Все начинается с детства.

Величие и простоту этой истины доказывает, даже не подозревая об этом, одно поколение за другим.

Мое детство выпало на военные и послевоенные годы.

Может быть, это у кого-то сейчас вызовет усмешку, но я совершенно искренне горжусь тем, что не веду свою родословную от столбовых дворян. Я простой замоскворецкий парень, который вырос на здешних запутанных улочках и которого воспитал наш двор, военная и послевоенная Москва.

Очень люблю стихотворение Владимира Высоцкого «Баллада о детстве», оно точно показывает не только реальную жизнь московских мальчишек послевоенного времени, но и трудное, отравленное уголовной романтикой детство, живущее на темной, полной опасностей улице.

Замоскворечье. Не потому, что так принято говорить, но Замоскворечье – это действительно был весь наш огромный бесконечно разнообразный мир. Мы жили в коммунальной квартире и росли в этом большом (так нам тогда казалось) дворе. Арсеньевский переулок, сейчас улица Павла Андреева, наш родной 7-й корпус, известный до последней травинки двор, где мы каждый день играли в салочки и вышибалы, гоняли в футбол, а зимой в хоккей.

Дом был построен в начале 1930-х, потом его поставили на капремонт и реконструкцию. Классические коммунальные квартиры – на несколько комнат общая кухня и один туалет. Телефон в коридоре. Потом от него отказались по экономическим причинам. Все жили небогато, но, когда у кого-то случалась беда, помогали друг другу как могли.

Теперь, иногда проезжая или проходя мимо, я заглядываю в этот двор своего детства и не слышу привычного гула машин, потому что магазинов здесь уже нет, они теперь в каких-то других местах. Ни в футбол, ни в хоккей в этом дворе уже никто не играет. Как-то удивительно тихо, спокойно и скучно стало теперь во дворе моей юности. Скорее всего, потому, что тут не звучат детские голоса. Нет во дворе детей. Куда они подевались? Наверное, в школе, в детских садах, в спортивных залах и на стадионах – успокаиваю я себя, но почему-то грусть не проходит.

После войны, когда мы с мамой вернулись из эвакуации, наша жилплощадь была занята. Нам «отрезали» угол в 30-метровой комнате, которую до войны мы занимали полностью. Тут и стали жить. Кстати, угол этот мы получили не только потому, что прежде тут были прописаны, а потому, что являлись семьей фронтовика – погибшего на войне офицера.

Хотя соседям нашим пришлось потесниться, мы жили дружно.

Перед войной в трех комнатах нашей коммуналки проживало три семьи, потом четыре, потом семьи стали дробиться, так как дети женились и выходили замуж, и там тоже появлялись обособленные, отгороженные углы вроде нашего. Когда уже начал работать в комсомоле, я получил квартиру, а мама еще немалое время жила в нашей коммуналке. Ей трудно было покинуть этот ставший привычным мир. И только после того, как дом расселили и поставили на долгосрочный капремонт, она переехала ко мне…

Но вот что любопытно, и какие все-таки удивительные бывают пересечения человеческих судеб… В этой же коммуналке жила семья Ротенберг. Бог знает, почему этих людей с немецкой фамилией не депортировали во время войны.

В этой семье жила молодая женщина, которую звали Маргарита. Она была красавица, и за ней ухаживали многие мужчины. В числе ее поклонников был посол Афганистана в нашей стране.

Этот далеко не молодой уже человек приезжал в нашу квартиру. Он дарил Маргарите какие-то удивительные восточные ковры и другие красивые вещи, в коммуналке ведь ничего невозможно утаить. Как известно, дружба с иностранцем в те времена была делом исключительно опасным. И вот однажды за Маргаритой приехали. Она исчезла. Все были уверены, что навсегда.

Однако, как гласит «квартирная» легенда, посол, как человек влиятельный и благородный, через Вячеслава Михайловича Молотова, через Министерство иностранных дел добился того, что Маргариту освободили.

Она и впрямь через несколько месяцев вернулась, но удивительный восточный человек – посол Афганистана с тех пор в нашей коммуналке не появлялся.

Кто бы мог подумать тогда, что в моей судьбе будет афганское продолжение этой истории и неведомый сказочный Афганистан надолго войдет в мою жизнь.

И сейчас, когда я периодически встречаюсь с нынешним послом Афганистана (а это родственник хорошо всем известного Хамида Карзая), я вспоминаю молодость и поразившего меня благородного афганского посла и думаю: а смог бы кто-то сейчас повторить рискованные дела того роскошного афганца, который невозмутимо заходил в нашу коммуналку в своей высокой гордой папахе, дорогом пальто и с выражением дипломатической невозмутимости кивал выглядывающим из дверей любопытным соседям?

А как красиво и необычно от него пахло! Даже если бы никто не знал, что он – настоящий дипломат, всем было бы понятно. Он буквально излучал достоинство, благополучие и благородство.

Другими соседями по коммуналке была семья сотрудника Министерства путей сообщения. Это был высокий грузный мужчина, он ходил в красивом мундире с серебряными погонами – «полковник тяги», так его величали у нас. Я даже не знаю, существовало ли официально такое звание. Мы лицезрели «полковника тяги» очень редко, только по большим праздникам. И дело не в том, что он мало бывал дома, просто тогда среди больших начальников было принято работать по ночам. Такую моду ввел Сталин. Ну а днем «полковник тяги» отсыпался и из своей комнаты не выходил.

Вот такие разные и любопытные люди жили рядом с нами. Но то были взрослые, и они нас все же не очень интересовали. Наш мир простирался за стенами этих переполненных людьми комнатушек. Настоящим нашим миром был двор.

В этом дворе пацанами хороводили очень разные ребята. Многие из них еще «по малолетке» сходили в места не столь отдаленные. Судьба у них (как в балладе В. Высоцкого) сложилась по-разному. Кто-то вернулся, кто-то нет, а из тех, кто вернулся, многие стали достойными людьми. В общем, должен заметить, что в великие из нашего двора, пожалуй, не выбился никто. Насколько мне известно, среди нашей братвы нет нобелевских лауреатов, героев войны и труда, лауреатов Государственных и Ленинских премий. Но ведь по-настоящему великих на всей Земле немного.

Там, во дворе, и я проходил обязательный курс молодого бойца. Хорошо помню, как меня обучали двумя пальцами незаметно вытаскивать из чужого кармана кошелек. Должен признаться, получалось у меня неплохо, так что я удостаивался скупой похвалы больших профессионалов-карманников, называвшихся щипачами.

Кроме этого, мы сильно увлекались своеобразным «видом спорта». Специально изготовленными проволочными крючками мы сбрасывали с грузовиков, проезжавших по переулку, кочаны капусты и кое-что еще, что удавалось зацепить. Не исключено, что подобные игры и меня довели бы до детской колонии, но тут, на мое счастье, друзья, с которыми я гонял в футбол, затащили меня в детскую спортивную школу Ленинского района, и мы начали там с великим увлечением заниматься настоящим спортом.

Скольких ребят в те труднейшие и опасные послевоенные годы спас и вывел на нормальную дорогу спорт! Я лично до конца своих дней буду ему благодарен.

Это увлечение захватило меня полностью на несколько лет, именно тех определяющих, которые и формируют подростка как человека.

Кстати, в то время во все существовавшие многочисленные спортивные секции не было такого, как сейчас, строжайшего и изощренного отбора. Для того чтобы заняться гимнастикой, легкой атлетикой или боксом, необходимо было желание, о деньгах мы даже не думали.

Убежден, что существовавшее тогда в занятиях физкультурой и спортом направление на массовость было очень правильным, и даже существовавшая отчетность, как мне известно, была направлена на подготовку физкультурников и только потом мастеров. Массовый спорт был замечательным резервом для спорта высших достижений, но главное, конечно, не в этом, а в том, что физкультурой занимались миллионы молодых людей и все стали здоровыми, сильными людьми с крепким характером.

Как же мы, мальчишки, учившиеся в седьмых-восьмых классах, самозабвенно тренировались! Никогда не забуду, как два раза в неделю, зимой, мы собирались недалеко от Калужской Заставы, в 10-й школе, и там переодевались. В резиновых тапочках, сатиновых шароварах, подложив спереди под майку газетный лист, чтобы не так сильно продувало, мы бежали кросс до самого трамплина на Ленинских горах. Тогда там еще не было университета, не было окруженных заборами особняков, но была масса тропинок и дорожек, по которым удобно было бегать.

Сверху мы спускались вниз по крутому откосу, оказывались мы там обычно по вечерам. Внизу было уже темно, и возле какого-то небольшого дома отдыха висел, со скрипом раскачиваясь на ветру, ржавый жестяной фонарь. И вот когда я теперь изредка оказываюсь в этих краях, организм очень внятно сообщает мне, что именно в этом месте у меня наступала «мертвая точка» – появлялось исключительно ясное чувство, что если я сейчас не остановлюсь и сделаю еще несколько шагов, то упаду мертвым на землю… но я заставлял себя сделать еще несколько шагов и вдруг начинал с изумлением понимать, что неминуемая, казалось, смерть каким-то удивительным образом отступила, и что мне стало вдруг необыкновенно легко, и что теперь я могу бежать буквально бесконечно – так появлялось второе дыхание.

Но если двигаться по знакомому маршруту дальше, организм опять внятно сообщал, что в этом месте мне было очень плохо, так плохо, что должно было стошнить, но ты выдержал, и опять все стало хорошо и легко. Это значит, что и вторую «мертвую точку» мне хватило сил и воли преодолеть.

Добежав до трамплина, мы отдыхали несколько минут и потом бежали назад. В обратном направлении маршрут в целом шел под горку, и бежать было легче.

Теперь мне ясно, что именно спорт не позволял нам закурить или увлечься алкоголем. Именно спорт помогал нам стать людьми, и пусть большинство из нас не выбились в большие мастера, великая благодарность спорту за то, что он уберег нас от многих опасностей и бед, которые угрожали нашей юности.

На Большой Калужской, неподалеку от Академии наук, напротив Института математики имени В. А. Стеклова, была аптека. Она и сейчас там. Мы заходили в нее и за копейки покупали кучу витаминов и горстями их съедали. Морщились, но жевали и были глубоко убеждены, что помогаем своему организму восстанавливаться и переносить большие спортивные нагрузки. Сейчас я понимаю, что это было глупо и даже вредно, но здоровый молодой организм справлялся и с этим.

Вообще, с Большой Калужской связано много всякой всячины. Там я однажды увидел пожилую женщину в коляске и только потом, по рассказам бывалых людей и портретам, узнал, что имел редкую возможность лицезреть великую дипломатическую даму, «валькирию революции» Александру Михайловну Коллонтай…

Попробую рассказать о главных развлечениях и утехах того прекрасного времени. Наш дом стоял на углу Арсеньевского переулка и Мытной улицы (в просторечии Мытка), потом уже из книжек я почерпнул, что в далекие времена по этой улице гнали скот на продажу и где-то тут находилась древняя налоговая инспекция, получавшая налог с продаж и ставившая клеймо. Эта операция называлась «мыт». Рядом была Конная площадь, одним словом, в старину все тут было связано с торговыми делами.

Так вот, на этой Мытной улице, наискосок от нашего дома, был стадион «Родина» завода «Красный пролетарий». Завод этот уже умер, и от стадиона тоже не осталось следа. Ну а в наше время это был довольно приличный спортивный комплекс, там были одна большая насыпная трибуна и одна маленькая, приличное футбольное поле, окруженное беговыми дорожками с различными легкоатлетическими секторами для прыжков и метаний.

Стадион «Родина» напряженно работал весь год. По воскресным и праздничным дням с самого раннего утра он буквально гудел. Где-то в восемь часов утра тут начинали играть в футбол детские и юношеские команды, потом был перерыв, и после обеда на поле выходили уже взрослые. Так проводилось первенство Москвы среди спортивных коллективов, и в зачет шли те очки, которые добывали все команды.

Мужики со всего района с раннего воскресного утра стягивались на стадион и проводили на трибунах порой весь день. Кто-то уходил обедать и потом возвращался. Большинство, однако, брали еду с собой и совмещали приятное с полезным. Случалось, что и выпивали, и спорили… но все же никогда не доходило до таких яростных и диких фанатских безумств, которые происходят сейчас.

Некоторые из великих футболистов нашего времени вышли со стадиона «Красного пролетария», и мы их всех, конечно, прекрасно знали. А они были тогда простыми и доступными ребятами. Но пронести чемоданчик со спортивной формой за самим великим Анатолием Исаевым или Крутиковым… О! Это было событие, которое запоминалось на всю жизнь!

Во все остальные дни недели на стадионе тренировались молодые спортсмены, и мы там бегали по дорожкам, прыгали, метали гранаты и копья, вовсю работала наша спортивная школа.

В первые дни войны футбольное поле было изрыто окопами. Там были установлены зенитки, в землянках и блиндажах жили зенитчики, охранявшие московское небо (как мне запомнилось, в основном это были женщины).

Хорошо помню, как началась война. Мне было уже почти семь лет, и я запомнил хмурых людей, стоявших на улице возле больших жестяных громкоговорителей в ожидании новостей с фронта. Мне была непонятна тревога людей. Мальчишки искренне радовались войне. Во-первых, на фронте можно совершить подвиги и прославиться. Тем более что победить любого врага для нашей великой Красной армии, конечно, не составит никакого труда. Опасались только того, что война быстро кончится и мы не успеем повоевать.

Нас, мальчишек, очень интересовало то, что будет в подвалах, которые оборудовались как бомбоубежища.

Авианалеты, особенно самые первые, были сильные и опасные.

Рядом с нашим двором располагался военный завод по ремонту автомобилей. И вот во время первых авиационных налетов бомбы попали в аккумуляторный цех. По всем окрестностям были разбросаны свинцовые рамки и пластмассовые куски батарей, и мы все это собирали. Рядом была Морозовская больница, и думаю, что медикам тоже нелегко пришлось в эти первые дни войны и воздушных налетов.

Я, к великому моему сожалению, не был допущен в те команды, которые во время бомбежек поднимались на крыши домов и гасили зажигалки. Лет мне было маловато, да и мама крепко держала меня за руку. Я был у нее один, и она очень за меня переживала.

Ну а прямо напротив нашего дома располагался сам великий Гознак, который печатал деньги и чеканил ордена. Его замечательный коллектив всегда шел на демонстрациях в первой или второй колонне.

Иногда нам, ребятам, удавалось пристроиться и пройти по Красной площади вместе со взрослыми.

На демонстрации я ходил и потом, когда стал студентом, уже в колонне Бауманского района, которая обычно была замыкающей. И когда часов в шесть мы завершали прохождение, Сталин всегда стоял на трибуне Мавзолея.

Потом демонстрацию трудящихся начали все больше «подрезать», пока не свели ее прохождение к часу с небольшим, чтобы не утомлять наших стареющих вождей.

Мог ли я в детстве предположить, что когда-то пройду по Красной площади, ассистируя знаменосцу – это был один из заместителей председателя Московского совета (вице-мэр по-нынешнему). Слева от знаменосца всегда шел руководитель профсоюзов, справа – комсомола.

Только одна проблема мучила меня – ассистенту знаменосца нужно было быть обязательно в шляпе и в каком-то светлом пальто или плаще. Шляп я не любил, и вот мне приходилось с женой накануне праздника отправляться в магазин и подбирать шляпу к светлому пальто. Целая история.

Но не будем забегать так далеко вперед, вернемся в наш любимый просторный двор, в нашу замечательную коммунальную квартиру, где было много разных интересных людей, таких, которые работали день и ночь, как наш железнодорожник – «полковник тяги».

Мы обитали на третьем этаже, а на втором, почти что под нами, жил мужчина – заслуженный рабочий. Его портрет с медалью «За трудовую доблесть» на груди был однажды помещен в журнале «Огонек». Этот гражданин частенько бывал на стадионе «Родина».

Если вспоминать о том, что оказало на меня большое влияние, то никак нельзя пропустить пионерский лагерь Метростроя в Балабанове. Метрострой тогда был великой организацией, и лагерь был большой. Существовала даже песня «Балабановский «Артек» – гимн нашего лагеря. Я приобрел там замечательных друзей. Много чистой радости и романтики почерпнули мы из тех пионерских лет.

Про пионерский период можно рассказывать бесконечно. Но нашим родителям приходилось нелегко. По воскресеньям моя мама, вместе с множеством других мам, отправлялась ко мне на свидание. Путь-то был неблизкий. Сто километров на поезде да еще от станции пешком километров пять. Конечно, она везла мне что-то поесть, хотя прекрасно знала, что в лагере нас кормят хорошо. Но мама есть мама, и ей кажется, что никто и никогда не накормит ребенка так, как это сделает она.

Ну, хочешь не хочешь, поесть надо было, чтобы маму не обидеть, а что-то мы прятали и потом отдавали эти домашние деликатесы немецким военнопленным, которые неподалеку от лагеря косили траву…

Тогда, в лагере, я увлекся художественным словом и впервые был очарован волшебной красотой поэзии. Для меня показалось истинным чудом, что обычные вроде бы слова вдруг приобретают чудесную красоту музыки и звучат так, что сердце замирает или начинает биться как-то по-особенному.

На праздниках в лагере я читал стихи Константина Симонова:

И мой голос пресекался от волнения.

А неподалеку от нас махали косами эти самые немцы, которые совсем недавно с огнем и мечом шли по нашей земле и которых мы теперь жалели и несли им гостинцы и хлеб из пионерской столовой.

Школу я окончил в 1952 году.

В апреле, это бывает каждый год, собираются мои одноклассники. В самом начале нас было сорок, сколько соберется теперь? Те, кто звонил мне, сказали, что они договорились с тринадцатью и, может быть, еще кто-нибудь объявится…

Каждый год нас все меньше, и не хочется думать, сколько будет на следующий год. Теперь случается, что вместо тех, кто ушел от нас навсегда, приходят их дети и даже внуки. Мы принимаем их с радостью.

Подумать только, ведь сколько лет прошло! Пожалуй, что нам, оставшимся, следует благодарить судьбу за такую большую, сложную, интересную жизнь.

Школа наша располагалась на Шаболовке. Почему меня записали в эту школу, не знаю. Получилось, что жил я в Москворецком районе, а учился в Ленинском, но все равно, хорошо, что так получилось.

Никогда не забуду свою первую учительницу Клавдию Николаевну Пронину. И вот теперь, когда наш класс собирается, мы ее всегда вспоминаем. Были и другие замечательные учителя, например Михаил Никанорович Круковский. Он преподавал литературу. По большим праздникам он надевал ордена, особенно выделялся орден Ленина. На фронт его не взяли, потому что он очень плохо видел. Всю жизнь он проработал в школе и много десятков лет был директором школы.

Перед самым выпуском Михаил Никанорович почему-то перебросил меня из родного 10-го «А» в 10-й «Б». Понятно, что для меня, проучившегося все время в одном классе, это стало настоящей трагедией. К тому же 10-й «Б» был собран отовсюду, как говорится, с бору по сосенке, и нормального коллектива там не было и в помине. Хотя имелись настоящие звезды. Например, один мальчик пел в Большом театре. Надо сказать, что в этом классе учились жильцы элитного дома, что на Калужской Заставе, в одном крыле которого обитали кагэбэшники, и несколько ребят оттуда ходили в школу в бостоновых гимнастерках и сверкающих черных офицерских сапогах. Учились они в основном плохо.

Кинули меня в этот 10-й «Б», чтобы участвовать в наведении порядка, так прямо и объяснил мне Михаил Никанорович. Ну, я спортсмен и вполне здоровый малый. Из средств убеждения самым эффективным считал кулак, и я не стеснялся, если приходил к мысли, что силовое воспитательное воздействие необходимо.

В 10-м «Б» среди моих новых одноклассников был один особенный экземпляр, который требовал именно такого внимания. Красавец в бостоновом полувоенном френче – Кузьмин. Кажется, его звали Володя. Вот он (как я ни старался) в коллектив так и не влился.

Моим же главным воспитателем была мама, незабвенная Елизавета Сергеевна Пастухова. Всем лучшим в моей жизни я обязан именно ей.

Отца помню смутно. Он был рабочим на заводе имени Владимира Ильича, потом служил в армии. В феврале 1942 года на Волховском фронте был тяжело ранен, лежал в госпитале, но не выжил.

Долго я потом искал его захоронение. И ведь нашел!

Удивительным, чудесным образом, когда уже сам почти перестал верить в успех. Куда я только ни обращался, куда ни посылал запросы, везде отвечали: «Не знаем, неизвестно». Кто-то мне посоветовал: в Ленинграде хранится архив военных госпиталей – обратитесь туда. Раз умер в госпитале, у них могут быть на него бумаги. Я обратился и действительно, почти без задержки, получил ответ. Мне сообщили, что мой отец похоронен в Вологде на городском кладбище. Я отправился в Вологду, в городской архив. Там оказались удивительно милые и чуткие люди. Они подняли списки, нашли книгу захоронений военных времен, и там мой отец значился как умерший в госпитале и было названо место захоронения. После этого найти могилу уже не составило труда.

Потом мы ездили на отцовскую могилу со старшим внуком, и после этого он сказал: «Дед, давай младшего нашего туда свозим!» Я в то время был очень занят и стал уговаривать его отложить поездку. Тогда внук сказал мне очень серьезно, почти сердито: «Если ты не повезешь младшего на могилу к прадеду, то я его сам отвезу».

На это мне ответить было нечем. Пришлось отложить все дела, мы взяли моего младшего внука и поехали к прадедушке. Замечательная получилась поездка, и память о ней осталась у нас на всю жизнь. Нередко и теперь мы ту нашу экспедицию вспоминаем…

Поезд в Вологду приходит рано утром. Вышли в город. Взяли такси. Я сел рядом с водителем, ребята сзади. Таксист спрашивает:

– Куда?

– На кладбище, – отвечаю.

Он говорит:

– Вижу, вы не здешний.

– Мы из Москвы. Приехали на могилу отца. Вот внуков привез.

– Да, – говорит он, – Волховский фронт, это всем известно, одна винтовка на троих. Великое число народа здесь погибло. Я знаю это кладбище хорошо. Вот будете подходить к своей могиле, увидите памятник летчику – дважды Герою Советского Союза. Так вот, этот летчик сначала был похоронен во Львове. Потом его решили перезахоронить на родине. Я тогда был майором ГАИ, вел машину сопровождения. Мы везли его прах. – Он помолчал и добавил: – А все же и тогда были сволочи!

– Где? – удивился я.

– В этих… ну, в похоронных командах. Когда его там, во Львове, откопали, оказалось, что он лежал лицом вниз. Выходит, кинули как попало и закидали землей. Понятно, что работы у них тогда было очень много, но это ведь герой – дважды Герой Советского Союза, и те, что хоронили, об этом не могли не знать. Зато уж тут, в Вологде, мы его со всеми воинскими почестями достойно похоронили. Нашим внукам за нас стыдно не будет…

Мои мальчишки сидели, слушали, и глаза у них были огромные, со слезами.

Доехали быстро. На кладбище мы дорогу хорошо знали. Постояли у могилы героя-летчика. Подошли к своей. Это братская могила. В первые годы войны умерших в госпиталях хоронили беспорядочно, но потом собрали всех и захоронили в нескольких братских могилах. Они там по 20–30 человек, под одной плитой, на которой выбиты их фамилии и инициалы. Там и наша родная надпись: Пастухов Николай Михайлович.

Вот так мы съездили в Вологду, повидались с отцом и дедом.

У нас в семье как главная реликвия хранится последнее письмо отца. Мама получила его в 1942 году, когда он лежал в госпитале. И вот моя мама вдруг начала ходить в церковь и молиться. Она молилась за отца, чтобы он остался жив. Вскоре нам сообщили, что отец умер, но мама продолжала молиться за него, а потом еще и за меня. Я никогда не упрекал ее за это, так же как она никогда не упрекала меня.

Я у нее был один. После смерти отца она не связала свою жизнь больше ни с кем, хотя были, конечно, мужчины, которые мечтали соединить с ней свою судьбу. Мама была не только красивая, но и умная. Ей приходилось нелегко. Она работала в Метрострое, в шахте. Потом у нее возник туберкулез кости, и так как она эту свою болезнь запустила и стала хромать, то вынуждена была уйти с работы под землей. В шахту она пошла, чтобы получить карточку ГЦ – горячий цех. Это был прежде всего килограмм хлеба, а ведь с нами, в этой перегороженной занавеской комнате, жила еще ее больная парализованная сестра. Мы втроем жили…

Я видел, как маме трудно, и старался помочь. В седьмом классе, когда встал выбор – уходить из школы или учиться дальше, я решил поступить на работу. Директор, тот самый Михаил Никанорович Круковский, позвал меня в свой кабинет и сказал: «Слышал, что ты хочешь уйти из школы?»

Я ответил, что уже написал заявление и собираюсь идти учиться в Военно-механический техникум и работать.

Михаил Никанорович вызвал маму, сказал: «Я знаю, как вам тяжело, но мы по возможности будем вам помогать. Не разрешайте Борису уходить из школы».

Конечно, помочь школа нам особенно не могла. Не было у нее таких возможностей. Но вот костюм вице-президента Академии наук Топчиева, который он в числе других вещей передал для тех, кто нуждался, достался мне. Этот костюм мама перешила, и в нем я ходил очень долго.

Из школы я не ушел. Мама настояла.

Она тянула меня из последних сил, и я проучился все десять лет и получил в итоге серебряную медаль, которая позволяла мне без экзаменов поступить в институт.

Мама была счастлива.

Она никогда меня не била, ничего не запрещала, а когда я пришел из школы после последнего экзамена, подарила мне отцовские серебряные карманные часы.

Мама всегда была для меня примером. Да, мы жили трудно. Но мы никогда по-настоящему не голодали. Она была удивительная мастерица, у нас ничего не пропадало, все шло в дело. Даже из картофельных очисток она могла приготовить вполне съедобные драники.

И вот что интересно. Мама никогда не брала в долг. Никогда! Это мамино правило стало также и моим, причем на всю жизнь.

Она была удивительно честным и скромным человеком. Всю жизнь работала не покладая рук.

И так как моя жена серьезно занималась наукой, защищала кандидатскую, затем докторскую диссертацию и профессорствовала на кафедре, обе дочки росли на руках у мамы.

Мама прожила большую жизнь и ушла от нас, когда ей было 93 года. А жившая с нами ее сестра, Валентина, которая была парализована, скончалась в 33 года. Вот как удивительно складываются судьбы в одной семье.

Валя умерла в конце 1945 года. Уход, лечение, горшки, кормление (баночки с жиденькой манной кашей, завязанные марлей) – все это легло на плечи мамы и в немалой степени на мои. Я никогда не жаловался именно потому, что ни разу не услышал хотя бы одной жалобы от нее – моей удивительной мамы.

Мама экономила каждую копейку на лекарства для сестры. В начале Якиманки есть такой симпатичный дом, где жил знаменитый кардиолог академик Егоров. Как-то мама сумела набрать приличную сумму, и мы потащили Валю к этому академику. Егоров этот был, конечно, человек не бедный, но деньги-то у нас все равно взяли (не он, конечно, какой-то помощник вроде секретаря). Так вот, академик сказал: вашей больной может помочь только пенициллин. Пенициллин тогда только-только изобрели. И война идет, которая весь производившийся пенициллин пожирает. Эта целебная плесень тогда была дороже золота. Где же нам взять этот бесценный пенициллин?!

И вот мама пишет письмо товарищу Сталину. Это все я хорошо знаю, потому что участвовал в его составлении. В нем без особых жалобных слов было очень убедительно написано, как мы живем и почему не можем достать для больной сестры, которой всего тридцать с небольшим лет, этот спасительный пенициллин.

Через несколько дней в прихожей раздается резкий звонок. Такой, что буквально все обитатели высыпали в общий коридор. Открыли дверь. На пороге стоит высокий суровый военный, и первая мысль, конечно: кого-то сейчас заберут.

Офицер осмотрел всех и спросил:

– Кто тут Пастуховы?

Выходит мама.

– Распишитесь, – говорит он и передает сверток. – Здесь пенициллин от товарища Сталина.

Ну прямо как в кино!

Холодильников тогда ни у кого не имелось. Просто в стене была вырублена ниша, которая закрывалась дверцей на замке. Там было прохладно и лежали самые ценные вещи наших жильцов. Туда мы положили этот волшебный пакет от самого Сталина.

Через какое-то время нам удалось договориться, что нашу Валентину возьмут в 1-ю Градскую больницу и проведут курс лечения пенициллином. И вот накануне дня, когда нужно было ложиться на больничную койку, Валентина умирает. Думаю, что сказалось большое напряжение этих последних дней.

Мама, как я уже сказал, прожила большую жизнь -93 года! Ей посчастливилось не только увидеть, но и воспитывать своих правнуков. На ее памяти (и руках) четыре поколения фамилии Пастуховых.

Умирала она тяжело. Жить ей очень хотелось, ибо от жизни она совершенно не уставала, но сердце, легкие – весь организм уже отказывался работать. Ресурс был выработан полностью. Мы поставили гроб в церкви Даниловского кладбища. У гроба, рядом, стоял мой внук Боря и держал меня за руку. Это он сказал тогда: «Если ты не повезешь младшего на могилу к прадеду, то я его сам отвезу».

Простите, но я забежал слишком уж далеко вперед. Предполагаю, что и в будущем такое со мной будет случаться. Невозможно встроить затейливый ход жизни в точные рамки хронологии. И все же не будем совсем уж беспардонно нарушать ход и порядок событий. В этой главе я рассказываю о школе.

Недавно нашел групповые фотографии двух наших десятых классов. Какие все-таки у ребят хорошие лица! Помню, что учились мы все неплохо, хотя и не в полную силу, постоянно затевали интересные дела, ходили в походы, организовали драмкружок, соревновались, безобразничали. Но когда стало понятно, что пришло время школу оканчивать и желательно получить хорошие оценки, все собрались. На это время был заброшен драмкружок и даже спорт. Поднажали очень серьезно. В итоге у нас получилось. Я вообще-то шел на золотую медаль, но учитель по математике, на геометрии (устной), зная, что я хулиганистый малый, поставил четверку, и никто не смог убедить его, что ни к чему лишать парня золотой медали.

Окончили школу. Пришло время готовиться к поступлению в институты, и вдруг директор объявляет нам свое решение. Вместо трех классов, которые расположены на первом этаже здания, надо вырыть котлован и построить спортзал. И вот мы – два десятых класса, когда нас со школой связывали только добрые чувства, как на работу ходили туда. Ребята молодые, спортивные, сильные, мы быстро вырыли этот котлован. Так был построен спортивный зал в нашей старенькой школе.

После этого была традиционная эстафета учащихся по Большой Калужской улице. Мы решили напоследок тряхнуть стариной. Потренировались и вышли на старт. Первое место не выиграли, но бежали хорошо и боролись достойно. Так что за нас никому не было стыдно.

Наш класс вообще был очень спортивный. Он дал одного чемпиона страны, рекордсмена Юру Говорова (на тяжелейших беговых дистанциях 800 и 1500 метров), нескольких мастеров спорта по гребле. А мы, остальные, перепробовали все – и стрельбу, и бокс, и много еще чего. Но моя душа навсегда была отдана первой любви – легкой атлетике. Сначала средние дистанции, потом длинный спринт – 400 метров и, наконец, метание копья. Так что нет ничего удивительного в том, что я решил поступать в институт физкультуры.

Тут решительно воспротивилась моя мама. Она сказала: сначала настоящая специальность, потом все что хочешь. Это значило, что мне придется поступать в какой-то серьезный институт.

Когда нам выдали аттестаты зрелости, группа наших ребят поехала на Бауманскую, и я поехал с ними. Сначала зашли в строительный институт. Тут нам как-то не понравилось. До энергетического (он тоже неподалеку) надо было ехать на трамвае, а до Бауманского училища можно пешком по переулочкам – совсем недалеко. Пришли в МВТУ[2]. Там душевная обстановка, кругом внимание, любезность. У кого что ни спросишь, все объяснят, расскажут и покажут. Я решил дальше никуда не ходить. А что касается специальности, то записался на первый факультет и на первую специальность. Чего выбирать, раз первая – значит, самая лучшая. Так как у меня была серебряная медаль, то мне предстояло только пройти собеседование.

Хотя и про собеседование тоже ходило множество легенд. Говорили, что могут, например, запросто спросить: сколько колонн у Большого театра? Или сколько коней в квадриге (вообще-то раз квадрига, значит – четыре). Все ходили бледные и спрашивали друг у друга: сколько на самом деле этих колонн и коней? Никто не мог ответить уверенно.

Вызвали меня. Зашел в кабинет. Спросили:

– Борис Николаевич Пастухов – это вы?

– Да, я.

– Хотите учиться в МВТУ?

– Хочу.

– Вы зачислены. Желаем успеха! До свидания.

Это был механико-технологический факультет. Вот я и стал там учиться…

Но сперва (до начала занятий) отправился в свой любимый «Балабановский «Артек», теперь уже пионервожатым.

Надо сказать, что из нашей школы в институты поступили все, кто подал документы. Такое, думаю, не часто бывает. Это говорит о прекрасном уровне подготовки, которую дали наши учителя. Один парень поступил в Московское высшее общевойсковое командное военное училище имени Верховного Совета – фамилия его Байдаков. Юра Байдаков. Дослужился до полковника. Жив и постоянно бывает на наших встречах.

А вот этот Кузьмин, в полувоенном френче и блестящих сапогах, которого я круто, по своей методе, воспитывал, он как был изгоем, так и остался. Поступил в Историко-архивный институт (архивный! Да разве это институт?! Срамота! – так мы все в те романтические времена думали) и окончил его. И кем он стал, как вы думаете? О! Вы удивитесь, когда я расскажу…

Прошло много-много лет, и вот однажды вызывают меня на совещание к самому Брежневу… и вот в приемной генерального секретаря я вижу за столом референта… глазам своим не верю – Кузьмин!

Мы обнялись с превеликой радостью. Все время до начала совещания говорили с ним про нашу молодость, про родную любимую школу. Выяснилось, что он нисколько не в обиде на меня за суровые меры воспитательного воздействия. Он даже подарил мне на память несколько книг своего шефа. Причем не простых, а с автографом Леонида Ильича. Где-то они и сейчас у меня дома хранятся на книжных полках.

Карьера у Володи Кузьмина была простая и в то же время удивительная. После окончания института он работал скромнейшим архивариусом в Госархиве. Работал, видимо, хорошо, потому что его со временем взяли в аппарат ЦК КПСС. Там он тоже как-то постепенно выдвинулся и в конце концов стал одним из секретарей Леонида Ильича! Правда, была у него известная и неодолимая русская беда – слишком любил выпить. Все обходилось до тех пор, пока он не перебрал на работе… и упал. С высокого поста его тут же убрали. Что с ним сталось потом, не знаю. На встречи выпускников он не приходит, а телефона и адреса его ни у кого из наших нет.

Но это исключительная судьба. В основном же наши одноклассники-мальчишки выучились на инженеров, инженеров-механиков, конструкторов, и все долго и хорошо работали, а некоторые работают и сейчас.

Новая студенческая жизнь увлекла, закрутила. С другой стороны, жесточайший режим, настоящие тиски учебного процесса – все это требовало от студента полной отдачи.

Тогдашний ректор, а ныне президент университета, замечательный человек, академик Игорь Борисович Федоров, любил повторять: «Что вы, друзья, в МВТУ учиться легко, если вовремя выполнять все задания».

Ха-ха! – вовремя выполнять! А возможно ли это?

Гонор московский из меня выбить было непросто. Но когда на первом семестре я понял, что ведь и выгнать могут, я забросил спорт и все прочие увлечения и серьезно принялся за учебу.

К сожалению, не могу вспомнить фамилию преподавателя, который вел у нас семинар по математике. У него не было одной руки. Всегда – зимой и летом – он ходил в каком-то легком плащике. Несмотря на то что одной руки у него не было, он был мастером спорта по туризму. Был он настоящим экстремалом (говоря по-нынешнему), за спиной у него были походы высшей категории сложности. Никаких значков он не носил, кроме значка выпускника Московского университета.

Он знал, что я спортсмен, общественник, и вообще хорошо ко мне относился, но спуску, как и всем, не давал. Так вот, я приходил к нему среди других сдавать зачет по математике раз пять или шесть.

Он принимал зачет так: свободно разгуливал по аудитории, на ходу придумывал уравнения и раздавал примеры, а мы должны были тут же их решать. На пятый раз мы все сидели, наверное, часов до двенадцати. Метро закрывалось в половине первого ночи. Ребята начали гудеть: давайте, мол, заканчивать, на метро опоздаем. Он не стал спорить и занятия завершил. Мы все вместе вышли из МВТУ. Проходная уже была закрыта. Пришлось перелезать через забор. Причем он, однорукий, сделал это ловчее многих из нас. Когда перелезли, он мне говорит: «Ну что, побежали?»

О проходных МВТУ следует сказать особо. Бытовал афоризм: «Через проходную училища можно вынести все… кроме его славы».

«Разыгрывает, что ли? – подумал я. – Знает ведь, наверное, что я легкой атлетикой занимаюсь». Я тогда на институтских соревнованиях длинный спринт и средние дистанции бегал.

Мы побежали. Он сразу взял приличный темп, стараясь, видимо, сбить мне дыхание. Все ребята быстро от нас отстали. Но я-то был тогда в форме, бежал легко и никаких трудностей не испытывал.

Он бежал хорошо, это надо признать. Только возле метро я услышал, что он стал трудно дышать.

– А вы, молодой человек, оказывается, и правда бегать умеете! – заметил он с одобрением, когда мы уже спускались вниз на эскалаторе.

И вот на следующий (шестой!) раз, после ответа на несколько его вопросов, он поставил мне зачет. На экзамене я получил пятерку. Там принимали другие люди, но это именно он всех нас подготовил к экзамену как надо, и дело не только в математике, просто он на практике реализовал принцип и девиз МВТУ: «Знания знаниями, но нужен и характер!» Есть – да! Нет – пошел вон!

И некоторые тогда ушли. Не то чтобы много, но с нашего курса человека три-четыре. Не выдержали. Помню, ушел один солдатик. И девушка, которая пришла в МВТУ, скорее всего, за женихами. Ну, эти оба оказались здесь не у дел. А вот несколько человек тоже должны были уйти, но удержались буквально на зубах. Знаний у них не хватало, особенно поначалу, зато характера в избытке. Это были настоящие бауманцы. Еще долго было нам трудно и приходилось проявлять характер. Примерно курса до третьего. Зато потом… потом учеба превратилась в удовольствие.

Замечательный человек был этот однорукий преподаватель, но не сложилась у него судьба в МВТУ. Ушел он потом. Точной причины не знаю, поэтому говорить трудно, но вроде бы сманили его куда-то заведовать кафедрой, читать лекции.

Этот человек был мне симпатичен, очень нравился его свободный, раскованный метод работы. К такому зачету бесполезно готовить шпаргалки. Кто может заранее предположить, что в ту или иную минуту придет в его незаурядную голову. Что он предложит решить и над чем поразмышлять. Зато, если ты получал у него зачет, никаких экзаменов можно было не бояться.

МВТУ подарило мне множество интересных людей, которых я встретил потом, когда был физоргом курса, членом бюро, заместителем секретаря комитета комсомола. Между прочим, я никогда не был первым секретарем комитета комсомола МВТУ. Считаю, что это справедливо, потому что там были люди более достойные и более сильные, чем ваш покорный слуга.

Примером же для всех нас в те годы и потом был Николай Григорьевич Егорычев. Тогда я и предположить не мог, что моя судьба так плотно и неразрывно сплетется с его жизнью.

А ведь я был у него накануне смерти. Вечером. Пришел с работы, тогда я уже был депутатом, и сразу заглянул к нему. Мы жили на шестом этаже, он на пятом. Все было вроде бы нормально. Мы долго и хорошо разговаривали. Он ни на что не жаловался в этот вечер (он вообще жаловаться не любил), но, похоже, у него действительно тогда ничего не болело.

Спрашиваю его:

– Николай Григорьевич, а вы в Бога верите?

Вот уж не знаю, отчего и почему тогда мне это влетело в голову… впрочем, каждый человек о таком когда-то задумывается.

Только потом, много времени спустя, я узнал, что дед его по материнской линии – Тарасов Семен Тарасович, крестьянин деревни Митино, был церковным старостой, владел лесным участком в Московской губернии, поставлял лес для строительства храма Христа Спасителя в Москве, за что был отмечен персональной медалью. Дед на свои средства построил церковь в деревне Рождествено (ныне Митино). Сразу, когда это стало возможно, они – Егорычевы – восстановили этот храм, который действует и поныне. Мы просили (это было уже при Лужкове), чтобы улицу, где стоит храм, назвали именем Семена Тарасова. Нам ответили, что вопрос можно будет решить только через пять лет. После того прошло много больше пяти лет, но улицу так и не переименовали…

На мой вопрос Николай Григорьевич ответил не сразу. Он глубоко задумался, потом сказал:

– Знаешь, Борис, я отвечу тебе так: в существование некоего высшего разума в нашем большом мире (вообще в Космосе) я верю, но к церкви это, по-моему, отношения не имеет. Я был и остаюсь верующим атеистом.

Он не кривил душой. Мне кажется, что такое ощущение есть у многих…

Ну а теперь я попробую, в силу своих возможностей и любви, нарисовать для вас портрет дорогого для меня человека.

Николай Егорычев учился в Московском высшем техническом училище имени Н. Э. Баумана, когда началась война. Он, студент бронетанкового факультета, которому до диплома оставалось всего ничего, должен был вместе с коллективом эвакуироваться в Ижевск. Но Николай записывается добровольцем в московское ополчение. Первый рубеж обороны этих солдат, юнцов, вчерашних студентов – окопы у моста через канал Москва – Волга. Рубеж, на котором был остановлен враг в своем, казалось бы, неудержимом наступлении на Москву. Потом после нескольких ранений, после Победы он вновь в МВТУ. Студенческое общежитие, комитет комсомола, партком. Его выбирал не только коллектив, его выбрало время.

Николай Григорьевич сыграл в моей жизни, как и в жизни тысяч людей, чрезвычайно важную роль. С легкой руки секретаря Бауманского райкома партии Н. Г. Егорычева в 1958 году Бориса Пастухова, только что получившего диплом МВТУ имени Н. Э. Баумана, несмотря на его сопротивление и желание работать по распределению, избирают вторым, а затем и первым секретарем Бауманского райкома ВЛКСМ. Пройдет совсем немного времени – и секретаря, скажем скромно, не самого плохого в Москве райкома ВЛКСМ городской комитет партии рекомендует секретарем горкома комсомола. Все это происходило при самом непосредственном участии Николая Егорычева.

Летом 1967 года, уже в качестве секретаря ЦК ВЛКСМ, я присутствовал на том, без преувеличения, историческом пленуме ЦК КПСС, где выступал секретарь Московского городского комитета КПСС Егорычев. Это была незабываемая речь!

В наше время любой говорит все, что бог на душу положит, не выбирая слов и выражений. Перечитывая сейчас выступление Н. Г. Егорычева на пленуме ЦК КПСС в том самом 1967 году, его критичность может показаться сущей ерундой. Но тогда для многих сказанное Николаем Григорьевичем было смелым откровением человека, который выстрадал каждое слово, произнесенное с высокой трибуны.

Руководитель московских коммунистов оказался первым в брежневские времена, кто, не бросая тени на авторитет партии, говорил об исключительно важных и насущных проблемах страны и партии, очень продуманно и доказательно критиковал оборонную политику страны. Ну а кто в то время был Верховным главнокомандующим, объяснять не нужно. Я видел и слышал реакцию присутствующих, слышал бурные аплодисменты, которыми проводили Егорычева участники пленума ЦК от трибуны до самого его места в зале. И только Леонид Ильич сидел мрачный как грозовая туча.

Спустя многие годы, анализируя события первого и второго дней работы пленума – на первом блестящее выступление Егорычева и бурные аплодисменты в его адрес, а на втором – огульное поношение сказанного Николаем Григорьевичем, – я понял, как рискованно и опасно было говорить в те времена о том, что думаешь. Егорычев конечно же знал об этом. Недаром, когда Николай Григорьевич шел тогда на трибуну, мне показалось, что он шагал столь же решительно и убежденно, как в годы войны, когда замполитрука батальона первым поднимался из окопов, чтобы вести за собой в атаку своих товарищей-красноармейцев на Калининском фронте и под Киевом…

Николай Егорычев был совершенно бесстрашным человеком, и свое благополучие он всегда связывал с благополучием государства. Так уж получилось, что ради благополучия государства он должен был произнести эту речь и прямо выразить свое беспокойство. И он сказал, прекрасно зная, чем это может для него обернуться…

С тех пор наши отношения не прерывались, а судьбы переплелись особенно тесно.

Спустя 14 лет «сидения» Николая Григорьевича послом в Дании (так обошлось ему выступление на пленуме) я приехал в Копенгаген, чтобы занять ту же должность посла Советского Союза (я сменил на этом посту его преемника Л. И. Менделевича).

Но и это не все. На следующем витке я почти «в затылок» повторил его путь на посольской работе в Афганистане. А спустя еще десяток лет следом за ним я занял должность первого заместителя президента Торгово-промышленной палаты.

Ну а последнее и самое грустное пересечение наших судеб произошло, когда наши с ним товарищи поручили мне открыть траурный митинг по случаю его кончины. Я очень хорошо помню, как трудно давались мне эти слова: «Ушел из жизни замечательный человек, великий гражданин, настоящий коммунист, истинный москвич…»

Уже потом, разбирая бумаги Николая Григорьевича, мы наткнулись в его архиве на неоконченную рукопись, которая начиналась такими словами:

«Мое поколение сегодня обвиняют в том, будто бы оно все делало не так. Завело, мол, страну в тупик, и само по себе оно какое-то жалкое, ущербное, в общем – потерянное. Нас не надо жалеть. Наша жизнь была богатой и интересной. Мы выросли на дрожжах революции, искренне верили в социалистические идеалы. Чаще всего нам было трудно, иногда неимоверно трудно. Но мы были счастливы: ведь на наших глазах страна преображалась, и мы были не просто свидетелями, но и активными участниками тех великих исторических событий, которые взбудоражили не только наше общество, но и весь мир».

Если меня спросят, что было главным и определяющим в личности этого человека, я скажу: «Это был кристальный коммунист». Для него коммунистическая идея, служение ей было и оставалось превыше всего.

Николай Григорьевич принадлежит к яркому и сильному кадровому «подлеску», который в 1960-е годы поднимался к вершинам различных сфер жизни советского общества, выходил на руководящие высоты в партии и государстве. Это были люди молодые, но уже имевшие большой жизненный опыт, прошедшие фронт, хватившие лиха, повидавшие кровь и смерть. Они сделали главное в своей жизни – отстояли Родину в Великой Отечественной войне, и эта победа давала им великую силу.

О фронтовой закалке этого поколения мы хорошо знаем по книгам и рассказам ветеранов. Известный журналист Леонид Млечин спрашивал Николая Григорьевича: «Скажите, а вам было страшно, когда собрался пленум горкома партии и освобождал вас от должности первого секретаря МГК?» Николай Григорьевич ответил: «Конечно, было тяжело. Но после того как мы ходили в штыковую атаку, мне в этой жизни уже ничего не страшно».

Мужество Николая Егорычева проявлялось во всем. Работая в Афганистане, он выезжал на перевал Саланг, постоянно бывал на линии фронта – иначе какой может быть смысл от его докладов и сообщений?!

Да и само служение в течение многих лет послом великой державы в Дании, повседневная кипучая деятельность, которая помнится датчанам до сих пор, – это ведь тоже своеобразное мужество.

Спокойно, без страха и истерик встречал он и последние свои дни…

Война почти поголовно вырубила поколение этих сильных молодых людей. Но те, кто остался в живых, несли свою судьбу как клятву, как великую обязанность довести до конца то, чего не суждено было сделать их сверстникам, погибшим на войне.

Представители поколения Н. Г. Егорычева в силу своих личных дарований и достоинств, прежде всего бескорыстия, снискали в народе искреннее уважение. Они были хорошо образованны, прошли школу комсомольской и партийной работы, школу работы с людьми различных социальных слоев. Они проявляли истинный демократизм и понимание не только в отношениях с товарищами по работе, но и в оценке положения дел в экономике, обществе, государстве и были нетерпимы к возникновению новых «культов и культиков». Это, конечно, выделяло их из рядов тех, кто уже давно делал так называемую большую политику, и тех, кто подпевал тогдашним вождям. Они были неизмеримо выше тех людей, которых приближал к себе Брежнев, формировавший окружение по принципу личной преданности.

Их испугались.

Первым убрали Владимира Ефимовича Семичастного с поста председателя КГБ, потом Николая Григорьевича Егорычева, первого секретаря столичной партийной организации, потом еще многих… И все это время нарастал застой, в котором трудно дышалось не только фронтовикам. Вместо демократии формировались бюрократия, бессовестное подхалимство и многое другое, результаты чего мы пожинаем и сегодня.

Вот цитата из книги «Горизонты и лабиринты моей жизни» Николая Николаевича Месяцева – снятого с должности председателя Государственного комитета по радиовещанию и телевидению. Он дружил с Николаем Григорьевичем. Они были людьми одной судьбы, «одной группы крови», как они говорили. Вот что писал Н. Н. Месяцев: «Эти люди, смертники, переходя на новую работу, продолжали держаться смело, не роняя чувства личного достоинства и не предавая дружбы. Дружба – важнейшая часть нашей жизни, она зиждилась на основе общности понимания служения всему народу и никому больше».

Вот это и есть правда. Это и есть истинная причина отставки. А все разговоры о «комсомольском заговоре» – всего лишь злые домыслы придворных подхалимов, за которыми не стояло ровно ничего.

Николай Егорычев – из поколения XX съезда КПСС. Часто говорят о его выступлении на июньском пленуме ЦК КПСС в 1967 году как о роковом моменте в его карьере и жизни. Но можно с полным основанием утверждать, что, если бы и не было его речи на том пленуме, власть предержащая обязательно нашла бы другие поводы, чтобы убрать, увести с главного течения партийной и государственной жизни неординарного, талантливого человека, который так резко отличался от остальных.

В свое время к этому подступал Никита Сергеевич Хрущев, который уже искал, к чему бы придраться, и раздраженно спрашивал Егорычева: «Не слишком ли много на фоне других городов Москва строит жилья?»

Москва тогда действительно совершила настоящий переворот в жилищном строительстве. Она делала это, мобилизуя внутренние ресурсы и возможности, а вовсе не за счет других, поднимая трудовые коллективы на то, чтобы решить одну из самых болезненных проблем всей нашей прошлой да и современной жизни. Москва была на подъеме. Авторитет Егорычева складывался именно из таких дел, а не из дежурных комплиментов руководству. Из миллионов квадратных метров жилья, новых высокотехнологичных производств, освоенных московской промышленностью, ярких достижений ученых, интересных дел в культуре и образовании.

Работа в столице – блистательная страница в биографии Николая Григорьевича Егорычева. Коренной москвич, всей своей предыдущей жизнью защитника родного города, в силу своего высокого морального авторитета, он имел право вести за собой людей. В те годы, когда он возглавлял Московский горком партии, экономика, культура, наука, общественная жизнь в столице были на подъеме.

При самом непосредственном участии Николая Григорьевича в столице был сооружен мемориал памяти Неизвестному Солдату. Н. Г. Егорычев один из соавторов отлитых в бронзе слов: «Имя твое неизвестно, подвиг твой бессмертен».

Юрий Михайлович Лужков, с которым мне довелось встречаться по делам депутатским, зная о моей дружбе с Егорычевым, спрашивал меня о здоровье Николая Григорьевича и передал ему свою книгу с теплой надписью и пожеланиями. Он говорил о том, что, какие бы люди ни пришли к руководству Москвой, они всегда высоко оценят выдающийся вклад Егорычева в развитие столицы.

Николай Григорьевич до последнего дня оставался членом Совета старейшин Московской мэрии и много делал, будучи уже на пенсии, для развития ветеранского движения, для того, чтобы героическую историю нашего города лучше знала современная молодежь, будущее поколение москвичей. Уже тяжелобольной, он страстно хотел дожить до 60-летия Победы. Недотянул. Смерть, как всегда, распорядилась по-своему.

Николай Григорьевич любил молодежь, верил в нее, поддерживал и выдвигал способных молодых людей. Мне всегда казалось, что до конца жизни он оставался в глубине души комсомольцем – комсомольцем тех незабываемых лет. Наверное, именно поэтому мы с ним так хорошо понимали друг друга. Примеров тому немало. Приведу только один.

Весна 1963 года. В Москву вновь приехал Фидель Кастро. Его первый визит был ознаменован ярким митингом на Красной площади. Теперь было решено провести советско-кубинский праздник дружбы на стадионе в Лужниках.

Солнечный день. Стадион переполнен. Только в центре зеленым овалом пустует футбольное поле, временно лишенное ворот.

Возле правительственной трибуны появляются Никита Сергеевич Хрущев и Николай Григорьевич Егорычев. Они видят переполненный кипящий стадион и пустое зеленое поле в центре. А временная трибуна возведена у самой кромки беговой дорожки. Хрущев говорит, обращаясь к Егорычеву: «Кубинцы не поймут этой пустоты. Срочно заполните поле людьми».

Я в тот день должен был выступать на митинге и потому стоял рядом. До начала митинга оставались считаные минуты. Егорычев подзывает меня: «Борис, успеем что-то сделать?»

Я сказал – успеем, а в душе поблагодарил за предусмотрительность наше мудрое бюро, которое решило на всякий случай (если вдруг останутся пустые места на трибунах) заполнить их комсомольским активом, который должен находиться по соседству на тренировочном футбольном поле.

Тут в разговор вмешался генерал, председатель Комитета госбезопасности по Москве и области. «Нет, этого делать нельзя. В таком случае нам трудно гарантировать безопасность Кастро».

Николай Григорьевич оборачивается к нему и твердо говорит: «Михаил Петрович, мы доверяем нашей молодежи. Борис, действуй!»

Бегу на тренировочное поле. Наши резервисты резвятся вовсю. Песни, танцы, какие-то игры. Уже через пять минут ребята вбегают через боковые ворота на центральную арену Лужников и продолжают свое веселье уже тут. Через десять минут футбольное поле было заполнено молодыми ребятами и девушками.

Директор стадиона бьется в истерике: они повредят газон, мы его только что настелили. Успокоили: «Повредят, новый положите, мы вам все компенсируем».

Митинг начинается минута в минуту. На трибуну выходят Фидель Кастро, Хрущев, члены правительства, стадион взрывается аплодисментами. Тон задают наши неугомонные активисты на футбольном поле. Они скандируют здравицы в честь Кубы и Советского Союза, Фиделя и Хрущева, размахивая советскими и кубинскими флагами. Невозможно оставаться спокойным пред этой волной юношеского энтузиазма.

Выступает Фидель Кастро. Его встречают криками и громом аплодисментов. Выступают, как было принято тогда, представители рабочего класса, интеллигенции, руководители партии и правительства. Последним выступает первый секретарь Московского горкома комсомола. Никогда в жизни – ни до, ни после – я не выступал на таком подъеме.

Речь моя начиналась так:

Фидель Кастро обнимает и крепко жмет руку. Доволен, улыбается Николай Григорьевич – молодежь, как всегда, не подвела… Да и Хрущев, помнится, внимательно так и, я бы сказал, удивленно зыркнул своими маленькими глазками, словно говорил: «Эти ребята, похоже, из любого положения выкрутятся».

Николай Григорьевич любил семью. Нежно и трепетно относился он к Софье Ефимовне, своим детям и внукам. Его последняя и самая большая любовь – правнук Дима. Мы жили в одном доме, и мальчуган рос на наших глазах. Николай Григорьевич гулял с ним, катал на санках, потом провожал в школу. Учил уму-разуму. Он, не скрывая, гордился его смекалкой, добротой, улыбчивостью, ему очень хотелось, чтобы Дима вырос достойным человеком.

Это была какая-то удивительная и нежная дружба человека пожилого и совсем юного мальчугана. Мне казалось, что Николай Григорьевич мысленно повторял, повторял все время: «Дима, не подведи!»

Что-то похожее я чувствовал в его отношении ко мне. Егорычев был и останется для меня (не важно, что его давно нет) наставником во всем. Никогда не забуду его улыбку и задушевный тон разговора.

Мне очень повезло. Я встретил в своей жизни Настоящего человека, на которого всегда хотел быть похожим.

В МВТУ нам не только очень хорошо преподавали, но еще и прекрасно воспитывали. Именно там мы научились добиваться поставленных целей и никогда не отступать перед трудностями. Учились преодолевать собственную косность и лень, интеллектуальную и физическую. Нас научили жить интересно и всегда видеть главную цель. Педагогов немало, и обо всех хочется рассказать, но начну с поистине великого человека.

Для меня личность этого человека всегда представлялась чрезвычайно интересной. Я уже не раз пытался выразить (к сожалению, это выглядело не столь ярко, как мне бы хотелось) свое преклонение перед удивительной и разносторонней мощью этого человека, позволившей ему встать во главе одного из самых передовых производств нашего времени – прокатки. Он создал его буквально собственными руками. Это был единственный академик и великий конструктор, в котором совершенно естественно и полноценно сочетались глубокие теоретические познания и редкий талант организатора.

Если вы откроете энциклопедический словарь советского периода или нынешнего времени, увидите – статья об Александре Ивановиче занимает всего шесть-семь строк. Но за ними – плодотворный жизненный путь, великие труды подвижника своего Отечества – государственника, выдающегося ученого, который разработал теорию прокатки, создал уникальные образцы техники, опережавшие свое время. Он был одним из немногих дважды Героев Социалистического Труда, высокие награды которого были получены за работы в открытых областях науки и техники, но которые, безусловно, помогая укреплению промышленной мощи нашего государства, работали и на его оборону.

Мы с товарищами пришли учиться в МВТУ имени Н. Э. Баумана в 1960-е годы. И тогда, и сейчас среди самых ярких столпов нашей науки, бауманской профессуры, которая отдавала много сил, времени, здоровья работе со студентами и аспирантами, остается Александр Иванович Целиков.

Невозможно забыть его высокую, чуть сутуловатую фигуру. Его имя мы называли почтительно. Он любил студентов, относился к ним уважительно, по-отечески, без всякого высокомерия, не подавлял ни авторитетом академического титула, ни своей огромной эрудицией. Он замечательно читал лекции, возился со студентами на экзаменах. В его вопросах, в его доброжелательном взгляде как будто читалось: «Тянитесь, дерзайте, я верю в вас». Пустому, неподготовленному идти к нему на экзамен было совестно. Так и тянулись, старались доверие оправдать.

Александр Иванович никогда не был ни куратором группы или курса, ни «партийным прикрепленным», не произносил программных речей. Он воспитывал молодежь своим примером, своим отношением к жизни, к работе, и это была высшая школа воспитания.

Он многое сделал для подготовки научной и инженерной смены. Его ученики составили цвет, костяк многих мощных производственных, конструкторских коллективов на Урале, Украине, в Западной Сибири. Его воспитанники и сейчас достойно продолжают дело своего учителя и наставника. Среди них и Валерий Константинович Белянинов.

Валерий Константинович Белянинов попал на эти страницы не случайно. Все вокруг, да и мы сами, называли друг друга сводными братьями. Причем я на правах «старшего» следил за тем, чтобы Валера доучился в школе (он ее окончил не просто так, а с золотой медалью) и чтобы он выбрал «правильную профессию» – то есть поступил в МВТУ, причем не куда-нибудь, а на знаменитую кафедру прокатки и волочения, где его руководителем и наставником стал сам Александр Иванович Целиков.

Так что нет ничего случайного в том, что Валерий Константинович стал кандидатом технических наук и одним из ведущих конструкторов уникальной техники. Не случайно потом он возглавил партийный комитет и был заместителем директора института (ВНИИметмаш), основанного А. И. Целиковым.

Ну а сводными братьями мы были потому, что наши родители, сколько мы себя помним, дружили. Мой отец погиб в начале войны, а дядя Костя – Валеркин батя работал макшейдером на строительстве метро и, как ценный специалист, был освобожден от воинской службы.

Он воспитывал нас с Валерой строго, но с любовью. Одной из главных его заповедей было: «Вещь взял – положи на то же место». Очень не любил беспорядка и неряшества. Частенько приходилось от него слышать: «Ботики не почищены – почему?!»

За наши с Валерой лихие дела нам обоим одинаково доставалось дяди-Костиным ремнем, так что безотцовщиной я себя никогда не чувствовал.

Родители Валерия Константиновича – дядя Костя и тетя Зина, как мы их, близкие люди, называли – сыграли в моей жизни очень важную, поистине родительскую, роль. И судьбе надо было распорядиться так, что и лежат они все трое с моей мамой на Даниловском кладбище рядом.

Свое время, свои знания, свой талант, свое сердце Александр Иванович как бы делил между кафедрой прокатки и волочения МВТУ имени Н. Э. Баумана и созданным, выпестованным им уникальным даже по тем временам коллективом ВНИИметмаша[3]. Там в одном кулаке были собраны конструкторы, исследователи, технологи. Мощное конструкторское бюро и опытный завод имели разветвленные, активные, мобильные связи с предприятиями металлургических и машиностроительных отраслей промышленности. Этому примеру многие коллективы в Советском Союзе пытались следовать, но повторить его могли лишь очень немногие, ибо в таком деле всегда необходим мощный, авторитетный лидер.

Александр Иванович не мыслил себя вне коллектива ВНИИметмаша. Это был его родной дом. А сотрудников своих он воспринимал как людей близких. Наверное, и до меня, и после кто-то обязательно вспомнит о том, что, несмотря на неизменные приглашения А. И. Целикова на трибуну Красной площади в дни майских и октябрьских праздников, Александр Иванович всегда шел на праздничные демонстрации вместе со своими внииметмашевцами. Путь до Красной площади от института не близкий, но во главе колонны и весь маршрут вышагивал Александр Иванович. Он не считал это за доблесть, а воспринимал как еще одну возможность общения со своими соратниками, и это было для него настоящим праздником.

Точно как великий Королев (это легенда, может быть, но легенды на пустом месте не возникают) никогда не стоял на гостевой трибуне возле Мавзолея, хотя у него, конечно, было персональное приглашение. Он всегда ходил на демонстрации со своим космическим предприятием, со своим заводом и конструкторским бюро в подмосковном городе Королеве.

Александр Иванович дружил со многими выдающимися учеными, деятелями искусств – литераторами, художниками, артистами. Несколько раз мне посчастливилось быть у него в подобных компаниях. Помню одну из встреч, когда экспромтом сошлись выдающийся физик, нобелевский лауреат Александр Михайлович Прохоров и председатель исполкома Московского совета Владимир Федорович Промыслов. Разные люди, но какой интереснейший разговор шел в этот вечер, все мы словно забыли о времени. А сколько глубоких мыслей, искрометного юмора было в общении этих незаурядных людей!

Александр Иванович Целиков возглавлял кафедру волочения и прокатки МВТУ, а это исключительно важное и перспективное направление технологии машиностроения. По сути, Целиков создал то, что сегодня называют инновационным направлением, создал в те времена, когда этот модный сейчас термин был понятен только высоким профессионалам, разработчикам и теоретикам.

Вначале и сам Целиков ограничивался ролью теоретика (ведь все начинается именно с теории), но вскоре он понял, что в нашей стране и нашей жизни мало быть теоретиком и разработчиком, мало читать лекции, писать формулы и выпускать книги, мало создавать даже готовые к воплощению проекты. Если ты действительно хочешь что-то реально сделать, то засучивай рукава и начинай превращать теорию в практику, причем не чьими-то, а прежде всего собственными руками.

Когда Целиков это понял, он основал знаменитый ВНИИметмаш, в котором на равных правах сочетались научно-исследовательская работа и конструкторская деятельность высочайшей квалификации. И как же крепко, как основательно все это было сделано! Прошли десятилетия, наступили трудные времена. Большинство подобных организаций оказались нежизнеспособны. Развалились подобные КБ на многих передовых и могучих предприятиях и организациях, Украина вся погорела со своим тяжелым машиностроением, а Целиковские крестники живы и сейчас. Они успешно работают, потому что конструкторы ВНИИметмаша могут все. Они исполняют любой заказ, причем не оставляя основной своей работы. Так они сейчас и делают. Их по-прежнему пытаются угробить, но, слава богу, не могут, потому что они в отличие от других КБ там умеют зарабатывать деньги.

Чуть позже на этой же площадке Целиков развернул не только КБ, но и опытный завод. Он как будто заранее знал, что придут смутные времена, когда выжить сможет лишь тот, кто умеет превращать передовые научные проекты и конструкторские разработки в реальную продукцию.

Вот этот процесс, полностью отлаженный от идеи до ее воплощения, Целиков сумел превратить в реально работающее производство.

Какой бы понятный пример привести? Ну вот, к примеру, колесная пара – два колеса и ось. На колесную пару ставятся вагоны, которые затем начинают путешествовать по всему миру.

Как из болванки, из куска металла, создать идеальную колесную пару – ось и два колеса? Добиться такой соосности, чтобы потом ограничиться только одной обточкой колес. Это кажется немыслимым, но во ВНИИметмаше и на его опытном заводе был разработан и создан прокатный стан, который делает колесную пару буквально из куска раскаленного металла. Раньше его отливали, затем на множестве станков подгоняли, шлифовали, точили, фрезеровали, сваривали, делали ось, сажали на нее колеса, добивались соосности, крепили, балансировали и так далее и тому подобное, а тут все делается сразу на одном прокатном стане!

Целиков был не только создателем этого современного технического направления, он был еще и отцом-создателем коллектива. Да, он мог работать не только с металлом, ничуть не хуже он умел работать с людьми. На его предприятиях работали люди, которые еще вчера были студентами его кафедры.

Вот еще одна легенда о ВНИИметмаше. Но это легенда реальная, потому что эта плоская фляжка из титана, которая сделана как раз под внутренний нагрудный карман пальто, с незаметной прозрачной трубочкой, была подарена и мне, тихонько и незаметно, в какой-то из юбилеев института. Это оригинальное, единственное в своем роде изобретение позволяло сохранять оптимальную температуру тела (а в ноябрьские праздники бывало очень холодно) и благодаря незаметному внутреннему «сугреву» не терять прекрасного праздничного настроения, так как в эту фляжку был налит классический бодрящий душу и тело напиток.

Вспоминая об Александре Ивановиче, конечно же обязательно нужно говорить и об Ирине Ивановне Ирошниковой, супруге Александра Ивановича, его верной подруге и товарище на протяжении многих-многих лет.

Ирина Ивановна – писатель и публицист. В молодые годы она ворвалась в литературу замечательной повестью «Где-то в Сибири: Из дневника комсорга», которая принесла ей широкую известность. Ирина Ивановна всегда оставалась нестареющим «комсоргом», нервом этой семьи, человеком неувядающей энергии. Исключительная уважительность, влюбленность, какая-то, иногда казалось, изысканная старомодность отличали отношения двух этих прекрасных людей. Целиковы – семья настоящих российских интеллигентов, людей чести, долга и высокой морали.

Вот это соединение хрупкой, изящной женщины, которая занималась чисто гуманитарными делами, с почти двухметровым верзилой (Целиков был настоящим богатырем), угловатым мужиком, не столь уж благородного воспитания, было каким-то парадоксально прочным и жизнеспособным, как все, что этот удивительно талантливый человек придумывал, конструировал и создавал.

Как сейчас вижу родное МВТУ, длинный, плохо освещенный коридор в старом здании. Тут располагается деканат и через несколько дверей аудитория кафедры прокатки. И вот на всю жизнь запомнившаяся мне картина.

Академик, дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и трех Государственных премий Александр Иванович Целиков задумчиво идет по нашему институту. Высоченный, чуть сутуловатый мужчина, едва ли не на голову возвышающийся над рекой студентов, идет по коридору, и толпа расступается перед ним, как волна перед большим кораблем. Он идет… идет, и мне чудится, что он уходит в какое-то свое, только ему видимое чудесное будущее.

А ведь так оно и есть. Все, что он делал в своей жизни, по-настоящему востребовано сейчас, а вернее сказать, еще будет востребовано во всей полноте, я в этом не сомневаюсь, именно там, впереди, куда он так размашисто и сосредоточенно шагает…

Эта глава посвящена моему родному училищу, теперь университету. И мне, уважаемые читатели, хочется, чтобы вы увидели его моими глазами.

Сегодняшний МГТУ расположен в двух строениях. Старинное здание хорошо известно. Оно воспето еще Толстым. Где-то там, в сквере, памятник Бауману, который постоянно меняют, сад, сквер и фонтанчик остаются. У памятника происходит посвящение в студенты. Фасад старого здания украшен множеством памятных досок – там и Жуковский, и Королев, и другие отцы-основатели, те, кто ковал славу нашего замечательного вуза.

Есть еще новое, очень хорошее современное здание, которое строилось много лет. Я был на его торжественном открытии, и мне запомнилось выступление студентки-первокурсницы, которая замечательно сказала, что на строительстве этого корпуса, на субботниках начинал работать еще ее папа. Дожили до конца строительства. Дожили, слава богу!

У другого входа можно увидеть бюсты наших великих людей – дважды героев. Так полагалось раньше. Дважды героям устанавливались памятные бюсты. Здесь стоят и Челомей, и Целиков. Как бы две стороны деятельности МГТУ – оборона, космос и современное гражданское производство.

Бауманское училище держалось не только на корифеях. Конечно, Владимир Николаевич Челомей и Александр Иванович Целиков – это наша гордость на все времена, но нельзя забывать и о таких людях, как секретари комитетов комсомола, а потом парткома МВТУ – Вадим Иванович Тищенков и Леонид Михайлович Терещенков. Эти имена называю с особым чувством, потому что оба в свое время рекомендовали меня в члены партии, и я признателен им на всю жизнь за доверие и ту замечательную школу, которую они мне дали. Были и другие люди, о которых мне хочется рассказать.

У нас на механико-технологическом факультете был уникальный декан – Евгений Константинович Зверев. Строгий, справедливый, заботливый человек этот оставил в нашей памяти неповторимый след. Да и весь коллектив преподавателей как высшего, так и среднего звена был замечательный. К примеру, начертательной геометрии нас обучал громадный такой мужчина (не уступавший в этом отношении самому Целикову) по фамилии Арустамов. Армянин по национальности, кандидат наук и заведующий кафедрой начертательной геометрии. Учил он нас очень серьезно и требовательно, так как был глубоко убежден (и это совершенно справедливо), что без полного овладения его тонкой специальностью невозможно само существование инженера-конструктора. Пока не разовьешь свое пространственное воображение, пока не научишься во всех подробностях видеть и изображать самые сложные детали, пока не начнешь достойно делать листы, писать шрифты и все, что необходимо, причем правильно и красиво (обязательно красиво!), – ты не инженер-конструктор.

Некоторые люди, желавшие угодить, говорили, что моя общественная деятельность началась с должности секретаря комитета комсомола МВТУ. В таких случаях я всегда напоминал, что в МВТУ я никогда не поднимался выше заместителя секретаря комитета комсомола, секретарями были люди более достойные, яркие, талантливые, очень сильные ребята. Горько и обидно, что многих из них уже нет на этом свете.

Вот, например, Толя Ганичев, секретарь комитета комсомола МВТУ. Он был с факультета «М». Это закрытый факультет, где готовили ракетчиков. Любопытнейшая судьба. Мальчишкой Толя Ганичев снимался в нескольких кинофильмах. Был он исключительно обаятельным и открытым человеком. После комсомола сумел отбиться от настойчивых предложений работать по партийной линии (обычная судьба секретарей комитетов комсомола крупных вузов). Он посвятил себя науке. Многого успел добиться. Но, к великому сожалению, рано умер. Убежден, что его ожидала высокая судьба. У этого человека я многому научился.

И вот что интересно: я, задержавшись в комсомоле на многие годы, как-то прошел мимо многочисленных гадостей, которыми отмечена жизнь партийного работника. Думаю, что это не случайно. У нас в МВТУ, где формировалось наше представление о смысле и порядке жизни, этих низостей не было, ну почти не было, а если случалось нечто подобное, то единодушное отношение к этому было до крайности презрительным и нетерпимым. А человек, который какую-то мерзость затевал, долго в МВТУ не задерживался.

Несколько слов о Вадиме Тищенкове, я уже называл эту фамилию. Его очень любил Егорычев, да и все, кто его знал. К сожалению, Вадим тоже довольно рано умер. Когда он был секретарем комитета комсомола института, то был избран членом ЦК ВЛКСМ, и мы все, комсомольцы-студенты, старались ему подражать. Он всегда был рядом с нами. Когда случались знаменитые призывы на комсомольские стройки, в стройотряды, на целину, наши секретари никогда не ограничивались агитационными речами и формированием отрядов, они обязательно ехали сами и честно, как все остальные, работали. Нам было хорошо с ними.

Наш механико-технологический факультет был громадным. Полторы тысячи человек. В МВТУ всегда набирали много студентов, но немало и отчисляли. Кого-то исключали за «хвосты» и нарушение дисциплины, кто-то сходил с дорожки сам, не все выдерживали, учиться у нас было трудно. Мы в комсомоле считали себя обязанными всеми силами бороться против отсева студентов и боролись за повышение успеваемости.

Мы были максималистами и фантазерами, пытались изобретать какие-то новые способы воздействия. Старались делать по-своему. Результатов мы добивались, но о некоторых случаях я сейчас искренне жалею.

Вот, например, проводили мы общее факультетское комсомольское собрание. Ну где вы найдете зал на полторы тысячи человек? У нас в училище такого не было. Договорились, упросили коллег дать нам для собрания актовый зал МГУ на Ленинских горах.

Полторы тысячи человек собираются в зале университета. Комсомольское собрание называется так – «Будущее не придет само, если не примем мер, за хвост его, комсомол, за жабры его, пионер». Хотелось, чтобы собрание было необычным, открытым и боевым. Но главное – откровенный разговор по делу, а основное дело студента, конечно, учеба. Так что сразу берем «хвостиста» за хвост.

Опять же если такая острая тема собрания, то нужно подумать, как его сильнее и ярче начинать? С проникновенного выступления декана или мудрой нотации парткома? Нет, это все уже было и нас, конечно, не вполне устраивало. Мы выбрали для разбора одного знаменитого нашего «хвостиста» (все знали, что папа у него замминистра), который нередко дурака валял, плохо учился, прогуливал лекции. Меня отрядили поехать к нему домой и пригласить на собрание отца.

Ну, я поехал. Отцом «хвостиста» оказался приветливый и симпатичный пожилой человек (примерно моего нынешнего возраста). Я его официально пригласил на наше собрание.

Он пообещал прийти и не обманул, хотя ему нетрудно было найти повод, чтобы не приехать. Он был настоящим мужчиной и прекрасно понимал, что ничего приятного его на собрании не ожидает. Об этом я честно его предупредил.

Он не только сидел и слушал, как разделывают его сыночка, но выступил сам и пообещал (за себя и сына) исправиться. И ведь действительно, этот парень стал хорошо учиться и впоследствии с блеском защитил диплом. Одним словом, результат был достигнут, но…

Но теперь, оглядываясь назад, я не без досады думаю о том, как тяжело пришлось этому немолодому человеку, занятому на сложной и ответственной работе, присутствовать на весьма жестком разборе учебы и поведения его сына. Думаю, что это собрание отняло у него, возможно, не один год жизни.

Мне сейчас как-то даже неудобно за наше тогдашнее мероприятие, и хотя уже явно поздно, хочется извиниться перед этим симпатичным человеком за наш бессознательно жестокий юношеский максимализм.

С другой стороны, может быть, это и стоило сделать. И не ради одного этого парня, а ради всех наших комсомольцев, которые вместе с этим «хвостистом» и его отцом пережили несколько десятков очень неприятных минут. Тогда-то я не сомневался, что мы все делаем правильно. А вот сейчас, прожив жизнь, очень сомневаюсь в необходимости данного «мероприятия».

Одним словом, жили мы в своем замечательном МВТУ по-всякому и поступали пусть и не всегда правильно, но всегда искренне.

Мы видели цель и к ней стремились. Нам бывало и хорошо и плохо, но никогда не было скучно, мы не знали равнодушия.

Последние годы я учился легко, получал повышенную стипендию, все у меня было как надо.

Все, да не все. Получилось так, что за всеми комсомольскими и прочими общественными делами я сам пропустил время защиты диплома. Все ребята защитились, а я не был готов, и мне пришлось отложить защиту на пару месяцев.

Диплом у меня был непростой – проект восьмишпиндельного станка-автомата для обработки сложных деталей. На обычном станке делают одну операцию, а на восьмишпиндельном можно обрабатывать сразу восемь различных деталей, устанавливая для каждой свой инструмент.

Идея эта родилась во время практики на Московском шарикоподшипниковом заводе (ГПЗ-1). Я работал там помощником мастера-станочника, у меня было два или три станка, и я постоянно между ними бегал, постепенно осваивая свои непростые обязанности. Со временем дошло до того, что, когда я работал, мастер мог пойти курить, зная, что я его не подведу. Но уже тогда мне эта беготня не нравилась, и я подумал, насколько было бы удобнее, если бы все операции производились на одном станке. Так постепенно и появилась идея восьмишпиндельного станка-автомата, которая в итоге превратилась в мой институтский диплом.

Преддипломную практику проходил на Киевском заводе станков-автоматов имени А. М. Горького. По нынешним временам, когда компьютеры управляют десятками сложнейших станков и целыми конвейерными линиями, моя разработка уже не покажется чем-то очень уж передовым, но по тем временам это было интересное и довольно сложное техническое решение. Повозиться пришлось изрядно. Ну а кроме обязательной дипломной программы я успел изъездить на велосипеде и обойти пешком весь Киев и на всю жизнь полюбить этот совершенно неповторимый замечательный город.

Осень была в самом разгаре. Неописуемой красоты бульвары сияли всеми оттенками золотого, оранжевого и багряного. Чудное время!

Мы жили в общежитии политехнического института. Рядом зоопарк, киностудия. До завода рукой подать – пара трамвайных остановок. Этого завода станков-автоматов сейчас уже нет. Жаль. Очень жаль.

Когда бываю в Киеве, скажем, на фирме Антонова, то как раз проезжаю мимо… он слева там… вернее, то, что от него осталось. Теперь здесь все благоустроилось. Трамваи больше не ходят, не гремят, метро появилось, новых жилых домов настроили. Внешне, надо признать, вроде бы все хорошо, но не для меня. Когда был завод, все выглядело родным. Всегда шапку снимаю, когда проезжаю мимо…

Защищал диплом на кафедре станков-автоматов, где заведующим был профессор Григорий Арутюнович Шаумян. Вот еще один великий человек в МВТУ – Шаумян.

Руководил моим дипломом его ассистент – Владимир Николаевич Васильев. Мой давний знакомый, член комитета комсомола, человек с очень своеобразным характером. Это в комитете комсомола он был для меня просто Володя, а тут, когда я приходил к нему и показывал готовые листы моего станка, он был уже Владимир Николаевич, и вообще – не подступись. Периодически он меня крепко и громогласно драил и шерстил, причем не всегда по делу. Он, видимо, считал это полезным и даже необходимым, чтобы никто не подумал, что вот, мол, один комсомолец другого проталкивает.

Потом он защитил докторскую диссертацию. Превратился в профессора и работал за границей от Госкомнауки, а затем вновь в МГТУ имени Н. Э. Баумана…

В наши райкомовские годы в Бауманском активе был Сергей Молокин, секретарь комсомольской организации Государственного центрального института физической культуры (ГЦОЛИФК). У него была интересная особенность – постоянный и неизменный тост. И во всех случаях, когда нам приходилось вместе поднимать рюмку, я слышал от него одну и ту же фразу: «За мужество!»

Те, кто уже не раз этот тост слышал, отмахивались от него: «Ну что ты заладил?!» Но Серега стоял на своем: «Ребята, за мужество!..»

Долго не везло институту физкультуры на комсомольских секретарей. И партком принял тогда единственно правильное решение – рекомендовать секретарем комсомольской организации ГЦОЛИФКа молодого коммуниста. Им стал Сергей Михайлович Молокин, преподаватель, ассистент кафедры лыжного спорта. Был он в то время возраста уже не комсомольского. Но, как спортсмен и преподаватель, пользовавшийся большим авторитетом, он сумел подобрать своих товарищей по комитету, обрасти активом, и дело пошло.

Открытый, ясный, принципиальный, физически сильный парень был очень симпатичен. Мы подружились. Сергей был истинным москвичом. Он был из тех, кого мы видели в выпусках кинохроники военных лет – мальчишки, что стоят на деревянных ящиках за токарными станками, едва дотягиваясь до ручек суппортов. Своей первой наградой – медалью «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны» – Сергей очень гордился.

Большая семья Молокиных жила трудно, все братья работали, но все и учились. В чемпионы Молокин не выбился только потому, что нужно было не только тренироваться, но и учиться, а еще и подрабатывать.

В Бауманском райкоме активисты-инфизкультовцы стали заметны. В лыжных походах на загородных школах актива и на многих других мероприятиях они были настоящими заводилами.

На одной из встреч Нового года в Кремле Сергей встретил свою будущую жену Светлану. Она была преподавателем пединститута. Два разных человека полюбили друг друга. Серега был настоящим семьянином. Где бы он ни работал, руководил ли спортивными обществами «Труд» и «Зенит», или был председателем Спорткомитета Москвы, семья для него всегда была на первом месте.

Он был настоящим другом. Помню, когда Валерий Жаров, наш райкомовский заворг, попал в беду, Сергей, не раздумывая, сел за руль своего только что купленного «москвича» и повез меня в Курск выручать Валерку. Его «москвич» с еще не снятым ограничителем скорости мчал нас к цели изо всех сил. Ночевали где-то в поле у реки, а утром в обкоме комсомола и в областной милиции отбили нашего товарища. Помчались назад все с той же «бешеной» скоростью 60 километров в час. Надо было успеть на Киевский вокзал в Москве и встретить мою Жанку. Встретили с полевыми цветами на автомобиле. Все получилось весьма трогательно и торжественно.

Ну а чуть позже, добравшись наконец до дома, мы основательно расположились на кухне, и у Сереги появилась долгожданная возможность провозгласить свой знаменитый тост: «За мужество!»

Кто бы мог подумать, что уже совсем недалеко время, когда судьба потребовала мужества… от всех нас и от него, конечно, тоже, потому что жизнь Сергея Молокина начала складываться как-то очень уж тяжело.

Рано ослепнув, потеряв возможность двигаться, умирает от сахарного диабета Светлана Молокина. Потом он трагически теряет младшую дочь. Старшая дочь выучилась на актрису, но работать в театре у нее не получилось. Тоже трагедия.

В конце жизни Сергей лежал в госпитале для ветеранов, я его там навещал. Долго болел, тяжело умирал. Сердце не тянуло, а ведь он спортсмен в прошлом, и ему было особенно тяжело.

Когда он умер, за гробом шли три человека: дочь, ее муж и я. Так что не напрасно он повторял свой знаменитый тост. Жизнь потребовала от него много мужества. Он остался в моей памяти настоящим человеком навсегда.

Так что – «За мужество, Серега!».

Тост, как говорится, на все времена.

Колпачный переулок, дом 5 – здесь располагался Московский горком комсомола. И это еще один узловой момент моей жизни.

Уникальный особняк, да и само это место очень заметное в центре Москвы, рядом Покровские Ворота.

Из этого здания вышло много известных людей, судьбами которых жизнь распорядилась весьма причудливым образом.

Позволю себе небольшое отвлечение и сдвиг во времени…

Наступили дикие времена развернутого строительства капитализма. Никогда не думал, что в моей жизни будет такое. Я уже работаю в Торгово-промышленной палате. 29 октября, юбилей комсомола. В тот год юбилей, кажется, никто, кроме нас – старых комсомольцев, не праздновал.

И вот звонит мне Михаил Ходорковский – бывший знаменитый «узник», а в то время бурно расцветающий олигарх (захвативший, между прочим, «за так» наше любимое здание в Колпачном), и весело говорит, что вот, мол, приближается главный праздник (он ведь тоже работал в комсомоле). 29 октября мы празднуем и вы празднуете, а потом давайте все вместе встретимся здесь, в Колпачном.

Я тогда уже был неплохо знаком с Ходорковским… Когда я был послом в Дании, мне в кабинет как-то звонит охранник и говорит, что со мной хочет встретиться какой-то молодой человек из Москвы. Говорит, что он бывший комсомольский работник, что он меня хорошо знает и я его тоже.

– Пропустите, конечно, – говорю.

Ходорковский заходит. Представляется как бывший завотделом Фрунзенского (кажется) райкома комсомола. Говорит, что мы встречались на собраниях, конференциях, пленумах. Вы, Борис Николаевич, вряд ли тогда меня запомнили. Я, мол, сейчас стал бизнесменом и хочу приобрести для своей организации недорогие хорошие компьютеры. Мне сказали, что здесь у вас в Дании появилось новое поколение компьютеров и старые просто выбрасывают. Мне бы хотелось эти старые машины купить и привезти в Россию. Думаю, это всем будет выгодно.

Звоню нашему торгпреду и говорю: «Слушай, тут комсомолец один из Москвы приехал, помоги ему с компьютерами».

Ну вот помог по-свойски. И этот оборотистый Миша уехал из Дании с компьютерами, которые достались ему практически задаром, а там, в России, он их продал, наверное, очень выгодно. Таким образом, я оказался причастен к первичному накоплению капитала этим будущим олигархом.

И вот теперь, накануне юбилея комсомола, он на правах старого знакомого звонит мне и приглашает отметить юбилей 30 октября в старом здании горкома комсомола.

– Знаешь что, Миша, – отвечаю я ему, – если ты приглашаешь всерьез, я приду, но только в том случае, если к тридцатому будет восстановлена памятная доска, посвященная Зое Космодемьянской.

На стене горкома с давних пор висела эта памятная доска, гласившая, что осенью 1941 года в этом здании получила комсомольскую путевку Зоя Космодемьянская.

Дело в том, что, когда фирма Ходорковского заполучила это старинное здание, они сразу стали его реставрировать и сняли с фасада эту доску.

– Ну, Борис Николаевич, к тридцатому, пожалуй, трудно успеть, но я вам лично обещаю, найдем мы эту доску. Восстановим.

– Если к тридцатому доска будет висеть, приеду. Доски не будет, к тебе не только я, вообще никто из комсомольцев не придет.

Вот так поговорили.

Утром 30 октября прошу шофера: съезди на Колпачный, там неподалеку от въезда в заборе дырка. Ты в эту дырку посмотри – есть на стене памятная доска Зое Космодемьянской или нет?

Он поехал. Я жду. Колпачный ведь рядом.

Возвращается, докладывает:

– Доска висит.

Я тогда всем мужикам, своим коллегам, с которыми поддерживал отношения, позвонил и попросил прийти.

Собираемся вечером 30 октября, идем на Колпачный.

Встречают нас очень торжественно. Все помещения отремонтированы, надо сказать, очень здорово, настоящий евроремонт.

Работники Ходорковского меня встречают и говорят: «Пройдите, пожалуйста, в свой кабинет, где вы раньше сидели».

По легенде, которая бытовала в горкоме комсомола, этот особняк знаменитый фабрикант когда-то построил для своей дамы. Потом здание принадлежало Полине Жемчужиной – жене Молотова, которая возглавляла располагавшийся там трест по производству и сбыту парфюмерных и косметических изделий – ТЭЖЭ.

Мой кабинет, перестроенный, конечно, говорят, располагался в том месте, где был когда-то будуар пассии фабриканта.

Годы нашей молодости были искренним, красивым временем. Мы жили и работали много и честно. Память возвращает к тому времени, когда комсомол был нашей жизнью, нашей судьбой. Мы не служили в нем, мы искренне служили ему.

Бюро МГК ВЛКСМ тех времен – это сильные, яркие и талантливые люди. Кроме штатных секретарей в него входили и руководители крупных комсомольских организаций. Этих людей ждала потом большая и яркая судьба ученых, партийно-государственных и общественных деятелей, руководителей крупных производственных коллективов.

Один из них – комсорг МГУ Олег Кутафин.

В те времена (что бы ни писали о них теперь «борзые» журналисты) прежде всего сам коллектив решал, кто достоин встать во главе его комсомольской организации, парткомы лишь тактично «присматривали» за этим процессом.

Ребята и девушки приходили на комсомольскую работу не по решению свыше, не по чьему-то звонку. Как правило, это был выбор коллективов. Личные качества, порядочность, ум, чувство товарищества, принципиальность оценивались прежде всего. В весьма своеобразном, «норовистом» коллективе Московского университета это чувство демократичности, свободного и справедливого выбора было весьма обострено.

Среди собиравшихся за столом бюро МГК ВЛКСМ тех лет Олег Кутафин был заметен. Его умение проникнуть в суть обсуждаемого, почувствовать остроту в обычных, казалось бы, делах, организовать и повести за собой товарищи ценили очень высоко. Олега отличали и чувство юмора, и внимание к людям, особенно когда рассматривались непростые персональные дела комсомольцев.

За комсомольским секретарем Московского университета стояли большие и интересные дела коллектива. Вот один из примеров. Осенью 1958 года на конференции физического факультета принимается решение летом следующего года организовать студенческий строительный отряд и поехать на целину. Отряд этот был среди первых, он стал той искрой, из которой разгорелось яркое пламя всесоюзного движения ССО – студенческих строительных отрядов, общественно полезного труда на благо Родины.

В последние советские годы школу стройотрядов каждое лето проходили 350–700 тысяч юношей и девушек. Они строили коровники и клубы, участвовали в крупных ударных стройках заводов и гидростанций. Обратите внимание на название вузов и годы рождения построенных студентами объектов хотя бы в окрестных областях рядом с Москвой, и вы увидите отметины того времени. А скольким молодым людям стройотряды дали путевку в большую жизнь! Не случайно это доброе дело возрождается уже в наши дни.

Дружбу, которая тогда начиналась, мы пронесли сквозь годы. И Олег, превратившись в маститого ученого и ректора престижного вуза Олега Емельяновича, оставался таким же надежным товарищем и другом. Простым, открытым и доброжелательным, всегда откликавшимся на беду, товарищеские просьбы, кого бы это ни касалось, внимательным к памяти друзей. Примеров тому не счесть. Но при этом он всегда оставался строго принципиальным, особенно когда кто-то хлопотал не по делу за свое чадо.

Олега отличала удивительная работоспособность. Из-под пера академика Кутафина одна за другой появлялись серьезные научные статьи, умные книги. Он постоянно был окружен своими учениками, аспирантами и докторантами.

Я как-то спросил его: «Как ты все это успеваешь?» Ответ был простым и спокойным: «А ты попробуй в день написать хотя бы одну страницу, если сможешь, к концу года книга получится». Эти страницы стали его постоянными спутниками. Его мысль не знала выходных.

Он всегда был в гуще политических, общественных и государственных дел и событий, имел свое мнение, свою позицию. Его рекомендации, да и он сам, были востребованы высшим руководством страны. Еще будучи членом-корреспондентом Академии наук, он получил поручение от Президиума РАН вести весь блок юридических наук и ряда гуманитарных дисциплин. Этот факт говорит о многом.

Последние годы на практику к нам в Торгово-промышленную палату приходят студенты Московской государственной юридической академии. Они весьма неплохо себя показывают. Общаясь с ними, ловлю себя на мысли о том, что в них живет и, надеюсь, будет жить дух, частица сердца их большого учителя – Олега Емельяновича Кутафина.

Осенью 2008 года он был уже тяжело болен, но на эту тему не распространялся никогда. 29 октября, в день 90-летия ВЛКСМ, я позвонил ему, трубку взяла супруга Наталья Николаевна.

– Я прошу к телефону комсомольца Кутафина!

После короткой паузы прозвучало:

– Комсомолец Кутафин слушает! Боря, спасибо за приглашение, но на торжественном заседании в Кремле меня не будет. Поговорим, отметим потом.

Не поговорили…

Олега Емельяновича не стало.

Безгранично благодарен судьбе за то, что она подарила мне возможность знать Олега Емельяновича Кутафина и дружить с ним.

Когда я думаю о Гагарине, то сразу вижу ликующую апрельскую Москву 1961 года. В столицу после своего исторического полета, первого полета человека в космос, возвращается Юрий Гагарин.

Мы с моим самым близким другом, секретарем Московского горкома комсомола Виктором Евлановым – в толпе встречающих на Внуковском аэродроме.

Полдень. И вот в небе появляется четырехмоторный Ил-18 в сопровождении эскорта истребителей МиГ.

Самолет совершает посадку, подруливает к месту торжественной встречи. Подается трап, раскатывается красная ковровая дорожка к трибуне, где собрались руководители партии, государства, родные и близкие Юрия Алексеевича.

Первый космонавт спускается по трапу. Уверенная быстрая походка, развевающиеся полы шинели. Бодрая музыка марша: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…», и, конечно, тогда мало кто обратил внимание на предательски развязавшийся шнурок ботинка (это уже потом мы многократно видели по нашему родному телевидению). Короткий рапорт Гагарина Никите Сергеевичу Хрущеву: «…Задание партии и правительства выполнено!» Объятия, поздравления, цветы.

Выбегаем с Евлановым на стоянку к своему автомобилю и мчимся в Москву к Красной площади, где будет проходить торжественная встреча первого космонавта Земли. Шоссе свободно, все ждут кортежа, где в открытой машине будут ехать Ю. А. Гагарин и Н. С. Хрущев…

Когда на трибуне Мавзолея появляются Юрий Гагарин и руководители партии, вся площадь, переполненная людьми, взрывается бурей восторженных оваций.

Огромные толпы людей переполняют московские площади и улицы, ведущие к Красной площади. Митинг уже завершился. Почетные гости перешли в Кремлевский дворец, а народ на Красную площадь все прибывает.

Московскому горкому комсомола поручено участвовать в охране общественного порядка. Все комсомольские оперативные отряды мобилизованы; наши ребята на площади, и мы пытаемся как-то организовать и направить этот поток – но что тут можно сделать?! Например, с этими «сумасшедшими» студентами Московского авиационного института, в руках у которых самодельные плакаты – «Наш в космосе!».

Они продолжают восторженно скандировать: «Гагарину слава! Гагарину ура!»

Мы стоим у Спасской башни, прижатые к ней, как к высокому берегу, бурным потоком нескончаемой людской реки. Однако эта человеческая река не выходит из берегов порядка и придерживается какой-то внутренней дисциплины, хотя плотность толпы превосходит все, что можно себе вообразить. Пожалуй, никогда больше мне не приходилось так остро и так ярко переживать волнующее участие в великом, без всякого преувеличения, народном торжестве. Никогда потом меня не переполняло такое чувство гордости за страну, свой народ, за этого чудесного старшего лейтенанта Юрия Гагарина.

Вот он – простой русский парень, поднявшийся в космос на крыльях своей страны, своего народа! И как же он сразу приподнял всех нас над обыденностью жизни, над привычными человеческими заботами. Все мы тогда, все собравшиеся на Красной площади, да что там на площади, все люди нашей огромной страны чувствовали себя немного космонавтами. Это был наш общий народный праздник.

А потом было наше общее горе…

Ранняя весна 1968 года. Поздний вечер. Захожу в кабинет первого секретаря ЦК ВЛКСМ Павлова (замечу, одного из самых близких друзей Юрия Гагарина), Сергей Павлович взволнованно ходит по кабинету. Спрашиваю, в чем причина его тревожного настроения. Он показывает на ярко освещенные – все до одного – окна Центрального комитета партии, большинство из которых в такое время уже темны. «Что-то произошло. Никто ничего не говорит. Произошло что-то очень плохое, неужели с Юрой… чует мое сердце!» – говорит Павлов.

А утром радио и телевидение передают скорбную весть о гибели Ю. А. Гагарина и летчика-инструктора полковника В. С. Серегина в авиационной катастрофе во время тренировочного полета.

Через несколько дней с товарищами из ЦК комсомола едем во Владимирскую область по шоссе Москва – Горький. У райцентра Покров сворачиваем налево и дальше по бездорожью, через несколько оцеплений. Местами толкаем машину по пояс в снегу. Забираемся все дальше в лесную глухомань, к месту, где упал самолет Серегина и Гагарина. Вот они, обрубленные макушки деревьев и скорбно склонившиеся березы, они были свидетелями трагедии. Самолет почти вертикально вошел в землю и взорвался. На месте падения глубокая воронка, заполненная талой водой.

Летом этого же года к месту гибели первого космонавта организация Минтрансстроя пробивает прямую автомобильную дорогу. А чуть позже группа энтузиастов – студенты Московского архитектурного института во главе с профессором Николаем Николаевичем Уласом проектируют на месте гибели Гагарина и Серегина простой и величественный монумент – гранитная воронка и стела с именами погибших. Все ухожено. Ни одной соринки вокруг. Людской поток не иссякал все те годы.

А потом? Потом как всегда бывает в нашей жизни и памяти человеческой.

…Лето 2002 года. Шоссе Москва – Нижний Новгород. Поворачиваем налево, едем мимо собора по известной, хорошо наезженной дороге к месту гибели Гагарина.

Тишина. Поют птицы. Полное безлюдье.

Чтобы найти место поворота к памятнику, с дороги, пробитой когда-то молодыми строителями, спрашиваем всех встречных жителей из дачных поселков, которыми за эти годы обросла дорога. Люди неопределенно вразнобой машут руками. Да, они что-то слышали, но сами на месте гибели Гагарина никогда не были.

В тот же день во Владимире на одном из мероприятий знакомлюсь с главой администрации города Покрова. Молодой человек, из его визитки явствует, что он кандидат экономических наук, человек, по многим отзывам, энергичный, деловой. Спрашиваю его с досадой, почему на автомобильной трассе нет указателя проезда к месту гибели Юрия Алексеевича Гагарина. Он смотрит с удивлением: «Как, разве там нет такого указателя?» – и обязуется восстановить его в ближайшее время…

Традиция дружбы космонавтов с молодежью, поездок на комсомольские мероприятия, заложенные Юрием Алексеевичем Гагариным, продолжалась до тех пор, пока существовал комсомол.

У меня было много памятного в общении и с Германом Степановичем Титовым, и с Павлом Романовичем Поповичем, и с Борисом Валентиновичем Волыновым, и с Валентиной Владимировной Терешковой, и с Алексеем Архиповичем Леоновым и многими другими.

Расскажу одну историю. В Казахстане в целях облегчения управлением региона решено было создать Тургайскую область, секретарем обкома партии которой был назначен первый секретарь ЦК комсомола Казахстана Узбекали Джанибеков.

Соответственно, должна быть оформлена и Тургайская комсомольская организация. Назначается первая учредительная конференция, которая должна проходить в областной столице – тогда это был небольшой рабочий поселок Аркалык. На конференцию летим с героем-космонавтом Виктором Васильевичем Горбатко. Маленьким самолетом из тогдашнего Целинограда мы должны были перелететь в Аркалык. Зима. Метет так, что земли не видно. Самолетик наш заплутал в пути. Летчики волнуются, все-таки на борту космонавт. По всем расчетам мы вроде бы у цели, Горбатко предлагает снижаться. Пробиваемся через слой облачности. Под нами большое поле, по краю его дорога с легкой будкой автобусной остановки. Садимся. Лыжи нашего «лайнера» скользят и прыгают по кочкам. Открываем дверь, Горбатко кричит старушке, которая, видимо, ждет автобуса: «Бабушка, это Аркалык?»

– Аркалык, сынок, Аркалык! – отвечает она.

Летчики облегченно вздыхают. Откуда-то к нам спешат встречающие, среди них Узбекали Джанибеков.

И дальше все было очень интересно, учредительная конференция прошла хорошо. Проходила она в кинозале рабочего клуба, окна задраены чем-то черным. В середине выступления важного деятеля областного масштаба свет отключился. Вырубился и микрофон, замолчал на полуслове оратор, читавший по бумажке свою речь. Однако ребята нашли выход: открыли запасную дверь для аварийной эвакуации из зала. Так, в луче дневного света, лязгая от холода зубами, выступающий завершил свою речь. Вскоре дали свет, все, в том числе и голосование, завершилось благополучно.

…Через несколько лет Виктор Горбатко участвует в длительном групповом космическом полете. При посадке происходит какой-то сбой, и их корабль садится внепланово в Тургайской степи. Экспедицию встречает, как было заведено, группа военных, врачей, журналистов. Корабль находят довольно быстро.

Крышку люка открывают, выносят космонавтов. Они после долгой невесомости сами пока ходить не могут.

Очутившись на морозной земле, Горбатко оглядывается по сторонам и громко спрашивает: «Бабушка, это Аркалык?»

Встречающие думают: «Определенно парень умом тронулся».

Получив ответ, что это Тургайская степь, а Аркалык рядом – до него километров 300–400, Виктор хохочет, рассказывает о нашем первом открытии Тургайской столицы. Все улыбаются: значит, все нормально, если шутит.

Прошло много лет. Виктор – дважды герой, генерал, но все такой же шутник и комсомольский активист. Недавно встретился с ним на торжественной линейке у Кремля, у Вечного огня, когда отмечалось 90-летие советской пионерии.

«Бабушка, это Аркалык?» – спросил Виктор. «Аркалык, сынок, Аркалык», – ответил я, и мы обнялись. Теперь у нас с ним такой пароль.

Космонавты – удивительные люди. Они только внешне на нас похожи, а на самом деле почти инопланетяне, потому что, побывав в космосе, они узнают что-то такое, что нам, земным жителям, вряд ли дано понять.

При этом все космонавты чем-то очень похожи на Гагарина. И про всех них так и хочется сказать стихами Николая Добронравова:

А теперь пришло время рассказать о еще одном очень дорогом для меня человеке, который тоже победил смерть и тоже в своем роде космонавт – он великий комсомольский первопроходец. Это мой старший друг и наставник.

В 1964 году американская молодежная христианская организация (она называлась ИМКА) пригласила приехать в гости представителей молодежных организаций из СССР. По этому приглашению делегация в США была направлена. В нее вошли один представитель Комитета молодежных организаций (КМО) – аспирант МГИМО, хорошо говоривший по-английски, Леша Марчук, известный по знаменитой песне Александры Пахмутовой – «Марчук играет на гитаре, и море Братское поет», и первый секретарь МГК ВЛКСМ Борис Пастухов.

Алексей Марчук (Леха) был происхождением из строительного института, который располагался тоже в Бауманском районе. После окончания вуза поехал по распределению в Сибирь. Работал в котловане Братской ГЭС. Кроме строительных дел он писал стихи, пел, умел замечательно устраивать праздники, ну, как говорится, мастер на все руки.

Перед самой поездкой проходил съезд молодых строителей Сибири. Лешка был его делегатом. Праздник проходил на берегу великой сибирской реки. Делегаты жили на пароходе. Каждый вечер – песни, танцы, костры, обстановка замечательная. Юрий Гагарин в этом съезде участвовал, Сергей Павлов – первый секретарь ЦК ВЛКСМ.

На съезде Леша выступил от лица сибирских строителей, выступил, как всегда, ярко и закончил речь сообщением, что через несколько дней он с делегацией советской молодежи отправляется в Соединенные Штаты Америки… и тут его дернуло сказать, будто он чувствует себя как бы межконтинентальной ракетой и обещает американцам (почти как Никита Сергеевич) показать кузькину мать. Ну, сказал и сказал… это ведь где было – в Сибири, на берегу таежной реки, и никто, в том числе и сам Марчук, подумать не мог, что американцы это с полным вниманием слушают.

Когда мы готовились к поездке в Америку, я сказал Лехе, чтобы он взял с собой гитару, потому что Марчук с гитарой и Марчук без гитары – это два разных человека, а большинству людей нравился именно Марчук с гитарой.

Он не возражал. Но вспомнил, что в самолете гитару нужно везти в чехле. А настоящий чехол для гитары штука дорогая. Посоветовались с опытными людьми, и выход нашелся. Купили какую-то плотную холстину. Теща моя ему балахон для гитары сшила, и мы отправились в аэропорт. Чемодан Леша сдал в багаж, а с гитарой не расставался, прижимая ее к груди.

Сели в самолет. У меня какой-то портфель, у нашего переводчика-аспиранта дипломат, уж не знаю, какой он был аспирант, но, в общем, он был при нас… а мы при нем… и Леша Марчук с гитарой в футляре из холста.

Где-то во Франкфурте остановка-пересадка. Выходим. Ищем самолет, на который нам нужно садиться. Тут Леша видит прилавок, на котором стоят большие пивные бокалы. А жарко, и жажда такая… Леха широким жестом берет со стойки три бокала. Выясняется, что за них нужно отдать половину валюты, которую он получил как суточные. Но не будешь же отдавать пиво обратно. Тем более что мы не удержались и сразу из этих бокалов отпили.

Леха только рукой махнул: «Плевать на эти доллары. Что, братчане не могут, что ли, себе пива заграничного позволить?!»

Но пиво-то и правда было замечательное.

Прилетаем в Нью-Йорк.

Все пассажиры багаж получили. Лехиного чемодана нет. Из всего имущества – только гитара, которую он вез сам. Чемодан его отправился путешествовать почему-то совсем по другому маршруту. Наша «межконтинентальная ракета» оказалась в исключительно трудном и неудобном положении. Мужчина он был крупный, и мы, все другие члены делегации, толком ему помочь не могли. Конечно, выделили кое-какую одежду, но во всех этих маломерных для него рубашках и пиджачках Леха выглядел как натуральный бомж.

Поездка была замечательная, где мы только не побывали! Сначала в Денвере, посетили какое-то министерство, в Вашингтоне нас принимал брат президента Джона Кеннеди Роберт – кто бы мог подумать, что и ему оставалось жить совсем недолго (убит в 1968 году). Нам устроили экскурсию по Капитолию, одним словом, все было организовано по высшему разряду. Принимала нас, как я уже сказал, организация христианской молодежи ИМКА, которая известна тем, что вроде бы именно они (бывшие монахи) придумали великую игру американцев – баскетбол.

Вернулись в Нью-Йорк, там нас встретил Володя Васильев – мой недавний дипломный руководитель. Он был тогда представителем ГКНТ. Его жена кормила нас замечательным борщом (а мы были очень голодными), ну, это ведь известное дело, суточные нам выдавали такие, что их всех на один нормальный обед едва бы хватило.

Все это время чемодан Алексея продолжал свое самостоятельное путешествие и вернулся к хозяину только через восемь дней, в самом конце поездки, перед отлетом домой. Можно предположить, что все это время спецслужбы тщательно перебирали Лешкины вещи в поисках этой самой неразорвавшейся межконтинентальной ракеты.

Американские спецслужбы действуют, конечно, очень нахально. Они просто, незатейливо, но очень эффективно нашему Леше отомстили. В этом можно не сомневаться, потому что в многочисленных статьях, освещавших нашу поездку, не раз приводилась выдержка из Лехиной речи о том, что он чувствует себя неразорвавшейся ракетой.

Из Сибири Марчук вернулся в Москву, женился, нарожал человек пять детей, стал доктором технических наук. И по-прежнему он играет на гитаре и поет. Кстати, последний президент АН СССР академик Гурий Иванович Марчук – близкий родственник Лехи, так что наука у Марчуков в крови.

На всех юбилеях комсомола Алексей Марчук обязательно бывает. На всех юбилеях Александры Николаевны Пахмутовой присутствует вместе со своей знаменитой гитарой.

Мы любим друг друга, хотя встречаемся крайне редко.

Думаю, что не только я часто вспоминаю о Марчуке, но и он помнит обо мне, ведь у нас за плечами большая жизнь, в которой мы с ним не раз встречались. Нам есть о чем вспомнить. Надеюсь, что помнят меня и его скромная прелестная жена, и дети, а Леша всегда очень гордился тем, что у него большая дружная семья.

Раз уж рассказал об Алексее Марчуке, то, значит, самое время поговорить о моей любимой (и любимой во всем бывшем Советском Союзе и нынешнем СНГ) Александре Николаевне Пахмутовой.

Вот уж воистину – мал золотник, да дорог.

Почетный гражданин города Москвы (их, этих граждан, на сегодняшний день всего двадцать пять!), лауреат Ленинской и Государственных премий, Герой Социалистического Труда, кавалер высших российских орденов. Яркий, сильный талант, народная артистка СССР, человек глубочайшей естественной скромности. Она – само неувядаемое обаяние и оптимизм. И еще Александра Николаевна – человек без возраста. Как будто, положив на музыку: «Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым», она всю жизнь следует этой заповеди, своей жизнью подтверждает эту вечно юную истину.

Если меня спросят, что такое советская власть, я обязательно расскажу некоторые подробности биографии Александры Николаевны.

Родилась в Бекетовке Волгоградской (Сталинградской) области, на Волге. Город этот, удивительное дело, не сильно был опален Великой Отечественной войной. Здесь располагались госпитали, в которые везли раненых со Сталинградского фронта. Здесь накапливались воинские части, которые приняли участие в уникальной операции по окружению армии гитлеровцев под командованием фельдмаршала Паулюса. Родители Александры Пахмутовой – талантливые скромные люди. Отец – Николай Андрианович работал на электростанции. Обладал потрясающим уникальным слухом, но нотной грамоты не знал (некогда было ему этому обучаться), замечательно играл на всех музыкальных инструментах, которые только подворачивались под руку. Более яркой и виртуозной игры непрофессионала на мандолине, балалайке я в своей жизни не слышал. Николай Андрианович – член партии с дореволюционным стажем, был многолетним редактором стенгазеты своего подъезда. Следил за политикой и не только мог, но и любил поспорить по самым острым вопросам текущих событий. Его жена, Алина мама, – Мария Амплеевна, от политики была далека и на музыкальной ниве не блистала, зато на ней держался весь дом, все семейство. Лучшего винегрета я ни до, ни после не едал. Со своих близких она буквально пылинки сдувала.

Родители были первыми и, наверное, самыми строгими слушателями музыкальных произведений Саши Пахмутовой. Начиная от ее первых шагов в искусстве (в пять лет сочинила пьесу для фортепиано «Петухи поют») и кончая работами зрелого художника.

1943 год. Талантливую девочку принимают в Центральную музыкальную школу при Московской консерватории – знаменитую ЦМШ. Здесь одноклассниками Саши были Родион Щедрин и многие другие яркие музыканты современности. Думаю, что и сам перевод Николая Андриановича, скромного инженера электростанции, из Бекетовки в Москву, в аппарат министерства, состоялся не без стремления поддержать талантливую, перспективную девочку, его дочь, которую приняли в ЦМШ.

Александра Николаевна рассказывает о тех трудных годах не очень много, но в 1943 году мальчишки и девчонки ЦМШ получали рабочую карточку ГЦ – горячий цех, знаю по своей маме, которая работала в шахте московского метростроя под землей, это самая главная продуктовая карточка того времени. Это были тяжелейшие военные годы, но государство, истекавшее кровью, думало о будущем, бережно растило талантливую детвору.

Я не музыкальный критик и на серьезные профессиональные оценки творчества Александры Николаевны Пахмутовой не претендую, но, как мне представляется, можно с полным основанием сказать, что в музыке ей подвластно все. Не только замечательные песенные циклы, которые жили и будут жить всегда, так как являются своеобразной музыкальной историей нашей страны. Взять хотя бы песенный цикл, посвященный памяти Юрия Гагарина или освоению Сибири, но у нее есть интересные работы в крупных музыкальных формах. Когда-то я был слушателем фрагментов ее давней задумки – балета по повести Горького «Мать».

Совсем уже недавно в связи с юбилейными датами в жизни Александры Николаевны было организовано несколько концертов. Один из них, особенно мне запомнившийся, проходил в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко, где когда-то впервые прозвучали произведения Александры Николаевны. Это был прекрасный творческий вечер. В первом отделении были исполнены ее симфонические произведения, которые произвели на присутствующих, как мне показалось, исключительно сильное впечатление.

Когда-то на Комсомольском проспекте, в доме 45, Пахмутовы получили квартиру. Они прожили в ней практически всю свою московскую жизнь. Мы с женой бывали в этом гостеприимном доме. Как сейчас вижу в большой комнате рояль, заваленный нотами, музыкальными заготовками, изданными партитурами и только что написанными вещами, а также тем, что пребывает пока еще только в замыслах, в эскизах. Прекрасная аппаратура, воспроизводящая музыку, своего рода музыкальный цех, где с утра до вечера не покладая рук трудятся Пахмутова и ее супруг Николай Николаевич Добронравов.

Александра Николаевна – удивительный человек, начисто лишенный какой-то зависти, она – сама доброжелательность. Искренность и проникновенное отношение к товарищам по композиторскому делу во все времена встречались чрезвычайно редко (вспомним Моцарта и Сальери). Замечательный композитор, которого многие бесконечно любили и уважали, Микаэл Таривердиев, а человек он был легкоранимый, доброжелательность и чуткость Пахмутовой выделял особо.

Александра Николаевна Пахмутова и Николай Николаевич Добронравов, пожалуй, – это большая и цельная житейская тема. Мне, например, очень нравится краткая, но удивительно точная фраза: «Коля – Аленькин цветочек».

Особо хочу сказать о Николае Николаевиче – это большой поэт. Поэт самобытного таланта, у которого не так уж много, но вполне достаточно для широкой известности поэтических произведений. А все мы знаем, что поэтом, которого будут помнить, может стать литератор, одна-две строчки которого стали символом времени. Его творчество – это не только талантливые тексты к песням Пахмутовой, но и яркие самостоятельные поэтические произведения.

Он всегда скромно держится в стороне, как будто подчеркивает, таким образом, масштаб и значение Александры Николаевны.

Пахмутова и Добронравов – люди независимых взглядов, которые никогда не заглядывали в рот любой власти. На Западе они давно были бы очень и очень богатыми людьми, но они никуда не уехали, их жизненную позицию выражает одно из прекрасных произведений, проникновенно исполненное в свое время Нонной Мордюковой: «Остаюсь с обманутым народом». В этом – они оба.

И еще о Добронравове-поэте. Для любителей поэзии настоящим праздником был выход в замечательной поэтической подборке «Золотая серия поэзии» (издательство «ЭКСМО», 2005) его сборника – «Светит незнакомая звезда». Там много интересного, я не мог промолчать и откликнулся на эту книгу, которую расхватали в книжных магазинах очень быстро, такими словами:

Александра Пахмутова и Николай Добронравов – гордость комсомольцев разных поколений. Их любили и любят.

Никогда не забудется, потому что такое бывает раз в жизни, комсомольский съезд, заседание, на котором выступал руководитель Дмитровского коммунистического союза молодежи. Перед началом этого заседания всем делегатам были вручены болгарские гвоздики. И вот на трибуне Александра Пахмутова. Она говорит о молодежи, о впечатлениях, с которыми они с Добронравовым вернулись из недавних командировок, и встречах на ударных стройках. Вдруг в зале без всяких команд начинается движение. Делегаты из последних рядов передают впереди сидящим болгарские гвоздики, и к концу ее выступления весь этот вал роскошных красных гвоздик обрушивается на трибуну съезда, и в них буквально утопает Александра Николаевна Пахмутова.

С 1964 года я начал работать в ЦК ВЛКСМ, и в этой жизни тоже было много интересного. Рассказ об этом периоде следует начать с Сергея Павловича Павлова – первого секретаря ЦК ВЛКСМ в 1959–1968 годах.

Они были большими друзьями с Юрием Алексеевичем Гагариным. Этой дружбе можно было радостно удивляться или завидовать.

Два настоящих мужика, оба «русаки» – один смоленский, другой тверской. Оба открытые, увлекающиеся люди, жадные до жизни, во всех ее проявлениях.

Оба сравнительно рано ушли из жизни, как будто одному без другого было тоскливо на этом свете.

Я рассматривал Сергея Павловича Павлова как бы снизу вверх, как первый секретарь Московского горкома – первого секретаря ЦК ВЛКСМ, и сбоку, когда сам был избран секретарем ЦК комсомола.

Это была крупная, яркая фигура, самородок, настоящая глыба.

Родом Сергей Павлович из Ржева, из простой трудовой семьи.

Имя его родного города большой кровью вписано в историю Великой Отечественной войны. Знаменитый Ржевский выступ – до Москвы всего около 90 километров, там стояли отборные немецко-фашистские части. Волга протекала и тогда в границах города. Высокий берег, практически неприступный, ныне увенчан мемориальным памятником Славы.

Под Ржевом в штурмовых атаках мы потеряли больше миллиона наших воинов. Больше миллиона! Страшная цифра! Но город наша армия взять так и не смогла, пока немцы сами его не оставили. Помните великие строки Александра Твардовского:

Мне давно хотелось побывать в этом городе великого горя и воинской славы.

Мы заехали в Ржев после командировки в Псков, сокращая путь, спешили не главными дорогами, а проселками. Перед глазами убогая картина: заброшенные поля и деревни. И в контрасте с ними новенькие, ярко облицованные домики – дачи москвичей и ленинградцев.

Здесь где-то совершал свой подвиг Александр Матросов. Юный комсомолец – детдомовец, закрывший своей грудью амбразуру вражеского дзота. Герой Советского Союза (посмертно). Оболганный, оплеванный младодемократами в годы перестройки.

Въезжаем в Ржев. Какие-то заброшенные базы, домики с высоченными заборами. Заехали, видимо, не с фасадной стороны.

А где же тут замечательный авиазавод, аэродром, где стоял когда-то корпус Александра Ивановича Покрышкина?

Ищем и находим краеведческий музей, через дорогу экспозиция «Ржев – в Великой Отечественной». Правдивая экспозиция, где узнаешь много нового, печального и прекрасного. Водит нас и показывает директор музея. Сравнительно молодой, скромно и опрятно одетый человек, как выяснилось, бывший первый секретарь Ржевского горкома комсомола. Узнав, что и мы комсомольцы, откровенничает.

Спрашиваю нашего гида, знают ли здесь о своем земляке – С. П. Павлове. Отвечает, что знают и чтят. Даже хотели написать книгу о нем, но вот денег на издание собрать пока не получается.

Сергей Павлович Павлов не имел высшего образования, его, студента института физкультуры, выдвинули секретарем Красногвардейского РК ВЛКСМ, но он обладал широкими знаниями. Меня всегда поражали в нем природный ум, редкостная интуиция и работоспособность. Он был человеком твердого характера, не терпящий лжи, всякого рода «заспинных» разговоров.

Помнится, как ответорганизатор ЦК ВЛКСМ, назовем его К., отвечавший за Москву, наплел обо мне всякой всячины (нехорошей) Павлову. Тот вызвал в свой кабинет меня и этого К. Посадил друг против друга и жестко предложил К. повторить, глядя мне в глаза, все, что он наговорил прежде. К. смутился, покраснел, невнятно пробормотал, что его неправильно поняли, и с позором удалился.

– Ну как вам этот урок? – спросил меня Павлов.

– Сильно, – ответил я искренне.

Этот урок мне, да и тому же К. пошел впрок на всю оставшуюся жизнь.

Сергей Павлович, это надо признать, был личностью весьма противоречивой. Его природный ум, талант, обаяние подчас уживались с так не свойственными комсомольскому активу проявлениями барственности, высокомерия. Может быть, у провинциального «мальца», полуголодного студента ГЦОЛИФКа из общежития, слегка кружилась голова от высокой должности, от общения с «великими мира сего». Вредное влияние на него «высоких начальственных бар», как мне кажется, было очевидным. Да и рядом порой не оказывалось людей, которые могли бы одернуть, поправить его.

И это вовсе не обязательно должны были быть начальники. Помнится, как Сергей Павлович побаивался и уважал мою жену, острую на язык, человека принципиального, которая держалась всегда независимо и открыто. Она никогда не стеснялась называть все своими именами.

Однако положительного в нем было конечно же больше. Он увлеченно читал, многое знал и помнил. Общение с интересными людьми, которое давал каждому из нас комсомол, умножало его знания.

Он был чрезвычайно азартным, заводным и любил верховодить. Совершенно не мог (как и его друг Юрий Гагарин) уступать кому-либо на волейбольной площадке, и в бильярдной, да и в жизни вообще. Чувство высокого достоинства никогда не оставляло его. В поведении, в разговорах перед начальством держался спокойно, уверенно. В этом мне приходилось убеждаться не однажды.

СП, так звали между собой Павлова работники ЦК, не мог не нравиться. Светловолосый, с голубыми глазами, открытым улыбчивым лицом. На него засматривались. Его любили вожди. По общему мнению, Павлова ожидала большая карьера.

Но судьба бывает иногда злодейкой.

В 1964 году Н. С. Хрущев был отправлен в отставку. Главные герои той операции А. Н. Шелепин и В. Е. Семичастный благоволили Сергею Павловичу. Это было хорошо известно и потому даже после их политического заката продолжало мешать ему жить и работать.

Замечу, С. П. Павлов никогда не произнес ни одного плохого слова о своих старших товарищах.

Слишком, пожалуй, яркой и перспективной фигурой был он. С. П. Павлова не только любили, но и боялись.

В 1968 году он был выдвинут руководителем Спорткомитета СССР, вроде бы логично, бывший спортсмен, но все понимали, что это отставка.

И сразу Олимпийские игры в Мексике, где слабо подготовленная сборная СССР потерпела тяжелое поражение. А потом были годы напряженной работы, когда в полной мере раскрылся организационный и человеческий талант Сергея Павловича. Наступило великое время триумфа советского спорта.

Павлов продолжал упорно работать над собой. Он считал, что на своей работе (в Спорткомитете) должен обязательно иметь высшее физкультурное образование. Честно оканчивает институт физкультуры и, сдав все экзамены и зачеты, получает диплом.

Потом снова отставка.

Павлов – посол в Монголии, а затем на Бирме.

Очередная опала. Возвращение в Москву. Распад семьи. Короткая тяжелая болезнь и смерть.

Помню, как будто это было вчера, траурное прощание, похороны на Кунцевском кладбище. Тогда перед открытой могилой мне было предложено сказать о Сергее Павловиче последние слова.

В горле стоял комок, собрались новые и старые сослуживцы, товарищи и друзья. Помню только, что я сказал: «Сегодня весь Ленинский комсомол склоняет свои знамена перед светлой памятью Сергея Павловича Павлова…»

Комсомола уже не было, но оставались друзья, коллеги и добрая память.

Много чего вспомнилось мне, когда я говорил эти прощальные слова. Вспомнилось и то, как начиналось наше близкое знакомство…

Произошло оно довольно неожиданно.

Как-то меня вызывает Сергей Павлов. Я тогда был первым секретарем горкома комсомола. Это было такое время, когда все понимали, что звезда Павлова, еще недавно светившая ярко, начала закатываться. Я был тогда одним из кандидатов на его пост, потому отношение Павлова ко мне было довольно напряженным.

Захожу к нему в кабинет. Он там один. Говорит мне как о деле решенном: «Машина у подъезда, сейчас мы с тобой поедем на выставку в Манеж».

Совершенно не понимаю, зачем мне нужна эта выставка в Манеже, но приказы начальства не обсуждаются.

Вообще я знаю, конечно, что в Манеже происходит большая юбилейная выставка живописи, посвященная 30-летию Московского союза художников.

– Вы же, суки (Павлов в выражениях не стеснялся), устроили в гостинице «Юность» выставку этих самых, формалистов… Сейчас посмотришь, как начальство к таким выставкам относится.

Это правда, отдел пропаганды МГК действительно организовал выставку современного искусства молодых художников (в XXI веке почти все участники той выставки стали великими и знаменитыми). За тот сенсационный вернисаж мы хорошую нахлобучку получили, в том числе и от ЦК ВЛКСМ.

Приезжаем в Манеж. Там никаких посетителей нет, только московские руководители и мы с Павловым. Ну кто меня там тогда знал? А Павлов человек известный, с ним здороваются.

Наконец появляется Н. С. Хрущев со всей своей свитой (почти все политбюро).

Идем по Манежу. Выставка огромная, множество замечательных картин, вроде бы смотри и радуйся. Потом как-то неожиданно завернули и оказались прямо перед большим полотном, на котором была изображена могучая женщина, несколько напоминающая цветом кожи негритянку.

– Это что такое?! – спросил Хрущев грозно.

– «Обнаженная» Фалька, – робко признался академик Серов, первый секретарь Союза художников СССР, прославленный соцреалист, который вел эту высокую экскурсию.

– Какая обнаженная?! Это искаженная, а не обнаженная!!! Что это еще за Фальк такой?

– Художник Роберт Рафаилович Фальк – ветеран Московского союза художников…

С Фалька тогда все началось. С этого места Никита Сергеевич все больше и больше раскалялся и терял контроль над тем, что говорил…

Наконец мы вышли из большого зала. Нам предстояло осмотреть выставку на втором этаже. Я вздохнул с облегчением и подумал, что наконец-то мы уйдем подальше от этого Фалька, который Никите Сергеевичу так сильно не понравился. Почему-то я думал, что со скульптурой будет проще. Мы поднялись по лестнице на второй этаж – антресоли такие, в первом помещении скульптура, во втором – живопись. Остановились перед скульптурами…

Это сейчас мы знаем, что Эрнст Иосифович Неизвестный – великий русский скульптор мирового масштаба. Тогда никто из присутствующих, кроме, может быть, академика Серова, да и то вряд ли (он, скорее всего, ненавидел Неизвестного непобедимой ненавистью завистника), этого не знал.

Сейчас из всех людей, совершавших тогда обход выставки, кажется, никого в живых не осталось. Только Эрнст Неизвестный[6] и я.

О!!! Это было нечто! Тут Никита Сергеевич просто взорвался!!!

Как же он вопил! Как он обзывал эти скульптуры! Ни одного нормального слова, которое можно было бы тут привести.

Как ни странно, но скульптор, крепкий такой мужичок средних лет, стоявший тут же, казался вполне разумным человеком. Вот только одет он был не по форме, не так, как полагается, когда предстоит встречаться с великим начальством. Не то чтобы как-то вызывающе, нет, но просто, по-домашнему – в обвисшем каком-то свитере, староватых штанах с пузырями на коленях. Казалось, что он был обсыпан каменной пылью, словно только что оторвался от работы над очередной скульптурой.

Вел он себя вполне спокойно и стал даже как бы отвечать на вопросы (которых по сути и не было, была только ругань) и объяснять замыслы своих композиций. Хрущев даже онемел ненадолго, глядя на него бешеными глазами. Знал бы тогда Никита Сергеевич, что именно этот человек создаст ему удивительный надгробный памятник на Новодевичьем кладбище!

– Эти скульптуры посвящены войне, – рассказывал Неизвестный.

– Какой войне?! Что вы понимаете в войне?! – взвился Никита Сергеевич.

Тут какой-то доброхот пояснил, что скульптор прошел войну, был тяжело ранен, на него даже похоронка два раза приходила, имеет боевые ордена и медали.

Никита Сергеевич опять на какое-то время онемел. Неизвестный как ни в чем не бывало продолжал рассказывать о своих работах. Сейчас припоминается, это был интересный рассказ, но никто его не слушал, все смотрели на Никиту Сергеевича, лицо которого наливалось кровью, и он готов был буквально лопнуть от ярости.

В прежние годы прямо тут бы и начались аресты. Но теперь времена были, слава богу, уже другие, и потому, бешено ругаясь самыми непристойными словами, Никита Сергеевич покинул выставку…

С этим необычным человеком – скульптором Эрнстом Неизвестным мы потом пересеклись еще раз.

Я работал тогда уже в ЦК ВЛКСМ, и вот однажды раздается звонок. Звонят из отдела культуры, а может, из орготдела ЦК партии, сейчас уже не помню точно. Я снял трубку.

– Вы занимаетесь развитием «Артека»? – спрашивают меня.

– Да, – отвечаю. Ну, если говорить точно, то деньги на лагерь давало государство, а их распределением и развитием этого главного нашего детского лагеря занимался ЦК ВЛКСМ.

– А почему вы не привлекаете к работе скульптора Эрнста Неизвестного, у него много интересных проектов оформления лагерей детского отдыха.

Предложение поступило очень своевременно. В «Артеке» в то время на берегу моря делали костровую площадку и действительно нужен был какой-то мастер – архитектор или скульптор, который сумел бы достойно эту работу выполнить.

Мы с удовольствием Эрнста Неизвестного пригласили, и он сделал все так, что туда по сей день ездят художники, чтобы посмотреть и поучиться.

С другой стороны, можно было порадоваться и за себя. Мы поддержали творческого человека, и он получил деньги. На него посыпались заказы, и он мог теперь выбирать из различных предложений самые для себя интересные.

Все остальное было потом. Эрнст Неизвестный уехал на Запад и быстро стал там прославленным мастером. И уже потом, когда умер Никита Сергеевич, произошло самое, на мой взгляд, удивительное. Сын Хрущева, Сергей, сам вышел на скульптора и попросил его создать надгробие отцу (предполагаю, что перед смертью сам Никита Сергеевич дал сыну такое поручение). Эрнст Неизвестный отложил в сторону все другие заказы и в короткий срок создал впечатляющий памятник своему бывшему гонителю. Это, на мой взгляд, самое точное и самое выразительное изображение необычной и на редкость противоречивой жизни Хрущева. Это произведение великого художника, в котором он выразил все, что накопилось и созрело в его душе. Неудивительно, что на этот памятник, на Новодевичьем кладбище, как в музей ходят смотреть многие из приезжающих в Москву.

Вот ведь как любопытно все в жизни устроено. Такого сюжета, пожалуй, и самый изобретательный писатель не придумает…

Нечасто приходилось встречать людей, столь преданных «детству». Она была педагогом милостью Божьей. Хорошо образованный, интеллигентный профессионал, окончивший педагогический институт.

С Ольгой Игоревной мы вместе работали в Бауманском райкоме ВЛКСМ. Потом она была секретарем Московского горкома комсомола. Искренность, неуемная энергия, желание в любое дело внести творческую искорку, и все это – ради детей, ради горячо любимой пионерской организации.

Судьба навсегда соединила ее с пионерией и как директора Московского городского дома пионеров, и как главного редактора газеты «Пионерская правда».

Другими словами, кроме как подвигом, не могу назвать последние годы ее редакторства в «Пионерской правде». Когда уже ничего не было – ни многомиллионных тиражей, ни экономической поддержки государства, ни комсомола, на который всегда можно было опереться, – только энтузиазм сотрудников, только любовь к детям. Понимание нужности и важности старейшей детской газеты в стране, да и в мире, держало на плаву редакционный коллектив. Всегда рядом с ней были люди (которых она сама и подобрала), такие же энергичные и одержимые.

Семья Грековых была настоящей комсомольской семьей. Ее муж – Иван Греков, бывший военный моряк, выпускник Московского инженерно-физического института, секретарь его комсомольской организации. Работал первым секретарем нашего родного (а это значит, что мы с ним даже больше чем братья) Бауманского райкома. Ребята полюбили друг друга. Появились у них две прекрасные доченьки. Иван очень рано умер, и Оля одна поднимала семью. Было трудно – ютились в небольшой квартирке. Девочки выросли, создали свои семьи. Всегда поражало, как эта молодежь поддерживала друг друга и свою маму.

Казалось бы, пора и отдохнуть, но за семейными и рабочими заботами Ольга забросила свое здоровье. И неожиданно для всех она ушла из жизни – сахарный диабет.

Как бы сложно ни жила семья, у памятника отцу и маме всегда цветы.

Пройдут годы, но все, кто знал Ольгу Игоревну, кто работал с ней, никогда не забудут этого светлого, прекрасного человека…

Жизнь неумолима. Все чаще приходится говорить «были», вспоминая ушедших друзей.

Мы были молоды. И пожалуй, самым улыбчивым, веселым, умным и тонким среди нас был Володя Житенев.

Секретарь ЦК, отвечающий за студенческий комсомол, за работу среди научной молодежи. Его как будто специально для этого сформировало время, вылепила жизнь.

За плечами Уральский политехнический институт, пожалуй, там он открылся по-настоящему как вожак молодежи: ему верили, за ним шли. Учился легко, трудиться умел – уральская косточка, рабочая закалка проявлялась во всем.

Что бы ни плели сегодня некоторые политологи и журналисты о периоде 60–80-х годов, мы-то знаем, что время нашей молодости было искренним временем, мы жили и работали много и честно. Должности в комсомоле не раздавались по знакомству или за красивые глаза. Авторитет среди молодежи надо было заслужить, и не столько речами, сколько делами.

…Память возвращает меня к тому времени. Это были красивые и неповторимые годы. Мы жили полной жизнью.

Высокий, красивый, с бьющей через край энергией, Володя быстро вошел в круг своих непосредственных обязанностей. Между вузовскими коллективами, столичными и периферийными, между руководством Министерства высшего образования и ЦК комсомола установились по-настоящему деловые, уважительные отношения.

Много замечательных дел начиналось тогда, вузовцами они подхватывались горячо, самозабвенно. Участие в ударном комсомольском строительстве. Студенческие строительные отряды. Да, ехали и зарабатывать, и приодеться, но патриотический порыв, стремление оставить свой след на земле, пусть это будет детский сад, сельский клуб или одноэтажный коровник, жилье и промзона в городе Гагарине, – главным ощущением было то, что это построил ты. Замечательное чувство! Ударные стройки поднимала молодежь, а они формировали, воспитывали ее. Сколько замечательных людей нашей Родины поднялось, выросло на тех дрожжах.

Зоя Космодемьянская, а не Ксюша Собчак; Юрий Гагарин, а не олигарх Березовский, и другие были и будут примером для молодежи, ее героями, с них будут «делать жизнь» наши молодые.

Мне могут сказать: все это – старческое брюзжание. Нет, не брюзжание, это тоска по забытому и заброшенному сегодня государством подрастающему поколению.

Владимир Андреевич Житенев многое сделал, чтобы набрала высоту работа среди научной молодежи. Евгений Павлович Велихов, Геннадий Андреевич Месяц – сколько еще можно назвать имен выдающихся ученых, которые прошли через Совет по научной работе среди молодежи. А как не вспомнить жесткие, профессиональные конкурсы отбора кандидатов на звание лауреата премии Ленинского комсомола! И в высокой науке Житенева воспринимали серьезно.

Володя был принципиальным, храбрым человеком. Он всегда имел собственное мнение, свою точку зрения, не боялся высказывать ее. В жизни реальной это непросто, такое зачастую не прощается.

Жизнь не всегда была справедлива к нему, ломала его, но сломить до конца не смогла.

Он умел дружить и ценил дружбу. Еще и поэтому мы будем помнить его всегда.

Он был прекрасным семьянином. Нежно и трепетно относился к своим дочкам и супруге.

Таким жизнерадостным, красивым, рослым, молодым он и сегодня предстает перед нами. Навсегда молодой, навсегда комсомолец!

Валерий Васильевич Сухорадо! Характеризуя его, что еще можно добавить к словам: удивительный человек, личность, масштаб которой время умалить не может.

Только такой человек мог написать прекрасный текст песни о комсомоле, который был положен на музыку и стал своеобразным гимном ВЛКСМ.

Валерий был настоящим комсомольцем – убежденным, красивым, бесконечно влюбленным в жизнь, в дело, которым приходилось заниматься в разные периоды его недлинной, но яркой жизни. Теперь уже и не скажешь, что же было его настоящим призванием – авиационно-ракетная инженерия или художественное творчество? Нет. Пожалуй, все-таки комсомольская работа, работа с людьми.

Яркий и самобытный след оставил Валерий Сухорадо как руководитель московской областной комсомольской организации, заведующий отделом культуры ЦК комсомола. ЦК ВЛКСМ, комсомолу повезло в том, что возглавил этот чрезвычайно важный участок человек, внутренне подготовленный и влюбленный в работу по культурному строительству среди молодежи.

Велико было обаяние личности Валерия. Он, словно магнит, притягивал к себе. Всех располагали его сердечность, обворожительная (как сказал бы дежурный литератор) веселая улыбка, чувство юмора, самоирония.

Помнится, получив предложение от Министерства культуры возглавить фирму «Мелодия», Валерий пришел советоваться. Было ясно, что для себя он уже все решил. Но, получив «комсомольское благословение» – «это важно, это нужно молодежи, иди», – радостно улыбнулся. Это было его дело. И работал он там много и увлеченно.

«Лежащая на боку» фирма буквально воскресла. Никогда не забудется, как Валерий, когда все рушилось в нашей стране, спас от расхищения бесценный музыкальный фонд «Мелодии».

Все располагало в Валерии Сухорадо к дружбе. К нему тянулись и люди творческие, да и наш брат комсомольский активист. Помню, как в непростые для меня дни сборов на дипслужбу в Данию позвонил Валерий. Мы встретились в «Мелодии», и он передал мне несколько кассет с любимой музыкой и песнями. Потом эти мелодии согревали нам души за границей.

Все, кто вхож был в семью Валерия Васильевича, помнят о царившем в ней духе любви и взаимопонимания. Самым главным человеком в семье была конечно же доченька. Очень одаренное дитя. Сегодня она – первый хранитель памяти о своих замечательных родителях.

Валерий Васильевич заболел. Он мужественно боролся с тяжелым недугом. Но болезнь победила…

Когда вспоминаю о нем, всегда внутренне повторяю слова одной из замечательных пахмутовских песен о Юрии Гагарине: «Знаете, каким он парнем был…» Да, я знаю. И никогда не забуду.

Он тоже ушел от нас молодым. И он остается в нашей памяти навсегда молодым. Большая, светлая, яркая, талантливая личность, настоящий человечище. Он славно жил, много и честно работал, любил людей, детвору, любил жизнь. И трагически погиб…

Порывистый, энергичный. Я совершенно убежден, что он навсегда остался бы молодым, как бы много лет ни было ему отпущено судьбой. Надгробие такого человека по старой русской традиции могли бы украсить: имя, год рождения… что означает, что после рождения вся его последующая жизнь продолжается с нами и в нас.

Никогда не забудутся его светлая улыбка, глаза, широко распахнутые миру, его юношеская, детская открытость и чрезвычайный интерес, с которым он воспринимал людей и мир вокруг себя.

Вспоминаю свой первый прилет в командировку в МИД из Афганистана. Военно-транспортный самолет приземляется, выруливает на специальную стоянку в Шереметьеве. Медленно опускается задняя аппарель Ил-76, и на кромке ее стоит громадный мужчина в генеральской шинели, папахе и сапогах, с пятью зимними гвоздичками в руке. Вот таким заботливым и нежным он был всегда.

Сережу, Сергея, Сергея Александровича любили. Никогда не забуду огромную очередь в клуб МВД на прощание с ним. Так на моей памяти – ни до, ни после – не провожали никого. Люди шли и шли, не мобилизованные, без каких-то разнарядок райкома или райисполкома, шли, потому что в Москве его знали и любили многие.

Прошло много лет после кончины Сергея, но в каждый очередной день рождения и в день гибели его могила на Кунцевском кладбище покрывается цветочным ковром, десятки людей приходят снова и снова, чтобы поклониться памяти этого светлого человека.

Как-то однажды я был в его райкомовском кабинете в новом здании на Разгуляе. Меня впечатлил тогда не солидный кабинет, не большой письменный стол первого секретаря, а ряд бумажных квадратиков на столе с фамилиями, именами, какими-то памятными заметками – это все те, кому надо было что-то сделать, помочь, похлопотать. Эту мозаику он всегда держал перед собой, вернее сказать, в поле своего зрения. За каждым бумажным квадратиком был человек, которому Сережа должен был помочь и помогал. Квадратиков становилось то больше, то меньше, но они никогда не исчезали совсем с рабочего места первого секретаря.

Человек гордый, азартный, он не любил проигрывать ни в спорте, ни в жизни. Фанатично любил теннис, неплохо играл, хотя травмированное колено постоянно вызывало боль и мешало двигаться так, как ему хотелось бы. Все компенсировал азарт. Азарт во всем. Это передать трудно и забыть невозможно.

Все мы – бауманцы, кто по учебе в МВТУ имени Баумана, кто по месту работы в Бауманском районе, кто по какой-то другой комсомольской привязанности. Бауманцы бесконечно уважали и гордились своим первым секретарем. Он был лучшим среди нас. Бауманцем с большой буквы.

Сегодня многое не просто в нашей жизни, но Россия поднимается с колен. Постепенно налаживаются дела в экономике, в народном хозяйстве, но бюрократии, аморальщины, коррупции – всего того, против чего решительно бился Сергей Купреев, увы, не становится заметно меньше.

Как не хватает сегодня в первых шеренгах истинных патриотов-бойцов этого замечательного человека. Хотя иногда думаешь, повторяя про себя строчку известной песни Александра Розенбаума: «Как хорошо, что Серега этого не видит…»

Сознательно именно так называю свои заметки, как назвала свою статью Ядвига Юферова в «Российской газете» в первый день после ее смерти. Да простит меня Ядвига и редколлегия правительственной газеты.

Но без Людмилы Швецовой земля действительно опустела. Все мы немного осиротели.

Люда была человеком замечательным. В ней удивительно сочетались, казалось бы, несочетаемые качества: обаяние, женственность, красота и удивительная твердость духа, характера, высокая интеллигентность. Ее любили, к ней тянулись, ей стремились подражать, за ней шли.

После Харьковского авиационного института, после комиссарства в студенческом строительном отряде в Сибири была фирма О. Антонова в Киеве, отдел крыла. Людмила всегда дорожила временем работы в своем трудовом коллективе. Это он, а еще райком комсомола, где она проработала, правда, совсем немного, поставили ее «на крыло».

Никогда не забуду, как несколько лет тому назад высокая российская делегация во главе с Виктором Степановичем Черномырдиным побывала в Антоновской фирме. Чтобы посмотреть компьютерное проектирование, нас повели в отдел крыла. Повели не только потому, что там действительно достигли интересных результатов, а еще и потому, что там прежде работала Люда Швецова – не высокий «московский начальник» сейчас, а их товарищ, рядовой конструктор, которым они всегда гордились.

С 1981 по 1989 год Людмила Ивановна работала секретарем ЦК ВЛКСМ, руководила Всесоюзной пионерской организацией. Ей, инженеру-производственнику, а не педагогу по образованию, в комсомоле доверили самое главное – детвору, и сделали это сознательно.

Тогда в комсомоле работали много и честно. Мы не служили в комсомоле, мы служили ему. И среди нас выделялась, была в первой шеренге Люда, Люся, Люсик, Люсёнок, Людмила Ивановна Швецова.

Жизнь, судьба не всегда были благосклонны к ней. Одна за другой ее преследовали личные драмы. Ушел из жизни муж – Толик, бывший секретарь комитета комсомола Антоновской фирмы, жизненную линию которого, видимо, несколько подломил переезд в Москву. За ним ушли родители, брат. А десять лет назад трагически погиб ее сын. Но все эти испытания не согнули ее. Люда оставалась таким же спокойным, надежным и эффективным работником – человеком необходимым людям. Одно из свидетельств тому – многотысячная очередь в Колонный зал желающих проститься с Людмилой Ивановной и поклониться ей за все доброе, что сделала она для людей. А ведь над «явкой» не работали ни московские райкомы, ни горкомы, а люди шли…

Людмила Ивановна, работая в Москве и Государственной думе, была лицом власти, лицом без каких-то там не нужных ужимок и гримас. Она просто хорошо делала свое дело. Ей поручили социальный блок, а что может быть в наше время сложнее этого? Она руководила предвыборными штабами на губернаторских, парламентских и муниципальных выборах. Потому что ей верили, за ней шли. Вполне сознательно повторяю это.

Людмила Ивановна стала москвичкой, но она продолжала любить и свою родную Украину. Близко к сердцу принимала все недоброе, что происходило с этой страной. И надеялась. Надеялась, что здравый смысл победит на Украине. И в этой стране вновь воцарится счастье, дружба с великой Россией.

Мало кто знал, что Людмила Ивановна тяжело больна. Она мужественно боролась со своим жестоким недугом. Но в этот раз победила не она. Цитирую Зинаиду Федоровну Драгункину: «Ее мужество можно сравнить с подвигами героев-комсомольцев».

Она любила комсомол, с ним была связана вся ее жизнь. Она ушла в 0 часов 30 минут 29 октября – в день рождения комсомола. Но всегда оставалась в его рядах и памяти ветеранов. Все мы, теперь уже седовласые комсомольцы, склоняем свои головы перед ее памятью и светлым образом Людмилы Ивановны Швецовой.

Ничего не вычеркнешь из своей жизни, из жизни своего государства. Греет это душу или нет, но это наша история. Мы, сегодняшние, все вышли оттуда.

Для многих миллионов людей, которые прошли через комсомол, он был стартовой площадкой в большую жизнь. Еще об одном таком человеке хочу рассказать.

Судьбе было угодно распорядиться так, что одним из молодых преподавателей 1-го Московского мединститута в группе, где учился когда-то нынешний академик Лео Бокерия – руководитель Центра сердечно-сосудистой хирургии, стал совсем молодой ассистент Николай Романович Палеев. Ныне он действительный член Академии медицинских наук, профессор, заслуженный деятель науки, имя которого широко известно в медицинских кругах.

Лео Антонович Бокерия называет его уважительно, с почти неуловимым оттенком иронии – учитель. Видимо, в памяти бывших студентов, которым преподавал Палеев, навсегда остались не только обаяние и глубокие знания, но и строгая требовательность этого человека.

Мир настоящих кардиологов тесен. Палеев знал и высоко чтил Николая Михайловича Амосова, был оппонентом на защите докторской диссертации его дочери, дружил с Владимиром Ивановичем Бураковским, был однокашником академика Воробьева.

У Николая Романовича удивительная биография. К примеру, он был первым врачом на полярной станции «Северный полюс-27» и фактически без всякого перерыва поехал работать на Южный полюс, где тоже был первым врачом на первой антарктической полярной станции. На Север был распределен после института, там приглянулся, и его включили в состав коллектива СП-27. Он был комсоргом полярной экспедиции.

Комсомольская юность Николая Романовича прошла в Литве, в трудные для республики послевоенные годы. Он не понаслышке знает о «лесных братьях», которые едва не расстреляли его в те времена. Несмотря на все пережитое, о Литве у Николая Романовича самые добрые воспоминания. У него и сейчас там много друзей.

Расскажу одну историю. Николай Романович с женой решил поехать в Литву. Звоню секретарю ЦК ЛКСМ Литвы В. С. Балтрунасу и прошу его встретить Николая Романовича. Приметы такие: на трап выйдет совершенно седой молодой человек, в руке у него будет газета, а на пиджаке знак лауреата Государственной премии. Валерийонас Балтрунас легко по приметам вычислил Николая Романовича, встретил, а потом организовал замечательную президентскую программу – окунув в молодость.

Н. Р. Палеев человек широко и глубоко образованный. Меня, например, приятно удивило, что темой своей актовой лекции в связи с 75-летием и высокой государственной наградой – орденом «За заслуги перед Отечеством» 2-й степени он избрал тему единения медицины и художественного творчества.

Готовясь к работе на полярной станции, он многие процедуры пробовал на себе. Вплоть до забора костного мозга. В отличие от некоторых нынешних руководителей медицинских учреждений Николай Романович может все делать своими руками, как сельский фельдшер.

Блистательный диагност, которого приглашают на самые ответственные, высокие консилиумы, он редко ошибается, предлагая уникальные подходы к лечению тяжелейших недугов. Как врач, он прекрасно знает сердце, легкие, почки, понимает человеческий организм в целом. Нередко я задумывался: «А что лежит в основе этого редкого таланта, таланта диагноста?» И отвечал сам себе: «Конечно же широкие энциклопедические знания, помноженные на такие же глубокие знания о человеке». Недаром он в течение многих лет был главным редактором издательства «Медицина». Но к этому нужно добавить еще удивительную творческую интуицию, помноженную на воображение и умение мыслить нестандартно, по-новому, что позволяет ему успешно решать сложнейшие загадки, которые в изобилии ставят перед нынешними врачами постоянно меняющиеся маскирующиеся болезни.

Вся жизнь этого замечательного врача, лауреата Государственной премии, заслуженного деятеля науки отмечена каждодневным напряженным трудом. Его кардиологическая клиника в Московском областном научно-исследовательском клиническом институте (МОНИКИ) принимает на лечение больных с самыми серьезными и непонятными болезнями. Он работает тут каждый день, не пропуская ни обходов, ни планерок. Я не раз убеждался, что любимые дни дежурства Николая Романовича – праздники, когда в клинике все относительно затихает и он может спокойно предаться размышлениям, научной работе и писательству.

Теперь он уже только научный руководитель клиники, а главным врачом, умело продолжившим дело отца, является профессор, доктор медицинских наук, молодой Филипп Николаевич Палеев.

Николай Романович – многолетний действительный член Академии медицинских наук. Видимо, он относится к тем людям, о которых говорят, что на них «воду возят». Многие годы он безупречно выполняет самые сложные поручения академии. Человек он безотказный.

Он действительно очень интересный человек. Не случайно к нему тянулись и тянутся самые разные люди. И академик Северин, и знаменитый театральный режиссер Фоменко, и народный артист Иосиф Кобзон, и многие-многие другие, чьи имена постоянно на слуху. Николай Романович непременный участник «Меркурий-клуба» при Центре международной торговли Торгово-промышленной палаты. А когда он в ударе, то может замечательно выступить – произнести остроумнейший тост или замечательную речь на ученом совете.

Николай Романович – настоящий верный товарищ, человек, который понимает суть людской дружбы.

«Скорая помощь» – так друзья величают Николая Романовича. Он готов по первому слову, по первой просьбе явиться в любую точку днем или ночью, чтобы оказать помощь больному, быть полезным в трудную минуту. Для него дружба действительно понятие круглосуточное. Его улыбка, шутки, доброе лицо успокаивают и лечат не хуже самых лучших лекарств.

Истинный герой нашего времени. Без всяких колебаний отношу его к этой редкой категории наших соотечественников. И не потому, что он Герой Социалистического Труда, он настоящий рабочий и герой по самой сути и смыслу своей жизни.

Детдомовец Гена хорошо знал, почем фунт лиха, особенно в военное время. Потом в его жизнь вошла стройка. Он каменщик, вместе с товарищами обстраивал прекрасными каменными домами Песчаную улицу в Москве. И уже тогда имя Масленникова гремело. Он – рекордсмен мира, клал за смену несколько тысяч кирпичей. Там же, на стройке, он встретил свою вторую половину – Зину, Зиночку, которая стала его женой и верным другом на всю жизнь.

Геннадий Владимирович необыкновенно одаренный человек, золотые у него не только руки, но и голова. Он был рабочим-мыслителем, общественно-политическим деятелем. Много чего видел и понимал. Это неудивительно, в составе профсоюзных делегаций, представляя советский рабочий класс, он объехал полмира.

На московских стройках внедрялось блочное, панельное, а потом крупнопанельное домостроение. Геннадий Масленников возглавил первую комсомольскую бригаду, которая успешно освоила самые современные методы строительства. Потом он возглавил первое в Москве комсомольско-молодежное строительное управление, тесно связанное с ДСК-1. Вновь пришло время рекордов. Коробку крупнопанельного жилого здания ребята собирали меньше чем за месяц. Вот тогда золотая звезда нашла своего героя. Геннадий Владимирович стал депутатом Верховного Совета СССР.

Он был талантлив во всем. Сильно и всегда содержательно выступал.

На всю жизнь запомнился мне такой случай. Городская партконференция проходила в Колонном зале Дома союзов. Это были еще времена Хрущева. Геннадий выступал как бригадир строителей. В те годы многие умели говорить сильно и зажигательно…

Геннадий начинает говорить, и вдруг… Никита Сергеевич Хрущев поднимается со своего места за столом президиума и спускается в зал. Все похолодели. Кто-то в первом ряду моментально уступил ему место. Хрущев сел в позе роденовского мыслителя и стал слушать Геннадия.

Постепенно пот начал высыхать на лицах руководителей горкома. Оказывается, Никите Сергеевичу так понравилось выступление Масленникова, что он захотел послушать его из зала.

В перерыве мне говорят: «Молодец Масленников! Мы твое выступление сразу после него запланировали, но ты его не перебьешь, выступай лучше завтра…»

Гена окончил вечерний институт, стал главным инженером, а потом начальником первого в Москве комсомольско-молодежного треста.

Когда надо было помочь отстраивать разрушенный Кабул, его послали туда, и он фактически создал Кабульский домостроительный комбинат и стал его руководителем. Целый микрорайон застроил своими нарядными новыми домами этот масленниковский ДСК.

Не так давно мы были в Афганистане. Конечно, положение там трудное, нет цемента, плохо с электроэнергией, но созданный Масленниковым ДСК все-таки работает, живет, и нет сомнения, что, как только дела в республике начнут поправляться, он быстро наберет обороты.

То, что Гена построил, будет стоять долго. Этот человек умел строить…

Но вот Советский Союз, казалось бы, построенный навечно, рухнул. Рухнула жизнь очень многих людей. Не избежала этой участи и семья Масленниковых.

Новая сумасшедшая жизнь дубасила его наотмашь. Менялись места работы. Но повсюду Геннадий Масленников оставался тем же надежным человеком – строителем.

Время шло, здоровье начало сдавать. Масленников продолжал работать. Держался. Сильный характер, оптимист. Даже тяжело страдая, не позволял себе расслабляться.

Однако болезнь его была слишком серьезной. Рак крови. Он умер. Следом за ним ушла его верная и неразлучная подруга Зина. Но остался трудиться на этой земле их сын – Сережа. Это значит, Масленниковы продолжаются!

Я мало слежу сейчас за тем, что делается в Арктике и Антарктике. Говорят, что теперь многие ездят и летают на полюсы, как на прогулку.

Вот в «Российской газете» работают многие замечательные журналисты, пришедшие туда из «Комсомольской правды» и комсомола, и, к их чести, не стыдящиеся говорить о своем происхождении, немало пишут о таких походах и о том, как путешественники купаются по пути в холодной воде Ледовитого океана. Но начиналось-то все с экспедиции Шпаро. И тогда мало кто верил, что эти отчаянные ребята сумеют довести до конца свое совершенно немыслимое по тем временам предприятие.

Не буду скрывать, что я испытывал нечто похожее на серьезный стресс, когда шел по вызову к Михаилу Андреевичу Суслову и мне предстояло рассказать, как проходит экспедиция Шпаро, которую мы – ЦК комсомола – организовали и отправили, по сути, без всяких консультаций с ЦК КПСС. Теперь мне предстояло держать ответ за наше лихое самоуправство.

Михаил Андреевич Суслов устроил мне тогда серьезный допрос. Интересовала его не идеология, а совершенно реальные вещи. Он спрашивал, например, какие имеются у экспедиции средства связи с Большой землей. Я рассказал, что в экспедиции есть человек от ведомства Ю. В. Андропова, который непосредственно отвечает за постоянную и надежную связь, и для этого используются новейшие, даже еще не попавшие на вооружение армии системы.

– Какое оружие имеется у членов экспедиции на всякий случай? Моржи и особенно белые медведи – это ведь очень сильные и опасные звери, – спрашивал Суслов.

– У них на этот случай есть охотничий карабин, – отвечал я, – и находится он в руках опытного человека, который хорошо знает Арктику и с медведями уже не раз встречался…

Трудный был разговор, но с Сусловым легких встреч быть не могло. Однако никаких серьезных последствий она для меня не имела.

Михаил Андреевич жестко отчитал меня за самоуправство. Я, конечно, не стал возражать ему и рассказывать, что с самого начала делались многократные попытки получить разрешение в высоких инстанциях. Но чиновники, что военные, что гражданские, – это не те люди, которые легко дадут разрешение на столь опасное путешествие. И если бы мы затеяли полномасштабные консультации, экспедиции просто не суждено было бы состояться. Думаю, что и сам Михаил Андреевич это не хуже меня понимал и потому ограничился просто устным выговором.

Судьба самого Дмитрия Шпаро после этой экспедиции кардинально изменилась. Тогда он был доцентом кафедры математики Московского института стали и сплавов. За этот беспримерный переход он был награжден орденом Ленина.

После экспедиции Шпаро учреждает фирму, которая занимается организацией подобного рода экстремальных путешествий и походов. И вот что удивительно, фирма Шпаро существует по сей день, а в качестве руководителя в эти экспедиции ходит теперь его сын.

Рыночная экономика вторглась буквально во все области человеческой деятельности. И вот даже этот несгибаемый, бескорыстный Шпаро вынужден искать спонсоров и думать о рентабельности своих отчаянных походов. И все-таки надо признать, что бизнес, который воспитывает мужество и патриотизм, это все-таки достойный бизнес, и я его признаю.

Надо сказать и о том, что, когда Шпаро рассказывает о начале своего пути, он всегда говорит о том, что без поддержки и помощи комсомола ему пришлось бы очень трудно. Это правда. Во все время организации экспедиции мы взяли ответственность на себя, были рядом, помогали как могли, рисковали вместе с ним и никогда не пожалели об этом.

Тут было не просто доброе отношение к хорошему мужественному человеку. Это была наша принципиальная позиция. Потом, когда я готовил выступление на очередном съезде комсомола, я включил туда краткий рассказ о лыжной экспедиции Дмитрия Шпаро на Северный полюс и сказал, что у каждого человека в жизни должен быть свой полюс и он должен покорить его.

Тогда после этих слов мне (а вернее, Дмитрию Шпаро) дружно аплодировали, сейчас я вряд ли дождался бы аплодисментов. Вот ведь как получается. Всего 20 лет прошло после крушения СССР, а многие принципиальные вещи в представлении людей, особенно молодых, совершенно изменились.

Как бы там ни было, даже в самые тяжелые времена русские люди шли на смерть (в штыковую атаку), они шли за веру, царя и Отечество, шли за Родину, за Сталина, ну а теперь за кого и за что – за деньги, за Абрамовича?!

Снова возвращаюсь к той любимой моей первой экспедиции Шпаро.

Да, М. А. Суслов сурово отчитал меня, когда экспедиция уже шла по льдам Ледовитого океана. Но он прекрасно понимал, что подобные экспедиции – это и есть самый лучший и самый правильный способ воспитания патриотизма, и потому принципиально поддержал нас. Понимал это и Михаил Васильевич Зимянин, с которым мне тоже пришлось иметь дело по поводу экспедиции. Он высоко ценил такие вещи, потому что прошел фронт и воевал в партизанских отрядах.

И вот я докладываю по телефону Суслову об успешном завершении экспедиции, прошу скромно наградить ребят. В ответ: «Дмитрию Шпаро – орден Ленина. Правительственные награды всем другим».

В разные времена было немало написано хорошего о партийном руководстве комсомолом, заботе старших о подрастающем поколении, и все это, даже если авторы в экстазе перебирали, – правда.

На одном из юбилеев экспедиции лыжников на Северный полюс в Голубом зале газеты «Комсомольская правда» встретились участники экспедиции, сотрудники редакций, несколько комсомольских работников тех времен. Мне казалось, что о переходе ребят на Северный полюс я знаю довольно много, но я был приятно удивлен, когда среди выступавших на том вечере слово взял контр-адмирал, подводник, Герой Советского Союза, командир соединения подводных лодок. В дни перехода ребят на Северный полюс, весной 1979 года, он командовал той самой атомной подводной лодкой, которой было приказано сопровождать экспедицию в подводном положении и, если потребуется, пробить толщу льда, всплыть, хоть на самом Северном полюсе, чтобы в крайнем случае забрать семерку путешественников. А следующее слово получил седовласый генерал-полковник авиации, совсем недавно командовавший авиацией Северного флота, который в те памятные дни 1979-го был командиром тяжелого стратегического бомбардировщика Ту-22М, который не однажды проносился над головами экспедиции, покачивая крыльями и передавая условными сигналами: «Мы с вами, дорогие ребята!»

И как финал (знаю от В. Н. Снегирева), каждый год 31 мая ребята отмечают это знаменательное событие, и всегда в 2 часа 45 минут они поднимают стакан, и первый тост всегда один и тот же – «За наш полюс!». А потом после застолья на рассвете идут играть в футбол, как когда-то давно там, на полярной льдине. Они говорят, что тогда на Северном полюсе, 31 мая в 2 часа 45 минут ночи, каждый из них чувствовал, что это была высшая точка в их жизни, в их судьбе. Тогда, как признаются очевидцы, самые твердые рыдали как дети, понимая, что ничего подобного тому, что случилось в их жизни, уже не будет.

Володя Леденев стал удачливым предпринимателем, он с успехом продвигает новые технологии. Вася Шишкарев как был рабочим ЗИЛа, так им и остался – это его принцип. Вадим Давыдов сделал крупную карьеру в медицине, а начиналась она тогда, в экспедиции, где он был полярным врачом. Толя Мельников продолжил службу в секретной воинской части. Володя Рохманов уехал из Москвы и уже многие годы живет и работает на Дальнем Востоке, там ему легче дышится, как он говорит. Только Дима Шпаро, который совсем недавно отметил свое 70-летие, остался профессиональным путешественником, полярником. Он совершил еще несколько сложнейших переходов, один из которых СССР – Северный полюс – Канада.

Его дело теперь продолжает сын. Они вместе активно работают, руководят туристической организацией, которая занимается экстремальными походами, экстремальными экспедициями, в которых принимают участие в том числе и молодые люди с ограниченными физическими возможностями.

Главный радист и замечательный конструктор Леня Лагутин умер. Хозяин дачи в Подмосковье, на которой многие годы собирались ребята, – Юра Хмелевский тоже ушел от нас навсегда. С волнением узнал, что его сын Петька положил в гроб отца футбольный мяч, тот самый, которым они играли в футбол на полюсе…

Эти ребята, из экспедиции Шпаро, которые на деревянных лыжах… Они мне потом подарили одну лыжу и палубные часы, которые висели на шнурке у Дмитрия Шпаро под рубахой, чтобы они всегда находились в одной и той же температуре; эти часы Московского 1-го часового завода теперь всегда со мной, как и эта, побывавшая на Северном полюсе лыжа, на которой отчетливо написано, что она изготовлена на молдавском комбинате. Ребята покорили Северный полюс на этих лыжах молдавского производства! Дмитрий Шпаро – доцент Института стали и сплавов, математик, на практике доказал всем, что в СССР умеют обеспечить самую необычную экспедицию всем необходимым не хуже, чем немцы, шведы или американцы.

Все это было очень важно. Из этих, казалось бы, мелочей складывался исключительно привлекательный, героический образ советского молодого парня, которому по силам самые невероятные дела. Таким молодым человеком можно было гордиться. Именно это представлялось достойной жизнью для советского парня или девушки.

Прошло около двух десятков лет, и теперь… достойная жизнь – это большие деньги, шикарная иномарка в собственном гараже, жена – длинноногая, тощая, капризная топ-модель, еще недавно ходившая по шикарному подиуму в «Крокус-Сити», загородный дом в три этажа за шестиметровым забором с охранником в будке у ворот…

«Дети Папанина» – так, пожалуй, можно назвать Дмитрия Шпаро и тех, кто был в его экспедиции, кто в 1979 году впервые в истории преодолел на лыжах тяжкий путь от материка до вершины мира – Северного полюса. Полюс покоряли на собачьих упряжках, прилетали на самолетах, и вот идут на лыжах, фактически – пешком.

Полюс всегда притягивал людей как магнит. Арктика всегда проверяла людей, учила высокой романтике.

Из биографической справки

Папанин Иван Дмитриевич (26.11.1894–30.01. 1986) – контр-адмирал, доктор географических наук. Родился 26 ноября 1894 года в Севастополе в семье моряка. Русский. Член РКП(б) с 1919 года. Окончил земскую начальную школу. В 14 лет стал работать на Севастопольском заводе навигационных приборов. Участник Гражданской войны с 1917 года. После освобождения Крыма от белогвардейцев работал в КрымЧК и Реввоенсовете военного флота Черного и Азовского морей. Был направлен в Наркомат связи. Участвовал в нескольких полярных экспедициях на ледокольных кораблях. В 1937 году возглавил первую советскую дрейфующую станцию «Северный полюс» (СП-1). Дрейф этой станции продолжался 274 дня и закончился в феврале 1938 года в Гренландском море. За это время льдина прошла 2100 километров. Участники экспедиции в неимоверно трудных условиях сумели собрать уникальный материал о природе высоких широт Северного Ледовитого океана. За успешную научно-исследовательскую работу и умелое руководство станцией «Северный полюс» на дрейфующей льдине 27 июня 1937 года И. Д. Папанину было присвоено звание Героя Советского Союза. С 1938 года он – заместитель начальника, а затем начальник Главсевморпути. В 1940 году возглавил экспедицию по выводу из ледового плена после 812-дневного дрейфа ледокола «Георгий Седов». За что был награжден второй медалью «Золотая Звезда». В годы Великой Отечественной войны – уполномоченный Государственного комитета обороны по перевозкам на Севере. Отвечал за работу портов Архангельска и Мурманска. После войны по болезни ушел из Главсевморпути. В 1948–1951 годах – заместитель директора Института океанологии АН СССР, и в 1952–1972-м одновременно директор Института биологии внутренних вод АН СССР. Депутат Верховного Совета СССР 1-го, 2-го созывов. Награжден девятью орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, двумя орденами Красного Знамени, орденом Нахимова 1-й степени и многими другими наградами. Его именем названы мыс на полуострове Таймыр, горы в Антарктиде и подводная гора в Тихом океане.

Декабрь 2002 года. Делегация Государственной думы приехала в Киев с целью установления более тесных контактов депутатов законодательных собраний двух (разных теперь, независимых) стран.

В первый же свободный час отправляюсь на знаменитое Киевское кладбище к могиле Николая Михайловича Амосова. Слегка морозит. Тишина. Над могилой холм цветов, которые еще помнят, как несколько дней назад его тело опускали в эту землю. Обмерзшие, но как живые, в ледовом панцире, цветы позванивают на ветру. Вспоминаю Николая Михайловича…

Он прожил достойную жизнь и ушел из нее, когда ему было почти девяносто. Крестьянский паренек с Вологодчины сумел добиться многого. Деревня научила его преодолевать тяготы крестьянского труда. Еще в школе он полюбил книги и никогда не расставался с ними. Сначала был Череповецкий механический техникум, Заочный индустриальный институт и потом, в 1935 году, – Архангельский медицинский институт, который в 1939 году он окончил с отличием и пошел в аспирантуру по хирургии.

Но кроме медицины его увлекала и техника. Чего только не наизобретал этот пытливый молодой человек! В 1940-м получил диплом инженера с отличием, а в родном Череповце Николай Михайлович работал в то время хирургом-ординатором в местной больнице.

С первых дней Великой Отечественной он на фронте.

Получил назначение хирургом в полевой госпиталь, как говорится в официальных биографиях, в «ППГ-22–66 на конной тяге». И в этом госпитале, и в одной должности он прошел всю войну. Куда только не бросала полевой госпиталь суровая фронтовая судьба! Это были и Сухиничи, и подмосковный Егорьевск, а потом Подольск, затем Калуга. Бесконечный поток раненых, но и тогда он находил возможность разрабатывать и применять свои оригинальные снижавшие смертность методы операций. Этот опыт был положен в основу первой диссертации, которая так и не была защищена.

Военная жизнь преподносила коллективу госпиталя тяжелейшие испытания. И врачи, и раненые, весь медперсонал запомнили деревню Гольную на Брянском фронте. Госпиталь тогда оказался отрезанным от большой дороги сильнейшим снегопадом. В холодных хатах скопилось до шестисот раненых, и пять врачей с трудом могли всех осмотреть, чтобы не пропустить кровотечения или гангрену, успеть отправить на санях в перевязочную палатку. Многие умерли. Тогда, по признанию Николая Михайловича, он впервые узнал, что такое бессилие.

Госпиталь шел вслед за наступающей Красной армией. Уже была Восточная Пруссия, но после победы над Германией госпиталь через всю Россию отправился на восток, выгрузился в Приморском крае. Здесь, в районе Владивостока, закончился боевой путь Николая Михайловича Амосова, но не сразу.

Трудно себе представить, что всего за годы войны пять врачей госпиталя, среди которых был Николай Михайлович, оказали помощь сорока тысячам раненых. Почти половина из них были тяжелые и средней тяжести. Амосов оперировал на любой части тела и лечил любые осложнения.

После расформирования госпиталя Николай Михайлович Амосов с супругой, которой стала операционная сестра Лидия Денисенко, был направлен в Маньчжурию, чтобы лечить от тифа японцев в лагере военнопленных. Молодому врачу уйти из армии, да еще и с Дальнего Востока, было непросто. Тут пригодился Н. М. Амосову инженерный диплом. Министр медицинской промышленности на просьбу о демобилизации наложил резолюцию «отпустить».

Пока шло оформление отставки, за два месяца ожидания Николай Михайлович написал новую диссертацию «О ранении коленного сустава», а вскоре был назначен руководителем отделения в Институт скорой помощи имени Н. В. Склифосовского, где он, дипломированный инженер, осваивал новую медицинскую технику. Но удовлетворения не было, потому что оперировать не приходилось, и он решил уехать из Москвы.

А далее были работа заведующим отделением Брянской областной больницы, обязанности главного хирурга области, защита кандидатской диссертации и через год, в 1949-м, – докторской.

Николай Михайлович Амосов был приглашен в Киев руководителем клиники грудной хирургии Киевского научно-исследовательского института туберкулеза и грудной хирургии.

На Украине прошла яркая, насыщенная часть его жизни: в марте 1953 года его избрали заведующим кафедрой Киевского медицинского института, он руководил коллективами хирургов ряда институтов.

Сколько за эти годы было тяжелой и увлекательной работы! Операции на открытом сердце с применением искусственного кровообращения. Сложнейшие операции тяжелых врожденных пороков сердца у детей. Вместе с инженерами и математиками были разработаны уникальные операции, связанные с вторжением в кору головного мозга. Изучались механизмы мышления и искусственного интеллекта, психология моделей личности, и эти медицинские достижения были применимы к социологии и глобальным проблемам человечества.

Николай Михайлович предстал перед миром не только как уникальный хирург, но и как кибернетик, философ и писатель.

Может быть, какие-то события в жизни Амосова, в его биографии уже и выветрились из памяти, но как не отметить, что к 1980 году количество сложнейших его операций в области грудной хирургии перешагнуло за две тысячи. Клиника превратилась в самостоятельный Институт сердечно-сосудистой хирургии, а Николай Михайлович был назначен его директором, до конца жизни он с этим коллективом не расставался, продолжая работать руководителем, а потом советником при директоре института. Только опытные медики могут перечислить все заслуги Николая Михайловича как великого и универсального хирурга.

За выдающиеся достижения ему было присвоено звание Героя Социалистического Труда, присуждены Ленинская и три Государственные премии.

Еще одна сфера деятельности, которая принесла Николаю Михайловичу поистине всенародную известность, – это его уникальная система ограничения нагрузок. Он непрерывно что-то писал. Его книга «Раздумья о здоровье», подготовленная «Молодой гвардией», выдержала массу изданий и имела тираж свыше семи миллионов экземпляров.

Из множества написанного Николаем Михайловичем, наверное, стоит выделить его роман «Записки из будущего», такую книжку, как «Мысли и сердце». Его заслуги признавали и в России, и в Советском Союзе, и на Украине. Он избирался депутатом и в высшей степени добросовестно исполнял свои общественные обязанности.

Припомнилось, как в далеком 1967 году я впервые увидел поджарого человека небольшого роста, с седеющим «бобриком» и с задумчивым, как бы обращенным внутрь себя взглядом. Это было в Чехословакии, куда делегация Верховного Совета СССР, которую возглавлял Арвид Янович Пельше, приехала как бы для того, чтобы ощутить «предгрозовые политические события».

Мне тогда выпала честь представлять в этой делегации советскую молодежь, а Николаю Михайловичу – беспартийную часть нашего общества. Он всю жизнь был беспартийным, но никогда этим не бравировал. Он был тверд в своих убеждениях, в критическом настрое и в отличие от множества диссидентов, «шумевших на разные голоса о недостатках, трудностях жизни, придури руководителей», много работал. Он работал для своей страны, чтобы облегчить жизнь своих сограждан.

Парламентская делегация – не очень-то веселое дело: жизнь расписана по минутам, одно мероприятие в первой половине дня, одно во второй. Длинные перерывы, торжественные обеды и ужины.

Уже тогда обстановка в Чехословакии была сложной. Отчетливо маячили события 1968 года.

Мы жили в Праге в знаменитых Градчанах, в резиденции, где останавливались только самые высокие делегации, слонялись по просторным холлам и номерам. И вдруг этот сухонький человек говорит:

– Вы любите пешком ходить?

– Да, конечно, – отвечаю.

– Тогда давайте походим сегодня по Праге пешком. Какой же это красивый город!

С этого дня мы много ходили по Праге. Я едва поспевал за ним, за его летящей походкой. Мы много говорили, и я не переставал удивляться его прозорливому взгляду, его умным оценкам жизни, всего увиденного в Чехословакии.

Как-то он предложил мне, когда у делегации будет свободное время, поехать в Пражскую клинику сердечно-сосудистой хирургии. Я, как собачонка, не раздумывая, увязывался за Николаем Михайловичем, куда бы он ни направился, потому что знал – будет интересно. И чрезвычайно благодарен ему за тот визит в клинику, которую возглавлял чехословацкий академик Жижка. В памяти останется посещение отделения детской хирургии. Синюшные, неподвижные дети до операции и цветущие, розовые мордашки выздоравливающих девчонок и мальчишек. Неспешные беседы двух мэтров медицины.

Потом мне приходилось, и не раз, бывать в киевской клинике Николая Михайловича. Меня поражало, что и в приемном покое, и в вестибюле на входе красовались крупные плакаты: «Деньги и подарки не принимаем».

Эх, в наше время хоть где-нибудь увидеть, пусть и не соответствующий действительности, плакатик: «Взяток не берем».

У Николая Михайловича в институте так было не просто на бумаге. Так было, надеюсь, так и есть, пока жива память об этом замечательном человеке.

После этой поездки мы часто встречались. Хорошо помнится наша первая встреча с Николаем Михайловичем у нас дома. Моя супруга расстаралась изо всех сил, чтобы достойно угостить замечательного гостя. Мы долго сидели, разговаривая на разные темы, а когда прощались, Николай Михайлович сказал:

– Жанночка (так он ласково называл мою жену), спасибо, я получил много полезной информации.

«Старушка» моя была обескуражена.

– А как же угощение? (Этот вопрос был буквально написан у нее на лице.)

Но для него это было фактором второстепенным. Думаю, что предложенной моей женой изысканной гастрономии он просто не заметил.

Однажды, когда мы с друзьями в Праге зашли в какой-то ресторан, небольшой, но очень дорогой и славящийся разнообразным выбором крепких напитков, наш тогдашний представитель в Международном союзе студентов Саша Лебедев спросил Амосова:

– Николай Михайлович, а вы как относитесь к спиртному?

– Нормально. В субботу после операционных дней принять рюмочку-другую коньяку – это святое!

Наверное, еще тогда сложилось у меня твердое убеждение, что самый дорогой человек в жизни Николая Михайловича – это его дочка Катюша. Он близко к сердцу принимал все, что происходило в ее судьбе: радовался успехам и горевал, когда возникали трудные обстоятельства.

…Долго стоял я на Киевском кладбище у этого обледеневшего холма, перебирая в памяти воспоминания, связанные с этим светлым человеком.

А вечером в каком-то уютном киевском ресторане делегацию Российской Государственной думы принимали депутаты Верховной рады Украины. Ну и как водится, люди, которые, может быть, еще утром цепляли и подкалывали друг друга в зале официальных заседаний, чувствовали себя здесь дружелюбно и раскованно. Многих членов нашей делегации они знали давно, а некоторые были еще и родом из комсомола. Словом, это был теплый, сердечный вечер.

Мне предложили произнести тост. Что я мог сказать в тот момент? Тривиальные мысли о дружбе уже прозвучали, пожелания добра и здоровья – тем более. Я встал с бокалом горилки и сказал:

– Давайте выпьем за светлую память замечательного гражданина России и Украины, Украины и России, вологодского парня, ставшего великим и славным гражданином города Киева, – за Николая Михайловича Амосова.

Удивительно, но в шумном прокуренном зале ресторана вдруг стало тихо. Все молча поднялись и выпили за этого достойного человека до дна.

Где только не приходилось мне встречаться и знакомиться с великими людьми! Происходило это и на заседаниях президиума Верховного Совета СССР. В его состав входили представители различных слоев общества, известные люди, скажем, Расул Гамзатов – от творческой интеллигенции, Александр Иванович Покрышкин – от общественных организаций и героев войны, молодежь тогда представлял Борис Пастухов – первый секретарь ЦК ВЛКСМ.

Расул подчас появлялся на заседании, еще, видимо, не отойдя от «вчерашнего», и тут сразу вспоминалась его крылатая фраза, которую он произнес, когда сидел на каком-то скучном заседании. В этот день он дал телеграмму жене: «Фатима, сижу в президиуме, а счастья нет». Всем этот поэтический текст очень нравился, и Гамзатова частенько спрашивали:

– Ну что, Расул, опять счастья нет?

– Отстаньте, – отмахивался он, скрывая улыбку.

Александр Иванович Покрышкин был человеком-легендой. Меня всегда тянуло подсесть к нему, поговорить. Сначала не очень-то получалось, он не был любителем отвлеченных разговоров и в основном что-то буркал в ответ. Со временем постепенно появилось доверие, и мы разговорились. Может быть, так получилось потому, что путевку в авиацию ему дал комсомол…

Тогда он был уже маршалом авиации, возглавлял ДОСААФ и к тому же принимал участие в комсомольских делах и в особенности в великом движении, которое называлось «Поход комсомольцев по местам боевой, революционной и трудовой славы советского народа».

Я познакомился с Александром Ивановичем вначале по книгам. Как раз вышло издание «Жизнь замечательных людей» о Покрышкине. Расспрашивал его, уточнял прочитанное. Например, меня очень интересовало то, как он в самом начале войны вступил в первый воздушный бой.

Его сбивали, он сбивал, но тогда ничего не считали, не до этого было, уже потом пошел строгий с проверкой и перепроверкой учет воздушных побед.

Однажды я спросил:

– Александр Иванович, я читал, что вас сбили в самом начале войны?

Посмотрел на меня исподлобья:

– Сбили.

– Вы прыгнули с парашютом, и немец кружил вокруг вас так близко, что вы видели его лицо. Он пытался расстрелять вас из пулемета. О чем вы тогда думали, наверное, прощались с жизнью?

– Посылал этого гада куда подальше, почти трехэтажным. – Помолчал и добавил, усмехнувшись: – Не попал немец, спешил, видимо, а потом патроны кончились. В общем, приземлился я без единой царапины.

Кажется, всего, что можно желать, добился в жизни Александр Иванович.

Паренек с рабочей окраины Новосибирска из многодетной семьи, Александр выделялся тягой к знаниям, интересом к технике. Не случайно друзья звали его Сашка-инженер.

Поступил в школу ФЗУ, стал жить в общежитии (чтобы семье было легче). Получил специальность слесаря-инструментальщика. В армии он стал первоклассным авиатехником, но мечтал о небе, о полетах. Сумел внести ряд исключительно полезных предложений по усовершенствованию авиапулемета, а также в конструкцию самолета-разведчика, за что получил благодарственное письмо от прославленного авиаконструктора Н. Н. Поликарпова.

Во время очередного отпуска на «отлично» сдал программу летной подготовки в аэроклубе и, наконец, получил направление в знаменитую Качинскую школу летчиков. В 1939-м окончил ее с отличными оценками.

Воевать начал в Молдавии. Уже 23 июня сбил первый Me-109. Тогда же начал вести тетрадь «Тактика истребителей в бою».

В книге «Советские Военно-воздушные силы в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов» говорится: «Командир эскадрильи капитан А. И. Покрышкин по праву занимает среди летчиков-героев первое место как разработчик новых приемов воздушного боя…»

Можно бесконечно пересказывать боевые достижения замечательного аса, их много и у командира эскадрильи, и у летающего комдива. Недаром, когда Покрышкин поднимал в воздух свой истребитель, немецкие летчики предупреждали друг друга: «Внимание! Внимание! В воздухе Покрышкин!»

19 августа 1944 года за 550 боевых вылетов и 53 сбитых самолета ему в третий раз присваивается звание Героя Советского Союза.

Александр Иванович стал первым, кто удостоен таких наград, и оставался единственным трижды героем до дня победы над Германией.

Поздравляя его с этой уникальной наградой, командир корпуса А. В. Утин сказал: «Рад за тебя, Саша! Ты по праву заслужил это звание и носи его с гордостью. Но запомни мои слова: три твои звезды – это терновый венец, который будет больно колоть тебя всю жизнь…» Слова эти оказались пророческими.

После войны Покрышкин отказался служить в богемной атмосфере штаба Василия Сталина, командующего ВВС Московского округа, где многие делали быструю и легкую карьеру.

Только в августе 1953 года трижды герою было присвоено генеральское звание.

Дослужился он и до маршальской звезды. Но жизнь его была отравлена ядовитой завистью окружавших его генералов. Эта ревность была настолько жестокой и непримиримой, что изрядно портила и отравляла ему жизнь.

Он командовал полком, дивизией, корпусом. Вместе с отступавшими войсками пришел на Кубань, где советские летчики впервые установили свое господство в воздухе. Там была изобретена и заявила о себе знаменитая «этажерка Покрышкина».

Да, мы тогда все еще уступали в скорости и маневре лучшим фашистским истребителям, поэтому А. И. Покрышкин придумал и отработал со своими летчиками особое воздушное построение, где все индивидуальные преимущества фашистских машин нивелировались за счет надежной взаимной подстраховки советских истребителей. Где ведомый исключительно надежно и эффективно прикрывал ведущего. Недаром же в ведомых у Покрышкина и Кожедуба были Герои Советского Союза. Это были удивительные пацаны, воспитанные величайшими асами и сами вскоре ставшие великими воздушными бойцами. Они множество раз спасали жизнь своим знаменитым ведущим и погибали, защищая их. Об этих замечательных молодых летчиках мало написано. Незаслуженно мало. Они были настоящими героями.

Сколько же раз Покрышкин был на краю гибели, не сосчитать!

И вот что дико, этот герой, этот великий ас, сбивший 59 фашистских самолетов, мог бездарно умереть от сердечного приступа…

Мы сидели тогда в президиуме. Ему стало плохо, но он никак не мог засунуть под язык таблетку. Александр Иванович задыхался, изо рта у него пошла пена. Мне тогда с великим трудом удалось положить ему под язык эту спасительную таблетку. Пальцем буквально затолкнул ее под язык. Потом я бежал по коридору и кричал: «Помогите, Покрышкину плохо!!!»

К счастью, меня услышали врачи, они подхватили Александра Ивановича и отвезли в больницу… Но организм был надорван. Он прожил после этого недолго…

И. Н. Кожедуб, второй наш трижды герой, говорил, что считает себя учеником Покрышкина, у которого учился летать, воевать, быть человеком.

Земляки-новосибирцы, соратники, боевые товарищи, ученики Александра Ивановича чтут память выдающегося героя нашей Родины.

Это был человек из великой породы победителей.

«Прощайте, владыка…» – так в рубрике «Память» назывался материал, который дала «Российская газета» 6 ноября 2003 года. В нем говорилось: «Невосполнимую потерю понесла Русская православная церковь, вся Россия, весь православный и христианский мир. Неизлечимая болезнь оборвала жизненный путь игумена Иосифо-Волоцкого монастыря, митрополита Волоколамского и Юрьевского Питирима (в миру Константин Владимирович Нечаев). Совсем недавно православная общественность отмечала сорокалетие его архиерейской хиротонии – посвящения в сан епископа. Последнее пасхальное богослужение митрополит Питирим возглавил в храме Христа Спасителя».

Понять и оценить весь масштаб личности митрополита Питирима, глубину его церковных и мирских деяний сможет только время. Его искренне и глубоко любили многие. Его ненавидели враги, не его личные враги – на этих он просто не обращал внимания, а враги православия и нашего Отечества. Уроженец Тамбовской земли, владыка прожил вместе со всем народом тяжелую, сложную жизнь. Ученый-богослов с мировым именем, он много сил отдавал утверждению истинного знания о православной истории Отечества, особенно истории христолюбивого воинства…

Он жертвенно и неутомимо работал на алтарь Отечества (все, знавшие владыку, поражались его фантастической работоспособности – до последней минуты жизни!): видный общественный деятель Советского Союза и России, он многие годы отдал миротворческой деятельности, в десятках стран мира борясь за авторитет нашей Родины.

Последние годы жизни митрополит отдавал возрождению святыни русского православия – Иосифо-Волоцкому монастырю, игуменом которого он стал в 1990 году. Много внимания уделял патриотическому воспитанию и укреплению изрядно подорванного морального духа нашей армии и флота. Тонко и деликатно он находил грани соприкосновения православной и воинской духовности, своим жизненным примером показывая, как надо отстаивать высокие идеалы защиты Отечества.

Я имел честь знать и любить этого выдающегося человека.

Хорошо помню нашу первую встречу с владыкой. Встречу в Госкомиздате СССР, когда он пришел с просьбой издать в исключительно сжатые сроки православный альбом. Работу эту могла выполнить только Первая образцовая типография. Встретились мы радушно. Я понимал, с кем имею дело. Его обаяние захватывало буквально с первой минуты разговора, выразительные, умные глаза завораживали.

Однако с производственными мощностями тогда было очень сложно, все жестко планировалось, и я вынужден был признаться: «Дорогой Константин Владимирович, не сможем мы выполнить вашу просьбу в такие сроки, перегружена Первая образцовая». Он с хитринкой посмотрел на меня: «Вы, Борис Николаевич, только напишите на моем письме «Не возражаю», а я с рабочими и спецами в типографии уже договорился. Они сделают эту работу, как истинные христиане, во внерабочее время сверх утвержденных планов». Я, конечно, тут же написал что было надо. Следующая наша встреча состоялась в том же кабинете, и очень скоро, когда владыка принес мне сигнальный экземпляр альбома, который я – председатель Госкомиздата – еще даже и в руках не держал.

Начались прекрасные годы нашей душевной близости и товарищества, которое не прерывалось даже во время моей датской посольской командировки. Слава богу, что владыка был связан с этой страной давними и прочными узами. Во-первых, он дружил с датскими протестантами, некоторые из которых хорошо говорили по-русски. Их заботы о мире и благополучии в христианском бытии сближали нас всех. А во-вторых, в Дании жили потомки тех, кто сопровождал датскую принцессу Дагмар, российскую императрицу Марию Федоровну, – мать последнего русского императора Николая II, когда она вернулась в Копенгаген.

Когда царя отправили в гибельную уральскую ссылку, Мария Федоровна в окружении сотни преданных ей донских казаков отправилась в родную Данию, где скромно и достойно прожила остаток своих дней.

Имя митрополита Питирима многие связывают прежде всего с возрождением православной издательской деятельности, которую он возглавлял более тридцати лет. А в Данию он приехал с замыслом издать в кооперации со шведами «Толковую Библию». На тончайшей бумаге, в великолепном полиграфическом исполнении, в трех томах были воспроизведены изданные когда-то в России шесть томов «Толковой Библии». Прекрасная получилась вещь. Бережно храню эти три тома (подаренные мне митрополитом) у себя дома среди самых дорогих моему сердцу книг.

Владыка бывал в Дании по разным поводам. Пожалуй, самыми памятными были его визиты с церковным хором. Каждый из участников хора не был профессиональным певцом, но все вместе они составляли уникальный творческий коллектив.

Хорошо помню одного молодого человека – прекрасный бас. Разговорились, он – слесарь завода «Знамя труда», делегат XVI съезда комсомола – интересная судьба.

Однажды я в связи с приездом владыки с хором пригласил на виллу посла руководителей датских религиозных организаций. Среди них были представители и мусульман, и иудеев, которые требовали особого обхождения и внимания за столом. На этой встрече выступил хор Питирима. Он имел блистательный успех. Дело было ранним летом, окна дома открыты, в тот вечер у нашей посольской виллы собрались десятки датчан, которые с восхищением слушали церковную и светскую музыку в исполнении российского хора.

В Копенгагене есть православный храм, относящийся к Германской епархии. Но владыку Питирима – иерарха Московской епархии – всегда приглашали туда служить. Там он принимал причастие, встречался с соотечественниками. Многие люди почитали за высокую честь пожать его руку.

Когда владыка прилетал в Данию, посол Советского Союза лично встречал его, и в этом выражалось мое глубокое уважение к замечательному человеку, мыслителю, который весьма успешно пропагандировал нашу Родину, ее достижения и, если угодно, наши духовные свободы. Питирим появлялся, как правило, в обычной гражданской одежде. В одной руке у него был маленький чемоданчик, а в другой футляр с архиерейским головным убором – клобуком, который он никогда никому не доверял. Он прилетал в Копенгаген без всяких секретарей, послушников, помощников. Ему нравились Дания, ее люди. Прощаясь, мы всегда выпивали на дорожку по кружке пива. Владыка опять был в гражданском костюме, а большой крест, который он носил на шее, укладывался в карман рубашки под пиджаком, и мы, два мирно беседующих гражданина, как правило, в воскресное утро наслаждались божественным датским напитком.

Я не раз бывал в его резиденции в Москве на Погодинской улице, где располагался и его издательский православный центр. Приходилось видеть там многих (так же как и в его домашней церкви) выдающихся граждан России, которые считали за честь поклониться Питириму, посоветоваться, исповедоваться.

О чем мы только не разговаривали за эти годы! О его семье – многодетной семье священнослужителя, о студенческих годах в Московском институте инженеров железнодорожного транспорта, о его работе в те годы пионерским вожатым, о Волоколамске, Москве. Он шутил: «В приходе моей любимой церкви, где я многие годы служу, – в Брюсовом переулке, – Красная площадь, Кремль и другие важные организации».

Трудно сказать, что добило больше этого мужественного человека, – то ли весьма холодные, завистливые и ревнивые отношения коллег по церковному цеху (к сожалению, и там это есть), либо тяжелая болезнь, с которой он мужественно боролся до конца своих дней. Только последние дни владыка Питирим провел в Центральном военном госпитале, а когда ему поставили зловещий диагноз – онкология, его первым медицинским пристанищем была сельская больница в Волоколамском районе. На все уговоры друзей и почитателей о переводе в современные элитные клиники он отвечал: «Я должен в полной мере познать горе и мучения своих прихожан».

Он умер осенью. Весь путь от ворот Даниловского кладбища до места погребения был усыпан цветами и лепестками роз. Его провожала в последний путь огромная толпа – почитателей, прихожан, церковных деятелей. Владыка похоронен в кладбищенской ограде, где находятся могилы нескольких его родных сестер, которых он в разное время хоронил здесь.

На похороны приехали друзья, родные и близкие из Дании, Соединенных Штатов. К месту погребения невозможно было подойти.

Прошло время, но и сейчас на могиле митрополита Питирима всегда цветы, всегда чисто, прибрано, всегда люди.

Память о нем будет жить вечно.

В ЦК комсомола ее бесконечно уважали и любили, нежно называли – наша Наташа. Бережно храню дома ее визитную карточку «Наталия Ильинична Сац – Герой Социалистического Труда, народная артистка Советского Союза, лауреат Ленинской премии, лауреат Государственной премии СССР, профессор, директор – главный режиссер Московского детского музыкального театра», а чуть ниже этих реквизитов поверх напечатанных адресов и телефонов театра рукой приписано: «Президент Советского центра АССИТЕЖ».

Удивительная биография! Детство, проведенное в мире музыки и театра. Общение отца с такими корифеями русской культуры, как Рахманинов, Станиславский, Мейерхольд, Чехов и Короленко, с плеядой великих актеров Московского Художественного театра – все это, помноженное на удивительную волю, талант и, что там говорить, исключительное стечение обстоятельств, позволило юной гимназистке Наташе Сац в пятнадцатилетнем возрасте стать одной из прародительниц совершенно нового направления в театральном искусстве – специальных театров для детей и юношества.

В 1963 году после многих лет тюрем, лагерей, ссылок, скитаний и других жизненных испытаний Наталия Ильинична Сац вернулась в Москву. Ее не допустили до работы в детских театрах, а ведь в Центральном детском она служила до ареста в 1937 году. Она вынуждена была работать в московской концертной организации, возглавляя там детский отдел.

Осенью 1963 года, когда отмечалось 60-летие Наталии Ильиничны, тогдашний министр культуры Российской Федерации А. И. Попов зачитал приказ о создании первого в мире музыкального театра для детей и юношества – Московского государственного детского музыкального театра и о назначении Наталии Ильиничны Сац директором и главным режиссером этого театра. Приказ этот был подписан 7 января 1964 года, а в ноябре на сцене Московского театра эстрады состоялась первая премьера нового театра – опера Михаила Карасева «Морозко» в постановке Наталии Ильиничны. Этот день и стал днем рождения нового театра. Потом помещение театра располагалось на улице 25 Октября (ныне Никольская).

Но главной обителью стало вновь построенное здание, в котором театр успешно работает и сегодня, его главным строителем была Наталия Сац. Нередко повторяла она свое любимое: «Любовь – это строительство».

Строительство в Москве музыкального детского театра было объявлено ударной комсомольской стройкой. Наряду с гигантами отечественной металлургии, крупными шахтами, гидроэлектростанциями комсомольцы ударно трудились и здесь, на проспекте Вернадского.

Складывалось такое впечатление, что Наталия Ильинична тогда, что называется, дневала и ночевала на стройке, там в утренние и вечерние смены часто шли концерты, хотя в эти же дни интенсивно проходили репетиции спектаклей, которыми должен был открыться Московский музыкальный детский театр.

Ее энергии должны были подчиняться все. Даже суровый первый секретарь Московского горкома партии В. В. Гришин благоволил Наталии Ильиничне. Однажды, после того как он побывал на стройке театра, ребятам был прислан ящик мороженого – дело было в жаркие летние дни.

Партийная власть в Москве сменилась. Все предсказывали, что с новым московским руководителем Б. Н. Ельциным у Наталии Ильиничны отношения не сложатся, ибо Гришин и Ельцин были, что называется, полными противоположностями.

Наташа добилась, чтобы в один из начальных дней своей работы первый секретарь Московского горкома партии Борис Николаевич Ельцин приехал на стройку. Профессиональный строитель, он внимательно осмотрел объект, сделал несколько точных и полезных замечаний. Наталия Ильинична тут же высыпала целый пакет претензий и всякого рода просьб, которые были поддержаны, и в конце как бы вскользь сказала: «А вот Гришин ребятам прислал как-то ящик мороженого». Борис Николаевич хмыкнул, но ничего не сказал, а на следующий день строители ударной комсомольской стройки от души угощались из нескольких ящиков с мороженым, которые передал Борис Николаевич.

Никогда не забуду – однажды на стройке Наталия Ильинична сказала мне:

– А вот говорят, что комсомол может все.

Я не стал ей возражать и ответил:

– Правильно говорят.

– Тогда скажите, вот мы задумали создать в театре комнату сказок, оформленную картинами из Палеха. Это возможно?

– Ну какие картины, Наталия Ильинична? Они ведь лаковые миниатюры делают, – удивился я, – небольшие шкатулки, пластины, ну, в последнее время рисуют иллюстрации к книгам, опять-таки используя палехскую технику на пластинках формата А4.

– Да нет, какие А4?! Вы, конечно, бывали в Иванове во Дворце культуры текстильщиков, значит, должны помнить огромные, от пола до потолка, пластины палехских художников, которые украшают парадный зал этого дворца.

Я действительно бывал в Иванове и даже выступал в этом замечательном здании и, конечно, вспомнил удивительное оформление из больших палехских панно.

В Палех был отправлен ответорганизатор ЦК ВЛКСМ по Ивановской области, который был обязан организовать в кратчайшие ударные сроки изготовление и доставку больших пластин из Палеха для комнаты сказок Детского музыкального театра.

Это поручение или, если хотите, творческий «каприз» Наталии Ильиничны был исполнен, и теперь этим чудом может полюбоваться каждый зритель, пришедший в театр.

После этого как-то без всякого повода Наталия Ильинична в разговоре со мной как бы невзначай заметила: «А вот теперь я действительно знаю, что комсомол может все».

Еще один пример. По замыслу архитектора и по идее Наталии Ильиничны здание нового театра для детей в Москве должна была украшать укрепленная на крыше Синяя птица, которую когда-то воспел ее отец, известный композитор Илья Сац. Это он написал прекрасную музыку к спектаклю художественного театра «Синяя птица». Композиция «Синяя птица и золотая арфа» была отлита и доставлена в Москву, но ее надо было установить на крыше детского театра, а для этого ее туда надо было каким-то образом поднять. В Москве не оказалось подходящего крана. И вот Наталия Ильинична узнает, что где-то в Кузбассе существует в одной из организаций Минмонтажспецстроя кран, который по мощности может исполнить эту работу.

И что же вы думаете? Через месяц уникальный кран был в Москве.

Многотонная конструкция вознеслась и была установлена там, где планировалось, на кровле. Среди тех, кто руководил этой работой, конечно, была и Наталия Ильинична. Если верить очевидцам, когда многотонная композиция уже была водружена на свое место и закреплена, Наташа закричала: «Папа, я поймала Синюю птицу!»

Пожалуй, ко времени этой «великой стройки» на проспекте Вернадского и относится начало нашего сотрудничества, нашей дружбы.

Наталия Ильинична обладала уникальной интуицией. Она не просто понимала, она чувствовала собеседника, и это свое, почти сверхъестественное понимание она с великой пользой применяла в своей жизни и работе. Эту истину, которая была ей открыта, она выразила так: «Почти к каждому человеку можно подобрать золотой ключик, который откроет в нем лучшее. Никогда не надо терять веру в людей, даже когда ты становишься почти мертвой от чего-то непонятного и страшного». Только человек огромной души, интеллекта и какого-то особого таланта мог так чутко распознавать людей, очаровать таких суровых гигантов, как Борис Николаевич Ельцин, который и сам обладал невероятным, буквально нечеловеческим чутьем на людей.

Как-то на одной из планерок после острого, крикливого разбирательства положения дел на стройке, когда все были удручены ощущением того, что никак не удается уложиться в назначенные сроки завершения строительства, кто-то спросил Наталию Ильиничну: «А в вашей жизни, театральной, разумеется, были какие-то серьезные испытания?» Мне показалось, что вопрос был задан на всякий случай, чтобы отвлечься от неприятного разговора… И вдруг Наталия Ильинична, несомненно почувствовав тяжелую атмосферу, которая сгустилась в этой бытовке, стала рассказывать о том, как работала над одним из самых дорогих для нее спектаклей – оперой «Мадам Баттерфляй» Дж. Пуччини. Она впервые ставила ее в Алма-Ате, сразу после возвращения из ссылки. «Это была очень трудная работа, и уже никто не верил, что в конце концов получится что-то путное», – вспоминала Наталия Ильинична. Но именно этот спектакль, впервые появившийся на алма-атинской сцене, всколыхнул ленивый, сонный, никуда не спешащий город.

Роксана Николаевна Сац – ее дочь – в своей книге отмечает: «Наконец-то кассы оперного театра узнали, что такое настоящая очередь в театр. За два квартала слышалось: «Нет ли лишнего билетика?» Восторженные отзывы о спектакле написали и опубликовали Сергей Эйзенштейн, Серафима Бирман, Николай Черкасов, все они в это время участвовали в съемках фильма «Иван Грозный», проходивших в Алма-Ате. А ведь тогда мало кто верил в нас».

Потом, когда уже было возведено новое здание Музыкального театра на проспекте Вернадского, на его сцене Наталия Ильинична вновь осуществила постановку оперы «Мадам Баттерфляй». В своем вступительном слове перед началом спектакля она сказала: «Я хочу, чтобы вы поняли, как важно любить любовь».

Я уже отмечал, что Наталия Ильинична обладала сумасшедшей, совершенно необыкновенной интуицией, и было это во многом от ее глубокого умения разбираться в людях, от ее «человековедения», способности разглядеть движение времени и событий. В этом мне приходилось убеждаться не однажды. Вот один из примеров.

6 января 1986 года, канун православного Рождества. Кабинет председателя Госкомиздата залит зимним, холодным, но довольно ярким солнышком. У меня на приеме Наталия Ильинична Сац. Мы беседуем о том, что англичане заказали ей на английском книгу «Новеллы моей жизни». Она говорит мне о том, что одно из последних изданий «Новелл» сделано нашими издателями в двух томах. Я пытаюсь убедить ее, что иностранный читатель толстые книги, тем более двухтомники, воспринимает плохо, и поэтому настоятельно рекомендую ей сделать «Новеллы» однотомными, а мы постараемся издать это на английском достойно, с тем чтобы книга хорошо продавалась и у нас, и за рубежом.

Сидим за приставным столиком, мирно беседуем за чаем, вдруг резкий звонок «первой кремлевки». Наташа вскакивает: «Ради бога, прошу тебя, не снимай трубку, пусть там думают, что тебя нет».

– Ну что вы, Наталия Ильинична, это же правительственная связь, я просто обязан снять трубку, когда звонит этот аппарат.

Подхожу, поднимаю трубку и слышу тихий, какой-то вкрадчивый голос тогдашнего заведующего отделом загранкадров ЦК КПСС Степана Васильевича Червоненко:

– А вы (после дежурных вопросов о самочувствии и делах) не могли бы завтра или послезавтра быть у меня в отделе в десять утра?

– Степан Васильевич, конечно, завтра в десять буду у вас, – отвечаю я.

– Спасибо.

Я, еще в тот момент мало что понимая, опускаю трубку на рычаг своего аппарата. Передаю собеседнице содержание разговора, который и без того был слышан, ибо «кремлевка» всегда говорила очень громко.

– Ну вот, теперь ничего у нас с «Новеллами» не получится, – вздохнула Наталия Ильинична.

– Почему? – удивился я. – Этот разговор к «Новеллам» никакого отношения не имеет…

Я был не прав.

Тот разговор, вернее, встреча на следующий день в десять часов утра резко изменила мою судьбу и жизнь нашей семьи.

На беседе у С. В. Червоненко мне было сделано предложение поехать послом в Данию. На мой обиженный вопрос: «За что?» – последовал поток комплиментов о моих способностях политика и дипломата, которые я проявил, работая в комсомоле и Госкомиздате. Теперь-то понимаю, что говорил тогда с серьезными политиками резко и даже, пожалуй, дерзко.

Участником той незабываемой беседы был и завотделом пропаганды ЦК КПСС А. Н. Яковлев, который безразлично рисовал на листе бумаги какие-то квадратики, ромбики, составляя замысловатый орнамент.

Я спросил его:

– Скажите, у отдела к моей работе есть замечания?

– Нет, но так надо. Руководство ЦК к вам относится хорошо!

– Дания – очень важная для СССР страна, – поддержал С. В. Червоненко.

– Я много знаю об этой стране от Н. Г. Егорычева, моего наставника по жизни. Он более десятка лет работал в Дании. Прошу вас, если нужно меня куда-то отослать, пошлите в горячую точку: Афганистан, например, или Никарагуа…

Однако решение, видимо, было принято. Выше кабинета Червоненко. Мои доводы остались неуслышанными…

И вот Дания. Прошло какое-то время, и я с головой ушел в посольские заботы. Дел было много. Кто хочет работать, всегда найдет возможность для приложения своих сил. Из заветов Николая Григорьевича Егорычева, который в 1970–1984 годах работал в этой должности, еще многое предстоит сделать.

Звонок из Москвы. На связи Наталия Ильинична Сац: «Господин посол, товарищ посол, хочу поставить вас в известность, что через несколько дней мы будем в Копенгагене и примем участие в заседании Международной ассоциации детских театров. Я буду представлять нашу страну, однако замечу, что являюсь также президентом этой ассоциации. Буду благодарна, если вы продумаете программу нашего пребывания и поможете ее осуществить».

Дальше шел ряд пожеланий, все они были логичны и понятны: посещение Датской королевской оперы, знакомство с городом, протокольные мероприятия, но одна просьба поставила меня в совершеннейший тупик. Наталия Ильинична просит, чтобы ее приняла датская королева-мать. В те времена это была уже очень пожилая дама, которая давно отошла от дел, редко участвовала даже в протокольных мероприятиях дипломатического характера. Живет она в соседнем с королевой-дочерью дворце и занимается, как свидетельствует просачивающаяся информация, в основном своим здоровьем.

Говорю Наталии Ильиничне о своих сомнениях по поводу возможности встретиться с королевой-матерью. Слышу в ответ:

– Кто-то мне рассказывал, что воспитанники комсомола могут все.

Мы распрощались, и я принялся за подготовку пребывания советского представителя – президента Международной ассоциации детских театров.

Николай Григорьевич Егорычев когда-то рассказал мне, что шеф королевского протокола – человек немолодой – хорошо относился к Советскому Союзу. Многие об этом знали. Его сын, водитель грузовика, был членом коммунистической партии Дании.

Встречаюсь с этим вельможей. Он с первых моих слов о пожелании Наталии Ильиничны Сац встретиться с королевой-матерью отрицательно качает головой. Говорит, что это ни по протоколу, ни по жизни просто невозможно. Тогда, это получилось у меня спонтанно, я начинаю рассказывать ему биографию Наталии Ильиничны Сац. О ее нынешних делах. О Московском детском музыкальном театре, о том, сколько времени ей пришлось провести в лагерях и ссылках. Добавляю, что лет ей уже тоже порядочно (не меньше, чем королеве-матери), и заверяю его, что встреча вызовет обоюдный интерес, что в этой встрече нет никакого политического замысла, главное – искреннее желание Наталии Ильиничны увидеться и поговорить с королевой. Рассказ подействовал.

Шеф протокола берет на раздумье пару дней. Затем перезванивает мне, сообщает о согласии королевы-матери на встречу с Наталией Сац.

И вот пришел этот день. Встречаю делегацию, а это была действительно делегация, потому что кроме Наталии Ильиничны в Копенгаген прилетела еще Людмила Ивановна Швецова, известный общественный деятель, в те времена работник Верховного Совета, давняя, с комсомольских времен, преданная поклонница Наталии Ильиничны, человек, к которому Наташа всегда относилась особенно уважительно и с любовью. В аэропорту она скромно стоит за ее плечами, как и все последующее время, держа в руках перевязанный каким-то непонятным ремешком фибровый чемоданчик, как потом выясняется, тару с различного рода украшениями – бижутерией, которую чрезвычайно любила навешивать на себя Наталия Ильинична. Едем в гостиницу, коротко сообщаю о программе. Говорю, что мы добавили еще посещение домика Ханса Кристиана Андерсена, но для этого придется проехать некоторое расстояние, чтобы поклониться памяти великого датчанина. Программа принимается, и на следующее утро мы едем в королевский дворец.

В машине с советским флагом, в мундире посла, мелодично позванивая орденами, везу Наталию Ильиничну во дворец. Нас встречает сказочно разодетый шеф протокола и ведет в покои королевы.

Пасмурно. Какой-то совсем уж сумрачный зал. В дальнем его конце на диванчике примостилась сухонькая старушка, которая радушно встречает нас. Наталия Ильинична прячет под низкий столик пластиковый пакет, содержимое которого мне неизвестно. Мажордом буквально с первых ступенек королевского дворца предупреждает нас о том, что беседа не может продолжаться более 10–15 минут из-за состояния здоровья королевы-матери. И если мы хотим, чтобы она продолжала жить и крепить дружбу с великим Советским Союзом, мы должны выполнить эту его просьбу.

Вся наша троица согласно кивает. Переводчика нет, потому что Наташа намерена говорить с королевой по-английски. Начинается беседа. После дежурных протокольных слов и расспросов о здоровье, о замечательной датской погоде эти две дамы, я бы сказал, две пожилые барышни, начинают вспоминать прошлые времена, связанные с Москвой, Европой, Есениным, Айседорой Дункан. Постепенно выясняется, что музыкой, музыкальным театром, еще и балетом когда-то увлекалась сама королева. Беседа приобретает неформальный характер, затягивается. Я ерзаю на соседнем кресле, делаю Наталии Ильиничне условные знаки, что пора заканчивать, мы должны думать о сохранении дружеских отношений между Данией и Россией. Наконец Наташа говорит:

– Посол торопит, мы должны уйти, но я не могу не передать вам подарки.

Сначала из целлофанового пакета появляется набор пластинок с операми и балетами Московского детского музыкального театра, которые поставила Наталия Сац, затем извлекается двухтомник «Новеллы моей жизни» на русском языке, затем хохломские чашки, затем традиционная российская матрешка, баночка черной икры и, как восклицательный знак, из пакета извлекается бутылка российской водки. Мажордом хватается за сердце. Две пожилые барышни от души хохочут. Королева-мать искренне благодарит собеседницу за встречу, за возможность окунуться в незабываемые молодые годы, поговорить о жизни, об общих знакомых и конечно же о здоровье. Наконец аудиенция закончена, мы выходим. Мажордом, как и я, промокает пот. Однако он доволен. Доволен тем, что довольна королева-мать. Посольская машина трогается, мы покидаем королевский дворец, и вдруг я слышу неповторимый смех Наталии Ильиничны.

– Что с вами? – спрашиваю.

– Поехали на берег моря, к русалочке, а это буквально в двух шагах, и я все расскажу.

Останавливаемся у изваяния знаменитой датской русалочки, Наташа продолжает улыбаться:

– Она – королева – куда дряхлее меня, хотя и на несколько лет моложе. Ай да русские бабы, ай да Наташа Сац!

Она стремительно идет вдоль набережной. Свищет датский пронзительный сырой ветер, я тащу ее к машине.

– Нет, господин посол, дорогой Боря, вам просто так не удастся упаковать Наталию Сац в машину. Мне кажется, что она заслужила сегодня за свой вклад в развитие советско-датских отношений какой-нибудь симпатичный подарок, – говорит она.

Мы подходим к ларьку, коих несчетное множество в наиболее популярных и посещаемых местах Копенгагена, этой мировой туристической Мекки. Наталия Ильинична показывает мне на какие-то открытки, пустяковые штучки-сувениры, которые я немедленно покупаю. Сгребаю вместе с шоколадкой, которую она разламывает себе и Люде Швецовой, а мне говорит:

– Ну, вам не досталось, придется дома.

Было много интересного в тот незабываемый визит Наталии Ильиничны Сац в Данию. Мы посетили домик Андерсена, побывали в Королевской опере. Наталия Сац блистала на международной встрече, открывая и закрывая ее, выступая с докладом на пленарном заседании.

Позже мы по-дружески встречались и на вилле посла, и в посольстве, где я попросил выступить Наталию Ильиничну перед коллективом, и она сделала это, как всегда, прекрасно, не упустив возможности сказать несколько добрых слов в адрес посла Советского Союза – представителя вечно молодого всемогущего комсомола. Мы расстались с Наташей в аэропорту. Тогда я не думал, что расстаемся мы надолго, на несколько лет.

Потом был Афганистан. В Кабул Наталия Ильинична не приезжала, но всегда по большим и не очень большим праздникам звонила, передавала сердечные поздравления мне, моей супруге – Жанне Павловне. И хотя прошло довольно много времени после нашей датской встречи, переспрашивала, передал ли я младшей дочери нежное послание, которое она своей рукой написала на открытке с видом Копенгагена.

Наша последняя встреча состоялась незадолго до ее кончины, в здании Министерства иностранных дел, куда по какому-то малозначащему поводу, но явно с желанием увидеться и поговорить приехала Наталия Ильинична вместе с Виктором Петровичем Проворовым.

В моем кабинете заместителя министра на маленьком столике в углу кабинета рядом с графином для воды стояла фотография Бориса Николаевича Ельцина, сделанная во время его посещения МИДа. Нам удалось в ходе его визита решить несколько принципиальных вопросов. Фотография гармонично вписалась в мидовский интерьер. Перед тем как уйти, Наталия Ильинична сказала:

– Этот портрет Ельцина мне нравится.

Я сказал, что готов немедленно подарить его.

– Не беспокойтесь, ему здесь хорошо. Точно такой будет и у меня.

Уж и не знаю, какими судьбами, применяя какую «технику и технологию», была сделана точная копия с этого портрета и люди из секретариата Бориса Николаевича Ельцина передали его Наталии Ильиничне.

Я вышел их проводить и никогда не забуду эту пару – Виктора Петровича Проворова, нежно держащего под руку Наталию Ильиничну; по-стариковски шаркая, они уходили по длинному мидовскому коридору. Я смотрел им вслед, и мне чудилось, что вижу их в последний раз.

Наверное, сейчас стоит сказать о том, что жизнь Наталии Ильиничны Сац была тесно переплетена с жизнью Виктора Петровича Проворова. Он был ее ближайшим соратником, другом, даже больше чем другом. Тридцать с лишним лет они практически не расставались. А познакомились весной 1963 года в туристической поездке в Германскую Демократическую Республику. Это была обычная туристская группа, но в ней оказались несколько писателей и Наталия Ильинична Сац.

Можно только мысленно представить, что чувствовала она, путешествуя по восточной части Германии, где познала когда-то большую европейскую славу после постановки оперы Верди «Фальстаф» со всемирно известным дирижером Отто Клемперером. Но обо всем этом и многом другом интересном рассказано в книге ее дочери Роксаны Николаевны Сац «Детективы одной судьбы».

Не очень часто, но всегда с трепетом пересекаю порог Московского, теперь и академического, детского музыкального театра имени Наталии Ильиничны Сац. Спасибо коллективу за то, что он бережно хранит память об этом выдающемся человеке. Хорошо работает, выдерживая конкуренцию с сильными театральными коллективами Москвы, отбивается от постоянных атак богатеньких продюсеров, желающих захватить уникальное здание театра и превратить его в еще одну развлекательную, не лишенную определенной завлекающей легкости площадку. Спасибо Роксане Николаевне Сац – защитнице театра для детей, такой же, как и ее мама. Да, судьбе было угодно, чтобы Роксана не стала актрисой, но почти всю свою жизнь после преподавания в обычной московской школе она работает в детском театре имени Н. И. Сац, и еще, мне кажется, только начинает открываться в ней замечательный литературный талант. Пусть ее вдохновляет последняя книжка мамы, которую она, добивая зрение, написала в свои 88 лет, – «Жизнь – явление полосатое». Так и хочется в конце пожелать всем обязательно прочитать и «Новеллы моей жизни», и «Жизнь – явление полосатое» Наталии Сац, и конечно же вещи, которые вышли из-под пера Роксаны Николаевны.

Но закончить повествование о Наталии Ильиничне невозможно, не обратив внимание на то, что особенно отличало ее и делало Человеком с большой буквы.

Наталия Ильинична умела увлекать и увлекаться. Она всю свою страсть, всю свою безмерную любовь отдавала делу – театру для детей. Создала их несколько – в Казахстане, в Москве. Она действительно стала выдающимся деятелем российской культуры, перед которой снимали шляпу многие великие люди.

Она не могла жить без увлеченности, она не могла жить без влюбленности и всегда наставляла своих более молодых подруг и товарищей: «Вы обязательно должны быть хотя бы немного влюблены».

Или вот еще черта, которая ее сильно характеризовала. «Я никого не боюсь», – часто говорила она, и это было правдой, как правдой является и бескомпромиссная твердость ее характера, неразделимая с неиссякаемой женственностью и красотой, которую почти не тронули годы.

Еще несколько слов об уроках Наталии Сац.

Когда она оказалась в одиночной камере Бутырской тюрьмы, то вместо того, чтобы сходить с ума, в отчаянии мерить эту свою «келью» бесконечными шагами, она написала письмо «В высшую инстанцию НКВД» с просьбой предоставить ей необходимые книги «для продолжения и пополнения моего образования», чтобы потом, когда наконец во всем разберутся, «я смогла бы приносить больше пользы, занимаясь любимым делом».

Как ни странно, ее просьбу удовлетворили. Об этом, созданном ею самой тюремном университете она вспоминала потом чуть ли не с благодарностью, а ее рукописный труд по анализу драматургии Шекспира стал основой сначала кандидатской, а затем и докторской диссертации по искусствоведению.

Она училась в ГИТИСе[7]. Наезжая в Москву, разом блистательно сдавала экзамены сразу за несколько курсов. Она училась всю жизнь.

Имея множество наград и титулов, она особенно гордилась профессорским званием и дипломом доктора искусствоведения. И это, наверное, потому, что высшее образование ей было получить очень трудно. Смерть отца, революция, необходимость рано начать зарабатывать и увлечение любимым делом мешали системному образованию. В 15 лет она уже возглавляла созданный ею первый в нашей стране и мире детский театр, а это вынудило ее оставить гимназию после шестого класса.

«Отсутствие возможности или запрет на что-то лишь удесятеряли мою энергию, мобилизовывали волю», – говорила она.

В работе с людьми у нее была интересная редкая особенность: за крупное и важное не ругать, даже если оно не получалось.

Она умела и любила выступать. Подчиняла себе любую аудиторию. Это с ее легкой руки спектакли в музыкальном детском театре, как правило, начинались и начинаются с заставки, когда еще перед закрытым занавесом с детьми беседует, объясняя им предстоящее действие, кто-то из знающих работников театра, педагогов.

Она умела и любила разговаривать с людьми. Мне запомнилась одна из историй, связанная с подростковыми шалостями ее сына. Когда Андриан, а ему было около десяти лет, набедокурил с друзьями, обидев германского посла, мальчик прибежал домой, юркнул в постель. За ним пришла «группа захвата», которую возглавлял лейтенант.

– Сколько вам лет? – спросила Наталия Ильинична офицера.

– Это несущественно, пропустите.

Он хотел ее отодвинуть, но все же не решился.

– Тридцать, сорок?

– Почему сорок? – удивился парень так, что даже отступил сам на пару шагов. – Двадцать два…

– Обратите внимание, двадцать два года, а не научились самому главному – любить свою Родину.

– Почему не научился? – возмутился лейтенант.

Наталия Ильинична заговорила о фашизме, Эрнсте Тельмане и, наконец, о своей театральной постановке, где главный герой – юный антифашист. Пока она говорила, люди в шинелях стали людьми: каждый со своим лицом и выражением, но с общим вниманием, переходящим в понимание и сочувствие.

В итоге Андриана оставили дома, а маму препроводили к вышестоящему капитану, который тоже в полной мере оценил ее красноречие. И хотя, чтобы замять этот нешуточный инцидент, пришлось еще написать разные бумаги, все закончилось благополучно, а 22-летний лейтенант стал постоянно бывать в детском театре.

Меня всегда поражала ее огромная работа над собой, например, если говорить об изучении языков. Наталия Ильинична вообще считала, что перед любой заграничной аудиторией должно выступать на языке людей этой страны. Она прекрасно знала немецкий, итальянский, говорила по-французски и всю жизнь учила английский, потому что без английского трудно было и в жизни, и в ее многочисленных международных делах.

Никогда не забуду, что, перед тем как выступить перед датской аудиторией, полночи она репетировала с датско-русским словарем какие-то фразы, которые стали не просто украшением ее речи, но и вызвали глубокое понимание, а самое главное – расположение датской аудитории.

«В современном мире театр для детей – это поле битвы за молодежь», – говорила она.

Точнее не скажешь!

За многие годы наших отношений я ни разу не слышал от нее сетований на судьбу, на несправедливости, которые многие годы преследовали Наталию Ильиничну. Она гордилась звездой Героя Социалистического Труда и особо подчеркивала, что она безмерно благодарна, счастлива, что вручал ей эту звезду Юрий Владимирович Андропов, когда-то руководивший тем ведомством, которое пыталось искалечить жизнь и судьбу этого замечательного человека и гражданина – Наталии Ильиничны Сац.

В феврале нынешнего года я был приглашен в Московский государственный академический детский музыкальный театр имени Н. И. Сац. Давали оперу «Любовь к трем апельсинам» Сергея Прокофьева, оперу, которую очень любила Наталия Ильинична.

Те же стены, гомон детских голосов в празднично украшенном фойе театра, конечно, уже изрядно подызносившемся, как и зрительный зал. Удивительная тишина и внимание детворы, по-особому, по-своему воспринимавшей эту совсем не простую оперу Прокофьева. Удивительно талантливо поставил этот спектакль Георгий Исаакян – новый художественный руководитель коллектива. Великолепен оркестр, оригинально решение сцен, которые уже, кажется, «петы-перепеты» многими театральными поколениями.

Зал буквально замирает, когда на сцену с коротким выступлением, которое вводит в содержание спектакля, выходит Роксана Николаевна Сац – так делала ее мама. Дети внимательно слушают, с этого, наверное, и начинается соприкосновение с настоящим высоким искусством.

А потом узнаю из газет, что эта работа театра получила в острой конкуренции с известнейшими театрами «Золотую маску».

Театр в год выпустил восемь прекрасных спектаклей. Концерты, лекции – чего только нет в афише театра Н. И. Сац.

Люблю театральных людей и вот, вспомнив чудную Наталию Ильиничну Сац, не могу не рассказать об Олеге Павловиче Табакове.

Ведь как жизнь устроена. Я с ним познакомился, когда работал секретарем горкома комсомола. Тогда проходил XIV съезд комсомола. Московская делегация была большая. И вот мы собираемся возле Кремля, чтобы пройти во Дворец съездов на первое заседание. Смотрим, кто пришел, кого нет.

– Ну, Табакова, конечно, нет! – говорю я с раздражением.

А Табаков тогда только что сыграл роль Пети в «Войне и мире», был восходящей звездой, рубил шашкой обывательские шкафы и вообще быстро набирал популярность.

Я ведь не просто так сказал. Успел нашу делегацию оглядеть и увидел, что Табакова действительно нет.

Однако стоило мне только заявить, что Табакова нет, как он, весь взмыленный, выскочил из-за храма Василия Блаженного и объявил: «Я здесь!»

Тогда я его впервые увидел не в кино или театре, а просто здесь, рядом.

Дорогой Олег Павлович – исключительно любезный, широкий, беспредельно обаятельный человек. С такими людьми все дружат. Понятно, что и я с тех пор внимательно следил за творческой, художественной судьбой популярного комсомольца и делегата съезда от московской городской комсомольской организации.

Прошло много лет, и вот я работаю в Дании в посольстве. Внезапно (всегда внезапно) звонит Табаков:

– Борьк (он всегда так ко мне обращался, а я не возражал и его тоже называл просто Олегом), хочу к тебе заехать.

– Давай, конечно, а ты где?

– В Германии.

Ну, Дания – это, как всем известно, огород Германии. Действительно, почему не приехать?

Жизнь в театре (а он с гастролей мне звонил) у них тогда была бедная. За границей приходилось каждую марку экономить.

Ну, встретились мы, обнялись, и он говорит:

– Борьк, у меня тут дело серьезное. Важный заказ. Надо Люське шубу купить. Поможешь?

– Олег, ну подумай сам, какие же в Дании шубы? – говорю я. – Тут ведь зимы-то не бывает. Купи ей лучше какой-нибудь меховой жакет, это у них тут умеют делать, красивый можно подобрать.

Он соглашается. Мы какое-то время живем у меня на даче, гуляем, разговариваем, вспоминаем молодость. Потом моя жена отвозит его в какой-то магазин, только женщины и знают, где такие магазины можно найти, и они покупают какой-то обалденный (на мой взгляд) жакет из красных лис. Вещица не дешевая, хотя и не шуба, но, надо признать, очень оригинальная и, как говорится, в единственном экземпляре.

Через день провожаю Олега в аэропорт.

Он уехал в субботу, а в воскресенье уже позвонил:

– Борьк, слушай, я уже второй день у Люськи в великом уважении.

– Подошло? – спрашиваю. У меня правда от сердца отлегло. Ведь это я ему насоветовал вместо шубы лисий жакетик купить.

– Да что ты! Она в полном восторге.

Это имя знают многие, а уж любители шахмат, пожалуй, все. Он – первый советский чемпион мира и единственный, кто становился пятикратным чемпионом мира.

Миша начал играть в шахматы в 12 лет. Занимался своим совершенствованием самостоятельно, звание мастера спорта получил в 16 лет, заняв пятое-шестое место в чемпионате Советского Союза 1927 года. В 1935 году разделил первое-второе место на 2-м Московском международном шахматном турнире, опередив великих Эмануила Ласкера и Хосе Рауля Капабланку. Он вызвал тогдашнего чемпиона мира Алехина на матч за мировое первенство, но началась Вторая мировая война, и все сорвалось.

Из-за плохого зрения Ботвинник был освобожден от военной службы и за два дня до того, как фашисты полностью окружили Ленинград, эвакуировался в Пермь, где работал по своей основной специальности инженера-электрика.

В 1948 году Международная шахматная федерация (ФИДЕ) организовала матч-турнир за звание чемпиона мира, который закончился убедительной победой Михаила Ботвинника, опередившего второго призера Василия Смыслова на три очка, тогда он стал первым советским чемпионом мира по шахматам.

Глубоко символично, что чемпионом мира он стал 9 мая.

Михаил Моисеевич успешно сочетал занятие шахматами, выступление в турнирах с деятельностью инженера, ученого, защитил докторскую диссертацию, стал профессором, лауреатом многих высоких премий по специальности; он не расставался со своим ВНИИ электроэнергетики.

Закончив в 1970 году выступления в турнирах, М. М. Ботвинник в течение многих лет руководил шахматной школой, в которой занимались такие известные потом шахматисты, как А. Карпов, Г. Каспаров, А. Соколов, А. Юсупов, Н. Иоселиани, Ю. Балашов и многие другие.

Ботвинник справедливо считается патриархом советских шахмат, одним из создателей нашей шахматной школы. Ему принадлежат различные оригинальные дебютные системы, внедряя которые он заставлял по-новому взглянуть на целый ряд типовых позиций, он автор уникальных методов подготовки к соревнованиям – пример беззаветного служения шахматам.

«Среди девяти чемпионов мира, – сказал когда-то Макс Эйве, президент ФИДЕ и один из чемпионов, – можно назвать троих, чей вклад в развитие шахматной культуры особенно ярок и значителен. Это в первую очередь Эмануил Ласкер, Александр Алехин и Михаил Ботвинник».

Умер Ботвинник в 84 года 5 мая 1995 года.

А теперь позволю себе несколько зарисовок из того, что хранит моя память об этом выдающемся человеке.

Казенные дачи на Николиной Горе, где летом жили секретари ЦК ВЛКСМ, соседствовали забор в забор с дачами Михаила Моисеевича Ботвинника, Тихона Николаевича Хренникова и некоторыми другими собственниками этого уникального уголка Подмосковья.

Мне не пришлось сыграть ни одной партии в шахматы с этим великим гроссмейстером, но нас связывали, как мне казалось, глубокие личные, весьма уважительные, откровенные отношения. Когда Михаилу Моисеевичу не удавалось с кем-то уехать на работу в Москву, то он поджидал меня у калитки, и мы вместе отправлялись в город.

Путь – не очень длинный, но всегда располагающий к разговорам на разные темы: о жизни, о политике, о положении дел в нашей энергетике и прочее-прочее-прочее, ну и конечно же о шахматах. Тогда я задавал ему множество вопросов. Например, а что представляет собой как человек Анатолий Карпов, шахматная звезда которого стремительно всходила? Спрашивал конечно же и о других мастерах. Михаил Моисеевич был откровенен, жёсток в оценках, но, как показало время, справедлив. Например, о Карпове: «Талантлив, высокомерен, ни своего происхождения, ни своих учителей уже не помнит, но, Борис Николаевич, поверьте, со временем это пройдет». Ведь так и вышло.

Многие годы Михаил Моисеевич увлекался разработкой шахматной компьютерной программы. Он верил, что компьютерный гроссмейстер в конце концов окажет достойное сопротивление гроссмейстерам – талантливым людям, что, как известно, и произошло, причем компьютер смог обыграть чемпиона мира.

В 1961 году «Комсомольская правда» опубликовала сокращенный вариант лекции М. М. Ботвинника «Люди и машины за шахматной доской». Эта тема явилась для него основополагающей. В лекции говорилось о том, что человек играет в шахматы по определенной программе, хотя подчас и не осознанной им. Поэтому вполне может быть поставлена проблема передачи алгоритма шахматного мастера вычислительной машине.

Общеизвестно: шахматная игра – переборная математическая задача. Задача сложная. И сложность состоит в том, что шахматы – игра двусторонняя. Играть в шахматы – значит решать эту переборную задачу. Тот, кто лучше ее решает, тот и побеждает.

«Древо перебора», которое лежит в основе методики действий «компьютерного шахматиста», было использовано Михаилом Моисеевичем и в его научных изысканиях. Он блистательно применял теоретические разработки компьютерного плана, связанные с шахматной игрой, с решением сложных научно-технических задач.

Этим делом он жил, оно действительно захватило его. Этим разработкам было присвоено имя «Пионер». «Пионер» развивался, мужал, играл во все большую шахматную силу. Когда мне пришлось уехать на дипслужбу за границу, Михаил Моисеевич присылал мне письма о своем житье-бытье и всегда рассказывал о том, как «себя чувствует «Пионер», передавал приветы от «Пионера». Вот одно из таких посланий, написанное на титуле компьютерной программы: «Дорогому Борису Николаевичу добрые пожелания «Пионера», который всегда будет шагать в ногу с комсомолом. М. Ботвинник, Б. Штельман, А. Резницкий».

Мне запомнились его рассказы: средств не было, и «Пионер» разрабатывался на энтузиазме. Михаил Моисеевич занимается поисками компьютерного машинного времени, чтобы опробовать свои схемы. Рассказывал он примерно так:

– Я прихожу, ну, например, в Госплан. – А в те времена Госплан СССР обладал уникальной электронно-вычислительной базой, этот совершенно уникальный компьютерный парк конечно же весьма интересовал Ботвинника… Ну так вот, продолжаю его прямую речь: – Прихожу в организацию, знакомлюсь с руководством, и первое, что я делаю, проясняю для себя, кто же из них шахматист или любитель шахмат. И вы знаете, практически во всех организациях такие люди находились, и я, выбрав именно этих людей, начинаю вести разговоры о «Пионере». Постепенно они увлекались и становились моими активистами или, вернее сказать, я становился их подопечным.

Вот так благодаря удивительному энтузиазму и настойчивости Михаила Моисеевича продвигался в жизнь «электронный шахматист», который носил гордое имя «Пионер».

Однажды мы ехали на работу в Москву, и я видел, что Михаил Моисеевич чем-то озадачен. Задавать лишние вопросы у нас было не принято. Но когда мы подъезжали к Москве, он рассказал, что на днях получил приветственное письмо от руководства шахматной федерации ФРГ, в котором отмечены его «выдающиеся заслуги в области развития шахмат» и информируют о том, что шахматная федерация Западной Германии, видимо организация не бедная, приняла решение наградить его памятным подарком – автомобилем «мерседес».

– Борис Николаевич, что делать? Ведь у нас порядок какой: все значительные подарки надо сдавать государству. Мне-то что делать, как отвечать этим немцам? Да и своей машины, вы знаете, у меня нет.

– Михаил Моисеевич, мне кажется, вам надо написать обращение к руководству, к правительству страны, изложить обращение шахматной федерации ФРГ и попросить в порядке исключения дать вам разрешение принять их подарок.

– Ну что вы, из этого ничего не выйдет, что за народ сидит за кремлевскими зубцами, я хорошо знаю.

Остановили машину, я достал из своей папки чистый лист бумаги, вместе с ручкой протянул его Михаилу Моисеевичу. И фактически под мою диктовку на имя Алексея Николаевича Косыгина, который в то время был председателем Совета министров, он написал заявление на тему «мерседеса».

Еще раз остановились около Кутафьей башни Кремля, там располагалась экспедиция, где принимали всякого рода письма и корреспонденцию, направляемые в Кремль. Ботвинник сам отнес и сдал в окошко заявление. Вернулся, облегченно вздохнул и сказал:

– Все равно ничего не выйдет.

– Посмотрим, – сказал я ему, – у Косыгина письма и обращения больше трех-четырех дней не лежат.

Каково же было радостное изумление Михаила Моисеевича, когда через три дня фельдъегерь доставил ему решение правительства, в котором М. М. Ботвиннику разрешалось, в порядке исключения, принять этот подарок немецких шахматистов.

Прошло совсем немного времени, я был приглашен на дачу Ботвинника, где у ворот стоял блиставший хромированными деталями «мерседес» последней модели темно-голубого цвета. Вокруг автомобиля расхаживал счастливый Михаил Моисеевич, нежно поглаживая немецкое чудо.

Кстати, о даче. Михаил Моисеевич жил в неказистом деревянном доме, на застекленной холодной веранде висело несколько его лавровых венков чемпиона мира. Он не признавал никаких домработниц, помощников по хозяйству, по дому делал все сам. Стирал и гладил, помогал, а фактически обслуживал тяжелобольную жену Гаяне Анановну – в прошлом солистку балета, с которой он прожил всю жизнь.

Он любил показывать свои книги, коллекцию шахмат и, лукаво улыбаясь, рассказывал:

– Мы, шахматисты, народ непростой. Вот меня приглашают на разные турниры, а я прикидываю, где какие будут призовые и что можно купить в этой стране для дома, для семьи. Вот, к примеру, уникальный автомат, на котором работает отопительный котел, я его привез на призовые из ФРГ. Порылся во всяких справочниках, пришел к выводу, что лучшие отопительные котлы производятся в Германии, дал согласие поехать на турнир в Гамбург и занял там неплохое место, получил свои призовые, которых, слава богу, хватило на этот автомат к котлу.

Михаил Моисеевич обладал совершенно уникальной памятью. Мы как-то заговорили о его воспоминаниях, первая часть которых была опубликована в журнале «Юность». Я говорю:

– Михаил Моисеевич, в своей книге вы написали о поездке в Англию и походе в какой-то магазин со своей тогда юной женой. Это было в тридцатые годы, во время одной из первых ваших поездок за границу. Вы пишете о том, как вы выбирали ей шляпку, и приводите с точностью до пенса, что называется, стоимость этой шляпки. Неужели действительно помните?

Он посмотрел на меня как на не вполне нормального человека и сказал:

– Что я могу поделать с собой, если я все это помню? Ну а раз помню, значит, должен об этом написать.

Характер у Михаила Моисеевича был сильный: как же иначе он мог стать чемпионом мира? Были и странности, по крайней мере, так порой казалось. Например, когда отмечали 60-летний юбилей Ботвинника, было много приветствий, задушевных поздравлений, а в газете «Советский спорт» Михаил Моисеевич своеобразно поблагодарил своих поклонников: «Не вижу особой своей заслуги в том, что вместе с Землей я шестьдесят раз обернулся вокруг Солнца».

…О незабвенном Михаиле Моисеевиче можно вспоминать и вспоминать. В 2011 году ему исполнилось бы 100 лет.

В первые годы советской власти руководство шахматами было поручено прокурору республики, близкому к Владимиру Ильичу Ленину советскому революционеру – Николаю Крыленко.

После первого же Всесоюзного шахматного съезда полосы газет и страницы документов запестрели официально признанными лозунгами: «Шахматы – орудие культурной революции», «Шахматы – мощное орудие культурного подъема масс», «Шахматы – орудие политики». Ленину приписывают слова: «Шахматы – это гимнастика ума», все это и многое другое интересное можно почерпнуть из замечательной книги Якова Дамского «Век шахмат». Вообще эта книга, как и многое в творчестве Я. Дамского, читается на одном дыхании. Проникновенно, убедительно, объективно рассказал Дамский и о Михаиле Моисеевиче Ботвиннике.

Советская шахматная организация, возглавляемая Николаем Крыленко, сделала ставку на Михаила Ботвинника как на человека, способного завоевать мировое первенство. Было очень важно показать во весь рост через личность маленького, худенького в очках мальчугана из ленинградской коммунальной квартиры то, что давала каждому гражданину страны советская власть. Ей нужны были символы, и одним из них стал Михаил Ботвинник.

Миша, особенно после переезда в Москву, был постоянно под крылом комсомола. Буквально за собой всюду водил, опекал его тогдашний генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ Александр Васильевич Косарев. Он много сделал для того, чтобы создать условия для творчества Ботвинника, для того, чтобы ввести его в активную общественную жизнь.

Дружба комсомола с Ботвинником продолжалась. В подтверждение этому, пусть это даже будет выглядеть несколько нескромно, приведу выдержку из предисловия книги Михаила Ботвинника «У цели», где он пишет о том, например, какая тяжелая судьба была у его первой книги воспоминаний. Вообще, следует сказать, что с издательским миром, с «сильными мира сего» у Ботвинника отношения всегда складывались очень непросто. Ну, вот цитата, точнее сказать, фрагмент из книги Михаила Ботвинника «У цели»:

«…Не без трепета я отнес воспоминания секретарю ЦК ВЛКСМ Пастухову. Понимал, что если и тут буду осужден, то выхода нет…

Спустя какое-то время звонит Борис Николаевич:

– Ночью прочел книгу… залпом, все в порядке. Будем публиковать.

И по решению бюро ЦК ВЛКСМ книга была включена в план издательства «Молодая гвардия». Но там отнеслись к рукописи весьма настороженно. Раздражало прежде всего название «Пишу правду».

– Выходит, другие пишут неправду?

– За других я не отвечаю. Да и придумал не я, а Борис Полевой.

Последовало даже предложение издательства – «Алгоритм игры». Тут я взвыл:

– Позвольте, да у меня уже есть книжка «Алгоритм игры в шахматы»! Читатель вообще запутается!

И в конце концов родилось – «К достижению цели».

Но до одобрения рукописи пришлось пройти еще долгий путь. Я держался стойко.

Вызывает меня Б. Пастухов. Перед ним лежат шесть страничек, которые, по мнению издательства (а скорее всего, Главлита), непременно надо исправить. Смотрю на него укоризненно:

– Борис Николаевич, но это же комедия. Зачем это исправлять?

Пастухов смеется и пять страничек убирает.

– Но вот это, – говорит он, – прошу вас изменить.

– Борис Николаевич, изменить можно, но тогда последуют новые замечания – они ведь просто не хотят публиковать книгу.

Лицо Пастухова стало строгим.

– А вот с новыми замечаниями считаться не будем…

Все же при мне Борис Николаевич звонит заместителю начальника Главлита и спрашивает:

– Какие у вас замечания по воспоминаниям Ботвинника?

По-видимому, ясного ответа не последовало…

– Нет, какие у вас конкретные замечания?

Очевидно, и на сей раз ответ был уклончивым, Пастухов помрачнел.

– Пожалуй, мы еще не готовы издать книгу, – говорю я.

– Нет, советская молодежь должна читать это сегодня.

И книга вышла».

В одном интервью с журналистом комсомольского издания я говорил: «Существует немало сложных вопросов. От них не уйдешь. Вот меня спрашивают: вы не могли не видеть, что в партии и стране многое делается не так, как нужно. Почему не выступили против прежних порядков? А я вам скажу, не стесняясь: мы были воспитаны в таких строгих правилах, что, даже видя недостатки отца, мы не кричали об этом, а старались сказать деликатно, по-сыновьи. Конечно, по меркам сегодняшнего дня многое мы тогда делали не так, и грязь всякую в стране мы видели, и между собой все это обсуждали, хотя истинные масштабы застоя, догматизма и многое другое, что разъедало общество, все эти недуги во всей полноте раскрылись для нас уже потом. Но я бы никогда не смог, разговаривая с молодежью, сознательно бросить камень в партию. Это можно назвать конформизмом – что было, то было. Но кто сможет отрицать, что при этом своем конформизме комсомол сделал замечательное дело – выковал гвардию людей принципиальных и честных, которые составляли и сейчас составляют цвет нации и государства. С этим невозможно спорить. Оглянитесь, посмотрите хотя бы на президентов государств СНГ, просмотрите биографии, например, региональных лидеров России – большинство из них прошло через комсомол. Да, некоторые не хотят вспоминать об этом. Это их право. Но опять-таки – что было, то было.

Не случайно, что некоторые молодые люди, в которых комсомол вложил волю, умение работать, добились ярких результатов в бизнесе».

Простите, я отвлекся и заговорил о том, что не может не волновать меня. Но я сказал об этом потому, что пришло время рассказать о том, что было со мной после того, как я ушел из ЦК ВЛКСМ с должности первого секретаря.

В один из дней меня вызывают к Ю. В. Андропову, в то время уже генеральному секретарю ЦК КПСС.

Эта встреча много для меня значила, и потому я расскажу о ней подробно.

Я разговаривал с Юрием Владимировичем Андроповым один раз в жизни.

Это был незабываемый разговор. В субботу. Длинный, длинный…

В то время я уже знал, что меня забирают с должности первого секретаря ЦК ВЛКСМ. До этого со мной говорил Михаил Васильевич Зимянин, потом кто-то еще.

И вот мы сидим разговариваем с новым генеральным секретарем ЦК КПСС. Начало разговора обычное. Какие-то обязательные вещи.

Наконец Юрий Владимирович говорит:

– Сколько лет вы уже занимаетесь комсомолом? Как не спросишь, все Пастухов да Пастухов. Мы должны были уже давно перевести вас на другую работу, а вашу прежнюю передать кому-то из молодых. Но знаете, как бывает. Тянет человек и тянет. Ну и ладно, по крайней мере, об этом можно не беспокоиться… – И улыбнулся. Это было так как-то очень по-дружески. Так хорошо. – Знаете, Борис Николаевич, – продолжал он, – я считаю, что вам не нужно сразу идти на партийную работу. Сделайте прокладку. Вот некоторые ваши предшественники… их судьба показывает – не надо сразу идти на партийную работу… у меня есть такое к вам предложение. Очень важная для нас организация осталась сейчас без руководителя. Госкомиздат. Пойдете туда работать?

– Пойду, – согласился я без колебаний. – Спасибо! Я очень люблю книги. Да и технику знаю, по профессии я инженер.

Он кивнул и добавил:

– К тому же это такая особая отрасль пропаганды – культуры, промышленности, которая напрямую влияет на души людей. Для нас это очень важно. Хорошо, что вы согласились. Я этому рад! А теперь скажите, кого вы видите на своем месте, кто может стать продолжателем комсомольского дела?

– Юрий Владимирович, – отвечаю, – я, конечно, назову вам имя такого человека, хотя и не уверен, что вы станете следовать моему совету. Последнее время мы часто слышим, что мало женщин в правительстве, мало их и в партийном руководстве, и в комсомольском тоже… могу предложить и не боюсь ошибиться – Швецову Людмилу Ивановну.

Юрий Владимирович внимательно посмотрел на меня. Заметно было, что своим предложением я его и правда удивил.

– А вот говорят, что у вас с Мишиным плохие отношения…

– Отношения у нас деловые и, по-моему, вполне нормальные, – возразил я. – Были, конечно, ситуации, при которых я делал ему замечания. Но это никогда не носило характера каких-то придирок, и никаких выволочек я не учинял…

Конечно, я знал, что везде и всюду были представители прежней организации Андропова. У нас, например, его представитель сидел неподалеку от кабинета первого секретаря (дама эта жива и здорова и никогда не признается, что работала и на КГБ), потому я не сомневался, что все, о чем я говорю, Юрию Владимировичу давно известно. В этом разговоре ему, видимо, хотелось узнать, как я себя поведу, но мне нечего было скрывать.

Юрий Владимирович снимает трубку и звонит Ивану Васильевичу Капитонову…

– Иван Васильевич, вот тут у меня Пастухов, – говорит Андропов, – я ему передал нашу просьбу, он согласен, так что тут можно все оформлять… но на свое место он предлагает Швецову… (Довольно тяжелая и длительная пауза.)

– Но мы ведь все уже решили, – отвечает Капитонов.

Я все слышу, потому что эти кремлевские телефоны, как я уже говорил, очень громкие. Многие руководящие старички в ЦК плохо слышали, и поэтому звук всех телефонов спецсвязи был усилен.

– Нет, нет. Мишин, конечно! – говорит Капитонов.

Юрий Владимирович кладет трубку. Некоторое время молчит, потом говорит с откровенным сожалением:

– Да, тут мы с вами опоздали.

Чего-чего я только ни ожидал, но не этого сожаления, которое Андропов даже не счел нужным скрывать.

Потом он задает мне вопрос о спорте. И мы начинаем обсуждать эту проблему, по которой почти каждый мужчина может сказать немало интересного.

Тут я почувствовал, что он не только по литературе может со мной поговорить, но и спорт для него вовсе не пустая тема.

Я в этом разговоре, воспользовавшись возможностью, высказал несколько давно волновавших меня проблем.

– Откуда вы все это знаете? – спросил Юрий Владимирович.

– У меня, – отвечаю, – двоюродная сестра – родной мне человек – известный тренер по фигурному катанию – Елена Анатольевна Чайковская. Она подготовила уже нескольких олимпийских чемпионов, и мы с ней частенько разговариваем о проблемах в спорте.

И, опять немного помолчав, Андропов говорит:

– Борис Николаевич, а не пошли бы вы работать в Комитет по спорту?

– Юрий Владимирович, ради бога, – серьезно разволновался я, – вы только что сделали мне прекрасное предложение. Я люблю книги, знаю печатное дело, у ЦК ВЛКСМ имеется отличное издательство «Молодая гвардия», я достаточно разбираюсь в пропаганде. Не надо спорта!

– Ладно, – рассмеялся он, заметив мое волнение, – действительно, что уж решили, изменять не будем…

Вот так причудливо развивалась моя жизнь в комсомоле, которая закончилась этой незабываемой беседой с Ю. В. Андроповым.

Очень уважаю Юрия Владимировича.

Сейчас многие говорят: «Ты не прав, что хорошего в Андропове?!»

Но я глубоко убежден, что, если бы Юрий Владимирович не умер так скоро, мы все бы теперь жили по-другому и намного лучше.

Со временем мне удалось где-то купить, перекупить сборник стихов Юрия Владимировича, который был некогда издан крохотным тиражом в Карелии.

Я не литературовед и потому не собираюсь делать профессиональный разбор. Андропов, конечно, не Тютчев. Но я искренне скажу: некоторые стихи очень меня задели, и я чувствую, что они с хорошим нервом.

Конечно, он был сложным человеком, да ведь и жизнь у него была непростая…

Очень интересно рассказывал о нем прославленный наш полководец, дважды герой, Маршал Советского Союза Иван Степанович Конев, с которым мы дружили. У него был кабинет в ЦК комсомола с красивой вывеской «Начальник штаба патриотического похода». Иван Степанович очень дорожил своим постоянным сотрудничеством с комсомолом, хотя и приезжал в этот свой кабинет не так уж часто. Он знал, что у него есть постоянное место в ЦК ВЛКСМ и общественная должность, которая ему очень по душе…

Когда нам случалось куда-нибудь ездить, я любил его расспрашивать. Память у маршала была феноменальная. Он мог в мельчайших подробностях изложить все крупнейшие военные операции. Вот, например, буквально по часам он рассказывал мне весь ход событий в Венгрии, куда он был послан из Сочи, из военного санатория, где отдыхал.

Ему тогда позвонил сам Г. К. Жуков и сказал, что отправляться в Венгрию нужно немедленно.

Лететь Ивану Степановичу пришлось на каком-то транспортном самолете среди ящиков с яблоками, которые везли в группу советских войск. В Будапешт прилетели уже в сумерках, и садиться пришлось с потушенными огнями на темный аэродром (уже действовало военное положение), к счастью, обошлось. Сели успешно, хотя приземление получилось довольно жестким. А когда он проснулся утром в советском посольстве, то первое, что увидел, отодвинув занавеску в окне посольства, – человека, повешенного на столбе. Так расправлялись тогда с местными работниками государственной безопасности, причем для моментальной расправы достаточно было того, что человек был одет в ботинки того цвета и фасона, какие носили тогда работники спецслужб.

Это был самый разгар событий, и И. С. Коневу пришлось отдавать приказ о введении армейских подразделений.

Ивану Степановичу Коневу и Юрию Владимировичу Андропову, работавшему тогда послом СССР в Венгрии, пришлось принимать очень трудные решения. Положение было настолько тяжелое, что жена Юрия Владимировича, жившая вместе с ним в Венгрии, получила тяжелый нервный срыв и потом долго лечилась.

Юрий Владимирович вернулся из Венгрии, стал заведующим отделом соцстран, потом секретарем ЦК КПСС, и, наконец, его назначили руководителем КГБ.

Все, кто его хорошо знал, говорят о нем как о светлом человеке.

Вот даже я, встречавшийся с Юрием Владимировичем всего один раз, получил незабываемое ощущение, и у меня возникло особенное чувство к этому человеку и вера в то, что именно он и мог спасти огромный корабль – СССР, попавший в тяжелейший шторм политического кризиса. Мог, без сомнения. Если бы судьба подарила ему хотя бы еще несколько лет, мы жили бы сейчас в СССР и это была бы хорошая жизнь.

И если оглянуться назад, то я, пожалуй, не вижу другого человека, который бы мог уберечь Союз Советских Социалистических Республик…

Нет. Был еще один человек…

Когда началась Великая Отечественная война, выпустился 10-й класс, в котором он был классным руководителем. И все его ребята-десятиклассники пошли за своим классным руководителем партизанить в белорусские леса. Это, по-моему, о многом говорит. Петр Миронович был настоящим учителем.

Прославился его отряд перед битвой на Курской дуге, когда всем партизанским соединениям была поставлена задача парализовать железнодорожное движение в немецком тылу, сорвать поставки живой силы, вооружения и продовольствия. Эту операцию партизаны Белоруссии провели блестяще, были, конечно, и трудности. Например, никак не могли взорвать один стратегически важный мост.

Тогда к мосту были направлены взрывники под командой Петра Машерова.

Одна группа отвлекала немецкую охрану моста, а другая, используя старинный способ, плыла в это время под водой, дыша через длинные полые трубки-тростинки. Так им удалось незаметно подобраться к опорам моста и установить взрывчатку. Задание было выполнено. Мост рухнул в воду. Стратегическое направление перевозок было надолго прервано. Об этом героическом эпизоде войны рассказал мне один из заслуженных бойцов отряда, которым командовал П. М. Машеров.

За это, а также за множество других операций недавний школьный учитель Машеров получил звание Героя Советского Союза.

Можно назвать это неистребимым учительским чувством, можно – пониманием настоящего партийца, но любовь и внимание П. М. Машерова к молодежи замечательным образом отличали его от множества других тогдашних руководителей страны. Это был по-настоящему наш, комсомольский человек.

Вспоминаю 1977 год, осень. Я только что стал первым секретарем ЦК ВЛКСМ. Первое мероприятие, которое мне пришлось проводить, – Фестиваль дружбы советской и польской молодежи. Его открытие проходило в городе-герое Бресте.

В фестивале должны были принять участие не меньше двух тысяч поляков. Да ведь Польша тут рядом, буквально за речкой. В Бресте тогда большого аэродрома не было. Я прилетел в Минск, и дальше надо было лететь на маленьком самолете. Мне посоветовали не торопиться, потому что скоро должен был прилететь П. М. Машеров. Он хотел тебя повидать, сказали мне.

С Петром Мироновичем мы встречались на молодежных активах и на научно-практической конференции, посвященной молодежным проблемам, словом, я был хорошо с ним знаком. Был даже приглашен к нему домой. Мы сидели и разговаривали о литературе. Тогда как раз начиналась эпоха Василя Быкова. Петр Миронович его очень любил и поддерживал. После гибели Машерова положение Василя Быкова осложнилось и он даже на несколько лет уехал работать и жить за границу.

И вот приземляется самолет, Як-40, кажется. Опускается трап, выходит Машеров, видит меня и говорит: «Ну, полетели дальше».

На следующий день, как раз когда открывался фестиваль, жутко испортилась погода. Стоим в Брестской крепости, под проливным дождем, и все с тревогой друг у друга спрашивают, приедут ли поляки. Приедут! – отвечали уверенно местные руководители. А мне как-то не верилось. Очень уж плохая была погода.

Поляки приехали. Прибыли все, и под этим проливным дождем вся площадь крепости у памятника была заполнена народом. Начался митинг.

В такой ситуации начинаешь сомневаться в том, что собирался сказать, думаешь, как бы у этих людей не появилось чувство, что они понапрасну стояли под проливным дождем. И все, что заранее приготовил для выступления, кажется каким-то мелким, несущественным.

Но вот выступает Петр Миронович, произносит замечательную речь, после него уже нестрашно. Нужное направление всему фестивалю задано. И главное, выступали ведь без всяких бумажек, что в те времена у нас было как-то не принято. Вот тогда мне стало понятно, почему весь выпускной класс, где он был руководителем, ушел за ним в партизанский отряд. Да и многие на площади поступили бы так, окажись они на месте тех ребят.

После этого поляки сели в автобусы и разъехались по своим адресам. Местные разошлись.

– Ну, что собираешься делать? – спрашивает меня Петр Миронович.

– Я, наверное, на аэродром…

Он говорит:

– Не спеши, завтра воскресенье. Останься, утром на охоту сходим.

Я, конечно, остался. Дело даже не в охоте. Хотелось еще какое-то время побыть рядом с Петром Мироновичем. Вместе со мной был тогда Костя Платонов – первый секретарь ЦК комсомола Белоруссии. На номера поставили нас вместе с Костей. Посмотрим, мол, что комсомол умеет.

И вот загонщики, слышно, идут, кричат, стучат по деревьям палками. Вдруг на опушку выбегает лиса. Красота немыслимая, как огонь! Ни у меня, ни у Кости рука не поднялась выстрелить.

Следом из леса прямо на нас выходит громадный зубр. Костя без лишних слов лезет на дерево. Я роняю ружье. Ну, думаю, все!

Гигантский этот бык на нас посмотрел как на мелочь какую-то и потрусил дальше.

Наконец выбегает кабан. Крупный. Костя стреляет. Попадает, но зверь не убит, а ранен. Хорошо, что этот кабан нас не разглядел, а то бы точно пришлось на деревьях отсиживаться.

Кабан скрылся в кустах. Костя меня предупредил, что, если мы его увидим, близко не подходить. Раненый кабан очень опасен.

Метров через триста по следам крови мы увидели неподвижно лежащего зверя, ранение оказалось смертельным.

Так получилось, что никому больше в этот день не повезло. Только Костя… он, конечно, сказал, что кабана мы вместе добыли… ну да ладно. Охота все равно дело азартное, и все в итоге остались довольны… особенно когда приготовили жаркое из кабанятины.

За столом, смотрю, всем наливают, Машерову не наливают. У него тогда уже была одна почка, и он не пил. Потом обратил внимание, что и все остальные после тоста подняли рюмки и только чуть пригубили. Я, понятно, тоже пригубил и поставил рюмку. Машеров усмехнулся и говорит: «Да ладно, выпей. Это они меня боятся, а тебе-то что?»

Ну, я выпил, и все тоже выпили. Очень хорошая установилась за столом атмосфера. Умел, надо сказать, Петр Миронович такую вот задушевную обстановку создавать. С ним везде было хорошо.

Закрывали мы тот памятный фестиваль, который начался в Бресте, в шахтерском Донбассе. Приехали в огромный Дворец спорта в Донецке, а там и трети мест не заполнено. Скандал! Если на мероприятии всесоюзного масштаба будет пустой зал – это настоящий провал и многим не сносить головы.

– Где люди?! – спрашиваю тревожно у местного начальства.

– Не волнуйтесь, придут обязательно, – отвечают они беспечно, – шахтеры народ организованный. Сейчас они пиво пьют.

– Вот это да! А если они не захотят от пива оторваться?

– Оторвутся, – отвечает кто-то, – есть способ.

И вот по громкой связи в залах Дворца спорта разносится сообщение, что сейчас начнутся торжества и откроет их своими песнями Анна Герман.

Шахтеры моментально бросают пиво и воблу, оставляют на столах недоеденную колбасу и бегут занимать места.

Через 15 минут Дворец спорта был набит под завязку.

Закрытие фестиваля прошло прекрасно.

Следующая встреча наша с Машеровым случилась не скоро. Это был заключительный этап Всесоюзного похода по местам боевой и трудовой славы. Проходила эта церемония в Минске на центральном стадионе. Приехало много генералов, известных военачальников, маршал И. X. Баграмян был тогда руководителем похода… и, пожалуй, это было единственный раз, когда я видел Машерова несколько смущенным перед лицом этих легендарных людей.

Уже на следующий день мне надо было лететь в Афганистан, где должен был состояться 1-й Учредительный съезд демократической молодежи Афганистана.

Было это осенью 1980 года.

Мы с Петром Мироновичем обнялись. Он очень тепло меня напутствовал, и я уехал с необыкновенно светлым чувством…

И вот 4 октября в Афганистане получаю известие, что Петр Миронович Машеров погиб в автомобильной аварии… Это был тяжелейший удар.

До сих пор никто не знает в точности, как все произошло…

Машина ГАИ почему-то уехала далеко вперед, шофер у Машерова был еще с давних партизанских времен, опытный, конечно, но уже в годах, а навстречу ехал бортовой грузовик, наполненный доверху картошкой… Осень, скользкая, мокрая дорога. Машины столкнулись на большой скорости, шансов выжить тут не было.

Конечно, сразу поползли слухи, в том числе и о том, что все было подстроено и его убили… Популярность П. М. Машерова тогда была очень велика, и она постоянно росла. Этот высокий, стройный, моложавый мужчина действительно выгодно смотрелся на фоне наших политических долгожителей, а его «Золотая Звезда», полученная на войне, светилась гораздо ярче, чем целые ряды звезд на груди у некоторых других кремлевских старцев… И уже давно за Машеровым тянулась молва, что это наш будущий союзный руководитель. Никто, конечно, не говорил об этом прямо, но думали многие, очень многие, да и сам я так думал, что скрывать.

Он был не просто красив и относительно молод. Это был замечательный руководитель. Ему удалось добиться в Белоруссии среднего урожая зерновых в 40 центнеров с гектара, и это на подзоле. На этой малоплодородной земле, которая почти сплошь покрыта болотами, урожаи картофеля были таковы, что лучшие европейские фермеры приезжали учиться. При нем в Белоруссии выращивали замечательный лен, а как увеличилось поголовье крупного рогатого скота!

Вообще-то, для того чтобы увидеть, как идут дела в Белоруссии, достаточно туда приехать на машине или поезде. Стоит только миновать последние деревни Смоленской области, где многие поля зарастали кустарником, и вот словно бы черта какая-то проведена – это граница Белоруссии. Поля распаханы, дороги ровные, в деревнях чистые веселые домики, и народ какой-то радостный, улыбающийся. Другой мир!

Да, на этой земле был хозяин. И потому на этой земле жили хозяева.

Я и сейчас убежден, что этот человек мог спасти социализм и не дать развалиться огромной стране… но почему-то… Почему-то судьба не дала ему и нам этого шанса. Я и сейчас не могу этого понять.

Как ни странно, но о Петре Мироновиче Машерове мало написано, а сейчас о нем даже и вспоминают-то нечасто. И это кажется мне еще одной большой несправедливостью по отношению к этому незаурядному человеку.

Итак, вчерашний многолетний комсомольский работник превратился в председателя Госкомиздата СССР – Государственного комитета по делам издательств, полиграфии и книжной торговли.

Хорошо помнятся огромный хмурый кабинет и две «приятности» в нем – большой, во всю стену, книжный шкаф и полки, буквально набитые книгами. В приоткрытую оконную фрамугу по субботам льется прекрасная легкая музыка, под окнами каток на стадионе «Динамо».

Борис Иванович Стукалин сдал вахту. Он весь уже на новом месте – в агитпропе ЦК.

Борис Иванович – замечательный человек. Фронтовик, настоящий интеллигент, честный и принципиальный. Прочтите его книгу о жизни. С большой силой написал он там о «перевертышах» – прорабах перестройки.

Начались мои трудовые будни на новом месте. И сразу же плановое заседание коллегии. Меня уговаривают его перенести. Предполагается обсудить, как повысить качество бесшовных книг. Клееные книжки разваливаются, надо что-то делать. Что?

И здесь не могу не вспомнить добром наше родное комсомольское издательство – «Молодую гвардию». Заместитель директора по производству, в прошлом фронтовик, начальник типографии Павел Александрович Осетров провел со мной полноценный «полиграфический ликбез». Пару нерабочих дней, когда в типографии, кроме дежурных, нет никого, мы ходили по цехам, изучали оборудование, предметно проходя всю технологическую цепочку рождения книги.

«Молодой гвардии» в 2012 году исполнилось 90 лет. Пожелаем издательству новых достижений и достойного продолжения серии «Жизнь замечательных людей».

В общем, к теме бесшовных книг я готовился на практике, плюс разговор в Институте авиационных материалов о возможном техническом сотрудничестве по части новейших клеев. Обсуждение этой темы на коллегии прошло интересно, председатель вел его со знанием предмета.

Было много любопытных и непростых моментов за эти госкомиздатовские годы, но об этом как-нибудь в другой раз. Главное в том, что войти после комсомола во взрослую жизнь мне помогли замечательные профессионалы, работавшие тогда в книгоиздании: Борис Александрович Кузьмин, Василий Савельевич Молдаван…

Кто же он такой – Марат Васильевич Шишигин? Книжник из книжников, звездами героя и другими регалиями не увенчан, но, однако, он велик в своих человеческих проявлениях, в чутком и добром отношении к людям. Как и у большинства людей, героическое, гражданское и человеческое величие остается внутри человека, главное – с этим человеком. А звезды, ордена и прочие знаки отличия, безусловно, хороши, когда они есть, но суть все-таки не в них. «В человеке важен не чин, а начин» – истина хотя и старая, но, пожалуй, из разряда вечных.

За плечами у Марата Васильевича большая и весьма интересная жизнь. Увы, почти не описанная, но многие ее страницы начинаются с золотой буквицы.

Нашим добрым отношениям, нашей дружбе – несколько десятков лет. Вспоминается, как будто это было вчера. Международный форум молодежи. Москва, Колонный зал. И интересные, бурные заседания, и активная реакция сидевших на балконах московских комсомольских функционеров, выкрики, скандежка. Это было и по тем, да и по нынешним временам крупное международное мероприятие. Один из последних вечеров был отведен прогулке по Москве-реке. Речные трамвайчики причаливали у гостиницы «Украина», тогда еще совсем молодой и красивой. От ЦК комсомола за это мероприятие отвечал инструктор отдела пропаганды Марат Шишигин. Мы познакомились, еще немного «побузили» в его штабном номере в «Украине». Так начинались наши отношения.

Через много лет в Госкомиздате СССР мы вновь пересеклись. Марат, уже Марат Васильевич, был в комитете начальником департамента, который занимался издательствами союзных республик. Здесь его ум и талант проявились весьма ярко. Многое было задумано и осуществлено. Несмотря на серьезные проблемы, упорство партийных кураторов, некоторые проекты удалось продвинуть. Вспомним хотя бы казавшийся тогда фантастическим первый проект безлимитной подписки на Полное собрание сочинений А. С. Пушкина в трех томах. Планировали 10 миллионов, а собрали тогда 11 миллионов подписчиков.

Пропустим некоторые периоды жизни и работы Марата Васильевича и вспомним годы, когда он руководил АСКИ – Ассоциацией книгоиздателей нашей страны. В «безвременье», когда казалось, что люди наши, озабоченные «хлебом единым», могли разучиться читать, многие книгоиздатели, их коллективы остались на плаву благодаря АСКИ и ее президенту.

Книжник… Уж в который раз задумываюсь, а что это такое – книжник? Видимо, совсем не обязательно, чтобы человек был полиграфистом, занимался книгоделанием, продажей литературы или ее пропагандой.

Для меня прежде всего это интеллигент, влюбленный в книгу, относящийся к ней с глубоким пониманием и нежностью. Для него самая совершенная электроника никогда не заменит шелеста книжных страниц. Это человек, для которого ни позолоченный корешок, ни гламурное оформление не являются главным.

Книжник – это тот, кто ценит, уважает и лелеет прежде всего суть, содержание издания, пусть даже книга напечатана на газетной бумаге, самого расхожего, недорогого номера. Книжник – тот, у которого в библиотеке да и в уме и памяти не сотни, не тысячи названий, а только то, без чего он не мыслит себя. Хотя, конечно, издание классное и дорогое, как всякому человеку, нашему брату совсем не чуждо.

Помнится, меня учили, да и я сам многократно цитировал высказывание М. И. Калинина, что в день всякий нормальный человек должен прочитывать по 20 страниц политического текста и 50 художественного.

Знал одного книжника, который передал городской библиотеке тысячи своих томов и оставил себе только сотню любимых, особенно дорогих книг и еще – справочники и словари.

Видел на нашей лестничной площадке, как на свалку вывозили тысячи томов, которые бережно и любовно собирали замечательные книжные люди, которые недавно ушли в мир иной. Приходилось читать в городе прикрепленные на столбах объявления с отрывными листочками телефонов, например: «Меняю библиотеку деда в 10 тысяч томов на автомобиль, бывший в употреблении».

Знаю одного книжника, который собирает и читает изданные в разное время энциклопедии. Он любит рассказывать, что любимым чтением Владимира Ильича, когда тот очень уставал, был Военно-морской энциклопедический словарь.

Глубоко ценю книжника Марата Васильевича, который знает о книге почти все. С ним на эту тему можно говорить часами.

Марат и сам прекрасно пишет. Талантливый человек талантлив во всем. Побольше бы усидчивости и здоровья, много интересного могло бы еще выйти из-под его пера.

Он легкораним, даже обидчив, но помнит только добро. Нежно относится к дочери, к внучке, стремится сделать их жизнь легче, это вызывает уважение.

Когда думаешь о Марате Васильевиче, понимаешь, что, наверное, и не нужно упоминать, что это – человек высокой чистоты, простой и интеллигентный. В нем это весьма и весьма естественно.

Вы никогда не скажете, что ему около восьмидесяти. Он подтянут, со вкусом одет. Марат Васильевич – пример того, как надо достойно стареть, продолжая думать о родном государстве, о Москве, о семье и товарищах.

Знаю многих, кто хорошо относится к Марату, дорожит добрыми отношениями с ним.

Я горжусь нашей дружбой!

Осень 1989 года. Всего через неделю после завершения посольской работы в Копенгагене волею судеб и Министерства иностранных дел в Кабул – столицу Афганистана – прибыл новый посол Советского Союза Б. Н. Пастухов.

А было так… Я, посол Советского Союза в Дании, нахожусь с женой в командировке в замечательном датском городе Орхусе – самом крупном датском городе на континенте. Здесь проходит большая международная конференция, и почти все гостиничные номера заняты. Мы останавливаемся в небольшой гостинице католической школы. Унылое здание, маленькие комнатки, удобства в конце коридора. Вечер. Вдруг прибегает дежурный по гостинице и просит меня подойти к телефону. Слышу взволнованный голос советника – посланника нашего посольства Юрия Викторовича Ушакова (сейчас он помощник президента В. В. Путина). Эзоповым языком Юрий Викторович излагает, что получена телеграмма из Центра, в которой запрашивается мое мнение на предмет перевода послом в Республику Афганистан. Таким же эзоповым языком прошу Ушакова передать, что я благодарю за доверие и жду указаний, когда надо быть в Москве.

Возвращаюсь в свою «келью», жена в слезах, как будто уже знает предмет этого разговора (женская интуиция – великая тайна). Стараюсь успокоить ее, пытаюсь доказать, что предложение интересное, что в Афганистане уже безопасно, что военные действия там завершились, армия выведена. Действительно, к тому моменту СССР вывел весь наш ограниченный воинский контингент из этой страны. Я, кстати, никогда не считал вывод войск из Афганистана нашим поражением.

По сей день не утихают споры о нашем участии в афганской войне, я лично полностью согласен с выводами уважаемого мною человека – командующего 40-й армией генерал-лейтенанта Бориса Всеволодовича Громова, которые он приводит в своей книге «Ограниченный контингент».

«Я глубоко убежден, – пишет он, – не существует оснований для утверждения о том, что сороковая армия потерпела поражение, равно как и о том, что мы одержали военную победу в Афганистане. Советские войска в конце 1979 года беспрепятственно вошли в страну, выполнили – в отличие от американцев во Вьетнаме – свои задачи и организованно вернулись на Родину. Если в качестве основного противника ограниченного контингента рассматривать вооруженные отряды оппозиции, то различие между нами заключалось в том, что Советская армия делала то, что считала нужным, а душманы – лишь то, что могли».

Это справедливое утверждение, которое имел право сделать именно такой человек, как генерал Борис Громов, который не только словами, но и делами отвечает за свои высказывания…

Любая тема об Афганистане того периода без простого напоминания о Борисе Всеволодовиче Громове, Герое Советского Союза, боевом командарме 40-й армии, будет неполной.

Отмечу только одну его черту: он всегда берег жизни вверенных ему солдат и командиров. Это подтвердит любой, кто был как-то связан с Афганистаном.

Борис Всеволодович – человек замечательный, открытый, обаятельный, умеющий уважать и любить людей – об этом вам скажут многие, кто хоть немного знал его на посту губернатора Московской области.

В жизни Б. В. Громова бывало всякое. Большое горе, когда в авиакатастрофе разбилась его жена. И большая радость, когда у них с Фаей появилась маленькая Лизочка – лампадка, с которой они преодолеют все испытания в этой изменчивой, пестрой судьбе.

И вот – Кабул.

Вообще говоря, кабульский аэродром заслуживает особого рассказа, ибо это удивительное место, где потом мне приходилось многократно бывать, встречая и провожая делегации. Слышал я самые разные истории о том, что здесь происходило, когда в конце декабря 1979 года один за другим садились военно-транспортные самолеты с первыми советскими военными на борту, которым выпало вскоре штурмовать дворец Амина и обеспечивать ввод советского ограниченного воинского контингента.

Кабульский аэродром видел многое. С его взлетной полосы уходили на Родину большие и малые специальные самолеты, которые у нас называют «черными тюльпанами», о чем великолепно пел Александр Розенбаум, бывавший в Афганистане во время боевых действий.

«Черные тюльпаны» уносили домой в цинковых гробах мальчишек, погибших в боях и умерших от ран в кабульских госпиталях. Это называлось – «груз 200».

Своими глазами видел собачек, которые привычно подбегали к советскому военно-транспортному самолету, только что приземлившемуся в Кабуле, в надежде получить кусочек хлеба или колбасы. А к самолету уже стояла очередь из местных бедняков с канистрами, ведрами, которые пытались выпросить у летчиков немного авиационного керосина для своих нужд. Однажды очередь мгновенно разбежалась в разные стороны, а экипаж начал ловить собачонку, к животу которой был привязан динамит. Успели. Взрыва не произошло. Собака, экипаж, «керосиновая» очередь – все остались в живых.

В определенные периоды года снабжение советского воинского контингента да и афганской армии и гражданского населения осуществлялось по воздуху. Никогда не забуду, когда тревожный посольский телефон сообщил, что на аэродроме готовится совершить экстренную посадку наш Ил-76Т, который привез авиационное топливо. Шасси не вышло, и самолет вынужден был садиться брюхом на грунт. Кружить над Кабулом, вырабатывая топливо, было бессмысленно, ибо в нашем транспортнике для кабульцев «летели» несколько десятков тонн дизельного топлива.

Командира корабля привезли через полчаса в посольство. Пожилой мужчина в форме летчика гражданской авиации еще не отошел от пережитого. Он увидел на посольском столе для заседаний старорежимный графин с водой, попросил разрешения, схватил его… и выпил до дна!

Потом он, получив возможность связаться по ВЧ со своим авиационным начальством в Ташкенте, несколько успокоившись, доложил о происшествии на борту. О том, что шасси не выпустилось и он вынужден был сажать самолет на грунт.

Посадка прошла успешно, мастерство летчика оказалось на высоте. Самые его ужасные переживания связаны с тем, что, когда эта многотонная махина скользила на брюхе по земле, из кабины он увидел бегущего впереди члена экипажа – бортового рабочего, который обычно сидит на месте стрелка-радиста в хвосте самолета. Так как самолет был гражданским, назначение рабочего было открывать аппарель. Но когда прозвучала команда пилота: «Садимся на грунт», он открыл аппарель, вывалился из самолета, летел кувырком, ободрался, вскочил на ноги и, окровавленный, ободранный, обогнал скользящий по земле самолет, убежденный, что сейчас он взорвется. К счастью, взрыва не произошло.

Потом долго-долго лежал этот самолет на брюхе рядом с посадочной полосой. И никто уже не задавал вопроса: «А что произошло с этим Ил-76Т?» Историю его посадки прекрасно знали и наши, и афганцы.

Садящиеся и взлетающие из Кабула самолеты моджахеды со своих позиций обстреливали ракетами. И во время боевых действий, и потом, когда армия ушла, все наши самолеты, да и не только наши – все, кто садились и взлетали на кабульском аэродроме, отстреливали в воздухе так называемые тепловые ловушки, которые должны были уводить от самолета ракеты «земля-воздух», выпущенные афганскими или какими-то другими моджахедами. В основном это были знаменитые «стингеры» американского производства, которыми в несчетных количествах снабжались бандиты, державшие в напряжении афганскую столицу. Для них не было разницы стрелять по военному, гражданскому, пассажирскому или транспортному самолету.

Итак, я прилетел в Кабул.

Послы государств Варшавского договора собрались на аэродроме встретить советского посла. Здание аэродрома выглядело плохо. Оно наполовину сгорело, и в нем было холодно. Горы, окружающие аэродром, уже покрыты снегом. Выбитые постоянными обстрелами окна забиты фанерой и жестью. Посреди маленькой комнатушки (приемной для ВИП-персон) стоит буржуйка с раскаленными боками, тут послы пьют чай и не спеша разговаривают.

Протокольная встреча завершается. Мы выходим к машинам.

Обстрел, кажется, прекратился. Подхожу к посольскому «мерседесу», пытаюсь открыть дверцу и не могу, первая мысль: «Неужели я так обессилел при перелете в Кабул?»

Телохранитель и шофер открывают дверцу, мы отъезжаем. В салоне автомобиля впереди в открытом, как шоферы говорят, «бардачке» катаются две ручные гранаты, лежит пистолет, а на сиденье – автомат Калашникова. Про себя думаю: «Интересную декорацию подготовила команда к встрече нового посла».

Первые разговоры о городе, о районе, который мы проезжаем. Нам приветливо кивают овечки и ослики, с удовольствием поглощающие пластиковые бутылки и пакеты, а также жалкую растительность по обочинам у парапетов и арыков, вдоль улиц, по которым мы проезжаем.

Мне объясняют, что дверца автомобиля так трудно открывается, потому что «мерседес» бронирован. Ну а что касается оружия и гранат: «Скоро привыкнете, здесь без этого выезжать никуда нельзя».

В городе движение постепенно усиливается, становится хаотичным.

Еще в Москве во время инструктажей в разных ведомствах я уже был переполнен рассказами о том, что происходит в Афганистане. Но вот так, в обыденной реальности, это впечатляет гораздо сильнее.

В Министерстве обороны мне заочно представили главного военного советского советника президента Афганистана Наджибуллы генерала Махмуда Ахметовича Гареева.

Рассказывали о том, что, прибыв в Афганистан вскоре после вывода войск, он сразу сумел отличиться, организовав контратаку деморализованных подразделений Афганской народной армии под Джелалабадом. Тогда, собрав разрозненные паникующие отряды, он сам, заняв место в танке, повел в атаку несколько машин и пехоту. Превосходящие силы противника были разбиты и позорно бежали.

По этому поводу одна из авторитетных западных газет написала в те дни: «Советский Союз вывел из Афганистана 100 тысяч солдат и ввел туда одного татарина».

Да, видно, недаром воевал Махмуд Гареев в Великой Отечественной, а потом с блеском окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе и Военную академию Генерального штаба Вооруженных сил СССР. Может быть, что-то в этих рассказах было и преувеличено, что-то добавлено от «авторов». Но фактом остается то, что и Вооруженные силы Афганской народной армии, и президент Наджибулла получили в те трудные дни столь необходимую им уверенность, что они смогут выстоять, что «шурави» их не бросят, что с ними рядом будут советские спецы и генерал-фронтовик М. А. Гареев.

Только потом я узнал, что совсем молодым буквально за несколько дней до начала Великой Отечественной войны Махмуд Гареев становится курсантом Ташкентского пехотного училища имени В. И. Ленина. Учиться тогда ему пришлось недолго, всего пять месяцев. В ноябре 1941-го он – командир стрелкового взвода, исполняющий обязанности командира 99-й роты отдельной Таджикской стрелковой бригады Среднеазиатского военного округа. Затем курсы «Выстрел». Восемнадцатилетний паренек рвется на фронт. Командиром роты его направляют на Западный фронт, и он сразу же попадает в жуткое пекло. Отдельная стрелковая бригада, куда он был направлен, находясь в обороне, отражала ожесточенные атаки противника. Лейтенанту Гарееву, только что прибывшему в часть, надо было через открытую местность под непрерывной бомбежкой и артиллерийским обстрелом добраться до расположения своего батальона. Когда он все-таки появился на батальонном наблюдательном пункте, оказалось, что все офицеры были убиты или ранены. Не раздумывая, Гареев принимает командование на себя. Два дня дрался его батальон на своем рубеже. Враг не прошел. В короткий период затишья Гарееву приказали принять первую роту этого батальона.

Затем был долгий путь войны. Ранения, госпитали, фронт. Победный 1945 год Махмуд Гареев встретил помощником начальника оперативного отдела штаба 45-го стрелкового корпуса 5-й армии 3-го Белорусского фронта. А потом был 1-й Дальневосточный фронт, где Гареев и его товарищи отпраздновали победу над милитаристской Японией и завершение Второй мировой войны.

После непродолжительной службы в оперативном отделе штаба 5-й армии Приморского военного округа М. А. Гареева направляют на учебу в Военную академию имени М. В. Фрунзе. Для него это были годы напряженного труда, глубокого осмысления опыта, полученного на войне. Вот тогда, в конце 1950 года, окончив академию с золотой медалью, он почувствовал вкус к научной деятельности. Тогда и были написаны его первые серьезные работы.

Затем служба в Белоруссии. С конца 1957 года Махмуд Ахметович слушатель Военной академии Генерального штаба Вооруженных сил СССР, которую в 1959 году он оканчивает также с золотой медалью.

И снова Белоруссия, М. А. Гареев последовательно продвигается от должности к должности. Заместитель командира гвардейской мотострелковой дивизии, командир гвардейского учебного мотострелкового полка, замкомандира гвардейской учебной танковой дивизии, командир той же танковой дивизии и в конце концов – заместитель командующего общевойсковой армией.

Генерал Гареев назначается начальником штаба главного военного советника в Вооруженных силах Объединенной Арабской Республики, а потом – Генеральный штаб и командировка в Афганистан в качестве советника президента Демократической Республики Афганистан по военным вопросам.

После Афганистана был Уральский военный округ. А затем – Москва. М. А. Гареев – заместитель начальника Генерального штаба Вооруженных сил СССР.

Только потом я узнал, что у генерала армии М. А. Гареева 19 орденов и более 30 медалей.

Я бесконечно благодарен Махмуду Ахметовичу за то, что в Афганистане он преподал мне бесценные академические и практические уроки военного дела. Продолжение моего военного образования он начал с ознакомления со стрелковым оружием, артиллерией, а также всякого рода переделками, интересными находками, которые использовали наши военные умельцы для того, чтобы пустить в дело, например, неуправляемые авиационные и вертолетные ракетные комплексы, которые вылетали из самодельных установок с жутким ревом и одним этим наводили ужас на противника.

Однажды М. А. Гареев взял меня с собой на линию фронта, а она проходила по горной цепи, опоясывавшей кабульский аэродром. С одной стороны взлетно-посадочная полоса. Садятся гражданские и военные самолеты. С другой – на высотах окаймляющих гор – противник, душманы, которые обстреливают линию переднего края народной афганской армии и сам аэродром.

Меня восхищало в Махмуде Ахметовиче умение общаться с афганцами, генералами и рядовыми. Он говорил с ними на смеси трех языков: татарского, узбекского, который он усвоил за годы жизни семьи в Узбекистане и своего обучения в Ташкенте, и русского, оснащенного разнообразными военными терминами и крепкими (не всегда литературными) выражениями, которыми он пользовался виртуозно. Его понимали прекрасно. Советы и команды нашего генерала выполнялись афганскими солдатами и офицерами незамедлительно и беспрекословно.

Мы стоим в окопах переднего края. Вдруг Махмуд Ахметович дергает меня за рукав: «Давайте-ка присядем». Присели. И тут же над головой противный визжащий звук, который издают пули автоматных и пулеметных очередей.

– Откуда вы знаете, что сейчас будут стрелять именно сюда? – спросил я. Махмуд Ахметович только плечами пожал. Действительно, детский вопрос – как не знать, если человек с восемнадцати лет на войне.

Потом, несколько лет спустя, в известные дни черной осени 1993 года, в то утро, когда танки Таманской дивизии стреляли по Белому дому, я стоял вместе с сотрудниками МИДа, собравшимися поглазеть на то, что же происходит в нескольких кварталах от нашей высотки, и вот тогда я снова услышал этот знакомый противный визг пуль. Их посылали, как видно, куда попало, неумелые защитники Белого дома…

Среди множества своих советников, в том числе и советских, президент Афганистана Наджибулла явно выделял М. А. Гареева.

Доктор Наджибулла – фигура незаурядная, яркая. Некоторые наши «демократы» «награждали» Наджибуллу дикими прозвищами, например «палач-коммунист» и другими, которые никогда ему не были никаким образом присущи. Это был истинный сын своего народа, освобождению которого от дикости и нужды он посвятил всю свою жизнь и в конце концов принял ужасную мученическую смерть. Он был медик по образованию, никогда и никого не казнил. Он был убежденным националистом, но не агрессивным, а глубоко гуманным. Его давно не стало, а простые афганцы вспоминают его сейчас только добром.

Если бы новая Россия, а вернее сказать, ее вожди не бросили, не предали своего верного союзника, не пылал бы и сегодня в этой многострадальной стране страшный пожар войны.

Наджибулла был замечательным семьянином, он бесконечно любил свою жену и двух дочерей. Иногда он, улыбаясь, говорил о той суре Корана, где сказано, что «…мужчина, у которого две дочери, обязательно попадает в рай».

Беседовать с ним всегда было очень интересно. Он поражал своей удивительной образованностью и эрудицией. Мы говорили о жизни, о вине, о марксизме – он непринужденно ссылался на классиков, знал труды В. И. Ленина, документы КПСС.

После моего рассказа об отпуске, во время которого мы с младшей дочерью были в Киеве и ездили в Чернобыль, Наджибулла принимает решение послать к Новому году детям, пострадавшим от аварии на Чернобыльской атомной станции, несколько тонн афганского изюма, орехов – целый самолет плодов и фруктов. Этот подарок детворе от афганского президента сопровождали в Киев мать его жены – пожилая дама королевских кровей и две дочери президента. Подарок не маленький, но еще и риск.

Поступок благородный? Конечно да! Этот жест был выше и сильнее многих речей о дружбе с советским народом. Скажу, что на Украине эту троицу принимали очень сердечно, они увидели много интересного, и их восторженным воспоминаниям по возвращении, казалось, не будет конца.

Президент Наджибулла происходил из старинного афганского рода, который с древних времен враждовал за власть с другим афганским кланом. По неписаным пуштунским законам наследник одного племени должен был взять в жены дочь предводителя враждебного. Так прекращалась вражда – вот она, настоящая народная дипломатия в действии. У Наджибуллы все получилось именно так. Дочь предводителя враждебного племени, бабушка которой была внучкой бывшего короля Афганистана, стала женой Наджибуллы. Несмотря на политический характер брака, семья получилась замечательная. Наджибулла нежно любил жену, и она отвечала ему глубоким сердечным чувством.

Я не присутствовал при беседе министра иностранных дел СССР Эдуарда Шеварднадзе с Наджибуллой, но молва передавала из уст в уста, что при прощании с президентом Афганистана министр предложил Наджибу (как его звали партийные товарищи) отправить его семью в нашу страну. Президент Афганистана не возражал, но жена его ответила твердо: «Я разделю судьбу своего мужа и, если придется, умру вместе с детьми на пороге этого дома».

Так бы оно и было, но, к счастью, жизнь распорядилась иначе. Незадолго до падения режима жена Наджибуллы, не устояв перед просьбами и уговорами мужа, вместе с дочками улетела погостить, как ей казалось тогда ненадолго, в Индию к своим родственникам. Увы, именно в это время произошло предательство, и разлука оказалась вечной. Через некоторое время Наджибулла был зверски убит, буквально растерзан агентами пакистанской разведки, хотя жил он на неприкосновенной территории миссии ООН, но все равно как бы в плену. Семья Наджибуллы живет в Европе, бережно хранит память о любимом отце – великом сыне афганского народа.

Когда думаешь о своих старших наставниках, то прежде всего вспоминаются великие военачальники.

Судьба подарила мне незабываемые встречи и разговоры на самые разные темы с Маршалом Советского Союза, дважды Героем Советского Союза Иваном Степановичем Коневым. Мудрый был человек. Он с радостью согласился стать начальником штаба похода комсомольцев и молодежи по местам революционной, боевой и трудовой славы советского народа. Тема эта была ему близка. Мы не раз ездили с ним по разным адресам, комсомольским ударным стройкам. О многом говорили. Но был один вопрос, на который никогда, как бы я искусно ни подъезжал к Ивану Степановичу, он не отвечал, а просто отшучивался или молчал, – это о событиях, связанных с арестом и личностью Берии. И. С. Конев возглавлял военный трибунал, который разбирал дело Берии и его сообщников. Много существует версий, вот недавно появился и фильм, который называется «Жуков». Да и книг уже много, авторы которых в той или иной степени реабилитируют Берию, но как все это было тогда, вскоре после смерти Сталина, теперь уже достоверно, видимо, не расскажет никто.

Вслед за Коневым начальником штаба был Маршал Советского Союза Иван Христофорович Баграмян, с которым мы ездили совсем уже на склоне его лет в Ереван, где проходил финал похода.

Потом начальником штаба был Василий Иванович Чуйков. Легендарный маршал, герой Сталинграда, который прошел со своей гвардейской армией от Волги до Берлина.

Помнится один из съездов комсомола, тогда мы решили пригласить для короткого выступления и приветствия Василия Ивановича Чуйкова. Он был уже не совсем здоров, из дому почти не выходил. Когда я позвонил ему и попросил выступить, он тяжело вздыхал и долго отказывался, а потом задал только один вопрос: «А парадный мундир надевать?» – «Да, конечно, Василий Иванович, со всеми орденами, пожалуйста».

И вот день открытия съезда. Мне говорят, что в комнате президиума за сценой Василий Иванович Чуйков. Захожу, здороваюсь с великой радостью. Старик сидит в парадном мундире. Побеседовали о здоровье, о погоде. Потом он мне говорит: «Вот вы приказываете явиться в парадном, а, наверное, не знаете, что куртка моя (так он назвал китель парадного мундира) весит больше сорока килограммов».

Хорошо помню, как под оглушительные аплодисменты зала он поднялся на трибуну, сказал несколько слов, обращенных к молодежи, он завещал молодежи защищать нашу великую Родину – СССР. Объявили перерыв, Василий Иванович уехал. Живым после этого я старика уже не видел, но голос его звучит и сегодня. Сколько было подобных замечательных, незабываемых встреч.

Никогда не забуду, как учили они – великие – нас, молодняк, зеленых пацанов, уму-разуму. Это были замечательные уроки патриотизма на примерах судеб героев войны и труда.

Чего только не придумывали против патриотов и патриотизма нынешние демократы и прочие «борцы за свободу»! Например, «патриотизм – последнее пристанище негодяев». Сказали бы это своим отцам, старикам-героям. Думаю, что им пришлось бы бежать без передышки до самой канадской границы.

Высокие патриотические чувства невозможно убить. Разве не это подтверждают и сейчас отряды добровольцев, которые в свое отпускное время совершенно бескорыстно ведут поиски погибших солдат, устанавливают имена безымянных героев, перезахоранивают их останки, реконструируют исторические события.

«Я много проскакал, но не оседлан…» – это строчка из стихов Евгения Максимовича Примакова. Она как-то по-особенному освещает нынешние годы моей жизни, которые не только связаны с этим дорогим для меня человеком, но и выражают глубинную суть нашей жизни…

Из Афганистана я вернулся другим человеком.

Надо признать, что мы все держались вместе в советском посольстве, замечательно жили, хотя и в постоянном напряжении. Машина посла всегда была «под парами». Ну а самым большим врагом был телефон. Из Москвы обычно по спутниковой связи звонили с раннего утра. К обеду вроде бы все затихало, ну а после обеда и молитвы моджахеды принимались за дело и начинали обстрел, вот почему машина была всегда наготове – на случай, если кого-то нужно будет везти в госпиталь. Там у нас постоянно дежурили две бригады врачей-хирургов.

Жизнь в Кабуле была довольно оригинальная. Многим из моих тогдашних коллег, по их признанию, эта жизнь и теперь снится и поднимает на ноги среди ночи.

Но вообще Афганистан – прекрасная страна, и живут там замечательные люди. Было много такого, о чем буду вспоминать до конца дней…

Но никогда не смогу забыть о том, как меня отозвали из Афганистана.

Начались смутные времена…

Помню, пришла телеграмма от Кунадзе, заместителя министра иностранных дел (его давно нет в МИДе, этого Кунадзе). Он пишет мне, что в своих дипломатических документах я не должен употреблять терминов «моджахеды», «бандиты», «террористы», так как это оскорбительно для другой стороны, ну и еще несколько подобных идей.

Я ему звоню и говорю, что не понимаю его поручения…

– А я не понимаю ваших посланий, – отвечает он, – вы все время пишете «моджахеды», «бандиты» и тому подобное, а где же национальное примирение?

– Вы должны понимать не хуже меня, – говорю я ему, – что бандиты и национальное примирение – это совершенно разное. И с бандитами мы никогда примириться не сможем, не только потому, что это неприемлемо для нас, но и потому, что они сами этого не хотят и никогда не допустят. А как называть постоянные обстрелы, которые они ведут по жилым кварталам, в результате чего гибнет мирное население, это ведь не мои выдумки, а реальность, от которой никуда не уйдешь…

Ну поговорили. Ни о чем, конечно, не договорились, и он мне заявляет:

– Вы за границей уже давно, вам пора возвращаться домой.

– Не так быстро, – отвечаю я, – меня за неделю снарядили и отправили в Афганистан. А теперь хотите так же срочно отозвать… Мне надо знать, куда я вернусь. К тому же надо оформить необходимые дела, но главное – мне хотелось бы знать, что будет потом.

– У вас много друзей в Москве, не сомневаюсь, что вы без труда найдете себе работу, – отвечает он мне эдак в легкую.

Ну тогда я отвечаю совершенно официально:

– Извините, но я сотрудник Министерства иностранных дел, чрезвычайный и полномочный посол, и если вы меня отзываете, то обязаны предоставить мне работу.

– Мы вам ничего не обязаны. Собирайтесь и завершайте свое пребывание…

– Если вы меня официально отзываете, то присылайте соответствующий документ за подписью министра и к тому же предварительно для объяснений вызовите меня в Москву.

– Не надо вам приезжать в Москву, тем более что у нас нет возможности организовывать для вас командировку.

– Хорошо, – отвечаю я, – если у вас нет денег, я приеду на свои средства.

– Ну, в конце концов, это ваше личное дело.

Вот примерно такой кухонный разговор получился.

На военном самолете добираюсь до Ташкента, там покупаю билет, лечу в Москву. Прихожу к знакомым и спрашиваю: что тут у вас происходит? «Красные» меня били, потом выгнали на дипломатическую работу. Теперь «демократы» тоже бьют… непонятно за что. Прямо какая-то «Свадьба в Малиновке»: «Белые приходят, грабют, зеленые приходют – грабют, красные приходют… тоже, понимаешь…» Организуйте, говорю, мне встречу с Борисом Николаевичем Ельциным, без этого я не уеду.

Ну, друзья воспользовались всякими своими связями, организовали. И вот я иду в Белый дом (нет, это все-таки в Кремле было) на встречу с президентом России. У меня с собой завернутое в материю старинное афганское ружье, из которого уже лет двести не стреляли. Вхожу в приемную, там Александр Васильевич Коржаков.

– Это что такое у тебя? – заинтересовался.

– Старинный мушкет, – отвечаю.

– О! О! О! Дай мне! – говорит.

– Не могу, это я Борису Николаевичу привез.

– Да не нужен ему этот старый хлам, дай мне, – настаивает Коржаков. Очень, видно, ему этот раритет по душе пришелся.

– Я могу отдать, – говорю, – но тогда я должен буду сказать Борису Николаевичу, почему я ему эту штуку не довез.

– Хи-хи, ха-ха, – сказал Коржаков и пропустил меня. Вхожу в кабинет:

– Борис Николаевич, я вам привез ружье старинное. Из таких вот мушкетов двести лет назад афганцы всю английскую армию перебили.

Он с большим интересом раритет рассмотрел, поблагодарил. Оружие он любил. Разное.

– Ну, рассказывай, чего приехал?

– Борис Николаевич, хочу сообщить вам, что я рядовой российский безработный.

Рассказал байку про белых, зеленых и красных…

– Знаешь, – задушевно так говорит Ельцин, – всю ночь думал, куда тебя деть, и вот решил назначить тебя заместителем министра иностранных дел.

А на столе, смотрю, и правда уже бумага лежит. Он берет ручку и подписывает. Любил он все делать вот так, эффектно.

Одним словом, без ружья, без «боеголовок», но с новым назначением я покинул Кремль.

Кабул. Передаю дела и готовлюсь к возвращению домой.

Дежурный подзывает меня к телефону. Беру трубку.

– Здравствуйте, вас беспокоит корреспондент. – Мне называют довольно популярное в те времена московское издание. – Позвольте задать вам несколько вопросов?

– А как вы сюда дозвонились? – спрашиваю. Мне и правда стало любопытно. Не по ВЧ, не по какой-то специальной связи, а по обычному телефону эта неудержимая представительница СМИ сумела меня найти!

– Ну, на это потребовалось определенное время и большие связи…

– Давайте ваши вопросы.

Она начала спрашивать, я стал отвечать, потом она говорит:

– Знаете, до нас дошли слухи, что вы назначены заместителем министра иностранных дел…

– Слухи обоснованны, – подтвердил я.

– Как же так?! Вот демократы, не щадя жизни, бились за свободу на баррикадах, вы никакого участия в событиях не принимали, а теперь будете заниматься внешней политикой России?

– Не знаю, как и с кем сражались в России демократы, – ответил я, – но тут, где я пребываю, приходилось воевать с бандитами и моджахедами. Причем совершенно реально.

Она несколько снизила напор.

Понятно, что по открытой связи, когда вас слушает множество посторонних людей, на такие темы говорить не рекомендуется, и, когда ее вопросы меня совсем уж достали, я сказал:

– Во всякой серьезной организации должен быть свой Борис Николаевич. В МИДе теперь такой Борис Николаевич тоже будет работать, – и положил трубку.

Ну вот так я вернулся из Афганистана в Москву…

Какое-то время я работал в МИДе, занимаясь поначалу самыми разными делами, начиная с консульской службы и кончая хозяйственными вопросами. Затем меня превращают в зама, которому поручаются горячие точки. Не напрасно я тогда сказал журналистке, что в каждой солидной организации нужен свой Борис Николаевич, который обеспечивает тушение пожаров.

Вот тогда жизнь меня помотала. Я стал специальным представителем президента по урегулированию грузино-абхазского конфликта, тогда началась эпопея, связанная с Нагорным Карабахом, Приднестровьем, – это, по сути, целые главы моей жизни.

Постепенно я начинаю понимать, что положение мое изменяется, так как то, чем я занимаюсь, – это ведь и есть реальная дипломатия.

У Андрея Владимировича Козырева, который тогда был министром иностранных дел, на этот счет были своя философия, свой подход. Козырев меня никогда не выделял и, видимо, не ожидал этих успехов и того, что нам удастся разработать и подписать ряд полезных документов и соглашений по части мирного урегулирования конфликтов.

И вот на одном из совещаний он начинает очень круто на меня наезжать, обвиняя, что у нас нет никаких реальных результатов, никакого продвижения и т. п.

Я встаю и отвечаю, что с подобными выводами согласиться не могу. Говорю о соглашениях и документах, которые нам удалось подписать, и о том, как они работают и какие открывают перспективы. Если имеются конкретные претензии, я готов их обсуждать, если же я вас просто не устраиваю, скажите прямо – я за свое кресло цепляться не буду и на этом, как говорится, честь имею. Повернулся и ушел.

Возвращаюсь к себе в кабинет и начинаю ждать, когда мне принесут приказ о моем увольнении. Проходит день. Я нахожусь как бы в безвоздушном пространстве. Очень неприятная ситуация.

Проходит еще день, и… на место Козырева приходит Евгений Максимович Примаков.

Он производит меня в первые заместители министра иностранных дел по вопросам СНГ и урегулированию конфликтов. С головой погружаюсь в эту огромную, сложную и очень интересную работу.

Вскоре на должность председателя Правительства РФ приходит Сергей Владиленович Кириенко, который назначает меня министром по делам СНГ. Получается странная картина. Примаков – министр иностранных дел, я у него первый зам и в то же время федеральный министр. Впрочем, продолжается это недолго. Кириенко уходит. Премьер-министром России становится Евгений Максимович Примаков.

Ситуация в это время в стране была ужасная. Кризис. Дефолт. Все, казалось, вот-вот рухнет. Но Примаков отводит страну от опасной черты.

Евгений Максимович вызывает меня в Белый дом и говорит:

– Хочу создать Министерство по делам СНГ, предлагаю вам должность министра.

– Не делайте этого, Евгений Максимович, – говорю я. – Эту работу нужно оставить в МИДе.

– Ну, вы должны понимать – это целый пакет совершенно специфических проблем, и чтобы их решать, необходимо министерство.

Одним словом, я стал министром в правительстве Е. М. Примакова.

Евгений Максимович работал в должности премьера девять месяцев, ну а я, значит, на месяц меньше.

Потом премьером стал С. В. Степашин. Он ездил в Сочи к Б. Н. Ельцину утверждать состав правительства. Мне он позвонил из самолета. Сказал, что Министерства по делам СНГ не будет. Но я об этом уже знал. Подобные тайны «мадридского двора» быстро становятся известны. Он «утешил» меня, сообщив, что, мол, Борис Николаевич сказал, что этого парня мы не бросим.

И вот я сижу на диване, читаю книжки, переделал все домашние и дачные дела. Думаю, как мне жить дальше. Друзья молчат. Ельцин наверняка про меня забыл, а время идет…

И тут на одной из дружеских встреч Евгений Максимович говорит:

– Я решил идти на выборы в Думу, будете помогать?

А мне, честно говоря, с тоски уже все равно, куда идти и чем заниматься, лишь бы движение какое-то началось. Сильно все-таки затянулось мое сидение на диване. И все же я возразил.

– Евгений Максимович, – говорю, – а вам не надо идти в Думу.

– Почему? – удивился он.

– По одной простой причине. Вам надо баллотироваться в президенты.

За думскими выборами вскоре шли президентские.

– Я уже обещал, – говорит он.

Ну, поговорили, обсудили все еще раз. Составили план действий.

Создается что-то вроде штаба. Все тут было устроено довольно просто. Стол, стул. Секретарша – одна на троих таких же «штабистов», как и я. Впереди огромная работа. Технология простая: я приезжал на место, туда, где Евгению Максимовичу предстояло встречаться с избирателями, на день-два раньше и проходил предварительно его программу и маршрут, с тем чтобы все заранее подготовить. Мы избирались в Думу от партии «Отечество», которое возглавляли Ю. М. Лужков и Е. М. Примаков. Все это проходит осенью.

Грызлов со своей партией выигрывает выборы, наша партия занимает второе место. Мы с Примаковым проходим в Государственную думу РФ. Он становится руководителем фракции, а я председателем думского комитета по делам СНГ. Потом происходит объединение фракций, в целом это был шаг вынужденный, но он был в интересах государства, иначе ничего в Госдуме нельзя было бы решить. Конечно, было понятно, что главная партия возьмет верх, но авторитет Е. М. Примакова пока удерживал ситуацию. Все же, что бы там ни говорили, именно он вытащил Россию из того жуткого кризиса и дефолта.

Примаков, конечно, человек особый. Это надо понимать.

Вот, значит, после той задушевной беседы летом на даче мы с Евгением Максимовичем снова идем по жизни вместе.