заболевание, из‐за которого она преставилась вскоре после свадьбы. Проходя через вереницу новых браков, Иван IV всякий раз переворачивал жизнь двора с ног на голову, попеременно то возвышая, то понижая в чинах (или казня) родственников новой жены и фактически превратив ворота Кремля в «вертушку» для входа и выхода родни царских жен. Даже внешняя политика Ивана IV не избежала влияния его матримониальных настроений. Настойчивое желание Ивана жениться на Катерине Ягеллонке, как мы видели, явно прослеживается в отношениях Московии с Польшей и Швецией. А на закате своей жизни он неоднократно обращался к Елизавете I Английской выдать за него замуж ее дальнюю родственницу леди Мэри Гастингс, а возможно, стать его женой и самой королеве, притом что на момент всех этих переговоров с Польшей и Англией Иван IV был женат[405].

Странно, что в обширной биографической литературе об Иване IV, несмотря на большое внимание к его семейной жизни, редко встречаются серьезные исследования многочисленных женитьб царя[406]. В результате фундаментальные вопросы о его семье остаются без ответа: сколько реально было у него браков — пять, шесть, семь или даже восемь? Каковы даты его свадеб? Сколько было организовано смотров невест? Проводились ли последние свадьбы традиционно и были ли легитимны с точки зрения церковных канонов? В этой главе мы продолжим исследовать браки Ивана IV, затрагивая вопросы политической культуры Московии, смотров невест и тревоги Ивана IV по поводу престолонаследия в контексте последних браков царя.

Смерть Марии Темрюковны 1 сентября 1569 года поставила финальную точку в том, что Иван IV и его советники давно знали, — второй брак царя был колоссальным провалом. От Марии Темрюковны у царя родился сын Василий, умерший младенцем, и, насколько мы знаем из источников, больше беременностей или рождения детей в этом браке не было. В 1561 году, когда царь женился, у него было два сына — один здоровый, другой нет. И только эти же два сына остались у него, когда умерла Мария Темрюковна. Должно быть, Иван IV испытывал тревогу за будущее династии — он не мог быть спокоен за продолжение прямой линии своего рода и за наследование ею трона и опасался, что тех двух сыновей, которые у него есть, будет для этого недостаточно. Эта тревога объясняет череду недолгих и бесплодных браков, в которые Иван вступал с 1571 года и до своей смерти, последовавшей четырнадцать лет спустя. Кроме того, царь был настроен пополнить династию наследниками, которых мог бы контролировать; этим можно объяснить казни Старицких после смерти Марии Темрюковны. Желание произвести и контролировать наследников лежало в основе браков, которые он с советниками организовывал в течение второй половины своего правления. Многое в действиях царя после заключения в 1571 году третьего брака так или иначе было связано с престолонаследием.

Мы можем сказать наверняка, что разрешение на третий брак не было получено как само собой разумеющееся. Ивану IV пришлось обратиться за этим разрешением — благословением — к церковным властям, поскольку в православном восприятии таинства венчания три брака канонически возможны для христианина только с благословения духовника, и то лишь благодаря его снисхождению и с предписанием покаяния[407]. И все же Иван IV и его советники задействовали все возможное, чтобы обосновать свою просьбу. Иван IV привел три основных аргумента. Во-первых, он доказывал, что новый брак необходим «ради нужи телесныя», очевидно, основываясь на словах апостола Павла: «…аще ли не удержатся, да посягают: лучше бо есть женитися, нежели разжизатися» (1 Кор. 7:9). Другими словами, Иван IV настаивал, что новый брак предохранит его от греха. Во-вторых, он напомнил церковным иерархам о юном возрасте своих сыновей («чад ради своих, совершена возраста не достигших») и указал на свою обязанность воспитывать их, а также, вероятно, на их потребность в мачехе. (На момент смерти Марии Темрюковны Ивану Ивановичу было 15, а Федору Ивановичу 12 лет.) В-третьих, по этим и, возможно, иным причинам Иван заключал, что уход в монастырь для него неприемлем («того ради во иночество отъити не возможе»). Он решил, что должен остаться в миру, поскольку его плотские желания не утихли и обязанности отца не закончены. Из всех аргументов самым весомым для митрополита Кирилла был, вероятно, первый — незаконный секс (прелюбодеяние) всегда воспринимался как представляющий наиболее разрушительную опасность для души, — и он благословил Ивана IV на новый брак, чтобы не вводить его в соблазн[408].

Не выказывая ни малейших признаков стыда или вины, Иван IV и его советники организовали смотр невест, который стал, возможно, самым масштабным за примерно два столетия существования этого обычая в Московии. Согласно Таубе и Крузе (двум ливонским дворянам, плененным в начале Ливонской войны — в 1559 (Таубе) и 1560 (Крузе) годах — и ставшим позднее советниками царя, каковыми они оставались до своего бегства в Польшу в 1571 году), царь в течение года собрал 2000 девушек в свою опричную резиденцию, Александрову слободу[409]. Смотр невест был столь обширным, потому что выполнял двойную функцию: он должен был выявить не только третью жену для царя, но и первую для его старшего сына. Об этом смотре известно очень мало, за исключением его итога. 26 июня 1571 года Иван IV огласил свой выбор в пользу Марфы Васильевны Собакиной для себя и Евдокии Богдановны Сабуровой для своего сына и наследника, царевича Ивана Ивановича[410]. Это тот же род Сабуровых, из которого происходила первая жена Василия III, выбранная на самом первом смотре невест в 1505 году (Евдокия была четвероюродной сестрой Соломонии, жены Василия III)[411]. Между двумя свадьбами, отца и сына, прошла неделя. Иван IV женился на Собакиной 28 октября 1571 года[412], а царевич Иван Иванович вступил в брак с Сабуровой 4 ноября того же года[413]; судя по всему, обе свадьбы сыграли в Александровой слободе.

Собакины — древний род, его представители находились на великокняжеской службе с 1430‐х годов. Василий Иванович Собакин отмечен как боярин, поставивший подпись под духовной Василия II, но боярская ветвь рода впоследствии угасла[414]. Представители других ветвей продолжали нести государеву службу в провинциальных центрах: в Дворовой тетради 1550‐х годов Собакины записаны как «дворовые дети боярские» в Коломне, Твери и в Новгородской земле (в частности, в Бежецком Верху)[415]. Они принадлежали к тому же роду, что и Нагие, из которых происходила первая невеста князя Владимира Старицкого и будет происходить последняя жена Ивана IV[416]. Собакины также могли приходиться дальними родственниками первой жене Ивана IV, Анастасии Юрьевой. К концу XV века один из представителей этого рода, некий Тимофей Собакин, в ряде источников значится мужем дочери Ивана Ивановича Кошкина, внука боярина Федора Кошки, основателя рода Юрьевых[417]. Во всяком случае, информации о родословии третьей жены царя достаточно, чтобы отмести предположения некоторых биографов Ивана IV и Марфы о ее происхождении из купеческой новгородской семьи[418].

Это был примечательный момент в русской истории: в практических целях было организовано две свадьбы, отца и сына. Мало того что Иван IV и его сын нашли себе невест на одном и том же смотре, мало того что их помолвки состоялись в один и тот же день, а свадьбы — в одной и той же царской резиденции, но и их новые родственники, Собакины и Сабуровы, в большом количестве присутствовали на свадьбе Ивана IV. Во время свадебной церемонии на Собакиных лежало множество почетных обязанностей. Отец невесты и ее дяди сидели «в кривом столе», ее брат был дружкой царя и находился с ним в бане, так же как и два ее двоюродных брата и один троюродный. Другие родственники были «у постели», производили традиционное осыпание молодых хмелем (шли «с осыпалом»), держали «колпак», несли обручальные свечи, шагали в процессии перед государем или за его санями и готовили баню («мыльню топити»). В общей сложности 12 Собакиных исполняли на свадьбе 16 различных обязанностей[419].

Семья будущей снохи Ивана IV, Сабуровы, также присутствовала на его свадьбе. Иван Иванович Меньший Сабуров, двоюродный брат отца невесты, был вторым дружкой царя, а его жена — одной из двух свах. Еще один родственник, Иван Васильевич Сабуров, должен был выполнять часть положенных действий с колпаком, а другой, Григорий Папинович Сабуров, — сидеть в числе прочих за главным столом («за столом»). Евдокия Богдановна Сабурова, невеста царевича Ивана Ивановича, в свадебном разряде не упоминается, но ее сестра, Домна, записана как сидевшая «на месте государеве». Это была символически значимая роль. Такой человек должен был сидеть с невестой в зале до приезда жениха с процессией, что знаменовало официальное начало комплекса ритуалов, проводимых в первый день свадьбы[420]. Если подсчитать, то выходит, что на свадьбе Ивана IV среди занимавших различные почетные должности было пятеро Сабуровых.

Увы, свадьба сына, которая состоялась через неделю, не так хорошо задокументирована, как свадьба его отца. Единственное известное описание содержится в двух поздних неопубликованных списках с черновика свадебного чина, где достаточно хорошо показаны разнообразные элементы обряда (украшение помещений различных кремлевских дворцов, где должна была проводиться свадьба, точные указания для процессий, инструкции по многим другим ритуалам), но, к несчастью, приведено очень мало имен лиц, бывших на почетных должностях[421]. Те немногие, кто попал в список, — это, конечно, невеста и жених, далее царь и его новая жена, брат жениха царевич Федор Иванович, исполнявший обязанности тысяцкого, священник отец Тимофей, который записан как духовник жениха (он венчал пару), а также сестра невесты Домна, та, что участвовала в свадебной церемонии Ивана IV за неделю до этой свадьбы, а теперь была посажена «на царевичево место»[422]. Домна играла одну и ту же роль на двух свадьбах, что лишний раз доказывает тесную связь между этими событиями: они планировались одновременно, свадебные документы оформляли одни и те же дьяки, задействовали придворных для различных почетных ролей[423].

Священник, поводивший церемонию, отец Тимофей, — еще одно связующее звено между двумя женитьбами. Опубликованная версия свадебного разряда Ивана IV, все краткие редакции не содержат имени священника, венчавшего чету, но оно указано в неопубликованных расширенных редакциях: «А действовати духовнику Тимофею, а по церквам за государем ездити протопопу Семиону Покровскому, а с святою водою ездити священнику Василью да дьякону Фоме»[424]. Митрополит Кирилл благословил Ивана IV на очередной брак, но не венчал. Царская чета Ивана IV и Марфы Собакиной, видимо, была первой, которую венчал не первоиерарх, а белый священник. При первой и второй женитьбах Ивана IV его венчал митрополит Макарий, который также венчал его дядю (Андрея Старицкого), брата (Юрия Васильевича), двоюродного брата (Владимира Старицкого, когда тот женился на Евдокии Нагой). Его родителей (Василия III и Елену Глинскую) венчал митрополит Даниил[425]. Понижение в ранге венчающего клирика было, вероятно, преднамеренным: как сигнал от церкви, что разрешение Ивану IV на новый брак — это акт икономии, т. е. нарушение церковных канонов, допустимое лишь в некоторых случаях, когда забота о спасении души важнее правил.

Итак, ранг венчающего клирика на этих свадьбах указывает на разногласия. Однако царевич Иван Иванович, казалось бы, не должен был находиться в той же позиции, что и его отец, ведь то был его первый брак. Это только предположение, но легко представить, что отца Тимофея поставили на венчание царевича, чтобы свадьба сына никоим образом не затмила свадьбу отца, если бы того венчал белый священник, тогда как сына — первоиерарх. Выбор царского отца-исповедника (духовника) дополнительно подчеркивает тему раскаяния в связи с этой свадьбой, отдавая ритуал в руки клирика, который выслушивал исповеди царя и согласно православным пастырским традициям ответствен за его душу и спасение[426]. Как бы то ни было, эта инновация, когда правителя венчает не первоиерарх, а духовник, позже стала общепринятой практикой[427].

Композиция свадебного реестра Собакиной обнаруживает, что избрание ее и Сабуровой на смотре в 1571 году было частью большой перестановки придворных фракций. Как это могло произойти, описано Р. Г. Скрынниковым. Он считал, что брак с Собакиной был детищем Малюты Скуратова, в то время фаворита Ивана IV и наиболее жестокого опричника. На основании пожертвований на помин его души Иваном IV Скрынников делает вывод, что Собакины были дальними родственниками Скуратова, возможно, вследствие браков[428]. Более того, Скуратов состоял в родстве и с Сабуровыми — через мужа одной из своих дочерей, Бориса Годунова (Годуновы и Сабуровы были родственниками по мужской линии). Другая дочь Скуратова была замужем за Шуйским (князем Дмитрием Ивановичем, братом будущего царя Василия Ивановича Шуйского), еще одна — за Глинским (князем Иваном Михайловичем, двоюродным братом царя Ивана IV)[429]. Таким образом, браки отца и сына создали сеть родственных связей, которая, как надеялись, будет существовать на протяжении двух поколений. Продержалась она меньше месяца.

Несмотря на все тщательные приготовления и соблюдение церемоний двух свадеб, ни один из женихов не «жил долго и счастливо» со своей невестой. Марфа Собакина заболела перед свадьбой и во время бракосочетания была больна. Вероятно, она чувствовала себя настолько плохо, что не могла принять участие в праздновании свадьбы царевича Ивана Ивановича и Евдокии Сабуровой. Она умерла в ночь с 13 на 14 ноября 1571 года, всего через три недели после своей свадьбы — этот брак, по утверждению Ивана IV, так и не был консумирован[430]. Подозрения в неестественности ее смерти возникли незамедлительно, царь подозревал свое окружение[431]. Забелин, Карамзин и другие верили заявлению Ивана IV, что Собакина была убита (вероятно, отравлена), и возлагали вину на семьи первых двух жен Ивана IV — Юрьевых и Черкасских, — которые, нельзя не признать, многое теряли из‐за нового брака царя (с точки зрения их положения при дворе и статуса сыновей от первого брака, если бы Собакина родила здоровых мальчиков)[432].

Что касается брака царевича, то через несколько лет Сабурова была отвергнута — возможно, по приказу царя. Она была пострижена в монахини с именем Александра и сослана в Покровский монастырь в Суздале, где в 1619 году умерла и была похоронена. Когда именно ее сослали, доподлинно неизвестно, хотя многие историки полагают, что это случилось в 1575 году, перед тем как царь и царевич вновь женились (Иван IV в пятый раз, а царевич — во второй)[433].

Вскоре после смерти Собакиной Иван IV созвал церковный собор, чтобы получить благословение на четвертый брак; местом этой встречи стал Успенский собор. Теперь царь вступал на новую, канонически опасную территорию. Восточная православная церковь со временем приняла и освятила понимание таинства венчания как символа мистического союза между Христом и Его Церковью (основываясь на Мф 22: 2–12, Мф 24: 10, Лк 12: 36, Еф 5: 22–23 и, конечно, на христианской интерпретации Песни Песней) и так постепенно проникла и в каноническое регулирование, и в ритуализированное удостоверение брака примерно со времен Афинагора Афинского (133–190) или, позднее, св. Василия Великого (330–379) и св. Иоанна Златоуста (около 347–407). Окончательная редакция канонического положения о браке нашла отражение в «Томосе единения», принятом на Константинопольском соборе 920 года в связи с четвертым браком византийского императора Льва VI (866–912). «Томос единения», который отец Иоанн Мейендорф назвал «наиболее важным сводом правил, принятых и церковью, и империей, относительно условий последовательных браков»[434], разрешал второй брак, но налагал ограничения на третий и строго запрещал четвертый. Желавшие вступить в третий брак могли получить на то благословение, если были моложе 40 лет (и им полагалась епитимья в течение четырех лет). Те же, кто был старше 40 лет, могли жениться в третий раз только при условии, что у них нет детей от предыдущих браков (не было, или они умерли), и с епитимьей на пять лет[435]. Согласно «Томосу единения», нарушители запрета на четвертый брак «должны быть исключены из всех религиозных собраний и даже не допускаться в святой храм, пока союз продолжается»[436].

Русские канонические предписания также отграничивали три брака, но епитимьи были различны. Стоглавый собор 1551 года, созванный за двадцать лет до третьей женитьбы Ивана IV, посвятил главы с 18‐й по 24-ю теме православного брака. И в 23‐й главе собор однозначно выступил против четвертого брака. В частности, вспомнили полемику вокруг четвертого брака Льва VI и процитировали св. Григория Назианзина: «…первый, рече, брак — закон, вторый — прощение, третий — законопреступление, четвертый — нечестие, понеже свинское есть житие»[437]. В главе 24‐й сослались на св. Василия Великого и описали наказания за повторные браки, тем не менее предусмотрев сценарии и на случай четвертого брака. Мужчине и женщине, женившимся в четвертый раз, на четыре года запрещалось входить в церковь и на восемнадцать лет — причащаться. А женившиеся в третий раз не причащались пять лет[438]. В 21‐й главе сказано об отлучении второбрачных от причастия на два года (или только на год, если вступающий в такой брак «юн»)[439].

В обращении к собору весной 1572 года Иван IV описал для собравшихся иерархов свою матримониальную историю: его первая жена, Анастасия Юрьева, с которой он прожил тринадцать с половиной лет, была, по его утверждению, убита злыми людьми из его окружения; вторая жена, Мария Черкасская, с которой он прожил восемь лет, в конце концов была сражена многими болезнями; третья жена, Марфа Собакина, на которой он был женат только две недели, все время брака была больна и, как считал царь, стала жертвой заговора тех «ближних», кто не желал свершения данного брака[440]. В предыдущем году царь обосновывал свою просьбу благословить третий брак «телесными нуждами», юным возрастом сыновей и невозможностью самому уйти в монастырь[441]. Теперь, прося разрешения на четвертый брак, он ссылался на более значимые обстоятельства: плачевное состояние государства, несовершеннолетие детей и на то, что третий брак не может считаться таковым, поскольку последняя жена умерла девственной. На этот раз ни о каких «телесных нуждах» он не упоминал.

Согласно официальному описанию собора, которое было составлено позже и потому может не отражать в точности позицию епископов и игуменов, больше всего их впечатлило проявление Иваном IV смирения и раскаяния в том, что он вообще вынужден просить благословения на очередной брак, его слезы и горячие мольбы о прощении (вряд ли собор могли убедить доводы царя о том, что его третий брак «не считается», ведь, с точки зрения церкви, браки заключаются через исполненные благодати ритуалы венчания, а не путем консумации)[442]. Но на этот раз царь просил о многом, и, несмотря на все его пролитые слезы и отсылки к несчастьям царства, он столкнулся с непоколебимостью митрополита Кирилла. Только после смерти этого иерарха 8 февраля 1572 года оставшиеся епископы и игумены одобрили просьбу царя[443].

Вынося решение о четвертом браке Ивана IV (возможно, так же было и при их согласии на третью его женитьбу), собравшиеся иерархи и игумены ссылались на стандартные патристические источники: «правила святых апостол и святых Вселенских седьми собор и поместных соборов», правило «в новей Кесарии», четвертое и восемнадцатое правила Василия Великого, на Номоканон «в первом избрании»[444]. Таким образом, они знали и о надлежащей, согласно древним источникам и Стоглаву, епитимье за повторные браки, но решили ее не налагать. Вместо этого собор запретил Ивану IV входить в храм до Пасхи (до 22 марта 1573 года), когда будет разрешено, с благословения духовника, «и к доре ему государю к меньшой ити, и Пасху ему государю вкушати». Затем год провести с «припадающими», а на очередную Пасху «к доре ему государю к большой и к меньшой ити»[445], потом год с верными стоять в храме и затем на Пасху причаститься, а с восемнадцатого года разрешили «к пречистыя хлебу после стола ходити и приимати по Владычним праздником и по Богородичным» и на Пасху[446]. Все эти ограничения отменялись, когда царь находился с армией в походе. На первый взгляд, наказание выглядит суровым, но все же ясно, что епископы его смягчили. Ивану IV на время этого обращения к собору было больше сорока лет, у него имелись дети (более того, сыновья), что точно препятствовало его четвертому браку, и время епитимьи (три года) было существенно сокращено по сравнению с прописанным в «Томосе единения» и других правилах, на которые собор ссылался.

Собор выдал разрешение, каким бы оно ни было, 29 апреля 1572 года, и Иван IV женился на Анне Колтовской где-то до 31 мая[447]. Иван IV принял свое наказание и, вероятно, жил под епитимьей все оставшуюся жизнь, а не только три года[448]. Антонио Поссевино в 1584 году отмечал, что Иван IV по-прежнему под епитимьей (возможно, добавочной). Как он писал, царь «каждый год исповедуется ему [духовнику] в грехах, однако не принимает больше причастия, так как по их законам не позволено вкушать тела Христова тому, кто был женат более трех раз»[449].

Что касается невесты, то Колтовские значатся в родословных росписях, составленных в XVII веке, как семья, ведущая свое происхождение от большого рода Сорокоумовых-Глебовых, хотя Маргарита Бычкова высказала сомнения по поводу этой генеалогии[450]. И все же современные источники свидетельствуют, что эта семья отличалась безупречной службой в провинции, на дипломатическом и прочих поприщах с конца XV века. Анна Колтовская, как и до нее Марфа Собакина, была дочерью коломенского сына боярского, другие члены ее семьи служили в Кашире и Тарусе[451]. Отец новой царицы умер к 1570 году, как и многие другие ее родственники-мужчины, скончавшиеся до брака Анны с царем. М. Е. Бычкова заключила, что этот союз «перекликается со вторым браком его отца: как и Елена Глинская, Анна не имела близких родственников, все они умерли к моменту свадьбы»[452]. К сожалению, ни одного описания этой свадьбы (ни разряда, ни чина) не сохранилось[453].

Очень часто в биографиях Ивана IV упоминается, что Анна Колтовская принимала участие в смотре невест в Александровой слободе и заняла второе место[454]. К такому выводу пришли, основываясь на факте столь скорого бракосочетания — в течение месяца после того, как собор дал свое вынужденное разрешение на четвертый брак. Иван IV не мог найти себе новую невесту так быстро на новом смотре, поэтому полагают, что Анна Колтовская была финалисткой предыдущего смотра, за несколько месяцев до свадьбы. Но, хотя это разумное предположение, прямых доказательств ни за него, ни против нет. Как мы уже видели, интервал между публичным оглашением смотра невест, выбором победительницы и свадьбой мог быть очень кратким. Таким образом, промежуток в один месяц между получением разрешения от собора (29 апреля) и концом мая (когда Иван и Анна уже значатся женатыми) необязательно исключает проведение смотра невест.

Выбор Анны Колтовской совпал с очередными перестановками при дворе. Первыми были удалены Собакины, родственники несчастливой третьей жены царя. Некоторые из них пострадали сразу после смерти Марфы. В 1572 году ее дядя, Василий Степанович Меньшой, которого сделали окольничим ко времени свадьбы Ивана и Марфы, был пострижен в монахи (с именем Варлаам) в Кирилло-Белозерском монастыре. Затем последовали другие удаления и наказания, и ни один новый Собакин не вошел в ближний к царю круг после смерти Марфы. В течение следующего года Собакиных последовательно заменили Колтовскими и их союзниками. Момент передачи эстафеты от Собакиных Колтовским был обозначен летом 1572 года, когда двоюродная сестра Бориса Давыдовича Тулупова вышла замуж за брата новой царицы, Григория Алексеевича Колтовского, во время пребывания царя и его свиты в Великом Новгороде. Свидетелями (безусловно, очень печальными) свадьбы были Василий Степанович и Каллист Васильевич Собакины, сопровождавшие царя во время его поездки в Новгород — последний знак царского благоволения перед их казнью в следующем году. В 1573 году двое Собакиных присутствовали на свадьбе, снова в Новгороде, Марии Старицкой и Магнуса, так называемого короля Ливонии, но это стало последним мигом пребывания Собакиных в фаворе. Внезапный и в итоге трагический взлет и падение Собакиных — это, наверное, наиболее яркий пример того, как царская женитьба и придворная политика, сочетаясь, могли составить или сломать счастье той или иной семьи, иногда с головокружительной скоростью[455].

Спустя всего четыре месяца после свадьбы, в сентябре или октябре 1572 года, Анна Колтовская была отвергнута, пострижена в монахини (с именем Дарья) и отослана провести остаток жизни в монастыре — сначала в отдаленном Введенско-Тихвинском, затем на время в Воскресенском Горицком (возле Кирилло-Белозерского), затем снова в Тихвинском, где она и умерла 5 апреля 1626 года[456]. Почему ее удалили, да так скоро, не объясняется ни в одном источнике, но точно не по причине ее нездоровья, ведь она прожила долгую и активную жизнь, насколько ей позволили обстоятельства. Пережив потрясения Смутного времени, она жила еще достаточно долго, чтобы увидеть коронацию Михаила Романова и две его свадьбы, получив в обоих случаях те же специальные подарки, что были преподнесены и другим членам царской семьи: убрусец из тафты, богато расшитый жемчугом, и узорчатую ширинку, тоже из тафты, с богатой вышивкой золотой нитью и с золотой же бахромой по краям[457]. Даже спустя 53 года после краткого замужества за Иваном IV Анна считалась членом царской семьи. И временами она так себя и вела, даже из монастырской кельи. Некоторое время назад стали известны новые биографические детали ее жизни после Терема, которые показывают, что она активно защищала и продвигала свои фискальные интересы и статус бывшей царицы, «эксплуатируя», как пишет Тирет, «царский престиж в интересах своей родни и любимых монахинь»[458].

После удаления Анны Колтовской Иван IV больше двух лет провел без жены — с осени 1572 года до примерно января 1575‐го (самый длинный холостяцкий период в его взрослой жизни). Несмотря на эту паузу, женитьба и наследование не выходили у него из головы. На самом деле эти годы были наиболее активным периодом династических браков после 1547–1549 годов, когда Иван, его родной брат, и двоюродный женились друг за другом по одной и той же причине: чтобы расширить династию и обеспечить наследование. Однако теперь Иван IV и его советники обратили внимание и на членов династии по женской линии.

Первая женитьба в тот период состоялась 12 апреля 1573 года, когда царь организовал в Великом Новгороде свадьбу дочери Владимира Старицкого, Марии, и Магнуса, младшего брата короля Фредерика II Датского (годы правления: 1559–1588)[459]. Этот брак был вплетен в канву Ливонской войны (1558–1578) и в большие планы Ивана IV вывести Московию к Балтике за счет Швеции, Польши и ливонских рыцарей. Кампании Ивана IV до 1559 года включительно оставили за ним большие участки территории Ливонии, но многие земли Эстонии и Южной Ливонии находились вне его контроля. Ранее Магнус наследовал герцогство Гольштейн (часть узкого перешейка, соединявшего Северную Ютландию с Европейским континентом) от своего отца, короля Кристиана III Датского (правил в Дании в 1534–1559 годах). Однако в 1560 году старший брат Магнуса, король Фредерик II, обменял наследство Магнуса на удаленный остров Эзель (сейчас — Сааремаа) и другие территории Ливонии на материке. С 1560 года успехи Ивана IV в Ливонской войне пошли на спад, и в качестве замены территориальных амбиций чем-то более реальным и достижимым он составил план присоединить свои завоевания к наследию датского принца и трансформировать эту территорию в «Ливонское королевство». Для Магнуса такой союз с Иваном IV был надеждой на собственное королевство. У его брата Фредерика II уже был наследник, поэтому Магнус знал, что вряд ли когда-либо наследует датский трон. А для Ивана IV Магнус был идеальной возможностью достичь своих целей в Ливонской войне: Магнус уже укоренился на территории, которую жаждал заполучить Иван IV, и, поместив Магнуса как марионетку на трон под протекторатом Московии, Иван IV обрел бы почти такой же контроль над этим пространством, какой имел бы, если бы завоевал и присоединил территории напрямую, но без затрат на завоевание и оккупацию[460].

Неотъемлемой частью альянса между Магнусом и Иваном IV был династический союз между их домами. Иван IV решил отдать Магнусу одну из дочерей своего двоюродного брата, князя Владимира Старицкого (Евфимия и Мария вместе со своим братом Василием избежали казни, которой подверглись их родители, сестра и бабушка в 1569 году). В 1570 году Иван IV предложил Магнусу старшую из них, Евфимию, которой на тот момент было всего 10 лет[461]. Женитьба выглядела в точности как традиционный дипломатический союз, скрепленный договором и заключенный в интересах внешней политики Московии. Но также это было связано и с внутренней политикой, поскольку с самого начала условились, что Магнус и его невеста из рода Даниловичей будут жить на территории, подконтрольной Москве, а не в далекой чужой стране. Так что Иван IV не столько отдавал невесту, сколько приобретал жениха.

10 июня 1570 года Магнус прибыл в Москву, был объявлен королем и поклялся в верности Ивану IV. Но с самого начала все пошло не так, как планировалось. Невеста, обещанная Магнусу, Евфимия Владимировна Старицкая, на следующий же год умерла от чумы[462]. Иван IV заменил невесту сестрой несчастной девочки, Марией. Свадьба состоялась спустя два года (вероятно, чтобы к тому времени Мария достигла брачного возраста) в церкви Св. Димитрия на Пробойной улице в Новгороде. Согласно свадебному разряду и чину, Иван IV лично присутствовал на свадьбе, так же как и его сын, царевич Иван Иванович, брат невесты князь Василий Владимирович и жена Василия, Мария. Кроме того, были и многие придворные. Царевич-Чингизид Михаил Кайбулович, вероятно, занимавший на тот момент лидирующую позицию среди царского окружения, был тысяцким, а многие другие бояре и высокопоставленные придворные и их жены — дружками, свахами, держателями кики, сорока соболей, церемониальных ломтей хлеба и сыра, свечей, факелов и т. д. Но если свадебные традиции соблюдались в обычном порядке, то церковное венчание было гибридом двух религий — служилось двумя составами клириков и сочетало элементы двух ритуалов. Как сказано в чине, жених венчался «по его закону», а невеста — «по христианскому закону»[463].

Правящая династия, происходящая от этого союза, называлась бы Ольденбургской по мужской линии (датский правящий дом) и Даниловичами по женской линии; судя по всему, именно такую династическую конфигурацию имел в виду Иван IV, а также и балтийскую дипломатию, организуя этот брак. Как писал датский дипломат Ханс Шульц, на пиру, который устроили в честь Магнуса в июне 1570 года, Иван IV неожиданно провозгласил, что московский трон после смерти царя будет наследовать не один из его сыновей, а «король» Магнус. «Любезный брат, — говорил, согласно Шульцу, Иван IV, обращаясь к Магнусу, — ввиду доверия, питаемого ко мне вами и германским народом, и преданности моей последнему, — ибо сам я германского происхождения и саксонской крови, — ваша светлость, когда меня не станет, будет моим наследником и государем моей страны, несмотря на то, что я имею двух сыновей, из коих одному семнадцать, другому тринадцать лет»[464]. Шульц посчитал эту прокламацию плохо скрываемой угрозой в адрес присутствующих бояр, а не настоящим оглашением династических планов Ивана. Но, например, Скрынников, вероятно, справедливо указывает, что высказанная в 1570 году угроза прозвучала за пять лет до того, как Иван IV действительно отодвинул сыновей и передал корону другому — Симеону Бекбулатовичу[465]. Почему Иван IV хотел передать ее кому-то в обход сыновей в 1570 году (а затем в 1575‐м), до сих пор неизвестно, но некоторые историки полагают, что он не доверял своему старшему сыну, а младшего считал слишком болезненным для роли правителя[466]. Передача трона наследнику по женской линии — кому-то вроде Магнуса, который своим статусом был полностью обязан Ивану IV, может выглядеть как весьма разумный шаг отца, недовольного своими сыновьями.

Судьбы Марии и Магнуса сложились совсем не так, как планировалось в 1573 году. Несмотря на ряд первоначальных успехов на театре военных действий, Магнус показал себя абсолютно некомпетентным военачальником и ненадежным союзником. В 1577 году он предал Ивана IV, когда предпринял отчаянную попытку править самостоятельно и настроил местное дворянство против Польши и Московии. Вероятно, только родственные связи с царем спасли его от виселицы, но он вынужден был отказаться от королевского титула и согласиться на заточение в своей резиденции в Пильтене в Курляндии. Магнус умер в 1583 году, нищим и ожесточившимся[467]. Его жене Марии и дочери Евдокии повезло не больше. Борис Годунов, опекун и главный советник царя Федора Ивановича, отправил Джерома Горсея в Курляндию, чтобы выманить молодую вдову с ее дочерью от Магнуса в Москву обещанием удела и подходящего нового супруга. Но, как пишет Н. М. Карамзин, «Борис, вместо удела и жениха, представил ей на выбор монастырь или темницу!»[468]. Она выбрала монастырь и только просила не разлучать ее с дочерью — просьба была жестоко проигнорирована. Оставшиеся годы своей жизни (она умерла 13 июня 1597 года) Мария провела под именем инокини Марфы. Ее дочь, Евдокия, умерла вскоре по возвращении с матерью в Москву (17 марта 1589 года)[469]. Это окончательное отсечение ветви Старицких с генеалогического древа было вызвано, как и в случае первых «отпиливаний» в 1569 году, страхами по поводу престолонаследия. Но на сей раз это были страхи Годунова — и его стремление самому занять трон, — а не царя Федора Ивановича. Как выразился Джильс (Джайлс) Флетчер, в Москву Марию привезли «люди, любящие престол больше, нежели ее саму»[470].

Что до брата Марии, Василия, то он присутствовал на свадьбе сестры с Магнусом в 1573 году, и в свадебном разряде, и в неопубликованном чине жена Василия также именуется Марией[471]. В Пискаревском летописце сказано, что Василий Владимирович женился на княжне Мезецкой (в тексте нет ни имени невесты, ни даты венчания) в Александровой слободе[472]. Велись споры по поводу личности жены Василия и был ли он женат вообще[473], хотя свидетельства официальных свадебных источников не оставляют сомнений, но утверждать, что это точно была Мезецкая, пока нельзя. Как бы то ни было, их союз оказался бесплоден. Род Старицких исчез.

Холостая жизнь Ивана IV закончилась в 1575 году женитьбой на пятой жене, Анне Васильчиковой, происходившей, как и Колтовская, из семьи детей боярских, но из Каширы. Васильчикову часто описывают в старых биографиях как любовницу или неканоничную жену, чья свадьба с Иваном IV не праздновалась согласно принятым ритуалам и совершилась без церковного благословения[474]. Однако существующие рукописные (и опубликованные) копии чина бракосочетания царя с Васильчиковой и разряд разрешают все сомнения об историчности женитьбы: Васильчикова была такой же легитимной женой Ивана IV, как и остальные его жены[475]. И так же как Анастасия Юрьева и Марфа Собакина (и, возможно, Анна Колтовская), Васильчикова принимала участие в смотре невест. Он упоминается в сообщении посла Священной Римской империи Даниэля Принтца фон Бухау в 1578 году, написанном всего через несколько недель или месяцев со дня свадьбы. В этом отчете он совершенно правильно перечисляет пять жен Ивана IV, верно называя по имени первую, вторую и четвертую и расставляя в верной последовательности. Затем он пишет о недавних событиях: «Теперь он имел другую супругу, дочь какого-то боярина, одаренную, как говорят, прекраснейшею наружностью; однако за то, что она пятая, большинство постоянно отрицает ее»[476]. А после этого он описывает, как устроен в Московии смотр невест, предполагая, что и пятую жену, Анну Васильчикову, не названную им по имени, Иван IV выбрал так же. Помимо отсылки к смотру невест, этот текст важен еще и тем, что перед нами один из немногих документов, где наблюдатель за домашней жизнью царя берет на себя труд описать то состояние социальной неловкости и изолированности, в котором не по своей вине оказывались последние жены царя. При дворе от Васильчиковой отвернулись не только женщины, но и мужчины, не зная, как правильно вести себя с молодой женщиной, чей брак нарушает многие культурные и религиозные нормы. Терем и без того был, наверное, бесконечно одиноким местом для жены царя, но брачные выходки Ивана IV делали ситуацию для его последних жен еще хуже.

Среди биографов Ивана IV существуют разногласия по поводу даты бракосочетания царя с Васильчиковой. В описании свадьбы (объединенные чин и разряд) указан только год — 7083‐й, или 1574/1575‐й, — но без месяца и дня. Р. Г. Скрынников считал, что свадьба состоялась между 1 сентября и 13 ноября 1574 года, потому что незадолго до наступления нового года (т. е. до 1 сентября) братьям невесты, Назарию и Григорию, было подарено большое поместье — знак царской милости, который не соответствовал их прежнему невысокому статусу в служебной иерархии и, таким образом, должен был иметь отношение к предстоящей свадьбе царя и их сестры. (Всего за год до этого было записано о получении обоими братьями довольно жалкого оклада в 50 рублей.) Скрынников знал, что свадьбы не могло быть в Рождественский пост, который всегда начинается 14 ноября и заканчивается 25 декабря. Также он знал, что один из участников свадебной церемонии (Михаил Васильевич Колычев) уехал к границе со Швецией 30 января, а значит, свадьба была ранее этой даты[477]. По какой-то причине Скрынников не рассматривал вероятные для свадьбы даты в январе, а вот А. А. Зимин, основываясь на детальном исследовании свадебных реестров Васильчиковой, доказывал, что женитьба состоялась именно в начале января — между 7‐м и 30‐м числами[478]. Заключение Зимина правдоподобнее, если учесть обстоятельства женитьбы сыновей Ивана IV в том же году (что будет рассмотрено ниже).

Свадьба с Васильчиковой прошла по всем правилам проведения царских свадеб, и не только касательно венчания. Сохранившееся описание церемонии показывает, что все совершалось так же, как и при предыдущих бракосочетаниях. Место проведения мероприятия, согласно этому тексту, «наряжено было по обычаю»[479]. В начале текста, до свадьбы, невеста именуется «царевной» (как мы видели, этот традиционный символический титул давался победительнице смотра невест перед венчанием), а затем, после свадебной церемонии, — «царицей и великой княжной», как и было принято[480]. Во время свадьбы невеста исполняла обычную роль, в том числе передавая подарки (ширинки) через дружку[481]. И, наверное, наиболее ясное доказательство того, что эта свадьба не отличалась от предыдущих, то, что, как сказано в тексте, их венчал священник, после чего новобрачные получили обычные в таких случаях приветствия и поздравления от сыновей Ивана IV и от всех «бояр и дьяков и детей боярских»[482].

Как и в случае с Собакиной, венчал Ивана IV с Васильчиковой не митрополит, а священник — таким образом церковь решала проблему последних браков царя. Тем не менее сохранившаяся комбинация свадебного чина и разряда содержит намек на разногласия по поводу назначения клириков. В чине странным образом не упоминаются имена священников, принимавших участие в совершении обряда (тех, кто возносил молитвы о паре до венчания, и кто сопровождал в поездках по церквям, и кто шел со святой водой к и от церкви). В тексте объясняется, что это царь приказал не упоминать их имен[483]. К счастью, в разряде эти имена есть: отец Василий «Бородатой» совершал обряд, а отцу Василию Молодому и диакону Панкратию было поручено идти со святой водой[484]. Можно поддаться искушению и строить догадки, зачем царь приказал не записывать имен клириков, участвовавших в таинстве. Насколько нам известно, царь не обращался к церкви за официальным разрешением на пятый брак (как делал это в случае третьего и четвертого), поэтому ему, наверное, сложно было уговорить священника удостоиться сомнительной чести венчать его. Возможно, Иван IV для того не разглашал имен священнослужителей, которых соблазнил на участие в свадьбе, чтобы они не подверглись упрекам со стороны епископов и не были заранее запрещены в служении. А возможно, царь до последнего момента не знал, кого митрополит благословит на совершение венчания. Как бы то ни было, текст свадебного чина несет на себе несомненный оттенок скандала.

Сложно не согласиться с Зиминым, что свадьба с Васильчиковой была, по крайней мере в некотором отношении, «особенной». Подробное исследование Зиминым свадебных источников обнаружило, что на свадьбе «отсутствовал цвет титулованной московской знати из старой земщины», т. е. из той части страны, которую Иван IV не забрал в личное владение — в опричнину[485]. Зато присутствовали все царские фавориты. Наиболее заметными были Колычевы во главе с боярином Василием Ивановичем Умным-Колычевым, восходящей звездой ближайшего окружения царя, в том числе и жена Василия Ивановича, а также 18 других представителей династии[486]. Также присутствовали фаворит Борис Давыдович Тулупов и четыре его родственника[487]; несколько Годуновых[488]; несколько Шуйских[489]; 11 Васильчиковых[490] и несколько человек, лично близких царю, как, например, Афанасий Федорович Нагой и Богдан Яковлевич Бельский[491]. И хотя празднование было устроено с подобающими ритуалами и с участием и благословением церкви, все же почетные должности на этой свадьбе занимали те, кто был лично близок Ивану IV, а не представители всех знатных придворных кланов, как обычно происходило в таких случаях[492]. Как и свадьба с Собакиной в 1571 году, это событие было из ряда вон выходящим.

Оба сына Ивана IV, Иван Иванович и Федор Иванович, женились в том же, 1575 году — вероятно, вскоре после царской свадьбы. Мы практически ничего не знаем об этих бракосочетаниях: нет известных свадебных текстов, описывающих венчания или причины выбора жен. Мы не знаем наверняка, состоялись ли смотры невест, мы даже не знаем точных дат этих свадеб и в какой очередности они проводились. Что мы знаем, так это только то, что в начале 1575 года Иван Иванович женился вторым браком на Пелагее/Феодосии Михайловне Петровой-Соловой после отказа от первой жены. Урожденная Пелагея (она поменяла свое имя на Феодосию, когда выходила замуж за царевича), она была дочерью служилого человека среднего звена — Михаила Тимофеевича Петрова, который значился окольничим в 1577 году (а служил только до 1578 года) и которого А. А. Зимин определил как опричника. Ни она, ни ее родственники не упомянуты в описании свадьбы Ивана IV и Анны Васильчиковой. Пелагея/Феодосия была пострижена в монахини с именем Прасковья в ноябре или первых числах декабря 1579 года[493] — возможно, по приказу Ивана IV. Почему она была отослана, остается неизвестным, но ее неспособность подарить царю внука за четыре года брака — вероятное тому объяснение. В любом случае ее отсылка не была связана с ее нездоровьем — она прожила до 1620 года[494].

Также в 1575 году женился младший сын царя, Федор Иванович, на Ирине Федоровне Годуновой, сестре последнего царского фаворита, Бориса Федоровича Годунова. Некоторые историки датируют эту свадьбу 1580 годом, следуя (неверному) предположению Н. М. Карамзина, что свадьба состоялась одновременно с назначением Бориса Годунова в чин боярина[495]. Но первые знаки восходящей звезды Годуновых появились задолго до 1580 года. Пятеро Годуновых присутствовали на свадьбе Ивана IV и Анны Васильчиковой[496]. В тот год Дмитрий Иванович Годунов стал окольничим, а в следующем году его племянник, Борис Федорович, брат Ирины, стал кравчим[497]. К тому же вышитые алтарные пелены в описании Боровского Пафнутиева и Свято-Троицкого Сергиевого монастырей (датированы 5 марта 1575 г. и 3 мая 1575 г.) содержат надписи, позволяющие идентифицировать Ирину Годунову уже как жену Федора Ивановича[498]. То, что царевич женился в 1575 году, а не в 1580‐м, поддерживает и Даниэль Принтц фон Бухау, бывший в Московии с ноября 1575 по февраль 1576 года и написавший отчет об этом в 1578 году. Записи его гласят, что «оба сына, старший двадцати лет от роду, и меньший, восемнадцати, еще безбородые, вступили уже в супружество с дочерьми каких-то бояр, в тот самый год, когда мы были там»[499]. Записи Принтца достаточно подробны, так что мы можем доверять ему — он даже возраст братьев указал довольно верно. Принимая все это во внимание, можно с уверенностью сказать, что Иван IV и оба его сына женились в 1575 году до 5 марта и, вероятно, даты свадеб отстояли недалеко друг от друга.

Пятое бракосочетание в династии состоялось в конце 1575 (или в начале 1576) года — между Симеоном Бекбулатовичем и Анастасией Ивановной Мстиславской[500]. Как и в случае других четырех женитьб начала 1570‐х годов (царя, его сыновей и Марии Старицкой), целью этого брака было пополнить династию. Его заключение можно и нужно рассматривать как событие династическое, потому что, хотя оно и обошлось без смотра невест (царь и его советники сами подобрали жениха и невесту), Анастасия Мстиславская во всех отношениях принадлежала к династии. В этом браке также ясно просматривалась цель Ивана IV пополнить династию такими наследниками, которых он мог бы контролировать, даже если это означало вытеснение его собственных сыновей из линии наследования, чтобы обеспечить и поддерживать этот контроль.

Симеон Бекбулатович — урожденный Саин Булат хан — приехал в Московию в 1561 году в свите Марии/Кученей Темрюковны Черкасской[501]. Он был потомком Чингисхана по линии старшего сына Джучи и племянником Марии Темрюковны. Такие связи, вероятно, сразу обеспечили ему вес при дворе Ивана IV. К 1570 году царь сделал его ханом в Касимове, где он стал править как верный союзник Москвы — именно так должен был править, как надеялись, в Ливонии Магнус. В 1573 году Саин Булат принял православие с именем Симеон, а через два года Иван IV передал ему трон, став, в свою очередь, просто «Иваном Московским»[502]. Новая жена Ивана IV, Анна Васильчикова, которая на тот момент была царицей всего несколько месяцев, тоже, по-видимому, отказалась от своего титула. Бекбулатович правил недолго, до осени 1576 года. «Иван Московский» вернул себе трон, а Бекбулатович, официальный «великий князь всея Руси», получил в качестве компенсации большой удел, созданный из Твери и Торжка[503].

Но сколь ни блестяще было происхождение Симеона, именно родословная Анастасии Ивановны Мстиславской сделала этот брак династическим событием[504]. Она была правнучкой дочери Ивана III Евдокии, вышедшей замуж за царевича Петра (Худайкула — еще одного царевича из Чингизидов) 25 января 1506 года[505]. У царевича Петра и Евдокии было две дочери, обеих, очевидно, звали Анастасиями[506]. Одна из них вышла в 1529 году замуж за князя Федора Михайловича Мстиславского, а их внучка и была той Анастасией Ивановной Мстиславской, которая вышла замуж за царя Симеона Бекбулатовича в 1575 или 1576 году[507]. Другая дочь Петра и Евдокии вышла в 1538 году за князя Василия Васильевича Шуйского[508]. Их дочь, Марфа Васильевна Шуйская, в свою очередь, стала в 1554 году женой князя Ивана Дмитриевича Бельского, все дети от этого брака (кроме одной дочери) умерли до совершеннолетия[509]. Таким образом, к 1575 году, когда Иван IV поставил на трон Симеона Бекбулатовича как великого князя всея Руси, только Иван IV, его двое сыновей и выжившие Старицкие могли считаться потомками по мужской линии Ивана III (см. схему 5).

Сохранившаяся свадебная документация показывает, что потомки царевича Петра, происходившие от двух его дочерей, долгое время считались ветвью династии Даниловичей[510]. Свадьба в 1554 году княжны Марфы Шуйской (внучки царевича Петра и Евдокии Ивановны) и князя Ивана Дмитриевича Бельского, без сомнения, стала событием в жизни династии. Свадебный чин был составлен, вероятно, теми же дьяками Посольского приказа, которые вели документацию всех царских бракосочетаний, а две копии чина хранились в Царском архиве[511]. Этот чин включает в себя краткую генеалогическую справку, идентифицирующую невесту как потомка правящего дома: «Лета 7063 (1554) ноября в 8 день, царь и великий князь Иван Васильевич всея России, женил князь Ивана Дмитриевича Бельскаго; а дал за него княжну Марфу Васильеву дочь Васильевича Шуйскаго, а внуку по матери Петру царевичу, а давал от себя»[512]. Свадьба Анастасии Ивановны Мстиславской (внучки царевича Петра и Евдокии) и царя Симеона Бекбулатовича в 1575 или 1576 году тоже была расценена как династическое событие. Копии свадебных текстов тоже хранились в Царском архиве[513]. И краткий фрагмент разряда, включенный в более поздний летописец, показывает, что Иван IV, его сын и придворные принимали участие в свадебных торжествах[514].

Весьма вероятно, что браки всех потомков царевича Петра и Евдокии (даже тех, о чьих свадьбах не сохранилось записей) расценивались как династические события. Для таких случаев мобилизовывали канцелярский аппарат, члены династии присутствовали на свадьбе и исполняли на ней видные роли, свадебная документация хранилась в Царском архиве, т. е. делалось то, чего никогда не делалось даже для самых влиятельных бояр. Эта ветвь династии была столь значимой, что, согласно Зимину, в завещании (духовной грамоте) Василия III, которое было намеренно уничтожено в 1533 году прямо перед его смертью, именно царевич Петр был назван его наследником, а не один из младших братьев Василия — Юрий, Дмитрий, Симеон или Андрей[515]. Когда царевич Петр умер в марте 1523 года, а его дочь в 1529 году вышла замуж за князя Федора Михайловича Мстиславского, младшие братья Василия III, как об этом говорит Зимин, все равно были потеснены в наследовании — теперь в угоду князьям Мстиславским[516].

За период с 1570 по 1575 (или 1576) год Иван IV женил всех возможных членов династии — себя, сыновей, кузенов Старицких и Мстиславских. Эти пять свадеб были частью той продуманной и последовательной политики по увеличению численности династии и подстраховки престолонаследования, которую Иван IV и его советники-бояре проводили еще в ходе целой серии браков 1547–1549 годов. Другими словами, Иван и его советники делали в 1570‐х годах то же, что и Василий III в 1520‐х: рассматривали наследников по женской линии (Евфимия Старицкая и Анастасия Мстиславская) равными наследникам по мужской, а возможно, и наделяли их большими правами, чем мужчин — членов династии (братья Василия III и сыновья Ивана IV). Если оценивать эти пять женитьб в их взаимосвязи, то можно обнаружить и насколько последовательной была династическая брачная политика на протяжении всего XVI века, и как отчаянно Иван IV пытался обеспечить и контролировать престолонаследие.

Мы не знаем точно, когда завершился брак Ивана IV с Анной Васильчиковой, но, вероятно, знаем, когда она умерла. 12 января 1577 года Иван IV пожертвовал в Троице-Сергиев монастырь 300 рублей на помин души, а затем снова 300 рублей в тот же день через год. Также царь передал в дар 100 рублей Иосифо-Волоколамскому монастырю на ежегодный корм (поминальную трапезу) 7 января на помин души Анны Васильчиковой[517]. Сопоставляя эти факты, мы можем с большой долей уверенности предположить, что дата смерти Анны Васильчиковой — 7 января 1577 года[518]. Она была похоронена в Покровском девичьем монастыре в Суздале; возможно, перед смертью ее постригли в монахини[519]. Когда царь отослал ее от себя, доподлинно неизвестно. Большинство биографов Ивана IV предполагают, что Анну отправили в монастырь в 1576 году, но это лишь догадки. Однако, что мы знаем наверняка, так это то, что царь был свободен вступить в повторный брак не позднее начала января 1577 года. И именно это он и сделал в январе 1577-го.

Если у биографов Ивана IV были сомнения относительно легитимности его брака с Анной Васильчиковой, то тем более обоснованны такие сомнения относительно его шестого брака — с Василисой Мелентьевой. Она остается для нас туманной фигурой по целому ряду причин. Во-первых, все источники, что сообщают о Василисе как об одной из жен Ивана IV, по словам Зимина, «глухие и поздние»[520]. Еще не нашли ни свадебного чина, ни разряда, что было бы лучшим доказательством самого факта женитьбы. На самом деле свадьба Ивана IV с Василисой — единственный случай из его, предположительно, семи свадеб, когда документация полностью отсутствует. Во-вторых, Василиса соткана из биографических аномалий. До свадьбы с Иваном IV она уже побывала замужем — единственная невеста российского правителя, состоявшая в предыдущем браке. Ее происхождение также нетипично для царской невесты. Первый муж Василисы, Мелентий Иванов, был дьяком; можно предположить, что и сама она происходила из семьи дьяка, а не из служилой аристократии среднего уровня — того тонкого слоя, откуда происходили все царские невесты XVI и XVII веков[521]. Даже имя ее, под которым она нам известна, вызывает вопросы. Мелентьева — это не фамилия Василисы, а скорее обозначение от имени ее первого мужа, Мелентия. Тем не менее биографы используют это слово как фамилию — Мелентьева. Но на самом деле ее следовало бы звать Василисой, женой Мелентьевой (т. е. женой Мелентия).

Каковы же подтверждения того, что Иван IV действительно женился на Василисе? Во-первых, существует выписка из «Хронографа о браках царя Иоанна Васильевича» — практически, несомненно, измышления фальсификатора Александра Ивановича Сулакадзева (см. приложение А). В отрывке, посвященном Василисе, сообщается:

Таким образом, «Хронограф» приводит дату свадьбы (23 января 1577 года — всего через две недели после смерти Анны Васильчиковой) и дату пострига (1 мая, вероятно, того же года), причину пострига (запретный интерес царицы к другому мужчине) и довольно четкое утверждение, что был смотр невест. «Хронограф» дает, как мы видим, детальную биографическую информацию о Василисе, но при этом абсолютно недостоверную. Проблемы «Хронографа» как источника столь многочисленны и неразрешимы, что от использования его в качестве достоверного источника следует отказаться и обратиться к иным документам, пусть и содержащим менее подробные сведения, однако вызывающим большее доверие.

Итак, что касается аутентичных источников, прежде всего стоит обратиться к «Смеси елагинской», источнику, которому доверял и которым пользовался Н. М. Карамзин. В нем среди семи жен Ивана IV упоминается и Василиса. И тем не менее «Смесь елагинская» отделяет Василису от других жен Ивана IV, сообщая, что он сочетался с ней браком, минуя обычные ритуалы Православной церкви. В тексте сказано, что царь «имал молитву со вдовою Василисою Мелентьевою, сиречь с женищем»[523]. Фраза «имал молитву» была единственным основанием для Карамзина и последующих биографов и историков полагать, что либо Иван IV каким-то образом получил благословение священника (а значит, и церковное разрешение) на жизнь с Василисой, которую оскорбительно называют «женищем», без права на брак, либо заключил своего рода гражданский брак[524].

Ни одну из версий нельзя считать убедительной, но они демонстрируют, как некоторые историки в течение столетий пытались отыскать правду в этой поистине запутанной истории. В разговорной речи женитьбу обычно называли венчанием — в православной традиции во время таинства венчания на головы вступающих в брак надевают (либо держат их над их головами) венцы. Но поскольку и Иван IV был ранее женат, и Василиса уже побывала замужем, то эту часть обряда опустили. В 23‐й главе Стоглава сказано о запрещении возложения венцов для тех, кто женится не в первый раз: «А второму браку венчания несть, но токмо молитва по правилом»[525]. Как считает Ив Левин, в таких случаях обычно, вместо венчания, «молитвы за новобрачных зачитывались на вечерне»[526]. Мало того, молитвы читались (на вечерне или когда бы то ни было в случае Ивана IV и Василисы) не те, что на первом венчании, а более покаянные по своей природе, акцентирующие внимание на слабости плоти и вынужденное снисхождение церкви к чувственным нуждам людей. Конечно, церковь проявляла гибкость в отношении правил для венчания, разрешая его и для последних женитьб Ивана IV (он «венчался» во время пятого бракосочетания, с Васильчиковой), вероятно, из‐за того, что все предыдущие невесты не были венчаны до этого[527]. Но в случае с Василисой и для жениха, и для невесты брак не был первым (для жениха — далеко не первым), поэтому не могло быть и речи о компромиссе касательно церковных обрядов. Если Иван IV вступил в брак с Василисой в церкви, то во время таинства, вероятно, не было возложения венцов и читались специальные молитвы, так что это нельзя было назвать венчанием, но можно было, за неимением иного эвфемизма, назвать «имал молитву»[528].

Лучшее свидетельство того, что брак Ивана IV и Василисы состоялся, получено из новаторского исследования писцовых книг Вязьмы, предпринятого Владимиром Борисовичем Павловым-Сильванским. Он обнаружил, что в 1578/1579 (7087) году Иван IV подарил огромные участки земли (и поместья, и вотчины — служебные и наследственные владения) Федору и Марии, детям Мелентия Ивановича («Мелентьевы дети Иванова») и его жены Василисы, и что земли эти были необыкновенно обширны, если учесть сравнительно низкий социальный статус Мелентия и его ничем не примечательный послужной список[529]. По словам Р. Г. Скрынникова, единственное, чем можно объяснить такое царское благоволение, — это то, что «незадолго до пожалования земель их [Федора и Марии] мать — вдова Василиса — стала шестой женой царя»[530]. И хотя это не прямое указание на брак, Скрынников все же прав, считая, что дарение обширных владений убедительно свидетельствует о браке и служит подтверждением версии Карамзина (основанной на «Смеси елагинской»), что Василиса стала шестой женой Ивана IV.

Еще одно новое и важное указание на этот брак возвращает нас к изучению имени невесты. Редкая запись в разрядной книге XVII века содержит перечень жен Ивана IV, но у Василисы совершенно другая фамилия. Сказано, что государь был женат шесть раз (после исправления написано, что более четырех), затем перечисляются его жены: Анастасия Юрьева, Мария Черкасская, Мария [так в рукописи] Собакина, Анна Колтовская, Мария Нагая и Василиса Радилова[531]. Согласно этой уникальной записи, Василиса принадлежала к роду Радиловых, служилых людей среднего класса, они упомянуты в разрядных книгах, Тысячной книге и других реестрах лиц, входивших в состав двора[532]. Если эта запись соответствует истине, то некоторые тайны, связанные с шестой женой Ивана IV, раскрыты. Во-первых, у нас наконец есть ее девичья фамилия — Радилова. Сопоставляя эту запись и некоторые другие, касающиеся ее жизни, мы можем сделать вывод, что Василиса вышла замуж за Мелентия Иванова и родила двоих детей — Федора и Марию, а после вышла замуж за государя[533]. Более того, проясняется социальное происхождение Василисы: сама она была не из дьячества, к которому принадлежал ее первый муж, а из провинциального дворянства, т. е. именно из той прослойки, что поставляла жен для Ивана IV.

В датах свадьбы с Иваном IV, расторжения брака и смерти Василисы мы можем быть уверены меньше, чем в аналогичных датах в биографии любой из остальных жен царя. Первый муж Василисы, Мелентий Иванов, исчезает со страниц источников в 1573/1574 году; Скрынников небезосновательно предполагает, что свадьба состоялась незадолго до пожалования земель детям Василисы в 1578/1579 году[534]. Если он прав, то от дня смерти Анны Васильчиковой (7 января 1577 года) до брака с Василисой (вероятно, чуть позже в том же году) прошло всего несколько месяцев. О судьбе ее после свадьбы мы знаем также очень мало. Единственный источник сведений — «Хронограф» Сулакадзева, в котором сообщается, что Иван IV «заточи» Василису в Новгороде 1 мая 1577 года, когда обратил внимание на ее заинтересованность оружничим Иваном Деветелевым[535]. Слово «заточи» в этом тексте обычно понимают как «заключил в темницу», и так действительно могло быть. Конечно, многие историки утверждали, что ее постигла именно такая судьба, — утверждали, вероятно полагаясь на надежду Зимина, что «Хронограф» Сулакадзева, несмотря на его очевидные текстуальные ошибки, может отражать не сохранившиеся до наших дней источники[536]. Но если мы отбросим «Хронограф» (как и следовало бы), то оказываемся вообще без какой-либо версии того, что же произошло с Василисой.

Тем не менее, что бы ни случилось с Василисой Радиловой (а мы теперь можем начать называть ее так), можно утверждать, опираясь на многие факты, что она была шестой женой Ивана IV. «Смесь елагинская», которой так доверяет Карамзин, дарение земель двум детям Ивановым, на что опирается Скрынников, запись в разрядной книге, фраза «имал молитву» и позиция Православной церкви по поводу совершения обряда венчания с венцами и без них для второбрачных — все эти разрозненные, но убедительные свидетельства не могут быть отвергнуты с легкостью.

Если мы поверим этому ряду свидетельств, что Иван IV женился на Василисе, то мы должны признать, что состоялась свадьба. Этот предмет нуждается в основательном толковании. Пришло время раз и навсегда отказаться от странного представления о том, что Иван IV устроил что-то вроде «гражданского брака» или получил от церкви разрешение жить в супружеском союзе с Василисой без подобающего брачного благословения. Неясность фразы «имал молитву» и отсутствие чина не перевешивают того простого факта, что церковь устанавливала, что такое брак, и регулировала его — даже во времена правления столь своенравного царя, как Иван IV. Версия, что церковь могла согласиться на сожительство Ивана IV и Василисы, совершенно несостоятельна, да и такой категории, как «гражданский брак», тогда просто не было.

В последний раз Иван IV вступил в брак 6 сентября 1580 года[537]. Его невестой стала Мария Нагая, девушка из той семьи, что дала в 1549 году кузену Ивана IV Владимиру Старицкому его первую жену. Эта свадьба Ивана IV не только задокументирована в рукописях и опубликованных свадебных разрядах[538], но и, конечно, нашла подтверждение в судьбах и последующих карьерных передвижениях в период Смутного времени его жены Марии Нагой (или инокини Марфы) и их сына Дмитрия Угличского (а также самозванцев, называвшихся его именем). Женитьба на Нагой сопровождалась обычными свадебными обрядами и ритуалами. Иван IV выбрал невесту на последнем в его жизни смотре невест. В 1584 году Рейнгольд Гейденштейн опубликовал отчет, процитированный в начале этой главы. Он утверждал, что царь женился «после публичного оглашения о созыве дев», т. е., вероятно, после смотра невест, на котором он выбрал Марию Нагую. Свадебная церемония также была проведена традиционным образом: в церкви, с процессиями, пирами, речами и обычными почетными должностями[539]. Как отметил Дэниэл Кайзер, «запись об этой последней свадьбе достаточно обширна и содержит значительные параллели с более ранними женитьбами Ивана IV»[540].

Таким образом, свадьба с Нагой сильно походила на другие поздние браки Ивана IV. Как и в случаях с Собакиной и Васильчиковой, бракосочетание с Нагой, хотя и праздновалось традиционно, отличалось более узким кругом приглашенных гостей. В свадебном разряде перечислено большое число родственников невесты. Ее дядя, Афанасий Федорович Нагой, который был одним из доверенных лиц царя и стал боярином в 1574 году, и ее отец, Федор Федорович Нагой, назначенный окольничим в 1576‐м, сидели за окольничим столом[541]. Кроме них, еще десять родственников Нагих занимали почетные должности на той свадьбе[542]. И тем не менее свадьба стала на деле демонстрацией Годуновых: 14 членов этой семьи занимали 15 почетных должностей на праздновании[543]. Свадьба с Нагой и предшествовавшие ей свадьбы с Собакиной и Васильчиковой ясно показывают, как бракосочетания Ивана IV становились, по выражению М. Е. Бычковой, «более семейными, чем государственными»[544]. Поздние женитьбы царя — опять же процитируем Бычкову — «не имели значения государственного торжества, которое, несомненно, было присуще свадьбам первой половины — середины XVI века»[545].

Итак, мы можем говорить об изменениях в проведении царских свадеб за время правления Ивана IV. Хотя сам ритуал оставался нетронутым, в составе участников торжества начали превалировать новые родственники царя (семья невесты), его доверенные фавориты и их родные. Изменения были введены в 1571 году — во время свадьбы с Собакиной. Насколько они были существенны, мы можем увидеть, сравнив число родственников невесты на царской свадьбе до правления Ивана IV, во время и после. В свадебном разряде 1571 года, посвященном женитьбе на Собакиной, в числе гостей было 12 Собакиных и 5 Сабуровых — самое большое количество родственников невесты на царской свадьбе в Московии. Список участников торжеств на свадьбе Ивана IV с Анной Васильчиковой включал 11 родственников невесты, а на свадьбе с Нагой — 10. Это очень большое число приглашенных, если сравнивать с аналогичными списками гостей на бракосочетаниях царя с Анастасией Юрьевой (4 Юрьевых и 3 Яковлевых; 1547) и Владимира Старицкого с Евдокией Нагой (3 Нагих; 1549), а на свадьбу Юрия Васильевича (1547) и вторую свадьбу Владимира Старицкого (1555) вообще никого из будущей родни не пригласили. Обозревая XVII век, мы видим, что на первую свадьбу Михаила Романова (1624) было приглашено 5 гостей — родственников невесты, на первую свадьбу Алексея Михайловича (1648) — 7 таких гостей, а на вторую (1671) — ни одного. Единственная свадьба в XVII веке, сопоставимая с поздними свадьбами Ивана IV по числу гостей — будущих родственников царя, — это вторая женитьба Михаила Федоровича (1626), на которой было 12 Стрешневых. Почему на последних бракосочетаниях Ивана IV присутствовало так много будущей родни и фаворитов царя, объясняется его изменчивыми отношениями со многими боярами в период опричнины и позже. Конечно, рост числа родни укладывался в контекст достаточно устойчивого набора свадебных ритуалов. Как сказал в свое время Даниэль Принтц фон Бухау, «празднуя же свадьбу, он созывает только родственников невесты и некоторых вернейших придворных»[546].

Примерно в то же время, что Иван IV женился на Нагой, его сын, царевич Иван Иванович, взял себе в жены (третьим браком) Елену Ивановну Шереметеву. В источниках нет информации, проводили ли отец и сын совместные смотры невест и праздновались ли свадьбы друг за другом, как это было в 1571 году и, вероятно, в 1575‐м. Нет также и намека на то, что эта повторная женитьба царевича вызвала какие-либо возражения со стороны церковников, или на то, какую епитимью должен был совершить жених (ведь это был его третий брак). Не сказано даже, как выбирали невесту. Елена Ивановна Шереметева, невеста царевича, принадлежала к одному из важнейших родов Московии, восходившему к тому же клану, что и Юрьевы (семья первой жены Ивана IV), а также многие видные бояре и придворные[547]. Отец невесты, Иван Васильевич Меньшой Шереметев, был боярином (1549–1570), так же как и два ее дяди, Иван Васильевич Большой (1558–1577) и Никита Васильевич (1557/1558–1563/1564). Двое других дядьев, Семен и Федор, были окольничими[548]. Свадьба царевича Ивана Ивановича и Елены Шереметевой — редкий пример, когда дочь боярина выходила замуж за представителя царской династии. Единственный подобный случай в XVI веке произошел, когда женой брата Ивана IV, князя Юрия Васильевича, стала Ульяна Палецкая, чей отец, Дмитрий Федорович, получил чин окольничего, а затем и боярина (к июлю 1547 года) и чей дядя, Иван Федорович, был первым в роду окольничим (к 1531 году)[549]. Среди Шереметевых обладателей таких чинов было на тот момент не много. Хотя предки невесты уже давно занимали видное положение, это поколение стало первым, в котором появились достигшие столь высоких чинов. И все же нельзя не заметить, что союз с Шереметевыми отличается от других царских браков, начиная с брака дочери Василия I и Патрикеева в 1418 году — потомки этого союза почти столетие были приближенными правителя.

Тем не менее свадьба Елены Шереметевой и царевича не принесла ничего хорошего ни жениху, ни невесте. Смерть царевича Ивана Ивановича 19 ноября 1581 года, возможно от руки его отца, обрекла Елену на судьбу, общую для женщин царской династии: ее принудительно постригли в монахини с именем Леонида в Новодевичьем монастыре Москвы[550]. Как и Анна Колтовская до нее, Елена/Леонида сохраняла связь со своей родной семьей и царской четой, сменившей Ивана IV, — со своим деверем, царем Федором Ивановичем (1584–1598), и его женой, царицей Ириной Федоровной Годуновой[551]. Как подытожила Тирет, «хотя принудительный постриг царских жен был направлен на ослабление влияния царицы и ее родни при московском дворе, их удаление в монастырь практически не уменьшало их личного участия в решении экономических и административных вопросов»[552]. Род Елены, Шереметевы, не был уничтожен неудачной женитьбой: семья оставалась, как сказал Роберт Крамми, «среди богатейших и влиятельнейших родов до конца последнего [т. е. XIX] столетия»[553].

Свадьбы Нагой и Шереметевой в 1580 году были последними во время правления Ивана IV. Число браков его сыновей хорошо известно (у Ивана их было три, у Федора — один), даже если, как мы видели, многие подробности этих событий покрыты тайной. Но число браков Ивана IV установить не так легко. Данные, которые были здесь приведены, указывают на семь женитьб (см. табл. 4.1). Однако летописи (все они созданы намного позже его правления), свидетельства иностранцев (датированные последними годами правления Ивана IV или еще более поздними годами), а также биографические и исторические трактовки правления этого царя говорят о разном числе жен Ивана IV.

Что касается первоисточников, то «Пискаревский летописец», датируемый первой третью XVII века, сообщает, что в 7092 (1583/1584) году у Ивана IV было шесть жен, и перечисляет их в искаженной последовательности: Анастасия Юрьева, Мария Черкасская, Марфа Собакина, Анна Васильчикова, Анна Колтовская и Мария Нагая (Васильчикову надо было бы указать после Колтовской); не упомянута Василиса Радилова[554]. «Московский летописец», датируемый второй четвертью XVII века, перечисляет жен Ивана IV в записи за 7089 год (1580/1581), сообщая, что царь был женат семь раз. Но при этом указаны лишь шесть (хотя и в правильном порядке): Анастасия Юрьева, Мария Черкасская, Марфа Собакина, Анна Колтовская, Анна Васильчикова и Мария Нагая[555]. В «Смеси елагинской» Карамзина перечислены семь жен: Анастасия Романовна Юрьева, Мария (Кученей) Темрюковна Черкасская, Марфа Васильевна Собакина, Анна Алексеевна Колтовская (инокиня Дарья), Анна Григорьевна Васильчикова, Василиса Мелентьева и Мария Федоровна Нагая (инокиня Марфа)[556].

Таблица 4.1. Жены Ивана IV и его сыновей

Иностранные путешественники в Московию в конце XVI и в XVII веке обычно говорили о семи женах. Хотя Джером Горсей, живший в России с 1573 по 1591 год, думал, что царь был женат только пять раз[557], остальные называли число семь. Поссевино, папский легат, описавший события в Московии в период своей миссии в 1581–1582 годах, упоминал семь жен, хотя назвал по имени только двух: первую жену Ивана IV, Анастасию, и седьмую, «которую зовут Марией, дочь Федора Нагого (с ней в прошлом году он соединился неким подобием брака)»[558]. Примерно в то же время ливонский пастор Пауль Одерборн, который сам никогда не путешествовал по Московии, насчитал семь жен[559], так же как и Рейнгольд Гейденштейн в 1580 году[560]. В записках иностранцев, составленных после смерти Ивана IV и в XVII веке, говорится о семи женах. Французский наемник Жак Маржерет писал в 1607 году о своей жизни в Московии и упомянул, что Иван IV «вопреки их религии, не разрешающей жениться свыше трех раз, имел семь жен, от которых у него было три сына»[561]. Шведский дипломат Петр Петрей тоже насчитал семь жен, как и голландский купец Исаак Масса[562]. Ясно, что по крайней мере между иностранцами уже в ранний период сложилось мнение, что жен у Ивана IV было семь[563].

Среди историков меньше единодушия. При подсчете жен Ивана IV Н. М. Карамзин опирался, как мы видели, на «Смесь елагинскую» и насчитывал их семь. С. М. Соловьев, однако, полагал, что жен было пять (Юрьева, Черкасская, Собакина, Колтовская и Нагая), а Анну Васильчикову и Василису Мелентьеву низвел до категории любовниц[564]. Большинство современных историков признают одно из этих двух чисел (пять или семь), даже если не вполне понимают, как быть с Мелентьевой и Васильчиковой[565].

Восьмая жена, Мария Ивановна Долгорукова (Долгорукая), которая иногда упоминается в биографиях, целиком внеисторична[566]. О ней говорится только в одном источнике — «Хронографе» Сулакадзева. В нем сообщается, что «в лето 7081 1572, ноембрия 11 дня, прия молитву и сочетася отай на княжне Марии Ивановне Долгорукая»[567]. Согласно этому источнику, свадьба состоялась в ноябре 1572 года, т. е. примерно через месяц после отправки четвертой жены, Анны Колтовской, в монастырь. Иван IV отверг новую жену на следующий день, поскольку обнаружил, что она не была девственной. В ярости он приговорил ее к жестокой и бесчеловечной казни: Марию привязали к повозке и пустили коней в реку Серу, таким образом утопив ее. Согласно этому тексту, она была несравненно красива — как грациозная птица — и Иван IV позже сожалел о своем поступке. В «Хронографе» сказано, что, мучимый угрызениями совести, Иван IV украсил купола церкви на Александровской слободе, замаливая свой огромный грех. Хотя эта яркая история не находит никаких подтверждений, ни прямых, ни косвенных, а потому должна восприниматься с гораздо большим скепсисом, чем тот, который ранее проявляли в ее отношении биографы Ивана IV.

При всех веских доказательствах, что браков было семь, сохраняется вопрос о легитимности последних четырех. Биографы Ивана IV, комментировавшие личную жизнь царя, почти единодушно повторяли, что все его браки после третьего (с Собакиной) были неканоничны из‐за запрета Православной церкви на четверобрачие[568]. Справедливо ли такое толкование отношения Церкви к последним бракам Ивана IV?

Для ответа на этот вопрос нужно обратиться непосредственно к церковным источникам, особенно к синодикам — литургическим книгам со списками для поминовения имен усопших, которые зачитываются в определенное время дня или года (в зависимости от типа синодика и суммы пожертвования) с мольбой к Богу о спасении душ почивших родственников этих жертвователей[569]. К началу XVII века стало традицией помещать в начало этого текста шаблонный список глав церкви и государства: всех патриархов, царей, митрополитов, великих князей, цариц и великих княгинь и т. д., после чего следовали обычно списки других жертвователей монастырю или церкви, расположенные по семьям (родам)[570]. Порядок имен мог варьироваться от текста к тексту, но все же был достаточно единообразен, чтобы понять, как списки цариц менялись от монастыря к монастырю: где за кого молились, а о ком не вспоминали.

В синодиках первые четыре и последняя жены указаны как законные царицы. Характерный пример — синодики Свято-Троицкой Сергиевой лавры. Пять из этих синодиков содержат список только из трех первых жен, а один включает и седьмую[571]. В трех синодиках середины XVII века перечислены первые четыре жены Ивана IV, но четвертая — Анна Колтовская — помещена не на свое место, а в начало списка[572]. С синодиками из других монастырей дело обстоит так же: перечислены жены с первой по четвертую и седьмая, но четвертая жена (Колтовская) упомянута первой[573]. В комплекте синодиков Успенского собора Кремля обычно тоже помещены списки цариц на первых листах. Самые ранние синодики Успенского собора (конца XVI века) содержат имена четырех жен Ивана IV (с Анной Колтовской на первом месте), а в синодиках середины XVII века записаны первые три жены Ивана IV и последняя (об Анне Колтовской упоминаний нет)[574]. В синодике XVIII века записаны в правильной последовательности первые четыре жены Ивана IV, а затем его последняя жена. Почему Анну Колтовскую то помещали в начало списка, то указывали четвертой, можно объяснить тем, что она умерла последней из цариц — еще на памяти копиистов XVII века, — поэтому ее помещали в начало списка царских жен при его составлении или переписывании. В любом случае само включение Марии Нагой в такие списки доказывает, что жена, которая была не первой, не второй и даже не третьей, тоже могла считаться законной и достойной поминальных молитв как о царице.

Тем не менее Анна Васильчикова (пятая жена Ивана IV) и Василиса Радилова (шестая) не указаны в синодиках. Как мы видели, Анна Васильчикова была подлинной супругой, а Иван IV заказывал молитвы и поминальные трапезы во спасение ее души. Поэтому отсутствие Васильчиковой в этих списках странно, ведь из описаний ее свадьбы, сохранившихся среди прочих источников, мы знаем, что она носила титул царицы. С другой стороны, ее свадьба с Иваном IV была сыграна за несколько месяцев до передачи им трона 30 октября 1575 года Симеону Бекбулатовичу[575]. Когда именно Симеон Бекбулатович был смещен с престола — вопрос спорный, датировка колеблется между августом и серединой сентября 1576 года[576]. Быть может, Анна Васильчикова исключена из списка цариц в синодиках потому, что была женой Ивана IV, пока он не занимал трон, и на конец их брака не являлась царицей? Поскольку мы знаем только о времени ее смерти (7 января 1577 года), но не о времени отстранения, это объяснение вероятно, хотя и гипотетично.

Что касается Василисы Радиловой, то ее отсутствие в синодиках и отсутствие каких-либо известных отдельных поминальных пожертвований от Ивана IV за ее упокой добавляют загадочности его шестому браку. Василиса исчезла из истории, и ее судьба покрыта тайной. Возможно, она, как утверждает «Хронограф», была заточена в темницу. «Хронограф», нужно это повторить, весьма ненадежный источник, но если Василиса и в самом деле была брошена в тюрьму, как решили Зимин, Кобрин и другие, то она была единственной невестой Ивана IV, не умершей во время брака с царем (как его первая, вторая и третья жены) и не постриженной насильно в монахини (как поступили с четвертой и пятой). (Седьмая жена царя пережила его.) Василиса могла быть единственной из жен, которая окончила свои дни в темнице, став жертвой царя, чей гнев не знал границ, и которая, в отличие от некоторых других его жертв, так и не получила прощения.

Независимо от числа браков (пять, шесть или семь), Иван IV нарушил церковные каноны. И церковь это определенно знала. Но, принимая во внимание церковное благословение на третью и четвертую женитьбы (а вероятно, и на остальные), считать поздние женитьбы Ивана IV грубым нарушением канонов (и на этом и останавливаться) — значит упускать суть. Как писал отец Иоанн Мейендорф в своем фундаментальном исследовании церковного законодательства брака, «к семейным и сексуальным проблемам церковь подходила с позиций пасторских, сакральных, дисциплины покаяния, но не светских законов», и «историческое исследование этих норм — а это нормы, вытекающие из Священного Писания и теологии Церкви — не может быть отделено от социальных реалий… Средневековое общество, и в частности византийское, относилось серьезно не только к законам и установлениям государственной и церковной власти, но также и к духовным и „эсхатологическим“ измерениям человеческих отношений. Христианский идеал брака — уникального и вечного — был нормой, исходя из которой оценивалась социальная действительность, даже если она была очень далека от отражения идеала»[577]. Другими словами, есть правила и есть применение этих правил. Иван IV (который «был очень далек от отражения идеала») нарушал церковные правила «вдоль и поперек», но Восточная православная церковь смотрела на второбрачие прежде всего как на вопрос пастырский и пенитенциарный, а не юридический — невзирая на все каноническое право, формировавшееся веками. Таким образом, четвертый, пятый, шестой и седьмой браки Ивана IV были настолько каноничны, насколько были разрешены, хоть и неохотно, церковью и скреплены обрядом, который совершил священник. Ивану IV пришлось пережить последствия этих браков в виде епитимьи и отлучения от чаши (причастия), но, как мы можем сказать теперь, с большого расстояния, все его женитьбы были легитимны, несмотря на то, что говорили каноны.

Почему Иван IV продолжал использовать смотр невест для большинства своих браков вплоть до последнего из них, заключенного в 1580 году? Было ли это со стороны царя еще одной демонстрацией «полного пренебрежения узами христианского брака», как выразилась Мадарьяга?[578] Или то была патология, которая коренилась в его детских травмах и заставляла так часто жениться и открыто проводить свадебные торжества, включая созыв юных девушек в Кремль снова и снова? Или же за этим безумием скрывался некий метод — намеренная попытка использовать свадебные ритуалы для своих династических и политических целей?

То, как Иван IV пользовался смотром невест после своего первого брака, и византийского императора заставило бы покраснеть, но у московского государя была веская причина не отказываться от этой традиции. Хотя церковь смотрела на его браки с точки зрения покаяния, как мы предположили, тем не менее его современники должны были воспринимать их как скандальные. В атмосфере скандала и общественного шока Иван IV и его советники, возможно, очень хотели, чтобы все остальное в свадебном ритуале точно соответствовало правилам и обычаям, и продолжали использовать смотры невест и для третьего, и для пятого, и для седьмого (а возможно, также для четвертого и шестого) браков именно потому, что так и поступали цари, когда собирались жениться. Смотр невест был традицией, и то, что Иван IV устраивал его и для своих поздних браков, помогало создать и спроецировать видимость их традиционности и легитимности, все более и более необходимую с каждой новой женитьбой. Эта забота о легитимности может быть причиной, по которой Иван IV при каждом вступлении в брак следовал и прочим свадебным ритуалам: пиры, процессии, речи, посыпание хмелем и т. д. Мог меняться ранг клирика, совершающего обряд, мог сужаться список приглашенных для исполнения почетных обязанностей, начиная включать преимущественно царских фаворитов и родственников невесты, но свадебные ритуалы оставались показательно неизменными и потому проецировали образ легитимности и преемственности с прошлым. Традиционные свадебные ритуалы также могли обеспечить легитимность наследников, рожденных в поздних браках.

В общей сложности Иван IV был женат в течение 27–29 лет в интервале между первым вступлением в брак в 1547 году (в возрасте 16 лет) и смертью в 1584‐м. Из его семи браков пять пришлись на последние 13 лет его жизни (1571–1584). Самым долгим был его первый брак (13,5 года), а самым коротким — третий (17 дней). Самый продолжительный период между браками, который мы можем подтвердить, не зная дат союза с Василисой, — между четвертым браком (с Колтовской) и пятым (с Васильчиковой): два года и четыре месяца. Самый краткий — между третьим браком (с Собакиной) и четвертым (с Колтовской): шесть месяцев. Эти цифры убедительно подтверждают мрачную оценку Даниэля Кайзера о том, что «у царя была незавидная домашняя жизнь. Не только его детство было потеряно в постоянных интригах, окружавших трон во времена его несовершеннолетия, но и в зрелости он вступал в многочисленные, в основном несчастливые браки»[579]. Более чем несчастливые, эти браки стали катастрофой для династии. Московия испытала свою версию Великой проблемы короля, а Иван IV был так же целеустремлен, так же готов нарушать церковные правила и так же одержим идеей рождения сыновей-наследников, как и Генрих VIII. Однако ни тот ни другой, несмотря на все свои браки, не смог предотвратить исчезновение своего рода.

В приведенном отрывке из книги «О России в царствование Алексея Михайловича» Григорий Карпович Котошихин показал, как велики были ставки при организации царских браков в Московии середины XVII века. У автора было хорошее место для обзора и создания этой яркой картины высокой политики, сопутствовавшей царским свадьбам. В 1660‐х годах он был подьячим Посольского приказа, чей архив с середины XVI века занимался составлением и хранением документации, связанной с царскими свадьбами. У него был доступ к свадебным разрядам и чинам, которые он, несомненно, использовал как источник для своего описания царских бракосочетаний, отличающегося детальной проработкой и выверенностью. Когда летом 1664 года он бежал из Московии (вероятно, из‐за страха, что его предательская пересылка секретных дипломатических пакетов в Швецию будет раскрыта, либо из‐за опасения разжалования или ареста непосредственным начальством, с которым он постоянно конфликтовал), у Котошихина было много информации из первых рук, чтобы предложить любому, кто предоставит ему убежище. Он находил пристанище то в Польше, то в Пруссии, то в Любеке, а летом 1665 года направил королю Швеции и регентскому совету (король, Карл XI, на тот момент был несовершеннолетним) прошение о принятии на королевскую службу советником по военной и дипломатической части, касающейся Московии. Его предложение одобрили, и ему было поручено составить «описание всего государства Московии», структурированное по тематическим главам и охватывающее как можно более широкий спектр политических, социальных, экономических и культурных аспектов жизни его родины. Это «описание» — отчет изменника, вновь и вновь отражающий его желание угодить своим новым господам, раскрывая им малоизвестные стороны — грязное белье — культуры царского двора и его жизни за толстыми, непроницаемыми кремлевскими стенами. Неслучайно первая же глава этого произведения посвящена личной жизни правителей, а первая же часть этой главы повествует о царских свадьбах[582].

Котошихин передает образ политической системы, которая зависела от выбора царской невесты. Даже при условии, что бояре и их жены играли активную роль при отборе и отсеве кандидаток и их семей, кто-то из бояр мог быть разочарован выбором, который делал царь. И этого неудовольствия иногда бывало достаточно, чтобы пошатнуть хрупкий баланс придворных фракций, по задумке создававшийся тщательно организуемым смотром невест. Самые показательные эпизоды изощренного политиканства и интриг из‐за родства — заговоры некоторых боярских кланов против брачного выбора, последовавшего со стороны первых двух Романовых. В этой главе речь пойдет о смотрах невест XVII века, причем основное внимание будет уделено трем свадебным скандалам: вокруг царя Михаила Федоровича и Марии Хлоповой, царя Алексея Михайловича и Евфимии Всеволожской, а также вокруг него же и Овдотьи Беляевой — скандалам, демонстрирующим центральное место родственных связей в политической системе и то, как далеко придворные XVII века могли зайти, чтобы сыграть и победить в «игре» на поле брачной политики.

Пресекновение династии Даниловичей, последовавшее со смертью в 1598 году сына Ивана IV, царя Федора Ивановича, ввергло Московию в династический и социальный кризис, называемый Смутным временем (1598–1613). После смерти Федора Ивановича не оказалось ни одного престолонаследника-мужчины, хотя династия продолжалась по женской линии через князя Федора Ивановича Мстиславского и его детей, а также был еще жив Симеон Бекбулатович, даже если его царская харизма (как Чингизида и бывшего великого князя) и стала для него скорее обузой, чем преимуществом. Смутное время трактуется историками по-разному — как социальная революция против навязывания крепостного права, как классовая крестьянская война, как гражданская война между фракциями бояр, — но сложно не согласиться с заключением Честера Даннинга, что в конце концов этот конфликт был по существу политическим и в основном касался престолонаследия[583].

Те, кто занимал трон во время Смуты, не нуждались в смотре невест. Наследник царя Федора Ивановича, царь Борис Годунов (1598–1605), к моменту восшествия на престол уже был женат, а его сын, 16-летний Федор Борисович (правил в апреле-июне 1605 года), не надолго пережил своего отца и не успел жениться. Впрочем, Борис предпринимал попытки устроить браки своих детей — Федора Борисовича хотели породнить с грузинским домом Багратионов, а для Ксении Борисовны искали жениха в королевских домах Швеции, Англии, Дании и тоже у Багратионов. Все эти неудавшиеся брачные проекты, как мы видим, подразумевали иностранцев[584]. Насколько известно из источников, варианты брака с отечественными невестами и женихами всерьез не рассматривались. Следующий царь, Лжедмитрий I (правил в 1605–1606), вошел в Московию, уже имея нареченную невесту — Марину Мнишек, католичку, дочь Ежи Мнишека, одного из главных сторонников самозванца. Лжедмитрий I женился на Марине 8 мая 1606 года, менее чем через год со дня своего вступления в Москву в июне 1605-го. Спустя чуть более недели со дня свадьбы, 17 мая, он был убит боярами-заговорщиками[585]. Один из них, Василий Шуйский, тут же, в мае 1606 года, взошел на престол, уже будучи помолвленным с княжной Екатериной/Марией Петровной Буйносовой-Ростовской[586]. Свадьбу сыграли только 17 января 1608 года, через двадцать месяцев с того дня, как он стал царем. Такую отсрочку можно объяснить постоянно высоким уровнем кризиса, измен, бунтов, что было в значительной степени характерно для правления Василия Шуйского (1606–1610)[587].

Тем не менее, хотя в период Смутного времени и не было смотров невест, царские браки оставались на первом плане в деле стабилизации и налаживания нового режима — Годунова ли, Лжедмитрия I или Шуйского. Каждый из правителей Смутного времени с решимостью и осторожностью пытался устроить браки, которые помогли бы поддержать легитимность его зарождающейся династии путем установления связей либо с авторитетными иностранными царскими домами (дети Бориса Годунова), с региональными лидерами (Лжедмитрий I) или с могущественными и влиятельными придворными кланами (Василий Шуйский). Брак был, несомненно, частью общей стратегии, которую использовали последовательно сменявшие друг друга режимы в Смутное время, чтобы укрепить и легитимировать свою власть.

Напротив, устройство брака первого царя династии Романовых, Михаила Федоровича (1613–1645), было проблемой, которую бояре, возведшие его на престол, решать не стремились. С момента его избрания на трон Земским собором в 1613 году прошло три года, прежде чем царь начал поиски невесты[588]. Можно было бы предположить, что эту отсрочку вызвал юный возраст царя. Михаилу было 16 лет, когда он взошел на трон, а в 1616 году ему исполнилось 20. Но правители женились и в более молодом возрасте. Большинство государей Московии или прямых наследников престола, особенно в предыдущей династии, женились в среднем в возрасте 17 лет[589]. Так что молодость царя не была причиной откладывать женитьбу. Альтернативным объяснением такой паузы могло бы быть отсутствие отца Михаила, Филарета, плененного и содержавшегося в польской тюрьме до 1619 года. Возможно, существовало нежелание принимать столь серьезное решение, пока действительный глава семьи не мог участвовать в обсуждении выбора невесты. Правда, этот довод опровергается тем фактом, что первая попытка женить царя была предпринята в 1616 году, т. е. когда Филарет еще находился в польском заточении. Более того, даже после его возвращения, состоявшегося в 1619 году, роль Филарета в выборе невесты была скромнее той, какую играла его бывшая жена, мать Михаила, инокиня Марфа (в девичестве Ксения Ивановна Шестова), которая была рядом с Михаилом в момент избрания его на трон в 1613 году[590].

Лучше всего это промедление объясняется крайне политизированной и потенциально взрывоопасной природой выбора невесты для царя, что вполне проявилось в тех интригах и заговорах, которые возникли, когда семья Михаила наконец подняла вопрос о его женитьбе. Ничто не могло легче пустить вновь потоки крови, как это было в Смутное время, чем невеста, чья кандидатура не была бы универсально приемлемой для всех придворных фракций. Можно предположить, что Романовы — мать Михаила и его дядья, а также их родственники и союзники — помнили о трагической судьбе Лжедмитрия I (убитого спустя чуть более недели со дня своей свадьбы) и царя Василия Шуйского (смещенного с трона в 1610 году и умершего в Польше в 1612‐м), оба они женились сравнительно скоро после восшествия на престол. Таким образом, промедление с женитьбой имело свою цель: оно давало новому царю и его окружению шанс консолидировать власть и построить стабильную государственную систему. Если бы поиск невесты стартовал сразу после избрания Михаила на царство, то борьба за престолонаследие, доминировавшая в Смутное время, трансформировалась бы в борьбу за выбор невесты (что само по себе имело прямое отношение к престолонаследию)[591]. После пятнадцати лет кровной мести, иностранной интервенции, крестьянских и казачьих восстаний лучшим решением было отложить на время царскую свадьбу (даже учитывая очевидный риск для продолжения зарождавшейся династии).

Однако биостатистика Московии (20-летний возраст — это немногим меньше, чем середина жизни у большинства московских правителей)[592] побуждала не забывать о необходимости женитьбы царя Михаила Федоровича надолго. Забелин был прав, предположив, что свою первую невесту, Марию Ивановну Хлопову, молодой царь выбрал на смотре невест[593]. Итоговый отчет-расследование о позоре Марии Хлоповой, написанный в сентябре 1623 года, начинается с того, что она «взята была в Верх, для обиранья его государской радости»[594]. Подготовка к смотру невест началась в конце 1615 года, и к Рождеству Хлопова была избрана[595]. У Хлоповых была длинная, если не сказать выдающаяся, служебная карьера, они множество раз упоминаются в списках служилых людей: в разрядных книгах, Тысячной книге 1550 года, Дворовой тетради и боярских списках конца XVI — начала XVII века[596]. Отнюдь не будучи семьей первого ряда, они вместе с тем имели внушительный послужной список. Одним словом, они были похожи на другие семьи цариц XVI и XVII веков.

После того как выбор был сделан, подготовка к свадьбе шла своим чередом, но — со скоростью улитки. Существующие источники не позволяют составить точную хронологию событий, однако мы знаем, что Хлопова была включена в список кандидаток на смотре невест, который состоялся в Тереме к Рождеству 1615 года, а к июлю следующего года она и ее семья были изгнаны из Кремля[597]. Таким образом, как сообщается в источниках, она жила «в Верху» достаточно долго, но насколько долго, сказать трудно. Согласно расследовательскому отчету от сентября 1623 года, она с родственниками проживала в верхних покоях в общей сложности шесть недель (не шесть месяцев), это значит, что она не сразу после смотра переехала в Кремль[598]. И тем не менее она проживала там необычно долго — факт, заслуживающий комментария в источниках. В Тереме она прошла через различные ритуалы. Она принимала участие в церковных обрядах, которые обозначали ее как супругу царя («и молитва наречению ей была»)[599]. Ей был дан символический титул царицы (а не царевны, как обычно). Ее имя поменяли с Марии на Анастасию, меняя ее идентичность в соответствии с традициями царских невест. С ней стали обходиться согласно тому почтительному этикету и с тем уважением, которые полагались при обращении с царскими особами («чины у ней были по государскому чину»)[600].

В соответствии со своей изменившейся идентичностью Мария/Анастасия Хлопова стала все больше и больше брать на себя роль царской супруги. В середине мая 1616 года царь с невестой совершили паломничество к Троице-Сергиеву монастырю помолиться перед мощами святого и испросить благословения на брак. 9 июня Хлопова сделала подарок своей будущей свекрови, инокине Марфе Ивановне, — «два сорока соболей, один не дешевле 30 р[ублей], другой за 25 р[ублей]». Эти дары были частью или предвосхищением обычного ритуала обмена дарами, который совершался до, во время и после бракосочетания московских царей в те века[601]. Прошения во время литургии, когда просят Господа благословить царя и его семью, были изменены так, чтобы включать имя Марии. Придворная элита поклялась в преданности ей как царице, поцеловав крест[602]. Во второй половине июня в дворцовых мастерских искусные работники изготовили наряды для различных моментов тех трех дней, когда будут свадебные торжества, другие мастера сделали сани для процессий, играющих столь важную роль в свадебном обряде. Забелин был совершенно прав, когда предположил, что свадьба была запланирована на самый конец июня — начало июля 1616 года[603].

Обхождение с Хлоповой в Тереме было и замечательным, и необычным. Не принято было давать невесте титул царицы (вместо царевны), а также поминать ее с царской семьей на ектеньях во время литургии, заставлять элиту целовать крест на верность царской невесте, не принято было применять к ней официальный царский этикет — все это полагалось, разумеется, супруге царя, но было преждевременно для невесты. Такое исключительное обхождение можно объяснить тем, что, как сказано по крайней мере в одном источнике, царь Михаил Федорович и Мария/Анастасия уже были обручены[604]. Православный обряд бракосочетания состоит из двух частей — из обручения и венчания, которые могут быть разделены во времени на месяцы или годы либо следовать одно за другим. Как пишет Ив Левин, «византийская традиция обычно предусматривала несколько месяцев или даже лет от обручения до свадьбы, но славянская традиция была более смешанной. Многие рукописи об обрядах обручения и бракосочетания показывают эти две церемонии как полностью разделенные: обручение заканчивается благословением и отпуском прихожан. Во многих других рукописях церемония обручения заканчивается распоряжением продолжать бракосочетание, если оно должно было последовать в тот же день»[605].

Для практики царских бракосочетаний в Московии XVI и XVII веков было характерно соединять эти два обряда. Из девяти бракосочетаний за период с 1526 по 1648 год, в описании которых упомянуто место обручения, только во время двух (женитьбы Василия III в 1526 году и Лжедмитрия I в 1606‐м) обручение и венчание разделили, и в обоих случаях обручение совершалось во дворце, а затем процессия следовала в церковь к таинству венчания[606]. В 1616 году обручение и венчание были разделены и во времени, и в пространстве: царь Михаил Федорович и Мария/Анастасия Хлопова обручились во время ее пребывания в Тереме, за чем последовали целование креста на верность ей, специальный этикет и титул царицы вместо царевны[607]. Это согласуется с православными представлениями, поскольку официально обрученная пара должна была рассматриваться как супружеская, вплоть до того, что — вновь процитирую Ив Левин, — «как только обручение было совершено в церкви, его почти так же трудно было расторгнуть, как и брак… По церковным канонам мужчина или женщина, которые, будучи обручены с одним человеком, вступали в брак с другим, были виновны в прелюбодеянии. Если паре удавалось разорвать обручение после церковной церемонии, то они считались состоявшими ранее в браке и подвергались всем ограничениям, связанным с этим положением»[608]. Обручение само по себе уже прочно, хотя и предварительно соединяло пару, чем и объясняется обращение с Марией/Анастасией как с царицей.

Недели превратились в месяцы между отбором и запланированной свадьбой. Нам не известно, почему пауза так затянулась, но это могло быть связано с женитьбами двух братьев, которые были ближайшими советниками молодого царя и родственниками его матери, — Бориса Михайловича и Михаила Михайловича Салтыковых. Борис Салтыков женился в начале ноября 1615 года — примерно в то время, когда собирали смотр невест, — а его брат Михаил женился в июле 1616-го, когда планировалось сыграть свадьбу царя и Хлоповой[609]. Кем была невеста Бориса, мы не знаем, известно только ее имя — Мария Ивановна, а вот женой Михаила стала Прасковья Ивановна Полева[610]. У Полевых была долгая история службы, эта семья включена во многие важные придворные списки XVI и XVII веков[611]. Дядя Прасковьи, Григорий Осипов сын Полев, вносил в склянице вино в церковь во время свадьбы царя Ивана IV и Марфы Собакиной в 1571 году[612], а троюродная сестра Прасковьи была замужем за боярином Василием Петровичем Шереметевым[613]. Таким образом, Полевы будут связаны со многими из самых важных боярских родов Московии в XVII веке и, как мы уже видели, выдвинут в 1680 году свою кандидатку на смотр невест для царя Федора Алексеевича. Как эти связи и послужной список могли повлиять на политику, которая сопровождала выбор царем Михаилом Федоровичем Хлоповой в 1616 году, неизвестно, потому что генеалогия Полевых не до конца ясна, но вряд ли это простое совпадение, что два близких советника и родственника царя женились в столь короткий промежуток времени. Итак, возможно, что царская свадьба была отложена из‐за поиска подходящей жены для Михаила Салтыкова, а не только из‐за факторов, связанных с самой Марией/Анастасией Хлоповой.

Выбор невесты для царя из рода Романовых, казалось, был сделан, но в действительности проблемы не были решены. Через шесть недель ее жизни в Тереме у Марии/Анастасии начались страшные конвульсии и приступы рвоты. Это заболевание тотчас вызвало сомнения в ее пригодности к выполнению главной обязанности царицы — к рождению здоровых детей. Призвали иностранных врачей. А царского родственника, кравчего Михаила Михайловича Салтыкова, назначили, по-видимому, ответственным за расследование ситуации с Марией/Анастасией и за ее выздоровление. Салтыков обсуждал ее состояние с доктором Валентином Бильсом, затем по его настоянию Бильс и лекарь по имени Балцер по очереди осмотрели юную девушку. В результате Салтыков доложил царю, что, по мнению обоих специалистов, Мария/Анастасия серьезно больна, скорее всего неизлечимо, и ее шансы на долгую жизнь и вынашивание детей невелики[614].

Эта болезнь поставила царя в очень трудное положение. Как он может жениться на девушке, у которой столь серьезное заболевание и семья которой скрыла это от царя и его советников? Царь и трое бояр, являвшихся также его родственниками (дядя царя Иван Никитич Романов, двоюродный брат князь Иван Борисович Черкасский и зять Черкасского Федор Иванович Шереметев)[615], переговорили с Марией/Анастасией, ее отцом и дядей (отец жениха, патриарх, смог переговорить со всеми только после своего возвращения в 1619 году). Проконсультировались они и с Михаилом Салтыковым, представлявшим врачебную позицию. В конце концов совместно решили, что болезнь Марии/Анастасии не носит эпизодического характера, а скорее является показателем хрупкого здоровья. Царь с нескрываемым сожалением повелел «сослать с Верху» невесту с родственниками. Она уехала через две недели после начала ее болезни — в конце июня — начале июля, как раз в то время, на которое планировалась свадьба[616].

Семья была отослана с позором. Марию/Анастасию отправили в поместье ее бабушки, Федоры Желябужской. Спустя два дня после отъезда Марии/Анастасии из Кремля все признаки болезни у нее исчезли. Через десять дней ее саму, ее бабушку по материнской линии, тетю и двух дядьев также по материнской линии, Ивана и Александра Желябужских, отправили в ссылку в Тобольск. Отцу Марии/Анастасии, Ивану Хлопову, дали воеводство в Вологде. В августе 1619-го — меньше чем через два месяца после возвращения отца Михаила Романова, Филарета, из польского плена (14 июня 1619 года) и поставления его в патриархи (24 июня того же года) — Хлоповых снова переместили. Марию/Анастасию и ее родственников направили из Тобольска в Верхотурье, а оттуда в декабре 1620 года в Нижний Новгород, где они заняли дом, некогда принадлежавший Кузьме Минину, герою Смутного времени. Ивана Хлопова перевели в 1619 году с поста в Вологде в его поместье возле Коломны[617]. Хлоповы и их род, стоявший на пороге высшей власти и статуса, были повержены.

Позор Марии/Анастасии Хлоповой перечеркнул планы скорой женитьбы Михаила Романова. Достаточно долго царь решительно отказывался рассматривать иные кандидатуры, вероятно надеясь, что ему вернут Хлопову. Но в конце концов его убедили вновь заняться вопросом брака, и прежде всего он обратил внимание на иностранных кандидаток. Сперва ему предложили посвататься к дочери литовского правителя, союз с которой, как предполагалось, мог привести к возвращению утраченных территорий и к стабильному миру на западной границе. Согласно летописи, это предложение исходило от отца Михаила, патриарха Филарета, но было почти сразу отклонено, не стали даже обращаться к литовскому двору[618]. В сентябре 1621 года было направлено посольство из Москвы в Копенгаген, чтобы навести справки о дочерях герцога Иоганна Адольфа Гольштейн-Готторпского, который приходился зятем и двоюродным дядей королю Дании Кристиану IV. Сам король, однако, отказался встречаться с прибывшими, сославшись на болезнь, и оставил решение этого вопроса придворным. На самом деле он не хотел этого брака — в частности, потому, что будущей невесте пришлось бы переходить в православие. Русские послы, в свою очередь, отказались обсуждать вопрос с кем-либо, кроме короля, — тем дело и кончилось[619]. Вторую делегацию отправили за границу в январе 1623 года, уже в Швецию. Русские послы поехали туда с предложением брачного союза между царем Михаилом Федоровичем и Екатериной, свояченицей короля Густава II Адольфа и младшей сестрой Георга Вильгельма Гогенцоллерна, курфюрста Бранденбургского[620]. На этом браке настаивал отец царя, но и на сей раз ни потенциальная невеста, ни ее семья не желали вести переговоры, и вопрос был закрыт[621].

После того как поиски иностранной невесты — и подходящей, и желающей стать женой Михаила Федоровича — успехом не увенчались, он переключил внимание на своих подданных, так имя Марии Хлоповой вновь стало предметом обсуждения. Почему это произошло, отчасти можно объяснить привязанностью, которую Михаил сохранил по отношению к Марии даже спустя семь лет после ее позора и изгнания. Но сам механизм выбора невесты, рассмотренный нами выше, подталкивает и к иному возможному объяснению появления кандидатуры Хлоповой в матримониальной дилемме Михаила. Хлоповы один раз уже проходили очень жесткий отбор. Мы знаем наверняка, что их генеалогия и медицинская история были исследованы вдоль и поперек. Если, разумеется, Мария Хлопова не была неизлечимо больна (а тот факт, что она быстро поправилась и была достаточно здорова, чтобы жить семь лет в изгнании, говорит нам именно об этом), тогда ее кандидатура заслуживала восстановления в списках, хотя бы для того, чтобы избежать долгого и сложного поиска невесты. Таким образом, учитывая в некоторой степени и эмоции Михаила Федоровича, нельзя не заметить более практичных мотивов, лежавших за возвращением к кандидатуре Хлоповой.

15 сентября 1623 года, после провала шведской брачной кампании, разбирательство по делу Хлоповой было возобновлено. Имена расследователей значатся в записях того времени, и это — помимо отца царя (теперь Филарет уже не был в польском заточении) — те же люди, что расследовали дело и в 1616 году: царь и трое бояр (Романов, Черкасский и Шереметев). Первыми 16 сентября в качестве свидетелей вызвали двух иностранцев, которые обследовали Хлопову сразу после возникновения болезненного состояния, — доктора Бильса и лекаря Балцера. Они поставили немного разные диагнозы. Бильс доложил, что у Хлоповой было небольшое желудочно-кишечное расстройство, которое, по его мнению, должно было пройти быстро и без последствий. Он заявил, что успешно лечил подобные заболевания и раньше и — самое главное — «плоду де и чадородию от того порухи не бывает»[622]. Балцер, которого расспрашивали следующим, диагностировал «желтую болезнь», но согласился с Бильсом в том, что болезнь не была серьезной. Оба диагноза противоречили отчету, сделанному Михаилом Михайловичем Салтыковым, который, напомним, сразу после произошедшего доложил царю, что и тот и другой врачи определяют болезнь Хлоповой как хроническую и неизлечимую. Балцер также сообщил о странном вопросе от Салтыкова. Как записано в отчете 1623 года, «Михайло де его спрашивал, будет ли она им государыня?». И Балцер «сказал ему, почему ему [Балцеру] то ведати, то не его дело»[623].

После этого призвали Михаила Салтыкова, бывшего на тот момент окольничим[624]. Он всячески пытался дистанцироваться от тех событий и заявил, что никогда не давал Марии/Анастасии никаких лекарств — все лекарства, которые прописывали Бильс или Балцер, давали ей они или ее отец, Иван Хлопов. Также Салтыков утверждал, что спрашивал Балцера, можно ли вылечить Хлопову, однако вопреки заявлениям иностранцев заверил: Балцер ему сказал, что не может лечить эту болезнь, но Бильс как доктор мог бы. Тогда снова призвали Бильса и Балцера, чтобы они повторили свои показания перед Салтыковым «с очей на очи», и оба повторили их без изменений. Салтыков, со своей стороны, перед ними отрицал, что спрашивал, будет ли Мария/Анастасия царицей, но признался, что по указанию инокини Марфы Ивановны, матери царя, спросил Балцера, «нет ли в Марьи какия порчи». Со слов Салтыкова, Балцер ответил, что не может сказать наверняка и это способен определить только доктор. Сам Балцер, в свою очередь, повторил, что Салтыков действительно спрашивал, может ли Хлопова быть царицей, — утверждение, которое Салтыков снова опроверг. Расспрос закончился после того, как царь Михаил Федорович поинтересовался у Салтыкова, была ли правда в том, что он говорил царю в 1616 году: будто некогда в Угличе у одной женщины появилась та же болезнь, что у невесты царя, и прожила та женщина «всего с год и умерла». Салтыков же ответил, что не помнит о таком разговоре[625].

Это первое разбирательство породило достаточно вопросов, чтобы продолжить расследование. Отец Марии (Иван) и дядя (Гаврило) были вызваны в Москву и опрошены 19 сентября. Иван Хлопов заявил о хорошем здоровье дочери с рождения. На следующий день духовник Марии, отец Гавриил, — который принимал ее исповеди до того, как она поселилась в Тереме, и пока она там жила, в дни после высылки и до ее отправки в Сибирь, — засвидетельствовал, что никогда не усматривал ни малейшей лжи и хитрости в ней и что Мария была здоровой юной девушкой все то время, когда он ее знал. Ее дядя Гаврило в тот же день ответствовал, что Мария была здорова до той внезапной болезни в Кремле. Гаврило добавил, что Мария заболела «недели две спустя» разногласия его с Салтыковым.

Согласно Гавриле, за две недели до заболевания Марии царь Михаил Федорович повел его в Оружейную палату. Там их встретил Михаил Салтыков, который на тот момент был не только кравчим, но и оружничим. Во время этой прогулки царь подошел к прекрасно сделанной турецкой сабле, мастерство оружейников впечатлило его. Заметив такой интерес царя, Салтыков уверенно сообщил, что «и на Москве государевы мастеры такую саблю сделают». Царь, который уже начал ценить мнение своего будущего родственника, передал саблю Гавриле и спросил, смогут ли, по его мнению, московские оружейники произвести подобное? Гаврило осмотрел саблю и выразил сомнение, что московские оружейники способны сделать саблю столь высокого качества. Уязвленный, Салтыков в ярости вырвал саблю из рук Хлопова, и они принялись спорить. С этого момента, рассказывал Хлопов, братья Салтыковы стали смотреть на Хлоповых как на врагов. Таким образом, выскочка Гаврило не только возразил Михаилу Салтыкову перед царем, но и явно усомнился в способности оружейников, бывших под началом Салтыкова, делать качественное оружие. В конце концов Гаврило объяснил болезнь Марии/Анастасии чрезмерным употреблением сладкого, но также отметил, что Михаил и Борис Салтыковы активно курировали ситуацию[626].

21 сентября царь, его отец и небольшой круг бояр, занимавшихся расследованием, отправили делегацию в Нижний Новгород, где жила Мария/Анастасия. В делегацию вошли Шереметев, архимандрит Чудова монастыря в Кремле Иосиф, ясельничий Богдан Матвеевич Глебов, дьяк Иван Михайлов, отец Марии Иван, доктор Артемий Дий, а также Бильс и Балцер. Их задачей было расспросить Марию лично и ее окружение о ее здоровье и записать все, что она скажет о причинах той внезапной болезни семь лет назад. Делегация была составлена так, чтобы царь и его отец могли получить объективный отчет о здоровье Хлоповой. Если в 1616 году молодой царь доверял отчетам Михаила Михайловича Салтыкова о здоровье Хлоповой (тот как кравчий был ответствен за все лекарства), то на этот раз расследование было организовано так, чтобы избежать заговора со стороны отдельного человека или клана. В делегацию вошли придворные официальные лица и специалисты: один из родственников царя (Шереметев), доверенный православный клирик, дьяк, записывающий беседы, отец Марии, отстаивающий интересы семьи, а также команда докторов, включая тех двоих, которые осматривали Марию в 1616 году, и третьего (Дия), который мог посмотреть на нее свежим взглядом. Все было сделано так, чтобы избежать повторения обмана со стороны Салтыкова.

Первые новости из Нижнего Новгорода пришли 11 октября, когда духовник Марии в ссылке, отец Герасим, прибыл в Москву. Он предстал перед патриархом и рассказал, что много раз принимал исповедь у Марии в Нижнем Новгороде и хорошо узнал девушку. И никогда он не видал и не слыхал, чтобы она чем-либо заболела. По его мнению, Мария/Анастасия была абсолютно здорова[627].

Выводы священника были подтверждены сведениями, добытыми делегацией Шереметева. 16 октября в Москву прибыл его отчет, в котором говорилось, что Хлопова здорова. Из бесед с Марией/Анастасией и ее родственниками следовало, что она была абсолютно здорова все годы изгнания. Никакого сговора Хлоповых с целью скрыть болезнь Марии не было, как не было и самой болезни в 1616 году. Но эти расследования в Москве и Нижнем Новгороде выявили иной сговор, целью которого было расстроить брак царя с Хлоповой. Найти заговорщиков было несложно. Вся информация о медицинских освидетельствованиях была в руках Михаила Салтыкова. Он солгал, пересказывая врачебные диагнозы. Между ним и дядей Марии, Гаврилой, установились плохие отношения. Салтыков не мог объяснить, почему Мария была абсолютно здорова до и после того злополучного эпизода в 1616 году. То, что Михаил Салтыков с братом Борисом, чье имя также всплыло в расследовании, задумали сорвать брак царя с Хлоповой, только подтверждало подозрения отца Марии, который заметил, что на протяжении всего расследования 1616 года «меж… себя они шептали»[628].

Возмездие виновным братьям Салтыковым последовало незамедлительно. Уже 24 октября 1623 года, пока царская делегация в Нижнем Новгороде еще только ждала дальнейших указаний царя, Михаил и Борис Салтыковы были разжалованы и сосланы за причинение вреда Хлоповой и ложь царю[629]. Теперь пришла очередь Салтыковым быть полностью уничтоженными этой историей. Что касается Марии/Анастасии, то, несмотря на ее отличное здоровье, она так и не стала супругой царя: 1 ноября Шереметев получил от него предписание возвращаться в Москву, а Хлопову оставить в Нижнем Новгороде. Пенсия ей была увеличена вдвое. Ее отца отправили в его имение близ Коломны[630]. К концу сентября следующего года царь и все придворное окружение праздновали его, государя, свадьбу с Марией Владимировной Долгоруковой.

Историки уже изучили этот эпизод, но все равно фундаментальные вопросы остаются. Были ли причиной заговора братьев Салтыковых исключительно разногласия с Гаврилой? Если Хлопову признали обладательницей крепкого здоровья и жертвой злостного заговора, то почему не восстановили ее в статусе царской невесты, когда правда открылась?

Первые попытки объяснить поступки братьев Салтыковых сводились к их личной враждебности к семье Хлоповых. Соловьев указывал на инцидент в Оружейной палате как на искру, зажегшую пламя заговора[631]. Предательство Михаила Салтыкова было местью за унижение в присутствии царя. Забелин тоже считал, что спор в Оружейной палате сыграл важную роль в деле Хлоповой. Семья Салтыковых занимала первое место при дворе царя Михаила. В 1613 году Михаил и Борис Салтыковы находились в Костроме с будущим царем Михаилом и его матерью, когда делегация от Земского собора прибыла с известием об избрании Михаила Романова на царство. Поскольку его отец томился в польской тюрьме, мать будущего царя советовалась с этими двумя братьями о рисках и возможностях, которые последуют за восшествием ее сына на трон. После венчания на царство Михаил поставил их на высокие должности, и они оказались среди наиболее близких и доверенных царю новых советников. Инцидент в Оружейной палате был важен, потому что, как отметил Забелин, он ясно показал, сколь опасен брак царя для положения Салтыковых, которым они наслаждались эти первые несколько лет царствования Михаила. Среди Хлоповых был один очень способный человек, Гаврило, который вполне мог вытеснить братьев Салтыковых с их позиций, где они находились так близко к царской особе[632]. Забелин в своем анализе также обратил внимание на родственные связи: Салтыковы были родственниками матери царя, которая с самого начала противилась этому браку. Однако Забелин не стал дальше разбирать генеалогию. Он, вероятно, знал, что Шестовы (семья инокини Марфы) были в родстве с Салтыковыми, так как использовал в работе летопись, где братья записаны как «цареве матери племянники»[633]. И тем не менее Забелин рассматривает инцидент в Оружейной палате как катализатор поступков Салтыковых, а родством с инокиней Марфой объясняет лишь то, как они стали фактически агентами матери Михаила в заговоре.

Именно здесь генеалоги вступают в бой. В разделе «Вопросы и ответы» второго выпуска «Известий Русского генеалогического общества» генеалог Д. Ф. Кобеко показывает всю картину родственных связей между братьями Салтыковыми и инокиней Марфой Ивановной. Почему они названы в летописи племянниками матери царя?[634] Этот вопрос вызвал всплеск исследовательской и издательской активности среди ведущих российских архивистов и генеалогов того времени[635]. Один из них, Н. В. Мятлев, используя огромное число разнообразных источников, установил, что Салтыковы действительно были племянниками инокини Марфы и кузенами царя через длинную цепочку браков между Салтыковыми и Шестовыми через род Михалковых[636]. Но Мятлев, с присущей ему тщательностью, пошел дальше и кропотливо исследовал также родственные связи между царем Михаилом и девушкой, которая стала его женой вместо Хлоповой, — Марией Владимировной Долгоруковой. Он установил связь между этими семьями через род Звенигородских, к которому принадлежала, по мнению Мятлева, мать Марии. Мятлев был первым исследователем, который рассмотрел историю с Хлоповой исключительно с точки зрения генеалогии, не принимая во внимание инцидент в Оружейной палате. Салтыковы не были только агентами матери царя — они хотели отомстить за оскорбление и сохранить личную честь и статус рода при дворе. Как их рисует Мятлев, они действовали в интересах своего клана и родни.

Выводы Мятлева были внимательно изучены российским генеалогом О. В. Щербачевым, который восполнил пробелы[637]. Он выяснил, что, хотя насчет родственных связей между Салтыковыми и Шестовыми Мятлев не ошибался, связь между Долгоруковыми и Салтыковыми была не через Звенигородских, а через Барбашиных. В генеалогическом древе, исправленном Щербачевым, указаны связи между матерью царя Михаила, Салтыковыми и Долгоруковыми (см. схему 6).

Более того, Щербачев также предоставил доказательства, подтверждающие, что эти связи имели большое значение для участников дела Хлоповой. Он исследовал записи о роде Салтыковых в различных синодиках, или монастырских и церковных помянниках. Эти записи были сделаны по заказу Михаила либо Бориса (либо обоих) и содержали имена родственников для поминовения в нескольких монастырях России[638]. Примечательно, что в них указаны имена инокини Марфы, Марии Долгоруковой и ее родителей, причем среди предков и близких родственников братьев Салтыковых. Фактически эти записи (особенно списки усопших) помогают отследить родственные связи между Шестовыми, Салтыковыми и Долгоруковыми[639]. К помянникам Салтыковых, которые изучил Щербачев, может быть добавлена запись в синодике семьи князя Владимира Тимофеевича Долгорукова, отца царицы Марии, хранящемся в монастыре Св. Екатерины на Синае. Эта очень интересная запись начинается с Марии, юной невесты царя, затем следует инокиня Марфа, мать царя, далее князь Владимир и его третья жена, Дарья/Мария (Барбашина) — мать Марии. Затем перечисляются остальные члены семьи князя Владимира[640]. Если учесть события 1616 и 1623 годов, этот список вряд ли мог быть составлен случайным образом. Марфа была важным союзником Долгоруковых и родственницей, заслуживавшей поминовения. Данный список свидетельствует в пользу версии, выдвинутой Забелиным и другими, — что это инокиня Марфа поддерживала Долгоруковых и выступала против Хлоповых в 1623 и 1624 годах[641]. Только ее роль в выборе дочери Долгорукова объясняет присутствие Марфы в начале поминального списка, а, конечно, не ее родственные связи с князем Владимиром, которые, надо сказать, были достаточно далекими.

Синодики и генеалогические таблицы указывают на горизонтально связанную брачными узами группу семей, которые действовали в придворной политике сообща. Долгорукова-царица была победой особенно для Салтыковых, потому что они были родственниками. Если бы планы царя жениться на Хлоповой стали реальностью, привилегированная позиция Салтыковых оказалась бы под угрозой. Несомненно, эти соображения волновали Михаила Салтыкова не меньше, чем оскорбление, нанесенное ему Гаврилой Хлоповым в Оружейной палате. Согласиться с тем, что Мария Хлопова — царица, значило допустить ее родственников в ближний придворный круг. А среди них не последнее место занимал Гаврило, который был так резок, как только мог. Также этот брак мог привести к возвышению Желябужских, семьи матери Марии. Тот факт, что один из них занимал комнаты Марии в Кремле и разделил бесчестье Хлоповых, подразумевал, что они могли разделить и успех в случае, если бы брак состоялся. Какие еще семьи были заинтересованы в кандидатуре Хлоповой, определить сложно. К сожалению, генеалогия Хлоповых слишком неясна. У них были отдаленные связи с родом Нагих[642]. А через мать Марии (род Желябужских) у Хлоповых была сеть родственных связей, соединявшая их с большим числом важных семей, включая Голицыных, и, что достаточно иронично, даже с их врагами — Салтыковыми[643].

Нам остается выяснить, почему Хлопова не была возвращена в качестве невесты царя, после того как установили, что здоровье у нее крепкое. Здесь ключевую роль сыграла мать царя. Согласно летописному рассказу о тех событиях, инокиня Марфа была настроена жестко против предполагаемого союза. Когда делегация, направленная в Нижний Новгород, огласила состояние здоровья Хлоповой, то инокиня Марфа сказала, что скорее оставит сына («еже не быти ей в царстве пред сыном») — иначе говоря, добровольно разделит ссылку Салтыковых, — чем увидит его женатым на Хлоповой[644]. Столь упорное противостояние Марфы этому браку Забелин объяснял ее личной неприязнью к будущей невестке. Марфа разделяла ненависть Салтыковых к Хлоповым, а ссылка первых только ожесточила ее и еще больше настроила против девушки[645]. Не случайно новой кандидаткой в невесты, к которой Марфа направила сына, стала Мария Долгорукова, родственница Шестовых и Салтыковых.

То, что молодой царь прислушивался к возражениям со стороны матери, часто объяснялось либо его неспособностью противостоять ей (личности, более сильной, чем он), либо его привязанностью к ней. О недостатках характера царя можно только гадать — но, если что-то дело Хлоповой и показало, так это его решительность и одновременно уступчивость. Ясно, что царь был привязан, даже зависим, от матери. О том, что отец царя не играл никакой роли или, в лучшем случае, играл второстепенную роль, прямо свидетельствует отчет голландской дипломатической миссии в Москву в 1624 году, недавно опубликованный и изученный Полом Бушковичем[646]. В этом отчете взаимоотношения царя с отцом характеризуются как отстраненные и прохладные: «…естественная любовь которого [т. е. царя Михаила] обращена более к матери, нежели к отцу, настолько, что отец и сын долгое время в Москве не встречались»[647]. Согласно этому же отчету, мать царя жестко выступала против его предполагаемого брака с принцессой Браденбургской в 1623 году. «Мать изо всех сил воспротивилась этому, — говорится в тексте, — и поклялась не давать никакого благословения сыну»[648].

Инокиня Марфа — одна из наиболее устрашающих и потрясающих женщин своего времени — была членом фракции, которая пережила опалу и ссылку двух своих лидеров. Она продолжала сражаться за интересы блока, скрепленного родственными связями, к которому принадлежала. Если Марфу возмущала ссылка Салтыковых, то только потому, что это был удар по ее фракции при дворе, а не потому, что она разделяла уязвленную гордость царского оружничего. Братья Салтыковы устроили заговор против Марии/Анастасии Хлоповой не в одиночку.

Царь Михаил Федорович, после того как его отвергли иностранные королевские дома, а его выбор в пользу русской невесты был отвергнут матерью, 19 сентября 1624 года под ее сильным давлением женился на княжне Марии Владимировне Долгоруковой. Был ли в 1624 году устроен смотр невест? Был ли выбор Марии Долгоруковой целиком делом рук инокини Марфы, которая, по словам Забелина, «втайне готовила ему [сыну] невесту по своему выбору»?[649] Или влияние Марфы Ивановны оказывалось ею в рамках смотра невест, все-таки организованного, пусть и для проформы, в 1624 году?

Если заглянуть в летописный рассказ о деле Хлоповой и женитьбе на Долгоруковой, то мы не увидим и намека на смотр невест[650]. Действительно, летописи говорят о том, что царь женился на Долгоруковой против своей воли, а этого не должно было случиться, если бы смотр невест проводился. Целью смотра невест было выбрать кандидатку, угодную царю, даже притом, что список претенденток составлялся прежде всего на основании политических представлений (это было непременным условием), а не на основании душевной и физической привлекательности девушек. Как сообщают летописи, царь Михаил женился на Долгоруковой из послушания своей матери, а не из любви к новой невесте и даже не из предпочтения ее кандидатуры другим. Поэтому большинство историков, которые рассматривали этот брак, пришли к выводу, что никакого смотра невест не было, а выбор был сделан приватно, в ходе совместного обсуждения отцом, матерью, сыном и ближайшими родственниками[651]. Царь Михаил делал то, что ему сказали.

С другой стороны, есть причины считать, что смотр невест в 1624 году все же проводился. В малоизвестной генеалогической записи, сделанной в XVII веке и имеющей вид отдельного, одиночного столбца, или рукописного свитка, содержится родословная Марии Владимировны Долгоруковой и ее дальней кузины Огрофены Владимировны Долгоруковой. Цель создания этого небольшого артефакта остается неизвестной, он был обнаружен среди личных бумаг знаменитого русского историка Герхарда Фридриха (Федора Ивановича) Миллера и впервые опубликован Олегом Щербачевым[652]. Очевидно, это не фрагмент типичной родословной наподобие тех, что находятся в родословных книгах, поскольку здесь записаны также имена супруг и центром являются Мария и Огрофена, а не весь их род. Этот маленький текст почти наверняка один из тех отчетов о родословных претенденток в невесты, которые составляли в преддверии смотра невест. Подобная записка была составлена об Овдотье Гундоровой, кандидатке в невесты Ивана IV для его первого брака в январе 1547 года (см. главу 2). Разумеется, родословная Долгоруковых упоминается в описи архива Посольского приказа — в числе тех родословных, что были, по всей видимости, изучены[653]. Огрофена, как и Мария, могла быть среди претенденток в невесты в 1624 году, поскольку ее принадлежность к роду Долгоруковых делала ее столь же подходящей кандидатурой в глазах матери Михаила, как и Марию[654]. То, что целью Марфы Ивановны было женить сына на ком-то из рода Долгоруковых, а не именно на Марии, ясно из того простого факта, что в 1616 году, когда возник заговор против Хлоповой, Мария Долгорукова была еще слишком юной для брака. Скорее всего, она родилась в 1608 году, т. е. в 1616‐м ей было всего 8 лет[655]. Получается, эта небольшая запись о родословной, вероятно, осталась от организации смотра невест, проведенного, чтобы придать отпечаток традиции заранее уготовленному браку с Долгоруковой.

То, что в 1624 году проводился смотр невест, подтверждено и ясно записано в отчете голландской дипломатической миссии, опубликованном Бушковичем и развеивающем все сомнения. В нем упомянуто, что «из сотен девиц во всей стране не нашла она [инокиня Марфа] более подходящей к этому званию, чем дочь князя Владимира Долгорукого, и 19 сентября 1624 года с ней наскоро отпраздновали свадьбу»[656]. Таким образом, очевидная и намеренная манипуляция с выбором невесты царем Михаилом осуществлялась властной матерью в контексте смотра невест.

Но, как бы искусно инокиня Марфа ни управляла делами, ее планы тем не менее были в конце концов сорваны. Невеста Михаила заболела во время свадьбы и медленно угасала до своей смерти, последовавшей 6 января 1625 года[657]. Забелин предположил, что Мария Долгорукова, как и Мария Хлопова до нее, стала жертвой придворной интриги, и предположил небезосновательно[658]. Какими бы ни были причины печальной смерти Долгоруковой, ее смерть положила конец контролю инокини Марфы над брачными делами сына.

Царь Михаил Федорович недолго оплакивал супругу, которую ему подобрала мать. Со своими доверенными людьми он практически сразу начал готовить новый брак и 5 февраля 1626 года, спустя год и месяц со смерти Долгоруковой, женился во второй раз — на Евдокии Стрешневой[659]. Смотр невест, предшествовавший этой свадьбе, хорошо освещен источниками. Опись архива Посольского приказа включает упоминание родословной рода Стрешневых, показывая, что она изучалась наравне со многими другими генеалогиями семей, представивших претенденток на смотр в 1626 году. В исторических преданиях, возникших после второй женитьбы Михаила Романова, прямо утверждается, что он выбрал Евдокию Стрешневу на смотре невест[660]. Один из таких рассказов сообщает, что в Москву приехали 60 молодых девушек, отобранных по возрасту, красоте и уму[661]. В другом источнике говорится, что Евдокия была не участницей конкурса, а «прислужницею» одной из участниц[662].

Шведский военнопленный Филипп Иоганн фон Страленберг, скорее всего используя эти предания и другие источники, составил детальное описание смотра невест для второго брака царя Михаила: «Когда государь восприял намерение к супружеству и в Сенате о том обявил, тогда бояре изыскивали всех прекраснейших девиц и отсылали оных во двор царски[й]»[663]. Далее он пишет:

Красочный рассказ Страленберга искаженно передает некоторые детали. Например, отец Евдокии, разумеется, не только знал, что ее выбрали в царицы, но и присутствовал, как и его жена и еще девять членов семьи, на свадебных церемониях: они держали свечу невесты, шли в свадебном поезде, обустраивали брачное ложе и заботились о невесте в ее личных покоях[665]. Более того, из свадебного чина становится ясно, что невеста, согласно обычаю, вошла в Терем за три дня до свадьбы, а не сразу после отбора[666]. А Лукьян Стрешнев, отец Евдокии, не был повышен до ранга боярина еще на пути в Москву. Он стал окольничим в 1630 году, а боярином — только в 1634‐м[667]. И все же отчету Страленберга, написанному почти через сто лет после этих событий, можно простить данные ошибки и принять его просто как подтверждение других источников, описывающих смотр невест в 1626 году.

Евдокия Стрешнева, как и Мария Хлопова до нее, столкнулась с неодобрением со стороны свекрови. Согласно более позднему литературному источнику, инокиня Марфа Ивановна была вынуждена согласиться на этот брак только после решительной речи, произнесенной перед ней царем (к тому моменту, без сомнения, уже весьма разочарованным)[668]. Но вероятнее то, что фактором в пользу Стрешневых стала малоизвестность их рода. Джон ЛеДонн назвал брак со Стрешневой и другие царские браки XVII века «мезальянсами по стандартам французских и английских королевских семей», а Роберт Крамми назвал Стрешневых и других родственников жен царей XVII века «невыдающимися», «безвестными» и «выскочками»[669]. Если Марфа Ивановна и ее родственники Салтыковы находили кандидатуру Марии/Анастасии Хлоповой неприемлемой из‐за отсутствия родственных связей с ней и из‐за того, что ее родственники оказались способными и популярными у царя, то невнятное происхождение Евдокии Стрешневой могло сделать ее благоприятным выбором для всех фракций при дворе. Стрешневы были, как сказал Страленберг, «бедными дворянами», но тем не менее они были богаты детьми, которые уже достигли брачного возраста или входили в него. Поэтому все придворные кланы могли надеяться через брачные узы породниться с новой царской родней, чтобы стать родней родни царя — очень престижное место в этой политической системе. И похоже, Стрешневы воспользовались своим биостатистическим преимуществом. Как выразился Крамми, им «удалось в период между свадьбой Михаила на Евдокии и концом [XVII] столетия наладить связи, помимо прочего, с Голицыными, Лыковыми, Воротынскими, Троекуровыми и Салтыковыми»[670]. Однако лучше всего брак со Стрешневой можно объяснить простым фактом: царю Михаилу Федоровичу было уже 28 лет, и необходимость рождения у него наследника стала первостепенной заботой всех, кто думал об успехе молодой династии Романовых. В течение десяти лет царь и его приближенные пытались обезопасить эту новую династию рождением наследника. После двух неудачных попыток пришло время дать царю жениться на девушке, которую все находили наименее неприемлемой.

Какими бы ни были причины выбора Стрешневой, брак с ней оказался плодовитым, но все же не вполне счастливым в этом отношении. Хотя у царя Михаила и царицы Евдокии было десять детей, только четверо из них дожили до совершеннолетия. Когда пара умерла — так получилось, что они умерли друг за другом (царь Михаил скончался 12 июля 1645 года, на свой день рождения, а царица Евдокия — 18 августа 1645 года), — вся династия Романовых состояла только из одного 16-летнего юноши (Алексея, который затем взошел на трон) и трех его сестер (Ирины, Анны и Татьяны) возрастом 18, 15 и 9 лет[671]. В середине XVII века московский правящий дом состоял из стайки осиротевших подростков[672].

Не прошло и 25 лет после состоявшейся наконец женитьбы царя Михаила Федоровича, как заговор, который мы наблюдали в инциденте с Хлоповой, повторился — когда сын Михаила Федоровича, царь Алексей Михайлович, предпринял первую попытку жениться. Есть поразительные параллели между этими эпизодами, но если коварство Салтыковых было выявлено и заговорщики понесли наказание, то в случае с невестой Алексея заговорщикам удалось воплотить свои планы и выйти сухими из воды.

Существуют явные несоответствия в том, как разные источники описывают встречу царя Алексея Михайловича со своей первой невестой, Евфимией Федоровной Всеволожской, в 1647 году и первой женой, Марией Ильиничной Милославской, в 1648‐м. Но отдельные события можно восстановить. Согласно Котошихину, царь выбрал Евфимию потому, что узнал «у некоторого своего ближнего человека дочь, девицу добру, ростом и красотою и разумом исполнену, велел взяти к себе на двор и отдати в бережение к сестрам своим царевнам и честь над нею велел держати, яко и над сестрами своими царевнами, доколе збудется веселие и радость»[673]. Котошихин не упоминает о смотре невест. Фактически текст можно прочесть так, будто царь и не видел девушку до того, как ее переселили в Терем, что вряд ли соответствует действительности. На самом же деле рассказ Котошихина не противоречит тому, что смотр невест был, хотя странно, почему он не упоминает о смотре здесь, описывая, пусть и кратко, историю со Всеволожской. При этом Котошихин никогда не обсуждает смотры невест, несмотря на длинные пассажи о женитьбе в Московии[674]. И в данном случае он даже не упоминает имя Евфимии.

В других источниках прямо говорится о смотре невест. Самуэль Коллинс, личный врач царя, в своих записках о московском дворе дважды упомянул смотры невест для царя Алексея Михайловича: «Задумав жениться, его императорское величество собрал многих молодых девушек»[675] и «Как скоро царю наступила пора жениться, к нему свезли всех лучших красавиц из государства; одной, которая ему понравилась, он дал платок и кольцо, но когда она в другой раз явилась перед ним в царской одежде»[676]. Близость Коллинса к царю делает его рассказ в целом достоверным, особенно если сопоставить его с рассказом шведского путешественника по имени Фербер, который писал в разгар этой истории, еще до того, как окончательно определилась судьба Евфимии. В тексте Фербера приведены полезные сведения о смотре невест в 1647 году: «14 февраля его царскому величеству представлены были во дворце в большом зале 6 девиц, выбранных из 200 других, назначенными для того вельможами, и царь избрал себе в супруги дочь незнатного боярина Федора Всеволожского». Этот ценный пассаж содержит дату смотра невест по григорианскому календарю (который тогда на десять дней отличался от юлианского, бывшего в употреблении в Московии, т. е. смотр невест на самом деле проходил 4 февраля) и утверждение — совершенно справедливое, — что царь выбрал себе невесту из небольшого числа претенденток, тщательно отобранных знатными семьями. Однако Фербер неверно характеризует Рафа/Федора Всеволожского как «незнатного боярина» — у того никогда не было боярского чина.

Очевидное противоречие между этими записками сглаживается, если вспомнить, что Котошихин указывал и подчеркивал те базовые расчеты, которые привели победительницу в Терем, а не смотр невест, который, по его мнению, не стоил и упоминания. Коллинс и Фербер могли акцентировать внимание на механизмах смотра невест, поскольку он был для них гораздо более экзотическим и увлекательным аспектом царской женитьбы. Тот факт, что далее в текстах Коллинса и Фербера представлены детали скандала, разразившегося после выбора невесты царем Алексеем, а у Котошихина эти детали опущены, показывает, что, по крайней мере, этих авторитетных свидетелей интересовало не одно и то же, когда они описывали данный эпизод.

4 февраля 1647 года царь Алексей Михайлович непосредственно подключился к смотру невест на его финальном этапе — выбирал, как говорит Фербер, из шести девушек, отобранных для него боярами. Из них Алексей Михайлович выбрал Евфимию Рафовну Всеволожскую, дочь придворного среднего звена[677]. После этого ее отец, Раф, поменял имя на Федор. В отличие от Марии Хлоповой, переехавшей в кремлевские апартаменты и остававшейся там не менее шести недель или дольше до того, как она была отравлена, у Евфимии не было столь длительной помолвки. Ее избрали 4 февраля, а свадьбу назначили на 14 февраля, воскресенье[678].

Далее сообщения о том, что происходило после смотра невест, снова разнятся. Согласно Ферберу, «когда девица сия услышала о том, то от великого страха и радости упала в обморок; великий князь и вельможи заключили из того, что она подвержена падучей болезни; ее отослали на 3 версты от Москвы к одному боярину, чтобы узнать, что с нею будет; между тем родители ее, которые поклялись, что она прежде была совершенно здорова, взяты под стражу. Ежели девица сия опять получит ту же болезнь, то родители и друзья их должны отвечать за то и будут сосланы в ссылку. Некоторые думают, что великий князь после Пасхи женится на другой»[679]. Очевидно, Фербер писал это до того, как возникли слухи о заговоре, вот почему его отчет — полностью повторяющий то, что ему рассказали, — сосредоточен на здоровье Евфимии. Была ли она больна и скрывали ли этот факт ее родители? Предположения, что кто-то другой, какой-либо придворный боярин, несет ответственность за случившееся, еще не рассматривались открыто. По крайней мере, такие слухи еще не просочились, чтобы Фербер мог их запечатлеть[680].

В других источниках обморок Евфимии, напротив, объясняется заговором. По словам Котошихина, Алексей Михайлович первым заподозрил, что она была отравлена женами знатных бояр, с тем чтобы он женился на одной из их дочерей[681]. Коллинс также говорит о заговоре. Он рассматривает этот эпизод в своем отчете дважды. В одном месте Коллинс сообщает, что брак со Всеволожской был сорван духовником царя и боярынями. Упомянув об избрании Всеволожской, Коллинс продолжает:

Однако в другом месте Коллинс указывает на иного организатора заговора — на боярина Бориса Ивановича Морозова, главного магната царства, воспитателя царя и де-факто его опекуна, человека, который, как и Салтыковы до него, больше всех терял при неподходящем выборе невесты:

Независимо от того, была ли она отравлена или другим образом доведена до обморока, а также виновны ли были в этом боярские жены, духовник царя или его воспитатель, нет ни малейших сомнений, что обморок Всеволожской был расценен царем и его ближайшим кругом как проявление серьезной болезни, не позволяющей ей стать царицей. Когда именно помолвка была расторгнута, доподлинно неизвестно. Дьяки Посольского приказа приступили к составлению свадебных чина и разряда еще до избрания невесты 4 февраля, так как в нескольких копиях оставлено место для ее имени, куда затем вписали Евфимию. В остальных копиях ее имя изначально вошло в текст, т. е. редактирование текстов продолжалось до самого отречения от нее царя[684]. Мы знаем, что 12 февраля, за два дня до запланированной свадьбы, Евфимии отдали прекрасное постельное белье, подготовленное для свадьбы, в качестве прощального подарка[685]. Таким образом, где-то между 4 и 12 февраля Евфимию удалили из Кремля и вскоре отправили в ссылку в Тюмень с отцом — Рафом, матерью — Настасьей и братом — Андреем[686]. Царь Алексей был так потрясен происшедшим, что отказывался от еды, и его уговорили забыть Евфимию, отправившись на медвежью охоту.

Многие историки приняли версию Коллинса, что инициатором заговора был Морозов, но Соловьев ее оспорил. Согласившись, что Евфимия стала жертвой некоего заговора, Соловьев отверг мнение о Морозове как о мозговом центре этой интриги и оставил загадку о том, кто виноват, нераскрытой из‐за отсутствия доказательств. Забелин, однако, согласился с обвинениями в адрес Морозова, выдвинутыми Коллинсом. Улики против Морозова, признал Забелин, относятся к тому, что происходило постфактум, и являются косвенными, но тем не менее они неопровержимы: «Морозов действовал очень тонко и искусно», чтобы сорвать брак со Всеволожской[687]. Женитьбу царя Алексея Морозов рассматривал либо как возможность укрепить свое положение при дворе, либо как верный способ его потерять — в зависимости от того, на ком царь женится. В этом Забелин опирался на рассказ Адама Олеария:

Далее Олеарий поясняет:

Как сообщает и Котошихин, Олеарий говорит, что «обе сестры были приглашены к девицам-сестрам его царского величества, как бы только для посещения сих последних. Когда его царское величество увидел тут дочерей Милославского, то почувствовал тотчас же любовь [sic] к старшей из них»[688]. Итак, задолго до смотра невест у Морозова была на уме своя невеста для молодого царя — одна из двух дочерей Ильи Даниловича Милославского, Мария или Анна. Для Морозова было бы удачей, если бы Алексей женился на одной из них, а сам он, с согласия отца девушек, женился бы на второй. То, что разница в возрасте между Морозовым и предполагаемой невестой составляла не одно десятилетие, не было сдерживающим фактором ни для жениха, ни для отца невесты.

Долгое время Морозов покровительствовал Милославскому, и постепенно между ними сложились дружеские отношения и политический альянс[689]. Неименитые сами по себе, Милославские имели родственные связи c Долгоруковыми, семьей первой жены царя Михаила, а также с Соковниными, Хитрово и Ртищевыми[690]. Таким образом, преданность Ильи Даниловича Милославского, полезные родственные связи его семьи с другими кланами и наличие у него двух незамужних дочерей предоставили Морозову отличный шанс еще теснее связать себя с молодым царем и в то же время исключить всякий риск оказаться в тени новых родственников царя, с которыми у него, Морозова, не будет (а в случае со Всеволожскими точно не имелось) связей. Это было все то же дело Хлоповой.

Но Алексей (возможно, неумышленно) разрушил мастерски составленные планы Морозова, выбрав Всеволожскую на смотре невест. Как и когда Милославская попала в поле зрения царя, остается неясным. Забелин полагает, что Морозов включил одну или обеих Милославских в смотр невест, проводившийся 4 февраля, так что царь Алексей видел хотя бы одну из них[691]. Олеарий, как мы знаем, пишет, что первая встреча царя с девушками Милославскими, организованная Морозовым, состоялась в кремлевских комнатах царских сестер, где царю приглянулась старшая из Милославских, Мария (эта встреча могла состояться как до, так и после смотра невест)[692]. Напротив, Котошихин сообщает, что

Как бы то ни было, Коллинс и Котошихин согласны с тем, что, когда Евфимия на глазах у всех упала в обморок, Морозов предпринял быстрые действия по ее дискредитации — факт, который, как обоснованно полагает Забелин, служит серьезным обвинением в адрес Морозова. Замешаны ли были протопоп Стефан Вонифантьев и боярыни, неизвестно, но сложно представить, чтобы заговор, столь прочно укоренившийся в Тереме, мог осуществиться без вовлечения живших там знатных женщин. Что касается роли протопопа, то весьма вероятно, что Алексей, прислушивавшийся к советам духовника по многим вопросам, мог получить совет и по поводу выбора супруги. Тот факт, что царь учел наставления протопопа Стефана по изменению древнего свадебного ритуала и согласился убрать из него языческие обряды плодородия и многие мирские игры и развлечения, которые были приняты на царских свадьбах, свидетельствует о большом влиянии протопопа. Так что записки Коллинса звучат правдиво во многих отношениях.

План Морозова сработал безотказно. Каким бы образом ни была устроена их встреча, но Алексей нашел Марию Милославскую привлекательной и женился на ней 16 января 1648 года. Во время свадебной церемонии Морозов играл роль посаженого отца жениха[694]. Через одиннадцать дней, 27 января, Морозов женился на сестре Марии, Анне[695]. Соглашение было выполнено, когда Илья Данилович, отец невесты, на следующий день после царской свадьбы стал окольничим, а затем, менее чем через неделю после свадьбы Морозова, — боярином[696].

Как и в случае с заговорщиками в деле Хлоповой, связи семейного и политического союза между Борисом Морозовым и Ильей Милославским описаны в синодиках. На самом деле эти связи были удивительно тесными. Несколько сохранившихся синодиков содержат молитвенные списки для Ильи Милославского и Бориса Морозова, расположенные друг за другом, — ясно, что поминальные требы были заказаны обоими (или их семьями) в одно время[697]. Более того, они часто помещали друг друга в начало своих молитвенных списков. Борис Морозов (его нередко записывали под его крестильным именем, которое было Илья, что несколько забавно)[698] часто появляется следом за тестем, Ильей Милославским, во многих поминальных списках Морозова[699]. Аналогичным образом в списках Ильи Милославского Морозов и его родственники часто указаны в самом начале или близко к нему, иногда даже опережая кровных родственников Ильи[700]. Примечательно, что в синодики ряда других членов рода Морозовых и рода Милославских также вписаны оба — и Борис, и Илья; это говорит о значимости связи между ними и для других членов их родов[701].

Заговор Морозова удался в плане создания блока семей при дворе, связанных родством не только с царем и с Милославскими, но и с их весьма перспективными родственниками (Ртищевыми, Хитрово и Соковниными). Из этого блока произойдут некоторые наиболее значимые политические деятели конца XVII столетия, и он будет управлять Московией, пусть и с несколькими кровопролитными перерывами, пока его политической гегемонии не бросит вызов семья второй жены Алексея Михайловича, Натальи Кирилловны Нарышкиной.

Смерть Марии Милославской 3 марта 1669 года подкосила Алексея Михайловича. Она была его женой больше 20 лет и подарила ему 13 детей, 9 из которых пережили детство — 6 дочерей (Евдокия, Марфа, в иночестве Маргарита, София, в иночестве Сусанна, Екатерина, Мария и Феодосия) и 4 сына (Алексей, Федор, Симеон и Иван)[702]. Привязанность царя к Марии отмечалась по-разному[703], но лучше всего засвидетельствована, как ни странно, в свадебном чине второй женитьбы. В этом тексте царь оправдывает свой повторный брак, ссылаясь на детей — указывая, что «уже доходящу другому лету пребываем в великих печелех, видя в непрестанных слезах чад своих государских о разлучении рождшия их матере, благоверные царицы, к тому же больши не могу слышати плача и рыдания их». В тексте отражено мрачное и скорбное настроение царя после смерти Марии. Так, сообщается, что на царской свадьбе велено было в бубны не бить «и в сипоши [вид флейты] не играть для того, что по преставлении благоверныя государыни царицы и великие княгини Марии Ильичны никогда того не бывало»[704].

Однако, как бы сильно ни поразила Алексея Михайловича смерть супруги, он и весь его двор, должно быть, запаниковали после смерти 14 июня 1669 года четырехлетнего царевича Симеона Алексеевича, за которой последовала 17 января 1670 года и смерть старшего царского сына и наследника, шестнадцатилетнего царевича Алексея Алексеевича. Теперь осталось только два наследника — слабый здоровьем восьмилетний Федор и психически неполноценный двухлетний Иван. Задачей царя стало найти супругу, которая родила бы ему еще сыновей. В ноябре 1669 года царь приступил к поискам новой невесты, вызывая к себе претенденток небольшими группами — от 2 до 8 человек. Он увидел 33 девушки в ходе 8 сессий до смерти в январе Алексея Алексеевича. После этого, между февралем и апрелем 1670 года, он отсмотрел еще 38 кандидаток в ходе 10 сессий (см. табл. 5.1)[705]. Через несколько месяцев отсматривания невест, в середине апреля, царь остановился на двух финалистках: Овдотье Ивановне Беляевой, которую сопровождали ее дядя Иван Шихирев и бабушка инокиня Ираида, и Наталье Кирилловне Нарышкиной, родственнице Артамона Сергеевича Матвеева, одного из царских фаворитов (племянница жены Матвеева, Евдокия Петровна Хомутова, состояла в браке с дядей Натальи, Федором Полуектовичем Нарышкиным)[706]. Но, как это было и с первой женитьбой Алексея Михайловича, выбор им невесты породил заговор.

Таблица 5.1. Сессии просмотра кандидаток в невесты царем Алексеем Михайловичем, 1669–1670 годы

* Из них три из Великого Новгорода, одна из Суздаля, две из Костромы и две из Рязани.

** Из них одна из Владимира, одна из Великого Новгорода, одна из Костромы (четвертая, скорее всего, из Москвы).

Как только стало понятно, что царь определился с выбором (симпатии, по-видимому, были на стороне Беляевой), обнаружилось два письма: одно на полу в вестибюле Грановитой палаты, другое в вестибюле Шатерной палаты. Письма были переданы Богдану Хитрово, другому царскому фавориту и, возможно, лидеру царского двора. Хитрово незамедлительно отнес их царю. Сами письма не сохранились, поэтому точное их содержание неизвестно. Забелин предположил, что они были написаны противниками брака с Нарышкиной и содержали какие-то обвинения в ее адрес[707]. Подозрение быстро пало на Ивана Шихирева, дядю Овдотьи Беляевой, который был, вероятно, слишком откровенным сторонником кандидатуры своей племянницы во имя собственных интересов. Ранее, во время отбора кандидаток, Шихирев был обеспокоен после предположения Хитрово, что его племянница непригодна для брака из‐за «худых рук», и он попытался убедить иностранного врача, приглашенного для осмотра претенденток, засвидетельствовать здоровье и нормальные пропорции Беляевой. Во время следствия по делу писем доктор Стефан фон Гаден передал свой разговор с Шихиревым, который был незамедлительно арестован. Под немилосердными пытками при допросе Шихирев сознался, что делал все возможное для защиты интересов племянницы, в том числе требовал от фон Гадена и архимандрита Чудова монастыря (будущего патриарха Иоакима) вмешаться в выбор невест в ее пользу. Но свое участие в создании писем он упорно отрицал.

Когда Шихирев не дал ответов на животрепещущие вопросы, то следствие, которое вел лично царь, пошло по другому пути: 24 апреля 1670 года у всех дьяков, служивших в канцелярии, были запрошены образцы их почерка для сравнения с двумя фразами из писем[708]. Полных совпадений не нашлось, и через два дня весь двор был собран у Постельного крыльца, где были продемонстрированы оба письма. Всем собравшимся было приказано рассказать все, что им известно об этих письмах, под угрозой царской немилости. На том история и закончилась. Источники молчат о результатах расследования. Автор писем так и не был обнаружен. Но если уйти от наказания заговорщикам удалось (только, конечно, не Шихиреву, который, согласно Забелину, был, скорее всего, невиновен), то их замысел проконтролировать выбор царя провалился. Через девять месяцев, 22 января 1671 года, Алексей женился на Наталье Нарышкиной.

Свежим взглядом на историю с Беляевой недавно посмотрел Пол Бушкович. Он представил новый важный набор источников по этому вопросу: донесения Николаса Гейнсиуса (Heinsius), голландского посла в Московии в то время[709]. В его донесениях говорится, что следствие по поводу писем продолжалось до летних месяцев 1670 года, пытали в том числе и женщин, так или иначе вовлеченных в эту историю. Вдобавок донесения Гейнсиуса позволяют предположить содержание одного или обоих таинственных писем, найденных в апреле. Он сообщает об утверждении, что у Натальи Нарышкиной была интрижка с польским аристократом, когда ее отец служил в Смоленске. Названо в донесениях и имя главного противника кандидатуры Натальи, и это не Шихирев (чья оппозиция Наталье была бы ожидаема, ведь Овдотья была его племянницей), а старшая сестра царя — царевна Ирина Михайловна. Обе, царевна Ирина и Овдотья Беляева, имели отношение к Вознесенскому монастырю в Кремле. Овдотья воспитывалась в этом монастыре и жила на его территории, и ее бабка, старица Ираида, тоже могла там находиться. Царевна Ирина в качестве старшей представительницы династии была тесно связана с этим «домовым монастырем для женщин правящей династии, местом, где погребались царицы»[710]. В этом ли было дело или в чем-то другом, из донесений Гейнсиуса следует, что царевна Ирина интриговала против Натальи Нарышкиной в пользу Овдотьи Беляевой. В брачные планы царя Михаила вмешивалась мать, в брачные планы царя Алексея — сестра Ирина.

Но кто приводил доводы в пользу Натальи, перевесившие обвинения против нее? Историки, которые изучали этот скандал, убедили себя, что кандидатуру Натальи продвигал ее родственник Матвеев. Однако Бушкович поменял этот устоявшийся взгляд, утверждая, что Матвеев защищал ее уже после смотра невест: «В составленном личной [царской] канцелярией списке девушек, доставленных во дворец для просмотра (на смотрины), в ряде случаев отмечено, что девушка живет у родственника или кого-то другого, а не у своих родителей, но после имени Натальи такой записи нет. Самое вероятное объяснение этого — Наталья жила в доме Матвеева (если вообще жила там) только после смотра»[711]. Бушкович объясняет любой союз между Матвеевым и Нарышкиными исключительно оппортунизмом Матвеева: «Когда Матвеев был на подъеме, Наталья появилась в списке девушек, отобранных для проверки, но мы на самом деле не знаем, вносил ли он ее в этот список. Что мы знаем, так это то, что, когда весной 1670 года она стала одной из самых серьезных претенденток, противники [Натальи] сочли Матвеева ее сторонником»[712].

П. В. Седов представил новые убедительные документированные доводы в пользу традиционной точки зрения. Согласно Седову, Наталья проживала в доме Матвеева в Москве еще до смотра невест. Седов указал на подарок («были пожалованы сукна»), который Наталья сделала 19 марта 1671 года (через два месяца после свадьбы с царем) своему бывшему духовнику, отцу Алексею Яковлеву из церкви Св. Николая Чудотворца, расположенной непосредственно около дома Матвеева в Москве, — церкви, которую посещал Матвеев. Этот подарок, по мнению Седова, доказывает предшествующие связи между домами Натальи и Матвеева[713].

То, что Наталья жила у Матвеева, упоминает и Яков Рейтенфельс в своем отчете о смотрах невест в 1669 и 1670 годах — смотрах, которые, как он говорит, проходили в доме Матвеева. Из записок Рейтенфельса следует, что после того, как царь выбрал сердцем Наталью, он «несколько недель спустя, рано утром… прислал к Артамону на дом нескольких бояр с придворными каретами в сопровождении небольшого отряда конницы и трубачей». Рейтенфельс продолжает:

Новоизбранная невеста жила здесь, совершенно не зная того, что ей предстояло, и спокойно спала глубоким сном. Шафера, сообщив Артамону о почетном поручении, возложенном на них от царя, вместе с тем усердно просили поскорее отпустить их по исполнении поручения во дворец с невестою. Артамон, конечно, не мог противиться царской воле, к тому же столь благородной, и, разбудив спящую крепким сном Наталью, объявил ей о намерении царя, на которое она и не замедлила в высшей степени благоразумно согласиться, находя это неизбежным. Тогда ее поскорее одели в царское одеяние, привезенное из дворца, дабы народ видел ее пышно наряженной, и повезли с небольшим количеством ее прислужниц в царский дворец. Одеяние это, разукрашенное драгоценными камнями, было оттого так тяжело, что она несколько дней жаловалась, что оно чуть не обломало ей все кости. По приезде она тотчас же отправилась с царем в церковь, где в присутствии лишь немногих близких лиц царским духовником было совершено венчание, и лишь самые знатные лица в течение нескольких дней были великолепно угощаемы пышными пирами, а Кремль все время был закрыт со всех сторон[714].

Матвеев — как Салтыков и Морозов до него — был опытным манипулятором и обладал достаточной осторожностью, чтобы не раскрывать всех карт слишком быстро. Когда в ноябре предыдущего года начались смотры невест, он не стал сразу же показывать свою племянницу и воспитанницу царю Алексею, хотя с самого начала вынашивал план выдать ее замуж за царя. Только после смерти царевича Алексея Алексеевича 17 января 1670 года, когда из‐за новой срочности серьезность намерений царя в отношении второго брака, надо полагать, резко возросла, Матвеев вывел Наталью к царю — на первом же смотре невест, организованном после смерти царевича (10 февраля). Матвеев не выглядит делающим все второпях. На самом деле проявлять спешку, добиваясь царской постели, — верный путь заполучить могущественных врагов. А против него был наиболее могущественный противник из всех возможных — влиятельная царская сестра.

Ирония этого заговора заключается в том, что Алексей предпочел Овдотью Беляеву с того момента, как встретил ее, поэтому царевне Ирине не о чем было беспокоиться. Беляева предстала перед царем 17 апреля 1670 года с еще одной претенденткой, после чего смотры невест закончились — возможно, именно из‐за того, что Алексей остановил свой выбор на Беляевой. Однако у Натальи были влиятельные защитники, поддерживавшие ее кандидатуру, — прежде всего Матвеев — даже после того, как царь оставил ее без внимания и рассматривал другие варианты. Иначе заговор с целью навредить Наталье теряет всякий смысл: Беляева была явной фавориткой в глазах царя, поэтому письма с атаками на Наталью были излишни, если только кто-то высокопоставленный и могущественный не отстаивал в то время ее кандидатуру. Этим человеком являлся, несомненно, Матвеев, а письма против Нарышкиной были задуманы не только как последний гвоздь в крышку гроба ее кандидатуры, но и как ранний удар по влиянию Матвеева при дворе, которое, разумеется, угаснет с женитьбой царя на Беляевой. Однако заговор привел к иным результатам. Как только подозрения пали на Шихирева, поверженной оказалась кандидатура Беляевой, а не Нарышкиной.

Выбор между Нарышкиной, которую поддерживал Матвеев, и Беляевой, которую поддерживала царевна Ирина, на самом деле был битвой между двумя противостоящими придворными фигурами, развернувшейся за фасадом свободного выбора царем Алексеем из двух девушек той, какую он пожелает видеть своей невестой. Конечно, царь мог сделать свободный выбор на смотре невест, но только из небольшого числа финалисток, которых ему представили. Контроль над списком финалисток, за редким исключением, был не в его руках. В некотором роде трюк со смотром невест заключался в тщательном отборе кандидаток и составлении правильного списка для царя. Но, как нам демонстрируют истории с Хлоповой, Всеволожской и Беляевой, свободный выбор не всегда принимался боярами, особенно теми, кто занимал свои уютные позиции благодаря родственным связям с династией, установленным поколением ранее, когда женился предыдущий царь. Наложение политики родства на свободный выбор царя на смотре невест порождало ритуал, который к концу XVII века был подтасован настолько, насколько это было выгодно политической системе. Вероятно, так было с самого начала. Сразу приходит на ум роль Траханиотова в первом смотре невест в 1505 году как ранний пример влияния на ритуал. Но со временем смотр невест постепенно перестал скрывать и смягчать жесткую политику, лежавшую в основе выбора невесты для правителя, т. е. перестал выполнять свое первоначальное назначение.

Ко времени женитьбы сыновей Алексея (в 1680‐х годах) размер и структура московского двора начали фундаментально меняться через раздувание почестей, отмену местничества и постепенное освоение иноземных манер и вкусов при дворе. Культурные проявления монархической власти тоже изменились. Смотр невест, как и многие другие придворные ритуалы, стал восприниматься самими россиянами все более чуждым и устаревшим, а потому любая попытка в последние десятилетия XVII века сохранить видимость свободного и открытого выбора на смотре невест выглядела напускной и ложной. На самом деле закулисные манипуляции настолько затмили сам ритуал смотра невест, что документация — и память — о его проведении в последние десятилетия XVII века стала необыкновенно скупой. Это свидетельство того, каким основополагающим явлением смотр невест был для старой Московии: как только культурные формы при дворе стали меняться, этот ритуал одним из первых вышел из употребления. Искусственные и постановочные элементы смотра невест теперь не служили никакой иной цели, кроме как выставить весь ритуал устаревшим, все менее и менее связанным с каким-либо культурным смыслом или политическим механизмом при царском дворе. Так обстояло дело с браками сыновей Алексея Михайловича, для которых были организованы последние смотры невест. Именно к этим бракам и к угасанию роли, постепенному устареванию обычая смотра невест мы сейчас и обратимся.

Это строки из первой в России секулярной пьесы — «Артаксерксово действо». Ее поставили для Алексея Михайловича 17 октября 1672 года. Написал пьесу Иоганн Готфрид Грегори, лютеранский пастор, находившийся в Москве. Это десятичасовое представление, как говорили, оставило царя «восхищенным и исполненным удивления»[716].

Пьеса написана на сюжет библейской Книги Есфирь, во 2‐й главе которой (1‐е и 2‐е «действа» (т. е. акты) пьесы) рассказывается, как на смотре невест персидский царь Артаксеркс выбирает себе новую царицу — Есфирь[717]. В 1‐й «сени» (т. е. сцене) 1‐го акта описан царь в окружении вельмож — в пьесе они названы «боярами», — которые превозносят царя как властного монарха и «бога земного». Артаксеркс, однако, не разделяет общей радости, проводя пир, и пребывает в печали, потому что не видит «предивного образа» своей «прекрасной царицы». Царь посылает за ней: «Да идет же ко мне <…> / да вси велможи, лепоту ее взирая, / яко краснейшу всех, всех жен избраннейшая»[718]. Тем временем жена Артаксеркса, Астинь, также устроила свой пир — для женщин дворца. Получив приглашение царя, она протестует против своего появления перед «оными пияными князьями толиких стран» и отказывается повиноваться этому распоряжению. Отказ царицы «бояре» интерпретируют не просто как неуважение ее к царю, но как неуважение всех жен к своим мужьям[719]. Царь спрашивает у своих приближенных совета, и один из них, Мемухан, выносит жесткий и немилосердный вердикт: «…за гордость бо ся Астинь, за ослушания ж ея / да будет от тебя в век отверженна, / никако же она очи твои взирает, / и вместо бо ея царь ину избирает». Царь Артаксеркс внял совету «бояр» и выслал Астинь[720]. В следующей сцене (по Библии, прошло три или четыре года, а по сюжету пьесы — всего день) другой царский «боярин», Харбона, подает царю такую мысль: «Кто может твою власть, умалив, поругати, / аще сие велишь, дабы во царстве твоем / прекрасных дев, сыскав, имели к тебе прибирати? / Привесть же их семо в твою царскую полату, / юже ты возлюбишь благолепну и чином, / да будет ти вместо Астины возлюбленная супруга». «Добро! — провозглашает Артаксеркс. — Посылайте ж[е] во все государства мои / вскоре, дабы сие дело к утрею не продлилос[ь], / и всех красных привести ко мне повелите»[721].

Среди девушек, собранных для показа царю, приводят и Есфирь. Ее представляют царю, наслышанному о ее потрясающей красоте и добродетели. Он очарован ею еще до разговора с ней: «Как двизает уж[е] сердце мое ся красная издали». Артаксеркс говорит ей: «Возстани, богиня, и руку сию лобьзати, / пред нею ж[е] иное все вострепещет, / тебе ж[е] уж[е] доволно». Проведя последнюю консультацию с советниками (все они поддержали его выбор), Артаксеркс объявляет Есфирь царицей: «Осяди престол ее ты, прекрасне[й]шая!»[722] Он провозглашает Есфирь достойной этого, «зане сердце мое тя избрало»[723]. Далее пьеса следует библейскому сюжету — о дьявольском плане Амана истребить евреев в Медицкой земле и Персии. Благоразумный совет дяди Есфири Мардохея, роль самой царицы в спасении своего народа и обнаружении злобных манипуляций Амана, направленных на царя, — все это подтверждает мудрость Артаксеркса в выборе Есфири в качестве невесты.

Царь, царица и другие зрители этого представления осенью 1672 года не могли не увидеть очевидной параллели между сюжетом и персонажами пьесы и событиями и лицами при Московском дворе. Пьеса была поставлена всего через два с половиной года после завершения смотра невест, который, прерываясь, проводился в период между ноябрем 1669 и апрелем 1670 года, и примерно через 21 месяц после женитьбы царя Алексея Михайловича на своей второй жене, Наталье Нарышкиной, выбранной им после скандала вокруг Беляевой. И. М. Кудрявцев, самый крупный советский ученый, изучавший пьесу, считал, что тема «Действа» и ситуация при дворе были связаны, и даже проводил параллели между персонажами пьесы и некоторыми фигурами из царского окружения. Он пишет: «Очень вероятно, что в выборе сюжета пьесы сыграла роль и конкретная дворцовая обстановка того времени. Царь женился на воспитаннице Артемона Сергеевича Матвеева Наталии Кирилловне Нарышкиной — этой московской Есфири»[724]. Параллели между царем и Артаксерксом были очевидны многим даже до представления. Во время свадебных церемоний митрополит Сарский и Подонский (Крутицкий) Павел произнес речь: «Ты же, благочестивейший самодержец, буди Богом возрадован о своей благочестивой супруже, яко же иногда Авраам о Сарре, Исаак о Ревеце, Ияков о Рахили доброкрасной или благоплодной, Давыд о Явиге премудрой, Артаксеркс о Есфире благочестивой, да подаст Господь Бог вшествием в чертог твой царский»[725].

Адаптируя библейскую историю для сцены, Грегори добавил в пьесу много традиционных элементов обычая смотра невест в Московии. Красота и добродетель Есфири представлены в качестве определяющих факторов в выборе, который делает Артаксеркс. Ее описывают как красавицу, безупречную и славную, и «истинную луну», тогда как остальные женщины «токмо звезды»[726]. Есфирь демонстрирует благочестивое пренебрежение к благам мира, провозглашая, что она «Токмо есть едино мое усердствование — / множае во убожестве, а не в богатстве жити, / и паче бо хощу нищету, а не богатство»[727]. Есфирь произносит такие слова, которые — как, должно быть, думало большинство московских придворных — являлись единственной правильной реакцией с ее стороны на избрание на смотре невест: «Яз царева раба, / ничто ж[е] сотворю, разве что ему гоже. / Очес твоих блистание ко всякой службе да мя правит, / в смирени такожде высокой той чин превожу / и послушлива буду множае з должности, / нежели для днес[ь] от тя восприятой чести»[728]. Возможно, наиболее значительным изменением библейской Есфири, предпринятым Грегори для московского зрителя, было ее социальное происхождение. Из библейского текста следует, что Есфирь принадлежала к династии Саулидов, но в пьесе ее идентифицируют как простолюдинку: «…яз есмь простого роду», — скромно говорит о себе Есфирь, подчеркивая, что недостойна стать царицей[729]. Это изменение сделало библейскую историю намного понятнее и ближе для той аудитории. И на самом деле пьеса могла быть набором инструкций для Натальи Нарышкиной — Есфири царя Алексея — о том, какой должна быть русская царица: красивой, мудрой, благочестивой, верной и покорной[730].

Пьеса и ее идеализированный смотр невест появились на сцене именно в тот момент, когда этот обычай стал устаревать. Именно когда смотр невест впервые появился в России в качестве литературного сюжета, он одновременно лишился всякого полезного культурного значения при московском дворе из‐за изменений в политической культуре, лежавшей в его основе. В этой главе мы исследуем смотры невест последних десятилетий XVII века, помещая обычай в общие тренды реформ в придворной и элитарной культуре. Также в этой главе мы проанализируем, как царский брак при Петре I снова стал инструментом русской дипломатии и как Романовы снова вышли на европейский королевский брачный рынок. Смотр невест, который начали использовать в ответ на трудности междинастических браков, был отброшен, когда перестал отражать политическую культуру русского двора и содействовать ей и когда русские перестали подчинять свои дипломатические интересы строжайшим из возможных вариантов прочтения канонов.

Смерть царя Алексея Михайловича 29 января 1676 года привела его старшего сына, 14-летнего Федора, на трон. А также, согласно Бушковичу, «развязала беспрецедентно яростную борьбу между боярами». «С самого окончания Смутного времени, — пишет он далее, — русская аристократия не билась друг против друга с таким ожесточением»[731]. Между смертью царя Алексея и женитьбой его сына в июле 1680 года политическая ситуация при дворе была совершенно неурегулированной: старые фавориты уходили от власти, а новым еще только предстояло при ней закрепиться, и брак молодого царя оставался в подвешенном состоянии.

Первой мишенью в этой битве был Артамон Сергеевич Матвеев, фаворит царя Алексея Михайловича и главный защитник кандидатуры Натальи Нарышкиной в 1671 году. Его падение последовало вскоре после смерти царя Алексея. Он никогда не был популярен среди большинства бояр из‐за своего «контроля над главной канцелярией и… личного влияния на царя Алексея». Власть начала ускользать из его рук в первые же дни после смерти царя[732]. Перестановки в канцелярии уменьшили контроль над ней со стороны Матвеева и его приближенных, а новые назначения в ранг бояр привели в Думу новых людей, составивших противовес Матвееву и там. Оппозиция Матвеева также проявила себя в обвинениях против него и его окружения в колдовстве — достаточно распространенный способ очернить политического противника. В данном случае, однако, причина обвинений могла крыться в смене обычаев, манер и платья, что ассоциировалось с Матвеевым и постепенно становилось обыденным при дворе царя Алексея после его женитьбы на Наталье Нарышкиной, включая и постановку пьесы «Артаксерксово действо»[733]. Матвеев, с его умением определять, куда дует ветер, которое помогло ему подняться до первого места во власти при дворе, должен был понять, что обречен, задолго до июня 1676 года, когда он был лишен боярского ранга и отправлен в ссылку в Пустозерск[734]. Обвинения в колдовстве продолжали раздаваться в сторону его окружения до лета 1679 года, но затем борьба между боярами, между придворными фракциями перешла к главному ее содержанию: к постоянному соперничеству между семьями и сторонниками Милославских, родни первой жены царя Алексея, и семьями и сторонниками Нарышкиных, родни его второй жены, — к противостоянию, которое будет продолжаться до полной победы Петра I над своей сводной сестрой Софьей в 1698 году[735].

Новый царь Федор III Алексеевич был внимательным и умным, его обучал языкам и литературе Симеон Полоцкий, этому царю приписывают составление церковных гимнов, но он с детства страдал от физических недугов[736]. Мало верилось в то, что он сможет руководить двором или на коне повести армию в бой (ближе к концу жизни его здоровье расстроилось до такой степени, что его переносили на специальной передвижной кровати), но в начале его правления была надежда, что он родит наследника. Хотя в 1676 году, когда он наследовал трон отца, Федор Алексеевич был слишком юн, чтобы жениться (ему было всего 14 лет), тем не менее когда спустя четыре года (18 июля 1680-го) он в возрасте 19 лет вступил в брак, то был по тем стандартам уже относительно стар для женитьбы. Легко представить причины, по которым откладывали этот брак (откладывали, даже учитывая риски такого промедления для престолонаследия): продолжающееся нездоровье царя; обоснованные страхи, что его брак породит новые заговоры, как было с его отцом и дедом; общая нестабильность, к которой привели отставка Матвеева и те расследования по обвинениям в колдовстве, что были устроены после этого при дворе[737]. Когда он наконец женился, его женой стала Агафья Симеоновна (Семеновна) Грушецкая. Она ничем не отличалась от тех, кто выигрывал до нее смотры невест: дочь, как говорит о ней Бушкович, «средней дворянской семьи». Ее прапрадедушка, Карп Евстафьевич Грушецкий, иммигрировал в Московию из Польши в конце XVI века, а его потомки были провинциальными дворянами и находились в ранге «дворян московских», пока Агафья не вышла замуж за царя[738].

То, что для молодого царя был организован смотр невест, следует из списка подарков для 18 кандидаток, участвовавших в отборе невест в июне-июле 1680 года (об этом списке говорится в главе 2, и он полностью приведен в приложении C)[739]. В этом тексте содержится список участниц: 18 имен распределены по трем группам (4, 7 и 7). Две последние группы девушек, в общей сумме 14, получили одинаковые подарки: рулоны «объяри» (муара) — 5 аршин (11,5 фута) для каждой и «камки» (дамаска) — 10 аршин (23 фута) для каждой. Лучшие дары — по 10 аршин серебряной парчи («по зарбаву серебреном»), атласа и дамаска — получили 4 девушки, указанные в начале списка. Вероятно, об этих 4 участницах говорил голландский дипломат Йохан Виллем ван Келлер в письме от 28 июня 1680 года, сообщая, что царю были представлены 4 девушки, все из знатных семей (как он их назвал, из «вельмож»)[740]. Две из них, Анна Федоровна и Марфа Федоровна, были дочерьми князя Федора Федоровича Куракина, бывшего воспитателя царя Федора III; Куракин был боярином с 1660 года и происходил из богатейшей в XVII веке семьи. Третья, Василиса Ивановна, — дочь Ивана Богдановича Хитрово, который был сыном царского фаворита Богдана Матвеевича Хитрово, союзника Милославских, и боярином с 1676 года. Последняя из 4 финалисток записана (без имени) как дочь окольничего князя Даниила Степановича Велико-Гагина, к тому времени покойного (он умер в 1675 году)[741]. Но вместо одной из этих финалисток царь Федор женился на Агафье Грушецкой, которая, по словам ван Келлера, была из «средней семьи»[742].

Проиграли ли более высокородные Грушецкой на смотре невест? Принимала ли она вообще в нем участие? Русский историк Василий Никитич Татищев приводит описание, в котором содержатся важные детали поиска царем Федором невесты. Он говорит, что царь приметил Агафью Грушецкую во время крестного хода, а не на смотре невест, и показывает двух царских фаворитов, Ивана Максимовича Языкова и Михаила Тимофеевича Лихачева, вовлеченными в эту историю:

Как показал Седов, многое из сообщаемого Татищевым подтверждается иными источниками[744]. В Вербное воскресенье, 4 апреля 1680 года, царь появился перед народом — несомненно, именно тогда он и увидел в толпе Грушецкую[745]. Седов обоснованно утверждает, что увлечение царя Грушецкой началось в апреле, и ссылается на продвижение по службе ее двоюродного брата, Василия Фокина, сына Грушецкого, до стряпчего 2 мая и на перевод Матвеева из ссылки в Пустозерске в более комфортную Мезень 11 мая[746]. Противостояние Ивана Михайловича Милославского и других этому браку, описанное Татищевым, тоже подтверждается иными источниками. Датский дипломат Генрих Бутенант фон Розенбуш указывал на недовольство некоторых групп таким выбором, когда писал, что великие мужи настроились жестко против женитьбы[747]. Татищев также возложил на Языкова и Лихачева, двух молодых царских фаворитов, большую ответственность за этот брак. Не то чтобы они хорошо знали Грушецкую прежде или расчищали ей путь к царю в обход других претенденток, но, как предполагает Татищев, они быстро заметили отношение царя к ней и поддержали ее, увидев в ней безопасный, с их точки зрения, альтернативный вариант любой из боярских дочерей — таких, как девушки из семей Хитрово, Куракиных и все прочие из списка получивших подарки после смотров невест в июне-июле 1680 года. Грушецкая была для них хорошим выбором потому, что с ней они меньше, чем с любой из дочерей высокопоставленных придворных, рисковали своими позициями при дворе. Таким образом, в некотором смысле у Языкова и Лихачева были те же страхи, что и у братьев Салтыковых в связи с Марией Хлоповой в 1616 году, хотя в случае Языкова и Лихачева царь был на их стороне.

Наконец, Татищев утверждает, что смотр невест проводился, но добавляет поразительную новую деталь. Он пишет, что смотр был организован Милославским в ответ на увлечение царя Грушецкой. Хронология событий подтверждает это предположение: царь встретил Грушецкую в начале апреля, в мае он продвигает по службе ее родственников, а смотр невест проходит только в конце июня (ван Келлер в своем письме упоминает 4 финалисток 28 июня) и в начале июля (опись подарков сообщает о смотре невест в июле). Была ли Грушецкая полностью исключена из смотра невест или участвовала в нем как внутренний кандидат? Конечно, тот факт, что имени Грушецкой нет в описи подарков, ничего не говорит о ее участии. Но она могла быть победительницей, а в списке названы только отсеявшиеся. Ясные сведения мы черпаем у ван Келлера, который через два дня после царской свадьбы записал, что царицей стала «ни одна из княгинь, о которых я писал в постскриптуме моего последнего письма и которые были сопровождены во Дворец для того, чтобы его царское величество мог выбрать себе невесту среди них»[748]. Интересно также отметить, что родственник Грушецкой, Василий Фокин, сын Грушецкий, которого повысили, помещен в описи августа 1680 года как служащий, сопровождающий подарки для одной из проигравших, — факт, подтверждающий мнение ван Келлера, что Грушецкая не была в числе участниц. Поскольку ее родственник был задействован в организации смотра невест, участие Грушецкой в смотре говорило бы о необъективности отбора или, по крайней мере, о нечестном доступе к нему или вовлеченности семьи одной из претенденток в процесс[749]. Таким образом, даже если смотр невест в 1680 году и был организован (а утверждать это есть все основания), царская невеста в нем не участвовала, по крайней мере точно не была финалисткой.

Смотр невест для Федора III в 1680 году обнаруживает, с одной стороны, фундаментальный факт, верный практически для всякого смотра невест в тот период, а с другой стороны, новые глубины, на которые опустился обычай к концу XVII века: царские фавориты или родственники часто использовали смотры невест, чтобы направить угодных им претенденток к царственному жениху. Именно этим занимались Траханиотов, Скуратов, Умной-Колычев, Борис Годунов, братья Салтыковы, Борис Морозов, Ирина Михайловна и Милославский. Но в случае с Федором III — возможно впервые — смотр невест организовали не с тем, чтобы подтолкнуть царя к нужной кандидатуре, а чтобы представить ему альтернативы той девушке, которая ему уже полюбилась и которую он повстречал необычным для царя образом — не на смотре невест, а сам по себе. В некотором смысле смотр невест заменил применение яда (как в случае с Хлоповой и, возможно, с Собакиной и Долгоруковой), слишком туго заплетенную косу (Всеволожская), распространение порочащих слухов об одной из финалисток (Нарышкина) — все инструменты по разрушению брачных планов. И более того, выбор Грушецкой не требовал санкции смотра невест: ее статус помолвленной с царем освобождал ее от необходимости участвовать в смотре, чтобы стать легитимной невестой, — даже в смотре, откровенно подтасованном. В этом случае предпочтения царя одержали победу в открытом соревновании между его фаворитами и родственниками при дворе, а не за декорациями благопристойного и упорядоченного ритуала, каким был смотр невест. Хвала, обращенная царем к Есфири в «Артаксерксовом действе», полностью относится и к Агафье: достойна, «зане сердце мое тя избрало». Времена изменились.

Эти изменения в использовании смотра невест сопровождались изменениями и самого свадебного ритуала. Первоначальные планы относительно свадьбы Федора III известны из фрагментарного черновика свадебного чина — фрагментарного, поскольку существенная его часть погибла в одном из пожаров в Царском архиве[750]. Из сохранившейся части следует, что у Федора III должна была состояться полностью традиционная русская царская свадьба. На самом деле близкое рассмотрение обугленных фрагментов обнаруживает, что свадебный чин Федора III, пусть и с небольшими изменениями, повторяет чин, составленный для второй свадьбы Алексея Михайловича в 1671 году. Как говорится в самом тексте, «все учинено пре[ж] того дни применяяся к прежним их государским чином»[751].

Хоть и фрагментарный, текст тем не менее многое говорит нам о планах на свадьбу. Например, мы узнаем, что благословить союз должен был патриарх Иоаким[752]. Ссылка на «росписи» предполагает, что скрипторий при канцелярии на тот момент уже приступил к работе над длинными списками придворных, которым планировали поручить выполнение разнообразных почетных функций во время свадебных церемоний[753]. Упомянут думной дьяк Разрядного приказа Василий Семенов, который мог быть составителем этих разрядов и главным организатором свадьбы[754]. Мы знаем, что боярину князю Никите Ивановичу Одоевскому была отведена важная роль на свадьбе[755]. В тексте есть намек на то, что свадьба Федора III будет столь же спокойной, как и вторая свадьба его отца, царя Алексея Михайловича, — без обычных и шумных мероприятий, сопровождавших предыдущие царские свадебные церемонии[756]. Черновик свадебного чина Федора III дублирует отрывок из слова патриарха Иоасафа к царю Алексею, которое в 1680 году патриарх Иоаким собирался передать Федору Алексеевичу, обещая царю, что «во приходящий день Воскресения Христова празднуем вси во псальмех и песнех духовных»[757]. Возможно, самое важное то, что документ указывает на перенос даты свадьбы: изначально венчание планировалось на июнь, вероятно, на 13‐е число[758], но на деле состоялось более чем на месяц позже, 18 июля[759].

Между 13 июня и 18 июля планы поменялись. То, что предполагалось как огромное и блестящее представление — с участием всего двора во всем хороводе трехдневных пиров, процессий, речей и различных ритуалов, направленных на укрепление связи между молодыми и обеспечение рождения детей в новой семье, — было отменено, свадьба царя и Грушецкой прошла в гораздо более скромной и приватной обстановке[760]. Вместо длинных и подробных рукописных столбцов своеобразного свадебного альбома, какие составлялись для предыдущих свадеб Романовых, официальное описание свадьбы Федора III — всего лишь небольшой буклет из 11 отрезанных листов[761], а описание свадьбы в этих листах сильно отличается от первоначально запланированного[762].

Текст официального описания начинается с событий накануне свадьбы — с субботы, 17 июля. Согласно этому тексту, царь огласил свое желание жениться на Грушецкой ближайшим «бояром и окольничим и думным и ближним людем»[763]. Затем он призвал патриарха, чтобы информировать его о своих планах и испросить благословения. Патриарх его благословил, прочел благодарственные молитвы и произнес краткое поздравительное слово[764]. Затем о свадьбе сообщили остальным придворным — «и бояром, и окольничим, и думным людем»[765]. Играя предписанные им роли, созванные придворные делали вид, будто впервые слышат об этой новости (хотя при той бурной деятельности, что была связана с созданием первоначального свадебного чина за месяц до этого, вряд ли кто-то при дворе не знал о планах Федора III): «И он бы, святейший патриарх, о том ведал и ко Господу Богу молитвы своя принес, дабы той всемогущий Владыко и Творец то его государское намерение благоволил привести к совершению, да и бояром, и окольничим, и думным людем о том объявить изволил же. Егда слышавшее сия глаголы от святых его государских уст, радости неизреченныя наполнишася и благодарил в Троице славимаго Бога, яко по неизреченней своей милости благоизволили святому благочестивому государю царю тако сие праведное и благое дело начатии»[766]. Также в субботу Агафью Семеновну поселили в царицыных хоромах и дали ей символический титул «царевна», что, как мы уже видели, было традиционно для XVI и XVII веков[767]. Затем Федор

День закончился тем, что стражники, патрулировавшие кремлевские стены, ворота и решетки, заняли вечером, «за час до вечерняго благовесту», свои места[769].

Сама свадебная церемония 18 июля, в воскресенье, была проведена очень тихо — без пиров, грандиозных процессий, речей и моря придворных, т. е. без того, что было типично для традиционной русской свадьбы. В единственном списке придворных в официальном описании свадьбы перечислены те, кто был назначен в небольшую свиту, которая прошла процессией к церкви на церемонию венчания:

В этот список вошли отцы двух кандидаток из июльского смотра невест, организованного И. М. Милославским (Куракин и Хитрово), и царские фавориты (Языков и Лихачев). Окружение патриарха было примерно таким же небольшим: в тексте есть список из двух протоиереев, двух ключарей, дьякона и двух государевых певчих[771]. В этом месте повествование прерывается объяснениями необычной малочисленности свиты: помимо тех, что указаны, «никого чиновых людей не было», поскольку «итить переходами» на благословение своего брака государь пожелал только с ближайшими советниками[772]. Это было поразительное сокращение, даже по сравнению со свадьбой его отца в 1671 году, которая была во многих отношениях более серьезной, церемониальной, нежели праздничной: с царем Алексеем в процессии («за государем») было 10 бояр, 8 окольничих, казначей, постельничий и 9 думных дворян, а также свадебный поезд из 42 стольников и 18 дворян[773]. Вероятно, в качестве компенсации за скромные торжества венчал царя Федора III с супругой патриарх, а не царский духовник — впервые со времен второго брака Ивана IV в 1560 году первоиерарх венчал царскую чету (за исключением женитьбы Лжедмитрия I)[774].

Только на следующий день (в понедельник, 19 июля) собрался весь двор. Но опять же не было пира, не было обмена дарами, не было встреч с церковными иерархами — ничего из церемоний и обычных ритуалов второго дня свадьбы. Царь и царица просто приняли одного за другим бояр и придворных, каждый из которых поздравил молодых[775]. На этом официальное описание свадьбы заканчивается.

Первая свадьба Федора III демонстрирует существенный разрыв с традициями царских свадеб, но вопросы о ритуале остаются. Сколько именно было приближенных на свадьбе, исполняли ли они традиционные почетные роли (тысяцкий, посаженый отец, посаженая мать, дружка, сваты и т. д.)? С одной стороны, летописцы конца XVII века, комментируя вторую свадьбу царя Федора III (с Марфой Матвеевной Апраксиной в 1682 году), сообщают, что «на свадьбе были в тысецких и в друшках, и в свахах, и во всяких чинах прежние, которые были у него государя в чинах на прежней радости»[776]. «Это свидетельство, — пишет Седов, — позволяет предполагать, что в действительности обе свадьбы Федора Алексеевича все же имели положенные по традиции чины»[777]. С другой стороны, список имен в официальной версии свадебного разряда (кратком буклете) просто не настолько велик, чтобы охватить все почетные должности на традиционной царской свадьбе, и в него не включены женщины (кроме невесты), которые могли исполнять некоторые из самых заметных ролей во время церемонии. Кто были свахами? Кто помогал невесте в ее спальне? Кто держал кику? Таким образом, сложно игнорировать ясные и прямые слова официального описания: «А против прежняго их царского чина, никаких чинов не было»[778]. Как заключил Седов, первая свадьба царя была «необычной»[779]. Конечно, весьма вероятно, что горстка придворных, указанных в чине, выполняла все необходимые роли (а их неназванные жены исполняли традиционно женские обязанности), но даже в таком случае число должностей было существенно сокращено, а некоторые — полностью упразднены. Сложно не увидеть, что два сохранившихся чина — обгоревшие черновые столбцы и краткий буклет — отражают две очень разные версии свадьбы. Причины этой перемены мы можем только предполагать, но слабое здоровье царя и его недостаточная выносливость — возможно, самое простое и верное объяснение.

Однако свадьба царя Федора III была традиционной хотя бы в одном: всеми, даже иностранцами, она воспринималась как ключевой момент в политической жизни двора, так же как и все царские свадьбы в этих столетиях. Описывая недели и месяцы до просвадьбы царя Федора III, датский посол Фридрих фон Габель говорил: «Все здесь теперь наполнено недоверием, и все ждут того времени, когда его величество царь выберет себе супругу, — чтобы увидеть, какие звезды с ней зажгутся»[780]. Совершенно точно, Языков и Лихачев — те две звезды, что сразу же ярко зажглись. Бутенант фон Розенбуш отметил еще одного большого победителя — семью невесты. «Некоторые великие мужи пали в своей значимости, — пишет он, — а царица ввела свою партию в игру, где теперь произойдут некоторые изменения»[781]. Как считает Седов, «Грушецкие и Заборовские, а также их близкая и далекая родня большим кланом вошли в состав верхов столичного дворянства. В последней четверти XVII века придворные события становятся важнейшим фактором увеличения численности московских чинов»[782]. Между 17 июля и 1 августа 1680 года многие родственники царицы получили повышение, хотя большинство удостоилось средних придворных чинов: стольник (20 назначений), стряпчий (7 назначений) и спальник (3 назначения). Было и 2 назначения в думные чины: одного повысили до боярина (20 июля С. И. Заборовского, дядю царицы по линии матери), другого — до думного дворянина (23 июля Н. И. Акинфова, родственника Языкова)[783]. Ритуалы, может, и модернизировались, но брачная политика в последней четверти XVII века явно была еще жива-здорова.

Агафья Грушецкая умерла 18 июля 1681 года, вскоре после рождения сына Ильи, который через три дня последовал за матерью в могилу[784]. Федор III и сам был близок к смерти, но он не оставлял по себе наследника, поэтому советники уговаривали его жениться вновь уже в конце ноября 1681 года, если не раньше[785]. Второй брак Федора III — один из лучших примеров решающего влияния царского фаворита на выбор невесты для царя. Источники сообщают, что фаворит Федора III, Языков, направил царя к Марфе Матвеевне Апраксиной, дочери провинциального дворянина, которая, как и Грушецкая, имела польские корни, однако, что важнее, была связана с двумя наиболее значимыми придворными игроками: Языковым, ее родственником, и Артамоном Матвеевым, ее крестным отцом[786].

Но у Апраксиной были конкурентки. Согласно Татищеву, против нее и Языкова были настроены многие влиятельные лица, в том числе тетя царя, его сестры и И. М. Милославский. Некоторые люди из окружения государя советовали ему жениться на одной из двух дочерей Александра Петровича Салтыкова (Татищев не сообщает нам, на которой). У других придворных были на уме иные кандидатки. Смотр невест, или целый ряд смотров, был проведен где-то в промежутке между концом ноября 1681 года и серединой февраля 1682-го. Не сохранилось ни одного списка претенденток, но запись в приходно-расходной книге из Царицыной мастерской палаты от 9 апреля 1682 года содержит список подарков, которые вручили участницам смотра. Седов сравнил этот список с перечнем тех подарков, что были выданы перед первой свадьбой Федора III (об этом перечне см. выше здесь и в главе 2, а полный его текст — в приложении С), и весьма правдоподобно предположил, что кандидаток было 12[787]. Мы знаем, что одна из двух сестер Салтыковых была кандидаткой и что избранница царя, Апраксина, вероятно, тоже участвовала в смотре невест. Третью претендентку упоминает в письмах протопоп Аввакум: княжна Анастасия Урусова, дочь княгини Евдокии Урусовой. «И Настасья, хотящая быти ц[арица], пускай молится о мне», — написал он[788]. Личности остальных неизвестны.

Царь сначала не склонялся к кандидатке Языкова. Ему больше нравилась Прасковья Салтыкова, которая через два года выйдет замуж за младшего брата Федора III, физически и психически больного Ивана V. Описывая избрание Прасковьи в 1684 году для Ивана V, Страленберг говорит, что она «избрана было была в супруги умершего царя Феодора, но вышепомянутый Языков для некоего своего интересу в том воспрепятствовал, склонил же его к сочетанию с Апраксиной, а Салтыков послан был тогда в Сибирь в Енисейск комендантом, где и сия прекраснейшая его дочь с ним же пребывала»[789]. Когда Салтыкову убрали с дороги, царь последовал рекомендациям фаворита.

В выборе супруги сыграла роль и болезнь царя. В течение предыдущего года его состояние то улучшалось, то так ухудшалось, что врачи советовали отложить всякую мысль о женитьбе, пока он не окрепнет[790]. «Но, — писал Татищев, — сила Языкова в том действительнее явилась, что его величество… изволил венчаться». Используя свою близость к царю, Языков склонил его к той претендентке, чья победа сильнее всего упрочивала положение его, Языкова, при дворе. Конечно, смотры невест всегда были риском: когда за царем последнее слово, может случиться что угодно. Однако Федор III был физически слишком слаб, чтобы противиться напору доверенного фаворита. Можно только представить, какие усилия тот прилагал, но не исключено, что он просто засыпал царя потоком советов, каждый из которых был в пользу Апраксиной. Источником таких советов был в том числе и митрополит Суздальский Илларион, союзник Языкова, назначенный в декабре 1681 года — в разгар смотра невест — на епископскую кафедру в Суздале и проведший зиму 1681/82 года в Москве, ходатайствуя перед царем за Апраксину[791]. Как подытожил Страленберг, «бывши при нем великий фаворит и первый министр Языков, не взирая на слабость здравия его, уже в болезни бывшаго, склонил к восприятию супружества на девице, имянуемой Марфе Матфеевне, с тем намерением, чтоб брата его, царевича Петра, к восприятию престола не допустить. Отец сея супруги был новоуч[ин]енный дворянин, дед же ея подячей Матфей Апраксин»[792].

Избрание Марфы Апраксиной публично огласили 12 февраля 1682 года[793]. В «Разряде без мест» за 7190/1682 год сказано, что невеста исполнила обычные предвенчальные ритуалы:

Вероятно, выбор был сделан до 12 февраля, а в этот день последовало официальное оглашение и были проведены предварительные ритуалы, в том числе наделение невесты новым символическим титулом (царевны). Следуя прежней традиции, практически наверняка невесту ввели в комнаты царицы в Тереме в тот же день. Далее «Разряд без имен» намекает, что свадебные ритуалы были тем же усеченным вариантом, который использовался во время предыдущего бракосочетания царя («а свадебного чину никакова небыла»)[795].

Эти слова повторяет и черновик свадебного разряда[796]. В нем описана свадьба — приватное и скромное действо, как и первая женитьба царя двумя годами ранее. В утро венчания жених и невеста были вместе на Божественной литургии в домовой — Воскресенской — церкви «в верху» царских палат. Венчал их в этом храме протопоп Благовещенского собора (домовой церкви членов царской семьи) Никита Васильевич, хотя, согласно черновику разряда, изначально предполагалось, что венчание совершит патриарх Иоаким[797]. В тексте перечислено 24 приближенных, которые должны были сопровождать царя[798], и упомянуты встречи и «столы», которые были сначала предусмотрены, но затем отменены — наверное, потому, что царь был слишком слаб даже для этих сокращенных церемоний[799]. Не упоминаются в тексте ни традиционные участники свадебного обряда — посаженые родители, дружки и т. д., — ни имена женщин, которые должны были сопровождать невесту. Как и на первой свадьбе Федора III, возможно, эти роли заняли те, о которых говорится в существующем тексте (а также их неназванные жены), однако источник не указывает на это.

Все хлопоты и волнения по поводу поиска невесты и выдачи ее замуж за умирающего царя оказались напрасны. Царь никогда не отличался крепким здоровьем, его состояние ухудшалось, и особенно сильно он сдал после смерти младенца-сына и первой жены. Федор III умер от болезни, оставшейся недиагностированной, 27 апреля 1682 года, вероятно, так и не лишив вторую жену девственности. По словам Страленберга, поскольку «царь уже в слабости здравия своего находился, то он сей новой своей супруге не прикоснулся и в кратком по том времяни без наследия умре»[800].

После смерти Федора Иван V и его сводный брат Петр I стали соправителями, и именно для них были организованы последние в России смотры невест. Решение посадить сразу двух государей на трон было компромиссом с целью не допустить междоусобицы, которая легко могла разгореться при борьбе за престолонаследие. Иван V был единокровным братом Федора III (оба были сыновьями Алексея Михайловича от первого брака), а Петр I, сын Алексея Михайловича от второго брака, был сводным. В нормальной ситуации смерть Федора III привела бы на трон старшего из его братьев, но Иван V был недостаточно здоров для правления. Он был болен физически и неполноценен психически, что отражалось на его речи и других когнитивных навыках. Петр же, напротив, был олицетворением здоровья. Оба были юны — Ивану 15 лет, а Петру только 9, почти 10, — поэтому вне зависимости от того, кто именно становился наследником, нужен был регент.

Примерно месяц после смерти Федора III престолонаследование оставалось нерешенной задачей. Сразу после его отхода в мир иной, в тот же день — 27 апреля 1682 года — патриарх Иоаким собрал церковных иерархов, игуменов и архимандритов, бояр и других высокопоставленных придворных, чтобы обсудить престолонаследование. Тогда было решено из‐за болезни Ивана не передавать трон ему, а сделать царем Петра. Конечно, это было не только выбором одного царя вместо другого, хотя определяющим фактором должна была служить полная непригодность Ивана, но и выбором в пользу фракции Нарышкиных вместо Милославских. Этот сдвиг наглядно иллюстрировало возвращение в Москву 11 или 12 мая Артамона Матвеева, бывшего в ссылке с 1676 года. Однако царевне Софье Алексеевне, родной сестре Ивана, удалось отстоять кандидатуру брата. Скрытый гнев и недовольство стрельцов в отношении их командиров она превратила в поддержку клана Милославских, поощряя слухи, что Нарышкины задушили Ивана. Стрельцы ворвались в Кремль 11 мая (убивая союзников Нарышкиных и военачальников, в том числе убив Артамона Матвеева), а затем опять 17 мая (снова убивая союзников Нарышкиных в большом количестве, в том числе убив Афанасия и Ивана Нарышкиных, братьев царицы, а ее отец был насильно пострижен в монахи под именем Киприан и сослан в Кирилло-Белозерский монастырь). Восстание ускорило принятие решения о престолонаследовании: 26 мая, накануне 10-летия Петра, оба мальчика были провозглашены царями. Через несколько дней Софья стала их регентшей[801]. То, что было для Милославских катастрофой, Софья Алексеевна превратила в их триумф.

Чтобы сделать победу Милославских над Нарышкиными долгосрочной, Софья хотела закрепить наследование по линии Ивана, поэтому одной из первых ее задач как регентши стала организация для него смотра невест. Большинство источников сообщают о сговоре Софьи с ее любовником, Василием Васильевичем Голицыным, одним из замечательнейших людей своего времени[802]. В ранней биографии Петра Великого (опубликованной в 1772 году) Захария Орфелин написал, что Голицын уговаривал Софью Алексеевну «царя Иоанна оженити, и когда он сына получит, кои натурально имеет быти наследником отца своего: то не трудно учинитися может, чтоб Петру приняти чин монашеский, а она и опять за малолетством сына Иоаннова пребудет в том же достоинстве, которое она желит»[803]. На следующей странице он кратко описывает смотр невест для Ивана V, отмечая, что «царевна представила ему между прошчими российскими девицами дщерь Феодора Салтыкова, Парасковью, которую почитали того времени за краснейшую в России, с которою и было 9 ианнуара 1684 года сочетание с обыкновенными церемониями»[804]. Видимо, версия Орфелина опиралась на записки иностранцев, доступные и тогда, и сейчас. Среди них могло быть и описание женитьбы Ивана V Страленбергом, который упомянул смотр невест (а также подчеркнул вражду между Софьей и ее сводным братом Петром): «А понеже она брата своего Иоанна весма любила, напротив же того Петра ненавидела, того ради старалася она, чтоб Иоанна в супружество привести и достойную ему супругу изыскать. Между протчими о сем разсуждениями напомянула она дочь Александра Салтыкова имянем Парасковию, которая за прекраснейшую в государстве почиталась»[805]. У Фуа де ла Невилля есть похожее описание событий, но он показывает Голицына, а не Софью руководителем избрания невесты Иваном V:

Надо напомнить, что победительница смотра невест для Ивана V, Прасковья Салтыкова, и ее отец, Александр (который, согласно Страленбергу, «потом преимянован был Феодор[ом], ибо государю имя Александра не понравилось»[807]), были сосланы Языковым в Сибирь примерно во время второй женитьбы Федора III в 1682 году, чтобы царь не женился на Прасковье. Теперь Софья вернула ее в Москву, чтобы выдать замуж за Ивана V. Страленберг продолжает: «…царевна Софиа послала указ к Салтыкову, чтоб он дочь свою во всевозможной скорости послал к Москве и сам бы вскоре приезжал, по которому сия дочь его привезена была из Сибири к Москве за провожанием одного свойственника и одной женской особы так тайно, что никто про него не ведал, и на 3‐й день объявлена она царицею, також и брак совершился»[808].

Невилль и Страленберг согласны в том, что этот смотр невест служил лишь для того, чтобы замаскировать влияние Софьи и Голицына, а не чтобы найти невесту, — точно так же как ранее смотры невест, организованные для Федора III, служили прикрытием для политических интриг, которые Милославский и Языков устраивали за спиной царя. Конечно, будучи серьезно болен, Иван V нуждался в советах родных. Этот человек едва ли мог самостоятельно одеться, не говоря уже о том, чтобы выбрать себе супругу. Тем не менее фарс со смотром невест продолжался, хотя никто уже не верил в честность и прозрачность выбора самой прекрасной, добродетельной и набожной девушки Московии. Как мы видели, смотры невест всегда были ширмой для закулисных маневров и интриг со стороны бояр, их жен и родственников. Но ко времени, когда соправители в 1680‐х годах стали вступать в брачные союзы, все маневры и интриги были хорошо видны. Никто уже не пытался поддерживать фикцию открытого конкурса. Дошло до того, что последние смотры намного меньше задокументированы, чем столетие назад.

Невеста Ивана V происходила из знатного и старинного рода, но из той его ветви, которая была далека от двора. Ее прадедушка покинул Московию и переселился в Польшу в 1611 году, во время волнений Смутного времени; семья вернулась в Московию лишь в середине столетия. Отец Прасковьи стал стольником в 1676 году и был повышен до чина боярина только 2 февраля 1684 года — несомненно, потому, что его дочь стала невестой Ивана V[809]. Утверждение Невилля, что дети Прасковьи были незаконнорожденными, время от времени опровергается, но все же стоит взглянуть на это обвинение пристальнее. До появления у царской четы первого ребенка прошло с момента свадьбы пять лет (Мария родилась 12 марта 1689 года), а затем последовало стремительное — за пять лет — рождение одного за другим четверых детей (все дочери)[810]. Нет ничего абсолютно невозможного в том, что Софья и Голицын, а также их союзники Милославские могли принять участие в организации рождения наследников для Ивана V, когда стало ясно, что царская чета неспособна родить. Время свадеб и рождений определенно наводит на мысль о той хитрости, про которую говорит Невилль. Первый ребенок Ивана V был зачат летом 1688 года, сразу после того, как Петру исполнилось 16 лет (май 1688 года), и когда его женитьба уже обсуждалась и быстро приближалась (январь 1689 года). Если смысл женитьбы нездорового Ивана V заключался в обеспечении престолонаследования именно по линии Милославских (ветви династии Романовых), то достижение Петром брачного возраста было самым страшным кошмаром для регентши. Конечно, это может быть совпадением, но дети у Ивана V начали появляться именно в тот момент, а не в предшествовавшие пять лет, когда Петр еще не был женат. Ясно, что между двумя сторонами шло соревнование, у кого первого — у Ивана или у Петра — появятся дети (и у кого их будет больше). Был ли Иван V отцом детей Салтыковой или им был «итальянский лекарь», мы не узнаем, пока не будет проведена генетическая экспертиза останков (которую давно пора провести), но предположение Невилля вполне правдоподобно и даже, можно сказать, заслуживает доверия[811].

Петр I женился на Евдокии Федоровне Лопухиной 27 января 1689 года по настоянию своей матери, царицы Натальи Нарышкиной[812]. По крайней мере, так утверждает большинство биографов первого российского императора. Линдси Хьюз резюмирует эту точку зрения, прямо заявляя: данный союз «был организован матерью Петра и ее родственниками, чтобы подчеркнуть тот факт, что Петр теперь мужчина, и в надежде получить наследника мужского пола раньше, чем это сделает его сводный брат Иван»[813]. Лопухины входили во фракцию Нарышкиных и Матвеевых со времен правления Алексея Михайловича. Дедушка Евдокии Аврам Никитич Лопухин возглавлял Мастерскую палату царицы Натальи, а отец был стольником, пока не получил повышения до окольничего на следующий день после венчания его дочери с Петром, а затем, через пять месяцев, до боярина — в день именин Петра (29 июня)[814]. Как об этом писал Бушкович, «Лопухины не только были тесно связаны с Нарышкиными еще до женитьбы Петра, но и не имели причины любить союзников Софьи — стрельцов»[815]. Выбирая Лопухину, мать Петра и ее родня выбирали невесту из семьи явно безопасной и политически надежной.

У родственников Петра Нарышкиных его женитьба была на уме давно. Шведский дипломат в Москве Христофор фон Кохен еще в 1687 году, 16 декабря, сообщал: «…говорят, что в течение наступающего января месяца его царское величество вступит в брак»[816], — имея в виду январь 1688 года, но имени невесты фон Кохен не назвал. В письме, датированном 18 января 1689 года, он это сделал: Петр помолвлен с «дочерью стольника по имени Лопухин, о семье которого говорят, что они доброго разума и имеют множество приверженцев». В другом письме, от 1 февраля того же года, через несколько дней после свадьбы, фон Кохен сообщает конфиденциальную информацию о невесте: что она обладала «посредственной красотой, но хорошим разумением»[817]. Таким образом, Лопухина была выбрана для Петра в начале 1689 года, а не в 1687‐м — хотя понятно, что женитьба молодого царя была темой для беспокойства и дискуссий некоторое время до того, как он (или его мать) выбрали невесту[818].

Была ли Лопухина избрана на смотре невест? Доказательств тому мало, но они убедительны. В своей «Гистории о царе Петре Алексеевиче» князь Борис Иванович Куракин однозначно заявляет, что в 1689 году был организован смотр невест, а ведь о происходившем при дворе князь знал не понаслышке. Женившись на Аксинии Федоровне Лопухиной, сестре первой жены Петра I, он оказался посвящен в их семейные дела и был готов рассказать о них[819]. Куракин писал:

Записки Куракина весьма спорны и пристрастны, но ученые никогда не ставили под сомнение этот отрывок, и, скорее всего, небезосновательно[822]. То, что для первой свадьбы Петра I был устроен, хотя бы только для видимости, смотр невест, дополнительно подтверждается тем фактом, что отец невесты, Илларион Аврамович Лопухин, поменял свое имя на Федор — традиция, которая (как мы видели в главе 2) пусть и не всегда соблюдалась, но была связана со смотром невест и с необходимостью преобразовать идентичность будущей царицы.

Повествование Куракина о смотре невест звучит, таким образом, правдиво и говорит больше, чем он, возможно, хотел сказать. Выбор кандидатуры Лопухиной Куракин объяснял и использованием смотра невест, и закулисными интригами родственников Петра I. Это согласуется с тем, что представляли собой смотры невест в 1680‐е годы, а в отношении более ранних смотров приходят на ум размышления Страленберга: «Но притом и добрыя рекомендации немало спомагали и содействовали, ибо чрез так краткое время самому царю о разуме и склонности каждой познать было невозможно»[823]. Конечно, рекомендации бояр и родственников играли в смотрах невест решающую роль всегда, начиная с Траханиотова в 1505 году и продолжая чередой фаворитов (и его жен, которых они поддерживали) Ивана IV и свадебными проектами первых Романовых, которые сталкивались с проектами царских фаворитов и родственников. Но к концу XVII века кое-что изменилось. Выбор невесты больше не происходил под покровом смотра невест. Канцеляристы больше не отправлялись во все уголки страны за кандидатками и не оставляли записей об этом, которые сохранились бы до наших дней в архивах. Царские свадьбы больше не были экстравагантными и ослепительными демонстрациями монаршей власти, династической преемственности и маскулинной плодовитости. Вместо этого смотры невест оказались в тени более или менее публичных, но все же решающих действий царских фаворитов и родственников. И хотя смотры невест просуществовали до 1689 года, мы все равно вынуждены признать, что Апраксину выбрал за Федора III И. М. Языков, что Салтыкову выбрала за Ивана V его сестра, регентша Софья, и что за Петра I выбор был сделан его матерью и другими Нарышкиными. Не соглашаясь, например, с Забелиным, отметившим, что после первой свадьбы Федора III в 1680 году «старые порядки» (и смотры невест в том числе) «стали падать, так сказать, от собственной тяжести», мы тем не менее можем утверждать, что роль, которую семья и фавориты играли в выборе невесты, настолько превзошла по значимости ритуал смотра невест в 1682, 1684 и 1689 годах, что тот стал выглядеть в лучшем случае ненужным, а в худшем — нелепым[824].

В результате смотры невест конца XVII века не так подробно описаны в сохранившихся источниках, как смотры прежних времен. Австрийский дипломат Иоганн Георг Корб, рассказывая о браке Петра I и Лопухиной, замечает:

Кого из правителей имел в виду Корб, говоря о происходящем «теперь» и «ныне», — Федора Алексеевича? Ивана V? Петра I? — из текста не ясно. Но Корб был прав, утверждая, что обычай устаревает и что, выбирая себе невесту, особенно в конце XVII века, «цари женятся по совету» тех, кто стоит за троном. Ритуал смотра невест стал настолько формальным и бессмысленным, что на него уже никто не обращал внимания — ни иностранцы, записывающие все, что видят или слышат, ни даже дьяки в канцелярии, чья работа некогда и заключалась, кроме прочего, в проведении смотров невест.

В конце концов, времена менялись. В 1682 году упразднили систему местничества, что привело к значительному сокращению или к устранению многих сложных и пышных церемоний при дворе, дававших придворным возможность продемонстрировать либо оспорить свое место в иерархии чести[826]. Хорошо иллюстрирует ситуацию отмена ритуала Вербного воскресенья (который очень походил на церемонию царской свадьбы — в том смысле, что являлся и религиозным, и политическим придворным событием). Когда-то большая часть придворных принимала участие в процессии на Вербное воскресенье, но в 1678 году в Москве обычай сократили, а к началу XVIII века полностью убрали[827]. Эти изменения происходили в контексте «инфляции почестей», если использовать выражение Крамми, — в контексте критического роста с 1670‐х годов числа людей в думных чинах[828]. Двор был наводнен «новыми людьми», что ослабило значимость многих ритуалов и уменьшило то влияние, которое придворные приобретали благодаря участию в них[829].

Ритуалы царских свадеб также изменились в 1680‐х годах, но все же оставались мощным символическим моментом придворной жизни. Как это происходило, хорошо видно из сравнения свадебных торжеств двух соправителей, Ивана V и Петра I. Свадебный ритуал, который задействовали во время бракосочетания Ивана V и Прасковьи Салтыковой в 1684 году, демонстрирует возврат к роскошным свадьбам времен до царя Федора Алексеевича. Венчали пару не в домовом храме, как дважды венчали царя Федора III, а в Успенском соборе, традиционном месте заключения царских браков, — первое царское бракосочетание, проведенное там после 1671 года. Более того, венчал пару патриарх Иоаким, и, похоже, были устроены многие традиционные пиры, процессии и ритуальные бани («мыльни»)[830]. Это не было полным возобновлением больших и блестящих действ начала века. Шотландский наемник Патрик Гордон записал в своем дневнике, что «император Иоанн Алексеевич частным образом (как обычно) женился на Прасковье Федоровне Салтыковой», — с отсылкой, вероятно, к малочисленности их свиты в церкви[831]. Но даже так свадьба несчастного Ивана V затмила две предыдущие свадьбы (Федора III в 1680 и 1682 годах), возможно, единственные, которые помнило большинство придворных. Свадьба Петра I, напротив, могла соперничать по скромности со свадебными церемониями Федора III. Свадебного чина не сохранилось, единственные описания его взяты из кратких заметок в летописцах и записях иностранцев. Венчание было совершено не в Успенской церкви, а в домовом храме (в Верху) Свв. Апостолов Петра и Павла и не патриархом, а протопопом Благовещенского собора Меркурием Гавриловичем, духовником Петра I (и Федора III)[832]. Кроме того, празднования свадьбы — пир и сбор придворных — пришлись, судя по всему, не на день венчания, а совсем на другое время. Патрик Гордон записывает в дневнике: «Января… 20. Царь Петр Алексеевич женился на Евдокии Федоровне Лопухиной. [… Февраля] 7. …Свадебный пир при дворе»[833].

Почему свадебные ритуалы соправителей так отличались друг от друга? Во-первых, эти бракосочетания были критически важными моментами в продолжавшейся политической борьбе между Милославскими и Нарышкиными, двумя придворными фракциями, которые сформировались в результате двух браков царя Алексея Михайловича. Свадьба Ивана V должна была стать триумфом Милославских — недвусмысленным заявлением для всех о восстановлении позиции клана после смерти Матвеева и разжалования союзников Нарышкиных, а также символической демонстрацией того, что власть в руках Софьи. Обставление женитьбы Ивана V элементами традиционной русской царской свадьбы было в некотором смысле игрой мускулами. А свадьба Петра I, наоборот, принесла символизм в жертву практичности. Неожиданная беременность жены Ивана V после стольких лет бесплодия должна была стать ударом по надеждам Нарышкиных на их восстановление в Кремле. Форма и церемонии свадебных торжеств для матери Петра и ее союзников были менее важны, чем сам факт женитьбы. Теперь, когда Прасковья и Иван V (может быть, не без помощи «итальянского лекаря») продемонстрировали, что могут иметь детей, достаточно было и сокращенных церемоний.

В конечном счете планы Софьи продолжить ветвь Милославских в династии Романовых провалились. Между мартом 1689 и сентябрем 1694 года Прасковья родила пять девочек, три из них выжили и впоследствии вышли замуж. Линия продолжилась через Екатерину Иоанновну, которая в 1716 году стала женой герцога Карла Леопольда Мекленбург-Шверинского. Их дочь, Елизавета-Катарина-Кристина (Анна Леопольдовна), в 1739 году вышла замуж за Антона Ульриха, герцога Брауншвейг-Люнебургского. У них было пятеро детей, старший из которых был титулован в качестве императора Ивана VI (1740–1741). Остальные четверо — Екатерина, Елизавета, Петр и Алексей — провели остаток жизни в комфортной ссылке, не вступая ни с кем в брак, в городе Хорсенс в Дании[834]. Со своей стороны, у Петра I быстро родилось трое сыновей (Алексей — 23 февраля 1690 года, Александр — 4 октября 1691 года и Павел — в 1693 году)[835]. Александр и Павел умерли в младенчестве[836]. Алексей же дожил до совершеннолетия, женился и произвел на свет сына (будущего Петра II). Впоследствии Алексей трагически погиб, приговоренный к смерти своим отцом, но только после того, как была выиграна долголетняя война с Милославскими и Петр I принял меры по сохранению престолонаследия. Софья окончит свои дни как инокиня Сусанна в Новодевичьем монастыре — сводный брат Ивана V сошлет ее туда в сентябре 1689 года и пострижет в монахини после стрелецкого бунта в июне 1698 года[837]. Но даже без убедительной победы Петра I над фракцией Милославских сложно представить, как Софья удержала бы власть, если учесть неспособность Ивана V иметь сыновей и к тому же его смерть в 1696 году. В конце концов, Софья и ее фракция потерпели поражение из‐за несчастливого сочетания хромосом, регулярно дававшего дочерей, а не сыновей, — стали жертвой, так сказать, двойной игры со стороны семейного генофонда.

Двухвековой период, начавшийся первым смотром невест в 1505 году, закончился тем, с чего начался: появлением нового паттерна русских царских свадеб, что было вызвано новым подходом к браку с неправославными. Как обосновывалось выше, смотр невест стал ответом на проблемы с выбором невесты для царя. Привычный набор невест (дочерей удельных князей) со временем сжимался и по мере расширения Московии совсем исчез; затраты при женитьбе на иностранке были непомерны и в конечном счете не оправдывали себя; риск для души и тела, возникающий при женитьбе на католичке или, позже, на протестантке, считался слишком высоким. С 1505 по 1689 год иностранок избегали, предпочитая жениться на соотечественницах, отобранных из числа претенденток на смотре невест, большинство которых было из семей аристократии среднего уровня. Эти невесты в некотором смысле выступали в роли иностранок — незнакомки, привезенные из глубинки, у которых было мало связей с могущественными боярами при дворе, точно так же, как и у настоящих иностранок. Поначалу такая практика отлично работала для царской династии: обеспечивала фертильных и здоровых невест царям, вливала новую кровь в придворную аристократию и регулировала соперничество между придворными фракциями. Но эта согласованная и продуманная политика, как мы видели, стала давать сбои, когда XVII век вступил в свои последние десятилетия, и была полностью отменена к тому времени, когда Петр I отрекся от своей жены, Евдокии Лопухиной, победительницы последнего смотра невест.

Петр отослал Евдокию в 1698 году, вскоре по возвращении из Великого посольства (1697–1698). Как говорит Линдси Хьюз, первый визит Петра на Запад «оказался решающим для судьбы Евдокии». И далее: «Евдокию обрекли на монастырь — на это решение повлияла как скука Петра в обществе жены, невыгодно отличавшейся от женщин, встреченных им за границей, так и связь Евдокии с консервативными группами, включая ее родственников, противников реформ»[838]. Этот брак распался из‐за непреодолимых личностных различий между Петром и Евдокией и развившейся от этого их неприязни друг к другу. Петр интересовался всем западным и в компании иностранцев в Немецкой слободе в Москве чувствовал себя как дома — в отличие от общения с боярами или церковниками. Евдокия же, напротив, была воплощением древнерусской женственности: скромная, благочестивая, такая, для кого рутина Терема — дом родной, а также очень подозрительная ко всему иностранному. Для многих биографов Петра I яркие различия между супругами были отражением различий между старой Русью и той Россией, которую Петр стремился создать[839].

Петр отверг свою первую жену, Евдокию, а в скором времени и седой обычай смотра невест. В 1711 году он тайно женился на Марте Скавронской, своей любовнице (вероятно, с 1704 года), которая взяла в православном крещении имя Екатерина Алексеевна и осталась в истории как императрица Екатерина I (1725–1727)[840]. Публично свадебные торжества состоятся только 19 февраля 1712 года[841]. Полностью основанный на влечении Петра к Екатерине и его эмоциональной зависимости от нее, этот брак гораздо больше был скреплен узами любви и симпатии, чем те союзы, что устраивались в предыдущие два столетия при помощи смотров невест. Екатерина действительно была из тех царских невест, которым царь мог признаться: «…сердце мое тя избрало». Этот брак не походил ни на один другой в династии: невеста была иностранкой «низкого» происхождения, про которое Хьюз говорит «печально известное»[842]. Женившись на ней без смотра невест, Петр, возможно, сделал больше для изменения политической культуры Московии, чем любая из его административных, военных или культурных реформ. Он исключил свой брак и браки своих преемников из традиционных баталий и маневров, которые лежали в основе всей придворной политики.

Браки, которые Петр I устраивал для своих родственников Романовых, оказывали на политическую культуру такое же влияние. Он выдал своих племянниц замуж за представителей иностранных правящих домов в надежде, что эти союзы будут способствовать достижению его дипломатических и стратегических целей в Великой Северной войне. В 1710 году он выдал Анну Иоанновну (дочь Ивана V, будущую императрицу) замуж за Фридриха Вильгельма Курляндского, а в 1711 году женил сына, Алексея Петровича, на Шарлотте Кристине Софии Брауншвейг-Вольфенбюттельской в Торгау, Саксонии. В 1716 году он отправил Екатерину Иоанновну (другую дочь Ивана V) в Данциг выходить замуж за Карла Леопольда Мекленбург-Шверинского, а незадолго до смерти организовал свадьбу своей дочери, Анны Петровны, и Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского[843]. (Есть сведения, что около 1723 года Петр I разрешил еще одной своей племяннице, Прасковье Иоанновне, выйти замуж за Ивана Дмитриева-Мамонова. Если так и было, то это единственный брак члена династии Романовых с русским подданным за весь XVIII век[844].) Как пишет Эрнест Зитцер,

Выдержки из «Хронографа о браках царя Иоанна Васильевича» представляют собой три листа в рукописном сборнике, который сейчас находится в Российской национальной библиотеке в Санкт-Петербурге. Когда-то эти листы принадлежали Александру Ивановичу Сулакадзеву, известному коллекционеру и фальсификатору средневековых славянских рукописей[892]. И хотя этот текст общепризнан (вероятно, правильно) творением рук Сулакадзева, похоже, он не стал еще больше обманывать, имитируя почерк прошлых веков. Даты проставлены (противоречиво) как в славянском, так и в арабском варианте, а в тексте нет церковнославянских букв, которые обычно использовались во времена Ивана IV (за исключением нумерации). Текст на каждом листе обведен рамкой, сделанной тем же инструментом и чернилами, что и сам текст, используя линейки, хотя на первом листе (л. 156 об.) название текста расположено над рамкой и за ее пределами.

Представленная редакция — первая публикация «Хронографа» целиком, фрагменты текста цитировались во вторичной биографической литературе об Иване IV (обычно в примечаниях)[893]. Публикация сделана по обычным правилам редактуры текста и сохраняет все орфографические особенности оригинала, кроме дат, данных арабскими цифрами[894]. Разбивка на абзацы, на листы и пунктуация сохранены во всем их своеобразии.

Представленный ниже документ, «Список девиц на смотринах у царя Алексея Михайловича», был опубликован в изданиях: Пекарский П. П. Список девиц, из которых в 1670 и 1671 годах выбирал себе супругу царь Алексей Михайлович // Известия Императорского Археологического общества. СПб., 1865. Т. 5. Вып. 6. С. 469–472; Забелин Е. И. Домашний быт русских цариц в XVI и XVII ст. // Забелин Е. И. Домашний быт русского народа в XVI и XVII ст. М., 2001. Т. 2. С. 252–253. Ошибки, допущенные в этих публикациях, исправлены в предлагаемой здесь редакции по подлинной рукописи, хранящейся в РГАДА.

(Л. 2) 178 год ноября в 28 день по государеву цареву и великого князя Алексея Михайловича всеа великыя и малыя и белыя Росии самодержца указу, девиц которые были в приѣзде в выборе и в котором месяце и числе и им роспись.

Того же числа Иевлева дочь Голохвастова Оксинья,

Смирнова дочь Демского Марфа, //

(Л. 2 об.) Васильева дочь Векентьева Каптелина живет у головы Московских стрельцов у Ивана Жидовинова,

Анна Кабылина живет у головы Московских стрельцов Ивана Мещеринова,

Марфа Апрѣлева живет у головы Московских стрельцов Юрья Лутохина,

Лвова дочь Ляпунова Овдотья. //

(Л. 3) ноября в 30 день

князь Григорьева дочь Долгорукого княжна Анна,

Иванова дочь Полева Аграфѣна,

Печатника Алмаза Ивановича внуки Анна да Настасья,

Григорьева дочь Вердеревского Анна[897],

Тимофеева дочь Дубровского Анна. //

(Л. 3 об.) декабря в 4 день

княж Михаиловы дочери Гагарина княжна Анна, княжна Марфа,

Аверкиева дочь Больтина Аграфена,

Тихонова дочь Зыкова Овдотья.

декабря в 12 день

князь Юрьева дочь Сонцова княжна Марья,

Павлова дочь Леонтьева Парасковья, //

(Л. 4) Викулина дочь Изволского Татьяна,

Михаилова дочь Карамышева Василиса,

Матвеева дочь Мусина Пушкина Парасковья.

декабря в 14 день

Андреева дочь Дашкова, Соломонида Редрикова,

Захарьева дочь Красникова. //

(Л. 4 об.) декабря в 20 день

Алексеева дочь Еропкина Настасья,

Елизарьевы дочери Уварова Домна да Овдотья,

Истопничева Иванова дочь Протопопова Федора,

Романовы дочери Бунина Олга да Овдотья.

декабря в 29 день

Тимофеева дочь Клокочова Овдотья. //

(Л. 5) генваря в 3 день

Лаврентьева дочь Капустина Анисья

Андреева дочь Коренева Анна живет у вотчима своего у Якима Жолобова.

февраля в 10 день

Думного дворянина Замятни Федоровича Леонтьева дочь Овдотья,

Ивана Федорова сына Нащокина дочь Марья, //

(Л. 5 об.) Кирилова дочь Нарышкина Наталья[898],

Андреева дочь Незнанова Дарья.

февраля в 11 день

Федорова дочь Еропкина Анна,

Иванова дочь Мотовилова Марфа.

февраля в 27 день

Васильева дочь Колычова Марфа,

Ильина дочь Полованова Марья,

Иванова дочь Ростопчина Офимья, //

(Л. 6) Ильина дочь Морева Ирина,

Васильевы дочери Толстого Настасья да Агафья.

марта в 11 день

Фролова дочь Синявина Федосья,

Федорова дочь Смердова Варвара.

марта в 12 день

Борисовы дочери Толстого Матрена да Марья, //

(Л. 6 об.) Елизарьева дочь Чевкина Анна.

марта в 17 день

Богданова дочь Жедринсково Анна,

Васильева дочь Загрясково Марфа.

апреля в 5 день

Из Великого Новагорода:

Никитина дочь Овцына Анна живет у головы Московских стрельцов Юрья Лутохина,

Петрова дочь Одинцова Пелагѣя живет у Григорья Аладьина, //

(Л. 7) Тимофеева дочь Сатина Феодосья живет у Григорья Баяшева.

Из Суздаля:

Петрова дочь Полтева Дарья.

Из Костромы:

Богданова дочь (Поздеева) Офимья живет у дяди своево Матвея Поздеева,

Васильева дочь Апраксина Марья.

С Резани:

Борисова дочь Колемина Овдотья,

Назарьева дочь Колемина Оксинья. //

(Л. 7 об.) апреля в 10[899] день

Елисѣева дочь Житова Овдотья.

Из Володимера:

Нестерова дочь Языкова Хомякова Марья живет у путного клюшника у Михаила Лихачева.

Из Новагорода:

Петрова дочь Скобелцына Офимья.

С Костромы:

Пантелеева дочь Симонова Марья живет у Володимера Басланова[900]. //

(Л. 8) апреля в 13 день

Артемьева дочь Рчинова Дарья,

княж Степановы дочери Хотетовского, княжна Настасья, княжна Ульяна, княжна Анисья.

апреля в 17 день

Из Вознесенского девича монастыря Иванова дочь Беляева Овдотья, привез дядя ее родной Иван Шехирев[901] да бабка ее Ивановская посестрия Еганова[902] старица Ираида,

Артемьева дочь Линева Овдотья. //

Следующий ниже документ был опубликован Забелиным в его труде «Домашний быт русских цариц в XVI и XVII ст.» (см.: Забелин Е. И. Домашний быт русского народа в XVI и XVII ст. М., 2001. Т. 2. С. 259), но есть несоответствия между его версией и архивным подлинником[903]. Предлагаемый здесь текст основан на рукописи, а забелинские варианты прочтения указаны в примечаниях. Текст подписан дьяком на лицевых листах 9–13: «Фе//дор//Ка//зан//цов».