Москва. 29 марта 1999 года. 20.52.

Противник держался осторожно, не спешил приближаться, делая обманные движения, выбирая подходящий момент для атаки. Нож он держал в левой руке, близко к корпусу, не давая Борисову возможности выбить его неожиданным ударом. Каждый раз, имитируя подготовку к выпаду, он намечал движение левой, но ни разу не развил его. Положение ножа наводило на мысль, что противник использует его только как отвлекающий фактор, надеясь на свой удар правой. У него очень хороший удар правой. Если он хотя бы раз дотянется до головы Борисова, тот может считать себя выключенным, а учитывая наличие ножа, убитым. А дотянуться он может. В принципе. Руки длинные, да и сам детина росточка гвардейского — 191 сантиметр. Но он знал, что Борисов ожидает удара правой. Нож в левой руке мог оказаться ловушкой —мелькнёт, наконец, таившаяся так долго возле корпуса противника левая, и легкий, но очень неприятный удар под ребра будет означать, что майор ФСБ Юрий Николаевич Борисов убит.

Нужно было отобрать нож. Отвечая на действия противника экономичными, короткими и порой почти незаметными движениями, Борисов поворачивался, удерживая его в поле зрения, иногда отодвигался, а иногда, наоборот, приближался на провоцирующее расстояние. Майор был очень опасен в ближнем бою, и поймать его на приём пока не удавалось. Майор — среднего роста, крепкий, кряжистый, немолодой мужчина, с изрядной проседью в волосах — держался прямо, развернувшись к противнику всем корпусом. Руку в боевой стойке —чаще левосторонней —держал низко, словно указывая на что-то на полу. В его лице, обычно излучавшем спокойствие, во время поединка читалась решительность, готовность к мгновенному действию, а ещё какая-то подавляющая противника мрачность.

Отступая от традиций многих боевых искусств, майор очень редко смотрел противнику в глаза. Хотя в принципе смотрел в лицо. Когда-то отец дал ему совет: «В разговоре с человеком смотри ему в рот, а не в глаза. Ты узнаешь всё, что хочешь узнать, и не выдашь ничего, о чем не хочешь проговориться». Отец-чекист прожил трудную жизнь, и его советам можно было верить. Борисов распространил это правило на спортивные поединки, да и неспортивных в его жизни было достаточно. Мышцы рта и шеи выдавали нервное напряжение, предупреждали о готовящемся движении. С годами майор — а он уже много лет оставался майором — научился даже чувствовать, какое это будет движение.

Противник перенес вес тела на левую ногу, и по какому-то признаку — губы ли сжались на вдохе, а может, ещё какая-то деталь, подмеченная майором подсознательно, но промелькнувшая слишком быстро для сознания, — Борисов понял, что следующая атака не будет демонстрацией.

Подшаг правой ногой, затем полный шаг левой с глубоким выпадом вооруженной рукой вперёд — нож был бы уже в животе у Борисова, не уйди тот с линии атаки. Удар справа —блок левой... Нет, это противник ожидал, что будет блок. Борисов просто отклонился, сберегая силы. Через секунду, отвечая на очередной выпад утратившего осторожность Ларькина, он показал, для чего приберегал энергию. Почти одновременно с движением вооруженной руки вперед он легко —на посторонний взгляд, слишком легко для своей комплекции — оттолкнулся от земли, совершая полный поворот в воздухе вначале верхней, а затем нижней частью корпуса. Левая нога его, которая к началу прыжка не несла почти на себе веса, раскрутившись, ребром стопы коснулась запястья капитана. Парализующий мышцы болевой шок и инерция удара прошедшей по спирали ноги Борисова были слишком сильны даже для могучей руки Ларькина, и деревянный нож вылетел из его кисти. В прыжке майор наклонил корпус влево, и удар пришелся по диагонали. Нож не улетел далеко. Но тратить секунду на то, чтобы его поднять — майор находился, уже где-то за левым плечом, —Ларькин не стал. Подстраховывая голову руками, он мягко, словно превратившись на мгновение в какую-то шарообразную конструкцию, совершил кувырок вперед и вправо. Ушел он от Борисова технично и вовремя, но нож утратил. По договоренности, это означало победу майора —очередную победу в учебном бою с капитаном Виталием Ларькиным.

Виталий слегка поклонился —ритуальный «рэй» —и приблизился к майору, на ходу поправляя дзюдоистское кимоно. Их тренировочные бои включали элементы разных боевых искусств, но японские составляли всё-таки основу.

— Я всю дорогу ждал чего-нибудь из айкидо, — смущенно признавая свое очередное поражение, Ларькин был всё же рад случаю польстить своему непосредственному начальнику. Того было за что уважать. — Кеку-шин- кай вы, шеф, давненько не показывали.

— Из всех искусств для нас важнейшим является сумо, — шутливо ответил тот. —Ты мне подарил такую возможность. И вообще напрасно так часто нападал. В обороне дольше продержался бы.

—Летай иль ползай —конец известен. А потом, оборона, говорят, это самый худший способ защиты.

Они поотрабатывали ещё немного броски. Каждый из них готов был в роли атакующего использовать малейшую неточность в проведении приёма, но капитан редко ошибался, едва ли один раз в серии из шестнадцати упражнений, а майор за полтора года совместных тренировок на памяти Ларькина не ошибся ни разу. Сегодняшний вечер не был исключением. Они закончили занятие как раз вовремя. Ворчливая уборщица, встретившаяся им на лестнице по пути в душ, уже поднималась в зал с ведром и шваброй — разгонять припозднившихся офицеров госбезопасности.

Подразделение, в котором они оба служили, было создано во время очередной реорганизации внутренних структур службы госбезопасности в 1998 году и состояло всего из четырех человек: руководителя группы майора Борисова, его заместителя капитана Ларькина, старшего лейтенанта Большакова и прапорщика Ахмерова. Называлось свежеиспеченное подразделение Группа по Расследованию Аномальных Ситуаций. Название это до сих пор казалось майору Борисову гадким. Он прекрасно помнил тот морозный январский день, когда ему приказано было явиться на Лубянку за новым назначением. Начальник отдела, невысокий широкоплечий генерал- майор Яковлев, ознакомил Борисова с заданием и с общей обстановкой. «Если раньше сбором, анализом и расследованием нестандартных ситуаций, связанных с необычными свойствами человеческой психики, явлениями природы... находящимися за пределами той сферы, которая изучена отечественной и мировой наукой, мы занимались... по мере их возникновения, привлекая специалистов Академии наук, несистематично, силами не всегда достаточно компетентных собственных сотрудников... — Голос генерала звучал почти торжественно, но фраза получалась непривычно длинной для него. Обычно он ставил задачу спокойно и по-деловому, не тратя лишних слов. Помолчав, он закончил свою мысль немного неожиданно: — ...то теперь мы не можем позволить себе неоправданной траты средств, столь необходимых для обеспечения государственной безопасности. —Отдохнув и переведя дух, генерал продолжал: Но это не значит, что данное направление будет закрыто. Мы должны сохранить свои позиции за счет высокого профессионализма сотрудников и осознания ими важности выполняемой работы».

Борисов понимал только одно: его «задвигают» на такое направление, откуда только одна дорога — на пенсию, без повышения по службе. Да и черт бы с ним, с повышением. Он остается без настоящего дела, без самой Службы, ради которой он когда-то пошел работать в Контору. Вот ему и аукнулись его «разлития желчи», во время которых майор не щадил ни подчиненных, ни начальство. Кто назвал долговязого и нерадивого полковника Заикина «шлангом большой длины»? Да не счесть униженных и оскорбленных. Мало того, позволял себе, как ветеран империалистических войн, спорить с начальством по существу. А начальству, каким бы умным оно ни было... ему виднее. Вот так, как говорится, награда нашла героя. Боевой офицер отправляется на борьбу с полтергейстом.

'Только это могли означать непривычные бессмысленно высокопарные интонации генерала Яковлева. Очевидно, ситуация ему самому представлялась неловкой. Он даже снял с лица свою знаменитую, словно приклеенную улыбочку, за которую его прозвали Чеширским котом. Кстати, если посмотреть правде в глаза, кто его впервые так назвал? И всё-таки негоже Борисову заниматься этим делом, не с его подготовкой и биографией искать зеленых человечков. Ангола, Афганистан, Таджикистан, Закавказье — и вот теперь летающие тарелочки? Это само по себе уже аномальная ситуация. Слава Богу, генерал избегал этого слова. В сознании самого Борисова слово «аномалия» почему-то ассоциировалось со словом «педерастия». Слушая, как генерал расхваливает его будущих сотрудников: «Мол, не смотри, майор, что даю тебе в подчинение всего трёх человек —зато какие орлы!» —Борисов мрачно комментировал про себя: ему бы «Доместос» по телевизору рекламировать. Новое российское чистящее средство ФСБ гораздо дешевле и экономичнее старого ГПУ! Или так: даже небольшим количеством новых российских агентов вы сможете не только перемыть всю посуду, выстирать всё бельё и распугать тараканов, но и вычистить грязь в самых труднодоступных местах! Как на базаре, честное слово...»

Персона Ларькина Виталия Юрьевича, 1968 года рождения, капитана, с самого начала —то есть с первых страниц его личного дела — не вызвала у майора никакого внутреннего протеста. В самом деле, свой мужик. Хоть и москвич. Мастер спорта по боксу, подготовлен, опыт наработать успел. Образование хорошее: медик, биолог, химик. Кандидат медицинских наук. По словам генерала Яковлева, кандидатская диссертация написана с уклоном в биохимию, но майору Борисову, историку по образованию, название ларькинского труда ничего не говорило.

В спортзале можно очень хорошо узнать характер человека. Позанимавшись с Ларькиным рукопашным боем уже больше года, Борисов мог подтвердить, что первое впечатление его не обмануло. У него был очень надежный зам.

С прапорщиком Ахмеровым Ренатом Габдуллаевичем, 1968 года рождения, тоже было все ясно. Когда Борисова три года назад командировали в Смоленскую губернию — надо же было кого-то послать на предположительное место посадки НЛО проверить, может, это новая американская фенечка, — Ренат, тогда ещё стажер, был в их группе водителем и помогал устанавливать аппаратуру. Видимо, тот первый контакт с неизведанным и стал решающим в их судьбе. До сего времени осталось у Борисова ощущение ненужности и бесполезности его прекрасной реакции, умения владеть всеми известными видами огнестрельного оружия в противостоянии этой могучей силе, невесть откуда принесшей и бесшумно, по словам очевидцев, посадившей многотонный аппарат на цветочную клумбу в центре небольшого рабочего посёлка.

А вот раскрыв личное дело старшего лейтенанта Большакова Ильи Степановича, 1969 года рождения, Борисов неприязненно сказал:

—А на кой мне этот... —решив обойти слово «очкарик», он затруднился в определении, — ...яйцеголовый?

— Старший лейтенант Большаков — единственный, кого мы можем вам дать для обслуживания комплекса «Вампир». Или вам не нужен «Вампир»? — насмешливо спросил генерал.

— Не помешает, — смиренно признался Борисов, наслышанный про этот комплекс систем компьютерной разведки. До недавних пор КСКР «Вампир» был единственным, как сплошь и рядом в России бывает, практическим воплощением отечественного компьютерного гения. Недавно для нужд Службы был построен новый КСКР-2. Слегка устаревший, изрядно «почищенный» комплекс «Вампир» достался Борисову.

А тогда на Лубянке Борисов получил возможность увидеть, как загадочная улыбка Чеширского кота возвращается на лицо генерала. Точнее, не на лицо, а куда-то перед ним, настолько она казалась отдельной.

— Вообще, Юрий Николаевич, я думаю, что за этого сотрудника ты меня ещё поблагодаришь.

Борисов тогда с сомнением отнесся к его словам, но Яковлев оказался прав. Илья Большаков был лентяем, разнузданным интеллигентом, вольнодумцем и морально неустойчивым бабником. Он позволял себе в открытую пить пиво на рабочем месте и в рабочее время, аргументируя это тем, что без пива не может сосредоточиться. Отличить его рабочее время от нерабочего было практически невозможно. Однако, проработав бок о бок с этим гадом пятнадцать месяцев, требовательный службист Борисов не променял бы теперь Большакова на роту образцовых старлеев. Дело было даже не в том, что Илья — специалист высочайшего класса. Да будь он хоть гением... собственно, Илюша им и был. Но майор больше всего ценил в людях не яркие способности.

Помимо прочих достоинств, Илья был артистичен и умел войти в доверие, расположить к себе. Знакомясь в первый день с личным составом группы, Борисов, видевший тогда грядущее в мрачном свете, был настроен особенно критически. Но и он поддался обаянию подтянутого молодого офицера, лицо которого излучало внимание, выправка говорила об исполнительности, а умные зеленые глаза только усиливали общее благоприятное впечатление. Любой офицер знает, приятно ли командовать болванами.

Но и эта нехитрая мимикрия не ввела Борисова в заблуждение. Просто он с первых дней почувствовал в бывшем новгородском вундеркинде, а ныне юном столичном хлыще готовность в минуту настоящих испытаний погибнуть «за други своя», но не предать боевых товарищей. За это качество майор готов был простить многие недостатки.

А вскоре произошел такой эпизод. Не отрывавший ясного кошачьего взора от начальственного лица, которое хмуро и неубедительно вещало о новых задачах и оперативной обстановке, Большаков быстро понял, что майор не представляет себе, на какой козе к этим задачам подъехать. И что самого майора это крайне беспокоит. Старший-лейтенант выступил с рацпредложением. Суть его состояла в том, чтобы систематизировать накопленный и ежедневно поступающий материал по нескольким параметрам: прежде всего, по степени угрозы для безопасности страны, по уровню достоверности, ну, и по степени «аномальности». После этого слова лицо Борисова ещё сильнее омрачилось, и чуткий Большаков никогда при майоре его больше не употреблял.

— Последнее не обязательно. Достаточно опасности и достоверности, —отреагировал Борисов. —Шкалу бы неплохо какую-нибудь ввести.

Илюша предложил случаи с самым высоким уровнем опасности и достоверности обозначать начальными буквами греческого алфавита, а с самым низким — конечными. С соответствующей раскладкой дел по всем промежуточным буквам. Майор согласился, и Большаков скрылся в своем бункере. Память КСКР уже содержала данные об аномальных явлениях, зарегистрированных на территории разных стран начиная со сто тридцатого века до нашей эры по сию пору. На следующий день Борисов получил отчет. Ситуации с литерой «альфа», соответствующей непосредственной и явной угрозе массированного вторжения инопланетян в Россию, концу света и т.п., значились в количестве нуля штук. Ситуаций типа «бета» было уже две. Под литерой «гамма» значилось 198 случаев. Группа «дельта» включала в себя 1336 аномальных ситуаций, и этим майор решил ограничиться, увидев в следующей строке пятизначное число. В конце концов, нельзя объять необъятное, а Россия —великая страна, и на всякие мелочи можно не обращать внимания. Майор приказал Большакову распечатать для него первые 1536 дел и в дальнейшем представлять ежедневный отчет по первым четырем... нет, для верности первым пяти греческим буквам. Последующие полтора месяца Борисов изучал дела, одолевая в день по 30—50 случаев. Большаков немного жалел потраченной бумаги, но читать большие тексты с монитора Борисов не любил. Ему нужно было походить по кабинету, раскладывая дела то так, то эдак по разным стопочкам. Он обязал всех подчиненных прочесть эти материалы и обсудил с ними некоторые случаи. ещё через пару недель для него, как говорится, забрезжил свет в конце туннеля. Руководитель ГРАС почувствовал, что обычные спокойствие и уверенность в себе возвращаются в его душу. Работа как работа. Материальная база неплохая. Хотя автопарк, прямо скажем, античной эпохи. Команда маленькая, но спаянная. А на кляузные заявления завистников о том, что майор Борисов занимается ерундой, теперь можно было не обращать внимания.

Оренбург. 6 апреля 1999 года. 4.06.

...Когда Виталий выбежал из подъезда, в подвале раздался громкий хлопок —словно пробку вышибло —и послышалось переходящее в свист шипение. Труба все- таки дала трещину, и газ рванулся наружу, расширяя себе дорогу. В слабом рассеянном свете уличных фонарей и немногих освещенных окон капитан увидел силуэты двух человек. Их темные фигуры четко выделялись на фоне нерастаявшего снега. Один находился слева от машины — белой «Волги», — а второй был ближе к дому и смотрел на то самое окно в подвале, за которым находилась лопнувшая труба. У него в руке было оружие — марку Виталий не разобрал, но мог бы уверенно сказать, что это винтовка с подствольным гранатометом. Ларькин вскинул пистолет и выстрелил в того, кто был с винтовкой. Человек опрокинулся, выронив оружие. «Как-то он не так упал», —подумал Виталий, наводя «Макаров» на второго. Но тот успел спрятаться за машину и сам уже целился в капитана из пистолета с глушителем. Ларькин резко качнулся вправо, и воздух слева от него распорола пуля. Капитан выстрелил —просыпалось несколько крошек бокового стекла машины — и сделал кувырок вбок. Теперь ему стало совсем не видно второго, но зато он увидел, как первый противник поднялся, пытаясь нашарить на земле свою винтовку. Ларькин выстрелил ещё два раза, и после второго выстрела тот снова упал, но теперь капитан уже знал, что размазал три пули о его бронежилет.

Капитан снова переместился в сторону подъезда и увидел, что «Волга» тронулась с места, загородив лежавшего противника. Ларькин решил больше не портить им машину. Хотя будь у него сейчас майорская «Гюрза», пробивающая бронежилеты с I по III класс... Ну, ладно, он же не Большаков, чтобы всё предвидеть... Хотят уехать — пусть уедут. Будет гораздо хуже, если они останутся и попытаются хотя бы раз попасть из своего подствольника в подвал. Вот на случай такой попытки Ларькин и намеревался приберечь патроны. Он не догадывался, что для осуществления своих планов неизвестным нужно было не приблизиться к подвалу, а отъехать от него подальше...

Записка Ю.Н. Борисова.

Содержание зашифрованного файла OUSNECH1.DOC

«Появление на свет так называемого «Завещания Петра Великого» относится самое раннее к концу XVIII, а самое вероятное — к концу XIX века, периоду, предшествовавшему Первой мировой войне. Известен его англоязычный вариант, якобы добытый английской разведкой у немцев. Стилистический анализ этого текста вряд ли может дать ответ, насколько он соответствует эпохе Петра I, так как является позднейшим переводом с немецкого одного из языков, на котором, как утверждается, и было написано «Завещание». Данное сочинение является, безусловно, апокрифом — текстом, приписываемым какому-либо историческому лицу. Представляется, однако, сомнительным, чтобы Петр I не только сам писал, но принимал хотя бы какое-то участие в написании этого документа.

Текст, безусловно, отражает исторические реалии того времени: автор обсуждает в первую очередь отношения с Польшей, Швецией, Турцией, откладывая дипломатические игры или предполагаемые войны с такими странами как Германия, Франция, Англия на более отдаленный период. Непрерывные внешние войны выступают в «Завещании» гарантом внутренней стабильности страны. Документ оставляет в сознании читателя образ агрессивной и крайне опасной для своих соседей России, ставящей своей целью внешнюю экспансию, ориентированную в трех основных направлениях: 1) Германия и, впоследствии, Франция, 2) Константинополь, 3) Индия»

Москва. 29 марта 1999 года. 22.22.

Прощаясь с Ларькиным в метро, Борисов сказал:

— Ручка-то, наверное, бо-бо? Полечи дома.

—Да что мне сделается? —Ларькин сжал свою огромную ладонь. На ней видна была небольшая опухоль.

— Всё равно, вы мне нужны в полном здравии, —упорствовал отец-командир, — Ты врач, так что исцелись сам. Магнезию приложи, помогает. Да что я тебя учу? Короче, бюллетенить не дам.

— Это смешно, какие проблемы. Даже если бы что-то серьезное — всё-таки левая рука не правая.

—Да, —только и сказал сочувственно Борисов, но капитан по интонации догадался, что шеф опять ехидничает. Большакову, чтобы хоть как-то отбить мяч, Ларькин ответил бы, как обычно, по-солдатски: «А, так тебе тоже правой больше нравится?» В разговоре с Борисовым мешала субординация, и оставалось только улыбнуться.

Вообще, всем членам этой команды была присуща эдакая стервозность в общении —в разной степени, конечно. Причина, видимо, была в том, что специфика работы вынуждала их всех время от времени отбрехиваться от подковырок коллег из других отделов ФСБ.

Как-то после одного из совещаний Виталия остановил бывший сослуживец из отдела по борьбе с организованной преступностью ехидный майор Прокопенко. Придерживая капитана за руку, он озабоченно спросил:

— Слушай, Ларькин, вы занимаетесь только тем, что начальство прикажет, или на сигналы с мест тоже реагируете?

— По разному... А что такое?

Глаза у Прокопенко были серьезными, взгляд его изучал лицо Ларькина, оценивая его степень заинтересованности.

—Слушай сигнал. У одной моей знакомой есть сосед, скажу сразу, непьющий. Но слышит голоса из космоса. По крайней мере, он так говорит. Как раз по вашему профилю.

— А что за голоса? — Виталий внимательно смотрел на собеседника, его лицо оставалось спокойным и задумчивым. — Предсказания, инструкции или просто так общаются?

—Скорее указания или предостережения. Майор Прокопенко немного помолчал, словно вспоминая, а потом с увлечением продолжал: — Да тебе надо с ним лично поговорить. Он даже иногда меняется с ними сознанием, точнее, они в него вселяются...

Ларькин слушал его, становясь все более задумчивым, но на самом интересном месте рассказа вдруг проговорил вслух:

— Синдром Кандинского — Клерамбо.

— Что? — Майор слегка опешил, а Ларькин повторил уже решительно:

— Галлюцинаторно-параноидный синдром Кандинского — Клерамбо. Нет, Григорий Тарасович, это не к нам. Районный психиатр вполне справится.

— Ну-у, — с деланной обидой протянул Прокопенко. — Я помочь хотел, по-товарищески...

—Спасибо, Григорий Тарасович, —задушевно отвечал капитан. — Без товарищеской взаимопомощи никак нельзя. А знакомую свою предупредите, чтоб была осторожнее. Такие контактёры бывают агрессивными.

— Вот змей, —рассмеявшись; сказал Прокопенко, — и пижон.

Если говорить о животных, то Борисов скорее сравнил бы Ларькина с другим зверем. В любой отдельно взятый момент своей жизни, чем бы он ни занимался, и в любом состоянии капитан был похож на медведя. Сейчас, стоя на платформе станции метро и немного смущенно улыбаясь, Ларькин был похож на смущенно улыбающегося сказочного медведя. К тому же он частенько разыгрывал из себя этакого увальня и солдафона, успешно маскируя за шварценеггеровской мускулатурой огромную эрудицию и проницательный ум.

Майор тоже усмехнулся, но как-то невесело. Семейная жизнь ни у кого из грасовцев пока (или, в случае с майором, уже) не сложилась. «Вот уж где, б..., аномалия», — в сердцах выругался Борисов. Но если молодые чекисты гусарили, не испытывая никакого дискомфорта от своего холостяцкого положения, то для пожилого майора семья была больным местом. Первый и единственный брак продлился пять лет и окончился настолько неудачно и болезненно для майора, что он не любил об этом вспоминать. Рана зарубцевалась, оставив шрам на душе. Выражалось это в том, например, что Борисов и раньше был труден в общении, а после развода стал порой просто невыносим.

Борисов кивнул капитану и зашел в вагон метро. Его поезд пришел раньше, и он уехал по Кольцевой, а Ларькину нужно было на другую линию — он недавно получил квартиру в Выхино.

К спорту грасовцы относились по-разному. Трижды в неделю Борисов проводил занятия по рукопашному бою с группой молодых офицеров ФСБ и, по мере возможности, привлекал к тренировкам своих подчиненных. Ларькин охотно соглашался поразмяться и, как наиболее подготовленный боец, стал основным партнером Борисова по спаррингам.

Восточные единоборства — это как любовь, недаром многие тренеры гонят молодняк заниматься параллельно бальными танцами. По необходимости умения чувствовать партнера и быть на уровне, не быть «мешком», на особом месте всё-таки айкидо—поздняя страсть майора. Бывший боксер Ренат, приходивший на тренировки реже Ларькина, пытался освоить это искусство, но за год продвинулся ненамного. Правда, у Ахмерова с Большаковым было гораздо меньше свободного времени. Илюша к тому же проявлял чудеса изворотливости, чтобы не появляться в спортзале. Он часто умудрялся получить от майора очередное трудоемкое и срочное задание накануне тренировки и с удовольствием засиживался за компьютером допоздна. Илюше всегда было на что сослаться. Но в те дни, когда майору, не без помощи Ларькина, удавалось вытащить его на занятие, Большаков занимался добросовестно. В студенческие годы он занимался йогой, затем ушу, а потом, обленившись, долгое время вел сидячий образ жизни в своем оклеенном фольгой «бункере». От природы Илья обладал феноменальной гибкостью практически всех суставов, занятия йогой помогли сохранить это свойство до тридцати с лишним лет. Любой большаковский палец можно было без особого труда отогнуть к тыльной стороне кисти, а руки в любом положении отгибались как угодно далеко за спину. Поэтому применение против Ильи многих традиционных болевых приемов и захватов было совершенно не эффективно, Помимо этого, Илюшина способность изворачиваться проявлялась и в спортзале. И Ларькину, и Борисову довелось испытать обескураживающее ощущение утекания противника из своих «слишком скользких» рук. Скрученный захватами рук и ног, придавленный к земле ларькинским центнером старлей затихал на несколько секунд, а потом неожиданным бешеным рывком высвобождался и по-змеиному заползал на спину противнику, в последнюю очередь освобождая те конечности, которые тот держал руками. Из наручников Большаков вытягивал свои резиновые кисти совершенно спокойно, только кое-где на нежной коже оставались царапины от впивающихся зубьев.

Борисов, который всегда считал, что развивать надо уже имеющиеся у человека данные, провел с Большаковым несколько занятий — больше теоретических —по методике, которая иногда называется тактикой взрывного боя. Илюша выслушал его благосклонно и даже поблагодарил, как Борисову показалось, вполне искренне. В целом, зная страсть и способность Большакова к лицедейству и его хитрость, майор считал, что если у предполагаемой группы захвата потенциального противника и есть шансы взять засекреченного программиста Большакова, то число шансов взять и удержать его стремится к нулю.

Москва. 30 марта 1999года. 9.01.

Пунктуальность всегда была бзиком майора Борисова. Иначе говоря, на пунктуальности он был помешан. Но «пацанам» своим, он давал фору: целых пять минут. Похрустывая намерзшим на лужах под утро льдом, в первой минуте десятого он подошел к чугунным воротам старого особняка в Хлебниковом переулке, где располагалось вверенное ему подразделение. Майор немного постоял, докуривая. Идти смолить в беседку в саду ему не хотелось. Порывами налетал сырой и зябкий, мерзкий ветер. В беседке хорошо посидеть в мае, а сейчас надо идти в кабинет, просмотреть утренний большаковский «репорт» и заварить горячего чайку. Скрытый пост наружного наблюдения, выставляемый на ночь для охраны его объекта, был уже снят—курсанты школы ФСБ, проходившие так практику, наверное, отправились баиньки. Борисов вошел во двор. Их садик в это время года просматривался насквозь, и он увидел знакомую фигуру Ларькина, который уютно устроился в беседке в теплой летной куртке, бросая вызов мартовскому холоду. Поняв, что майор не собирается приближаться, Ларькин издалека приветствовал начальника жестом, слегка напоминающим отдание воинской чести. Борисов кивнул в ответ, вошел в стеклянный тамбур, заваленный старой мебелью, и поднялся на второй этаж.

Вчера Большаков напросился на ночное дежурство, чтобы в очередной раз отвертеться от тренировки. Борисов уже давно ввёл в своем подразделении ночные дежурства, так как несшие внешнюю охрану курсанты не имели права заходить на объект в отсутствие служащих ГРАС, даже если бы обнаружили там нарушителя. В день после дежурства сотрудник имел право отдыхать, но сменяющийся в 8.00 Большаков должен был не позже 9.15 утра представить Борисову очередной отчет «по оперативной обстановке». Что он обычно в таких случаях и делал, а потом уже отправлялся отдыхать. Однако сегодня, открыв цифровой замок и зайдя в «бункер», Борисов не обнаружил видимого присутствия старшего лейтенанта.

«Бункером» это помещение, находившееся на втором этаже особняка, называлось из-за отсутствия окон. Вместилище «Вампира» было сплошь оклеено фольгой, да и в стенах имелась система защиты от электронной разведки, система наведения помех—ГРАС был напичкан электроникой, начиная с дверей и заканчивая беседкой во дворе. Сейчас большая часть аппаратуры была выключена —работали только системы сбора поступающей информации. Вообще-то он и сам мог сделать себе распечатку. Но порядок есть порядок, раз это обязанность Большакова, то уж пусть Илья Степанович подсуетится. Борисов в этом был похож на героя Сент-Экзюпери Ривьера, который железной дисциплиной, установленной в своей фирме, пытался противостоять неуправляемым силам природы. Юрий Николаевич, конечно, читал «Ночной полет», и сравнением с Ривьером ему можно было только польстить.

Некоторое время майор задумчиво смотрел на стену за большаковским креслом. На ней висело две дюжины листков бумаги, на коих буквами различных размеров и цветов значилось «FSB!», неизменно с восклицательным знаком, словно работал здесь яростный фанат федеральной службы безопасности. На вопрос Борисова, почему он выражает свои патриотические чувства латинскими буквами, Большаков ответил, что у них, программистов, кириллица не котируется. Борисов проверил, не появились ли вновь на аппаратуре картинки с изображением «Охотников за привидениями». Если подозрительное «FSB!» он ещё терпел, то с прочими большаковскими хулиганствами боролся беспощадно.

Майор заглянул на всякий случай в библиотеку, а затем спустился во владения Рената. Дежурное помещение, куда сходились провода систем сигнализации, тоже не имело окон, но также освещалось круглосуточно. На стене прямо перед собой Борисов увидел три небольших подсвеченных зеленых плафончика, свидетельствовавших, что на территории ГРАСа находятся три сотрудника: он, Ларькин и Ахмеров. Один плафон не освещался, и это означало, что старший лейтенант Большаков на службе отсутствует. Цифровое электронное табло под плафонами тоже было тусклым: посторонних в контролируемой зоне не наблюдалось. Ахмеров в гараже, это очевидно. Что же касается Большакова, восемь шансов из десяти за то, что он в середине ночи смылся к своей Юльке, благо до Тверского бульвара рукой подать. У её мужа, наверное, тоже было ночное дежурство. Конечно, Большаков не ушел просто так — в таких случаях его подменял Ренат. Круговая порука. В душе майора начинало копиться раздражение. Незаметно для себя он стал тихонько сопеть, чем-то напоминая паровоз из фильмов о гражданской войне.

Борисов прошел по коридору к себе в кабинет, снял пальто, поставил чайник и стал перебирать накладные на полученную недавно на центральном складе измерительную аппаратуру. Минут через семь-восемь, заваривая чай, он взглянул на часы, а затем на пульт переговорного устройства. Было 9.16. Майор шагнул к двери и, убедившись, что за ней никого нет, вернулся к селектору и наполовину утопил кнопку вызова. Пару месяцев назад он лично оставшись ночью подежурить, он слегка перепаял большаковский селектор так, что его микрофон стало можно включать из кабинета майора. Нужно было только нажать вот так, не до конца, кнопку вызова.

Из переговорного устройства раздался жуткий, омерзительный звук, от которого у непривычного человека сводило челюсти и мурашки бежали по коже. Звук этот недвусмысленно свидетельствовал, что старший лейтенант Большаков на службу прибыл. Илья Степанович брились. Страшный звук издавала электробритва марки «Уфа» бог весть какого года изготовления. Однажды капитан Ларькин, наблюдая, как сладострастно завывающая бритва присасывается к шее Ильи, задумчиво сказал, что КСКР назван «Вампиром» незаслуженно и для отвода глаз. По совести, это наименование заслуживает совсем другой аппарат. Большаков брился на работе и ни в какую не хотел менять свое «УФО» на что-нибудь более новое и современное.

— Есть женщины, которые только от этого тащатся! — надрывался Илья, пытаясь перекричать свою газонокосилку.

— Что? —второй голос принадлежал, конечно, прапорщику Ахмерову. Жужжание смолкло.

— Я говорю, некоторым женщинам нравится только так, они по-другому вообще не кончают.

Майор пожалел, что не включил селектор минутой раньше.

— Одна моя дама говорила: «Илюша, я могу это делать часами!»

— Часами? —помолчав, переспросил Ренат.

Раздался громкий шлепок —это Большаков щелкнул пальцами. Так мог бы попытаться щелкнуть щупальцами осьминог.

— Я ей так и сказал: часами же неудобно. На некоторое время воцарилось молчание, слышно было только пшиканье распылителя. Большаков пользовался одеколоном «Secret Service». Майор представил себе насмешливую физиономию Илюши. Впрочем, как и полагается офицеру госбезопасности, Большаков прекрасно владел собой и мог потешаться над собеседником с самым невинным выражением лица. Потом Ренат сказал: —Нуда, понятно... Кстати, Илюша, объясни, пожалуйста... Я вчера получал на складе аппаратуру — ну, поспорив там с одним... куском. Понимаешь, он меня назвал педантом. Я хотел ему сразу же в морду дать, но сдержался. Сначала, думаю, спрошу у Илюши. Это очень обидно?

— Нет, Ренат, не очень.

Большаков покончил с бритьем и щелкал тумблерами и клавишами, включая «Вампир». Слышалось гудение дисков и сигналы биперов.

—А-х-хорошо, а на всякий случай, на будущее скажи, педант —это который любит... что?

— Педант, —ласково сказал Большаков, —это который любит тщательно.

Снова последовала пауза, после которой Ренат сделал вывод.

—Тогда не обидно. Значит, я его просто достал.

Палец майора потянулся к кнопке вызова и надавил её до конца. В «бункере» раздался мелодичный сигнал.

— О, труба зовет, — произнес Большаков и нажал в принципе уже не нужную кнопку связи.

—Доброе утро, Илья. —Голос майора, такой ровный и спокойный, не предвещал, однако, ничего хорошего. Старлей приветствовал Борисова с должной почтительностью. —Заставляешь ждать. Готов ли отчетец?

—Си, команданте.

—А если без «сики» и прочей матерщины в разговоре со старшим по званию? — В голосе майора громыхнули дальние раскаты начальственного гнева.

— Извините. Всё готово, Юрий Николаевич, —этой наглой лжи суждено было лишь ненадолго отяготить совесть Ильи. Дело было минутное.

— Все ещё жду. С нарастающим нетерпением, — сказал Борисов. Перед тем как выключить переговорное устройство, он негромко, но разборчиво процедил: «Было у отца три сына. Старший умный был детина, средний был и так и сяк, младший вовсе был старлеем».

Большаков перевел дух и повалился за пульт в свое мягкое кресло. Он всегда сидел развалившись, потихоньку сползая ногами вперед на пол и время от времени подтягивая свое гибкое тело обратно вверх. Потянувшись к клавиатуре, он показал язык прапорщику, который следил за ним сочувствующим взглядом. Ренат просиял и сделал руками армейский жест, который на русский язык можно было перевести так: «Что, влетело?»

Лицо старшего лейтенанта стало гордым и скучающим. Его пальцы забегали по клавишам, исполняя неслышную симфонию. Впрочем, Большаков сделал только два аккорда, прозвучавших в тишине «бункера» скорее как чечетка: «клик-клик, клик...» Зажужжал один из подключенных к «Вампиру» принтеров, на лоток которого Илья уже успел бросить пару листов бумаги. Послушная машина через несколько секунд выдала их Большакову покрытыми текстом. Тот помедлил ещё мгновение, глядя на экран, а затем добавил бумаги и сделал заключительный аккорд. На этот раз принтер работал несколько дольше и добавил к уже отпечатанным ещё четыре листка. Большаков взял свой «файл», как он называл папку для документов, побросал туда, пробив скрепками, бумаги, и отправился в кабинет майора.

Идти ему было недалеко, нужно было только пройти по коридору мимо кабинета Ларькина. Капитан стоял у своей двери и был похож на медведя, открывающего цифровой замок. Он в шутку осенил друга крестным знамением, благословляя на подвиг. Илья вздохнул и взялся за ручку майорской двери.

— Разрешите войти?

— Входи. Сделал? Садись.

Майор был мрачен, но прислушавшись, Большаков понял, что эта мрачность больше показная. Борисов взял «репорт» и принялся читать. Уже первые строки настолько привлекли его внимание, что он, недоверчиво мельком взглянув на Илью, залпом проглотил весь текст и вновь вернулся к первым строкам. Майор мог читать очень быстро и при этом хорошо запоминать содержание. Он все же ещё раз просмотрел начало доклада и спросил:

— Более подробная информация по первому делу имеется?

Большаков уже протягивал ему четыре скрепленных листочка. Юрий Николаевич кивком отметил Илюшину догадливость и вновь погрузился в скоростное чтение. Вынырнув из него через десяток секунд, Борисов вопросительно уставился в глаза сотрудника, машинально отметив про себя, что они опять поменяли оттенок и были сейчас болотного цвета. Илья снова понял шефа без слов.

— Вначале дело попало в двенадцатую группу. Самим... милиционерам слишком странными показались обстоятельства похищения этого уфолога. Все показания очевидцев они аккуратно записали, не только на бумаге, но и на аудио- и видеопленке. На всякий случай. Но наверх докладывать не стали — про летающую тарелочку и всякое такое. Их можно понять. Оформили и расследовали как обычное исчезновение. Но пока что, как вы уже прочли, безуспешно. К нам информация пошла в усеченном виде. А потом поднял шум Шаповалов. Обратился непосредственно к нам через электронную почту, и позавчера я послал запрос в Оренбург. Вот тогда уже менты... то есть милиция... по факсу переслала свои протоколы нам. Вчера я получил ответ и сбросил его в машину. Она пересчитала коэффициент. Так что на сегодня это уже дело четвертого уровня. Уровня «дельта».

—Ты понимаешь, что это значит? Кому-то в Оренбург ехать. Причем, конечно, не тебе... Илья, скажи мне сейчас без этих своих выкрутасов —тебе самому насколько убедительной кажется данная информация? Шаповалова мы знаем, именно поэтому я хочу понять, насколько велика вероятность ложного вызова.

— Товарищ майор... — Большаков встал грудью на защиту своего детища. — Программа просчитывает объективку, ей на шаповаловские эмоции начхать. Значит, такая фактура. В основу положена «бритва Оккама», которая гласит, что не следует...

— Стоп. Не надо мне в десятый раз формулировать «бритву Оккама». Я хорошо знал о принципе Оккама и до того, как ты мне о нем в первый раз поведал.

Борисову хотелось добавить, что он вообще много чего знает о разных бритвах, но не следовало вызывать у подчиненных подозрений. Вообще, сам факт, что майору, едва умевшему держать в руках паяльник, удалось два месяца водить за нос такого доку по контрпрослушиванию, как Ахмеров, был сам по себе маленьким чудом. Хотя и перепаять-то пришлось всего лишь пару проводков. Простая мужицкая хитрость сработала, но обольщаться не следовало. В любой момент майор мог вместо привычного трепа в «бункере» услышать запись брачных игр кашалотов, футбольного матча или просто рева большаковской бритвы. Да и не было никакой гарантии, что сегодняшний разговор не записан, скажем, позавчера и не будет воспроизводиться теперь каждый раз при соответствующем нажатии кнопки.

Борисов продолжил уже мягче:

— Не надо повторяться. И не надо ссылаться на машину, на программу... Я спрашиваю тебя лично, полагаясь на твою интуицию: у тебя нет ощущения, что это ложный вызов? Можешь не торопиться, сосредоточься... Чаю хочешь?

Интуиция Ильи была фактом необъяснимым, но реальным. Относиться к этому факту можно было как угодно, однако считаться приходилось. Вообще, за последние месяцы майор притерпелся ко многим вещам, которые раньше просто не укладывались в сознание. Например, к тому, что старший лейтенант Большаков сам представляет собой явление необычное и загадочное — до такой степени, что медик Ларькин пару раз обклеивал Илюшу датчиками, надеясь разобраться, что происходит с предсказателем, когда на него в очередной раз «накатывает». К сожалению, управлять этим состоянием Илья не мог или не хотел, и вопрос остался невыясненным по причине отсутствия у пророка вдохновения.

Большаков отказался от чая, взял листы с оренбургским отчетом, повертел их в руках, свернул в трубку. Размышляя, он откинулся на стуле, закрыл глаза, потом открыл левый, приставил к нему бумажную трубку и посмотрел в нее, как в телескоп. Майор терпеливо налил себе ещё чая, даже не пытаясь понять, издевается над ним Большаков или действительно сосредоточивается.

Скорее всего, издевается. Но что взять с оракула? Оренбург, конечно, не Подкаменная Тунгуска, но зря туда переться им ни к чему. Проще потерпеть: сейчас этот обормот выскажется и, как обычно, не ошибется.

— Что-то не так в этом деле, присутствует какая-то туфта... Но в целом вызов не ложный... нет такого чувства, — изрёк, наконец, Илья, открывая правый глаз и возвращая бумаги на место.

Майор усмехнулся.

— И на том спасибо. Придется заняться этим Захаровым. Как отдохнешь, собери и оформи все, что удастся наскрести об этом похищении —и обо всех подобных похищениях, как обычно. Раньше, чем завтра мы все равно не вылетим, а ты работаешь быстро. Когда захочешь. Ларькину придется побеседовать ещё разок с Шаповаловым... А мне позвонить в управление, —он нажал кнопку селектора. — Виталий, зайди.

С известным московским уфологом Сергеем Михайловичем Шаповаловым все сотрудники ГРАСа были знакомы заочно: изучали «досье», заведенное на него в Конторе ещё в 1970 году. Но Борисов направлял к нему только Ларькина —как медика. Шаповалов поддерживал связь с такими же, как он, одержимыми коллегами по всей стране и за пределами России. Девяносто девять процентов информации, которую поставлял Сергей Михайлович, оказывалось, по выражению Рената, «ложным шухером». Но он выполнял роль консультанта, делал это охотно, не болтая лишнего —ему льстило, что госбезопасность интересуется не им лично, а предметом его трудов — и пару раз оказался действительно полезен. Поэтому решено было доверить ему один из адресов электронной почты ГРАСа. Компьютер с этим адресом стоял на частной квартире одного богатого и недалекого пользователя «Интернета», который знать не знал о той работе, которую временами выполняет его навороченный «Пентиум». Машина использовалась как подставная, послушно пересылая приходящую почту на другой неприметный IBM, стоявший в помещении метеослужбы аэропорта «Домодедово» и служивший одной из десятков промежуточных точек, из которых состояла сеть «Вампира».

Дозвониться до Шаповалова не удалось: его телефон постоянно был занят. Ларькин взял в гараже потрепанный «жигулёнок» и поехал к уфологу домой. Сергей Михайлович был на месте. Встретил он Ларькина приветливо. Шаповалов посылал сообщения в ГРАС, по крайней мере, через день, но сотрудники Борисова не баловали его вниманием.

Сергей Михайлович едва успел проводить Виталия до кресла, как зазвонил телефон. Шаповалов бросился к трубке:

— Да... Это я... Ну, рассказывайте, только, умоляю, покороче, хорошо? Так-так…

Он слушал собеседника и кивал Ларькину благожелательно, всем своим видом показывая, что вот-вот сейчас закончит разговор. Слушал он минуты полторы. Виталий за это время оглядел его и пришел к выводу, что Сергей Михайлович за прошедшие три месяца ничуть не изменился.

У Шаповалова была большая голова с огромным выпуклым лбом, свободным от всякой растительности до самой макушки. Лицо Сергея Михайловича отличалось хищной восточной красотой: лохматые брови нависали над глубоко и широко посаженными глазами, склад губ производил впечатление властного и сильного характера. Вообще уфолог был бы орёл мужчина, если бы не одна деталь: тело его было хилым и непропорционально маленьким по сравнению с головой. Рост составлял едва ли метр шестьдесят. Временами уфолог сам напоминал некоего нескладного пришельца, пытающегося выдать себя за человека. Однако манера общения не соответствовала его внешности —говорил он мягко и вежливо. Вообще, Шаповалов был из породы очень тихих, спокойных шизофреников, которые убеждены, что дважды два — пять, и не мучатся сомнениями по этому поводу.

Наконец Сергей Михайлович сказал в трубку: «Пожалуй, это годится для печати... Думаю, мы сумеем это дать в «Совсекретно» или в «Московском комсомольце». Очень интересно. Давайте встретимся завтра часиков в десять и просмотрим ваш материальчик...» Закончив, наконец, беседу, он отключил телефон и сказал Виталию, улыбаясь:

— А то не дадут поговорить. Вот так весь день. Кофеек будете?

— Не откажусь.

— Вот и славно. А вы по поводу Захарова?

— Да.

— Я сразу догадался. Сейчас... дай Бог памяти... Шесть дней назад я вам послал сообщение о его... похищении, иначе не скажешь. Согласитесь, происшествие из ряда вон. Заинтересовались?

— Хотелось бы знать, что вы об этом думаете. Расскажите для начала, что за человек этот Захаров.

— Николай Валерьевич... Неприятно, но видимо придется говорить «был». Дело даже не в том, что он исчез пятнадцать дней назад и до сих пор не объявился. Мне почему-то кажется, что Николая Валерьевича уже нет в живых.

— Почему?

— Сложно объяснить. Конечно, похищения людей представителями иных цивилизаций вовсе не обязательно производятся с целью убийства — или в качестве доноров для трансплантации органов, для экспериментов — нет, это сюжеты американских фильмов ужасов. Но думаю, что случай с Захаровым нетрадиционен... Ему слишком много удалось узнать. Он стал кому-то мешать.

— Кому?

— Не знаю. Знал бы, об этом уже неделю назад писали бы газеты. Может быть, пришельцам. Не исключено, что Захаров обнаружил их присутствие на нашей планете, в нашем обществе... в какой-то скрытой форме. Обнаружил и оказался помехой. В принципе не исключено, что он находится в плену. Вы будете смеяться, но он мне просто приснился шесть дней назад. Я потом посчитал — ровненько девять дней исполнилось со дня похищения. Приснился и ничего не сказал, ничего. Только осталось ощущение, что он не жив больше, нет его на этом светец понимаете? Меня словно толкнуло что-то, и я послал вам информацию. А сейчас я мог бы логически объяснить, почему я так думаю.

Слушая, Виталий следил за жестикуляцией Шаповалова. Руки уфолога двигались скованно, все жесты ограничивались плоскостью, перпендикулярной линии тела, он практически не двигал ими ни вверх, ни вниз.

— Ну так что же за человек был этот Николай Валерьевич Захаров? —спросил Ларькин.

Шаповалов задумался, потом беспомощно развел руками:

— Я, кажется, загнал себя в ловушку. С этической точки зрения я имею право говорить о нем только хорошее.

— Давайте предположим, что Захаров жив-здоров и находится в плену в другом мире, — предложил капитан. — Но в этом мире его нет. Поскольку его для нас нет, мы имеем право говорить о нем «был», а поскольку он жив, можем говорить о его недостатках.

— Замечательная логика, —обрадовался Сергей Михайлович. — Вы мне очень помогли. Просто первое, что приходит в голову, когда вспоминаешь Николая Валерьевича, —он был страшным занудой. Он мог битый час объяснять вам, чем отличается разновидность жука-точилыцика, обитающая на Северном Урале, от той, которая обитает на Южном, нему было абсолютно не важно, интересует вас это или нет. Новые знакомые поначалу всегда относились к нему со снисходительным любопытством, а потом с неприязнью, доходившей в некоторых случаях до ужаса. Пожалуй, только со мной он поддерживал знакомство так долго. Мы знакомы двенадцать лет. Да и общался он со мной несколько ровнее, чем-с другими — общность интересов, наверное. Может быть, мне чаще других удавалось быть на уровне его эрудиции.

— Он ведь по образованию филолог?

— Захаров был редким энциклопедистом. Биология, археология, радиофизика, ядерная физика, химия... Да, это была голова... О его родном языкознании я вообще не говорю. Шесть языков в совершенстве, читал на всех европейских... БАРС — если вы не в курсе, так называют Большой англо-русский словарь Гальперина —так он в БАРСе знал не просто каждое слово со всеми синонимами, но и помнил, на какой странице оно находится. У него была своя метода изучения иностранных языков.

Разговор начал интересовать Ларькина как человека, профессионально изучавшего психиатрию. Ему было любопытно слышать, с каким недоумением и почтительностью рассказывает об этом Захарове человек, который сам в свое время наизусть выучил «Джен Эйр» на английском языке. Зачем? Для самоутверждения. Судя по всему, Николай Валерьевич был гигантом мысли, и инопланетян можно было только поздравить с таким уникальным уловом.

— Образованнейший человек, образованнейший, — подытожил Шаповалов. — Но упрямый невероятно. Переубедить его было невозможно. А сравнительным языкознанием он мог замучить до инфаркта.

— Сергей Михайлович, вы обещали рассказать, зачем, по-вашему, он понадобился инопланетянам.

— Точнее, чем он им помешал! — воскликнул уфолог. — По-моему, дело как раз в эрудиции Николая Валерьевича. Обладая колоссальными знаниями во многих отраслях науки, он мог сопоставлять совершенно разнородные факты и приходить к совершенно неожиданным выводам. Я предполагаю, что он их просто-напросто вычислил. Захаров звонил мне в самом начале марта. Мы говорили о разных вещах, но он между прочим обмолвился, что занимается сейчас очень интересным случаем. Ничего конкретного он в тот раз не сообщил. Может быть, не хотел говорить по телефону. Собирался приехать через пару недель. Просил разрешения воспользоваться моим компьютером, чтобы поработать с «Интернетом». Его интересовали последние научные достижения в области медицины. Насколько я понял из характера его вопросов. Надо сказать, довольно осторожных. В Москве возможности работы с «Интернетом» всё-таки лучше.

— Какие именно направления его интересовали? -— Ларькин спросил это просто по обязанности. Ему не очень-то верилось, что описываемая личность могла так сильно помешать кому-то кроме ближайших родственников.

— Конкретики он избегал. Но думается, что это психиатрия.

«Ничего удивительного», —подумал Ларькин. Капитан был уже в курсе, что Н.В. Захаров пять лет назад проходил шестимесячный курс лечения в областной психиатрической клинике.

В дальнейшем разговоре выяснилось, что Шаповалов и сам хотел бы выехать в Оренбург, но пока что не мог найти денег на дорогу и оторваться от прочих не менее важных дел. Он выразил надежду, что Ларькин и его коллеги на месте доберутся до истины. Капитан, во-первых, не был до конца уверен, что поездка в Оренбург состоится, а во-вторых, этот факт был, вообще-то, служебной тайной. Поэтому Виталий сказал то, что он должен был сказать:

— Насчет поездки ещё окончательно не решено. Но за помощь спасибо.

Куда: В ФСБ РФ.

Откуда: Из УВД Оренбургской обл. Стенограмма аудиозаписи свидетельских показаний гражданина Иванова А.В., снятых 22.03.99 ст. лейтенантом Кулаковым С. И. и сержантом Майсурадзе Г. Г,

Кулаков: Гражданин Иванов, мы встречаемся повторно для уточнения свидетельских показаний, данных вами 18.03.99. Расскажите следствию, где вы находились в два часа ночи 15 марта сего года.

Иванов: Как я уже объяснял, в это время я возвращался с работы.

Кулаков: Где вы работаете?

Иванов: Как я уже объяснял, работаю в троллейбусном депо слесарем.

Кулаков: Почему вы в тот день так поздно возвращались домой?

Иванов: В тот день нескольким троллейбусам после возвращения с маршрута потребовался серьезный текущий ремонт.

Кулаков: Следствием установлено, что вы с 26 ноября 1998 года уволены из троллейбусного депо за систематическое появление на работе в нетрезвом состоянии.

Майсурадзе: Зачем вы вводите в заблуждение следствие? Это нехорошо. При повторных подобных действиях вы будете привлечены к ответственности.

Иванов: Я признаюсь, что в прошлый раз солгал.

Кулаков: Так почему вы поздно возвращались домой?

Иванов: Я заходил в депо к знакомому, который работает там сторожем.

Кулаков: Вы заходили в депо с целью похитить что-либо из имущества предприятия?

Иванов: Нет.

Кулаков: На какой улице вы живете?

Иванов: На 37-й линии, дом 13.

Кулаков: Как расположен по отношению к вашему дому дом гражданки Захаровой М.М.?

Иванов: Прямо напротив, через дорогу.

Кулаков: Что вы увидели, направляясь к своему дому?

Иванов: Я увидел у их дома странное транспортное средство, которое светилось яркими бело-желтыми огнями. Оно словно было окружено прожекторами, направленными в разные стороны. Мне почти ничего не было видно, потому что один из прожекторов светил мне прямо в глаза. Уличное освещение в том районе очень слабое. В тот день оно совсем отсутствовало из-за аварии.

Кулаков: Вы что-нибудь слышали?

Иванов: Необычное гудение, а потом, как мне показалось, голоса, но из-за гудения их трудно было различить. Потом из дома гражданки Захаровой вышли несколько людей. Может быть, и не людей. Мне показалось, что один из них -— сын Марии Матвеевны Захаровой Николай.

Кулаков: Как вам удалось это разглядеть?

Иванов: Трое из них, в том числе Николай, прошли между транспортным средством и мной, и мне были видны силуэты их фигур. У Николая очень характерная сутулая фигура. А на головах у двух других я успел заметить блестящие прозрачные сферы, как у космонавтов в кино. Они все дели в этот аппарат и улетели.

Кулаков: Николай шел с ними добровольно?

Иванов: Нет, у меня сложилось впечатление, что его заставляли идти силой.

Кулаков: Транспортное средство было летающим? Что вы ещё можете о нем сказать?

Иванов: Я не заметил вообще никаких деталей, слишком яркий свет слепил глаза. Всё, что могу сказать: оно летело довольно низко над землей.

Кулаков: Вы заходили в дом Захаровых после этого?

Иванов: Нет. Я испугался.

Кулаков: Следствием установлено, что в тот же день около десяти часов утра вы продали на вещевом рынке гражданке Семенищевой Е.С. подержанную печатную машинку «Любава», принадлежавшую ранее Захарову Н.В. Как она к вам попала?

Иванов: Мне продал её за день до этого сам Захаров Н.В., объяснив, что она ему больше не нужна.

Кулаков: Гражданин Иванов, вы подозреваетесь в том, что совершили убийство гражданина Захарова Н.В. с целью овладения его имуществом, что в дальнейшем послужило причиной смерти от нервного потрясения гражданки Захаровой М. М. Признаетесь ли вы в содеянном?

Иванов: Нет, я никого не убивал.

Кулаков: Сержант, предъявите гражданину Иванову вещественные доказательства.

(Примечание заведующего канцелярией ГУВД капитана Мелентьева И. С.: Далее в аудиозаписи следует сбой. Согласно объяснительной записке старшего лейтенанта Кулакова С.И., он был вынужден выключить магнитофон, так как в этот момент у него заело пленку. Через несколько минут он сумел починить неисправность.)

Иванов: Под грузом предъявленных мне вещественных доказательств я признаюсь, что в ту ночь примерно без четверти три я проник в дом Захаровых, пользуясь тем, что дверь была не заперта. Войдя, я обнаружил гражданку Захарову М. М. лежащей на кровати в бессознательном состоянии. Я не приближался к ней, а похитил принадлежавшие Захарову Н.В. четыре книги, а также печатную машинку. Книги я в ту же ночь обменял у гражданки Шиленко Е.Д. на бутылку самогона, а машинку наутро продал на рынке. Но я заявляю, что не убивал Н. Захарова, а был в ту ночь свидетелем его похищения. Прошу поверить, что мой рассказ о подробностях его похищения — правда.

Москва. 31 марта 1999 года: 10.37.

Генерал Яковлев смотрел на Борисова с откровенной иронией.

— Юрий Николаевич, может быть, у тебя есть ещё какая-то информация, которую ты пока утаиваешь? Согласись, откровенно липовые бумаги с показаниями какого-то забулдыги об исчезновении известного городского сумасшедшего... не маловато ли? Ты ведь у нас не участковый. Тем более не участковый психиатр.

— Есть показания других соседей, которые тоже видели необычный светящийся аппарат. А врача я с собой возьму, —мрачно посапывая, сказал Борисов. Он испытывал ощущение крайнего дискомфорта.

— Насколько я понимаю, таких случаев у тебя пруд пруди. — Генерал перестал расхаживать по кабинету и присел рядом с майором за длинный стол, предназначенный для совещаний личного, состава. — Почему ты выбрал именно Оренбург, а, Юрий Николаевич? Может, у тебя там родня? Племянница, например...

— Владимир Константинович, если вы не даете «добро» на эту командировку, так и скажите. Я офицер и приказы понимаю.

— Вот в этом я как раз не сомневаюсь. Я хочу уяснить для себя, какие ты ставишь перед собой задачи. Зачем ты едешь в Оренбург? Искать никому не нужного психбольного? Спасать от тюрьмы этого алкоголика-слесаря? Кстати, я после твоего звонка навел справки. Ты в курсе? Милиция сориентировалась и постеснялась переслать нам последние протоколы допросов, где Иванов признается в том, что это он убил уфолога Захарова.

—Нет, —произнес Борисов. — Это для меня новость.

—Дела-то, собственно, уже никакого нет, —продолжал генерал. — По крайней мере, для тебя. Не вмешайся этот ваш Шаповалов, нам бы сейчас не о чем было разговаривать.

— Что произошло, то произошло.

—Согласен. Рассуждаешь ты прямо как Декарт. Только что ты собираешься делать?

— Я хочу выяснить, чем занимался этот уфолог перед тем, как исчез. Почему его выкрали накануне намечавшейся поездки в Москву? Ищи, кому это выгодно. Старый, как мир, принцип. Доказывать алиби Иванова... Это не моё дело. Если хотите знать мой основной мотив, — майор вдруг повеселел, вспомнив прапорщика Ахмерова, —я просто педант. Уж раз это дело ко мне попало, я просто обязан довести его до конца.

У руководства ФСБ не было единой политики в отношении аномальных явлений, и определенная самостоятельность группы Борисова в установке приоритетов и выборе целей и задач их вполне устраивала. Пару раз в год генерал сам поручал «аномальщикам» распутать то или иное дело. Но в любом случае Борисов ставил его в известность, чем именно ГРАС собирается заниматься, и почти всегда получал «добро».

— А с чего ты вообще взял, что исчезновение этого уфолога имеет смысл расследовать?

—У нас компьютерная обработка данных.

—А, так это Большаков тебя подставил... Кстати, как тебе теперь этот сотрудник? Больше года прошло.

— Хороший сотрудник, —произнес майор. —Помня наш разговор, пользуюсь случаем вас поблагодарить. Очень ценный кадр. Вы оказались правы, товарищ генерал.

Знакомая улыбка промелькнула на лице Яковлева.

— Что ж, Юрий Николаевич, у меня нет возражений, слетайте. Посетите славный город Чкалов.

Выходя из приёмной генерала, Борисов встретился с подполковником Тимашовым из управления по борьбе с терроризмом. Тимашов был одним из тех немногих людей, с кем у майора сложились более-менее товарищеские отношения. С Тимашовым вообще трудно было не подружиться. Его веселый нрав представлял собой яркий контраст обычной сдержанной мрачности Борисова. Подполковник был очень жизнерадостным и энергичным человеком. Душа любой компании, страстный охотник, добряк и балагур, он словно компенсировал своим характером борисовскую холодную угрюмость. Может быть, именно поэтому у них до сих пор были неплохие отношения.

— О, Николаич, давненько не видались. Совсем ты бирюком стал на своем хуторе, не звонишь, не заходишь. Здорово.

Мрачное лицо Борисова несколько смягчилось, когда он пожимал протянутую руку. Дело у Тимашова к генералу, видимо, было не срочным, раз он так охотно остановился в коридоре поболтать. Впрочем, Тимашов всегда был рад почесать языком.

— Ну как служба, все в порядке? Конец света не предвидится?

— Судя по оперативной сводке, пока нет. Можешь грешить спокойно. '

— С удовольствием. Жизнь без греха — как кисель без соли, —Тимашов коротко хохотнул, довольный своей шуткой. — А что, Николаич, не махнуть ли нам ещё разок на охоту? На уток, а? Вспомни, как в тот раз я тебя вытащил на природу — ведь ты не пожалел, нет?

—Давай, —кивнул майор и вновь помрачнел. — Вот только вернусь из командировки.

—Тяжелый случай? —сочувственно покивал головой Тимашов.

—У меня все случаи тяжелые. Этот в особенности. Особо опасный псих-рецидивист, сверкающий корабль пришельцев и всякая подобная х...ня.

—Н-да. Перспективное у тебя направление, —озабоченно произнес подполковник.

— Не говори.

— Ну что ж, предложение остается в силе. Возвращайся, тогда и постреляем.

— Спасибо, — Борисов ещё раз пожал широкую ладонь Тимашова и пошел заказывать билеты на Оренбург:

Тимашов проводил его сочувственным взглядом.

Фрагмент учебного видеофильма КГБ СССР.

«Заседание масонской ложи»

Высокий статный человек в чёрном костюме, белом цилиндре и такого же цвета перчатках трижды стукает об пол своим посохом из черного дерева, инкрустированным золотом и слоновой костью, и обращается к собравшимся:

— Братья каменщики, пройдите в храм, Великий магистр ждет вас!

Братья «каменщики», одетые в такие же чёрно-белые костюмы и плотные фартуки, украшенные бахромой, чинно поднимаются по лестнице и проходят в большой богато меблированный зал с высокими колоннами. Камера следует за ними. За столом в восточной части зала сидит престольный мастер.

(Голос за кадром: «Фартуки каменщиков —это символ строительства нового общества, новой веры, нового храма. В роли кирпичиков, из которых кладут основание и возводят стены этого храма, выступают живые люди — члены Братства. Подобно тому, как восходящее солнце озаряет мир своими лучами, его преподобие Великий магистр озаряет храм масонов своей мудростью».)

Несколько секунд камера фиксирует небольшое возвышение подле магистра —алтарь. На нем лежат три предмета: Библия, деревянный угольник и циркуль.

(Голос за кадром: «Это три великих светоча масонства. Библия — книга священного закона, содержащая планы Великого Архитектора Вселенной, книга, призывающая к терпимости. Угольник —символ порядочности и братства, прямых, бесхитростных отношений между людьми. Циркуль —это символ послушания, самоотверженности и любви к ближнему»".)

Справа и слева от преподобного мастера сидят два человека —секретарь и докладчик. Напротив, на западной стороне —первый и второй смотрители. Входящие масоны неторопливо рассаживаются под руководством нескольких человек в ряд вдоль северной и южной стен. Торжественный вид братьев подчеркивают необычность происходящего, лица их исполнены чувства собственного достоинства. Приглашавший «каменщиков» в зал высокий человек —церемониймейстер —занимает свое место у западной стены. У дверей храма занимает свой пост брат-привратник.

Раздается удар деревянного молотка —это Великий магистр повелевает братьям встать. Вместе со смотрителями он выходит на середину храма и останавливается перед колоннами.

(Голос за кадром: «К работе по великому строительству храма новой веры можно приступать только при полном свете. Начинается церемония освещения мастерской. Первая свеча —солнце —управляет днем, вторая свеча —луна —управляет ночью. А третья свеча —магистр —управляет ложей. Он управляет всегда».)

Престольный мастер зажигает свечу на одной из колонн и восклицает:

— Мудрость, руководи постройкой!

Первый смотритель зажигает свою свечу со словами:

— Сила, веди её!

После этого свою свечу зажигает второй смотритель:

— Красота, заверши её!

(Голос за кадром: «В этот момент сердца братьев каменщиков охватывает чувство единства и гармонии, чувство принадлежности к великой Силе, охватывающей земной шар и не дающей человечеству сбиться с пути Великого Строительства».)

У основания трех колонн расстилается коврик, и Великий магистр провозглашает: Ложа открыта.

Москва. 1 апреля 1999 года. 7.25.

Разговор с генералом несколько выбил Борисова из того состояния угрюмого спокойствия, в котором он обычно пребывал. С расстройства он даже разрешил Илюше провожать их до аэропорта. Машину, как обычно, вёл Ренат, так что штаб ГРАСа на два часа остался без присмотра—если не считать «наружку», пока ещё несшую свою службу. Всё это было результатом ощущения, что предстоящее дело не стоит выеденного яйца. С момента своего создания группа уже раскрутила несколько интересных случаев —дело «виртуалов», например, в котором Ларькин и Большаков с блеском показали, чего они стоят, когда работают вместе. Там опасность для будущего страны была реальной и серьезной. А после операции «Контакт» у майора не осталось сомнений, что иные цивилизации действительно существуют. Тем отчетливее было видно, что огромная масса информации о летающих тарелочках, глазастых человечках, спиралях в пшеничных полях и прочая, и прочая — не более чем бред воспаленного воображения «контактеров». Человек видит то, что он готов увидеть. Огромное количество людей были готовы увидеть пришельцев и видели их при встрече с любым необычным явлением природы. В штаб ГРАСа в Хлебниковом переулке ежедневно поступали сообщения о десятках аномальных явлений.

Очень часто бывало, что люди случайно попадали под облучение НЛО и открывали в себе новые способности, например, к целительству. Ларькин, встречавшийся с тридцатью такими облученными, придумал не совсем удачное цирковое сравнение. Он говорил, что большинству людей совершенно правильно закрыт доступ в клетку со львами, а те, перед которыми дверь совершенно случайно открылась, напрасно начинают воображать себя дрессировщиками. Далеко не каждый рождён дрессировщиком. Как иначе можно было объяснить людям, что если у них появилась возможность иногда тратить свою энергию на коррекцию биополя ближнего своего, то вовсе не обязательно делать это своей профессией? Закон сохранения энергии никто не отменял. Ларькин приобрёл уже некоторый опыт и мог дать дельный совет человеку, оказавшемуся в подобной ситуации.

Но весь предыдущий опыт говорил о том, что предстоящее дело относится к категории бредовых. Борисов настолько уверовал в это, что происшествие в аэропорту в определенном смысле было для него громом, ударившим среди ясного неба.

Когда они уже стояли у поста контроля, прощаясь, с Ильей вдруг опять произошло то, что капитан называл «случайным попаданием в астрал». Взгляд Большакова стал отрешенным, он так и застыл с протянутой для пожатия рукой.

— Будьте осторожны там, —глухим, внезапно севшим голосом произнес он. — На пятую ночь в Оренбурге не спите, вам будет грозить опасность. Смертельная опасность. За каждым вашим шагом будут следить и опережать как минимум на один ход. С момента прибытия в Оренбург вы будете под колпаком. Да вы, в общем, уже под колпаком.

Он замолчал, безотрывно глядя на электронное табло над левым плечом Ларькина. Правая рука его медленно опустилась вниз. Большаков покачал головой и вздохнул.

— Простите, товарищ майор, что напросился вас провожать. Может быть, и не стоило оставлять штаб без присмотра, но у меня было ощущение, что я должен буду вам что-то сказать. Будьте осторожны и счастливого пути.

— Долетим-то мы, по крайней мере, нормально? — ворчливо спросил майор.

— Да, —кивнул Илья, вновь протянув руку Ларькину.

— Слава тебе, Господи. Кого же это мы так обеспокоили?

— Не знаю, —пожал плечами Большаков, прощаясь с майором. —Обстановка переменилась буквально за последние сутки.

Борисов с Ларькиным переглянулись. Будет о чём подумать в самолете. Дикторша повторно объявила о продолжении регистрации билетов на их рейс. Майор ещё раз взглянул на большие электронные часы.

— Илья, это точно не первоапрельская шутка?

— Нет, я такими вещами не шучу.

Не верить Большакову у сотрудников ГРАСа не было никаких оснований. Все они по опыту знали, чего стоят Илюшины «озарения».

— Ну что ж, — обращаясь к старшему лейтенанту, майор кивнул на ларькинский «ноутбук», —кодом придется пользоваться прежним. К сожалению. Пока. Но ты срочно разработай новый, пока мы там будем... заниматься.

По знаку майора Ларькин и Ахмеров заслонили собой от окружающих его лицо. Борисов заговорил беззвучно, но так, что Илья мог прочесть его слова по движениям губ.

— Нам может потребоваться помощь. Ренат на машине, с оружием. Условная фраза —«выезжаем через неделю». Если у вас случится что-то экстренное, требующее нашего возвращения, тогда... условная фраза —«ситуация класса омега». Место и время контакта в Москве прежние. Место и время в Оренбурге —возле стелы в 13.30 на третий день после отправки сообщения. При отсутствии контакта в Оренбурге — возвращение. Если с нами случится неприятность —доклад Седьмому. Вопросы?

— Нет.

— Ну, с Богом.

— Возвращайтесь.

Майор и капитан направились к посту проверки документов на посадку. Большаков провожал их взглядом, пока они не скрылись в дверях, потом повернулся к Ахмерову и посмотрел ему в глаза. Лицо его было невозмутимо спокойным:

— Ренатик, я забыл сказать майору. Мыс тобой будем под колпаком с момента возвращения в нашу штаб-квартиру.

Оренбург. 1 апреля 1999 года, 19.02.

Дом Захарова находился на окраине Оренбурга, в районе частной застройки. Широкие улицы без тротуаров и мостовых, называемые здесь линиями, за долгую зиму заносило снегом, в котором посередине городские службы проделывали дорогу для транспорта, а пешеходные дорожки каждый хозяин расчищал у своего дома сам. В Москве в это время снег уже почти весь растаял, так что приезд в Оренбург был для Борисова и Ларькина возвращением в зиму.

— Вот и добрались, —сказал Мозговой, выбираясь из «уазика».

Капитан милиции Мозговой был выделен им в помощь местной милицией. Отношение УВД к тому, что делом Захарова заинтересовались «смежники», было двойственным. С одной стороны, никто не любит работать под контролем, но с другой стороны, у органов охраны правопорядка появилась надежда без хлопот сбагрить явный «висяк». У Борисова были соответствующие полномочия, и он мог в любой момент облегчить участь милиции, забрав в свое распоряжение все материалы дела вместе с подследственным, который уже находился в предварительном заключении. Но майор не спешил это делать, надеясь, что так заинтересованность органов внутренних дел в сотрудничестве будет более искренней.

Оперуполномоченный капитан Мозговой был мужик толковый, работящий и с характером. Не одно поколение правонарушителей помнило его любимую поговорку: «Що вы, батьку, п...дэтэ?» У него была странная манера вести себя так, как будто он постоянно был слегка под мухой. Чуть-чуть развязно — может, он и впрямь был все время «датый»? Впрочем, его самого это от работы не отвлекало, да и москвичи быстро притерпелись.

Уфолог Захаров до исчезновения проживал в доме матери, которой к тому времени исполнилось 82 года. По словам соседей, старушка постоянно болела и уже практически совсем не ходила. Николай на постоянную работу устроиться не мог, зарабатывал на жизнь переводами. Временами очень неплохо зарабатывал. Деньги тратил на лекарства матери, на книги и на поездки —в основном в Москву. Во время его отлучек заботу о Марии Михайловне, нуждавшейся в постоянном уходе, брали на себя две соседки, её подруги. Но выезжал из Оренбурга и даже выходил из дома Захаров очень редко.

Мозговой пересказал всё это с видимым отвращением, как позже оказалось, к старушке.

Родственники при жизни Марии Михайловны не давали о себе знать, но теперь, как водится, под Самарой обнаружилась дальняя родня, претендующая на наследство. Пока что они оформляли документы и опечатанный дом пустовал.

Район был населен сильно и от души пьющим народом. Отец Николая Валерьевича, сведенный в гроб целым букетом болезней, развившихся на фоне хронического алкоголизма, также незадолго до смерти был парализован. Так что ухаживать за неходячими больными Николаю было не впервой.

Сняв пломбу с тяжелой входной двери, опер впустил грасовцев в дом. Типичная планировка для частных домов в России: средних размеров зал и две маленьких спаленки группировались вокруг одной из печей, вторая стояла в огромной полутемной прихожей, часто используемой для хозяйственных нужд. У Захарова эта комната служила книгохранилищем. Свет проникал сюда днем через два окна, выходивших на широкую веранду, которая опоясывала дом с двух сторон. На полированном столе у одного из окон лежали две толстые книги, словно приготовленные для возврата в библиотеку. Ларькин взял верхнюю — она оказалась «Словарем американского сленга» Р.А. Спиерса —и, осмотрев её, показал майору то, что было отпечатано на развороте — незамысловатый, но красиво выполненный экслибрис: «Из библиотеки С.А. Рыбки».

Это имя уже встречалось им в материалах дела. В ГУВД в сейфе книга с таким же оттиском хранилась в качестве вещдока. Называлась она «История Японии». Третья книга с экслибрисом С.А. Рыбки лежала здесь — «Анти-Дюринг» Ф. Энгельса. Мозговой подтвердил, что больше таких книг найдено не было.

— Беседовали мы с той Рыбкой, давним знакомым Николая Захарова. Они учились вместе в Свердловске. По описанию соседей, он иногда приходил в этот дом. Да он и сам не отрицает. Но последний раз он заходил к Захарову в конце февраля, с тех пор не встречался с ним и по существу дела ничего сказать не смог.

— Это смотря что считать существом дела, — произнес Борисов. Мозговой, против обыкновения, промолчал.

Они прошли в маленькую светлую спаленку, принадлежавшую покойной Марии Михайловне. По словам капитана, Захарова была обнаружена в состоянии шока и умерла в больнице, не приходя в сознание. Следов насилия на теле обнаружено не было. «Да и кому нужно было её насиловать» — прокомментировал этот факт Мозговой, Она была настолько старой и больной, что отправить её на тот свет могла простая семейная ссора, а не только смерть или похищение сына. Одеяло, правда, было сброшено на пол, но скорее всего это сделала, пытаясь подняться, сама Захарова.

— Пропало ли что-нибудь из вещей? — спросил Ларькин.

—Да вы же знакомились с делом. Кроме тех книг и машинки, что стащил Иванов, ничего установить не удалось. Соседки, которые сюда приходили, божатся, что все вещи на месте. Да и красть-то, похоже, было нечего. Кастрюльки старые? Телевизор черно-белый? Книги?

— Добро б художественная литература была, а то всё философия с ботаникой... Вот только тетрадок, действительно, не нашли. Кроме той одной, —сконфуженно добавил Мозговой.

В управлении внутренних дел случилась неловкая и гадкая сцена. Известно было, что Захаров много писал: дневники, ученые трактаты, конспекты прочитанных книг. Иногда сжигал написанное —у него было даже специальное место на огороде для таких сожжений. Но успевал написать он гораздо больше. А. между тем, кроме десятка конспектов книг Канта, Гегеля, Маркса и Беркли, ничего из творческого наследия Н. В. Захарова обнаружено не было. Ничего, за исключением одной тетрадочки, начатой совсем недавно и обнаруженной при осмотре под подушкой у его больной матери. Услыхав о тетрадочке, Борисов, естественно, захотел её получить. Но это оказалось невозможным. Тетрадочка куда-то запропастилась. Её долго искали, пока Борисов, всем своим видом демонстрировавший терпеливое ожидание, листал материалы следствия. Потом, отчаявшись, стражи порядка стали оправдываться и искать крайнего. Мозговой, подключенный к работе по делу Захарова совсем недавно, после большаковского запроса, уверял, что никакой тетрадочки в глаза не видал. Чернявый старший лейтенант Кулаков, который, несомненно, и был искомым крайним, ковырявшимся в этом с самого начала, божился, что была тетрадочка, всё время была, только позавчера в руки попадалась... Взгляд его цыганских глаз блуждал по комнате, возвращаясь неизменно к Борисову, лицо приобрело бледно-зелёный оттенок.

— Вот так, значит, у вас хранятся вещественные доказательства, — после долгого молчания сказал Борисов. —Ну, ладно, с этим вы сами разбирайтесь. Тетрадку постарайтесь найти. Что в ней хоть было? Кто-нибудь её читал?

— Я прочитал всё... но ничего не понял, —признался Кулаков. — Бред какой-то, философские рассуждения...

— Так бред или философские рассуждения? —спросил майор.

— Да я их не различал никогда, не специалист...

Майор, получивший образование при Брежневе и прошедший курс истмата и диамата, истории философии и политэкономии, вынужден был в душе признать, что большая часть того, что он когда-то всерьёз изучал, относилась скорее к разряду бреда.

-— Потому и возил эту тетрадку к психиатру на экспертизу, — продолжал старший лейтенант.

— Заключение психиатра?

— Оно в деле. Бред...

— После экспертизы тетрадь вернулась к вам?

—Да. Это я точно помню, — нервно вздохнул Кулаков.

— Сколько страниц тетради было исписано?

— Пять страниц ровно.

— Вы прочли весь текст? Каково его основное содержание?

—Да там черт ногу сломит... Начинает предложение вроде об одном, потом переходит на другое, а к концу уже третье приплетает... и так весь текст. Нет у него основного содержания, понять невозможно.

— Какие слова повторялись чаще других?

Кулаков, вспоминая, на глазах покрывался крупными каплями пота.

— Там что-то про опыты на людях, про... как же её... моральную ответственность... ещё такое слово на «э», никак не вспомню...

— Этика? —предположил майор, немного подождав.

— Точно! Как это вы сразу...

— Ещё что запомнилось?

— Да я когда в первый раз читал, больше интересовался конкретными деталями похищения: фамилии там, адреса, суммы... Ну, сумм и адресов там никаких не было... запомнились две фамилии... если только я их правильно запомнил... и если обе из них —фамилии...

— Так?

— Одна русская и одна нерусская. Ежов и Орионо.

— Ежов?

— Насколько я понял, не тот Ежов, а какой-то другой. Вроде бы Захаров его лично знал. Но подходящего Ежова мы не нашли. Тем более Орионо...

— Больше ничего не запомнили?

— Нет.

— Да вообще его дела мало кого интересовали, — сказал Мозговой. — Все ж знали, что он в свое время на Цвилинга побывал.

Выражение «попасть на Цвилинга» означало в Оренбурге попасть в сумасшедший дом, многие годы располагавшийся в помещении бывшего храма на улице Цвилинга.

—Товарищ майор, неужели этот Захаров занимался чем-то действительно важным? —спросил Кулаков.

—Думаю, я смогу ответить на этот вопрос с большой степенью точности... если вы мне найдете пропавшую тетрадь. Криптографическая экспертиза текста проводилась? Там могло быть зашифрованное сообщение, — сказал Борисов, чтобы окончательно добить бедолагу старлея.

— Нет... — Кулаков начал осознавать, что он не только утерял вещдок, но не проделал массу работы, исходя с самого начала из спорной посылки о ненормальности Захарова. Он буквально остолбенел, погрузившись в печальные думы о своей будущей судьбе. Майор оставил его в этом состоянии и попросил Мозгового отвезти их с Ларькиным на 37-ю линию.

И вот теперь он осматривал постель покойницы, словно надеялся найти ещё хотя бы один листок из той заветной тетрадки. Спаленка была такой маленькой, что Мозговой и Ларькин в ней уже не помещались. Чтобы не мешать майору, они стояли у порога в «зале». Ларькин прислонился к дверному косяку. Борисов присел, осматривая пол под кроватью.

— Как вы объясняете то, что дневник Николая Захарова оказался здесь, под подушкой у его матери? Она пыталась спрятать его таким образом? —обратился Борисов к милиционеру.

— Специально, чтобы мы его нашли? — усмехнулся Мозговой. — Не думаю. Скорее всего, она действительно спрятала эту тетрадь, только не от пришельцев, а от сына. Сдается, старушка была хоть и дохлая, та дошлая, и не настолько она была прикована к постели, насколько старалась это показать. Есть такие: скрипучая сосна долго живет. Я думаю, она всю жизнь шпионила за сыном, читала его дневники. Заставляла за себя беспокоиться, разыгрывая из себя беспомощную жертву. Конечно, она взяла эту тетрадку почитать, когда сын вышел —предположим, в магазин. А он возьми да вернись. Деньги забыл. Ну она и сунула тетрадь под подушку. Вряд ли он хранил свои дневники на виду и, придя, скорее всего не заметил пропажу сразу. А потом она рассчитывала положить дневник на место.

— Может, она просто забыла вернуть тетрадь? — предположил Борисов.

— Вполне может быть. Старушка хоть и дошлая была, а из ума всё-таки потихоньку выживала...

— Капитан, —спросил Ларькин, —почему вы так неприязненно относитесь к Захаровой?

— Да поговорил я с соседями, — пожал тот плечами. — Мать всю жизнь держала сына на коротком поводке. Научно говоря, под чрезмерным контролем. Оттого у него и баб никогда не было. Никогда! А ведь физически здоровый мужик был, если не считать, что псих. Зарядку, говорят, каждое утро делал. Она его с детства намертво к себе привязала — вот сын в конце концов и ...нулся.

— А может, причинно-следственная связь обратная? — сказал Борисов, сидя на корточках у кровати. — Зная, что у сына отклонения, она считала своим долгом следить за ним? Чтобы не натворил лишнего. Что скажешь, доктор?

— Скорее всего, и то, и другое —следствие одной причины, —ответил Ларькин. — Чрезмерная привязанность матери к сыну и болезнь сына — это последствия алкоголизма отца. Не такая уж редкая история. А потом эти два фактора стали взаимозависимыми.

— Ну что ж, может, и так. Ясно только, что мы здесь уже ничего не найдем. Всё равно, распаковывай чемоданчики.

Некоторое время они занимались грасовской рутиной: измерение радиационного фона, магнитного поля, химический анализ воздуха в доме, фотосъемки и сканирование участков пространства в помещении и вовне его, в основном в невидимых лучах — почти по всему диапазону электромагнитных волн. Мозговой следил за их работой с таким же почтением, с каким рядовой воин племени наблюдает за священнодействием шамана.

Пророчество Борисова сбылось: ничего особенного они не обнаружили. Уровень радиации был на десять процентов выше нормы, но это в пределах допустимых колебаний, тем более для Оренбургской области. Необычных примесей в воздухе не было. Аномальные источники электромагнитного излучения отсутствовали. «Ни хрена», —подытожил майор, и они стали собираться домой.

Коллеги по ФСБ выделили им двухкомнатную квартиру на первом этаже унылой «хрущёвки» на улице Пролетарской, а для работы — небольшой кабинетик в здании управления. Придя «домой», Ларькин первым делом вооружился спецлокатором и обнаружил в квартире три активных звукозаписывающих устройства. Борисов, следивший за ним со скучающим выражением лица, пожал плечами: дело обычное, служба есть служба. Рабочий кабинет тоже наверняка прослушивался. Общаться предстояло на языке глухонемых или в письменной форме. Не впервой.

— Странные какие-то пришельцы, правда? —подмигнув, сказал Ларькин.

«Веселится. Или как они теперь говорят —прикалывается. Молодой ещё», —добродушно подумал майор, заразившись хорошим настроением Виталия.

—Да кто ж их разберет, пришельцев-то, —протянул он вслух безразлично.

Вслух они обсудили пришельцев, порядки в оренбургской милиции, затем предстоящий ужин. Руки их тем временем набрасывали на листе бумаги несколько иной диалог.

Борисов: Не нравятся мне эти пришельцы. У нас есть две нити —психиатр и С.А. Рыбка. Похоже, этот Рыбка —единственный, с кем регулярно общался Захаров.

Ларькин: Плохим знакомым книг не дают.

Борисов: Завтра с утра ты поедешь к врачу, а я к Рыбке. А сейчас зашифруй и отправь письмо Илье. Пусть поищет везде, где дотянется, этого Орионо. Даже если это кличка. Хотя думаю, что это фамилия.

Ларькин: Орионо —не от слова «Орион»?

Борисов: Скорее всего, нет, это японская фамилия. А Ежовых до —и больше, но если Илья найдет Орионо, пусть поищет где-нибудь рядом с ним и Ежова. Шифруй.

— Сегодня я приготовлю ужин, — вслух произнес майор. Ларькин устроился в кресле и начал выполнять приказание. Борисов взял листок и пошел на кухню. Щёлкнув зажигалкой, он раскурил сигарету и заодно поджёг исчерканную бумагу. Достав из холодильника полуфабрикаты, он нескорую руку приготовил гуляш с гречневой кашей. За окном была непроглядная темень.

«А в Москве ещё сумерки», —подумал Борисов. Им предстояло привыкнуть к смене часовых поясов и научиться вставать на два часа раньше. Сегодня они вылетели рано утром, бросились, как десантники, с самолета в бой, и к вечеру майора уже слегка клонило в сон. «А вот Виталий — сова, ему хоть бы хны».

Впрочем, Борисову и самому не сразу удалось заснуть: мозг не хотел угомониться, пытаясь вычислить и определить того неведомого противника, который ждал их впереди —кто он? что ему нужно? что он предпримет в следующий момент? каковы его слабые стороны? в чем его сила? Так закончился их первый день в «славном городе Чкалове».

Оренбург. 2 апреля 1999 года. 7.30.

Преподаватель педагогического института Семен Андреевич Рыбка жил и работал в районе, который местные жители называли Форштадтом. В первой половине XX века Форштадт был застроен одноэтажными домиками и славился своей шпаной. К началу 1980-х облик района изменился. В Оренбурге, как и во многих старых городах России, борьба исторической архитектурной застройки и новой проходила болезненно. Преображение Форштадта было одним из умных компромиссов: на месте пустырей и непрезентабельных частных домиков встали современные многоэтажки, ради постройки которых на этот раз не пришлось жертвовать историческими памятниками. По современным меркам район уже не был окраиной, Борисов и Мозговой добрались туда довольно быстро.

Проснувшись утром, Борисов обнаружил возле себя включенный диктофон. У Ларькина был очень хороший диктофон с высоким качеством воспроизведения звука и практически неограниченным ресурсом работы. Осмотрев звукозаписывающее устройство и убедившись, что оно в течение последних семи часов заносило в анналы истории его похрапывания, майор выключил его и пошёл умываться. Сам Ларькин спал так беззвучно, как будто его и не было.

По дороге в управление внутренних дел — свой кабинетик в здании ФСБ они пока игнорировали —майор велел Ларькину после беседы с врачом подождать его, рассчитывая обернуться быстро. Коллеги по Службе на этот день выделили им «жигулёнка». Ларькин, поразмыслив, поехал в психиатрическую клинику на общественном транспорте, а майор с оперативником оставили «уазик» коллегам Мозгового и отправились в пединститут на Жигулях.

Местонахождение Рыбки они определили быстро. Семен Андреевич читал в большой аудитории лекцию по истории русской литературы XIX века. До перемены оставалось ещё двадцать минут, и они решили подождать. На следующую лекцию Семену Андреевичу предстояло опоздать, о чем они поставили в известность деканат. Им выделили для беседы маленькую пустующую и не очень уютную аудиторию, в которой оказалось всего три стула.

— Они, наверное, специально для таких бесед её держат, — предположил Мозговой и пошел ловить Рыбку. Майор остался их ждать.

Семен Андреевич оказался высоким и худым мужчиной с темными курчавыми волосами. На его маленьком вздернутом носу каким-то чудом удерживались модные очки. Взгляд его казался несколько тревожным, но Борисов по опыту знал, что это, вероятнее всего, озабоченность оторванного от работы человека. Голос у Семена Андреевича оказался высоким и чистым. Он мог быть неплохим певцом.

— Когда вы в последний раз виделись с Захаровым? — спросил Борисов после всех необходимых представлений и извинений, придав своему голосу дежурную приветливость контрразведчика.

— Двадцать восьмого февраля. «Мне уже задавали этот вопрос, и у меня было время вспомнить точную дату, — сказал Рыбка, предупреждая следующий вопрос Борисова.

— Вы дружили с Николаем Валерьевичем?

— Скорее, были хорошими знакомыми. Дружить с ним было трудно.

— Почему?

— По причине его тяжелого характера. Да и у меня тоже не сахар.

— У него были враги?

— Нет, — Семен Андреевич сказал это без колебаний.

— Почему вы так уверены?

— Трудно нажить врагов, не общаясь с людьми. А его мало кто мог вынести. Люди от него просто шарахались, потому что он очень утомлял в общении. Но чтобы враждовать с ним... Не могу себе представить.

— Не говорил ли он во время вашей последней встречи о своих делах, о каких-то новых знакомых?

— Сейчас, когда вы спросили, я припоминаю... Вообще-то, он не любил упоминать о своем пребывании в... э-э... больнице — вы ведь в курсе? Всё время предупреждал меня, чтобы я никому не говорил. Хотя сам, по-моему, иногда просто кокетничал этим фактом своей биографии. Так мне казалось. Так вот, он упомянул, что познакомился там с очень интересным человеком.

— Простите, но ведь он находился на излечении достаточно давно.

— Так я забыл сказать: он же ходил отмечаться в клинику раз в месяц. По-моему, этого достаточно, чтобы поддерживать в человеке незатухающий комплекс неполноценности. Своего нового знакомого он увидел там, а потом подошёл и познакомился на улице. Вообще-то, уникальный для Захарова случай. Чем-то этот человек его очень заинтересовал. Из людей Коля интересовался больше всего самим собой.

— Он что-нибудь рассказывал об этом знакомом?

— Ничего. Сделал таинственное лицо и больше ничего не сказал. Он иногда очень забавно себя вёл.

— Захаров мог быть опасным? Мог кому-нибудь угрожать?

— Коля? — Семен Андреевич даже рассмеялся суховатым, но довольно приятным смешком. — Невозможно себе представить. Абсолютно безобидное существо.

— Когда он в последний раз ходил отмечаться, не знаете?

— Точно не знаю. Примерно за неделю до нашей последней встречи.

Борисов переглянулся с Мозговым. Это было нетрудно выяснить в клинике, куда они собирались заехать за Ларькиным. Вот и дельце, кстати, нашлось.

Дальнейшая беседа с С. А. Рыбкой не дала ничего нового, существенного для дела. Выяснилось только, что основной чертой Николая Захарова была любознательность, доходящая до одержимости, до своеобразной мании познания. Причём эта любознательность никогда не была направлена на другого человека. Захарова мог интересовать не сам человек, а только то, что он, например, читает. «Рыбка назвал последнее знакомство Захарова уникальным в этом смысле, — размышлял майор, сидя в машине. — Но оно могло и не быть исключением. Захаров мог заинтересоваться не самим человеком, а чем-то в этом человеке. Чем-то, что представлялось любопытным. Источник информации или частный случай изучаемого явления». Борисов почувствовал шевельнувшееся в глубине души возбуждение — наверное, то самое, которое испытывает ищейка, когда берет след.

Запись беседы (фрагмент), состоявшийся на вилле, принадлежащей промышленнику и банкиру Р., члену «Братства вольных каменщиков».

Говорят на английском языке. Участвуют: Прокурор округа, редактор крупнейшей в штате газеты, магистр ложи.

Прокурор: Престольный магистр, вам нет никакой нужды приводить какие-либо доказательства. Вполне достаточно одного вашего слова. Мы выдворим этого развратного старика из штата. И не только из одного — из всех Соединенных Штатов.

Магистр: Я не сомневаюсь в этом. Всё же я хотел бы, чтобы ваше решение было более осознанным.

Редактор: Я уверен, мы все прекрасно осознаем необходимость такого шага. Наша газета давно обличает этого шарлатана.

Магистр: Увы, ваши статьи скорее сделали ему рекламу. После того как вы опубликовали его фотографию, на которой он запечатлен в обнимку с двумя полуголыми девицами, заблудшие души потянулись к нему.

Прокурор (похохатывая): Да, сознайтесь, эффект получился несколько обратный.

Редактор: Этого смутьяна нельзя было допускать в штат!

Прокурор: У нас свободная страна.

Редактор: Но не для тех, кто занимается пропагандой коммунизма и разврата!

Прокурор: Мы примем меры. Теперь нам есть в чём его обвинить.

Магистр: Вот фотографии, сделанные в его так называемом ашраме.

Редактор: На них грех смотреть, не то что держать в руках. Это бесстыдство.

Магистр: Послушайте несколько фрагментов его богохульной проповеди, которую наши братья записали на магнитофон.

(Слышен искаженный записью голос проповедника. Можно понять, что он говорит по-английски с сильным индийским акцентом, но слова не всегда различимы.)

Проповедник: «...Эти люди, укоренившиеся в законе до мозга костей, живут по закону десяти заповедей Моисея, а Иисус принес любовь и беззаконность. Он говорит: «я дам вам закон любви». Эти слова противоречат друг другу: закон никогда не любит, любовь не бывает по закону, не может быть по закону. Любовь —это свобода. Закон —это ограничение. Им не встретиться, их нельзя поставить рядом...»

Редактор: Что за чушь?!

Проповедник: «Иисус нёс естественность, нёс беззаконность, нёс бунт, в своем лицемерии эти люди даже не поняли, что он нёс им... Избавившись от лицемерия, может быть, вы сможете оценить такую историю. Иисус и Пётр потягивают чай со льдом, загорая на берегу озера Галилея.

Несколько детей неподалеку начинают бросать камешки в воду. Они смеются, кричат и бросаются песком.

Его покой нарушен, Пётр приподнимается: «Эй! Вы! — рявкает он. —А ну-ка идите отсюда!»

Но Иисус сдвигает на лоб свои модные очки, вытирает песок с лица и говорит: «Нет, Пётр, не мешай детям подходить ко мне».

Через пять минут шум становится совсем оглушительным: дети пронзительно кричат, брызгаются водой, бросают в воздух песок. Пётр, у которого после ночи с похмелья болит голова, даже обмочился: «Я сказал, идите к черту отсюда!» —орёт он.

Но снова Иисус приподнимается, вытирает песок, поднимает руки и говорит: «Пётр! Я же сказал тебе: разреши детям подойти ко мне, чтобы я мог хорошенько пнуть их в зад».

Редактор (заглушая запись): Это возмутительно!

Магистр: Более того. Он говорит, что Америка населена мертвецами, что в ней все наизнанку. Он придумал для нашей страны возмутительное название —Акирема —Америка наоборот.

Проповедник: «Негр Иисус или белый, какая разница? Это не имеет отношения к делу».

Прокурор: Это черт знает, что такое!.. Простите, братья.

Проповедник: «Двадцать одна страна решила, что я опасный человек... Я не убил и муравья за свою жизнь, но парламенты двадцати одной страны решили, что я опасен. Я не террорист, я не учу людей делать бомбы, я не анархист. Но опасность в том, что я распространяю огонь свободы...»

Магистр (перематывая пленку): Дальше он рассказывает омерзительнейший анекдот про папу римского.

Проповедник: «...Что за польза в достижении Луны? Что вы будете там делать? Но вот в этом вся направленность западного ума. За те деньги, которые США потратили, чтобы попасть на Луну, можно было накормить всю Азию, можно было развить все остальные страны. И чего вы добились, попав на Луну? Американский флаг теперь на Луне — вот и все достижение. И никто его даже не видит. К чему это лунное безумие? К чему это лунатическое сумасшествие? ...Слово «лунатик» очень хорошо... Луна всегда была целью для всех безумцев».

Магистр (перематывая пленку): Я хорошо понимаю ваше возмущение, братья, однако минутку терпения, я хочу, чтобы вы услышали главное своими ушами...

Проповедник: «Бармен говорит посетителю:

— Думаю, вы уже достаточно выпили.

— Я не пьян! — кричит тот. — Я совсем не пьян, и я готов это доказать! Посмотри, вон, видишь того кота, который входит в дверь? Я прекрасно вижу, что у него только один глаз!

— Сэр, вы ещё более пьяны, чем я думал, —говорит бармен. —Этот кот выходит!»

Магистр (перематывая пленку): Нет, снова не то...

Проповедник: «...Пусть будет немного и от дьявола. Бог всегда содержит в себе дьявола, нет смысла пытаться их разделить...»

Магистр: Вот оно.

Редактор: Так-так...

Магистр: Вот и поклонение дьяволу. Нужны ли ещё доказательства?

Прокурор: Нет, конечно нет!

Магистр: Он подвергает критике достижения рыночной экономики. Для него «рыночные отношения» —это ругательство. А знаете ли, как он ещё называет свой ашрам? Международная Коммуна!

Прокурор (зловеще): Всё ясно...

Редактор: Нашему возмущению нет предела.

Магистр: Хуже всего то, что. его идеи пользуются популярностью.

Редактор: Мы покончим с этим.

Прокурор: Мы вышвырнем его из нашей свободной страны.

Оренбург. 2 апреля 1999 года. 10.40.

Ларькину тоже пришлось четверть часа подождать, пока главный врач психиатрической клиники вернется с обхода. Виталий развлекался тем, что время от времени произносил про себя имя психиатра: Литий Нукзарович Оксиновский. Наконец, в кабинет вошел высокий мужчина лет сорока. Ларькин встал и представился: Грибов Сергей Тимофеевич, сотрудник ФСБ. Литий Нукзарович кивнул так же обыденно, как если бы сотрудники госбезопасности занимали у него минимум две палаты. Врач жестом предложил Ларькину располагаться и спросил кратко:

— Чем могу?

У врача был орлиный нос, густые брови, нависающие над глазами, пристальный и завораживающий взгляд.

— Я по поводу Николая Валерьевича Захарова, —начал Виталий.

— К вашим услугам.

— Примерно неделю назад к вам обращались из милиции за консультацией относительно дневника Захарова.

Оксиновский перевел взгляд на книжную полку, вспоминая. Результатом этих размышлений было то, что врач снова посмотрел на Ларькина и поощрительно произнес:

—Так.

— Вы помните, что вы написали в своем заключении?

— Паранойяльный синдром. Что я ещё мог написать? Захарова я наблюдал ещё в 1988 году, когда он поступил на стационарное лечение в состоянии кататонического ступора. Старый знакомый.

— Вы не могли бы рассказать немного подробнее о его заболевании?

Литий Нукзарович мельком взглянул на свои сцепленные кисти рук, лежавшие на столе, и сообщил:

— Обострение, с которым он к нам поступил, было следствием неблагоприятной семейной обстановки. Надо сказать, что состояний такой тяжести у больного Захарова с тех пор не наблюдалось. А наблюдались сверхценные идеи и бред изобретательства при отсутствии галлюцинаций и без выраженных изменений личности. При этом больной может рассуждать о реальных фактах и событиях, но истолковывает их предвзято, односторонне, подкрепляя свои суждения цепью доказательств, далеких от объективности и игнорирующих логику. Параноические идеи характеризуются постоянной разработкой бредовой системы доказательств, постоянным привлечением все новых и новых фактов в пользу своей идеи, с искаженной интерпретацией событий. Характерно, что поведение больного в ситуациях, не относящихся к бреду, остается нормальным, без изменений сознания, личность при этом вполне трудоспособной. Госпитализация в таких случаях проводится только с согласия пациента. Я не считал эту меру необходимой. А содержимое тетрадки, которую мне показывали, —это явный параноический бред.

Виталию не к чему было придраться.

— Может быть, вы запомнили что-то из этого содержимого?

— Я? — врач сверкнул на Ларькина гипнотическими очами. —Христос с вами. Я завален работой, Сергей Тимофеевич. Не ставил себе такой цели.

— А всё-таки?

— Нет. Не помню, —решительно сказал Оксиновский. —Да и зачем?

Ларькин решил пока не говорить о пропаже тетради.

— Сергей Тимофеевич, — воспользовался образовавшейся паузой психиатр. — Вы не могли бы мне в двух словах, насколько это возможно, прояснить ситуацию вокруг нашего больного. Я должен принять меры, он в марте обязан был зайти, но так и не появился...

— А вы не в курсе?

— Доходят какие-то невероятные слухи об инопланетянах во Втором Восточном поселке. Но не могу же я полагаться на слухи. А милиционер, который показывал тетрадь Захарова, ничего не сказал, только сделал таинственное лицо, словно сам был одержим сверхценной идеей. Ну, тогда-то, положим, март ещё не кончился, а сегодня уже второе число. Вот у меня и пометка в настольном календаре: «Захаров —узнать». Я понимаю: служебная тайна, но нам же тоже надо как-то работать...

Ларькин не стал возражать и вкратце рассказал врачу о происшествии на 37-й линии. Оксиновский слушал, не выказывая удивления или недоверия. К концу рассказа на лице его наметилось скорее выражение снисходительного сочувствия или легкой насмешки.

— Странно, —произнес он, выслушав капитана. —Они же должны были первым делом показать этого Иванова нам. Симптоматику алкогольного делирия вам нужно пересказывать?

— Нет, —сказал Ларькин, —но последующие поступки Иванова говорят не в пользу белой горячки. Думается, что у милиции были основания считать его здоровым... Да и соседи видели необычный свет у дома Захаровых.

Врач покачал головой:

— Это мог быть обычный автомобиль. Спецмашина с дополнительной фарой. Аварийка какая-нибудь. В том районе не было аварии? Свет, газ, теплотрасса?

Ларькин, ничего не сказавший про неисправность уличного освещения, оценил точность попадания.

— Или ещё железнодорожники на таких ездят, собирают в экстренных случаях поездную бригаду, — продолжал врач. — Машина, кстати, могла спровоцировать наплыв галлюцинаций у Иванова.

— Интересная версия, —отозвался Виталий.

Литий Нукзарович расцепил пальцы и сделал жест: дескать, чем могу, но упаси Господи вмешиваться в ваши дела.

— Нам тоже нужно что-то предпринимать, причем официально. Скорее всего, я обращусь в милицию с просьбой объявить розыск Захарова. Ведь этого до сих пор не сделано?

«Мне кажется, по этому делу вообще ни черта не было сделано. МВД теперь выкручивается, как может, но забеспокоились они только, когда из Москвы запрос пришёл», — подумал Ларькин.

— А наш больной, вероятнее всего, поссорился с матерью и покинул её дом в состоянии сумеречного расстройства сознания. Он мог уехать на любой попутке, на той же аварийке. Да просто пешком уйти. Поводом для семейной ссоры могло быть что угодно.

«Та же тетрадка, —подумал Ларькин. —Как у него складно всё получается…»

— Надо его искать, —уверенно заключил психиатр. В дверь постучали, и вошла медсестра. —Литий Нукзарович, к Вам ещё посетители... из органов, — проговорила она, уступая дорогу так поспешно, словно сзади её толкали. На пороге кабинета показались Борисов и Мозговой.

— Так значит, никаких фамилий не припоминаете? — спросил Борисов. — Не буду скрывать, Литий Нукзарович, тетрадь в милиции затерялась —да, представьте себе, — то, что вы можете вспомнить, представляет для нас сейчас большую ценность.

Оксиновский задумчиво поиграл карандашиком.

— Нет. Ничем не могу вас порадовать. Понимаете, каждый день столько фамилий, людей, болезней. Обследования, проблемы —порой не помню, что вчера было, а не то что десять дней назад.

«Однако мои имя и отчество запомнил с ходу», —отметил про себя Ларькин.

— Много работы? — понимающе спросил Борисов.

— Её и раньше хватало, — врач метнул свою маленькую гипнотическую молнию в Борисова. —Ас 1992 года совсем невпроворот.

В его взгляде и интонациях сквозил сдержанный упрек, словно Борисов и его контора непосредственно несли ответственность за то, что у психиатров прибавилось работы. Себя Юрию Николаевичу не в чем было упрекнуть —он в 1992-м служил в Таджикистане и делал все от него зависящее, чтобы в том же Оренбурге жилось сравнительно спокойно. Сравнительно с тем, как жилось русскому населению в Таджикистане. А вот Контору... Контору он и сам мог бы во многом упрекнуть.

Медсестра принесла историю болезни Захарова. Врач раскрыл вместительную папку и нашел нужную страничку.

— Вот, он приходил к нам в последний раз 18 февраля.

— Литий Нукзарович, вы, конечно, не помните, кто ещё был у вас на приеме в тот день?

Оксиновский чуть улыбнулся виновато.

— К сожалению, не помню.

— Как бы нам это выяснить?

— Только по историям болезней... Но это долго.

— Ничего страшного, —вмешался Ларькин, быстро посмотрев на майора. — Мы сами этим займемся. Литий Нукзарович, вы не могли бы объяснить мне на месте, в регистратуре или в архиве — там, где у вас хранятся личные дела… то есть истории болезней — принцип устройства вашей картотеки? Я, с Вашего разрешения, поработаю сегодня у вас в архиве.

Ларькин поднялся со стула. Он рассчитал интонацию своей просьбы так, что отказать врач не имел никакой возможности. Они ведь были не на тренинге, где такие вещи проходят безнаказанно. Оксиновский тоже встал и проводил Виталия к выходу. Когда он открывал дверь кабинета, Ларькин чиркнул взглядом по майору и посмотрел на настольный календарь врача.

Когда они вышли, Борисов подошел к столу. Календарь был открыт на текущей дате, и на этой страничке среди двух хозяйственных заметок значилось: «Захаров — узнать». Заложив большим пальцем этот листок, майор пустил календарь, как карточную колоду, в обратном направлении, к февралю. Двадцатое... девятнадцатое... семнадцатое. Майор ещё немного полистал календарь, чтобы окончательно убедиться, что листок «18 февраля» в нем отсутствует.

Ларькин принялся за дело немедленно.

— Насчет аварийной машины... можно проверить, — говорил Мозговой, идя с Борисовым к выходу из клиники.

— Займитесь, Алексей Алексеевич, — разрешил тот. —Сейчас я довезу вас до вашей конторы, а потом вооружусь сухпайком и помогу Виталию. Надо же мне тоже что-то делать. По всему видно, мы с ним будем в этой регистратуре сидеть до вечера. Если понадобится, найдёте нас там.

Вернувшись в клинику с бутербродами и кофе, майор застал Ларькина с головой погрузившимся в работу. Увидев начальника, тот сделал гостеприимный жест в сторону ближайшего стула и, принимая бутерброды, беззвучно сказал:

— Юрий Николаевич, сегодня я заметил за собой «хвост». Темно-синий «BMW». Какое-то время шел за автобусом, обогнал его только у клиники, когда автобус остановился. Ошибиться я не мог.

—А вчера ничего не было, —ответил Борисов. —Очевидно, мы на верном пути. Но кому это мы помешали?

Некоторое время они молча жевали, словно продолжая немой диалог. Потом майор отпил кофе из маленького термоса и произнес вслух:

— Ну, давай делить фронт работы.

Они сидели до семи часов вечера. В десять минут шестого появился Мозговой и принес домашние беляши и горячий крепкий чай в термосе. Усевшись на старенький больничный стул, он сообщил:

— Машины с дополнительной фарой, действительно, есть у железнодорожников и в электросети. От железнодорожников в тех местах 15 марта никто не был. А электрики выезжали в два часа ночи на место аварии. С дополнительною фарой. Они ею подсвечивают столб в темноте. Но ремонтники клянутся, что никакого Захарова не видали и не подвозили. Авария произошла в соседнем переулке, они подъезжали к нему по другой улице, а по 37-й линии проехали потом, не останавливаясь, с выключенным прожектором. Фонари в тот момент уже горели. Иванова электрики тоже не запомнили.

— Спасибо. Интересная история, —помолчав, сказал майор. Он подумал ещё немного и отрезал: — Но к делу не относится. — Вы нам понадобитесь завтра с утра, Алексей Алексеевич.

— Служба есть служба.

Договорились встретиться в 8.30 у здания ФСБ. Мозговой посидел ещё немного, забрал пустой термос и ушёл. К семи часам перед Ларькиным лежало пять папок с историями болезней. Виталий встал, потянулся, сделал несколько упражнений, разминая затекшие мышцы.

— Полки не опрокинь, —предостерег Борисов. —Итого, что у нас имеется?

А имелись у них: 1. Сапогова И.И., 1951 года рождения, начальная стадия болезни Альцгеймера, 2. Тэн С.Б., 1958 года рождения, маниакально-депрессивный психоз, 3. Волосовский С.И., 1943 года рождения, алкогольный корсаковский психоз, 4. Купченко А.Г., 1964 года рождения, непрерывнотекущая шизофрения, 5. Ролов А.В., 1969 года рождения, депрессивный синдром.

Остальные были направлены в стационар, и познакомиться с ними после посещения больницы на улице Захаров никак не мог.

— По-моему, женщину можно сразу вычеркнуть из списка, —предложил Ларькин и посмотрел на майора. — Если только для очистки совести…

— А что такое болезнь Альцгеймера?

— Атрофия мозга, —ответил Виталий. — Слабоумие, снижение критической оценки, расстройство памяти...

— Проверим в последнюю очередь, —решил Борисов. — Ну, Тэна я сам раскопал, Сергеем звать, а Купченко — это мальчик или девочка?

— Мужик.

— Завтра с утра всех объедем. По месту жительства. Как раз суббота — больше вероятности застать их дома.

Они стали собираться.

— С кого начнем? Кто ближе живет или как?

— Это ты мне сам сейчас скажешь. Как по-твоему, кем мог заинтересоваться Захаров? Постарайся выбрать самый необычный экземпляр.

Они заперли регистратуру, сдали, как было условлено, ключ сторожу и вышли на улицу.

— Видимо, старика можно сразу отбросить, — рассуждал Ларькин. — Самый необычный... пожалуй, этот ваш кореец.

— Сергей Тэн?

—Да. Вот с него и начнем.

Оренбург. 3 апреля 1999 года. 8.38.

Дверь им открыла не старая ещё, но растерявшая былую красоту темноволосая женщина. Темные круги под глазами поговаривали о скрытом страдании.

— Вы из милиции? — спросила она, едва открыв дверь, со странной смесью отчаяния и надежды в голосе.

Борисов ответил утвердительной представился. Ларькин тоже достал удостоверение.

— Ой, а почему ФСБ? Я ведь милицию вызывала...

— Милиция здесь, — с гордостью сказал Мозговой, — Капитан Мозговой Алексей Алексеевич.

— У вас что-нибудь случилось? — Спросил Борисов.

— Муж мой пропал. Как ушёл вчера утром на работу, так до сих пор не вернулся.

— Ваш муж Сергей Борисович Тэн?

— Да.

Офицеры переглянулись.

— Расскажите всё по порядку. Где работает ваш супруг? Вспомните подробно, как он вёл себя вчера утром.

—Да вы проходите, —женщина провела их в комнату, уютно обставленную недорогой новой мебелью и со вкусом украшенную разными самодельными безделушками — плетеными из соломки ковриками и подносиками, вазами и фигурками животных.

Хозяйку звали Вера Александровна. Когда она заговорила, стало заметно, что нижняя челюсть у женщины подрагивает в нервном тике, словно она вот-вот заплачет. Слезинки, однако, за все время беседы Вера Александровна не проронила ни одной.

Сергей Борисович работал продавцом в небольшом частном магазинчике «Second Hand». Был обаятельным человеком, умел расположить к себе покупателя. У руководства фирмы он был на таком хорошем счету, что его не стали увольнять, даже когда Тэн стал выказывать признаки психического заболевания. А началось это год назад. Как-то в апреле он неожиданно вышел на проезжую часть перед приближавшейся машиной. Шофер успел инстинктивно крутануть руль. Столкнулись три легковых автомобиля —к счастью, скорости были небольшими, обошлось без жертв. Порезы, ушибы, разбитые фары, помятые дверцы... Ущерб в основном материальный. Сам Сергей Борисович получил сильный ушиб левого бедра и множество ссадин на правой руке. Легко отделался. Милиция, приехав на место происшествия, вызволила слабо отбивавшегося Тэна из рук разъяренных водителей. Его доставили в отделение и после некоторых колебаний отвезли в психушку. Врачи уверенно сказали: «Суицидальное поведение как результат депрессии», —поставили на учёт и через два дня отпустили.

Борисова медицинские подробности не интересовали. Он выслушал только адрес магазина и как вёл себя Тэн вчера перед уходом на работу. Пока он беседовал с женщиной, Ларькин отошёл к окну, разложил на подоконнике несколько приборов, сунул один из них в карман и с видом любопытствующего экскурсанта прошелся вдоль стен, разглядывая вазы и корзинки. Про утро Вера Александровна не смогла сообщить ничего интересного. Майор поднялся и посмотрел на Ларькина. Тот едва заметно отрицательно покачал головой. Борисов оставил Виталия продолжать разговор и удалился, захватив с собой Мозгового.

В июне Тэн отколол новый номер: пристал вечером к женщине, убеждая её пойти к нему домой и заняться групповухой. Раньше за ним никогда таких фортелей не замечалось. Ясное дело, что согласись та дама, Вера Александровна вышибла бы их обоих за дверь, потому что с ней никакой предварительной договоренности у Сергея Борисовича не было и быть не могло. Однако дама была не согласна до такой степени, что дело опять кончилось милицией и затем —нетрудно догадаться — психушкой. Диагноз: маниакальная фаза МДП. Уколы, таблетки. Через два дня отпустили домой, но велели полечиться амбудаторно. Назначили миназин, галоперидол.

Про такие мелочи, как неожиданная для всех агитация из окна собственной квартиры за Черномырдина и НДР, и говорить нечего. Политические воззвания Тэн выкрикивал почему-то вперемежку с рекламой «Always». Получилось крайне неубедительно, и реакция слушателей была больше отрицательной. Подвыпивший пролетариат снизу обозвал Сергея Борисовича желтомырдиным и стал швырять в окно камнями. В тот раз обошлось без милиции, но какой-то коммунист попал Тэну камнем в лоб. Пришлось накладывать шов.

Блюстители порядка вмешались, когда сумасшедший кореец залез на пьедестал памятника Чкалову, пытаясь водрузить на голову статуи венок мученика, собственноручно изготовленный из веток терновника и сушеного лаврового листа. Оставляя за собой след из лаврушки, Сергей Борисович в сопровождении милиционеров отправился по знакомому маршруту. На этот раз Тэн задержался в клинике всего лишь на три часа.

А ещё были невинные шалости: ночная прогулка по крыше в неглиже, попытка поджечь все петарды у продавца фейерверков, расклеивание портретов Сталина с лозунгом: «Вернуть имя городу и человеку!» Вот такая политическая непоследовательность. Тэн занимался всем этим в свободное время, оставаясь на работе образцом служащего.

Среди чудачеств корейца была ещё такая фобия: он боялся врачей. Впрочем, не всех. Растянув сухожилие ноги из-за гололедицы, он охотно позволил себя осмотреть травматологу. Сжав зубы, посещал дантиста, но вот небольшой примостившийся на затылке у самой шеи лишай лечить наотрез отказывался и с некоторых пор перестал ходить на медосмотры. Вера Александровна много раз пыталась заставить его показаться дерматологу — невозможно пересказать, насколько агрессивно он реагировал. Казалось, вот-вот убьёт.

— Наверное, он просто стыдился. Всё-таки кожвендиспансер — не самое престижное заведение.

— Ох, не знаю. По-моему, это очередной сдвиг его был.

«Вот ещё фобии не хватало, — думал Ларькин. — Странный какой-то случай МДП. Если судить по истории болезни и рассказу жены, не считая самого первого случая, совершенно отсутствует депрессивная фаза. Сплошной маниакальный синдром. В принципе так бывает, хотя редко. Но вот эти фобии, сверхценные идеи... А на работе как бы совершенно здоровый человек. Ей-богу, я что-то не понял в психиатрии. Можно посочувствовать любознательному Захарову».

— Скажите, как он выглядел, когда агитировал из окна? Блестящие глаза, покрасневшее лицо, хриплый голос?

— Да нет... Я ещё удивлялась, как это он не охрип. Сосредоточенный такой был, торжественный, но спокойный. Выкрикивал свои лозунги, как диктор в старину на первомайской демонстрации.

«Вот ещё нехарактерная деталь. Но если не психоз, не мания, то что его заставляло совершать все эти поступки?»

— Сергей Борисович как-нибудь объяснял своё поведение?

— Мне кажется, что он стеснялся вспоминать о своих чудесах. Помнил, но старался забыть. Я боялась с ним говорить на эту тему. Хватит с меня войны из-за лишая.

— А домашними средствами вы не могли его вылечить? — машинально спросил Виталий.

— Да никак эта зараза лечиться не хотела.

— В смысле — муж?

— В смысле —лишай. Чего, уж только я не пробовала — и никотин с бумаги, и табачный пепел, и изюм, и йод, и даже чернила предлагали. Ох, Господи, ведь это ещё не всё —ещё медный купорос на самогоне разводили... Бесполезно. Вот ещё воду с окна предлагали, ну это я уж не стала и пробовать. А к кожнику он ни в какую. В смысле — муж. Один раз на хитрость пошла. Насыпала ему снотворного, а сама со знакомым ветеринаром договорилась. Женщина в нашем доме живет, в ветлечебнице платной работает. Ну, она пришла, посмотрела, скальпелем это пятнышко поскребла, таких же бесполезных лекарств насоветовала: серно-дегтярная мазь, клотримазол, преднизолон, микоспор...

— Да, полечились вы...

— ...гризеофульвин, низорал, даже «Ям» для кошек. Я ей пятьдесят рублей отдала, по знакомству. Ничего не помогло. Только немножко она меня успокоила —через пару дней сказала, что сделала анализы и что он вроде бы уже не заразный. А то бы я его допекла, пусть бы он и убил меня совсем. Но ведь держится сколько эта дрянь! Хорошо, что сын уже вырос... Называется, нет худа без добра... Да только что уж в этом хорошего...

— А где ваш сын?

— В армии служит. В Дагестане.

«Так вот отчего эти круги под глазами, это постаревшее лицо, этот голос».

Ларькин на всякий случай узнал адрес ветеринарной лечебницы и имя врача. Он просидел с Верой Ивановной ещё час, пока не вернулся Борисов. Они обошли соседей, поспрашивали. Но те не добавили к рассказу Веры Александровны ничего любопытного. Какой прок узнать, что выходные Тэны часто всей семьей проводили в роще за Уралом? Там отдыхает половина жителей Оренбурга, если не две трети...

— Всё. Поехали отгоним машину, -—угрюмо сказал Борисов. Они поехали в управление ФСБ.

— Завтра воскресенье. Учреждения все равно не работают. Надо будет и нам отдохнуть. Спокойно взвесить всё, подумать, что дальше делать, — сказал майор то ли себе, то ли Ларькину, то ли «жучкам»,

— А где капитан?

— Пошел брать вокзалы, почту и телеграф. Розыск объявлять. Я ему объяснил, как мог подоходчивей, что этого корейца из-под земли достать надо.

— А он?

— Говорит, из-под земли толку мало будет. Что правда, то правда. Уж я попросил его не забыть про нас, если вдруг нападет на след Тэна. Да только вряд ли он что найдет. Похоже, в этом городе следы оставлять не любят. Улетел, на хрен, на светящемся виде транспорта. Хорош след...

— На работе совсем ничего не знают?

— Ничего. Зато слышал бы ты, как его там хвалят. В прежние времена такие характеристики давали в суд, и чтобы в партию вступать. Сейчас —только в суд.

Разговор возобновился только, когда они шли пешком к себе на Пролетарскую. Борисов спросил:

— Ну, как вдова Тэн?

— Вы думаете, что она уже вдова?

—А ты ещё сомневаешься? Я же говорю: тут следов не оставляют; v

Борисов всегда был пессимистом.

— Кто же, по-вашему, так работает? Пришельцы?

— Не знаю, —майор повернулся к Виталию. —Пока единственная наводка —захаровский дневник. Помнишь, там говорилось про моральную ответственность за опыты на людях?

—Это если Кулаков правильно запомнил...

—Да, зыбковато. Что ты думаешь о болезни Тэна?

— В целом она действительно похожа на маниакально-депрессивный психоз, но в ней есть и фобии, и паранойя, и такие вкрапления, которые больше характерны для шизофрении. Это, по крайней мере, нетипично.

— Что во всем этом могло заинтересовать Захарова? Причем настолько, что от него, судя по всему, избавились. Непонятно.

Борисов погрузился в невеселые размышления. Некоторое время они шли молча и бесшумно по утоптанному скользкому снегу. Потом Ларькин, улыбаясь, сказал:

— Юрий Николаевич, вы знаете, есть такое психическое заболевание, называется —растерянность.

— Серьезно, что ли?

— Правда, есть. Считается даже острым.

— К нам относится? — спросил майор с проблеском интереса.

Ларькин замедлил шаг, цитируя по памяти:

— Характеризуется аффектом недоумения и тягостным непониманием как собственного состояния, так и происходящего вокруг, которое воспринимается как странное, необычное...

— Да, это про нас, —хмыкнул Борисов. —А как у нас лечат растерянность?

— Неотложная госпитализация, аминазин внутримышечно и,.. — последнее Виталий произнес с особым ударением, — …усиленное наблюдение.

Они рассмеялись, и майор сказал:

— Будем надеяться, что хватит усиленного наблюдения.

— Значит, не пойдем сдаваться Оксиновскому?

— Нет. Пациент должен верить врачу. А я ему не верю. Листок —раз. Тетрадь — два. Ложный след по Захарову, причем такой глухой, чтобы нам надолго мозги раскорячить — три. Кореец —четыре. Кто ещё знал про корейца?

— Сказать по правде, даже Оксиновский не мог точно знать, что мы к нему направимся.

— Но он мог понять, что мы выйдем на Тэна.

— Это могли вычислить и те, кто шёл за мной на темно-синем «BMW».

— Могли. Особенно если врач предупредил их, что мы интересуемся восемнадцатым февраля.

— Про это число знал Мозговой. У него была масса времени предупредить, чтобы Тэна убрали. Да он и сам мог это сделать.

— Прекрасно. Давай подозревать всех. А заодно не будем исключать, что те, кто против нас играет, могли убрать корейца просто на всякий случай.

Они уже подходили к дому.

—Тогда не будем сбрасывать со счетов и другую возможность, — сказал Ларькин. —Тэна не убрали, а просто предупредили, и он скрылся. Шеф, давайте водочки откушаем. Суббота всё-таки... Я захватил.

— Алкоголик. Ладно, давай продемонстрируем всем наше моральное разложение. Тем более что этот факт уже на лице.

Вчера ужин готовил Ларькин, так что сегодня была очередь Борисова- Бутылка уже стояла на столе, а котлеты шипели на сковородке, когда на кухне появился Ларькин и молча показал майору листок бумаги. Юрий Николаевич вытер руки и взял расшифрованное сообщение из Москвы.

«Профессор Орионо (1901 — 1948) — японский биолог. Занимался вирусными инфекциями, имел отношение к опытам, которые проводили японцы на военнопленных на территории Северного Китая. Засекречен, опубликованных научных трудов не имеет. После разгрома Квантунской армии попал в плен, содержался в лагере под Иркутском. Покончил с собой: совершил харакири.

Ежов А. И. (1915—1988) —бывший врач того лагеря, где содержался профессор Орионо. Умер и похоронен в г. Оренбурге».

Запись беседы майора ФСБ Борисова Ю.Н., начальника ГРАСа и капитана ФСБ Ларькина В.Ю., заместителя данной структуры.

Место записи: явочная квартира ФСБ в г. Оренбурге на ул. Пролетарской.

Начало: 20 часов 02 минут 39 секунд 3 апреля 1999 года.

Окончание: 6 часов 02 минут 45 секунд 4 апреля 1999 года.

Тема беседы: дальнейшие действия.

Борисов: В наших ближайших планах это ничего не меняет. Мы вроде бы собирались отдохнуть и подумать. Вот и давай, садись. Сегодня будем отдыхать, а завтра думать.

Ларькин: А что, всё уже готово?'.

Борисов: Ещё буквально две минуты.

Ларькин: Пойду выключу компьютер.

(Ларькин возвращается в свою комнату, некоторое время возится там. Борисов гремит посудой. Ларькин моет руки в ванной и возвращается на кухню.)

Борисов: Экий ты запасливый.

Ларькин: Просто очень люблю кетчуп.

(Звяканье посуды, бульканье разливаемой по стаканам водки. Борисов принюхивается и в предвкушении крякает. Пауза.)

Ларькин: Ну... за ясность.

Борисов: Хороший тост.

(Пьют.)

Ларькин: Вот, прошу, так вкуснее.

Борисов: Благодарствуйте.

(Закусывают.)

Ларькин: Что, о делах сегодня совсем не будем говорить?

Борисов: Если б была ещё водка, я сказал бы: не раньше, чем после третьей.

Ларькин: Так не будем откладывать. Одну минуточку...

(Уходит в комнату и через несколько секунд возвращается.)

Борисов: Однако... Куда ты столько набрал?

Ларькин: В медицинских целях. Исключительно.

Борисов: Психотерапевт... Так-так.

(Возня с пробкой, бульканье,)

Ларькин: Ну... за успех безнадежного дела.

Борисов: Поехали.

(Пьют, закусывают.)

Борисов: Нет, что ни говори, а лучше квашеной капустки всё равно закуски нет. И не шинкованная, а половиночками, знаешь, половиночками...

Ларькин: Ничего. Котлеты у вас тоже неплохие получились.

(Звяканье вилок и тарелок.)

Ларькин: Товарищ майор...

Борисов: Только после третьей.

Ларькин: Тогда о чём же говорить-то? Блин... Ну, вот... скажем... Вы вот в такой, скажем, городской обстановке какое оружие предпочитаете?

(Смеются.)

Борисов: Ну, ты спросил. Маленький, что ли? В какой, вот в такой? Гладкоствольное, конечно. Скорость пули небольшая. Как даст в руку — нет руки. Враг за дверь спрятался — раз в дверь — нет ни его, ни двери. И проверять не надо. А ты с чего это про оружие спросил?

Ларькин: Подарок хочу вам сделать. На день рождения.

Борисов: Трепачи. Пацаны. Арнольд вот ваш по-умному был вооружен. А в принципе это дело вкуса. Как-то раз, помню, в Анголе... А, ладно... Столько греха на душу взяли, и все коту под хвост. Давай по последней.

Ларькин: Значит, светлое будущее на крови не строится.

Борисов: Есть и другая точка зрения. Без крови вообще никакое будущее не строится. Никакое.

Ларькин-. Ну... давайте...

Борисов: Стой, третий тост я скажу.

(Голосом актера Булдакова): За равновесие!

(Пьют. Долгое молчание.)

Борисов: Так вот, о делах...

(Молчание.)

Ларькин: Один покончил с собой, другой помер, третьего увезли пришельцы; четвертый исчез в тот же день, когда мы узнали о его существовании, пятый... стоп, пятого пока не было...

Борисов: Да, заболтался ты.

Ларькин: Нас всё время опережают на один ход. Именно.

Борисов: Я знаю, как сделать, чтобы нас не опережали.

Ларькин: Как?

Борисов: Не делать никаких ходов. По крайней мере, завтра. Тогда завтра они нас точно не смогут опередить.

(Хитро смеются.)

Борисов: А там посмотрим. Надо ещё подумать. Но завтра. А сейчас слушай боевой приказ — смотреть телевизор.

Ларькин: Есть!

Борисов: Какую бы х...ню там ни показывали. Русский офицер Службы Безопасности должен выдерживать любую психическую атаку... противостоять любому нейролингвистическому программированию. Вперед!

(Ларькин уходит в комнату Борисова и включает телевизор. Борисов прикуривает и некоторое время моет посуду. Затем тоже, судя по скрипнувшему креслу, садится смотреть. Больше они не разговаривают, только когда включается реклама, Борисов злобно матерится. С 23.11 временами слышно его негромкое похрапывание. В 23.35 Ларькин говорит: «Спокойной ночи, шеф!» Борисов сонным голосом: «Спокойной ночи!» Ларькин уходит к себе. Борисов выключает телевизор, ложится спать, и через пару минут — и до самого утра — слышно только его похрапывание.)

Оренбург. 3 апреля 1999 года. 21.05.

...Борисов беззвучно вылил водку обратно и заткнул пробкой бутылку. «Нет настроения. Но когда эта история будет позади, непременно выпьем по-настоящему, — обещал он себе. Авось до тех пор не выдохнется». Ужинали они всерьёз, но пили, задерживая дыхание и шумно отдуваясь, не водку, а чай. Он убрал со стола посуду и закурил. Бумага, превратившаяся в пепел на этот раз, содержала такой диалог:

Ларькин: Вы правы насчет Орионо. Японец занимался вирусами. Насколько я помню, возбудители многих видов лишаев —вирусы. У Тэна был лишай.

Борисов: Видимо, Захаров был знаком с Ежовым и к нему попала какая-то информация об этом. Придется заняться лишаями. Я о них ничего не знаю. А ты?

Ларькин: Не мешало бы проконсультироваться. Есть у меня на примете один кадр. Помните, в 36 квартире молодая женщина не хотела разговаривать, потому что у неё в эту ночь дежурство? Сонная такая, черненькая.

Борисов: Это которая нас на хер послала? Ценный кадр.

Ларькин: Это та самая ветеринарша, которой В.А. Тэн тайком показывала лишай у мужа. Она осматривала его и даже делала соскоб.

Борисов: А чего ты тогда молчал?

Ларькин: Зато теперь у меня есть основания более конкретно с ней поговорить. Я должен с ней встретиться как можно скорей. Сегодня. Она как раз сейчас дежурит.

Борисов: Хоть бы раз успеть.

Ларькин: А про неё, может быть, и не знает никто. Тэн её не видел. Подслушки у В.И. я не обнаружил, но глушители включал. Я пойду тихо.

Борисов: Давай квасить дальше. Сделай вид, как будто у тебя в сумке есть ещё бутылка.

Ларькин: У меня правда есть.

Борисов: Оденься поцивильней. Кошку какую-нибудь поймай по дороге. Дверь и подъезд проверим вместе, потом я вернусь. Пойти бы с тобой, но кто-то должен отвлекать внимание. Буду тут шуметь. Когда пойдешь?

Ларькин: В полночь.

Борисов: Рано. В час или хотя бы в полпервого. Пусть поверят, что мы угомонились. Вот в этом направлении у самого дома удобный заборчик. Первые три квартала — дворами. Иди в мою комнату, включи телевизор и поспи часа три. Я пойду пару лампочек выверну. Дойдешь до места —оставь знак справа от входной двери. Но постарайся вернуться. До половины пятого. Ларькин: Всё будет нормально.

Оренбург. 4 апреля 1999 года. 00.51.

В смысле бесшумного передвижения лестничный пролёт гораздо удобнее тайги, гор и даже пустыни, в которых Виталий проходил практику выживания в экстремальных условиях. Капитан поднимался так тихо, что не проснулась даже кошка, дремавшая на площадке между третьим и четвертым этажами. На весь подъезд горела теперь всего одна лампочка —на втором этаже, ниже которого стекла в окне были заменены фанерой —поэтому Виталий мог идти, не беспокоясь, что его увидят с улицы. Навесной замок на люке, ведущем на крышу, оказался несложным и задержал его не больше чем на одну минуту. Осторожно подняв люк, Ларькин прислушался. На чердаке слышно было только пение стылого апрельского ветра. Тремя точными движениями Виталий утвердил свое сильное тело наверху и закрыл крышку люка. Замок он повесил на лестницу, чтобы Борисову не пришлось его долго искать. Ларькин постоял ещё немного, привыкая к темноте чердака, а затем, огибая балки, двинулся к дверце, ведущей на крышу. Крыша была из старого шифера, и он двигался очень осторожно. По этой же причине при спуске на верхний балкон он решил подстраховаться прочным шнуром, перекинув его через одну из балок. Проходя близ выходов вытяжных колодцев вентиляции, похожих на печные трубы, Виталий ещё раз убедился, как всё-таки скверно иногда пахнет человечество. «В химии нет понятия «воняет», —вспомнил он любимую поговорку своих учителей с химфака, — а есть понятия «приятно пахнет» и «неприятно пахнет». Виталий ещё раз оглядел окрестности и не обнаружил ничего подозрительного. Путь с верхнего балкона до земли занял у него ровно двадцать пять секунд, а ещё через пять он был за забором расположенного поблизости частного домика. Многоэтажки и частные дома стояли здесь вперемежку, и Ларькину предстояло пройти ещё два таких дворика. Перемахнув через очередной забор, он был бешено облаян местной сторожевой шавкой. Виталий всегда умел находить общий язык с животными, а к этой встрече приготовился заблаговременно. Большинство собак, охраняющих частные дворы, абсолютно невоспитанны и вечно голодны. Учуяв запах оставленной от ужина котлеты, песик моментально заткнулся и простил Виталию ночное вторжение на охраняемую им территорию. Поворчав для виду уже совсем беззлобно, он принялся уплетать угощение. Хозяева, очевидно, даже не проснулись. Виталий посидел в этом дворе ещё несколько минут, ласково общаясь с четвероногим сторожем. Кобелек приветливо махал хвостом. Очень скоро лапы его подкосились, голова бессильно поникла. Капитан достал из-за пазухи просторную болоньевую сумку, уложил в неё животное и бесшумно покинул двор.

Все сотрудники ветлечебницы, в которой работала Лариса Свитальская, славились своей грубостью. Это было не озлобленное хамство, а просто слегка небрежный стиль общения знающих себе цену специалистов, но не каждый мог это понять. Некоторые посетители, зашедшие полечить своих любимцев, уходили отсюда шокированными. Лечебница работала круглосуточно на тот случай, если какая-нибудь ценная, особо породистая тварь надумает подыхать среди ночи. Посетители шли всё же больше вечером, часов до десяти, выкраивая разумное время после работы и домашних дел. В середине ночи мало кто появлялся. Поэтому Лариса была немного удивлена, увидев на пороге во втором часу ночи здоровенного детину в теплом спортивном костюме, заботливо прижимавшего к груди нечто, завернутое в болоньевую сумку. Судя по безжизненно свешивавшейся голове, это нечто было явной дворнягой. А лицо мужчины показалось ей знакомым...

...Ларькин постарался быстро миновать коридор, обставленный стульями для посетителей и обвешанный неаппетитными плакатами. Здесь, за аптечным прилавком, сидела с книгой Ларисина напарница, а ему нужно было остаться со Свитальской наедине. Поэтому, не замечая удивленного взгляда с трудом оторвавшейся от «Графини де Монсоро» девушки, он не стал останавливаться. Бормоча озабоченно: «Вы не поможете, доктор, собачке моей что-то совсем худо... Спасите друга, пожалуйста, взгляните, что с ним...»—он вломился в процедурный кабинет.

Дворняга была уложена на стол, и, воспользовавшись тем, что ни он, ни склонившаяся над псом Свитальская не видны из коридора, Ларькин прошептал: «Лариса Петровна, вы, наверное, меня уже вспомнили. Мы заходили к вам сегодня по поводу вашего соседа. Только я не из милиции, я из ФСБ. Вы осматривайте, собачку, осматривайте, она спит, но вы скажите вслух, что дела плохи».

Свитальская перевела взгляд с Ларькина на собаку и сказала громко и озабоченно:

— Да-а... Хреново ваше дело.

— Неужели так плохо? — испуганно спросил Виталий.

— Усыпить кобелька придётся, —едва не фыркнув от смеха, оказала ветеринар.

— Да что вы говорите! —запричитал вслух Ларькин, а шепотом быстро продолжал: —Спасибо, Лариса, отлично. Мне нужно с вами поговорить наедине. Сделайте вид, что усыпляете песика, а потом я попрошу вас подробнее рассказать о его болезни, и вы проводите меня куда-нибудь, где нас никто не будет слышать. Есть у вас такое помещение?

Лариса кивнула и сказала:

— Лучше усыпить прям сейчас, пока он без сознания. Не дай Бог, очнется, будет так визжать, что всю душу вам вымотает. Но потом всё равно сдохнет. Ну что, усыпляем?

— Ох, раз нельзя спасти, делайте как лучше.

Свитальская погремела инструментами, имитируя укол. Выждав некоторое время, Ларькин сказал, постепенно меняя тон:

— Да-а, работка у вас.

— Работа как работа, — возразила Лариса.

— А если б я пораньше его принес, можно было бы спасти?

— Нет, он был обречен. Проверять собачку надо было, когда брали, профилактику делать, а коль уж он заразился — всё, безнадега.

— Нет у меня больше друга, — фальшиво вздохнул Виталий, в голосе его прозвучали испытующе-развязные нотки. — Мне кажется, вы очень хороший специалист. Вас как зовут?

— Лариса, — Свитальскую ситуация явно веселила.

— Лариса, вы не могли бы подробнее рассказать мне об этой болезни, ну, как её заранее распознать? На будущее, ведь придется нового друга заводить...

Свитальская смотрела на капитана с интересом, в её глазах прыгали смешинки.

— Можно, —томно сказала она. —Только в другой комнате, у нас там хранятся справочники... Я вам смогу и иллюстрации показать... — добавила она уже совсем двусмысленно.

Лариса подошла к двери в коридор.

—Ал, если что, я в лаборатории, мне надо клиенту, — она чуть подняла красивую черную бровь, —дать консультацию.

—Ладно, —напарница понимающе кивнула.

Лариса повела капитана по коридору. Лечебница занимала довольно обширное одноэтажное здание. «Вряд ли им тут тесно», —подумал, осматриваясь, Ларькин. Потом перевел взгляд на хрупкую талию шедшей слева и на шаг впереди женщины. То ли сработала беспутная мединститутская юность и рефлекс на девушек в белом халате, то ли просто могучее тело потребовало положенного, но глядя на худенькую черноволосую ветеринаршу со строгим лицом и резковатыми подростковыми манерами, он чувствовал, что отвлекается от основной цели своего визита. Положа руку на сердце, он сейчас не смог бы уверенно сказать, какая из его целей с самого начала была основной.

Зайдя в лабораторию, Свитальская быстро повернулась к капитану и сказала, глядя ему в глаза:

— Вообще-то, у нас и так не принято закладывать подруг.

— Верю, — кивнул тот и, показав удостоверение, достал свои приборчики. —Верю, что она не заложит вас, если вы используете своё рабочее место, чтобы подкалымить или водить шашни с мужчинами. В мелочах вы, конечно, можете ей доверять. Но я не о мелочах говорю. Мне бы очень не хотелось, чтобы после нашего разговора вы пропали без вести... Как уже исчез ваш сосед Тэн. Если верить вот этому локатору, похоже, нас действительно никто не слушает. Так я опять насчет соседа...

Оренбург. 4 апреля 1999 года. 3.55.

На Пролетарской не было прохожих, но Виталий подходил к дому, покачиваясь порой так сильно, что придерживался за знакомый заборчик. Ему нужно было мотивированно прижаться к стене, заворачивая во двор пятиэтажки, чтобы «наружка», предположительно обитавшая в одной из припаркованных во дворе машин, не увидела его за бетонной плитой, которая вертикально стояла слева от подъезда. В то же время сторонний наблюдатель, случись он в четвертом часу ночи, не должен был испытать подозрения при виде крадущегося вдоль стены бугая. Пусть он испытает какое-нибудь другое чувство. Придерживаясь за стену, Ларькин на «подкашивающихся» ногах обогнул угол здания. Благополучно добрался до первого подъезда. Плита, правда, была украшена огромными дырами разного диаметра, но фигуру Ларькина она вполне могла заретушировать, особенно ночью. А кому какое дело до постороннего мужика, «на рогах» заползающего в первый подъезд, если твой клиент живет в четвертом и уже полночи спокойно спит?

Узнав, сколько снотворного запихал Ларькин в котлету, Лариса на прощанье отругала его, сказав, что положи он на 40% больше — и пёс от такого веса уже наверняка не очнулся бы. Но Виталий ведь не мог заранее знать, какого размера зверь ему встретится. Ко всеобщему благополучию, дворняжка оказалась живучей и темпераментной — когда капитан укладывал пса в его родную будку, тот уже пытался пошевелиться.

Замок на двери в подвал был типовой. Очень похожий на тот, который встретился Ларькину при выходе на крышу. Неудивительно, что к нему подошла та же самая отмычка. Набор отмычек брал в каждую поездку майор, а Виталий запасался электроникой. Этот замок капитан прикопал в куче мусора, пройдя примерно половину подвала — ему суждено было стать единственным следом ларькинского ночного похода. Выйдя из подвала в своём подъезде, он обнаружил третий замок — родной брат первых двух, — висящий на виду возле двери. Местное ЖЭУ, как видно, не отличалось богатым воображением. Виталий запер дверь и тихо поднялся по лестнице. Дверь квартиры была не заперта и открывалась бесшумно, а в том, что контрольные датчики на ней отсутствуют, они с Борисовым убедились перед выходом. Лестничная площадка и квартира напротив тоже были «чистыми». Самоволку можно было считать благополучно завершившейся. Коридор тускло освещался горевшей в ванной лампочкой. Никого не увидев, Виталий на секунду отвлекся, запирая дверь, а повернувшись... не то чтобы вздрогнул, но слегка оторопел, встретившись взглядом с майором. Борисов стоял в двух шагах от него и смотрел вопросительно, интересуясь результатами похода.

Москва. 4 апреля 1999 года. 2.10.

Илья Большаков сидел за пультом «Вампира» и лениво наблюдал за несколькими экранами. На одном из них струилась змейка записанных при помощи осциллографа звуковых колебаний, на другом —мелькали, появляясь и исчезая, тексты на русском и английском языках; на третьем светились рамки окон и значки машинных кодов. В принципе эти экраны должны были стоять на трёх разных рабочих местах, а выполняемые Большаковым действия можно было делать и по очереди. Но такой уж у него был стиль работы —понемножку того, понемножку этого... Чтобы не переключаться постоянно с одной программы на другую или с одного режима на другой, Илья с помощью Ахмерова сконструировал себе такое рабочее место, которое отвечало особенностям его творческой натуры. Помимо трех компьютерных мониторов здесь же было установлено несколько мониторов, дублирующих те, что стояли в «сторожке». При необходимости ГРАС мог охраняться одним-единственным человеком. Чаще всего —так уж жизнь сложилась —этим человеком оказывался Илья.

Но сейчас он не столько охранял штаб, сколько занимался отлаживанием компьютерной программы, позволявшей ему записывать голосами других людей сочиненные им самим диалоги. В компьютер были заложены несколько десятков записей разговоров Борисова, Ларькина, Ахмерова и самого Ильи. Программа обработала и изучила тембры и частоты голосов, и теперь Большаков мог заставить электронных Ренатов и Виталиев произносить такие слова и фразы, которых обладатели голосов не только не произносили, но о которых и не додумались бы. Дело было, в общем, немудрящее, такие программы появились уже несколько лет назад. Всё, что делал Илья, — доводил до ума дебильную зарубежную программу так, чтобы она правильно расставляла ударения во всех словах и чтобы работать с ней было удобно лично ему. Во время работы он пару раз вожделенно посмотрел на стоявшую неподалеку бутылку своего любимого темного «Толстяка», которым решил вознаградить себя за труды.

Вскоре первый этап был закончен. Илья, не вставая, дотянулся до бутылки, откупорил её, наполнил специально предназначенную для таких целей красивую хрустальную кружку и, по-кошачьи блаженно жмурясь, отхлебнул пивка. Ублажив себя таким образом, он потянулся к клавиатуре и некоторое время развлекался, заставляя машину рассказывать похабнейшие анекдоты голосом Ларькина, прочитать отрывок из «Дианетики» голосом Рената, а также исполнить несколько стихов Ахматовой голосом майора. Некоторые номера этого концерта Большакову так понравились, что бункер огласился его ядовитым смехом.

Он прикончил одну бутылку «Толстяка» и поставил на виду вторую, разрешив себе непременно расправиться с ней сразу после окончания работы. Затем Большаков начал собственно работу — поглядывая в лежавшие перед ним бумажки и книжки, он быстро набрал и записал полдесятка диалогов с участием Борисова, Ларькина и себя самого. После этого старлей включил маленький микрофон, встал и начал записывать звуки двигающегося стула, падающей на стол авторучки, шаги и тому подобное. Засим он вернулся в кресло и принялся расставлять эти звуки в сочиненных диалогах, аккуратным движением мыши удлиняя или, наоборот, сокращая паузы между фразами и звуками, регулируя громкость и тембр.

Большаков уже отшлифовал три из намеченных на сегодня пяти кусочков никогда не существовавшей акустической реальности, когда краем глаза заметил движение на одном из охранных мониторов. Он присмотрелся: по дорожке из прессованной гранитной крошки к особняку двигался прапорщик Ахмеров с большой сумкой в руке. Не отрывая взгляда от экранов, Илья нажал одну из многочисленных кнопок на охранном пульте и продолжил свои труды. Минут через десять в коридоре послышались, приближаясь, звуки музыки, защелкал цифровой замок, дверь открылась и в «бункер» вошел, пританцовывая, Ренат.

Подражая моде, бытовавшей некогда у американских негров, он придерживал на плече огромный неуклюжий магнитофон, изрыгавший ритмичные звуки. Пел любимый Ахмеровым Coolio. Ренат, продолжая танцевать, захлопнул ногой дверь и направился к столику возле большаковского кресла. Он добавил к стоявшей там бутылке ещё две, вынув их из принесенного полиэтиленового пакета. Звякнувший пакет он пристроил у стены и в танце сделал широкий полукруг по комнате вокруг «Вампира».

Большаков следил за ним с иронией. Дождавшись, когда мелодия закончится, он спросил:

— У тебя от этого рэпа не болит?..

— Что — не болит? — не понял Ренат.

— Рэпа, — повторил Илья и для ясности постучал пальцем по голове.

— А-а... Да нет, мне нравится! Хорошая музыка, — улыбнулся прапорщик, убавив звук.

—Дорогой мичман, у меня есть для вас запись покруче... —таинственным голосом сказал Большаков и заставил компьютер воспроизвести голосом Ахмерова отрывок из «Дианетики». Ренат внимательно выслушал эту небольшую лекцию и сказал очень серьезно:

— О чем речь, более-менее ясно... Я только не понял, кто этот мужик е таким неприятным голосом.

Он снял с плеча магнитофон, поставил его на пол, вернулся к столику и, открыв одну из принесенных бутылок, угостился.

— Как твоя Зина?

— А-атлищщна! — гордо сказал Ахмеров.

— А Любочка?

— Ощщень хорошшо!

—А Катенька?

— Щщудесна!

— Блин, как ты умудряешься?

—Замещщательна!

— Слушай, так что мы будем делать с телекамерой?

Ренат совсем выключил магнитофон, но продолжал двигаться по комнате в некоем подобии танца, просто выделываясь от избытка жизненных сил.

— Какой? Которую нам на бисетку присобащщили? А какие проблемы?

— Мы можем как-то незаметно её нейтрализовать? Для этого надо на неё дать ложное изображение — не фотографию же перед ней ставить...

— Надо снять с неё изображение, выбрать нужный кусощщек и дать его в записи на передащщик. Только есть одна сложность — на камере стоят электронные щщасы, и на каждом кадре есть щщисло, щщасы, минуты, секунды... Ты сумеешь их заменить?

— Думаю, да. Правда, надо будет одновременно снимать показания таймера с этой камеры и накладывать их на новое изображение. Так ты сможешь незаметно подключиться к телекамере, не прерывая передачи?

— Ка-нещщна! Это ощщень просто технищщески. Берем проводощщек с иголощщкой, втыкаем её в их проводощщек возле камеры и присоединяем ма-аленький приборщщик — проверяем надёжность контакта. Вторую иголощщку втыкаем возле передащщика. Соединяем иголощщки своим проводощщком. То же самое делаем со вторым проводощщком.

— Я понял...

— Разрезаем их проводощщки! Ток пока что, временно, идет по нашим проводощщкам с иголочками. А мы в это время, спокойно, вставляем между их проводощщками...

— ...свой ма-аленькйй приборщщик...

— Нет! Не угадал! Мы им вставляем свой ба-альшой прибор!

— Вот скотина...

— ...Например, твой «Вампир».

— Ну, спасибо за разъяснение. А как же ты незаметно подберешься к их проводкам? Крыша беседки-то видна из-за кустов даже летом. А?

Ренат задумался так, что даже остановился, перестав приплясывать.

— В крыше дырку проделаю, —решил он. —Изнутри буду работать.

— Незаметно пилить, да? Потихоньку так сверлить рядом с микрофоном?

— Придется устроить небольшой ремонт беседки. А что, нельзя?

Вернувшись 1 апреля из аэропорта, они обвешались аппаратурой и потихоньку обследовали все здание штаба, не полагаясь на постоянно работавшие электронные средства охраны. Друзья обнаружили четыре внезапно появившихся прибора электронной слежки, из которых один был установлен в кабинете Борисова, а три — в беседке в садике перед зданием. Очевидно, люди, посетившие их дом за те два часа, когда он пустовал, не были прущими напролом через охранные системы «кабанами», а имели задачу остаться незамеченными. С этой задачей неизвестные справились довольно хорошо — ни одна из пяти телекамер, установленных вокруг здания, их не зафиксировала. Однако проникнуть в здание утренние гости не решились — видимо, у них были свои «приборщщики», указавшие им, что сделать это, не оставив следов, у них никак не получится. Два микрофона в беседке — внутренний и сверхчуткий внешний грасовцы нашли быстро. «Жучок» в кабинете Борисова Ренат обнаружил с большим трудом через три часа поисков.

Для оправдания в глазах окружающей общественности он использовал малярную люльку и сделал вид, что подновляет потрескавшуюся кое-где на тыльной части здания штукатурку. В одном месте оконная рама в кабинете Борисова была-просверлена насквозь тонким сверлом. В отверстие забили стерженек, на конце которого, очевидно, находился маленький микрофон. Ренат с удивлением и досадой обнаружил, что его локатор не замечает наличия жучка изнутри кабинета — подслушивающее средство практически не излучало электромагнитных волн и почти не содержало металлов. С внешней стороны окна от него наверх шел тончайший провод, похожий на приклеенную к раме паутинку. На лепном козырьке над окном —архитектурные излишества давно ушедших веков — был прикреплен передатчик, посылавший излучение тонким направленным лучом на крышу стоявшего неподалеку высотного здания. Взглянув туда, Ахмеров удивился второй раз — и гораздо больше, чем в первый. Он хорошо знал расположенный там казавшийся маленьким матовый шарик. Это был ретранслятор Федеральной Службы Безопасности.

Записка майора Борисова. Шифрованный файл OUSNECH 4.doc

Так вот, значит, где собака зарыта. Вот как оно было дело. Всё куда проще и, разом, куда сложнее, чем то, что всегда представлялось профессиональным историкам. Значит, наши новые знакомые —условимся называть эту организацию на принятый у её членов манер: просто Братством... Так вот, выходит, что родословная у наших новых знакомых из Братства куда разветвленнее и уходит куда глубже в прошлое, чем мне казалось раньше.

Итак, что мы имеем. Мы имеем тайную организацию, созданную именно как тайная организация с целью осуществления контроля за властными структурами Государства Российского (и не только Государства Российского), и основной задачей этого контроля является воплощение в жизнь совершенно безумной идеи — идеи всемирного господства России как Богом и Судьбой избранного государства. Такой идеологии и способа организации работы я ещё не встречал.

Исходная идея, конечно, не нова. Весь XVI и весь XVII век стоял на том, что Москва—третий Рим. а четвертому не бывать. Что русский царь — единственный православный государь после падения Византии, и, следовательно, единственный законный наместник Бога на земле. Что власть его лишь временно ограничена современными границами Русского царства, коим к тому же постоянно угрожают иноверцы — и магометане, и «немцы», которые ещё хуже магометан, поскольку извратили истинную веру. Ведь в XVI—XVII веках даже изучение иностранных языков рассматривалось на Руси как преступление противу истинной веры, поскольку единственный боговдохновенный язык есть язык церковнославянский, и даже греческий, и тот под подозрением, а уж латинский — от диавола несомненно. Не говоря о языках восточных.

Тяга к изоляционизму всегда уживалась с территориальной экспансией. Если экспансия проходила успешно — как в случае с Казанским и Астраханским ханствами, — в этом усматривался перст Божий и доказательство того, что русскому царю и в самом деле все подвластно. Если всё начинало идти вкривь и вкось — как в начале XVII века, —то поднимался эсхатологический миф о Войне Конца Света. Чаши весов в Москве колебались, и стало ясно, что если не прийти сейчас на помощь своим, православным, то «чертовы ляхи» снова возьмут верх —и Святая Русь опять будет брошена к ногам неверных. Этим и было вызвано и всенародное воодушевление, с которым формировалось ополчение Минина и Пожарского, непослушание «воровских казаков» князю Трубецкому. Так что ни Пётр, ни те, кто чуть позже его именем и волею его призрака создавали это самое Братство, ничего особо нового не выдумали. Кроме одного.

Кроме того, что государственная идея переплелась у них с идеей национальной. Потому что Пётру, по большому счету, до пятого пункта никакого дела не было. Он поднимал Россию, а не русских. Более того, иногда он поднимал её вопреки воле этих самых русских, ломая их и заставляя идти в общей упряжке с иноземцами и иноверцами. И эта идея —идея русского царя как властителя не только единственного на свете, а потому Богоизбранного Православного Государства, но и наделенного особой миссией, единственного в мире, уникального во всех отношениях русского народа — выдаёт время создания и самого апокрифа (в котором, по сути, ничего особо тайного-то и нет, публиковался он на Западе неоднократно, да и у нас в 1980-е годы вдруг ни с того ни с сего проснулся к нему интерес), и вот этих, тайных к нему дополнений. Не раньше второй половины XVIII века. Причем само завещание скорее всего действительно родилось не у нас, а где-то в центральной Европе (Австрия? Пруссия?). А вот дополнения и инструкции —это уже дело сугубо домашнее.

Дополнения первого уровня: насчёт особой роли русского народа, народа-богоносца, волею Провидения живущего в богатейшей, обильнейшей стране, расположенной не на Востоке и не на Западе, а как раз на проведенной Всевышним грани между вырождающимся потихоньку Западом и закосневшим в варварстве Востоком. Между западным техническим гением и бездонными кладезями восточных ресурсов. Между западной высокой наукой и восточной тайной мудростью. И, в силу своего центрального положения, а также в силу уникальности духовного склада, сей народ непременно должен всё это использовать себе на благо и на процветание России, географическое положение которой — ещё один знак свыше, равный прямому повелению, разделяй и властвуй. И инструкции, первого же уровня: как и в каких конкретных ситуациях должно идею эту проводить в жизнь. Базовая идейка, конечно, яйца выеденного не стоит, хотя политику на ней делать можно — и довольно большую политику. И политическими структурами, а также народными массами манипулировать тоже. И ещё как манипулировать.

И примеров такой манипуляции —тьма. Ибо нет, наверное, на земле народа, который не считал бы себя и народом-богоносцем, и центром мироздания, счастливо (или несчастливо) оказавшимся на грани меж двух больших культур. Ну, взять хотя бы для примера ненавистных ляхов. Разве польский народ —не народ-богоносец? Католичнейший народ во всей Европе — если послушать, конечно, самих поляков. Оплот истинной веры на диком Востоке Европы. Да и то — в какой ещё стране было возможно, чтобы при коммунистическом режиме треть членов партии официально числилась верующими католиками и ревностными прихожанами? А в Польше именно так и было. А извечный польский гонор насчёт растоптанной и поруганной врагами (немцами и русскими по преимуществу, а за немцами и русскими, понятное дело, стоят евреи) Польши, взывающей к отмщению и воссозданию в границах XVII века — от моря до моря. И ешчо Полска не сгинела. Это раз. И два: разве Польша — не мостик между Востоком и Западом? К западу от неё культурная, хоть и нелюбимая Германия, и кто скажет, что Германия не есть Европа? А к востоку плещется бескрайнее славянско-мордовско-татарское море, то есть Азия. И сами поляки, с одной стороны, форпост Европы в славянском мире, с европейскими дворянско-шляхетскими традициями, с французскими и шведскими королями на престоле, с давней исторической близостью с французами на почве общей нелюбви к чванливым и жадным германцам; а с другой стороны —-в них бьется всё та же загадочная славянская душа, разве что изрядно вышколенная и дисциплинированная строгой католической догматикой. Но религиозный экстаз, скажем, в культе черной Богоматери Ченстоховской, здесь чисто славянский. Итак, поляки — народ-богоносец и мостик между Востоком и Западом.

Идем дальше. Дальше у нас немцы. С их точки зрения, они — ярко выраженный народ-богоносец. Терпеливый и трудолюбивый немецкий Михель, который привык трудом своим возносить молитву Всевышнему, который набожен и тверд в отеческих заветах, у которого развратная, провонявшая деньгами городская —жидовская — культура вызывает в лучшем случае тяжелый безрадостный вздох: кто ближе к Богу, чем он? Немцы — избранная Богом нация, народ музыкантов, философов и поэтов. И в этом они —тоже уникальны, в этом они — не чета своим соседям, они —мостик между Востоком и Западом. Как так? А вот так. ещё в начале XIX века Германия воспринималась, ну, например, французами, как медвежий угол, как самое что ни на есть европейское захолустье, где зимой катаются на санях, где ходят друг к другу в гости из одного игрушечного княжества в другое, такое же игрушечное. Да и сами немцы считали, что они живут на самой окраине Европы, потому что на восток от них уже Польша, а за ней —Россия. И неужто кто- то всерьез будет считать Польшу Европой? Итак, немецкий народ – народ-богоносец и, одновременно, мостик между Востоком и Западом.

А испанцы? Разве можно представить себе народ и страну, которые более ревностно блюли бы католическую веру, чем испанцы. Христианнейший монарх — вот исконный титул испанского короля. А имена городов, основанных испанцами в Новом Свете —Санта-Крус (Святой Крест), Санта-Фе (Огнь Святой), Сантьяго (Святой Иаков) и так далее? А собственные испанские имена, особенно женские? Только испанец в состоянии назвать дочку, родившуюся в день Св. Зачатия просто и без затей — Консепсьон, то есть именно Зачатие. А сокращенно будет — Конча.

Это во-первых.

А во-вторых, разве Испания — не мостик между Востоком и Западом? Нация, которая в XVI—XVII веках владела половиной Европы, да что там, половиной мира. Христианнейшая из европейских наций, но — посмотрите только на испанские народные костюмы, на испанскую архитектуру, послушайте испанскую музыку и испанскую манеру пения. Четыреста лет Реконкисты, медленного и упорного отвоевывания родной страны у оккупировавших её в незапамятные времена арабов и мавров даром не прошли. Испанцы, утвердившись в своих горных королевствах, щитом стояли на пути у арабов, не давая им пробиться дальше в Европу (ничего не напоминает?). И за долгие века Реконкисты сумели понять Восток не хуже, чем поняли Запад. Причём не дикий монголо-татарский Восток, но Восток арабский, Восток высочайшей культуры, через которую в Европу вернулись утраченные было сокровища культуры древнегреческой и . древнеримской. Так кто после этого испанцы, как не избранный Всевышним народ-богоносец, как не уникальный мостик между Востоком и Западом?

А итальянцы? А норвежцы? А финны? А болгары? А турки? А грузины? Армяне? Татары? Венгры? Да нет, ещё раз говорю, такого народа на матушке-земле, который не мнил бы себя пупом творения. И только ленивый за последние два века не эксплуатировал этой всеобщей тяги к самолюбованию.

Ладно, хватит на сегодня. Дальнейшие соображения в следующем файле.

Оренбург. 4 апреля 1999 года. 4.02.

Они общались большей частью на бумаге, сидя на кухне при свете маленького фонарика.

Ларькин: Побеседовал, почитал. Освежил институтские знания, а кое-что было новым. Дело ясное, что дело темное. Судя по описанию Свитальской, этот лишай не похож ни на один из известных видов. Точнее, похож-то он на многие, но в целом по гистопатологии и по локализации не совпадает ни с одним.

Борисов: Полегче с терминами, я же не медик. Это что, новый лишай? Помнится, я подростком, если случайно обзаводился где-нибудь на руке таким пятнышком, начинал втирать пепел сигареты и очень легко вылечивался.

Ларькин: Ваше заболевание в научной литературе вообще называется не лишай, а микроспория. А в народе называют лишаем чаще всего именно его, потому что оно очень распространено. От собаки или кошки можно запросто подцепить. Вообще, в бытовом общении люди чаще всего под лишаем подразумевают грибковое заболевание.

Борисов: А что же тогда в литературе называют лишаем?

Ларькин: В целом... если попонятнее... Как же это объяснить-то без терминов?.. Это слово больше относится к гистопатологии... ну, к проявлениям болезни, к тем изменениям, которые происходят в организме, а не к возбудителю заболевания. Если попытаться обобщить, лишаем могут назвать пузырьковые и иные высыпания, любого цвета пятна на коже, с отслоением чешуек и без, иногда с обламыванием волос, узелковые образования... в общем разные вещи.

Борисов: Причины?

Ларькин: Причиной образования лишая может быть вирус, грибок, наследственное заболевание. А про некоторые, например, про лишай красный плоский, пишут так: «Существует несколько гипотез: генетическая, вирусная, неврогенная». Это не единственный случай, когда этиология лишая неизвестна.

Борисов: Я правильно понял, что причина возникновения многих лишаев всё-таки установлена?

(Ларькин кивает утвердительно.)

Борисов: Это может быть вирус, грибок или генетическое заболевание? То есть лишаи можно поделить на три группы?

(Ларькин отрицательно качает головой.)

Ларькин: Не всё так просто. Есть ещё и смешанные этиологии, когда работает генетическая предрасположенность плюс вирус или грибок. Есть ещё нейродермит — своеобразный невроз кожи в ответ на действие аллергенов экзо- и эндогенного происхождения. В любом случае, даже если исключить неврогенные факторы —хотя, по-моему, этого делать нельзя, —групп должно быть пять. Ведь есть ещё невыясненные этиологии.

Слово «невыясненные» Ларькин подчеркнул два раза.

Борисов: Так к какой же группе относится наш лишай? Назовем его «лишай Ларькина».

Написав это, Борисов некоторое время любовался на скисшую от отвращения физиономию капитана, потом черкнул ещё пару слов.

Борисов: К последней, конечно?

Ларькин (кивая): Пока да. Только давайте лучше называть его «лишай Тэна».

Борисов: Так на какие именно заболевания он похож?

Ларькин: По разным признакам —почти на все. Шеф, этих лишаев я насчитал около пятнадцати, я мог бы перечислить и описать все, но я просто не хочу вам, как говорит Илюша...

(Борисов вспоминает: «засирать винчестер» и кивает головой.)

Ларькин: Кроме того, учтите, что я этого чертова лишая не видел и опираюсь только на описание Свитальской. Из вирусных заболеваний он больше всего похож на лишай простой: по гисто... (зачеркивает) то есть по внешнему виду, а также по локализации. Вот только болеют этим лишаем чаще всего дети.

Из грибковых он напоминает все ту же микроспорию. Обломанные волосы, очаг с четкими очертаниями. Правда, Лариса говорит, что волосы не просто обломаны, а частично выпали. А если не зацикливаться на лишаях, то есть ещё так называемая гнездная плешивость, или алопеция круговидная. Вот уж на что действительно похоже. Если не считать, что мелкоочаговая форма, которая держалась у Тэна около года, встречается также чаще у детей. Что же касается не выпавших, а обломанных волос, то это при алопеции бывает.

Борисов: А какова её причина?

Ларькин: Причина неизвестна. Предполагается инфекция (вирус?).

Борисов: Это что, в литературе так написано?

Ларькин: Да, это у них написано — «вирус» с вопросительным знаком. Прослеживаются ещё генетические факторы, имеют значение гормональные нарушения и психические травмы. Но обычно гнездная плешивость приводит к более сильному облысению. У Тэна было маленькое бело-розовое пятнышко чуть пониже затылка, и оно не распространялось. Но и не проходило. Может, это всё-таки не алопеция. Свитальская исходила из предположения, что это грибок, микроспория —и, не обнаружив активных спор, успокоилась. Может, и зря, если это вирус. Хотя не исключено, что у Тэна было генетическое заболевание — по крайней мере, нельзя исключать наследственную предрасположенность. У некоторых лишаев прослеживается связь с нервными заболеваниями. У корейца лишай и психоз развивались в течение одного года, параллельно...

Тут Виталий отложил листок и оцепенело уставился куда-то в пространство за спиной майора. Борисов на всякий случай обернулся и ничего не обнаружил. Тогда он прочитал написанное и тоже задумался. Рука Ларькина вывела то, что он не успел ещё мысленно сказать себе — что психическое заболевание Тэна было не просто одним из факторов, повлиявших на его предрасположенность к вирусной инфекции. Связь между психозом и лишаем, возможно, была непосредственной... и обратной.

«Ну, это ещё надо доказать», —беззвучно сказал Борисов, отвечая на эту мысль, одновременно пришедшую им в голову. Ему хотелось закурить. Хоть он и решил потерпеть до утра, выдержать оказалось нелегко. Переписка возобновилась.

Ларькин: Шеф, я уверен, это новое заболевание. Найти бы этого Тэна. Мне бы хоть пару больных обследовать, анализы сделать, энцефалограмму.

Борисов: Где я тебе возьму больных?

Ларькин: Такие данные обычно хранятся в кожно-венерологическом диспансере.

Борисов мрачно покачал головой. Час от часу не легче. То психушка, то это...

Борисов: Что ж, дождемся утра, позвоним дежурному, узнаем телефон и домашний адрес главврача и поищем.

«Опять же, воскресенье, никому не помешаем», — проговорил он губами. Подразумевалось, что мешать никто не будет им.

«Кроме главврача», —ответил, улыбаясь, Ларькин.

Договориться с главврачом кожно-венерологического диспансера Ольгой Валентиновной Белозеровой оказалось не так-то просто. Вначале в ФСБ долго —минут десять — искали её домашний адрес, затем больше получаса — Борисов звонил каждые десять минут —никто не брал трубку. Потом её не хотели звать к телефону. Да и сама Ольга Валентиновна долго не могла понять, что от неё требуется.

— Ну и дура, — сказал майор, вешая трубку и Отдуваясь, затем отвел душу семиэтажным ругательством. — Наконец-то договорился. Пошли, через полчаса она будет нас ждать возле диспансера. Только чует мое сердце, ждать скорее всего будем мы её. Опоздает, сучка.

Борисов оказался прав в том, что Белозерова действительно опоздала. Но он слегка ошибся в другом — едва они успели подойти к зданию больницы, как им сразу же стало не до главврача. На снегу возле центрального входа виднелись какие-то черные едва успевшие покрыться ледком лужи, застекленная дверь здания была разбита, на белой стене над ней отчетливо виднелся налёт копоти.

— Шеф, а ведь тут был пожар, —сказал Ларькин. — Совсем недавно.

— Ночью, — кивнул Борисов и ускоренным шагом направился к двери.

По словам сторожихи, толстой пожилой тетки, обвязанной по окружности несколькими пуховыми платками, она заметила поджигателя, ещё когда он возился в регистратуре, но задерживать «побоялася, знаете, какие сейчас бандюги, вооруженные. Я сразу спряталася и побежала звонить в милицию». Ларькина очень интересовало, как же это она сумела спрятать такие объёмы, но спрашивать он не стал. Борисова же интересовали только дальнейшие события. Судя по тому, как «полыхнуло», взломщик поджег картотеку, облив её бензином. Парень убежал, но вскоре его или кого-то очень похожего привозила милиция. Поймали по дороге. Происходило все это в три часа с минутами. Виталий вспомнил встречу с Ларисой и подумал, что прошедшей ночью, похоже, в Оренбурге вообще мало кто спал. Грасовцы посмотрели на останки регистратуры. Пожарные приехали достаточно быстро, чтобы не дать пламени распространиться, но слишком поздно, чтобы можно было спасти картотеку. Мелкий пепел плавал в огромных лужах среди груд черных угольков, стены и потолок были черны от копоти. Офицеры пошли к выходу на улицу и в дверях встретились с круглолицей дамой в норковой шубе. Глаза её, которые не отрывались от разгромленного вестибюля, были тоже круглыми. Это была, несомненно, главный врач кожно-венерологического диспансера Ольга Валентиновна Белозерова.

Содержание текстового файла DOC1 .DOC

1. ВСТАВАЙТЕ, ЛЮДИ РУССКИЕ!

Идёт убийство русского народа в полном смысле этого слова, убийство физическое.

Русский народ лишили средств к существованию — на те унизительные гроши, которые с многомесячными задержками нам выдают предприятия и учреждения, существовать невозможно. Лишили лекарств —они недоступны по цене большинству людей. Люди лишены права на жизнь.

Русский народ развращают, насаждая ему бандитские законы и образ жизни, бандитскую культуру и психологию, заставляя убивать друг друга. На улицах городов уже давно начался беспредел —человека могут убить просто так, чтобы снять с него новые ботинки, а то и для забавы. Преступность перестала быть наказуемой, она стала даже поощряемой. Уже одно то, что пять лет учебы в университете не засчитываются в трудовой стаж, а тот же срок отсидки в тюрьме идет в зачёт, с головой выдает тех, кто руководит страной. Последнее десятилетие XX века Россия находится во власти воров и бандитов. На этот путь России помогли стать западные «друзья».

Чем помешал великий народ западному обществу — обществу торгашей и жуликов? Тем, что генетически не склонен к торгашеству, глубоко, по сути своей духовен. Тем, что русская культура, в отличие от западной, роботизированной, — антимеханистична, она мешает торгашам и масонам превратить весь мир в управляемых роботов.

Спасем Россию —страну великой внутренней воли, где улыбаются без лицемерия, где опорой нравственности всегда была вера в Бога и собственная совесть!

2. ПРАВИТЕЛИ РОССИИ

Правители России живут в выдуманном мире, в Зазеркалье. Но это не фантазии идеалистов-созидателей. Это мир, построенный по законам самооправдания, это бредовые конструкции предателей и разрушителей Родины. Россией правят подонки.

Начав с демагогических обещаний о райской жизни при капитализме, они встали на путь предательства и обмана, сделали последнюю гнусность, которую только можно было придумать: они внушили русскому народу неверие в себя, в собственные силы, поселили в душах людей страх и отчаяние. Они развалили общественную систему и государство, внушив огромным массам людей: «Каждый сам за себя. Спасайся, кто может!»

С Россией произошло то, что должно было произойти со страной, если такую команду получают миллионы чиновников на всех уровнях. Страна перестает существовать, превращаясь в банду воров, единственная забота которых —побыстрее сбыть с рук награбленное и скрыться от возмездия.

«Перестройка» и развал Советского Союза, как особой формы существования России, развал государства и армии, уничтожение науки и культуры —это тяжелейшие преступления против русских, армян, молдаван, таджиков и других народов. В истории человечества вряд ли было нечто сопоставимое по масштабам с этим чудовищным предательством, совершенным правителями по отношению к своему народу.

Оренбург. 4 апреля 1999 года. 11.18.

— Ну и дура, — повторил уничтожающе Борисов, глядя на закопченную стену регистратуры. — Как такие... дамы становятся главврачами?

— По блату, как ещё, — пожал плечами капитан. — И вроде не притворяется.

—Лучше бы она притворялась. Тогда б мы её раскололи. А так информация нулевая и перспективы никакой. Работает недавно, ни черта не знает ни о больных, ни о врачах, ни о болезнях. Золота на себя навешала...

— У неё другая специализация.

— Это заметно. Точно они ударили —тут было достаточно уничтожить документы, и мы забуксовали. Нет, мы недооценили противника. Они нас по-прежнему опережают.

— Интересно, кто же эти «они»?

— Мне самому интересно. Остается потрясти эту шестёрку —исполнителя. Шансов почти никаких, но отработать поджигателя надо. У него, поди, легенда уже готова.

— Да, хотел скрыть от мировой общественности трипперок.

— Я ему дам трипперок... до самой смерти врать отучится. Ну что, звонить Мозговому? Или сами найдем это отделение? —спросил Борисов.

— Если он честно работает на нас, обойти его — значит обидеть недоверием, —задумчиво ответил Ларькин. — Но это только один аргумент «за», может быть, не самый весомый. Они и не такие обиды от нашей конторы терпели, воспримут как должное. Другой аргумент важнее — через него договориться с ментами будет всё-таки проще.

— Аргумент «против» один. Если он работает против нас, он может попытаться заткнуть рот свидетелю раньше, чем мы до него доберемся.

— Его можно лишить этой возможности. Дойдем до отделения раньше его.

— Вообще-то, все эти рассуждения имеют смысл, только если Мозговой ещё не знает о том, что тут произошло.

Мозговой не знал и был не совсем готов к такому повороту событий. Судя по голосу, интонациям и затруднениям в склонении прилагательных, вот уж кто вчера выпил безо всякого притворства. Да и сегодня к половине двенадцатого утра успел хорошенько опохмелиться. Тем не менее он сумел, довольно внятно объяснить Борисову, где находится отделение милиции, куда скорее всего отвезли поджигателя. Сам Мозговой обещал созвониться с отделением и немедленно прибыть.

— То ли они пользуются нашими приемчиками, то ли капитан действительно ни при чём, — проворчал Борисов, спускаясь по ступенькам с широкого крыльца диспансера. В любом случае, если нам повезет и этот пацан ещё жив, надо его расколоть сходу и полностью, чтобы потом им уже не было особого смысла его «мочить».

Ларькин остановился на крыльце.

— У нас ведь нет времени заезжать домой?

— Нет.

— Тогда я сейчас, — капитан бегом вернулся в больницу и через две минуты появился с полиэтиленовой сумкой, в которой лежало что-то, завернутое в белый докторский халат. Борисов заглянул в сумку, одобрительно кивнул, и они пустились бегом, насколько это позволяли скользкие тротуары.

...В отделении их ждали и подтвердили, что, действительно, в четвертом часу ночи был задержан гражданин Дураков Александр Петрович, 1977 года рождения.

Документов при нём не оказалось, но личность уже установлена. Безработный, по специальности киномеханик. Свое участие в совершении поджога отрицает. Взяли его потому, что, подъезжая к месту, увидели бегущим по улице в противоположную сторону. Говорит, что торопился домой со свидания. Только врет он всё. Патрульные сразу почувствовали от него запах бензина и доставили в отделение.

Борисова и Ларькина проводили в неуютный грязный кабинет, куда через пару минут был доставлен задержанный. Это был невысокий круглолицый парень с короткой стрижкой, притворно-наглой ухмылкой и затравленным взглядом синих детских глаз.

Борисов решил пока не называть свое место работы и начал разговор с вопроса.

— Так это вы подожгли картотеку кожно-венерологического диспансера, —спросил он голосом, лишенным какой бы то ни было, в том числе вопросительной, интонации.

Парень презрительно скривил губы.

— Ничего я не поджигал. Не шейте мне чужих дел.

Высокомерное выражение его не лишенного интеллигентности лица не шло ни в какое сравнение с той убийственно пренебрежительной гримасой, которая отпечаталась на лице Ларькина. Капитан даже не считал нужным скрывать свое презрение и разочарование при виде такого «улова».

В коридоре послышались нетвердые шаги, дверь кабинета открылась, и на пороге появился капитан Мозговой. Всё лицо его, включая нос, было залито здоровым румянцем. Впрочем, держался он прямо, и взор его был ясен. ■

—Ну что, сознался? — спросил он, по-хозяйски проходя в кабинет.

Борисов счел возможным промолчать, тем более что Дураков сам ответил на вопрос опера.

— Мне не в чем сознаваться. Я ничего не сделал. И вы не имеете права меня здесь держать.

— Не в чем? А кто ты такой? Фамилия?

— Говорил я уже...

— Так коль не в чем больше сознаваться, я ещё сто раз спрошу: фамилия, имя, отчество? Быстро!

— Дураков, —с неудовольствием сказал парень. — Александр Петрович.

— Брешешь?! Брешет? — повернулся Мозговой к майору.

Тот отрицательно покачал головой. Мозговой с чувством плюнул в угол кабинета.

—Тьфу, какая ж х...вая фамилия, —проговорил он и добавил с гордостью: — То ли дело моя — Мозговой. Так на х...я ж ты, Александр Петрович, поджёг диспансер?

— Не поджигал я ничего. И вы не имеете права меня оскорблять. Вы за это ответите.

— Та я ж не оскорбляю, я сочувствую. Так не поджигал? — Мозговой осторожно принюхивался к Дуракову, стараясь одновременно не дышать на задержанного.

— Не поджигал.

—Да от тебя ж бензином несет, как из канистры!

— А я токсикоман. Первый раз попробовал. Всё равно не имеете права.

— Ой, хлопец, всё равно ты расколешься. Ты хоть знаешь, откуда это следователи? —У Мозгового хватило ума взглядом спросить разрешения у Борисова, и тот кивнул. —Из Фэ-Эс-Бэ, понял!!! Специально для дураковых поясняю: Федеральная Служба Безопасности. Это контрразведка, сопляк, на кого ты голос поднял? Колись сразу, а то хуже будет!

Ларькин молча достал удостоверение и показал его. Что касается Борисова, то его место работы и звание отчетливо пропечатались на его лице. У безработного киномеханика побледнела верхняя половина лица. Взгляд стал как у затравленного зверя. Но демократия глубоко успела пустить свои корни в сознание народа.

— Всё равно не имеете права. Ничего я не поджигал. Не докажете.

Виталий поднялся и вышел из кабинета. Мозговой повернулся лицом к Борисову и ещё раз вопросительно взглянул на него. Кивни сейчас Борисов — и опер дал бы «под дых» упрямому Дуракову. Но Борисов покачал головой отрицательно и перевел взгляд на задержанного.

— Слушай, ты, правозащитник... —сказал он не слишком громко, но таким голосом, что у моментально протрезвевшего капитана у самого побежали мурашки по всему телу. Майор словно разбудил генетическую память много битого и гнутого эволюцией биологического вида, точнее, подвида человека, выжившего только потому, что он умел гнуться —и чувствовать, перед кем это надо делать. Это говорил не усталый после бессонной ночи и бесконечной нервотрепки пожилой мужчина, это говорил механизм огромной, очень жесткой и холодной машины, которая переедет десять, сто, тысячу таких дураковых — и не остановится, не поскользнется, даже не заметит. У Дуракова затряслись губы, а Мозговой так и застыл с чуть отведенной в сторону рукой.

— Слушай, ты, правозащитник... Сейчас тебе сделают один укол, и ты нам расскажешь всё. Всё расскажешь: и как поджигал, и что воровал, если когда-нибудь принимал участие в групповом изнасиловании, тоже расскажешь. Все свои грехи расскажешь, все мелкие пакости, о которых уже и думать забыл. Вспомнишь. Потому что будешь нам верить, как лучшим друзьям. Гораздо больше, чем своим паршивым друзьям, которые тебя подставили. Нам всё равно, ты нам и так всё расскажешь. Хотя нас интересует только, кто приказал тебе сжечь регистратуру кожвендиспансера. Нам наплевать на твою паршивую жизнь и на твои мелкие грешки, поэтому у тебя есть выбор: самому рассказать все, что нас интересует про поджог, или после укола рассказать всё, что интересует нас, и всё, что заинтересует капитана Мозгового. Ты ведь скажешь всё, что знаешь, не только о себе, но и о своих друзьях. Капитан, вам нужен такой агент?

— Всю жизнь мечтал, —выйдя из оцепенения, проговорил Мозговой.

Дверь отворилась, и в кабинет вошел Ларькин. Белый халат был ему маловат, и поэтому рукава рубашки, а затем и халата, он закатал до локтей, оголив свои могучие волосатые лапы. В одной руке у него позвякивала стальная ванночка со шприцем, в который была уже набрана какая-то бурая жидкость. Увидев это, Дураков зарыдал, из глаз его буквально брызнули слезы.

— Да что же я из-за какого-то куска теперь... всю жизнь... —истерически всхлипывая, говорил он задребезжавшим голосом. Но говорил уже не останавливаясь.

...Сжечь документы в регистратуре ему поручил знакомый шофер по фамилии Клипперт. Зачем и кому это надо, он объяснил невнятно, мол, один из его друзей таким образом сможет избежать неприятностей на работе. Со стороны такого грубого и тяжелого в общении человека, как Клипперт, любое объяснение уже выглядело как величайшая любезность. Хотя насчет «друзей» он, конечно, сильно сказал —друзей у него никогда не было.

Знакомых было много, но даже просто приятелей отродясь не водилось. Он просто использовал людей так, как ему было нужно, —вымогал у них что-нибудь по мелочи, пользуясь тем, что его ещё со школы боялась вся округа, или вступал в сделку. Дуракову он предложил за выполнение поручения тысячу рублей, и тот не вдавался в расспросы. Безработный киномеханик жил случайными заработками и, судя по всему, иногда подтыривал где что плохо лежит. Для него это были довольно большие и легкие деньги.

Когда задержанного увели, Мозговой частично подтвердил его рассказ. Он и сам, оказывается, немного знал Клипперта и отозвался о нём как о человеке пренеприятнейшем. Опер знал и автотранспортное хозяйство, где работал Череп —так с детства звали Клипперта за большой размер и характерную форму головы. В кабинетике был водопроводный кран, и глядя, как Ларькин выливает в раковину содержимое шприца, Мозговой позавидовал:

— Вам можно вот так на пушку брать, вам поверят. А я самого забитого алкаша не смогу «сывороткой правды» напугать. Скажет, не бреши. тебе не положено.

— А что за бурду ты туда набрал? —поинтересовался Борисов.

— Йод с водой размешал. У дежурного взял в аптечке, —Ларькин снял белый халат. —Хорошо, что в диспансере ещё есть многоразовые шприцы. Гораздо эффектнее получается.

По дороге Мозговой опять разговорился. Временами отвлекаясь, чтобы сказать Виталию, в какую сторону свернуть на очередном перекрестке, он рассуждал о том, какие бывают удачные (например, у него) и неудачные фамилии. К неудачным он относил не только фамилию Дураков, но и Клипперт, для убедительности переиначивая её то на Клитор, то на Триппер.

— Да брось ты, Алексей Алексеич, нормальная немецкая фамилия, —добродушно посмеиваясь, сказал Борисов. —Наверное, от слова «клиппер» —парусник.

Мозговой почувствовал, что майор ФСБ перешел на «ты» не из высокомерной фамильярности, а просто заговорил с ним на равных. Опер отчего-то вдруг очень зауважал себя.

— Если серьезно, то есть ещё «клиппе» —риф, подводная скала, — сказал он, подумав.

Ларькин в это время тоже размышлял о фамилиях. Тема, которую затронул Мозговой, привела его к мысли, что сочетание имен и фамилий —Лариса С-виталь-ская и Виталий Ларь-кин —дает почву для воображения. Для определенного рода фантазий. Впрочем, само поведение Свитальской давало достаточно ясно понять, что пожелай он только... Всё равно, мелочь, а приятно.

— Как же вы того Дуракова раскололи... —жужжал Мозговой. — Как через пустое место прошли.

— Да это мелочи, Алексеич, —тихо сказал Борисов, — Ты правильно сразу сказал, что он в любом случае расколется. Это было несложно сделать, потому что он хотел с самого начала все рассказать, но стеснялся. Мы ему просто дали повод и дальше уважать себя. Если его кто-нибудь спросит, почему он раскололся, он будет уверять, что ему и правда сделали укол —и через некоторое время даже сам в это поверит. Да только никто его не спросит. Кому он нужен. А вот с Черепом мы будем работать по-настоящему. Хотя, если честно, я не очень-то рассчитываю с ним познакомиться.

Клипперт жил в рабочем общежитии в том же Форштадте. Подгонять к самым дверям общаги милицейский «уазик» они не стали, пустили вперед Виталия на разведку. При виде его бабулька-вахтёрша решила проявить строгость, потребовала документы. Капитан оставил ей свой служебный паспорт, в котором он значился под фамилией Грибов. В разговоре выяснилось, что Клипперт ушел из общежития примерно час назад. Виталий всё-таки поднялся на его этаж — расспросить соседей, не знает ли кто; куда мог уйти его «кореш».

Роль «кореша» позволяла узнавать общие сведения о Клипперте только косвенным образом. Прямо можно было лишь спрашивать где он. Но и на этот вопрос Ларькин ответа не получил. Сосед по комнате, затюканный паренек по имени Севка, сказал, что Клипперт примерно в одиннадцать часов собрался и ушел. Да нет, вроде никто ему не звонил, никто ничего не передавал. Ушел налегке, куртку свою кожаную одел и умотал. Трезвый был. Наверное, выпить пошел. Воскресенье ведь.

Другие соседи высказывали предположение, что Клипперт на рыбалке. Но, если верить Севке, для этого он слишком поздно вышел, да и не ходят так рыбачить. Версия отпадала. Разговаривая с людьми, Виталий отметил про себя, что все называют Клипперта только по фамилии. Хотя у того, конечно, было имя — такое же, как у самого Ларькина. Согласившись, в конце концов, с Севкой, что тёзка пошел пить, Виталий вслух посетовал, что Клипперт, падла, его не дождался, кореш называется. Забрав у старушки подложный паспорт, он отправился к «уазику» —докладывать обстановку.

В машине его сообщение выслушали с выражением покорности судьбе. Мозговой поинтересовался, все ли вещи Черепа на месте. Виталий подтвердил, что тот ничего с собой не брал.

— Вполне может не вернуться. — скептически заметил Борисов.

— Ну что, ещё одного разыскивать будем? —спросил Мозговой, потянувшись за рацией.

— Пусть посмотрят на всякий случай на вокзале, в аэропорту. При обнаружении не выслеживать, а хватать и волочь к нам. А тебе, Виталик, обратно к своей старушке. Обаяй её или на лапу сунь, но сиди на входе и Черепа добудь. Если он, конечно, появится.

Они прождали так около часа: Виталий —распивая чай со старушкой, майор с опером — в милицейской машине. Мозговой как раз начал очередную байку, как вдруг проснулась рация.

— Одиннадцатый слушает, — сказал Мозговой.

— Одиннадцатый? —раздался голос дежурного. — Алексеич, ты Черепом интересовался?

— Ну?!

— Прижмурился твой Череп, возле вокзала, в двух кварталах...

— Мать честная, ну что за город стал, на ходу подметки рвут, —проговорил опер и стал уточнять место происшествия. Борисов завел двигатель и погнал машину к общежитию —захватить Ларькина.

На этот раз они опоздали минут на десять, а то и меньше. Судя по собранным свидетельствам, когда Мозговой диктовал данные на Клипперта дежурному по городу, Череп ещё сидел в привокзальном ресторане с каким-то бородатым очкастым мужиком. Сидели чинно, прилично, заказали суп харчо, шашлык, салат и «Киндзмараули» — нет, бородач, кажется, не был грузином, хотя кто его знает... Когда дежурный передавал оперативную информацию на посты, Череп уже выходил из ресторана. К тому моменту, когда в ресторан заглянул сотрудник транспортной милиции, там не было и бородача. Клипперта в это время избивали за полтора квартала от вокзала —точнее сказать, убивали —три внезапно подскочивших парня в темных спортивных куртках и вязаных шапочках. Парни бросились наутек, а Клипперт остался лежать, истекая кровью, на тающем снегу. Когда грасовцы с опером подъехали к месту преступления, там уже суетилась дежурная бригада. Помимо прочего им сказали, что куртка Черепа была расстегнута так, как будто его убили с целью ограбления, забрав что-то из внутреннего кармана. На снегу алели красные пятна. Виталий побеседовал с медэкспертом и согласился с ним, что хотя пострадавшего и отвезли в «Скорую помощь», со сломанной шеей и пятью ножевыми ранениями, три из которых —смертельные, шансов выжить у него немного. Клипперт, однако, умер только ночью, так и не придя в сознание. Грасовцы какое-то время дежурили возле него. Форма черепа у него действительно была своеобразной —большая расширяющаяся кверху голова, почти идеально шарообразная от бровей до затылка, но внизу больше похожая на удлиненную волчью морду. В десять Борисов решил, что толку всё равно никакого нет, надо пойти и выспаться.

Оренбург. 5 апреля 1999 года. 15.49.

...Понедельник выдался солнечным, и намечавшиеся кое-где в снегу проталины объединились в темные ущелья, по которым к середине дня уже бежали веселые ручейки. Весна наступила как-то разом. Майору Борисову было жарко в его зимнем пальто, он устал и проголодался, но глядя по сторонам и вдыхая наполненный апрельскими звонами воздух, он чувствовал, что жизнь все- таки хороша.

Утро, по сложившейся традиции, прошло в оживленной переписке, маскируемой ничего не значащими разговорами.

Ларькин: Надо всё-таки определиться. Кто против нас играет? Когда мы это вычислим, будет ясно, что делать.

Борисов: Ничего ободряющего сказать не могу. Не нравится мне их почерк.

Ларькин: У нас перед самым носом оборвали последнюю ниточку.

Борисов: Которая скорее всего привела бы в тупик. Я за этого Клипперта взялся, только чтоб проверить их реакцию. Очень не нравится мне их стиль.

Ларькин: Но он показал себя достаточно эффективным.

Борисов: Не в этом дело. Так может работать на нашей территории очень небольшое число спецслужб. От силы пять. Из них две наших. Учти, что не каждая служба станет так борзеть на нашей земле. Вывод?

Ларькин: Против нас играют свои. Или мы играем против своих.

Борисов: Один черт.

Ларькин: У меня ещё есть сомнения. По-вашему, это точно не другая цивилизация? Орионо —действительно японец? Уж больно имя необычное.

Борисов: Так может считать русский офицер, начитавшийся фантастики, наигравшийся в компьютерные игры и полтора года проработавший в «аномальном» отделе. Для любого японца Орионо —обычная фамилия, хотя и не очень распространенная.

Ларькин: Но если это наша спецслужба — может, смотать удочки?

Борисов: А если не наша? Шансы, по-моему, пятьдесят на пятьдесят.

Ларькин: Доложить начальству... (Борисов улыбается, но Ларькин уже понял: «А если наши?»)

Ларькин: Так что действовать автономно, усилить режим секретности и т.д.?

Борисов: Именно. Смотри Приказ 30, пункт 3.1 «Действие ГРАС в ситуации «альфа», вариант — «Проникновение неопознанных чужеродных элементов в руководящие структуры государства и ФСБ». Опознаем их как, скажем, американцев или китайцев —доложим Седьмому и смоемся. Не наше собачье дело. Опознаем как своих — смоемся без доклада. Но пока не ясно, кто против нас играет, действуем строго по инструкции.

Ларькин: Так что мы имеем: эксперименты на людях, предположительно психогенный вирус с побочным эффектом в виде небольшого лишая, соблюдение секретности, с устранением следов вплоть до ликвидации подопытных, исполнителей и случайных свидетелей...

Борисов: Странно, что нас сюда вообще пустили и что мы ещё живы. Это говорит о том, что руководство ФСБ ни при чем. Во-первых, нам разрешили приехать.

Во-вторых, нас пока не трогают, потому что опасаются привлечь внимание ФСБ. Думают так обойтись.

Ларькин: По всему выходит, что это наши коллеги из ГРУ.

(Борисов пожимает плечами.)

Ларькин: Так что будем делать?

Борисов: Тебе нужны больные? Будем их искать.

Ларькин: Без документов? Диспансеризация? Поголовный осмотр?

Борисов: Раз надо, пойдем и на это.

Ларькин: Аборигены потребуют денег, и без Москвы не обойтись. А с Москвой придется расплачиваться автономией...

Борисов: Ни в коем случае. Сочини легенду о мутантном психогенном грибке, вызывающем у людей тягу к самоубийству.

Ларькин: ФСБ пригонит сюда бригаду медиков, и мы распрощаемся с автономностью.

Борисов: А они —с секретностью. Нет, думаю, они предоставят разгребать угли кандидату медицинских наук Ларькину. Денег дадут, конечно, в пять раз меньше, чем нужно. Но при теперешней ненадежности кадров привлекать чужое внимание к Оренбургу не станут. Неизвестным грибком, который можно использовать как оружие, каждому хочется распоряжаться единолично. Очень кстати случайно сгорела картотека кожных болезней. Эпидемическая обстановка сложная, экстренные меры вполне объяснимы. Они помогут с деньгами на диспансеризацию.

Ларькин: Может, и пойдет такая легенда.

Борисов: Придумай другую. Нам надо что-то сказать Москве на тот случай, если врачи сами не найдут денег. А они их, конечно, не найдут.

Белозерова, естественно, денег не нашла и вообще не знала, что делать. Напористый Борисов своей целеустремленностью вез её вперед, словно на капоте автомобиля. Ольге Валентиновне оставалось только, как в приключенческом кино, с вытаращенными глазами принимать жизнь такой, какой она складывалась. Он подключил к работе Москву и местное управление ФСБ. В кабинете Белозеровой появился чем-то очень напоминавший Борисова майор по фамилии Глухов. При всех своих индивидуальных различиях оба майора словно сошли с одного конвейера, и главврач не однажды переводила с одного на другого недоуменный взгляд больших глаз. Глухов обстоятельно выяснил, сколько медпунктов нужно дополнительно развернуть, чтобы в кратчайшие сроки провести диспансеризацию. Местные условия, положение дел на предприятиях он знал прекрасно, и от большей части неизбежной рутины москвичи были избавлены. У них оставалось право и возможность проводить в рамках общей работы свои исследования. Был образован штаб диспансеризации во главе с Белозеровой, от МВД в него вошел капитан Мозговой, а в качестве консультанта —кандидат медицинских наук В.Ю. Ларькин.

...Шел уже четвертый час, а всем этим грасовцы занимались с утра, обед предстоял поздний. Проголодавшись, они забрели в первое попавшееся кафе с устрашающей вывеской «Кафе —б...р» и заказали по порции пельменей.

—Тебе нужна будет лаборатория, —сказал Борисов и сопроводил свои слова небрежным жестом руки, причем указательный и средний палец чуть отделились от остальных. Ларькин догадался, что таких лабораторий нужно организовать две, причем основная работа должна вестись в никому не известном месте, а вторая лаборатория должна выполнять отвлекающую роль. Он кивнул и сказал:

— Вроде бы пока все неплохо складывается.

— Главное, чтоб был результат, —ответил Борисов. Как впоследствии выяснилось, — под словом «результат» он имел в виду что-то свое.

Ларькин взглянул в окно, а через некоторое время внимательно — в глаза майора. Борисов невозмутимо доедал пельмени. Белую «Волгу» на противоположной стороне улицы он тоже приметил. Кафе оказалось вовсе не бр, готовили тут вкусно, и они уничтожили ещё по одной порции. Сытый желудок располагает к философствованию, и со злобы дня мысли майора постепенно перешли на героев греческой трагедии.

Напрасно они пытались избежать предсказанного неминуемого события, каким бы нежелательным оно ни казалось. Предсказанному событию надо идти навстречу и дожидаться во всеоружии — как знать, может его удастся использовать в своих интересах. Надо дать ему произойти. А вот «пасти» их плотнее стали не случайно...

Грасовцы вернулись к трудовым медицинским будням. Уже вечером, на подходе к дому, Борисов продолжил разговор, начатый в кафе, сказав:

— Думаю, первый результат не придется долго ждать.

Ларькин взглянул вопросительно, но майор не стал развивать свою мысль дальше. Уже в квартире, готовясь к ужину, они обменялись такими записками.

Борисов: Исходя из предположения, что на территории области находится несколько больных, в обнаружении которых некая противодействующая нам спецслужба не заинтересована, как она может сохранить секретность после предпринятого нами действия?

Ларькин: Ликвидировать больных. А для верности предварительно ликвидировать нас.

Виталий взглянул на майора. Тот чуть улыбался, но в облике его Ларькин уже ощущал знакомую по спаррингам готовность к мгновенному ответному действию, а кроме того, вокруг майора словно сгустился устрашающий мрачный ореол профессионального убийцы. Они оба помнили, что наступает пятая ночь их пребывания в Оренбурге.

Договорились, что по очереди будут дежурить и отдыхать. Постель «отдыхающей смене» устроили в ванной. Бросили жребий. Первым выпало спать майору, и Ларькин занял боевой пост у двери. Он устроился поудобнее и стал ждать. По ночному времени, вероятно, думалось всё больше про женщин. Женщины Ларькина любили. Он вспомнил два-три самых приятных эпизода из прошлого и незаметно для себя перешел на мысли о Ларисе. Надо бы к ней как-нибудь вырваться. И опять-таки не по одной-единственной причине. Конечно, не хочется подставлять девчонку, но с другой стороны, где ещё удобнее устроить себе основную лабораторию, как не в ветлечебнице? Напарница будет уверена, что к Свитальской просто ходит хахаль —а мы не будем её в этом разубеждать...

Он вспомнил, как под конец разговора, не зная, увидит ли Ларису хоть ещё раз, но уже вполушутку обхаживая её, спросил:

— Что вы делаете в свободное время?

Лариса блеснула на него чёрными цыганскими глазами:

— Гадаю.

— Вот как? На картах или на кофейной гуще?

— Когда меня, начинают клеить лица мужской национальности, то по книге. Вот по этой, —фыркнула Свитальская, показывая «Справочник гинеколога».

Потом Ларькин с удовольствием вспомнил взгляд, которым Лариса ответила на его вопрос, что она делает, когда к ней клеится коллега-медик. Это ж надо такое изобразить глазами... высокомерие, вызов, ироническая насмешка... и приглашение попробовать. А не слабо вам, господин ротмистр? А не слабо. Время прошло быстро, и в полночь он разбудил Борисова.

...Борисов думал о том, что Илюша предупредил их об опасности, но не сказал, чем пятая ночь и вся эта хренотень закончится. Видимо, наступал один из тех «стрелочных» моментов в жизнях его и Ларькина, когда они держали судьбу в собственных руках. Теперь все зависело от того, сумеют ли они её удержать.

Уже пора было будить Виталия и ложиться самому вздремнуть. Майор немного помедлил, осознавая, что большая часть ночи уже прошла, и если противник хочет предпринять попытку их ликвидировать, то сейчас самое время. Шестое чувство его не подвело —откуда-то снизу послышался слабый, приглушенный бетонными перекрытиями, звук. Борисов попытался представить себе, чем мог быть вызван этот звук. Скорее всего, это кусок кирпича, с грохотом сползший из кучи, цепляясь за такие же куски или упавший на землю с небольшой высоты от нечаянного толчка человеческой ноги.

Он разбудил капитана —тот проснулся, понял все по выражению лица Борисова и взял свой ПМ. У Борисова тоже был пистолет —тяжеленный зверюга новейшей конструкции, украшенный по бокам табличками с изображением гюрзы. На все вопросы, где он раздобыл такого монстра, майор отвечал: «Где взял, где взял... Купил». Но «Гюрзу» майор не собирался использовать, потому что надеялся взять хотя бы одного врага живым...

Они осторожно спустились к двери в подвал — как и следовало ожидать, она была на замке. Ларькин мельком вспомнил о двери в первом подъезде, которую он оставил незапертой. Борисов уже возился с отмычками, бесшумно открывая знакомый замок. Они отворили дверь и стали тихо спускаться в подвал, прислушиваясь и пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в кромешной темноте. Легкий шорох послышался слева, в той части подвала, где располагалась их квартира. Двигаясь на ощупь, они разошлись к разным стенам неширокого прохода и вскоре то ли услышали, то ли почувствовали, что у стены, где тускло светлело небольшое подвальное окно и проходили какие-то трубы, находится человек. Он словно чего-то ждал, слышалось его беспокойное дыхание. Борисов осторожно стал приближаться к нему, рассчитывая вначале повязать незнакомца, а потом уже начинать выяснять, что ему понадобилось в этом подвале в четыре часа ночи. Грасовцы передвигались и дышали беззвучно, в подвале царила полная тишина, слышалось только дыхание пришельца, но постепенно к нему стал примешиваться другой звук, похожий то ли на шипение, то ли на потрескивание —-он доносился стой стороны, где проходили трубы.

Когда до незнакомца оставалось не более трех шагов, Борисов внезапно почувствовал, что незнакомец осведомлен о его присутствии. Он остановился и только инстинктивно отшатнувшись назад и влево, почти прижавшись к стене, избежал удара ногой в низ живота. Противник тут же отскочил к стене, метнулся в сторону—и чуть не опрокинулся от прямого удара Ларькина, однако сумел ответить ему ногой в корпус. Капитан успел отклониться, ослабив силу удара. Борисов навесил было метавшемуся как тень юркому —и судя по всему, очень крепкому человечку —удар ногой в почку, но тот чудом увернулся и так отмахнулся левой ногой, что майору пришлось, присев, отступить на шаг. В этот момент Ларькин, отведя правую руку далеко в сторону, включил фонарик и направил луч на незнакомца. Тот метнулся в темноту, на долю секунды мелькнуло скуластое лицо, характерный азиатский разрез глаз. Опять кореец!

Невысокий и кряжистый, как и Борисов, он оказался довольно искусным бойцом. Майор наконец-то смог определить технику —традиционное корейское тхэквондо. Теперь противник находился между офицерами и выходом, но скрылся он от преследующего его луча не туда, а за угол, вглубь подвала, словно не собирался уходить. Борисов бросился за ним, приказав на ходу Виталию: «Осмотри трубы». Ларькин подбежал к стене. Посторонних предметов нигде не наблюдалось, но в одном месте примерно полуметровый участок газовой трубы был густо измазан желеобразным веществом. Рассматривая участок при свете фонарика, Ларькин увидел, что стальная труба в этом месте окислилась, окрасившись в рыжий цвет. Поверхность её выглядела рыхловатой. Виталий соскреб немного геля осколком стекла, а потом снял спортивную кофту и принялся стирать остатки.

...Кореец встретил Борисова градом прямых и рубящих ударов, которые майор сумел отбить, с такой же бешеной скоростью блокируя их и нанося встречные. Драться пришлось почти в полной темноте, полагаясь на чутье, боевой опыт, логику движений и положения тела. Впрочем, в отсветах капитанского фонарика полумрак подвала уже казался ясным днем. Майор с небольшим опозданием заметил готовящийся удар ногой —простой, в общем, но очень мощно нанесенный Каунде Йопча Чируги, который чуть не снес ему челюсть — Борисов все же успел отшатнуться. Он решил использовать этот удачный ход противника в своих целях и стал отступать дальше, подманивая корейца к себе. Тот продвигался технично, отгоняя Борисова ударами рук и ног, не жалея сил, как будто мог вот так, без устали, махать до утра. Борисов почувствовал в полуметре за спиной стену и остановился.

Во время отступления за ним словно сжималась огромная тугая пружина, и сейчас на фоне полной отрешенности он чувствовал мощный повелительный импульс, толкающий его вперед. Отбив ребром ладони направленный ему в живот очередной удар ногой, он понял, что за этим последует. Борисов уже чувствовал, как правая рука корейца начинает разгибаться, направляя кулак сверху вниз ему в ключицу. На сей раз майор шагнул навстречу. Перехватив атакующую руку под локоть и за кисть, он смял противника своим напором, вынуждая его согнуться мощным давлением в локтевой сустав. Но кореец даже из такого положения умудрился нанести удар ногой, несмотря на то что Борисов стоял, как положено, достаточно далеко и непрерывно толкал противника, прижимая того к земле рычагом его собственной руки. Хорошо, что кореец немного промахнулся, попав майору не в пах, а в бедро. Такой удар можно было провести только вопреки сильной боли в плечевом суставе и жертвуя равновесием.

Закон всемирного тяготения не подвел. Кореец упал лицом вниз, но удержать его Борисов не смог. Он правильно зафиксировал предплечье и локоть, вырваться было невозможно. Но кореец всё-таки вырвался. Бешено зарычав от боли, он с хрустом стал поворачиваться, отталкиваясь от земли одной ногой, а второй пытаясь нанести майору удар в лицо. Борисову пришлось выпустить руку противника и отскочить. «Обкуренный он, что ли...» — мелькнуло у него в голове. Такой номер мог сойти безнаказанно разве что Илье Большакову с его сверхгибкими конечностями. Не имей майор навыка в обращении с Ильей, быть бы ему сейчас с переломанным носом - вовремя отскочил. Но у корейца были обыкновенные, хотя и очень мускулистые, толстые руки с нормальными суставами и сухожилиями. Они-то и хрустели — выворачиваемый плечевой сустав и рвущиеся сухожилия. Кореец пожертвовал правой рукой. Обыкновенный человек уже на середине этого маневра потерял бы сознание от адской боли, а этот был словно наколот новокаином. Впрочем, судя по тому, как он по-тигриному рычал, больно ему всё-таки было.

Из-за угла послышались шаги.

— Шеф, газовая труба может лопнуть, —сказал на ходу приближавшийся Ларькин.

— Проверь быстро подъезд и улицу. Фонарик оставь, —ответил Борисов, следя за корейцем, который то ли ждал чего-то, то ли готовился к новой атаке. Из груди его на каждом выдохе вырывался хриплый рык.

Ларькин положил фонарик на землю, так что его луч падал на стену и, отражаясь, освещал в основном корейца. Затем Виталий скрылся в темноте. Борисов сделал шаг вперед. Он не строил иллюзий, прекрасно зная, какое место в тхэквондо занимают удары ногами. Этот наверняка мог и без рук отбиться от нескольких нападающих. Но противник задумал другое. Его здоровая рука скользнула в карман за каким-то предметом. Борисов не стал дожидаться, что он там достанет, бросился вперед и нанес мощный рубящий удар по левому плечу корейца. Таким ударом он разбивал кирпичи. Коротко кракнула кость, рука так и осталась в кармане. Кореец захрипел, бешено крикнув что-то, нырнул назад, головой прямо в бетонный блок фундамента...

С улицы раздались выстрелы, затем шум двигателя. «Надеюсь, Виталий не дал себя убить». В кармане у покойного оказалась зажигалка — больше ничего, ни денег, ни документов. А на спине была пристегнута запаянная пластмассовая коробочка, снять которую оказалось невозможно, не порвав опоясывавших тело проводов. Застежки и замки отсутствовали. «Камикадзе», —подумал Борисов, поворачивая то, что когда-то было головой корейца, в сторону. Среди залитых кровью волос на затылке у основания шеи отчетливо виднелось то, что он и ожидал увидеть — круглая проплешинка, бело-розовое пятнышко лишая.

Борисов ещё раз осмотрел сплетенные на манер лямок провода. Снять их, не порвав ни одного, было и впрямь невозможно. Свист выходящего газа уже перешел в рев.

«Сейчас рванет. Вот-вот пошлют радиосигнал, —пронеслась мысль. — Полдома снесет».

Склоняясь, чтобы аккуратно ухватить за одежду лежащее перед ним бездыханное тело, Борисов почувствовал, как в нем снова сжимается спрессовывающая время пружина. Словно чья-то рука передвинула грузик метронома на самый верх, и секунды потекли медленно, как бетонные блоки и грязные подвальные ступени-перед глазами. «Щелк... щелк... щелк...»

Услышав за спиной топот, Ларькин обернулся. Волоча в руках корейца, майор промчался мимо него, как поезд. Виталия даже обдало воздушной волной, напитанной запахами подвала и природного газа. Борисов отволок не подающее признаков жизни тело подальше от дома, положил его на землю и бросился назад.

— Дистанционная мина, —тяжело дыша, сказал он. — Я сейчас попробую перекрыть трубу, а ты позвони 04. Лишь бы газ не...

Рвануло так, что в ближайших домах повылетали стекла. Дырчатая бетонная плита, украшавшая вход в подъезд, слегка прикрыла грасовцев от прямой ударной волны, но всё-таки их слегка оглушило. Из окна где-то на втором этаже раздался истерический женский визг. Помотав головой, Ларькин вышел из-под бетонного козырька и с любопытством посмотрел в сторону этого окна.

— Должно быть, нога залетела, —предположил он.

После года работы в судебной медицинской экспертизе его отношение к смерти, в частности, к трупам, стало несколько панибратским, а чувство юмора —специфическим.

Именно по адресу ларькинского черного юмора майор проворчал что-то неразборчивое, но матерное. На кирпичной стенке перед лицом Борисова в обрамлении рыжей пены висел, прилепившись, ошметок внутренностей, похожий на кусок человеческой почки. Дыхание майора, быстро успокаиваясь, перешло в знакомое грасовцам раздраженное сопение. Он аккуратно отлепил кровавый лепесток со стены, с размаху шмякнул его в замерзшую проталину, посмотрел на свою руку и сказал с тихой злобой, обращаясь куда-то в пространство: «Бл..., и вот так всю жизнь». Потом, повернувшись, хмуро приказал Виталию: «Звони 04».

Оренбург, 6апреля 1999 года. 4.24.

Узнав о том, что у погибшего камикадзе был лишай, Ларькин расстроился и даже направился было на поиски невесть куда улетевшей головы покойника. Борисов едва удержал его, сказав, что поскольку голова уже была разбита, при взрыве от неё наверняка ничего не осталось. Они обсудили странное самоубийство ночного визитера и его нечувствительность к боли. Ларькин тоже кроме «обкурился», «нашырялся» или «закодирован» ничего не смог предложить.

Ларькин: Значит, это и был господин Тэн собственной персоной?

Борисов: Нет, это был не Тэн.

(Ларькин некоторое время недоверчиво смотрит на майора.)

Ларькин: Я видел его пару раз мельком и не уверен, что в таких условиях смогу отличить одного корейца от другого.

Борисов: Нет. Точно: это был ещё один кореец с такой же болезнью. Тэн старше, да и единоборствами, насколько известно, не занимался.

Ларькин: Тогда имеет смысл проверить в первую очередь конкретно всех корейцев?

Борисов: Да. Мы займемся ими, а диспансеризация пусть идет своим чередом.

Ларькин: Я нашёл отличное место для моей основной лаборатории.

Борисов: Можешь не уточнять, где оно. Жеребец стоялый. Валяй, вербуй её... или вербуй, а потом валяй. Только смотри, не подставь девчонку под пулю. Она должна представлять, на какой риск идет.

Ларькин: Есть. Как объясним обществу ночную стрельбу и фейерверк?

Борисов: Стрельбу начал какой-то сумасшедший. Спасая мирных жителей и себя, капитан ФСБ Ларькин открыл ответный огонь. Неизвестный, видимо, был обвешан взрывоопасными веществами. Ну, а утечка газа произошла случайно. Вообще надо будет попросить местных коллег забрать у милиции это дело. Хотя скорее всего они это сами сделают. Думаю, нам грозит только усиление наблюдения. Впрочем, это и хорошо —ты же говоришь, что это помогает от растерянности.

Ларькин: Если б не Илья...

Борисов: Да, домик карточный, развалить легко, не то что старые оренбургские храмы. А пять этажей сложатся — даже ты с непривычки не устоишь. Хотя, нельзя сказать, что мы были обречены прямо на все сто процентов. Я уже примерно представлял себе логику событий. Да и сейчас нетрудно понять... Через несколько часов они начнут ликвидировать свидетелей. Очевидно, их излюбленный способ — по пути на работу. Отзывают, заталкивают в машину...

Ларькин: С Черепом они поступили иначе.

Борисов: Череп не был болен. Они не будут оставлять тебе материал для исследований.

Ларькин: Тогда надо шевелиться. Что мы сидим?

Борисов: Есть другая сторона: Начнем дергаться — выдадим себя и подставим под выстрелы много совершенно посторонних людей. Давай составлять план действий.

Действовать они начали в 8 часов — к этому времени из паспортных отделов и поликлиник были получены списки проживающих в Оренбурге корейцев. Грасовцы изучили списки, сидя в своем кабинетике в управлении ФСБ, затем отправили длинное зашифрованное сообщение Большакову и отправились искать больных корейцев.

Потрепанный «жигуль» колесил по городу. Они приходили, представлялись сотрудниками санэпидемстанции, извинялись за беспокойство и быстро осматривали очередное семейство как бы на предмет вшивости. Постепенно вырастал новый список —не оказавшихся дома. В таких трудах прошел примерно час.

...Мысль заехать на базар пришла в голову Ларькину.

Торговый день на Центральном рынке, который многие по старой памяти называли Колхозным, только разгорался. Каждый пользовался этим, как мог: кто-то называл цену повыше, кто-то выкладывал на прилавки товар похуже. «Получше да подешевле я и так продам» — впереди было ещё часов шесть бойкой торговли. Цветы с Кавказа, экзотические сладости и фрукты из Средней Азии, морская рыба и другие продукты дальневосточных морей... Не говоря уже о местных товарах. Ларькин, представлявшийся сотрудником санитарной службы рынка, остановился возле прилавка с морской капустой, которой торговала молодая кореянка. Он осмотрел документы и сказал:

— На морские продукты теперь требуется получение дополнительного сертификата.

—А можно отец попозже к вам зайдет?

— Нет, это никак нельзя отложить на потом. Возьмите с собой образцы продукта и пойдемте со мной. Это недолго.

Указав девушке направление и проталкиваясь вслед за ней к выходу, он видел, как перед ними среди людей мелькает плечистая фигура Борисова. До машины добрались без приключений. Разыграли легенду про санэпидемстанцию, погрузили. Приключения начались в машине. Узнав про необходимость осмотреть голову, Анна Сан пришла в ужас. Красивые азиатские глаза её расширились до невероятных пределов. Впрочем, испортило её не это, а гримаса дикого страха, которая судорогой свела мышцы лица. Кореянка стала царапаться, как кошка, попыталась выпрыгнуть из машины, а когда ей это не удалось, принялась кричать. Кричала она недолго, потому что капитан на несколько секунд пережал ей сонную артерию. Борисов завел двигатель «жигулёнка», дождался, когда Виталий размотает теплый платок Анны, и, услышав то, в чем он был уже уверен, выжал сцепление и тронул машину с места.

— Ну и как? Сильно острая? —спросил он, взглянув в зеркало на жующего Ларькина.

—Угу. К спирту хорошо пойдет, на закуску... Хотите попробовать? —он протянул майору пакетик с морской капустой.

— Нет, спасибо. Думаю, поиски остальных подопытных можно поручить Мозговому. Хотя нет, сейчас доставим её к нам, а потом ты с ним продолжишь работу по спискам, а я буду сторожить даму. Доведи дело до логического конца. Все равно результат будет нулевой. Нам повезло один раз и больше не повезет. Не согласен?

Они разговаривали свободно, потому что утром тщательно обследовали машину и вытащили все «жучки» не только в машине, но и на квартире. Под окнами все утро возились газовики и милиция, —и грасовцы, уже никому не веря, перед уходом оставили несколько «сюрпризов». Война так война.

— Вы начальство, вам виднее.

— На тот случай, если она опять вздумает брыкаться... У тебя снотворное ещё не кончилось?

— На неё хватит.

Виталий посмотрел на Анну Сан... На рынке он её как-то не разглядел, а теперь, без этой дурацкой косынки, кореянка выглядела просто очаровательно. Пухлые детские щечки, губки той самой формы, которую хочется назвать «бантиком», огромные черные ресницы... Ни за что не угадал бы её возраст. Не бывает у таких куколок возраста. А по документам восемнадцать. «Юрий Николаевич прав, —подумал Ларькин, — В качестве жеребца я, действительно, несколько застоялся».

Аня пришла в себя, когда автомобиль уже стоял у дома на Пролетарской. Открыла свои изумительные карие глаза и молча уставилась на грасовцев.

— Проснулась? Вот и славно, —устало сказал майор, повернувшись к ней с переднего сиденья. — Прежде всего вот, взгляни на удостоверение. У этого молодого человека тоже такое есть. Покажи. Видишь, мы не гангстеры, служба у нас такая. Анюта, послушай меня, старика.

Тебе сейчас нельзя возвращаться на работу. И домой тоже нельзя, опасно. Действительно опасно. Тебе нужно пожить какое-то время на другой квартире. Родителей мы успокоим, тебе вреда не причиним: Можешь считать нас своей охраной. Только поверь: тебе грозит смертельная опасность. За тобой охотятся люди, от которых ты живой не уйдешь. Может быть, ты даже знаешь кого-то из них. Но я пока ни о ком не спрашиваю. Если не хочешь, ни о ком не говори. Ведь ты не хочешь?

— Я не понимаю! Мне не о чем говорить. Какая опасность? —заговорила кореянка, ещё на базаре Ларькина удивил её голос. Он был не слишком-то высоким, но всё равно тоненьким, с каким-то игрушечным акцентом. Девушка пришла в себя, держалась спокойно, только в глубине коричневых глаз колыхался страх.

— Хорошо. Не хочешь говорить — не говори. Не хочешь лечиться —не лечись. Но послушайся нас в одном... Поживи у нас. Тебе нужно спрятаться — временно, понимаешь?

В таком духе майор уговаривал девушку ещё минут десять. Он говорил теперь по-отечески мирным и убаюкивающим тоном. Ларькин с уважением отметил, что гипнотическая манера Борисова подействовала, и Аня успокоилась, хотя перспектива остаться надолго на чужой квартире, вдали от родительского присмотра, её явно не радовала.

Ларькин отсутствовал до вечера, заканчивая с Мозговым объезд местных корейцев. Тех, кого не застали дома, они искали на работе. Наметилось пять внезапно выехавших или почему-то не вернувшихся с работы, с прогулки. Одного к вечеру удалось установить — бывший военный по имени Чен Пай, любитель зимнего купания. Он не вернулся со своей утренней водной процедуры. Судя по оставшемуся на берегу полотенцу и трико, «морж» утонул. Лёд на Урале ещё не вскрылся, и поиски тела приходилось откладывать на несколько недель. Ларькин прекрасно представлял себе, в каком состоянии он его получит, если утопленник вообще будет найден. Самое неприятное лично для Виталия было в том, что по свидетельству близких знакомых —у разведенного Пая обнаружилась приятельница — небольшая залысинка на затылке у него была.

Четыре человека из этого списка оставались на завтра: рабочий Сергей Гун, бизнесмен Виктория Ван, художник Леонид Син и безработный Юрий Чжан. С такими результатами Ларькин вернулся на их с майором квартиру. Доложил Борисову и получил приказ отправить Илье такое сообщение:

«Приказываю старшему лейтенанту Большакову И. С. организовать в системе КСКР программу, которая должна: 1) содержать зашифрованную информацию, переданную нами в предыдущем сообщении, 2) быть полностью недоступна для постороннего пользователя, 3) быть в состоянии автоматически расшифровать и направить данную информацию известному тебе адресату. Информация должна быть отправлена в одном из трех случаев:

1.      по приказу моему или капитана Ларькина В.Ю.,

2.      в случае нашей гибели или исчезновения,

3.      в случае твоей гибели или исчезновения.

Майор Борисов»

Ларькин: Блефуем?

Борисов: Умирать нам рановато. Пусть подольше подумают, прежде чем нас второй раз атаковать. Авось успеем смыться. А ты чего записки пишешь? Мы же повырубили у них всё?

— На всякий случай.

— Правильно. Береженого Бог бережет. А предохраненного он же предохраняет.

К вечеру Аня занервничала и стала рваться домой. Напрасно грасовцы её уговаривали и пытались успокоить. Девушка впала в истерику, с каждой минутой все громче требуя отпустить её. При любых попытках приблизиться к ней готова была перейти на визг. Офицерам не хотелось второй раз отключать её силой, и они пошли на хитрость: согласились немедленно отвезти её домой, даже оделись, только велели успокоиться и дали стакан воды. Вода, понятно, была «заряженной», и в машине Аня уснула. Грасовцы выбрали момент, когда во дворе никого не было, и быстро перенесли её обратно в квартиру. Кромешная тьма облегчила эту операцию.

— Надо форсировать дело, — невесело вздохнув, сказал Борисов. —Придется тебе сегодня бежать к своей ветеринарше. Захвати все, что надо для работы, и шуруй. Спать совсем скоро разучимся. Боюсь, выбьют у нас девку из рук и пришлепнут, как муху. И сделать ничего не успеем, и её жалко. Вон какая... мышка.

—Хорошо, хоть есть с чем работать, —сказал Виталий, поддевая скальпелем несколько мелких чешуек кожи с овального лысого пятнышка пониже затылка девушки.

Он выбрал несколько волосков на её шее и, выдернув их пинцетом, бросил во второй маленький стеклянный контейнер.

— Начнем с этого, а там видно будет.

— Смотри, осторожно иди. Сумеешь уговорить свою Лариску провести тебя в лечебницу?

— Сумею. Своя ведь... А вы тут —продержитесь? Они оба взглянули на «Гюрзу», которую Борисов по-гангстерски пристроил у себя за поясом. —А что со мной может произойти?

Вскоре после ухода Ларькина Борисову позвонили местные коллеги и предложили сменить квартиру. Борисов отказался, заявив, что это помешает им выполнить свою задачу. Коллеги не настаивали, а майор в своём мысленном списке ответов на вопрос: «Кто против нас играет?» —поставил маленький плюсик напротив ответа: «ФСБ». Как показало время, тут он немного ошибся. Борисов уложил спящую кореянку на свой диван —окна его комнаты выходили во двор, и он решил, что так безопаснее. Себе он поставил стул в коридоре, чтобы удобнее было наблюдать за всеми окнами и дверью и время от времени поглядывать на неподвижную Анну Сан.

Записка майора Борисова. Шифрованный файл OUSNECH6.doc

Теперь: кому было выгодно, чтобы апокрифическое завещание Петра Великого появилось именно в таком виде и именно в это время (предположим, что всё-таки середина-конец XVIII века)? Сложнейшая интрига на востоке Европы —это, несомненно, русско-австрийско-прусский треугольник. Со всеми возможными местами столкновения и пересечения интересов: контроль над германскими княжествами, разделы Польши, давление на Турцию на Балканах и планы на передел местной турецкой собственности.

И совершенно порой необъяснимые — особенно со стороны —колебания русской внешней политики. Ориентация на союз с Австрией времён матушки Екатерины сменяется вдруг резким прусским креном при Павле. А потом, после убийства Павла —новые фокусы. Плюс извечное противоборство двух влиятельнейших в регионе масонских лож — французского «Великого Востока» и британского «Шотландского обряда».

Документ в исходном виде написан по-немецки, с рядом явных грамматических несообразностей, означающих, что это перевод с русского или что писал его русский, владеющий немецким почти как родным, но всё-таки — почти. Поверим лейтенанту Рубцовой. Она всё-таки структурный лингвист. Дальше —закон простой. Qui prodest Ищи, кому это выгодно. Предположим, эта бумага самыми что ни на есть тайными путями попадает в распоряжение тайной же канцелярии Венского императорского двора. В то самое время, тогда Петербург и Вена находятся в самом пике взаимной любви, и когда их совместные армии громят турок на берегах Дуная. Даже если австрияки и не поверят в то, что это не липа — зерно сомнения не может не поселиться в душах ревностных и бдительных венских контрразведчиков. А это, в свою очередь, не может не сказаться на тоне их докладов по инстанции и на активности их агентуры, которая тут же вызовет ответные подозрения и ответную активность агентуры русской. А если к этому пруссаки, которым страшно не везет на русском фронте, добавят ещё и соответствующую обработку российского наследника престола и вот вам и смена флагов. Вот вам и странное окончание Семилетней войны. Вот вам и бурный роман Павла с Пруссией.

С другой стороны, если сдвинуть время появления документа на более ранние сроки, заказчик может быть совсем другой. Та же самая Австрия. Или Франция. Нет, над этим ещё думать и думать. Что ж. Будем думать дальше.

Оренбург. 7 апреля 1999 года. 00.50.

— Тебе не слабо, вот так, в этой обстановке?

— Ларик, я же всё-таки работал судмедэкспертом. Я могу где и что угодно.

— Но ты не работал ветеринаром.

— Всё равно.

Лариса занималась сексом не просто активно, а даже агрессивно. В её цыганской внешности и манерах было что-то хищническое и притягивающее, а бесстыдство в постели —если называть постелью кушетку, Стоявшую в углу лаборатории, — приводило Ларькина в восторг. Оторваться от неё было невозможно, да и она, казалось, может заниматься этим без устали несколько суток напролет. Когда Виталий, в конце концов, смог усесться за микроскоп и заняться принесенными соскобами и волосками, на часах было уже четыре. Лариса, выходившая «на разведку», вернулась, посмотрела, как он работает, зевнула и свернулась калачиком на кушетке.

Оренбург. 7 апреля 1999 года. 8.27.

Вернулся Ларькин уже утром, было совсем светло. «Дома» его ждал сюрприз: Анна и Борисов мирно сидели на кухне и пили какао. Ларькину тоже налили чашечку, и он уселся сбоку между ними, изумленно поглядывая то на майора, то на кореянку, стараясь не выглядеть при этом полным идиотом. Наконец, Борисов сжалился над ним и сказал:

— Аня, посиди немного в моей комнате, мы тут побеседуем. Хочешь —телевизор включи.

— Хорошо.

Девушка спокойно встала и вышла из кухни. Ларькин проводил её взглядом.

— Чудеса дрессировки. Как вам удалось найти с ней общий язык?

— Сам не пойму, —майор смотрел очень озабоченно. — У нас ведь чуть не до драки дошло. Во всяком случае, до борьбы. Убеждал, успокаивал, ругался —ничего не помогает. Чуть в окно не выпрыгнула. Я её удерживать стал... и вдруг всё кончилось.

— Не понял.

— Присмирела, как овечка. Перестала бояться. Ведёт себя, как послушная дочь... или даже жена... но только идеальная жена. У меня-то стерва была.

— Может, ей нужно было почувствовать вашу сильную мужскую руку?

— Да нет, по-моему, дело не в этом... Может быть, я ошибаюсь... но мне кажется, все дело в том слове, которое я произнес, когда боролся с ней у окна. Представляешь себе, она туда рвется, а я с досады хотел ругнуться... что-то вроде «вот ведь б...» —не про неё, конечно, так, в пространство... Но вышел один хрип. Я и дальше что-то говорил, но именно после этого неудачного ругательства —- как я сейчас вспоминаю —её поведение изменилось.

— Хотелось бы поподробнее. Как это произошло? Что вы такое сказали?

— Получилось что-то вроде «хатоплат» или «хотаблат», — майор усмехнулся, помолчал, а потом повторил это слово ещё несколько раз. Звук «х» он произносил с хрипением. Этот звук зарождался у майора где-то в глубине горла, как отхаркивание. Подобные звуки Виталий слышал только в речи своих знакомых из Средней Азии. Да и вообще, слово оказывалось трудновоспроизводимым, потому что майор никак не мог вспомнить, какие звуки получились в тот момент звонкими, а какие —глухими. Гласные, кроме последней ударной «а», были какими-то нейтральными, средними между «а» и «о».

— Вот в этот момент она словно начала прислушиваться... А я по инерции дальше кричу: «Стой!», ещё что- то говорил, пока не сообразил, что она никуда уже больше не бежит, стоит, слушает. И самое главное, как переменилась! Только что чуть ли не в истерике билась, а тут вдруг — раз! — спокойная такая, тихая стоит, в рот смотрит. Даже неловко стало. Ты заметил, как она на меня теперь смотрит?

— Заметил. Именно как послушная дочь или идеальная жена. Или раба, —они обменялись взглядами, и Борисов нахмурился.

— Что ты обо всем этом думаешь?

—Судя по всему, вы очень удачно выругались, — Виталий подошел к раковине и, набрав пригоршню воды, плеснул себе в лицо. Ему очень хотелось спать.

— Ну, а у тебя как дела? Ты что-то заработался сегодня.

— Предварительный вывод: это не грибковое заболевание. Мне ещё разок надо посмотреть, чтобы убедиться. Следующей ночью Лариса как раз сама дежурит. Что вы смеетесь? Не надо будет никого упрашивать насчёт лаборатории, как сегодня.

— Бугай племенной, тебе ещё приходится кого-то упрашивать?

— Юрий Николаевич, обратите внимание, уже утро, а мы все ещё живы.

— Да, наверное, наши меры сработали на какое-то время. Или выбирают удобный момент. Но ты мне зубы не заговаривай. Есть какие-то результаты? Или одни только предварительные выводы?

— Юрий Николаевич, в изучении природных явлений спешка противопоказана: Тут долго возиться придется. К тому же надо как-то переварить вашу информацию... Я же говорю: ещё раз сходить нужно. Стоп, у меня есть идея. Мне бы лишаястенькую нашу осмотреть, расспросить о болезни. Давайте, я сначала один попробую её уболтать, а если у меня не получится, вы потом свое веское слово скажете.

Аня Сан сидела в комнате майора и смотрела телевизор. Когда Виталий объяснил ей цель своего прихода, реакция была моментальной и крайне негативной: с тем же выражением ужаса на лице она вскочила с кресла, отрицательно мотая головой, повторяя словно заведенная: «Нет! Нет! Нет!» Убедительный и ласковый голос Ларькина, как и прежде, ничего для неё не значил. В дверях появился майор.

—Успокойся, Аня. Это врач, он просто осмотрит твою шею. Так нужно, и не надо больше бояться осмотров.

Борисов решил ничего больше не говорить, но и сказанного вполне хватило. Виталий, внимательно наблюдавший за кореянкой, видел, как после первого же слова майора плечи Ани расслабились, лицо просветлело. Постепенно стало успокаиваться и дыхание.

— Так мне можно начинать осмотр?

— Да, — ровный голос, никакого следа недавней паники.

Ларькин достал лупу и ещё раз осмотрел светло-розовое пятнышко. Кожей лица он ощущал идущее от девушки тепло. Потом ему в голову пришла ещё одна идея.

— Так... А теперь разденьтесь до пояса.

— Зачем? —смущенно прошептала Аня.

— Я должен осмотреть спину и грудь. Не беспокойтесь, это недолго.

Аня неуверенно посмотрела на майора. Тот недовольно проворчал:

— На черта это тебе сдалось?

— Хочу посмотреть, может, там есть пятна.

— У меня больше нигде ничего нет, —сказала Аня.

Виталий, в свою очередь, повернулся к майору и посмотрел на него умоляюще.

— Девочка, сделай, как доктор говорит, —произнес тот и, обращаясь к Ларькину, буркнул: —Хорошо, что ты не гинеколог.

Анна Сан молча кивнула и сняла кофточку и блузку. Глядя, как румянец запивает её хорошенькие щёчки, в то время как она снимала бюстгальтер, Ларькин подумал: «А девочка-то и впрямь девочка. В наше-то время, в восемнадцать лет. Есть, стало быть, на земле ещё мораль и нравственность». Он с удесятеренным вниманием продолжал осмотр. Майор, все ещё стоявший в дверном проеме, время от времени мрачно на них поглядывал.

Только после бурной и утомительной ночи, проведенной с другой женщиной, можно отнестись к юному обнаженному девичьему телу с таким — почти совершенно чистым — восторгом, который испытывал Ларькин, осматривая это создание. Беззащитная неразбуженная грудь Ани вызвала бы у него просто эстетическое восхищение —если бы не возбуждающий легкий запах женского пота. Капитан сам не замечал, как чувственно расширяются его ноздри на вдохе. Это заметил майор, который по привычке смотрел больше на нижнюю часть лица человека.

Конечно, Виталий не забывал про работу и осматривал кожу девушки тщательно. И долго.

— Когда у вас появилось это пятнышко?

— Примерно полгода назад, —при ответе у неё чуть перехватывало дыхание.

Глядя на меняющееся выражение лица кореянки, пупырышки гусиной кожи, то и дело выступавшие у неё на плечах, Ларькин подумал: «А ведь она дико стесняется сейчас. Ну, хорошо, для рассудка объяснение есть: надо, раз доктор велел. А с точки зрения здравого смысла? Два чужих мужика среди бела дня выкрали с рабочего места, силой держат на чужой квартире уже почти сутки, поставили посреди комнаты, раздели... И когда всё это плюс жгучий стыд поднимает у неё в душе волну паники, она смотрит вот так, как сейчас, на Юрия Николаевича, и вздыхает облегченно, и плечики расправляет, и лопаточки спокойно вдоль спинки ложатся. Даже пупырышки проходят. А глаза коричневые и доверчивые, как у собаки. Вот опять взглянула на него —и успокоилась. Хозяин велел. Надо».

— Спасибо. Одевайтесь, — сказал он вслух.

Аня обрадованно схватилась за бюстгальтер. Майор вынул из кармана пачку «Явы» и, щелчком выбив из неё сигарету, прищурился.

— Аня, будь добра, дай доктору по уху.

Кореянка чуть удивленно вздернула брови, помедлила, привстала на цыпочки, чтобы дотянуться, и рука, которую она едва успела продеть в бретельку, быстро пошла на замах. Стоявший к ней спиной капитан успел повернуться. Но он даже и не думал защищаться, а во все глаза следил за выражением лица девушки. Ребячья кисть Ани звонко треснула его именно по уху, хотя и не по тому, для которого предназначался удар. Виталий потер ушибленное место и повернулся к майору:

— А за что?

— За ненаучное любопытство. А также в порядке эксперимента.

Борисов ухмыльнулся и пошел курить. Ларькин лукаво посмотрел на него, улыбнулся своей неловкой медвежьей улыбкой и тоже побрёл на кухню.

— Ну? — Борисов стоял у окна, выпуская дым в форточку. Он был единственным курильщиком в ГРАСе и давно уже приучил себя не доставлять своей привычкой неудобств ближним. Теперь, с появлением девушки в квартире, он стал ещё внимательнее.

— Интересный опыт получился. По-моему, вас в последнее время стало осенять не реже, чем Илью. Серьезно. Тут важно, какой участок мозга отдал приказ её руке меня ударить —какие центры активны. Обычно за собственные решения человека отвечают его лобные доли. Внушение, всякого рода кодирования основаны на том, что собственные лобные доли человека нейтрализуются, а остальные участки мозга начинают ориентироваться на слуховой центр, расположенный в районе уха. Он же подыскивает объяснения, почему было предпринято данное действие. Там же формируется центр речи, так что, когда человеку внушают, например, что его зовут как-то иначе, обойти его собственную волю нетрудно. Я говорю «собственные лобные доли», потому что за решения в любом случае отвечает именно этот участок мозга —только при гипнозе это лобные доли гипнотизера. Но... вы заметили паузу между получением вашего приказа и её действием?

— Да. Она даже удивилась и немножко подумала, —и всё-таки врезала... Юрий Николаевич, тут механизм действия иной, не такой, как в гипнозе. Она сама принимает решения. Да и эмоциональные реакции не заторможены, глазки ясные... По всему видно, что лобные доли не в угнетенном состоянии, она ими распоряжается если не полностью, то в основном. Это что-то свеженькое. Можно сказать, что она самостоятельно все взвешивает, прежде чем сделать, но в принятии решения главную роль играет ваш приказ, словно он у нашей Ани—первый в иерархии внутренних ценностей... После того как вы назвали ей пароль. Но психовала-то она, не раздумывая...

— Правда... А это больше похоже на обычное внушение... поставили барьер, «табу» на определенные вещи... Почему же она так по-разному реагирует?

Ларькин погрузился в раздумье, и некоторое время, они молчали. Затем майор сказал:

— А что, сочетаться эти вещи не могут?

— Вполне! —лицо Ларькина просветлело. — Точно! Они испытывают новый метод кодирования, но не совсем уверены в результатах и подстраховываются традиционным внушением для обеспечения секретности. Поэтому работают два механизма, если не больше. — Он подумал и добавил: —Причем, судя по результатам, новый способ в чем-то сильнее — вы же смогли снять у неё запрет на осмотр затылка. Вы теперь её новый хозяин.

— Интересно было бы познакомиться со старым.

— А почему бы вам её не расспросить? Я думаю, она теперь многое может вам рассказать.

—Действительно, как же мне самому в голову не пришло...

Рассказ Ани их несколько разочаровал, хотя и содержал много новой информации, заинтересовавшей Ларькина. Однажды рано утром у неё в комнате оказался человек. Аня проснулась, а он уже сидел на стуле у кровати. Наверное, он её и разбудил. Похож ли тот незнакомец на пришельца из космоса, она не знает, потому что пришельцев никогда не видела. Она часто видела узбеков на рынке —так вот на узбека он был очень похож. Он сказал Ане, что теперь он её хозяин и она должна его во всем слушаться. Да, она сразу же ему поверила. Почему? Потому что с первой же секунды стала испытывать к нему доверие и уважение. Нет, раньше ни к кому такого доверия не испытывала... хотя родителей очень уважает. Был ли у неё в тот момент лишай? Был. Сколько времени он уже был, она не помнит. Недели две, а может, и месяц. Незнакомец сказал, что его зовут Пархад. Да, именно Пархад, а не Фархад. Он велел ей никому никогда не показывать затылок и сказал, что попозже к ней придет новый хозяин, который скажет пароль —тот, который случайно произнес майор. Пархад велел слушаться нового хозяина во всем. Что он ещё приказывал? Велел всегда ночевать дома, больше ничего. Нет, ей больше не хочется домой. Немножко хочется, но раз вы сказали, что надо пожить здесь, то ей хочется жить здесь. А разве она когда-то била доктора? Ах, да, действительно, она и забыла... Но ведь это вы приказали. Когда это она раздевалась? Разве такое было? Ой, она вспомнила. Да, было очень стыдно. Но ведь вы приказали... Да, вспоминать неловко, лучше такое забыть. Хорошо, она забудет. И это тоже забудет. Конечно, она готова сделать все, что вы прикажете. Почему? Потому что она знает, что вы ничего плохого не прикажете. Хорошо, она будет смотреть телевизор.

Грасовцы вернулись на кухню.

— Вряд ли мы разыщем теперь этого Пархада, —оптимизмом Борисов никогда не отличался.

— Во-первых, конечно, вряд ли он вообще Пархад, — начал Виталий, — Во-вторых, его тоже может уже не быть в живых. Он своё дело сделал — поставил девчонку на пароль, который вы случайно назвали... Вообще-то, не мешало бы вас тоже как-нибудь обклеить датчиками. Что- то есть в вас, Юрий Николаевич, такое, что ведет вас по жизни. Ангел-хранитель, что ли...

— Не сглазь, трепач.

— Тьфу-тьфу-тьфу. Нет, а серьёзно? Три войны, не считая спецзаданий...

— Четыре.

—Тем более. Четыре войны, и ни одного серьезного ранения. А ведь вы, насколько я вас знаю, от пуль не прячетесь. Интуиция же почти на уровне Ильи...

— Ну вот, ты всё и объяснил. Хватит болтать. По делу говори...

— По делу? Насколько я понял, основной механизм наблюдаемого явления реализуется в затылочных участках мозга —зрительные центры, ассоциативные связи, опять же мозжечок... Интересно, что лысинка у всех на затылке —видимо, какое-то побочное явление... А может, специально, чтобы удобнее было датчик приклеивать?

— Ты только трепаться перестань, очень тебя прошу, время идёт...

— Зрительный центр плюс ассоциации. Помните, утята и вся прочая несамостоятельная маленькая живность — та, которая нуждается в материнском уходе в первые дни после появления на свет, — принимает за мать первое, что им попадается на глаза и находится достаточно близко? Другое животное, человека, даже игрушку —лишь бы хоть отдаленно напоминала живое существо. Происходит выбор вожака. Очень похожий механизм. А потом зависимость переключили со зрительной ассоциации на слуховой центр —Аню поставили на пароль. Этого можно было и не делать. Тогда нам повезло дважды. Если бы она слушалась только первого хозяина, нам пришлось бы постоянно держать её в отключке. Иначе было бы не удержать.

Майор подавил зевок.

— Слушай, у тебя в аптечке допинг какой-то был. Давай вмажем по паре таблеток. А то сами скоро окажемся в отключке. Тебе, между прочим, сейчас идти работать, а мне Аню стеречь.

— Ваша правда, я тоже с ног валюсь.

Ларькин достал из саквояжа пластмассовый флакончик, и они съели по две капсулы.

— Кстати, что там за гадость, которой наш покойный друг намазал трубу?

— Очень сильный окислитель, я не смог определить его состав. Соединение нестойкое. Зато время, что я им занимался, оно практически полностью разложилось. Вступает в реакцию с чем угодно —с выделением тепла, естественно, а я, дурак, кофту свою в подвале бросил, и она чуть не загорелась. А металл он разъедает мгновенно...

— Опять космические технологии, —буркнул майор. — На Байконуре, что ли, сп...дили?

Ларькин отбыл на службу — разыскивать оставшихся четырех корейцев. После его ухода, выкуривая очередную сигарету, Юрий Николаевич неожиданно стал вспоминать свою коряво сложившуюся личную жизнь. Наверное, нечаянное воспоминание о бывшей жене разбередило старью раны. Тяжелый от неё остался след. Вот эта привычка помногу курить, например.

Женщины, способной залечить этот шрам, так и не нашлось. Были потом две... да тоже оказались... нет, все это не в счет. Осталась старая знакомая по имени Виктория, такая же одинокая и такая же вредная. Они редко встречались, и это их обоих устраивало. Хорошие знакомые называли её Вичкой, плохие — ВИЧ-инфекцией. Они с Борисовым даже как-то раз вместе встречали Новый год. Майор редко позволял себе пить, но в тот вечер расслабился. Выпил почти целую бутылку водки —без тех ста грамм, что выпила Вичка. Подруга, то ли захмелев, то ли по-женски притворившись пьяной, разбередила ему душу разговорами о личной жизни. Борисов замкнулся и уставился в телевизор — передавали «Старые песни о главном». Хотя и на экране хорошего было мало — там как раз выясняли отношения Сукачев и Лада-Дэнс. Потом Вичка начала извиняться, спрашивать, не обидела ли чем. Юрий Николаевич, настроенный лирически, но мысливший как всегда военными категориями, отвечал в том смысле, что душа каждого человека — это минное поле, не знаешь порой, где рванет. Но что она, Вичка, может не опасаться, в его душе уже все мины давно взорвались. На вопрос Виктории, кто же это так постарался, Юрий Николаевич хмуро ответил: «Стадо коров прошло».

Вичка внимательно посмотрела на майора и вздохнула: «Бедные коровы».

К мыслям о работе его вернул звонок Виталия. Виктория Ван обнаружилась в Кокчетаве, живой и, похоже, здоровой. Ларькин решил посоветоваться с начальником, и вместе они решили, что прошло уже достаточно времени, чтобы положиться на принцип: «Либо пациент жив, либо пациент мертв». Очевидно, бизнесменша научного интереса не представляла. Художника и рабочего так и не удалось найти. А безработный Юрий Чжан оказался знакомым —это он посетил их ночью с миной на спине.

Когда Виталий вернулся на Пролетарскую, майор сказал ему — на всякий случай всё-таки запиской, —что принял окончательное решение эвакуироваться в Москву. Первым должен был выехать Ларькин с девушкой, а майор оставался до субботы «прикрывать отход». Кроме того, Борисов задумал ещё одно отвлекающее действие: в Москву был послан сигнал «выезжаем через неделю». Это означало, что одновременно с Ларькиным навстречу ему, как в школьной задаче, на машине должен был выехать прапорщик Ахмеров. Только, в отличие от персонажей из учебника, они не должны были встретиться.

Виталий сообщил, что Виктория Ван должна вернуться в Оренбург в пятницу вечером. А ему, Виталию, необходимо ещё разок наведаться к Ларисе. Борисов пожаловался, что чувствует себя, как слон в. посудной лавке — куда не повернись, всё рушится. Исследования гораздо удобнее продолжать в Москве. Надо сматывать удочки, а то вот так, без отдыха, в постоянном напряжении, они долго не продержатся.

Для сна они всё-таки выкроили себе по паре часиков —вечером, охраняя Аню по очереди. Необходимость нового похода в ветлечебницу Ларькин объяснил майору тем, что ему срочно понадобилось сделать кое-какие анализы — на этот раз самые обычные, кровь и всякое такое. Борисов не горел желанием его отпускать, но в конечном итоге предоставил Виталию самому решать — идти или не идти. Конечно, даже придя, можно было не говорить Свитальской, что ему скоро нужно будет уехать. Даже не нужно было говорить. С другой стороны, это было бы как-то не по-мужски.

Лариса, узнав о скорой разлуке, расстроилась, даже разозлилась. Её отчаянные попытки скрыть досаду были тщетны. Красивые черные брови то и дело норовили нахмуриться, губы нервно перекашивались, когда она пыталась затеять ничего не значащий бессмысленный разговор. Сдерживать эмоции было для Свитальской делом непривычным. Виталий ждал какой-нибудь сцены, но Лариса очень скоро просто решила наплевать на условности и дала выход своей досаде неожиданным для него способом. Властно глядя Виталию в глаза, она подошла и стала решительно, даже грубо рвать с него одежду.

«Парадоксальная реакция», —подумал Ларькин, едва успевая расстегивать пуговицы — иначе Свитальская просто разодрала бы рубашку на кусочки. Впрочем, ничего неожиданного, тут же опроверг он сам себя. Досада пробуждала у неё агрессию, а агрессия в её психике была связана с сексом. Так что поведение этой девахи в данной ситуации было естественным. Она просто брала с него последнюю дань на прощание. Если учесть, что Лариса была красавица, особенно в смысле фигуры —то процесс уплаты дани не показался Ларькину чем-то неприятным.

Но и сказать, что он легко отделался, тоже нельзя было —айболитка измочалила его, как домашний щенок-подросток затрепывает случайно упавшую с полки шапку или перчатку. «Ещё! Ещё! Ещё!» — нетерпеливо требовала она. И всё-таки что-то их соединяло в этом акте, что-то придавало смысл таким словам, как «соитие» и «близость». Некая «горячая линия», позволявшая вопреки всему, что их разделяло: ей —чувствовать его искреннее восхищение её красотой, ему —ощущать, что она этот восторг ценит и простит его, коня залетного...

Когда Свитальская выбилась, наконец, из сил и хищное выражение на её красивом лице сменилось непередаваемым сытым и слегка отрешенным довольством, она сказала усталому капитану торжествующе:

— Будешь меня помнить! — И тут же, совершенно без всякой агрессии, уже совсем по-женски, грустно добавила: — И я тебя тоже...

Настало мгновение, когда можно было подержать в руках эту — ох, не первую и, дай Бог, не последнюю в его жизни —женщину и, быть может, в тысячный раз удивиться, до чего же складно, разумно и красиво в ней все Мама-Природа устроила. Вот так. Однако ж пора и работать. Служба —черт её дери... Таким грязным делом занимаемся, что благословения Господнего ждать не приходится. Упросить бы Его хотя бы о прощении.

Оренбург. 8 апреля 1999 года. 8,11.

— Аня, тебе нужно поехать в Москву. Поедешь вместе с доктором, —сказал майор и, метнув в Ларькина убийственный взгляд, прибавил: — Слушайся его во всем.

...Едва «жигуль» выехал за город, Борисов приказал Виталию и Ане пригнуться и лечь на пол машины. Ларькина для этого предварительно разместили на заднем сиденье —на переднем он просто не смог бы съежиться до такой степени, чтобы этакого геркулеса стало не видно. Аня, сидевшая рядом с майором, справилась с задачей легко — просто поджав ноги.

— Если они будут нас пасти так же плотно, как в городе, придется тебе под Новосергиевкой пересесть за руль, а меня высадишь на шоссе. Покажу им кузькину мать. А вы —ну, в общем, как договаривались...

Майор гнал машину так, что не оставлял возможному «хвосту» шанса мотивированно их обойти. Но если за ними и следили, то издалека. Издалека же было мало шансов заметить, как Борисов высадил Виталия и Аню в лесопосадке на окраине Новосергиевки. Майор только чуть притормозил, чтобы Ларькин успел выскочить и выдернуть из машины Аню, потом дал газ и на выезде из лесополосы уже мчался с прежней скоростью.

Виталий и Аня выбрались на укатанную проселочную дорогу и побежали по направлению к станции. Лесополоса состояла из нескольких рядов высоких деревьев, стволы и ветви которых неплохо скрывали их даже в это время года. Полоса шла здесь поперек дороги, была насажена ещё при Сталине и служила для защиты полей от налетающих из пустыни пылевых бурь. От неё до станции было около получаса быстрой ходьбы — как раз к приходу новосибирского поезда. Новосергиевская — станция небольшая, стоянка поезда здесь очень короткая, взять билет вряд ли успеешь... Бывает. До Самары можно попроситься и без билета.

Первая проводница, к которой Ларькин попросился в вагон, не соглашалась ни в какую, но вторую удалось уговорить. Вагон плацкартный, все на виду, в тесноте, да не в обиде. Будем постель брать? Конечно, будем, девушке надо поспать. Да нет, не жена —невеста... К родителям едем, в Самару. Едем, самое главное —едем. Передвигаемся.

Остановок почти нет. Разве что Кинель...

Маленькая станция, чем-то похожая на остановку московского метро —больше всего тем, что перрон и вокзал расположены посередине между двумя железнодорожными путями. Из-за двух отставших от поезда безбилетников никто шум поднимать не будет — может быть, пассажиры немного посудачат. Но этот инцидент даже не дойдет до ушей бригадира поезда — кто в этом заинтересован?

Теперь нужно было дождаться следующего поезда и опять-таки сесть на него зайцами. Положимся на наше обаяние и на то, что рубли пока ещё в ходу в этой великой железнодорожной державе. Могло пригодиться и имевшееся у Ларькина удостоверение на имя Сергея Тимофеевича Грибова, майора транспортной милиции.

Москва. 8 апреля 1999 года. 4.02.

Получив в среду приказ выехать в Оренбург, Ренат с вечера приготовил машину и снаряжение. Он отправился в путь рано утром, когда движение на улицах столицы было ещё не таким оживленным. Ренат рассчитал время так, чтобы проехать по освещенным московским магистралям затемно. Когда рассвело и за легкой облачной завесой на востоке стало угадываться солнце, город был уже позади, за спиной были и пригороды, старый «жигулёнок» с новым и ухоженным двигателем мчался по скоростному шоссе в сторону Рязани. Прапорщик относился к той категории людей, которые «думают руками», он не умел и не любил рассуждать об отвлеченных понятиях, но приборы и механизмы слушались его беспрекословно, как будто отвечая на его неизменно любовное и заботливое отношение. Нехитрый автопарк ГРАСа, состоявший из казенных «Жигулей» и его личной допотопной огромной «Победы», откопанной на какой-то свалке и отремонтированной, Ренат содержал в идеальном состоянии. Громоздкую «Победу» он любил, как игрушку. Она была у него такой же слабостью, как у Большакова бритва. Но когда Ахмеров спросил у старшего лейтенанта, на какой машине ехать в Оренбург, убийственный взгляд Ильи был ему ответом и объяснил все. А жаль, у «Победы» были свои преимущества.

В девятом часу утра Ренат позавтракал в придорожной столовой на окраине Рязани и немного отдохнул. Рукам и глазам нужен был перерыв, бросок предстоял нешуточный, даже для такого водителя, как он. Всякий раз в таких случаях Ренат вспоминал Штирлица, который мог спать в машине ровно двадцать минут, и завидовал — вот бы так научиться. Экспериментировать и рисковать, как всегда, не хотелось, поэтому Ренат не спал, а просто сидел в машине, расслабившись и негромко напевая татарские народные песенки. Не допев вторую песню, он почувствовал, что готов к предстоящему автопробегу, и выехал на шоссе, постепенно набирая скорость. Замелькали столбы, перелески, деревеньки, сугробы, подтаявшие вдоль дороги и сахарно-белые далеко в полях... Обедал он уже в Пензе.

Короткий отдых, заправка и дальше на юго-запад, в Сызрань. Там Ренат почти не стал задерживаться, торопясь к промежуточной цели своего путешествия. Он свернул в сторону с трассы на местную, не такую ухоженную, дорогу в сторону Сенгилея. Грех было упустить такую возможность и не заехать на родину! Ахмеров вырос в небольшом сельце близ Сенгилея. Сюда вскоре после его рождения переехали из-под Самары и жили здесь по сию пору его родители. Маршрут и особенно назначенное Борисовым время встречи были неудобными —что называется, ни два, ни полтора. Если выезжать утром, переночевав в родительском доме только одну ночь, нужно было подыскивать себе ночлег, а машине стоянку где-нибудь в Оренбурге и уже там дожидаться условленной субботы... Оставшись здесь на вторую ночь, Ренат должен был выехать рано утром и гнать машину непрерывно часов восемь по плохой дороге, чтобы успеть к назначенному часу. Что предпочесть, прапорщик до сих пор не решил, но чем ближе подъезжал к дому, тем сильнее чувствовал, как душа его склоняется ко второй альтернативе. После хорошего отдыха и дорога легкой покажется, а стареньких родителей он уже полгода не видал...

Сейчас он подгонит машину к огромным воротам родительского дома, посигналит и выйдет поздороваться с отцом. «Исянмесез! Сялам! Сез ничек яшисез? Ряхмят, ургача. Нинди яналыклар бар? Яналыклар юк...» Слова все известны были наперед, ничего нового, всё по-старому, вот и хорошо, чего ещё желать? Пусть все будет по-старому, когда возвращаешься в родной дом. Уже почти совсем стемнело, когда он подогнал «жигулёнок» к огромным воротам, приветственно посигналил и сам побежал открывать засов.

Гораздо позже прапорщик Ахмеров узнал, внимание какого количества людей он к себе привлекал, больше суток проторчав в родном селе. Его задержка со стороны очень напоминала ожидание назначенной встречи. Впоследствии она стоила ему и Борисову изрядного количества потрепанных нервов, но именно это самовольное решение было лучшим экспромтом Рената и его самым большим вкладом в данную операцию.

Сызрань. 9 апреля 1999 года.

Ларькин и Аня сошли с товарного поезда в Сызрани. Позади была утомительная поездка на грохочущем тепловозе, который вёз состав из Уфы и объезжал Самару с юга. Ларькину довольно легко удалось договориться-с машинистами. Ехать, правда, пришлось без особых удобств — кабина старенького тепловоза была рассчитана на двух человек, и если в неё забирались трое, не говоря уже о четырех, становилось тесно. Начинали запотевать даже стекла кабины —система кондиционирования воздуха не справлялась с избыточной влагой. Помощник машиниста, протиравший время от времени окна специально припасенной для таких случаев тряпочкой, шутливо сказал Ларькину:

— С тебя причитается за труды!

— Само собой...

Они поспешили исчезнуть со станции, далеко обходя здание вокзала. Близ маленькой привокзальной площади их приметил-таки ранний извозчик:

— Такси не желаете?

— Желаем.

Водителю старенького «Москвича» повезло —его машина Ларькину не понравилась. Но Виталий воспользовался его услугами, так как нужно было быстрее и дальше отъехать от вокзала. Он велел отвезти их с Аней в центр, поближе к какой-нибудь гостинице. Оттуда на другом извозчике они добрались до Северо-западной окраины города. На шоссе, ведущее в сторону Пензы, они с девушкой вышли уже пешком. Здесь Ларькин присмотрел место для следующего действия — неподалеку от трассы проходил серый бетонный заборчик...

Владельцу бежевой «Волги», предпринимателю из Рязани, возвращавшемуся из деловой поездки в Сызрань, повезло меньше. Ему пришлось проехать на север несколько дальше и гораздо быстрее, чем он намеревался. Посадив в машину на окраине Сызрани симпатичную азиаточку, он вдруг обнаружил на заднем сиденье дюжего мужика с пистолетом. Пистолет был немедленно приставлен к затылку предпринимателя, и тому не оставалось ничего другого, как поверить обещанию, что самого плохого с ним не случится, если он на время превратится в автогонщика. Впрочем, до Москвы, предварительно «отключив» бедолагу, Виталий вёз его сам. Подъезжая к столице, он выследил автобус с нужным номером маршрута, обогнал его и, припарковавшись недалеко от остановки, взглянул на владельца машины. «Часок-другой ещё поспит. Счастливец, — Виталий думал так, потому что буквально с ног валился от усталости. — На-ка вот тебе... за услуги». Виталий сунул водителю в карман несколько пятидесятирублевок. «Извини, что немного. Сам понимаешь, мы люди небогатые. Радуйся, что жив остался». Ларькин захлопнул дверцу машины и повел Аню на остановку автобуса. Было ещё светло, хотя день уже близился к вечеру. Ну, ещё один рывок, ещё немножко...

Через три остановки они вышли у станции метро «Выхино». При желании можно было даже зайти домой... Какой дом? Какое желание? В метро, на Арбат, рысью... Знакомый уютный грохот подземного поезда, как мне тебя не хватало... О, вечно свежий воздух андэграунда... Сейчас усну... Переход на Арбатско-Покровскую линию. Красиво, правда, Аня? Это Москва, мой родной город. Тут сто лет можно прожить — и не соскучишься... Столица. А это Арбат. Нам сюда, вот в этот переулочек. Быстренько, резвым шагом, пока я не упал. Воротца чугунные. Садик — посмотри-ка, здесь уже почки на ветках набухают, скоро у нас тут будет очень приятно посидеть, особенно вечерком. Штаб ты наш дом родной, что ж ты так пуст и неприветлив? Понятно, все ушли на фронт... Даже внутренняя дверь в сенцах не открывается. Значит, кто-то сидит внутри, равнодушный к гостям или очень вредный, сволочь, сидит и не смотрит на мониторы охранных систем.

— Открывай, свои.

После небольшой паузы из ближайшей тумбочки, одной из многих, которыми был загроможден стеклянный тамбур, послышался знакомый противный голос:

— Поздравляю, поздравляю. У тебя всегда был хороший вкус в выборе спутниц, но раньше тебе не хватало немного экстравагантности. Сегодня моё мнение о тебе улучшилось...

— Сейчас я его ухудшу. Открывай, гад, а то по шее получишь.

Магнитный замок щелкнул, и капитан ввалился в коридорчик, бормоча: «Ну вот, Анечка, мы и приехали. Сейчас устроимся и отдохнем с дороги...» Судя по тому, что одинокий страж штаба Илья Степанович Большаков, как и прежде, позволял себе ехидничать и издеваться, всё в Хлебниковом переулке было в порядке, по-прежнему надежно охранялось, и можно было действительно позволить себе небольшой отдых.

Новосергиевка. 8 апреля 1999 года.

Борисов при первой возможности свернул на север и помчался в сторону Республики Башкортостан. Примерно через час он уже начал беспокоиться — неужели до самой границы никто им так и не поинтересуется? Не обвел ли он сам себя вокруг пальца? «Ладно, доберусь хотя бы до Белебея, а там видно будет». Майор даже вздохнул облегченно, когда на ближайшем посту дорожной инспекции ему повелительным жестом черно-белого жезла приказали свернуть на обочину и остановиться. Борисов чуть сбавил скорость в знак уважения к форме, а потом дал газ. Минут через пятнадцать после настоящей погони с сиреной, мигалкой и орущим по громкой инспектором, выкрикивающим его номер и приказывающим остановиться, он плюнул, сказал: «Ладно, х... с вами», —и затормозил. Машина ГИБДД остановилась впереди. Вышедшие из неё инспекторы увидели перед собой приземистого человека, который стоял спокойно, явно не чувствуя за собой никакой вины и не собираясь удирать. По его неприветливому лицу и тяжелому пистолету в правой руке было видно, что грубить ему не следует, да и вообще потревожили его совершенно напрасно. Инспекторы представились, посмотрели на удостоверение, которое Борисов им издалека показал, и попросили разрешения осмотреть машину.

— Какого черта? —осведомился Борисов. —Вы что, номер машины не знаете?

— У нас приказ, — сердито сказал один.

— Знаю я ваш приказ, —отрезал майор. —Хорошо, смотрите издали. Ближе одного метра к машине не подходить, у меня тоже приказ. Буду стрелять.

По их просьбе он открыл багажник. Инспекторы не увидели, да и не могли увидеть, ничего криминального. Извинившись, они откланялись. Майор сел за руль. «Вот ещё ушки показались, — думал он, разворачиваясь. — Если девчонка будет у нас, они рано или поздно выдадут себя, пытаясь её достать. Теперь все зависит от Виталия — насколько грамотно он её довезет».

Он вернулся «домой» уже под вечер и обнаружил, что вместо старых «жучков», которые они с Ларькиным аккуратно разложили по коробочкам на столе, переложив ватой, как елочные игрушки, в квартире установлена пара новых. «Ну и пусть, а то было бы совсем уж скучно», — решил Юрий Николаевич и впервые за последние четверо суток заснул спокойно.

Следующий день он провел в приятных необременительных делах. Утром оформил передачу в ведение ФСБ дела об исчезновении Николая Захарова, забрал из изолятора подследственного Иванова. Алкоголик-слесарь, казалось, вовсе потерял интерес к жизни и в ответ на добродушный вопрос Борисова: «Ну что, мародёр, будешь ещё машинки воровать?» — только горько вздохнул. Но когда майор спросил, чем тот собирается зарабатывать себе на жизнь, в лице Иванова появилось некое оживление, и он поведал «гражданину следователю», что если только его не посадят, станет ловить рыбу и торговать ею на базаре.

— Ладно, браконьер, думаю, ты уже и так достаточно наказан. Ступай, вот тебе пропуск, — проговорил Борисов и выпроводил оторопевшего пьяницу в коридор.

Вечером у майора состоялась встреча с вернувшейся из Кокчетава Викторией Ван. Она была коротко пострижена по последней моде, и одного мимолетного взгляда на затылок Виктории хватило майору, чтобы окончательно вычеркнуть её из списка интересующих его людей, А вот художник и рабочий так и не нашлись, и с этим, видимо, нужно было смириться.

В субботу утром майор поставил машину в гараж, вернулся на Пролетарскую, собрал вещи и пообедал. Ключ от квартиры он положил на стол —дверь было достаточно захлопнуть. Сидя на кухне, Борисов закурил прощальную сигарету. В этот момент зазвонил телефон: междугородная. Майор снял трубку.

— Добрый день, Юрий Николаевич.

— Виталий? Здравствуй, ну как?

— Всё в порядке, мы на месте. Ждем вас.

— Добро. До встречи.

Вот теперь можно спокойно идти. Он взял свою сумку и покинул квартиру. День был теплый, хотя и пасмурный. С утра наполз было легкий туман, но к обеду рассеялся.

В условленное время Борисов подходил к высокой стеле, символизирующей границу между Европой и Азией. Эта граница была даже обозначена, и желающие могли постоять одной ногой в Европе, а другой в Азии. Место для данного знака было выбрано на возвышенности на правом берегу реки Урал, и отсюда открывался красивый вид на обе части света. Борисов посмотрел, сравнивая, и решил, что Азия смотрится куда живописнее.

Прошло уже пять минут. Рената все ещё не было. Юрий Николаевич решил подождать ещё немного, делать все равно было нечего. Где-то его план дал сбой, и мозг майора тревожно перебирал варианты и возможности, меры и контрмеры. Кто и зачем перехватил прапорщика? Может быть, он где-нибудь попал в аварию? Главное, конечно —что Виталий и девушка добрались до Москвы. И всё же... Майор достал ещё одну сигарету и решил, что будет ждать, пока она не кончится. Он выкурил её, не торопясь, взял сумку и бросил прощальный взгляд на стелу —символ непоколебимой мощи России в обеих частях света. «Стоит, мол, и стоять будет», —со вздохом подумал майор и пошел ловить машину. Через три с половиной часа он вылетел в Самару, а оттуда в тот же день — вечерним самолетом в Москву.

Жигулевск. 10 апреля 1999 года. 5.43.

Прапорщик Ахмеров выехал из родного села в 4 часа утра по направлению к трассе «Москва — Самара». Он без приключений проехал Сызрань. На въезде в Жигулевск его остановил сотрудник ГИБДД в компании с двумя омоновцами, одетыми в тяжелые бронежилеты и камуфляжную форму. Совершенно не по делу размахивая своими автоматами, они велели ему выйти из машины и предъявить документы. Увидев удостоверение, вместо того, чтобы извиниться и позволить ему продолжить путь, ещё грубее сказали:

— Стоять! Руки за голову! — и принялись обыскивать его машину. Обнаружив в кобуре на переднем сиденье «стечкин», а в сумке на заднем —полдюжины упакованных приборов, приказали следовать за ними.

— В чем дело? — поинтересовался было Ренат, но ему велели заткнуться и идти куда сказано. Ахмеров стиснул зубы от ненависти —он был человеком вспыльчивым, и кровь вскипала в нем мгновенно. Может, на это и расчет, подумал он, хотят задеть, спровоцировать, чтобы уже наверняка было к чему прицепиться. Если б майор не ждал его в Оренбурге, ох и врезал бы он вот этому мордастому... Вспотев от злости, он подчинился.

Его посадили в «уазик», отвезли на полкилометра вглубь населенного пункта и велели выходить. Привели в дежурное помещение, где Ренат имел удовольствие беседовать с милиционером в чине капитана. Капитан желал знать, куда и с какой целью следует прапорщик при оружии и с приборами неизвестного назначения. Ренат, разумеется, дал понять капитану, что его любопытство неуместно, а за задержку сотрудника Службы при выполнении задания они будут отвечать.

— Я не знаю, что у вас за задание, — не испугался капитан. — Но мне известно, что тут недалеко, под Сызранью, совершен захват и угон автомашины с применением оружия. Есть указание обратить особое внимание на людей с документами ФСБ. Так что вам придется подождать немного... До выяснения. '

Оставалось ждать и не рыпаться. Помня про Борисова, не рыпаться он не мог — через час обратился к дежурному и потребовал отпустить его. ещё через час повторил попытку. Ахмеров уже чувствовал, что опаздывает, и проклинал себя за то, что задержался в своем селе, не подумав оставить себе резерв времени. А ведь какой у него был вначале запас! Тридцать — нет, тридцать два благословенных часа ушло впустую, на разговоры о хозяйстве и о жизни, на баню и манты. Ренат чуть не стонал от злости на себя. ещё через двадцать пять минут его отвезли обратно к машине и разрешили продолжать путь.

Проехав Жигулевск, перебравшись на другую сторону Волги и миновав Тольятти, он быстро набрал предельную допустимую скорость — не хотелось новых приключений на свою голову — и мчался некоторое время, пытаясь успокоить себя быстрой ездой. Время, в общем, ещё было. Беспокоила дорога. Она могла не позволить ему набрать необходимую теперь скорость. Потом его осенила новая мысль.

Ренат Свернул с шоссе, остановился, взял один из своих любимых приборов и, насвистывая для успокоения нервов веселую песенку о весенних цветах, похожих на глаза любимой девушки, обследовал «жигулёнок».

Под пластмассовым корпусом правого «стоп-сигнала» обнаружился источник электромагнитного излучения высокой частоты. Перед выездом из Москвы не было в его машине таких источников. А теперь появился маленькая — противненькая коробочка. Ренат вынул эту коробочку из-под отражателя, приклеил скотчем на крышу автомобиля так, чтобы его можно было достать рукой с водительского сиденья, вернулся в машину и выехал на шоссе. Теперь надо было придумать,' что с этим делать дальше. За ним следят откуда-то издалека, в пределах прямой видимости, но мать-земля достаточно плоская для того, чтобы, если подняться хотя бы на тысячу метров, радиус прямой видимости увеличился на десятки километров. Ахмеров запел грустную песню о любви.

Двух таких песен ему хватило, чтобы объехать Самару с севера и выбраться на дорогу, ведущую в Оренбург. В нескольких местах он попадал в плотные потоки машин и вынужден был двигаться вместе со всеми довольно медленно. Перед одним из светофоров обклеенная скотчем коробочка перекочевала с его «Жигулей» на крышу соседней машины, и их пути разминулись.

— А то — окольсевали миня, как птису, тоже, нашли мещщеный атым...

Ренат прекрасно говорил по-русски, лишь изредка для собственного удовольствия, и чтобы позабавить товарищей произносил слова с нарочитым татарским акцентом. Только некоторые сложные русские слова —в основном не относившиеся к технико-научные термины вызывали у него затруднения.

Миновав Самару, он ещё раз посмотрел на часы, в сердцах выругался и нажал педаль газа. Времени оставалось мало, а на дороге слабый туман, асфальт скользкий и уже не такой хороший, как от Москвы до Самары. Вот проклятье...

Разогнаться по-хорошему было нельзя — на ухабах, то и дело попадавшихся на пути, машину начинало встряхивать так, что старенький кузов грозил вот-вот отломиться и продолжать движение отдельно от колес. Гораздо большую опасность представлял мокрый асфальт. На нескольких поворотах он едва не слетел в кювет.

Ахмеров прекрасно умел управлять машиной, но далеко не всегда в жизни ему удавалось справиться с собой. В минуты сильного раздражения или волнения, бывало, разум переставал контролировать его действия, и он вел себя как воин-берсерк, совершая поступки безумно смелые и совершенно необъяснимые с рациональной точки зрения.

Второй причиной того, что Ренат не сбросил скорость, подъезжая к ремонтируемому участку дороги, мог быть все ещё стоявший туман. Но главным было всё-таки бешенство попавшего в цейтнот Ахмерова. Как будто кучи гравия, ровным рядком выстроившиеся прямо на шоссе метров на двести вперед, могли разлететься и исчезнуть от одного напора его воли, которой он пытался смести все препятствия со своего пути. Правая сторона проезжей части была занята совершенно, и машины вынуждены были проезжать по очереди небольшими караванами через оставшийся слева участок, где с одним автомобилем мог разъехаться разве что мотоцикл. Когда Ренат, не обращая внимания на та, что творилось впереди, подъезжал к участку, обозначенному треугольничком «Сужение дороги», с его стороны машины уже проехали все, а навстречу по узкому двухсотметровому отрезку уже двигался караван встречных машин во главе с большой старой «Волгой».

Ренат начал сбивать скорость в последний момент, когда увидел, что ни гравий, ни «Волга» исчезать не собираются. Выбирать приходилось даже не между правым или левым кюветом —для этого было уже слишком поздно. Как водится на Руси, Ахмеров ехал посередине дороги, где выбоин было поменьше. Выбор у него был между гравием и «Волгой». Оставался ещё маленький шанс успеть затормозить по левой полосе. Но это не пришло Ренату в голову. Так, не сворачивая, только притормозив, насколько это было возможно, он и въехал на кучу гравия, чуть крутанув руль инстинктивно влево, а затем сразу вправо. Опрокидывающего момента, который получили «Жигули», хватило ровно на то, чтобы встать на два левых колеса и продолжить движение на манер велосипеда. Ренат сразу же сообразил, что произошло, выровнял скорость и повел машину дальше в таком положении. Ему никогда раньше не доводилось выполнять такой трюк, хотя он всегда чувствовал, что у него это получится, и даже побился об заклад с Большаковым, что как-нибудь попробует и сумеет. От аттракциона на стадионе дорожные условия, конечно, отличались. Водитель «Волги» свернул на обочину, освобождая Ренату побольше места. Проезжая мимо него, прапорщик услышал произносимое с опаской:

— Ну ты и псих, парень...

Ахмеров не видел шофера, слева ему открывался вид только на влажный асфальт. Когда правые колеса автомобиля проплыли над последним холмиком гравия, Ренат ещё раз чуть свернул влево, качнувшись всем телом вправо. «Жигули» встали на все четыре точки опоры и, свернув на свою сторону дороги, благополучно разминулись со встречным автобусом. Все это заняло ровно двадцать секунд.

—Аплодисментов Не надо, —выдохнул Ренат, набирая скорость. —Жаль, что Илюша не видел.

Несмотря на все свои старания, он опоздал к назначенному времени. Есть предел человеческим возможностям. Оставив на соседней улице машину, он бегом подбежал к символической границе между Европой и Азией через сорок пять минут после того, как Борисов докурил свою «Яву» и ушел. Ахмеров побродил по площадке у стелы с четверть часа, ни на что не надеясь, просто пытаясь примириться с мыслью о поражении и собираясь с душевными силами перед следующим действием. Майор, естественно, не появился —он уже подъезжал к аэропорту. Ренат ещё раз мысленно сказал себе: «Встреча не состоялась. Возвращение». Вслух он произнес со злостью и досадой только:

—А-а-ай-й-й...

Но усевшись за руль и заводя машину, начал ругаться на себя так, в таких словах и выражениях, которые может произнести без стеснения и запинки только человек, отслуживший три года на доблестном Тихоокеанском флоте.

Москва. 10 апреля 1999 года. 8.33.

Особняк в Хлебниковом переулке был достаточно просторным, чтобы в нем могли разместиться не пять, а пятьдесят человек — правда, уже без того комфорта, с каким располагался ГРАС. При необходимости здесь можно было с удобством переночевать, приготовить обед, позаниматься в библиотеке или лаборатории. В одном из подвальных помещений находилась небольшая электростанция —для того, чтобы работа «Вампира» не зависела от всяких мелких бытовых неурядиц.

Первое время после возвращения в Москву Ларькина интересовали только те возможности, которые ГРАС мог предоставить желающим выспаться. Перекусив утром на первом этаже в миниатюрном хозблоке, он понес завтрак Ане, которую решил поселить у себя в кабинете. В пользу этого решения говорило многое. Во-первых, элементарное удобство: в особняке было всего два туалета, в один из которых можно было попасть только из его лаборатории. Во-вторых, обитавшие здесь хищные кобели не знали цифрового кода ларькинской двери —его знал только майор, а к нему Виталий Аню почти не ревновал. Не больше, чем законную жену к тестю. В-третьих, где же ещё находиться подопытному кролику, как не в лаборатории?

Удерживая одной рукой поднос, Ларькин набрал код и, не стучась, открыл дверь. Аня ещё спала, вытянувшись на кушетке, которая была точной копией той, оренбургской, у Ларисы... Только эта была накрыта для Аниного удобства армейским матрацем и застлана стерильными хирургическими простынями. Виталий поставил на стол поднос и некоторое время любовался спящей кореянкой. В дороге ему было совершенно не до её женских прелестей, хотя близкое присутствие живой горячей девушки он чувствовал постоянно. Но до поры до времени его могучий мужской инстинкт, обильно утоленный в Оренбурге, не давал о себе знать. Он напомнил о себе только теперь, в спокойной привычной обстановке лаборатории. Но и здесь на его пути выстроилась целая баррикада заслонов: служебный долг, профессиональная этика, мужская честь...

Ларькин вспомнил взгляд майора, прислушался к своё им ощущениям и понял, что словами «слушайся доктора во всем» Борисов повязал его по рукам и ногам, одновременно невзначай убив при этом значительную составляющую часть интереса, на котором держится процесс соблазнения —непредсказуемость. Пожелай капитан, и Аня просто выполнит приказ хозяина, отдав свою девичью честь с такой же легкостью, с какой солдаты приставляют руку к головному убору. Капитан представил себе свои чувства при этом и особенно после этого —и содрогнулся. Он профессиональным взглядом окинул лабораторию и стал думать, с чего начнет работу по выявлению нового —он уже не сомневался в этом —вируса. Потихоньку прикрыв за собой дверь, Ларькин вышел из кабинета.

Когда он заглянул в «бункер», дремавший за пультом бессменный страж штаба приоткрыл один глаз.

—Хэллоу, кап, —хрипло приветствовал он Виталия.

— Привет, недремлющее око, —поздоровался Ларькин с большаковским глазом и оглядел частокол пивных бутылок на столике у стены. — Опять всю ночь работал?

—Так точно, кэптэн.

Ларькин отметил про себя, что несмотря на полузакрытый глаз, Большаков уже умыт, причесан, выбрит и даже благоухает любимым одеколоном. Биоритм Ильи он никак не мог определить —у того бывали приступы бешеной активности в любое время суток. Но к утру старлей всегда старался выглядеть хорошо.

— Как ты умудряешься быть таким свежим после бессонной ночи?

— Кой черт... Я свеж, как свежее дерьмо, —прохрипел тот, открывая второй глаз пальцами. —Знал бы ты, как мне погано. Пока вы там путешествуете, я здесь ночами не сплю. И днями тоже.

Его рука сделала предательский жест в сторону бутылок. Присмотревшись, Ларькин убедился, что от долгого сидения перед мониторами лицо Большакова опять приобрело бледно-зеленый оттенок, местами на коже выступили красные пятна. Воспаление век у Ильи не проходило никогда.

—Ну так иди, отдохни, смена пришла, хватит лучевую болезнь зарабатывать.

— Нет, —упрямо сказал тот. — Вначале ты мне расскажешь, что у вас там случилось. А я тебе о наших делах поведаю — мы тут тоже не траву кушаем...

— Да я уж вижу, что вы тут кушаете.

Ларькин подробно рассказал Илье о поисках Тэна, загадочном лишае, двойной удаче с благополучным обнаружением Ани и её пароля. Про Ларису он, конечно, не обмолвился. Затем настала очередь Большакова, и он сообщил, что ГРАС теперь прослушивается в двух местах, не считая двора, и просматривается со стороны беседки.

— А больше точно нет телекамер? Например, на соседних домах?

— Ренат сказал: зуб даю. Доверяю тебе взыскать с него, если что не так.

— А то вся ваша возня может обернуться большим конфузом.

— Представляю себе: на одном экране капитан Ларькин выгуливает кореяночку вблизи акаций, а на другом...

— …под ту же акацию отливает старший лейтенант Большаков...

— Фи, кэп, грубо и к тому же клевета!

— В любом случае все фокусы отложите до мая, пока деревья не распустятся.

— Начальник, ты, как всегда, прав. Я передам Ренату, чтобы до мая под акацию —ни-ни...

— Всегда прав, по моим наблюдениям, оказывается только майор Борисов. К сожалению, он пессимист. Так значит, нас с Аней они видели?

— Не то слово видели — Засекли, даже застукали! Увы!

— Ничего не «увы». Это даже к лучшему. Больше шансов, что Юрий Николаевич с Ренатом вернутся благополучно. Мы что, не продержимся тут до их прибытия? Даже если нас будут штурмом брать...

— Виталик, за тобой безопасно, как за дубовой дверью. Я бы даже сказал...

— Ты бы лучше поспал... Не продолжай, а? Давай отсюда, быстро.

— Ни в коем случае. Кэп, ты мне ещё на один вопрос ответь: что это за понос вы мне послали утром шестого? Что это за галиматья, которую я так и не смог расшифровать? Что я должен передать Седьмому в случае вашей безвременной кончины? И что останется от меня на память нашему дорогому руководству, если я сам ненароком паду смертью храбрых?

— Ничего, Илюш, успокойся. Это просто блеф. Случайный набор букв.

— Я так и подумал. О! Я так и подумал после того, как убил пять часов, пытаюсь подобрать ключ к этой абракадабре.

Большаков помолчал немного, снял очки, протер их, водрузил на место и прищурил красноватые веки.

— Значит, говоришь, случайный набор букв? Честное слово?

Виталий был удивлен: ему казалось, что вопрос исчерпан.

— Ну да...

—Ты сам подбирал эти буквы?

— Ну...

— Я так и подумал. Да-да, я так и понял: случайный набор букв, и подбирал этот набор капитан Ларькин.

— А в чем дело?

— А что это за Лариса? — вдруг спросил Большаков. — Помнится, в последнее время были только. Лена и Тамара.

— Не понял... —после паузы проговорил Виталий. — А ну, колись!

—Значит, есть Лариса, —вздохнул внимательно следивший за его реакцией Илья. — Прошу минутку вашего внимания, дорогой ротмистр...

Он плюхнулся в свое кресло, взялся за клавиатуру, и на одном из экранов появилась широкая непрерывная полоса, состоявшая из букв русского алфавита. Букв было около трех тысяч.

— Узнаёшь?

— Ну, допустим.

— Где взял? —осведомился Илья.

— Из справочника по гинекологии, — смущенно признался капитан. —Взял у Ларисы почитать.

Большаков некоторое время ничего не мог сказать от смеха. Отдышавшись, он спросил:

— Долго мучился?

— Порядочно. Все утро угробил. Выбирал по десять— двадцать букв на странице и набирал... Чаще всего — последние буквы в строке...

— Дилетант. В следующий раз поручай такие вещи машине. Она это сделает быстрее и не проболтается.

— Все ещё не понял...

— Объясняю для самых одаренных. У меня есть программка, которая очищает текст от фоновых помех. Построена на довольно сложных функциях, сам лабал. Смеха ради решил применить. Смотри, как она работает...

Большаков нажал несколько клавиш, и Ларькин увидел, как буквы стали валиться вниз одна за другой, а текст —сокращаться и уплотняться.

— Вообще, наш так называемый случайный выбор букв и чисел, когда мы его делаем лично, — интереснейшая штука, — сонно бормотал Илюша. —Ты смотри, смотри...

Он нажал ещё клавишу, и буквы посыпались градом. Очень скоро на экране осталось всего восемь букв, программа соединила их вместе, переставила в обратном порядке и, по команде Большакова, увеличила раз в десять, чтобы Ларькин мог их без труда прочесть. Капитан молча, не отрываясь, смотрел на экран. Большаков с наслаждением любовался выражением его лица и говорил:

— Коэффициент фоновых помех — примерно 99,7%. Достаточно много, но это ещё далеко не предел. Глядя на вас, кэп, я готов спорить, что данные буквы случайными не являются.

Он тоже посмотрел на образовавшееся восьмибуквенное слово и продолжал:

— Думаю, смысловая граница проходит ровно посередине. Здесь даже уместен пробел. Вот так. А в конце я бы поставил восклицательный знак...

Что он и сделал, и откинулся в кресле, ехидно улыбаясь и глядя поочередно то на Виталия, то на монитор. После всех операций на экране крупными буквами значилось: «ХОЧУ ДАРУ!»

Капитан покачал головой и открыл рот.

— Хат-то-плат-т, —невнятно произнес он.

— Чего?

Ларькин, наконец, обрел дар речи.

— Ладно, иди спать. Ты хорошо поработал.

— Благодарю вас, господин ротмистр. Я удаляюсь. Очевидно, мне так и не суждено узнать, что за таинственная и, очевидно, приятная Лариса скрашивала вашу Суровую спартанскую жизнь в Оренбурге.

— Пошёл ты...

— Пошёл-пошел, уже пошёл... Пойду забудусь сном.

Большаков удалился, напевая, чрезвычайно довольный собой. Ларькин задумчиво опустился в его кресло, все ещё глядя на лаконичную надпись. Губы его тихо повторяли «хат-то-платтт», первый звук с хрипением зарождался глубоко в горле.

Запись из архивов КГБ СССР.

Беседа идет на английском языке.

— Приветствую вас, братья.

—Добрый вечер. Как вам понравилось сегодняшнее заседание?

— Это было великолепно. Сегодня я с необыкновенной ясностью почувствовал, как пристально следит за каждым нашим шагом Великий Архитектор Вселенной, и как близко участвует он во всех земных делах...

— Прекрасно, брат. Но не следует забывать, что именно через нас, нашими трудами строится то великое здание, которое стоит перед мысленным взором Великого Архитектора Вселенной.

— Я помню об этом постоянно.

— Прекрасно. У нашего Братства есть для вас поручение. Оно очень ответственное для первого вклада в дело великого строительства, но ваши поручители уверили меня, что вы в состоянии с ним справиться.

— Я готов отдать все свои силы служению Великому Братству.

— Мы не просим так много. Вам необходимо встретиться с одним человеком. Вот с этим. Вы знаете, кто это?

— Конечно, это сенатор...

— Прекрасно, значит, мы все его знаем. Вам поручается переговорить — вам помогут добиться с ним встречи —и от имени вот этих людей — я надеюсь, вам знакомы их имена? — прекрасно, не стоит произносить их вслух — от их имени предложить сенатору снять свою кандидатуру с предстоящих президентских выборов.

— Но... Да, конечно, я понимаю.

— Вы готовы предложить это —я подчеркиваю: не попросить и не потребовать, а именно предложить ему сделать это — во имя будущего Америки и спокойствия всего человечества?

— Безусловно. Это для меня великая честь, магистр. Я благодарю вас за оказанное мне доверие.

— Более подробные инструкции вы найдете в этом конверте. После того как вы их изучите, верните инструкцию своему наставнику. От посещения собраний ложи временно, до выполнения поручения, воздержитесь. В разговоре с сенатором держитесь корректно, но уверенно, вы представляете очень влиятельных людей. Это ему следует волноваться. Особый акцент сделайте на то, что сенатору никогда —понятно? —никогда не суждено стать президентом таким образом, каким он это задумал, потому что это нанесет ущерб безопасности и внутренней стабильности Соединенных Штатов.

— Мне всё понятно. Разрешите мне удалиться?

— Мы желаем вам успеха, брат... Как вы думаете, Джордж, он сумеет убедить сенатора?

— Я думаю, что сенатор благоразумный человек. Он должен понять, что дело не только в том, что мы болеем за своего кандидата — как бы мы ни ценили его энергию и хватку. Вовсе нет. Это дело принципа. Мы бы ничего не сказали в том случае, если бы он выдвигался от республиканцев. Так нет же, сенатор задумал подорвать устои, на которых зиждется покой и благополучие Америки. Эта страна достаточно богата для того, чтобы в ней никогда не было революций. А поскольку их не будет, Америка будет оставаться богатой.

— Стабильность в политике —процветание в экономике.

— Именно. Кстати, раз уж мы говорим о деньгах. После того, как наш парень побеседует е сенатором, и всего, что за этим последует... надо будет оформить какую-то пенсию его близким. Пусть это будет, предположим, страховка?

— Хорошо, мы сделаем это.

— Парень действительно не женат?

—Да, мы тщательно подобрали человека. Из близких у него только родители и сестра. Родители развелись шесть лет назад.

— Ну, это их семейное дело, как они поделят страховку. Но никто не должен сомневаться в том, что конституционное право сенатора поступить так, как ему вздумалось, не существует. Оно существует. Но мы обязаны предупредить сенатора, что у нас есть свобода отстаивать систему власти в этой стране.

— В нашем кандидате заинтересовано слишком много, очень важных персон. Не только в этой стране, но и во всем мире. Он прекрасно зарекомендовал себя, работая в «Трехсторонней комиссии».

— О нет, Джордж, я не об этом. Я хочу сказать, что Америка не может позволить себе такой прецедент, как победа независимого кандидата. Люди должны чувствовать, что политические устои этой страны незыблемы. Ну, хорошо, пусть сегодня победит сенатор. Я ничего не имею против, в конце концов, он стопроцентный американец. Да и он не одинок. Мы все его хорошо знаем и уважаем. Но если так пойдет дальше? Завтра президентом Соединенных Штатов станет какой-нибудь ненормальный проповедник, Джонс или этот Бха... как его? А послезавтра —коммунист?! Мы видим на примере Европы, что это вполне реально. Сколько раз после войны только мощь и влияние Соединенных Штатов удерживало Францию и Италию от коммунистического сумасшествия? Мы не можем себе позволить потерять эту страну. Поэтому сенатор должен перестать быть кандидатом в прецеденты.

(Смеются.)

— Прекрасно сказано, магистр.

— А вы что скажете, брат мой?

— Незыблемость политической системы Америки угодна Великому Архитектору Вселенной. Пусть будет так.

Москва. 11 апреля 1999 года. 1.52.

Ночью отдохнувший Илья снова занял свой боевой пост. Теперь он взялся за сочинение на тему «Беседы грасовцев в беседке», для чего вооружился несколькими журналами и сборниками анекдотов. Он работал с увлечением, время от времени тихонько посмеиваясь. Далеко за полночь монитор телекамеры, нацеленной на чугунные ворота особняка, зафиксировал какое-то движение. Большаков настороженно присмотрелся, но тут же облегченно вздохнул, узнав в человеке, двигавшемся по дорожке, Борисова. Он машинально обежал взглядом два соседних монитора и убедился, что шефа никто не собирается подстрелить из-за кустов на входе в здание. Совершенно успокоившись, он протянул руку к кнопке электронного замка, но, следуя инструкции, нажал её только после того, как Борисов зашел в стеклянный тамбур. Стоявшие там замаскированные старым хламом приборы зафиксировали излучение различных участков тела и органов вошедшего, компьютер сверил их с имевшимися данными и вывел в уголок экрана цифру «1», давая знать оператору, что к внутренней двери подходит не какой-нибудь агент-двойник, а майор Борисов собственной персоной.

Большаков не страдал манией преследования, просто он знал, что если нажмет кнопку десятью секундами позже, то начальник коротко буркнет что-нибудь недовольное, но если Илья, упаси Господи, откроет ему дверь десятью секундами раньше... неприятностей не оберешься, нахлобучка будет ого-го.

Прислушиваясь к знакомым шагам на лестнице, старлей невольно улыбнулся, словно в дом возвращался суровый, грубоватый, но заботливый и любимый своими чадами глава семейства. Большаков обладал способностью прекрасно чувствовать эмоции окружающих и знал, что несмотря на строгость и внешнюю мрачность, его, Илюшу, бездетный Борисов любит, как любят сына, капризного, одаренного, младшенького. А Большаков обычно очень хорошо относился к тем, кто его любил. Тем не менее батарею пивных бутылок он поспешил спрятать.

Его «бункер», несмотря на свою сверхсекретность, был своеобразным центром ГРАСа, не только информационным, но и центром сборищ. Сюда сходились провода сотен устройств и систем, сюда вольно и невольно сбредались по несколько раз в день все коллеги Большакова. Заходя в штаб, сюда первым делом направлял стопы Борисов.

Майор уверенной рукой набрал нужные цифры и вошел в «бункер». Илья ждал его стоя, внимательно глядя в лицо. Юрий Николаевич оставил вещи у двери, подошел к нему и протянул руку. Выражение радости от состоявшейся-таки встречи ограничилось крепким рукопожатием. Громкие слова типа «обязан жизнью» в ГРАСе вообще были не приняты.

— С возвращением.

— Спасибо. Все нормально?

— Да вроде бы... Виталий и девушка здесь. Дрыхнут.

— Где?

— Она —у него, он — в дежурке. А где Ренат?

— Не пришел на встречу.

Вот оно. Теперь они оба поняли причину беспокойства друг друга и неуверенности, сохранявшейся у обоих на лице. Помолчали. Потом Борисов сказал:

— В суматохе не придумал ничего умнее возвращения... Что бы ему стоило позвонить, а? Будет впредь мне наука. Будем готовиться ко всему. Но мы ведь раньше так не работали, на своей-то земле...

— Да скорее всего, он просто выполняет приказ. Раз вестей нет —значит, едет назад.

Большаков опустил взгляд, он чувствовал, что майор не сводит глаз с его лица.

— Ну, давай, Нострадамус, соберись...

На этот раз Большаков поднял очи и произнес:

— Надо подождать.

—Добро. Ну а ты чем занимаешься?

Большаков рассказал об аппаратуре, которую они с Ахмеровым обнаружили в беседке и у майора в кабинете.

— Ренат сказал, что беседку можно полностью поставить под контроль, а вот тот жучок, который стоит у вас, очень тонкой работы, его надо либо звукоизолировать во время важных разговоров, либо просто в вашем кабинете о секретах не беседовать.

— Вот суки... —сказал майор. —Ладно, совещаться будем в библиотеке. Звукоизоляция и все эти твои выкрутасы с подложной акустической реальностью —это, конечно, не на каждый день. Игра не стоит свеч, дешевле просто не трепаться где не надо. Но для оперативной работы может пригодиться. Или просто для того, чтобы иногда... как это вы говорите? «Прикалываться»?

— Еще говорят «стебаться».

— Хорошее слово, —одобрил Борисов. —Особенно без первых двух букв. Ну, покажи, чего наработал...

Большаков сел, пощелкал клавишами, потом переплел руки на груди, прислушиваясь. Из колонок послышался голос Борисова: «Вообще, работой Большакова я очень доволен. Думаю, объявить ему благодарность. А? Что ухмыляетесь? Что смешного? Я оч-чень рекомендую некоторым остолопам вроде прапорщика Ахмерова брать пример со старшего лейтенанта Большакова! Вопросы есть? Нет. Вот так».

Майор, вслушиваясь в свой голос, изумленно посмотрел на Илью. Большаков скромно потупился и вообще весь был —воплощенная невинность.

«Большако-ов, Большако-ов...» —донесся недовольный голос Ахмерова.

«А что, Юрий Николаевич прав. Илья действительно молодец, —ответил ему тихий басок Ларькина —и потом уже громче: —Товарищ майор, разрешите рассказать анекдот?

— Ну, расскажи.

— «Стук в дверь.

— Кто там? — спрашивает хозяин.

— Это я, твоя смерть.

— Ну и что дальше?

— Да вот, собственно, и все!»

Через некоторое время недовольный голос Борисова из колонок лязгнул: «Не смешно». Настоящий Борисов усмехнулся и, подумав, сказал:

— Но ведь и правда не смешно... Однако ты жук... Я бы в жизни не стал тебя так хвалить.

Большаков приложил руку к сердцу.

— Товарищ майор, поверьте, приколоться, исключительно приколоться, —улыбнулся он и уже очень серьезно продолжил:

— Юрий Николаевич, есть ещё информация к размышлению. Ренат сказал, что запись с жучков идет на наш ретранслятор. — Большаков махнул рукой в сторону стены.

— Вот те нате, — повел головой майор.

— Это ещё не все. Он говорит, что такая аппаратура, какая у нас установлена, в ФСБ не используется. Но про один из жучков ему известно, что приборами такого типа иногда пользуется ГРУ.

На этот раз Борисов ничего не сказал.

— И последнее. Рабочих диапазонов частот несколько, часть наши, а часть грушные. То есть грушевые...

— Ну и компот. Получается, ГРАС против ГРУ и ФСБ? Нет, я так не играю.

— Может, замять это дело?

— Мне бы ещё понять, в чем оно состоит. Почему нас вначале пускают в огород, а потом начинают убивать за съеденный щавель? Пусть мне это объяснят и попросят прощения, а тогда я подумаю! — разъярился майор. —А заодно скажут, что делать с девчонкой. Бритвой по горлу и в колодец? А во!

Он показал дулю той стене, за которой на крыше здания находился ретранслятор.

— Юрий Николаевич, а почему вам не сделать было соответствующий укол, только не юноше, конечно, а психиатру. Мне кажется, он достаточно много знает.

— Мне вот тогда так не казалось. Точнее, я не был уверен. Вполне могло оказаться, что врач скрывает свои связи с Таном, потому что, скажем, у них совместный бизнес по продаже транквилизаторов. А нас бы поперли из Оренбурга — а если нет, то ещё хуже: было бы тремя- четырьмя трупами больше. Так я думал тогда. Теперь же, после всего, что ты сказал, я думаю: и хрен с ним. И правильно мы его не стали колоть. Теперь вообще получается, из-за нас семь человек ликвидировали — а зачем? Непонятно...— Борисов угрюмо помолчал и спросил: —Так где, говоришь, у меня там микрофон?

Войдя в свой кабинет, он первым делом осмотрел раму. Маленькое пятнышко микрофона по цвету совпадало с ней и издалека выглядело почти совсем незаметным дефектом краски. А для того, чтобы рассмотреть жучок вблизи, нужно было встать на подоконник. Борисов признался себе, что при всей своей подозрительности он не каждый день это делает.

Настроение было испорчено. Куда-то запропастился Ренат. В кабинете стало неуютно, словно кто-то постоянно находился за спиной, слушая каждый... чих. Майор поймал себя на желании говорить вслух, словно он вошел в комнату, где уже находится один-единственный внимательно следящий за ним человек, а ему, Борисову, нужно приблизиться к нему, чтобы забрать оставленный здесь днем ранее предмет. Просто для того, чтобы как-то объяснить свое приближение, объявить о миролюбивых намерениях, появилось непреодолимое желание пробормотать про себя — но непременно вслух: «Где тут моя кружечка стоит... Ага, вот она...»

Невозможно стало подслушивать большаковские разговоры. А это уже успело стать привычкой, рутиной, своеобразным ежедневным обрядом. Майор, безусловно, доверял Илье, но считал себя не только вправе, но и обязанным присматривать за главным шалуном — как бы не влип в историю, не натворил чего лишнего. Отеческая забота, не более...

Борисов знал одно средство от расходившихся нервов. Он достал пачку сигарет и зажигалку и, пуская дым над двумя т-образно составленными столами, задумался.

Документ № 6. Содержался в шифрованном файле PECHORA6.DOC.

(Текст изначально был написан по-французски и рассчитан на людей, владеющих специфическим арго, распространенным в том числе и среди офицеров русской армии. Время написание текста — приблизительно — вторая половина десятых годов XIX века.)

Время прогрессивной фазы подошло к концу. Последние политические перемены как в России, так и за её пределами недвусмысленно указывают на то, что настала пора уйти нам со сцены — на время, чтобы самим собраться с силами для следующего рывка.

Екатерина Великая отыграла свою партию на славу. Двуглавый орёл вспомнил о гнезде, из которого вылетел когда-то, и желание вернуть себе отеческое достояние пребудет в нем теперь навсегда. Вратам в широкий мир отныне быть не только на западе, но и на юге. Павел Первый отыграл свою партию и ушел со сцены. Рыцарство российское холопствовать отныне утратило привычку, не утратив привычки служить. Александр Первый доигрывает роль, державы и монархов собирая в единую упряжку, и, когда он роль свою доиграет и также сойдет со сцены, настанет и наш черед.

Россия вознеслась так высоко, как никогда ещё не летала. России нужна теперь крепкая узда, чтоб не порвала поводьев и не понесла, не разбила, не растратила в одном безумном порыве всего, что накоплено за долгие годы. России нужен рвотный порошок и горькие пилюли. Россия должна оглянуться на себя саму и изведать тяжесть поражения, пройти через многие искусы, чтобы взрастить себе довольно воли и злости на следующий рывок. Кривой лежебока, бездарный недоучка при великом учителе уже подготовил для того почву. Холст натянут, грунт положен. Осталось написать картину.

Время гвардейских заговоров прошло. Настало время последнего гвардейского заговора. Заговору быть о двух главах —одна глава на севере, в честь Петра, вторая глава на юге, в честь Екатерины. Должны быть созданы два тайных общества, непременно из гвардейских и армейских офицеров, коих офицеров репутация имеет быть откровенно прозападной. Идея не важна по сути, а важна лишь по форме. Пусть это будет идея конституции и переустройства государевой власти на европейский манер —в конституционную ли монархию, или вовсе в республику — все едино. Активных участников собрать нужно не менее сотни, дабы в нужный момент поднять на бунт два-три полка. Наших людей, готовых пожертвовать собой ради ИГРЫ, довольно будет и десятка. Остальные должны быть искренни вполне и видеть в деятельности своей не игру, а самый что ни на есть светлый идеал переустройства общества.

Бунт имеет быть разгромлен в течение самое большее суток, дабы не дать сколь-нибудь широким массам возможности примкнуть к нему и тем избежать излишних жертв. А оттого — сугубая тайна при подготовке восстания со своевременным извещением тайной полиции о том, что нечто в ближайшее время затевается, а когда придет время действовать —пассивность, пассивность и ещё раз пассивность. Со стороны законной власти должен пасть какой-нибудь популярный в войсках и у публики генерал. Также и слух о подготовке покушения на воссевшего на трон государя —будет ли то Константин, или, как позволяют предполагать последние данные, всё ж таки Николай — должен получить свои веские основания.

Несколько наших Братьев окончат жизнь на плахе или сгинут в Сибири. И с ними — не одна сотня невинно втянутых в игру статистов. Великое будущее России —достаточное основание для такой жертвы. Великая Игра, затеянная Основателями, стоит свеч. Даже если эти свечи — за упокой.

Россия была участником восточноевропейской политики. Россия стала одной из ключевых держав Европы.

Шаг следующий — и Россия должна стать (на время! до следующего своего падения!) одной из двух-трёх Великих Держав, решающих судьбы мира. Нам до этого шага не дожить. Наш удел —уйти в безвестность и в невидимые миру деяния, и высечь в темноте ту искру, из коей век спустя возгорится пламя великого пожара. Великого пожара, в котором, подобно Фениксу, возродится для очередного витка Великой Игры — Новая Россия, другая, нам неведомая, порвавшая со всем, что мы теперь считаем важным.

Выйдя из Египта, удалимся, Братия, на сорок лет в пустыню. И пусть войдет в Израиль только тот, кто не приложил руки к нашим теперешним Играм. Да будет так. Волею Петра Великого. Возрадуемся.

Записка майора Борисова. Шифрованный файл OUSNECHTO.doc.

(Размышления по поводу документа Братства, проходящего в ГРАСе как DOC6.DOC).

Итак, речь, несомненно, идет о подготовке выступления группы офицеров, того самого, которое отлилось потом в форму знаменитого стояния на Сенатской площади, а также «восстания» Черниговского полка. И, если верить данной инструкций, носящий хотя и общий, хотя и декларативный, но тем не менее вполне согласующийся с известными на настоящий момент фактами характер, как Северное, так и Южное общества с самого начала создавались исключительно ради последовавшего в двадцать пятом году провала. И для истинных организаторов обоих тайных обществ вся эта затея с самого начала была игрой. Очень серьезной игрой. Но тем не менее — игрой. Однако разберемся с этим документом с самого начала. Фразу о конце некой «прогрессивной фазы», а также весь следующий абзац пока опустим. Начнем прямо с абзаца, в котором речь идёт о конкретных исторических персонажах. Итак: «Екатерина Великая отыграла свою партию на славу. Двуглавый орёл вспомнил о гнезде, из которого вылетел когда-то, и желание вернуть себе отеческое достояние пребудет в нём теперь всегда. Вратам в широкий мир отныне быть не только на западе, но и на юге». Гнездо, из которого вылетел когда-то двуглавый орёл, —это, несомненно, Византия. Константинополь. Одно из ключевых направлений русской экспансии, указанных в Завещании. «Екатерина свою партию отыграла на славу». Здесь, несомненно, оценка великой утопии екатерининских времен, гигантского действа, ключевой фигурой в котором, если смотреть со стороны, выступал светлейший князь Потёмкин. Вся политика, подконтрольная светлейшему, была ориентирована именно на юг. Воссоздание Великой Православной Империи со столицей в Царьграде (или с одной из столиц, дуализм Москвы и Питера явил прекрасный пример такого симбиоза) —вот главная утопия. И главная «игровая» задача, которую, судя по документу, ставила перед официальной властью тогдашняя верхушка Братства. Непрерывные войны с Турцией, отвоевание Северного Причерноморья, а потом и Крыма, ликвидация Крымского ханства и —тут же —попытка распространить экспансию на Балканы. Вот основное, стратегическое направление. Петровская утопия России как балтийской морской державы, стоящей наравне со Швецией и Данией и протянувшей дерзновенную руку аж до Северного моря, до коренных голландских и английских вод, дополнена здесь другой, не менее дерзкой утопией. Россия —законная наследница великой средиземноморской империи. Орёл, который прочно встал одной лапой на балтийский берег, задвинув Швецию в разряд второстепенных держав и выдернув из-под Дании Шлезвиг с Гольштейном, утверждается теперь на противоположном конце западной российской границы и тоже ищет новых морских путей и военно-морских баз. А утопия была роскошна. Чего стоили одни только потемкинские деревни — гениально срежиссированное театральное представление, должное показать рождение новой географической реалии на карте Восточной Европы. Россия перестает быть только северной державой. Россия прирастать будет Балканами, Кавказом и Грецией. В новые земли спешно переселяется славянское население из глубинных губерний. И сюда же привлекаются бывшие турецкие подданные — православные греки. Наша пятая колонна в стане врага. Наши братья по древней православной культуре и наши новые верные подданные. Строятся новые города и называются греческими именами: Симферополь, Севастополь, Мариуполь, Мелитополь, Херсон, Тирасполь, Тернополь. Сотни греческих юношей принимаются в обучение — из них готовят русских офицеров. Татарский Крым получает новое официальное имя —Таврида. И Екатерина Великая едет через песни и пляски одетых в греческие, русские, украинские и молдавские костюмы актеров, прекрасно зная, что это —актеры, и сама ответственно относится к исполнению собственной роли. Она освящает новые города и церкви. Она одним своим монаршьим присутствием даёт понять, что целина здесь поднимается навечно. Что Россия пришла сюда не просто надолго. Она пришла сюда навсегда. И что это — всего лишь начало долгого пути на юг. Тот, кто поставил этот спектакль, был гениальным режиссером. Так круто повернуть политику страны, уже набравшей ход и вес на Балтике, создать целую идеологию, в которую искренне поверили бы и сама Екатерина, и весь правящий класс, — виртуозно, одно слово. Виртуозно. Потемкин в авторы не гож. Слишком ограничен и слишком занят собой. Но проводника идеи лучшего, чем он, просто не найти. Но где же Штирлиц, подкинувший шефу эту идею, которую тот привычно выдавал потом за свою? Боюсь, что без доступа к основным архивам Братства мы этого не узнаем никогда. И —парадоксальнейшая вещь. Судя по этому документу, резкая смена политики при Павле сменой политики была лишь внешне. А по сути —следующим актом заранее продуманного действа. Так как же прикажете всё это понимать? А так и понимать. Что завещание Петра—и фальшивка, и, одновременно, самое что ни на есть руководство к действию. Продолжение в следующем файле.

Записка майора Борисова. Шифрованный файл OUSNECH12.doc.

Итак, что у нас с восстанием на Сенатской площади в декабре тысяча восемьсот двадцать пятого года. Если смотреть со стороны, акция спланирована совершенно бездарно. Так, словно планировали её не боевые офицеры, а какие-нибудь нежинские семинаристы-двоечники. Вывести свои силы на площадь, дать противнику опомниться, собраться с силами, позволить ему запереть себя со всех сторон. Потом убить Милорадовича. А потом без единой попытки предпринять хоть что-нибудь позволить себя расстрелять и рассеять. Восстание Черниговского полка и нелепый марш-бросок по заснеженной степи — не меньшая нелепость. Как и несостоявшаяся авантюра Якушкина, которому, видите ли, «совестно» стало убивать помазанника Божия. То есть Николая, которого, по официальной версии заговорщиков, признавать помазанником Божьим никто вовсе и не собирался. Потому что присягали Константину. Зато разговоров о покушении на государя было столько, что даже нижние чины, и те были в курсе. И надо же такому случиться, что все основные фигуранты по делу были известны своим сослуживцам как строгие западники, нахватавшиеся крамольных идей во время европейских походов. И бравировавшие принадлежностью к масонским ложам. Настолько западники, что Муравьев-Апостол демонстративно учил перед судом русский язык, ибо никаким другим, окромя французского, вроде как отродясь на владел. И жандармский шеф Бенкендорф сделал из этого, естественно, соответствующие выводы. И представил эти выводы государю. И славянофильство не менее чем на полвека стало официальной идеологией империи. Той самой империи, которая постепенно клонилась к упадку. Проиграв сперва Крымскую войну — на той самой, освященной гением Екатерины и Суворова территории. Потом проиграв дипломатические баталии после турецкой компании, когда после Шипки, после полного разгрома турок и после стояния русских войск ввиду Константинополя реальный выигрыш оказался —шиш с маслом. И даже народившаяся Болгария, которая, казалось бы, по гроб жизни должна была быть благодарна «старшему брату», в обеих последовавших вскорости мировых войнах воевала на стороне противников России. На стороне ненавистных турок и коварных пруссаков-австрияков. А что потом? А потом позор японской войны. Когда одна из «ключевых держав Европы» была наголову разгромлена доселе никому неведомой страной, островным азиатским карликом. Вот они, горькие пилюли. Вот он, рвотный порошок. Потому что старая схема себя исчерпала. Потому что для дальнейшего движения вперед нужна новая утопия. И эту утопию понемногу творили — в Петербурге, в Лозанне и Базеле — игроки нового поколения. Которым задача была — провести Россию через жестокий очистительный костер. И возродить её из пепла. И сделать её мировой сверхдержавой. Но об этом —в следующий раз.

Москва. 11 апреля 1999 года. 7.40.

Весть о прибытии майора Ларькину сообщил утром Илья. Воскресений и праздников в ГРАСе не знали, при желании превращая в маленький личный выходной любой день недели. У Большакова, похоже, был трудовой запой —впрочем, он вообще редко отрывался от «Вампира».

— Что творишь? — поинтересовался Виталий рассеянно. С середины апреля он сам начал постепенно впадать в особое состояние полной сосредоточенности мыслей на объекте исследования, порой совсем не замечая того, что творилось вокруг. Но пока ещё с ним можно было общаться.

— О! —с восторгом сказал Илья. Он всегда говорил о себе с восторгом. —Пьеса. По жанру произведение драматическое, но только по жанру. По масштабу фигур и глубине чувств это эпос. Эпическое полотно. «Иван Грозный убивает…» То есть нет, это предшественники. Моё произведение называется «Майор Борисов вставляет пропеллер прапорщику Ахмерову». Хочешь послушать?

— Конечно!

Большаков включил запись. Ларькин послушал, посмеялся и позволил себе критическое замечание:

— Нет, «осложопый семих...» — это нарушение единства стиля. Наш майор так не ругается. Так скорее выразился бы Ренат.

— Хорошо, я исправлю, —пообещал Большаков. — Он сам себя так назовет.

После этого компьютер исполнил ларькинским голосом похабные анекдоты.

— Да, после этого нужно окончательно признать, что аудиозапись не является вещественным доказательством... — сказал Виталий. —Не верь ушам своим...

— Не верь глазам своим! —подхватил Большаков. — И это тоже недалеко, не за горами. Будешь такое кино про себя смотреть!

— Слушай, но это же кошмар. Ведь такое кино можно и про другого показать. Поверят.

— Уже показывали. В примитивной форме, правда... Верят! Так можно создавать мнимые миры не для себя, а для других: отдельных людей или целых социальных слоев. Целый народ можно дурачить, даже все человечество, потому что технические возможности растут с каждым днем. Скоро я смогу монтировать целые порнофильмы с участием политиков, и никто их не сможет отличить от настоящего/с трудом добытого компромата.

— Бардак... Вся реальность станет виртуальной.

— В каком-то смысле реальность всегда виртуальна, она у каждого своя. Стало возможным технически управлять чужой виртуальной реальностью — вот это главное. Плата за прогресс, кэп. Для меня давно реальностью стало то, что огромный слой населения моей страны живет в виртуальной реальности, созданной не здесь, не на этой земле. Made in USA, причем давно и целенаправленно...

— Ты это как-то себе объясняешь?

— Мы очень любим, когда нас обманывают. Национальная черта русских баб. Можно даже так: русских и баб...

Ларькин пожал плечами, потом решил переменить тему.

— Так значит, ты думаешь, что Ренат просто завернул к родителям?

Илюша тут же оживился.

— Для того, чтобы догадаться, даже не надо никакой интуиции. Но старший лейтенант Большаков обладает могучим даром предвидения. Он предвидит, что сегодня вечером он будет даром обладать ужином, — Большаков с шумом втянул ноздрями воздух и проглотил слюну. — И каким ужином! Ах, как пахнет знаменитая копченая курица по-ахмеровски! А помидорчики, соленые в баночках помидорчики!

— Твоими бы устами да мёд пить...

— Мёд я не люблю, хотя и мёд тоже будет. Но даю слово, что сегодня вечером я буду своими устами есть тушеную телятину. Два ящика с тушенкой уже движутся в сторону Москвы в багажнике нашего «жигулёнка».

— Сказать майору?

— Разрешаю! — по-царски щедро махнул рукой старлей.

— А где он ночует?

— В библиотеке.

— Похоже, ГРАС переходит на казарменное положение.

Виталий, посмеиваясь, вышел из «бункера»; Борисова он, видимо, встретил в коридоре. Некоторое время из-за двери невнятно слышались их голоса, потом дверь открылась, и Ларькин спросил:

— Начальство интересуется, движется ли к Москве квашеная капуста?

— Да! —с готовностью закричал Большаков. —Ибо мичман большой подхалим и хорошо знает вкусы начальства.

— Придётся простить засранца, — донесся из коридора голос Борисова. — Но вздрючка в таких случаях — святая обязанность руководителя. Учти, Виталий...

Ларькин захлопнул дверь, и продолжения разговора Илья уже не слышал.

Запись беседы в кабинете майора Борисова Ю.Н., начальника Группы по расследованию аномальных ситуаций. (12 апреля 1999 года. Фрагмент с 01 часа 15 минут 20 секунд до 01 часа 50 минут 00 секунд.)

Участвуют: майор Борисов Ю.Н., капитан Ларькин В.Ю., старший лейтенант Большаков И.С., прапорщик Ахмеров Р.Г.

Тема: квашеная капуста, виртуальная реальность.

Борисов: Ну что, совещание можно считать открытым. У кого есть предложения?

Большаков: Предлагаю объявить прапорщику Ахмерову выговор с занесением копченой курицы.

Ларькин: Правильно, я поддерживаю.

Борисов: Хорошо. Так, штрафник, выговор я тебе уже делал?

Ахмеров: Так тощщна.

Борисов: Тогда заноси курицу... Ну и всё остальное.

Ларькин и Большаков (наперебой): О-о! Божественный аромат! Ты когда-нибудь откроешь секрет приготовления?

Ахмеров: Фамильная тайна. Да у вас все равно не полущщиса.

Борисов: Есть ещё секреты в Службе Безопасности... Спасибо, Ренат…

Большаков: Есть ещё непроданные ноу-хау! Куда так много? Ну, тогда уже и помидорчиков положи...

Ахмеров: Пож-жалуйста...

Борисов: Как думаешь, капитан, не выдохлась?

Ларькин: А-а, та самая... Нет, конечно, что ей сделается.

Большаков: Юрий Николаевич, я вас не узнаю. Вы же трезвенник.

Борисов: Сегодня есть повод, а главное — настроение.

Большаков: Нет, мне чуть-чуть, я свой напиток давно нашел — и это не водка,

Ларькин: Ну, со свиданьицем!

Борисов: Ты смотри-ка, не выдохлась.

(Хруст, стук вилок, смачное чавканье.)

Большаков: Ренат, ну что ты в самом деле...

(Пауза.)

Борисов: Кушай, Ренат, не обращай внимания. Интеллигенция... Что с неё возьмешь?..

(Чавканье.)

Большаков: Нет, я хотел оказать: почему все молчат, никто не хвалит? Ведь отличная тушенка!

Ахмеров и Ларькин (наперебой): Ага! А вы с зеленью, с зеленью попробуйте! А какая курица! М-м! Изумительно!

Борисов: Всё равно самая вкусная вещь на свете — это квашеная капуста. Угощайтесь... Это приказ.

(Сочный хруст, дружное чавканье.)

Большаков (невнятно, с набитым ртом): Я много раз убеждался, что самый крутой приколист из всех нас все- таки Юрий Николаевич. Вот так, просто и изящно...

Ларькин: Дешево и сердито...

Борисов: Не хами начальству.

(Громкий хруст.)

Борисов: Обратите внимание, как хрустит. Вот это правильный засол. Специи хорошо подобраны, морковка, перчик, укропчик...

Большаков (аплодирует): Прекрасно! Юрий Николаевич, я выбираю вас своим гуру!

Ларькин: Гуру-ман!

Борисов: Ничего подобного. Чистокровный русский.

Ахмеров: Илюша, ты мало кушаешь...

Большаков: А что?

Ахмеров: Ты так никогда не дорастешь до капитана.

(Хохот.)

Большаков: Что же мне теперь, обожраться? Мой девиз —всего понемножку. Виталий, а почему дама с нами не ужинает?

Ларькин: Аня почивает.

Большаков: Опять почивает? Слушайте, это какой-то сурок, а не женщина.

Ларькин: Ты можешь считать её сурком, а не женщиной. Так даже лучше.

Большаков: Ты ей накапал успокаивающего?

Ларькин: В каком смысле?

Борисов: Ничего он ей не накапал. Совесть у неё чистая, вот и спит спокойно.

Ларькин: Не все ж такие совы, как ты.

Большаков: Я не сова, я —летучая мышь. Бэтмэн.

Ахмеров: Что за Аня? Только и слышу: Аня, Аня... И ни разу не видел.

Ларькин: Ренат, да нет никакой Ани, это миф, розыгрыш. Виртуальная реальность.

Большаков: Не слушай его! Есть Аня, есть! Сам видел!

Ларькин: По телевизору?

Ахмеров: А я вот что думаю: а вдруг, пока мы здесь пируем, кто-нибудь захочет проникнуть в штаб? Ведь его никто не охраняет...

Ларькин и Большаков (вместе): Как это — никто? Да кому это в голову взбредет, что мы тут всей толпой сидим и штаб не охраняем? Да откуда бы они узнали?

Ахмеров: Ну... вдруг они нам установили подслушивающую аппаратуру?

(Дружный хохот.)

Большаков: Во-первых, как бы они умудрились это сделать?

Ларькин: Во-вторых, в Оренбурге тоже были жучки... Но после того как Юрий Николаевич умудрился одновременно храпеть у себя в спальне и ломать руки бедному Чжану в подвале... я бы не стал доверять жучкам, будь я на месте их хозяев. Тем более что здесь, в Москве, есть Илья...

Большаков: Я, например, сейчас на самом деле наблюдаю за мониторами охраны. (Щелчки ногтя по стакану.) Вот они, все пять, передо мной. А Юрий Николаевич внизу «Гюрзу» с предохранителя снял и в тумбочке спрятался. Виталик, конечно, сторожит Аню, а ты...

Ахмеров: А я отдыхаю. Будем сторожить по очереди.

Ларькин: Правильно.

Борисов (хрустя капустой): Я бы никому не советовал пытаться проверить, где я на самом деле нахожусь...

Большаков: Никто бы не поздравил этого попытавшегося. Хрусть — и пополам!

Ахмеров: Илья, что ты все болтаешь?

Ларькин: Он слишком много читает... Одну и ту же книгу. У него своя виртуальная реальности.

Ахмеров: Виталик, я давно хотел спросить, что значит —«виртуальный»?

Ларькин: Вон пусть Илья объяснит.

Большаков: Самое смешное, что основное значение этого слова —«реальный, настоящий, действительный по сути, а не по форме». Но оно стало модным и употребимым теперь в том смысле, в котором применялось только в оптике: «мнимый, находящийся по ту сторону зеркала». А я —так вообще встретился с этим словом впервые в ядерной физике, где виртуальная частица —значит, предполагаемая, существование которой не доказано... Но против толпы не попрешь. Ладно, мнимый так мнимый, зазеркалье так зазеркалье... Хотя американцы — хитрый народ, и когда они говорят virtual reality —они вполне могут иметь в виду «действительная по сути, а не по форме реальность»... Или вот X-Files, например, X означает все секретное, a file — это папка с документами, а может быть «хвост, филер». Они обожают двусмысленности, иногда невозможно понять, чего говорят... Впрочем, я тоже такой.

Ларькин: А когда наши говорят «виртуальная реальность», что они имеют в виду?

Большаков: Чаще всего сами не знают...

Ларькин: Ну, спасибо...

Большаков: Не стоит благодарности.

Ларькин: Все ты врешь, второе значение слова file — не шпион, а напильник!

Борисов: «Секретные напильники» — это звучит. Хороший язык. Большаков, пожалуй, прав, в двусмысленности что-то есть. Вообще, работой Большакова я очень доволен. Думаю объявить ему благодарность. А? Что ухмыляетесь? Что смешного? Я очень рекомендую некоторым остолопам вроде прапорщика Ахмерова брать пример со старшего лейтенанта Большакова! Вопросы есть? Нет. Вот так.

Ахмеров: Большаков, Большаков...

Ларькин: А что, Юрий Николаевич прав. Илья действительно молодец. Товарищ майор, разрешите рассказать анекдот?

Борисов: Это какой, про смерть? Не смешно.

Содержание текстового файла DOC1.DOC.

3. ЗАПАДНЯ

Запад и западная цивилизация — явление уникальное в истории человечества. Уникальное по своей агрессивной и экспансионистской сущности, исключительное по своей живучести, которой оно обязано своему уникальному, подлинно иезуитскому лицемерию. Иезуитство упомянуто не случайно — именно христианство в его католико-протестантском варианте дало мировоззренческую основу для мировой экспансии европейцев во всех направлениях. Человечество прекрасно помнит «подвиги» конкистадоров, судьбу североамериканских индейцев, позор торговли чернокожими рабами из Африки, ограбление сокровищниц Индии.

История человечества —это история борьбы за выживание больших масс людей: этносов. Объединенные в этносы или более крупные социальные образования (например, империи) группы людей начинают действовать как единый организм, и борьба между этими организмами за территорию, пищевые и промышленные ресурсы происходит не по заповедям Моисея и не в соответствии с дворянским кодексом чести, а исключительно по биологическим законам, в том числе закону естественного отбора.

Запад в этом ряду есть социальное образование, занимающее определенное пространство, имеющее определенную структуру и живущее по определенным законам —законам больших объединений людей. Эта современная империя помимо занимаемой ею территории нуждается в среде для своего существования. Сейчас, к концу второго тысячелетия, такой «средой», которую Западу нужно активно использовать, чтобы на какое-то время избежать очередного глобального кризиса, свойственного для его социально-государственного устройства, является территория всей планеты. Поэтому Запад ведет войну на завоевание всей Земли.

Современная стратегия этой войны сформировалась в сознании западной правящей элиты к концу Второй мировой войны. Прежние военные методы стали небезопасными для самого Запада. Появилась новая политическая стратегия — западнизация, которую с таким же успехом можно назвать «американизацией» — по названию страны, которая взяла на себя управленческую функцию всего западного сообщества. Этаже страна претендует на роль мирового жандарма, и в ней же выработаны основные стандарты и шаблоны массовой культуры — пропагандистского оружия, используемого Западом для растления и подавления населения своей страны и окружающей «среды».

Западнизация есть стремление Запада сделать другие страны подобными по социальному строю, политической системе, идеологии, психологии и культуре. Средствами пропаганды это изображается как гуманная, бескорыстная миссия Запада, который якобы являет собой вершину развития мировой цивилизации и средоточие всех мыслимых добродетелей.

Но цель западнизации совсем в другом. Речь идет о том, кто будет использовать в своих интересах ресурсы всей планеты. Западный тип общественного устройства (псевдорыночный и псевдодемократический) дал положительные результаты лишь в немногих странах мира. Для подавляющего большинства народов планеты этот путь оказался либо гибельным, либо обрек их на роль придатков и сферы колонизации Запада. Именно это и является целью западнизации.

Помогать Запад будет только на уровне пропаганды и ровно настолько, чтобы окончательно разрушить экономику страны, сделать её экономически полностью зависимой от Запада, дезинтегрировать, атомизировать, разрушить культуру.

Главным оружием в этой войне являются средства идеологии, пропаганды и психологии. Запад мобилизовал колоссальное количество людей, бросил огромные материальные средства на идеологическую и психологическую обработку населения всех стран с целью деморализовать людей, оболванить их, пробудить и поощрить в них самые низменные чувства и стремления.

В «холодной войне» против России победили лучшие средства пропаганды, действовавшие от имени западного капитализма. Но американская виртуальная мечта никогда не станет действительностью на российской земле. Прежде всего потому, что она на это не рассчитана. Это миф, мираж, призванный заманить население «среды» в западню.

Давно сказано, что народ, угнетающий другие народы, не может быть свободным. Америка давно в западне, именно туда она заманивает и, покорив, ведет за собой другие народы планеты. Соединенные Штаты Америки на пороге сильнейшего экономического кризиса, а в политическом тупике она стараниями своих правящих кругов находится давно. Сами американцы потеряли доверие к своей политической системе, на избирательные участки приходят не более тридцати шести процентов избирателей: американские президенты избираются меньшинством населения! Псевдодемократия давно опошлила и затоптала в грязь идеи демократических свобод и прав человека. Запад отбросит их, как только они перестанут быть нужны в качестве орудия идеологии и пропаганды.

Идёт наступление власть имущих на социальные права людей. Удорожание жизни, рост безработицы, увеличение налогов —эти неотъемлемые атрибуты западного образа жизни российский народ испытал на собственной шкуре. Наивно думать, что на пути в Западню дальше будет лучше. Будет только хуже.

Москва. 12 апреля — 8 июня 1999 года.

После возвращения Рената дни потекли необыкновенно спокойные, что было особенно странно после недавней суматохи. Единственным серьезным отличием от дооренбургской жизни стал приказ Борисова дежурить в штабе как минимум вдвоем. Он продолжал тренировать молодежь, отлучаясь из Хлебникова переулка исключительно в спортзал. Даже на Лубянку с отчетом о поездке отправился вместо него Ларькин. Ничего особенного доклад не содержал, лишь наглую и безыскусную ложь о том, что на Урале обнаружены следы ископаемого вируса неземного происхождения. Вирус этот, вызывающий у человека попытки самоубийства, якобы действует настолько молниеносно, что его носители практически уже все погибли. Вместе с вирусом. Для объяснения пропажи уфолога воспользовались версией Оксиновского: Захаров просто ушёл из дома, повредившись рассудком, а транспортного средства никакого в помине не было. Руководство ФСБ проглотило эту липу со странным равнодушием: ну что ж, неземной так неземной, нет так нет, и слава Богу.

Конечно, не верилось, что это затишье реально. Но неделя проходила за неделей, закончился апрель, подошел к концу май. Садик перед особняком принял свой самый изумительный облик — расцвела сирень. Кустов сирени у здания ГРАС было не очень много, но запах все равно был одуряющий. Время шло, чрезвычайных происшествий не было, и апрельские приключения стали потихоньку забываться, терять свою былую остроту. Новых «ситуаций», требующих внимания, тоже не происходило. Даже летающие тарелки, появлявшиеся в это время в небесах разных стран, были такого типа, про который грасовцы прекрасно знали, где, в какой стране, в каком городе и на каком заводе они были выпущены.

Ларькин все глубже уходил в работу, превращаясь из спецназовца в рассеянного профессора, не отрывающегося от микроскопа и способного часами отрешенно сидеть в беседке. Только один раз, в самом начале, друзья-шалопаи осмелились его потревожить. Это было вскоре после возвращения Ахмерова. Виталий сидел у окна своего кабинета и ставил очередной опыт, пытаясь выяснить жизнеспособность вируса в слабокислой среде. Препарат, находившийся под микроскопом, должен был немного изменить свой цвет, и Ларькин собирался зафиксировать этот момент с максимальной степенью точности. Само собой, отвлекаться ему было никак нельзя. Аня сидела у другого окна с томиком Булгакова. Позже капитан притащил ей много других книг и научил играть в компьютер, чтобы она не скучала, но тогда художественная литература в ГРАСе почти совсем отсутствовала, и ему пришлось позаимствовать настольную книгу Ильи.

Надо же было так случиться, что именно в этот момент у Большакова и Ахмерова любопытство преодолело сдерживающие факторы, и они постучались в дверь лаборатории. Чертыхнувшись, Ларькин пошел открывать.

— Мы вам не помешаем? — Большаков просочился в помещение под рукой у придерживавшего дверь капитана и с любопытством похитителя музейных экспонатов стал оглядывать стоявшие на столах и тумбах центрифуги, ряды колб и пробирок, печи и холодильные камеры, клетки с обреченными на гибель во благо науки мышами и морскими свинками. В углу слева от двери стоял даже громоздкий электронный микроскоп. Усредненный вектор хаотического движения Ильи был недвусмысленно направлен к тому окну, где сидела кореянка. Вслед за Большаковым в дверях показалась жуликоватая физиономия Ахмерова.

Ларькин поначалу даже задохнулся от возмущения, а потом, быстро накаляясь до предельных величин, отчеканил:

—Нет. Вы нам не помешаете.

Черт знает, что такое. Два проходимца от нечего делать позволяют себе срывать ему ответственный эксперимент. Сказать, что Ларькин в гневе был страшен — значило бы не сказать почти ничего. Ларькин в гневе напоминал потревоженного в берлоге медведя. Чуткий к проявлениям человеческой души Илюша мгновенно сориентировался:

— Пойдем, Ренат. Нам здесь не рады.

Прикрывая отход, он сказал, уже почти из-за двери пытаясь обратиться к Ане:

— Э-э... так мы не будем отрывать вас от ваших занятий.

— Не будете, — с удовольствием согласился Ларькин, бесцеремонно выпихивая Большакова в коридор. Захлопнув дверь, он посмотрел на часы и бросился к микроскопу.

С тех пор его уже никто больше не беспокоил. Майор не торопил Виталия с отчетами. Один-два раза в неделю капитан сам докладывал о том, в чем ему удалось разобраться. Бывали и длительные перерывы в докладах — Борисов терпеливо ждал, понимая, что эксперименты ставятся, данные копятся, но о выводах говорить пока рано.

Виталий довольно быстро пришел к выводу, что изучаемая болезнь распространяется воздушно-капельным путем, как грипп. Узнав об этом, Борисов забеспокоился и потребовал принять меры санитарной безопасности. Ларькин отреагировал со спокойствием истинного ученого:

— Зачем? Все равно с Аней контактирую только я. Те вирусы, которые я обнаружил у неё на слизистой, находятся в угнетенном состоянии, даже иногда в полуразрушенном. У меня есть предположение, что благоприятной средой для них являются только нервные клетки. Везде, кроме головного и спинного мозга, вирус довольно быстро подавляется защитными силами организма —и даже не гамма-глобулином, а какими-то ферментами в крови. Причем за то время, пока Аня у нас находится, количество жизнеспособных вирусов на слизистой оболочке рта и носа у неё уменьшилось на пятнадцать процентов. Похоже, она скоро станет совершенно не заразной. Ну, не то чтобы скоро... Примерно через год-полтора.

— А что мы будем делать, если ты заразишься?

— Расширим экспериментальную базу исследований. У нас будет два подопытных кролика, что уже неплохо, если учесть, что все остальные, видимо, погибли. Вначале, наверное, появится лишай. Это будет для нас сигналом. Если это случится, дней через десять после его появления начнете меня будить каждое утро, чтобы моим новым хозяином случайно не стали Илюша, или, к примеру, Аня. Вы «жаворонок», вам это будет нетрудно, все равно вы раньше всех встаете. Если вдруг заметите, что я прекратил исследования, прикажете мне их продолжать. Не думаю, что с моими умственными способностями что-то случится. Не похоже на то. Может, ещё лучше работа пойдет.

— Ну вы, медики, отчаянные ребята.

— Ничего подобного. Будь я таким героем, как вы говорите, я бы давно поцеловал Анюту взасос. Что-то не хочется... А если это произойдет случайно, ну что ж... я и так выполняю все ваши приказы. Открою лекарство — вылечусь.

— Вот досада... А я её хотел на кухне приспособить, Я огорчился хозяйственный Борисов. —Чтоб не скучала.

— Почему бы и нет? Супы варить ей можно доверить, это вообще не опасно. Только младших по званию шалопаев нужно предупредить, чтобы к Ане не клеились.

—Правильно. Объясни им так, чтобы пострашнее было.

После объяснений Ларькина Ренат стал шарахаться от Ани как от прокаженной. Большаков выслушал предупреждение скептически, но тоже перестал проявлять к кореянке видимый интерес. Аня спускалась в хозблок варить суп, прогуливалась с капитаном по садику, даже разбила небольшую клумбу перед зданием ГРАСа. Правда, Ларькин не позволял ей находиться на воздухе долго, так что клумба изрядно заросла сорняками. За садиком в основном ухаживали Ахмеров и майор, а они к цветам были равнодушны.

Попыток убить или похитить кореянку никто не предпринимал, май плавно перешел в восхитительный июнь, яблонька близ особняка отцвела, усыпав землю бело- розовыми лепестками.

Большаков коротал время, портя американские компьютерные игры —то есть, как он говорил, «дорабатывая» их. Одной из таких забав было, например, вставлять в обыкновенный Quake персонажей российской большой политики и в таком виде распространять свой вариант игры.

Когда ему удавалось расшифровать, сломать все защитные файлы и пароли и «доделать», наконец, какую-нибудь новую штатовскую игрушку, в ознаменование победы Илья вырисовывал крупным красивым шрифтом три буквы FSB с неизменным восклицательным знаком в конце, затейливо и со вкусом их раскрашивал, отпечатывал надпись на цветном принтере и вешал очередной листок на стенку.

Ларькин, уже давно узнавший, что три загадочные буквы означают у Большакова Fuck Silly Billy, как-то поинтересовался, какой именно Вильям имеется в виду: Гейтс или Клинтон. Илья грозно ответил, что он имел в виду всех американских Биллов, вместе взятых.

...В один из жарких дней начала июня «пацаны» сидели в беседке в саду и дожидались обеда. Позеленевший и покрывшийся мелкими прыщиками Большаков был изгнан майором на свежий воздух с приказом не приближаться к мониторам в течение ближайших шестнадцати часов. Ларькин сам вышел развеяться и отдохнуть от трудов и открытий. Ренат, помогавший в последнее время Виталию в разработке новой аппаратуры для исследования активности головного мозга, тоже пришел потрепать языком. Приготовлением обеда занимались Аня и кулинар-любитель майор Борисов.

Жара и лень размягчили стальную волю бойцов ГРАСа настолько, что никто не взял на себя труд подать на «жучки» запись фальшивого разговора. Аудиотека записей регулярно обновлялась Большаковым, и в беседке наготове стояла целая обойма разговоров на разные темы и в самом различном составе. Заголовки записей звучали так: «Ларькин и Борисов. Запись номер 5», «Ахмеров и Ларькин. Запись номер 3», «Большаков и Ахмеров. Запись номер 8»... В иное время они даже развлекались, включая в беседке динамик и устраивая коллективные прослушивания большаковских творений. Стоило протянуть руку и щелкнуть тумблером... Но сегодня протянуть руку было лень, и поэтому о делах говорить не следовало. Да и не хотелось.

Шёл ленивый равнодушный треп обо всем подряд — как обычно, какое-то время и о женщинах. Сегодня разговор потек по не совсем обычному руслу: говорили о женитьбе.

Главный заводила всех разговоров Большаков поведал о своей второй в жизни женщине, на которой он чуть было не женился. Илья рассказывал, против обыкновения, скупо, хриплым голосом —у него после длительных компьютерных запоев всегда пересыхало в горле, что служило ему дополнительным оправданием для регулярного употребления пива —искренне сострадая самому себе, тогдашнему.

— А какая она была ревнивая, о боги! Она ревновала меня даже к моей бритве.

— Ничего странного. Этот аппарат облизывает тебя с удивительно похабным и бесстыдным причмокиванием... Ням-ням-ням, — попытался воспроизвести звук большаковской бритвы Ларькин. Илья покраснел.

—Так я всё-таки не понял, почему ты не женился? — спросил Ренат. — Из-за бритвы?

Ларькин захохотал, а Большаков с негодованием вздохнул и погрозил прапорщику пальцем. Утруждать себя более активным выражением эмоций ему было лень.

— Нечего сказать, остроумно. Не из-за бритвы, а из-за принципа. Ренат, неужели ты когда-нибудь женишься?

— А как же? Непременно. Обязательно.

— А вы, кап?

— Не знаю, но все может быть. Пуркуа бы, как говорится, и не па?

— Безумцы. Да знаете ли вы, что многоуважаемый мной Лев Николаевич Толстой предлагал упразднить брак и семью? Вообще запретить людям жениться и рожать детей! Он полагал, что прежде чем делать новых, надо воспитать как следует тех, что есть... Гениальная мысль!

—То есть Толстой предлагал просто так трахаться? — удивился Ахмеров.

— Честно говоря, именно это граф предлагал прекратить в первую очередь, —-сознался Илюша. —Вот в этом маленьком пункте мы с ним расходимся. А в остальном я его поддерживаю. —Он устроился поудобнее на скамейке и стал развивать свою мысль: — Вообще женитьба —это величайшая глупость. Есть же на свете люди, которые проделывают это неоднократно! Как им только не стыдно! Ведь жениться для того, чтобы развестись, —это своими руками расписаться в том, что ты когда-то, в какой- то момент своей жизни был абсолютно невменяемым идиотом. Но развестись для того, чтобы жениться во второй раз, — значит признаться в том, что ты как был идиотом, так идиотом и остался.

— По-моему, я где-то это уже слышал, —сказал Виталий.

—Должно быть, так шептал Господь, вкладывая в тебя душу... —быстро отмахнулся Илья и продолжал покровительственным тоном: — Вот наш майор — он на пути к исправлению. Да, оступился человек, с кем не бывает? Но ведь сделал правильные выводы. Не знаю, почему он меня ругает за аморальное поведение? Из всех грасовских донжуанов я самый порядочный. У меня пока один роман не заканчивается, другой не начинается.

—Ты просто самый ленивый. Ренат, как ты думаешь — я у Ильи не спрашиваю, ему противна сама мысль — какой муж должен быть у красивой, но не очень умной женщины? Ну вот такой, как наша Аня? Ты согласен, что это должен быть человек в первую очередь мужественный, крутой?

— Согласен, —махнул рукой Ахмеров.

—А у женщины наоборот, не очень красивой, но очень умной, представь себе такую, какой должен быть муж? Это должен быть в первую очередь мужчина добрый, правильно?

— Правильно.

— А вот скажи, какой муж нужен одновременно умной и красивой женщине?

— Я, — не задумываясь, сказал прапорщик.

Большаков захохотал и захлопал в ладоши с криком:

«Браво, Ренат!» —а Ларькин, улыбнувшись, сказал;

— Вообще-то, я хотел подвести к тому, что у такой женщины должен быть незаурядный, талантливый муж.

— Ребята, я уверен, что мы все тут заслуживаем, чтобы нас наградили умными и красивыми женами. Меня так даже двумя. Но я от своей заслуженной награды отказался бы в пользу... Ну вот хотя бы в пользу Рената, — сказал Большаков и привлек общее внимание к дорожке, на которой показался майор. —Юрий Николаевич идет сообщить нам, что обед готов. Кто бы меня донес до стола? Виталик, подай, что ли, команду «Товарищи офицеры» —приколемся, а то лень так вставать.

Прошло ещё несколько дней. На Большакова в очередной раз накатило вдохновение, и он принялся стряпать новую мощную хитроумную программу-сторож, которая должна была при попытке компьютерного взлома систем «Вампира» не только оборонить свою информацию, не только зафиксировать, откуда производилась попытка, но и заставить машину противника поделиться той информацией, которая в ней хранилась. Илья назвал свой новый, пока ещё не созданный антивзломщик «Рожон». Хотя возможность не то что взломать, но и обнаружить существование такого явления как КСКР была чисто теоретической, он принялся задело с энтузиазмом. Ларькин и Ахмеров закончили изготовление нескольких новых приборов, Виталий получил возможность исследовать состояние клеток головного мозга, не делая для этого трепанации черепа или других неприятных операций.

Во время первого из последовавших отчетов он сказал Борисову, что один основной очаг поражения, безусловно, есть, но он какой-то блуждающий. Вирусы, словно теряя позиции, вымирая в одном участке мозга, одновременно завоевывают себе плацдарм в другом. При этом они перестраивают некоторые межклеточные связи, уничтожая тем самым часть базовой информации —в первую очередь необходимой для критической оценки данных, поступающих с органов чувств...

Майор слушал его на сей раз не очень внимательно. Он думал о другом. Днем раньше его вызвали-таки на Лубянку лично и поставили в известность, что, выполняя заявку полугодовалой давности о зачислении в состав группы специалиста по структурному анализу—в ГРАСе хранилась масса загадочных текстов и рисунков, одолеть которые не мог даже Илья, —руководство направляет им соответствующий и весьма ценный кадр. В состав группы включается — пока в качестве стажера — только что закончившая специальную подготовку лейтенант Ирина Рубцова.

Содержание текстового файла DOC2.DOC.

НАШЕ ОТНОШЕНИЕ К КОММУНИЗМУ

1.      Идеологический коммунизм возник задолго до марксизма. Родоначальники его —Томас Мор (1478 —1535) и Томмазо Кампанелла (1568 —1639). Часть идей коммунистов присвоили себе всякого рода партии, профсоюзы и даже религиозные Секты, например, в США. Глупо хоронить коммунизм как идею — в этом виде он не исчез насовсем и не исчезнет никогда. Он просто «растворился» в идеологическом болоте теперешнего общества.

2.      Победа Запада над Советским Союзом не была победой капитализма над коммунизмом. Чтобы сделать вывод о том, кто победил, нужно, чтобы противники были примерно одинаковы во всем, кроме социального строя. Ничего подобного не было. Запад превосходил Советский Союз по материальным ресурсам, уровню технологии, историческому опыту и т.д. Поразительно то, как. долго продержалась наша страна в холодной войне, а не то, что она была в конце концов побеждена капиталистическим миром. Это и многое другое можно истолковать как доказательство преимуществ коммунизма над капитализмом: фантастическая по скорости индустриализация страны в 1930-е годы, убедительная победа над Германией, небывалый подъем культуры и образования, гарантия основных жизненных потребностей.

3.      Холодная война, которая становится здесь, на нашей территории, все более горячей, является борьбой Запада за господство на планете против врага, который стал препятствием на этом пути и сам заявлял претензии на мировое лидерство. Коммунизм для нас был средством защититься от мировых претензий Запада. Идея коммунизма стала объектом атаки, потому что она помогала России и другим странам сопротивляться Западу и даже временами побеждать его в неравной борьбе.

4.      Братство не отвергает положений марксизма и коммунизма, потому что марксизм оказывал огромное влияние на социально-политическое развитие всего человечества в течение последних полутора веков. К нему следует относиться не как к догме, а как инструменту, средству осмысления действительности, и в этом качестве он является оружием, отказ от которого был бы величайшей глупостью. Принципы марксизма активно используются в государственной политике всех западных и многих развивающихся стран. У России, как и у любой самостоятельной страны, должно остаться право применять любое общественное устройство, соответствующее её культурно-историческим особенностям. Братство не исключает возможности применения коммунистических принципов организации в экономике, социальном и государственном строительстве, если это будет необходимо для спасения русского этноса.

Москва. 12 июня 1999 года. 10.42.

Запись общего совещания членов ГРАС.

Место действия: компьютерный центр старшего лейтенанта Большакова.

Действующие лица: майор Борисов, капитан Ларькин, старший лейтенант Большаков, прапорщик Ахмеров.

Тема разговора: новый сотрудник ГРАСа.

Борисов: Я собрал всех вас, чтобы сообщить вам пренеприятное известие.

Ларькин: К нам едет резидент.

Борисов: Будешь перебивать старших, оставлю на вечное ночное дежурство.

Ларькин: Виноват. Осознал. Впредь обещаю никогда и по мере сил. Мы слушаем, Юрий Николаевич.

Борисов: Впрочем, интуиция у капитана по всем показателям стремительно приближается к интуиции, положенной по должности старшему лейтенанту. К нам действительно едет —нечто. По видимости —давно заказанный мною новый сотрудник. Я ещё восемь месяцев назад говорил об этом с начальством, а три месяца назад, поскольку дело с места не двигалось, оставил официальную заявку на специалиста по языкам и по структурному анализу текстов. Но уж больно удачное у нас с этим новым сотрудником выходит совпадение. Полгода про меня никто не помнил. Потом ещё три месяца ни слуху, ни духу. А тут вдруг — нате вам, получите-распишитесь. Как раз тогда, когда у нас поселилась Аня и когда исследования нашего не по годам прыткого капитана начали давать первые положительные результаты.

Большаков: По-моему, всё ясно. То, что против нас играют наши, кажется, ни у кого давно уже не вызывает сомнений. И нам хотят заслать казачка.

Борисов: И что ты предлагаешь?

Большаков: Предлагаю найти мало-мальски благовидный повод и отказаться от засланца. Как говорил товарищ Сталин — нет человека; нет проблемы.

Борисов (поворачивается в сторону Ларькина): Вот вроде умный-умный, а как скажет...

Ларькин: И не говорите, Юрий Николаевич. Он работает с железом и с цифрами. И работает очень напряженно. Это не может не сказываться.

Ахмеров: А что? Я согласен с Ильей. Зачем нам лишний геморрой на шею.

Большаков: Ренат, я тебе, как медик медику, скажу по секрету — геморрой...

Борисов: Сказано — цыц! Распустил я вас, балбесов.

Большаков: Молчу, молчу.

Ларькин: Насколько я понимаю, Юрий Николаевич, отказаться у нас просто не будет возможности.

Борисов: Все ты правильно понимаешь. Даже и заикаться не стоит. С формальной точки зрения — никаких оснований. Мы этого человека обязаны принять и отправить обратно никак не сможем минимум месяца три. И то — в том случае, если человек окажется откровенно профнепригоден.

Большаков: Ну, это нам раз плюнуть. Правда, Виталик? Одно неловкое движение, и человек уже профнепригоден.

Ахмеров: Н-да. А за три месяца, если человек хотя бы минимально подготовлен, он у нас тут все изнутри раскурочит и наизнанку вывернет. Может, Илья его к себе особо-то и не пустит. Но Аня — тут как тут. Системы все выведены. И все наши обманки накроются.

Большаков: А с дежурствами? Либо вообще не ставить его в ночь, либо дежурить каждый раз вдвоем. И то, и другое —не дело.

Борисов: Знал бы ты, насколько ты близок к истине. Насчет того, что это не дело.

Большаков: А что такое?

Борисов: А то, что это вовсе не он, как вы тут все изволили выражаться.

Все, хором: То есть?

Борисов: То есть это —она. Лейтенант Ирина Вениаминовна Рубцова. Профессиональный переводчик и специалист по структурному анализу текстов. Всё —как заказано.

Ларькин: Этого ещё не хватало!

Ахмеров: А что? Может, именно этого нам и не хватало? Если уж все равно от неё никуда не денешься... И далеко ходить не надо. Даже до Тверского — и то ходить не надо. А, Илья? А то я замучился уже через ночь дежурить.

Большаков: Во-первых, клевета. А, во-вторых, ни один порядочный лис не станет красть кур в близлежащем курятнике. Служебный роман —самая большая глупость, на которую может пойти цивилизованный человек.

Ахмеров: Это он сейчас так говорит. А она, кстати — ничего?

Борисов (вынимает из папки фотографию и выставляет её перед собой на всеобщее обозрение): Любуйтесь.

Большаков: Беру свои слова обратно. Ренат прав. Бывают такие ситуации, в которых даже цивилизованный человек... Я предлагаю решить дело миром —четыре соломинки, одна короткая...

Борисов: Илья.

Большаков: Всё, всё, умолкаю, Юрий Николаевич. Приоритет старшего по званию сомнению не подлежит.

Борисов: Самая большая неожиданность в том, откуда она к нам направлена.

Ларькин: Ну, и откуда же она к нам направлена?

Борисов: Из управления по борьбе с терроризмом. Причем выпускается она только через неделю. И —сразу к нам.

Ларькин: То есть вы хотите сказать...

Борисов: Именно это я и хочу сказать. Для неё это вполне может оказаться такой же неожиданностью, как и для нас. Не для того же она туда шла, чтобы её потом засунули к нам совать нос во все Илюшины закоулки.

Большаков: Очень на это надеюсь.

Ларькин: Значит, если через неё кто-то и что-то надеется разузнать, то основано это никак не на прямом задании, полученном от нынешнего непосредственного начальника. И она —не профессиональный нюхач. Следовательно...

Борисов: Следовательно, варианта два. Либо она очень доверяет тому человеку, который её сюда пристроил, либо...

Ларькин: Либо они уже не стесняются зомбировать своих?

Борисов: Делайте выводы. Делайте выводы.

Большаков: А кто её вел в спецшколе?

Борисов: Ну, наконец-то очнулся. Первый стоящий вопрос с самого утра. В спецшколе её вел один мой старый добрый знакомый. По имени Лесник. Мы с ним одно время были в очень плотной связке. В Карабахе. Он на одной стороне я на другой. В равном статусе. И делали одно дело. Лесник очень толковый мужик. И хороший профессионал. Если это он против нас играет —всё будет куда сложней, чем у нас с Виталием в Оренбурге. А если он там такой не один...

Большаков: А специализация? Какая у него специализация?

Борисов: Всякая, Универсал. И чтец, и жнец, и на дуде игрец. Но изначально он вроде бы занимался арабским Востоком. И девка эта, кстати, тоже вроде по-арабски понимает. Основной у неё в университете был английский...

Ларькин: В университете?

Борисов: Инъяз МГУ. Я узнал —в выпуске была если не первой, то одной из первых.

Ларькин: А потом ваш Лесник. Серьезное сочетание.

Борисов: Да уж. Ладно. В любом случае будем ждать её приезда из школы. Пока есть время — покопаем. Только не слишком явно, чтобы не привлекать внимания. А когда приедет...

Ларькин: А когда приедет, начнем присматриваться и думать, что с ней делать дальше. Хотя — не нравится мне это. С самого начала не нравится. И дело даже не в том, что она к нам с заданием. Даже если бы и без задания. Женщина на корабле.

Большаков: Кто бы говорил насчет женщин. Я, что ли, экзотических барышень из экспедиций с собой привожу и расселяю на территории охраняемого объекта.

Ларькин: Аня не барышня, а особо ценная улика. Единственный, между прочим, экземпляр. И попрошу не осквернять храм науки подобными гнусными инсинуациями. А тут нам светит совсем другое дело. Тут нам предлагают боевого товарища иной биологической природы. Белоснежка и семь гномов.

Большаков: С математикой у тебя, капитан, всегда были нелады. Мне пришел на память совсем другой сюжет. Четыре танкиста и собака. Умная такая, говорящая собака. Причем говорящая на разных языках.

Борисов: Вот вам двоим дрессуру этой —э-э — этой дамы я и поручаю. Илья —на подготовительном этапе. Виталий —ты займешься ей вплотную, как только она переступит порог ГРАСа. Ну, а по всем техническим вопросам обращаться понятно куда.

Ахмеров: Как девушек выгуливать, так это господа офицеры. А как по техническим вопросам —так сразу всем понятно.

Борисов: Ну-ну, не ворчи.

Документ № 12.

Содержался в шифрованном файле COLYMA_12.doc (Документ написан, вероятнее всего, в середине тридцатых годов XX века. Более точную дату определить затруднительно — автор документа старательно избегает актуальных имен и фактов. Тем не менее сопоставление данного текста с текстами, проходящими в ГРАСе как Документ № 11/2 и Документ 14, позволяет предположить, что автор данного документа был кадровым офицером Красной Армии в чине до комдива и, вероятнее всего, имел достаточно тесные контакты с группой армейских реформаторов во главе с маршалом Тухачевским —так же, как и автор Документа N9 11/2, с той разницей, что первый служил в механизированных частях, а второй —в авиации. Автор же Документа № 14 работал, очевидно, в окружении наркома Орджоникидзе).

Ошибки нужно признавать даже тогда, когда поправить что-либо уже никак нельзя.

Остановить всех этих бывших фельдфебелей, когда они зарвались и перестали понимать, что происходит вокруг, мы в свое время сумели. Поражение в польской кампании стало для Будённого и иже с ним хорошим отрезвляющим. Но вот на то, чтобы отследить проникновение бывших семинаристов в наши собственные ряды — на это нас, как ни странно, уже не хватило. Теперь пожинаем плоды. И будем пожинать ещё очень долго.

Нас уже вылавливают всюду, где только могут. И предпочитают расстрелять сотню невинных, лишь бы только среди них с определенной долей вероятности оказался один из Братьев. Они прошли два первых класса нашей школы, и им показалось, что дальше учиться нечему. Что ж, в этом веке недоучек — могло ли быть иначе. В следующий раз мы будем умнее. И бдительнее.

Момента силы, который мы придали России на этом, новом старте, вполне достанет для того, чтобы выйти Из всех тех испытаний, через которые ей предстоит пройти в ближайшие несколько десятков лет. И стать —действительно стать —сверхдержавой. И тем создать прецедент для следующего витка, когда пройдут и эти темные года, и тот тяжкий период, когда Советский Союз неминуемо развалится, и Россия ляжет на дно в ожидании следующего взлета.

Фундамент положен крепкий. Даже если рухнут нынешние стены Братства, новые поколения найдут, на чем строить. Важно передать им искру.

Раскаивайтесь во всем, в чём вас обвиняют. Выдавайте друг друга, если этого требует ситуация. Если будет нужно — станьте друг другу палачами. Лучше умереть от руки Брата, чем от руки, не ведающей, что творит. Если нас останется хотя бы сотня —этого достанет для воссоздания ИГРЫ через двадцать лет или через сто — как то покажет время.

И да будет так.

Волею Петра Великого.

И — возрадуемся, ибо нам даже и на Колыме всегда будет чему радоваться.

Составить досье на Ирину Вениаминовну Рубцову, 1974 года рождения, русскую, уроженку города Саратова, образование высшее и теде и тепе — оказалось, как ни странно, делом сравнительно несложным. Майор Борисов, изобразив чисто административную командирскую озабоченность новыми кадрами, выбил из Яковлева все документы, которые были рассчитаны на доступный самому Яковлеву уровень секретности.

Девочка оказалась и впрямь довольно интересная. Сирота. Родители погибли в автомобильной катастрофе, когда Ирина Рубцова, судя по возрасту, училась в девятом классе средней школы. Воспитывалась в Москве у тетки. Здесь же и поступила на инъяз — причем, судя по тому, что тетка была небогата и должность занимала более чем скромную, поступила Ирина сама, безо всяких блатов-прихватов. И на курсе училась хоть и не слишком стабильно, зато диплом получила с отличием. И сразу по двум специальностям: переводчик и специалист по структурной лингвистике. Что уже внушало определенные подозрения на предмет того, что дело придется иметь с человеком достаточно умным, прагматичным и хватким. Впрочем, а чего ещё ожидать от Лесника.

Лесник пас её, похоже, курса с третьего-четвертого. Как он на неё вышел, почему вышел именно на неё и как сумел к себе привязать так, что умная, красивая и во всех отношениях перспективная девка сразу после того, как получила диплом одного из престижнейших вузов страны, отправилась вслед за Лесником в спецшколу КГБ —оставалось загадкой. Впрочем, Лесник —он обаятельный. Когда хочет. А вот когда не хочет...

В школе —сплошь одни отличные отметки. В том числе и по физической подготовке и по спецдисциплинам. Потом —тоже интересная петрушка. Практика в английском центре по борьбе с терроризмом. По обмену. Поехала как лучшая в группе. А англичане — это серьезно. Тренировочные задания... Смутно, но, похоже, где-то в теплом и влажном климате. Ещё одна немаловажная деталь. Крещение проходила у нас, на Кавказе. Ну, здесь Лесник -—царь и бог. Показал ей товар лицом. Что-нибудь очень лихое, но лично для неё не слишком опасное. Но впечатление —на всю жизнь. Плюс закрепление пройденного.

Девочка, судя по всему, действительно готовилась серьезно и рассчитывала на серьезную работу где-нибудь в ГРУ или в управлении по борьбе с терроризмом.

Лесник имел выходы и туда, и сюда. И если её ткнули к нам, для неё это мощный удар по самолюбию. В том случае, конечно, если её первое задание по борьбе с терроризмом не состоит в ликвидации маленькой внутренней проблемы, возникшей в самом сердце хорошо отлаженного механизма. В который мы по незнанию влезли. И создали эту самую проблему.

Впрочем, Лесник, он, конечно, авантюрист ещё почище меня, но откровенно подставлять своих ни за что не станет. Так что девочка, вероятнее всего, действительно почти ничего не знает. Забросят как зонд, а потом будут смотреть, что получится, рассчитывая на то, что в нужный момент она выполнит любую команду, исходящую от заславших её к нам людей, исходящую лично от Лесника. И в этом смысле её ситуация мало чем отличается от ситуации Ани. Принцип старый как мир и разработан ещё во братстве Иисусовом, святым Игнатием Лойолой. Нашим общим, духовным отцом и наставником. Пусть подчиненный в руках начальника своего будет — воск. Из коего воска начальник волен лепить все, что ему вздумается. А вирус, что ж, вирус только упрощает давно отработанную ситуацию. Так что, по большому счету, под вирусом она или нет —для нас не очень важно.

Да нет, нет, конечно она не под вирусом. Они прекрасно знают, что мы научились по крайней мере идентифицировать зараженных. А научившись идентифицировать, начнем искать к ним ключик. И отдавать своего человека нам в руки — пусть вероятность того, что произошло у нас с Аней, ничтожно мала, —они не станут. Так что примем как данность: лейтенант Ирина Рубцова есть самокатящееся колесо. хотя рулит этим колесом почти исключительно Лесник.

Но это и нам дает определенный шанс. Не любить ей нас есть за что —хотя бы за то, что её к нам засунули. Но ненавидеть — не за что. Ну то есть совершенно. И, значит, нужно сделать так, чтобы она нас полюбила. Всех вместе и каждого в отдельности. Представляю, что сейчас отпустил бы по этому поводу Илюша Большаков. Да он ещё и отпустит, дай только шанс. А потому шанс мы давать будем в основном не ему. Виталику будем давать шанс. Заодно и от Ани его надо отвлечь. Хотя бы ненадолго.

Москва. 23 июня 1999 года. 11.16.

Проникнуть в квартиру к лейтенанту Рубцовой Ренату с Ильей также не составило особого труда. Дом на Юго- Западе был сравнительно недавней постройки, косяки — металлические, встроенные, но сами двери и встроенные в них замки были настолько несерьезным препятствием, что Ренату потребовалось буквально пять секунд, чтобы язычок замка ушел, почти безо всякого видимого принуждения, в исходное положение и дверь, чуть слышно скрипнув, впустила их в стандартную однокомнатную квартиру.

Лейтенант Рубцова переехала сюда несколько дней назад и обустроиться ещё явно не успела. Что, с одной стороны, хорошо, а с другой —не очень. Когда человек живет в квартире не первый год, по одному только интерьеру многое можно сказать о его характере, привычках и предпочтениях. А за два дня вещи никак не успеют занять положенные места и образовать ту внешне хрупкую, однако же при всем при том и невероятно устойчивую гармонию, которая как в зеркале отражает внутреннюю сущность человека. Но, с другой стороны, и в наполовину распакованных чемоданах тоже есть своя шпионская прелесть. Какие вещи человек достал первыми. Какие вещи первыми заняли свои места. И —почему именно они, а не другие. Всякая мелочь может нести в себе уйму полезной информации. Хотя, конечно, постоянно приходится отделять зерна от плевел. Нужный звук от посторонних шумов. Потому что всякая вещь могла в суматохе попасть на нынешнее свое место совершенно случайно. Хотя, опять же, что есть случайность, как не высшая форма закономерности.

Хозяйку квартиры вызвали сегодня к одиннадцати часам на Лубянку —оформлять какие-то документы, проходить какой-то инструктаж или ещё что-то столь же приятное и полезное. Но пробудет она там часов до четырех как минимум — майор Борисов голову давал на отсечение, что раньше половины пятого их никто на «объекте» не побеспокоит, можно работать спокойно.

В квартире было чисто и пахло ремонтом. Повезло лейтенанту Рубцовой. Надо же, только вчера из школы, и нате вам, готовая квартирка во вполне приличном и даже престижном московском районе — новенькая, и даже ремонт сделали по высшей планке, дорогой сделали ремонт. Чем это, интересно, курсант Рубцова так угодила начальству?

Первым делом Илья с Ренатом проверили квартирку на вшивость. Все чисто. Ни подслушивающих, ни подглядывающих устройств нет. Нет, так будут. Ренат достал из принесенной с собой громоздкой спортивной сумки весь свой арсенал и взялся за работу. Илья тем временем пошел осмотреться.

Итак, что мы видим. Мы видим, что лейтенант Рубцова — существо никак не помешанное на клинической чистоте, но, с другой стороны, и не откровенно бардачное. Мелкие детали женского туалета встречаются в самых неожиданных местах. Но не они задают данному интерьеру основной стиль. Лейтенант Рубцова свободно читает на нескольких языках, и вкусы у неё довольно специфичные для лейтенанта ФСБ. Джойс, Ивлин Во, Генри Миллер и Лоренс Даррелл — по-английски. Пруст и Селин по-французски. По-немецки: Герман Брох и К.Г. Юнг. По-русски Платонов, Вагинов, Мандельштам. ещё десяток имен — вроде Карда Гродцека, Гайто Газданова или Владимира Казакова Илье ничего не говорили. Но вызывали уважение.

На столе, на самом видном месте —семейная фотография: мужчина, женщина и девочка лет девяти—десяти. Смеются. Снимали скорее всего с носа идущего по реке катера —за спиной у счастливого семейства широкий пенный след. Здесь все понятно. Лейтенант Рубцова никак не может изжить полученную в детстве тяжелую психологическую травму. Глупо её в этом обвинять, хотя, с другой стороны, чем меньше у профессионала таких вот слабых мест, тем выше котируется профессионал. А в идеале их и вовсе быть не должно. Те же что есть, подлежат искоренению, а не такому вот детскому расковыриванию болячек. Одну брешь в ваших доспехах, наша будущая Мата Хари, мы уже нашли. На случай, если придется бить ниже пояса. Или —говорить по душам. Собственно, за такими вот маленькими находками и приходят в гости к будущим коллегам.

Пока Илья оглядывал комнату и рылся в ящиках, Ренат успел наладить свои миниатюрные приборчики и еле слышно щелкнул пальцами —позвал помогать. Вдвоем они вмонтировали крохотную видеокамеру в металлический настенный светильник и заменили подведенный к светильнику шнур на свой, очень похожий. И провели его вплоть до распределительной коробки. Потом Ренат поколдовал над проводкой, и передатчик они поставили уже на внешнем распределительном щите, причем передатчик точечный, узко направленный, чей сигнал можно поймать только в том случае, если угодить антенной тютелька в тютельку, ни сантиметром влево, ни сантиметром вправо. Передатчик был ориентирован на отражатель, а отражатель — на вмонтированный в оконную раму в подъезде ретранслятор. Вариант идеальный — чтобы такого жучка поймать, придется повозиться. А возиться Ирине Рубцовой будет, вероятнее всего, некогда. Через три дня на работу, а дом ещё как следует не обустроен. Женщина она и есть женщина. Пока занавески не купит под цвет обоев, ничему другому у неё в голове не ночевать.

После видеокамеры настала очередь прослушивающей аппаратуры. Один микрофончик прилепился на ножке стола, под самой столешницей, с внутренней стороны. Другой следовало бы отнести в противоположный конец комнаты, но там ничего подходящего как раз и не нашлось. В конце концов присобачили под кровать, в изголовье. «Подслушивать сны», — подумал про себя Илья, и сама эта мысль настолько ему понравилась, что все прочие постельные ассоциации он отмел как слишком явные, а потому не заслуживающие внимания.

Когда работа была закончена, Илья подозвал Рената и ткнул пальцем в верхний ящик стола. Ренат открыл и обернулся с вопросительным выражением лица, держа в руках непрозрачную папку. Большаков кивнул и покрутил в воздухе пальцем — мол, давай-давай. Ренат открыл верхнюю крышку папки и по лицу его медленно расплылась понимающая улыбка. И улыбка эта становилась все шире и шире, покуда он листал лежащие в папке документы.

Там были четыре досье. Не слишком подробные досье. Но и не из тех, что выдают зеленым стажерам для служебного пользования и ознакомления с будущими сослуживцами. А уж на майоров, начальников особых отделов и будущих непосредственных начальников свежеоперившимся лейтенантам и вовсе ничего читать не положено.

В ночь на двадцать шестое июня Большакову приснился странный сон. Ничего такого, что могло бы подобную аномалию спровоцировать, днём не было. Сны Илье вообще снились довольно редко —то есть смысловые сны, а не обычная ночная круговерть. И всякий раз он с врожденным прагматизмом программиста старался отследить конкретную причину, которая привела именно к этому, именно к такому искажению реальности в зыбкой вотчине разгулявшейся без волевого и рассудочного контроля подкорки. Но в данном конкретном случае никакой причины увидеть именно этот сон он утром придумать не смог.

То есть повод, самый общий повод, лежал, конечно, на поверхности. Всю последнюю неделю он занимался «делом Рубцовой», вынюхивая и выясняя о ней все, что только можно было вынюхать и выяснить. И вот сегодня зона его ответственности заканчивалась, и начиналась зона ответственности Виталия Ларькина. И мир мог бы вздохнуть свободно уже начиная со вчерашнего вечера — так нет же, нате вам. Такая плюха под конец. Явный симптом — Илья знал особенности своего «процессора», — что так просто ему от этой проблемы теперь не отделаться, что из чисто служебной она отныне превратится в проблему внутреннюю, и решать её придется именно ему, самому для себя и безо всякой надежды на помощь старших товарищей.

Снилась ему незнакомая длинная комната, вернее, даже не комната, а огромный какой-то коридор, целая анфилада уходящих в полутьму и пропадающих из виду комнат, разделенных широкими, похожими на арки проемами — и по всем боковым стенам стоит зачехленная мебель, какие-то огромные предметы, задернутые плотной белой холстиной, непонятной формы и непонятного назначения, и кроме этих белесых монстров во всем этом длинном и широком коридоре есть одни только зеркала. Зеркала большие и маленькие, висящие на стенах, стоящие отдельно, сами по себе, в самой середине сумеречных комнат, зеркала, выглядывающие из-за громоздящейся неподвижно мебели, отражающие друг друга и каждое, самое незначительное его, Ильи Большакова, движение, фиксирующие сразу и во всех возможных ракурсах.

Он идет по коридору, медленно, осторожно, оглядываясь по сторонам и стараясь производить как можно меньше шума. Но шаги все равно слышны, причем слышны как-то преувеличенно громко, как будто кто-то насыпал на пол сахарного песку и сахар хрустит теперь под ногами с мерзким, на сиплый визг похожим звуком. Зеркала отслеживают каждый его шаг, каждый жест, и передают по цепочке куда-то в сумеречную бесконечность, словно упреждая кого-то о его приходе. И за этим всем скрывается какая-то угроза, причем угроза многомерная и многосоставная, разом и физическая, и — что куда страшнее, —грозящая полным подчинением и уничтожением той внутренней реальности, которую он привык называть собственным именем: Илья Большаков. Откуда эта опасность исходит и в чем она заключается, он не знал, но чувствовал её всей кожей, и внутри она тоже отдавалась непрестанной мелкой дрожью, как будто подвесили на тонкой нитке ртутный шарик, и теперь он перекатывается, переливается, подрагивает примерно в том месте, где у человека должна обретаться душа.

Зайдя в очередную комнату, он едва не задохнулся от прихлынувшей изнутри душной и разом ледяной — волны. И только усилием воли подавил в себе желание развернуться на сто восемьдесят и бежать, бежать, бежать отсюда куда глаза глядят. Потому что опасность была именно здесь. Здесь был её эпицентр, и где-то здесь, за белесыми нагромождениями зачехленной мебели, пряталось живое существо, от которого исходил главный импульс страха, подавляющий волю и раскручивающий внутри тугую пружинку паники.

Он остановился и начал медленно оглядывать размытые полумглой очертания предметов. Стало очень тихо, так тихо, что зазвенело в ушах. Серовато-белые глыбы сливались друг с другом так, что различить отсюда, из далека, стоят ли они вплотную или между ними есть проходы, закутки и ниши, не было никакой возможности.

В руке у Ильи откуда-то сам собой появился нож, но его это не удивило и не заставило усомниться в реальности происходящего. Тело само знает, что ему делать, и, если опасность реальна, оно среагирует адекватно. Значит, нож у него где-то был, хороший выкидной нож с коротким мощным лезвием, заточенным до бритвенной остроты. Хошь коли, хошь секи, хошь кидай издалека — на всё сгодится. Илья попробовал подушечкой пальца лезвие и удовлетворенно кивнул. Так-то лучше. Паника внутри начала понемногу оседать, как оседает на дно мутная илистая взвесь, поднятая метнувшейся из-под коряги щукой. Илья сгруппировался и, готовый к любому, самому неожиданному и резкому движению, сделал скользящий шаг вперед, одновременно сканируя интерьер. Весь. Почти на триста шестьдесят.

Звон в ушах усилился, и Илье показалось, что сквозь него долетел откуда-то из дальнего угла тихий, на высокой звенящей ноте, смешок — как будто тронули металлической палочкой серебряный бубенчик. Он остановился и попытался повнимательней вглядеться именно в то сочетание смутно мерцающих из темноты форм, которое высилось в подозрительном углу. Никакого движения он там не заметил, и ничего, что по цвету или по фактуре выделялось бы на общем фоне.

Смех послышался снова —на сей раз уже совершенно отчетливо, и из совершенно другого сектора пространства. Прямо по курсу, оттуда, где был следующий проем, уводящий в очередную полутемную комнату. Илья прижал пальцем лезвие ножа и все тем же скользящим манером, на каждом шагу обводя глазами широкий полукруг — вправо, потом влево, —двинулся вперед. Быстро. Как можно быстрее.

Он успел почти дойти до арки, когда смех повторился ещё раз. Сзади. Прямо за спиной. По позвоночнику между лопатками словно прошлась холодная липкая ладонь — Илья обернулся, выставив перед собой обе руки, готовый к прыжку и к удару.

Никого.

В нем начала подниматься совершенно не свойственная для него в обычном, «дневном», «подконтрольном» состоянии отчаянная слепая ярость. Он успел ещё подумать, что именно на это они, наверное, и рассчитывают —чтобы он сорвался, потерял контроль над собой, и вот тогда уже наверняка: конец. Кто такие эти «они», было уже абсолютно все равно. Ярость накрыла его с головой, в глазах потемнело, он крутанулся в сторону и снизу, наискось, ударил лезвием ножа, длинным секущим ударом, пропоров сантиметров на семьдесят—восемьдесят ближайшего зачехленного монстра. Раздался легкий хлопок — как будто наступили на бумажный стаканчик от мороженого, —и комната начала меняться, перестраиваться на глазах. Из разрезанного чехла потянуло сквознячком, и он начал оседать на глазах, теряя объем и форму, пока не распластался на полу огромной скомканной нечистой простыней. Илья поднял голову. С остальными монстрами происходило то же самое. Из них как будто разом выпустили воздух, и оказалось, что угадывавшиеся под холстиной глыбистые твердые формы высоких громоздких шкафов и титанических роялей были всего лишь обманкой, миражом, который рассыпался теперь на глазах, словно карточный домик, устилая пол ставшей вдруг едва ли не в два раза шире комнаты сплошным слоем грязновато-белой материи.

Когда гигантские призраки осели и стало видно далеко во все концы открывшийся за их спинами огромный пустой зал, Илья заметил метрах в пятидесяти от себя небольшой сгусток тьмы, явственно выделявшийся на общем светлом фоне. Возникшее было ощущение торжества, победы над лишенным, как выяснилось, всякой реальной силы противником вновь уступило место нарастающей тревоге, потому что отошедший куда-то на периферию сознания маячок страха заработал вновь, и импульс исходил теперь из вполне конкретной точки — от этого невзрачного темного пятнышка на скомканном белесом ковре.

Илья пошел вперёд, на сей раз не спеша, стараясь успокоиться так, чтобы, подойдя к этому таинственному, излучающему опасность предмету, он никого и ничего не боялся, и чтобы тело не вышло ненароком из-под контроля.

Чем ближе он подходил, тем явственнее звучал у него в ушах уже знакомый смех — не злой, не издевательский, а существующий как будто сам по себе, безо всякой связи с происходящим и вообще с чем бы то ни было. Смех, как и ощущение угрозы, исходил от темной скрючившейся, поджав колени к подбородку, фигурки — Илья теперь уже отчетливо видел, что это человек. Причем человек росточку весьма незначительного, и телосложения более чем субтильного, не то ребенок, не то худенькая девушка, смеющаяся себе в колени, не обращая никакого внимания на подходящего к ней в откровенно угрожающей позе человека с ножом. Если человечек вообще его видел. Илья расслабился, опустил правую руку, однако возникшее было желание сложить нож и убрать его обратно в карман отмел как несвоевременное.

Когда до сидящего на полу человечка осталось едва два с половиной метра, Илья остановился, чтобы получше его разглядеть. Это была женщина, или, скорее, действительно совсем молоденькая девушка в черном облегающем трико. Брюнетка. Худенькая. Руки тонкие, запястья — обхватишь оба двумя пальцами одной руки, да ещё и место останется. Она сидела к нему боком, так что видны были проступающие сквозь тонкое трико трогательные острые лопатки и, под обхватившими колени предплечьями, маленькие, красиво очерченные груди.

Илья, окончательно успокоившись, сложил-таки нож и сунул его в карман. Эта девочка явно не представляла из себя ничего особенного — в плане опасности, конечно. А смех и ощущение угрозы —все от нервов и от общей атмосферы этого странного, нелепого и ни с чем несообразного помещения, относительно которого у Ильи уже начали закрадываться некоторые подозрения на предмет соответствия действительности. На предмет того, а не снится ли ему, часом, вся эта лабуда...

Формулируя про себя эту мысль, он сделал шаг вперед, и тут его как будто ударило. Смех раздался вновь — чистый и громкий, а кроме того он заметил, что, хоть ему и казалось раньше, что девочка плотно уткнулась лицом в колени, на самом-то деле все совсем не так. Голова у неё была повернута на бок, и она внимательно за ним все это время наблюдала, а ошибся он по одной простой причине: волосы, её густые черные волосы упали ей на лицо, и смотрела она из-под них, как будто из-под густой вуали. И только блеснувшие в темноте глаза моментально расставили все по своим местам. Она смотрела на него и смеялась. Смотрела и смеялась.

Илья сделал ещё один шаг вперед, протянул руку — и тут вдруг девушка развернулась как пружина и одним невероятным прыжком перенеслась через голову Ильи, да так быстро, что он даже и увидеть ничего не успел, только мелькнуло затянутое в черное трико гуттаперчевое тело. Илья обернулся. Девушка стояла метрах в трех от него и смотрела. Губы у неё были плотно сомкнуты, но смех продолжал звучать, и нарастал, и давил на уши. Но самое странное было не это. Он её узнал. Узнал каким-то невероятным, только во сне возможным способом. Это была Ирина Рубцова, хотя лицо у неё было совсем не то, не похожее ни на одну из виденных им фотографий, да и на саму Ирину, которую он «пас» позавчера в универмаге, просто так, из любопытства, эта девушка внешне тоже была не похожа. И тем не менее это была она.

Ее лицо, и общая манера двигаться, и этот идиотский звенящий смех были Илье отчего-то крайне неприятны, до отторжения, до злости. И —опасность. Снова ощущение опасности. Он смотрел на неё и никак не мог вспомнить, где он раньше видел это лицо, под которым решила спрятаться Ирина, потому что оно тоже было знакомое, знакомое до дрожи, до отвращения. Но —где же...

И тут он вспомнил, где. В зеркале. Да-да, именно в зеркале, каждый Божий день. Потому что лицо это было — его же собственное лицо, только в женском, а, вернее, в девичьем, резком варианте.

Тугая волна страха, возникнув из ниоткуда, мигом поднялась и захлестнула его. Он закричал и увидел, как растягиваются в улыбке его же собственные губы на этом фальшивом женском лице, обнажая остренькие, будто нарочно заточенные зубы. Он закричал —и проснулся.

Москва, 26 июня 1999 года, 12.10.

В первый же день, после того как Ларькин с Большаковым устроили лейтенанту Рубцовой положенное крещение, поставив её перед новым непосредственным начальником в абсолютно идиотское положение (Илья — подсознательно —не мог не поквитаться за ночной ужастик), а потом угостили девушку кофеем вроде как на этом помирились, Борисов вызвал Ирину к себе и загрузил работой так, что ни вздохнуть, ни охнуть. За полтора года непрерывной прокачки всех возможных и невозможных компьютерных сетей Илья накопил такое количество информации на самых разных языках, что Ирине для того, чтобы даже не перевести все это на русский, а хотя бы для того, чтобы составить мало-мальски внятные релизы по предложенным майором темам, понадобилось бы, наверное, месяца два.

Радости подобная перспектива ей явно не добавила, но радовать нового сотрудника Борисов и не собирался. А собирался он на ближайшие двое суток засадить её поплотнее в грасовскую библиотеку —чтобы сидела там от звонка до звонка и не совалась куда не надо. И не наткнулась бы при этом на Аню. Одна женщина на корабле — уже плохо. А если их две, то лучше сделать так, чтоб между собой они не были даже знакомы. Для их же пользы. Из чисто гуманных соображений.

За два дня до этого Илье было поручено подыскать оптимальный вариант выездной экспедиции, в которую можно было бы недели на две услать стажера под руководством и контролем капитана Ларькина —как наименее ценного кадра на данном этапе работы. Такой вариант нашелся очень быстро: несколько сигналов из одних и тех же мест, из саратовского Заволжья, о встречах со странными живыми существами, более всего похожими на мифических йети, «снежных людей». Глухарь явный, но меньше чем за две недели обследовать тамошние острова и протоки никак не получится, плюс приехать-уехать, собраться-разобраться, плюс Ларькин что-нибудь придумает... В общем, убрать на время из эпицентра событий вражеского агента —лучше варианта не придумаешь. Причем сообщить об этом Ирине майор решил за день до отъезда, чтобы решить ещё одну маленькую проблему: посмотреть, с кем она на связи и как она будет на связь выходить. Весь последний день перед отъездом её продержали в гараже у Рената —тот оттянулся ото всей души, посвящая нового сотрудника, да ещё старшего по званию в тайны владения страшно необходимой для этой исследовательской экспедиции аудио-, видео- и прочей записывающей, измерительной и чего-только- не-умеющей аппаратуры. Из ГРАСа Ирина ушла ближе к полуночи, и по свидетельству «проводившего» её до самого дома и заночевавшего (благо лето) на соседней крыше, рядом с ретранслятором Рената, ночью никаких попыток выйти с кем бы то ни было на связь не предпринимала. Однако на следующее утро сменивший Рената на посту Большаков доложил, что имел место телефонный разговор между Ириной, которая называла себя почему-то Ольгой, и неким Иваном, который, судя по всему, тоже явно не Иван. Они договорились о встрече в метро через час, в конкретное время и в конкретном месте. Однако, если исходить из того, что в разговоре они использовали какой-то код, и из того, что из дому Ирина вышла на пятнадцать минут раньше, чем следовало бы, чтобы как раз успеть в назначенное место к назначенному времени, встреча должна была состояться совсем не там и не тогда, где и когда её зафиксировал магнитофон. А по сей причине Илья даже и пробовать не стал «пасти» Ирину, чтобы лишний раз не рисоваться, а просто-напросто собрал вещички и поехал на доклад к отцу-командиру.

Отец-командир прослушал запись и уверенно сказал, что на том конце провода был лично Лесник, что к назначенному времени встречи нужно было просто прибавить или отнять определенное число минут—на сколько она там вышла раньше? На пятнадцать минут? Значит, отнять пятнадцать минут. И со станциями метро —то же самое. Прибавить или отнять. Вопрос в том —сколько. Впрочем, это уже не играло ровным счетом никакой роли. Соваться под Лесника не было никакого резона, Илья правильно сделал, что не попытался сесть Ирине на хвост. С Лесником этот номер вряд ли прошел бы. Главное мы выяснили — казачок на самом деле засланный, заслан он на самом деле Лесником, а значит, Лесник имеет ко всей этой аномальной активности в ФСБ и ГРУ самое непосредственное отношение. И ещё — Виталию в Саратове нужно будет внимательно смотреть по сторонам. И быть готовым к любым неожиданностям…

Записка майора Борисова. Шифрованный файл OUSNECH_13.doc.

Как всё-таки иногда полезно общаться с коллегами. Даже с бывшими. Тем более с бывшими, потому что с нынешними и без того общения хватает. Бьешься, бьешься, выдумываешь черт знает что, а потом выясняется, что половина твоих усилий потрачена впустую, что ты открывал велосипед и тебе только-то и нужно было, что посоветоваться с умными людьми. Со специалистами, которые, ко всему прочему, приходятся тебе однокурсниками и с которыми когда-то ты находился в самых дружеских отношениях.

Пообщаешься вот так со старыми знакомыми, задашь им пару самых что ни на есть невинных вопросов и выяснишь между делом, что проблема так называемого «Завещания Петра Великого» в её текстологическом и историографическом аспектах решена давным-давно. Только не у нас, а во Франции, где, как утверждают знающие люди, сей документ и появился на свет в середине девяностых годов ХVШ века. Да-да. Именно так.

Более того, известен даже автор данного опуса — некто Сокольницкий, польский генерал, эмигрант, осевший во Франции после окончательного раздела Польши и старательно пытавшийся французам хоть что-нибудь продать. Он и написал эту фальшивку, и написал её в откровенно провокационных целях. Как и следовало ожидать. И предложил её Директории. У Директории, между тем, своих дел было по горло, а вот до польских беглых генералов с фальшивыми завещаниями за пазухой им дела не было никакого.

Зато, когда к власти пришел Наполеон, картина радикальным образом изменилась. Этот первый в истории европейского человечества фюрер вполне по-фюрерски дальновидно оценивал достоинства информационной войны и те преимущества, которые своевременно вброшенная на потребу журналистам и публике утка может дать умелому на этом фронте игроку. И он у Сокольницкого, как доказали французские историки, «Завещание» не только купил, но и лично его отредактировал. И в подконтрольных Наполеону французских и немецких изданиях этот текст появился аккурат в 1812 году, то есть накануне общеевропейского похода на Россию. Каковой поход тем самым из агрессивно-завоевательного становился оборонительно-упреждающим. А Наполеон выступал в роли спасителя европейской цивилизации от «диких азиатских орд». Молодец. Что ещё сказать? Молодец.

Однако нас в данной связи интересует совершенно иного рода проблема. Ведь по сумме фактов выходит, что Братство было создано в России задолго до того, как эта утка, это самое «Завещание» не только увидело свет, но и вообще было впервые доверено бумаге. Что же получается?

А то и получается. Что Наполеон лично редактировал текст, сознательно заброшенный ему господами Братьями. Через посредство мятежного поляка. И что на Россию он попер потому, что его прихода здесь ждали. После того, как французы измордовали Кутузова под Аустерлицем, а потом, дав некоторую слабину под Прейсиш-Эйлау, расставили все точки над i под Фридландом, в июне 1808 года. После того, как был подписан совершенно идиотский и никому не нужный Тильзитский мир, и Россия осталась один на один с французами, лишенная своих привычных против французов союзников — Австрии и Пруссии, — было бессмысленно пытаться разбить Наполеона в Европе. Единственный выход был — заманить его в Россию и здесь, на своем поле, сломать ему хребет. Что и сделали.

Наполеон не совершил за весь поход 1812—1813 годов ни одной серьезной ошибки. Он блестяще провел все до единого сражения, в которых лично руководил войсками —включая и Березину. И тем не менее был разбит наголову. Сим победиши.

Итак, «Завещание Петра» —большая и красивая шутка, которая заложила первый камень в основание надгробия первому великому европейскому диктатору. Неудивительно, что в Братстве чуть не молятся на этот за километр отдающий липой документ.

Хорошей шутке нельзя дать пропасть. А с шутниками всегда можно попробовать договориться. Хотя доверять шутникам нельзя ни при каких раскладах. Вот и думай, майор. Труди свою майорскую голову.

Москва. 30 июня 1999 года. 17.55.

Через день после отъезда Ларькина и Рубцовой Илья передал майору первое сообщение от Виталия. Оно было зашифровано новым, свежеизготовленным большаковским шифром и гласило, что экспедиционный корпус команды ГРАС прибыл в Саратов благополучно и стараниями местных коллег размещен с удобствами. Условной фразой капитан доносил также, что волжские товарищи следят за их действиями не менее, а, пожалуй, что и более внимательно, чем уральцы. Выехать «на природу» он собирался в район села Сеславино под Марксом.

Раз в неделю, по понедельникам, Ларькин должен был выходить на связь со штабом: докладывать обстановку и просто отмечаться. В первый понедельник Виталий дозвонился до Москвы из райцентра и сообщил, что обнаружил некоторые обнадеживающие признаки, но распространяться на эту тему не стал — возможно потому, что использовал открытый канал связи и не хотел привлекать внимание.

Дни в ГРАСе текли спокойно. Илюша «лабал» своего сторожа и занимался кое-какими посторонними компьютерными разработками. Ренат нес охрану и возился в гараже. Аня помогала майору по хозяйству.

Через неделю Ларькин на связь не вышел.

Обеспокоенный майор посоветовался с Ильей. Что там могло произойти? Вряд ли Виталий пропустил контрольный звонок по причине разгильдяйства. Не водилось за ним такого. Большаков только плечами пожал. Третьего контрольного звонка не предусматривалось. Командировка предполагалась двухнедельная, и единственное, что оставалось Борисову, это ждать возвращения капитана и стажерки.

На следующий день утром Большаков сообщил примерно следующее. Он не всегда может с ходу ответить на вопрос, что же именно произошло и происходит за тысячи километров, и какие события произойдут через неделю. Но в течение одного-двух дней после получения вопроса у него бывают «просветления», помогающие получить соответствующую информацию. Словно ответ на запрос приходит. Чаще всего в виде зрительного образа. Так и в этот раз было —если полученную картинку можно считать ответом.

А привиделся ему туман, который скрывает Виталия и Ирину, и случилось что-то с ними по-настоящему серьезное. Не случайный этот туман, он вроде барьера какого-то поставлен между ними и остальными людьми. Но они живы. И на фоне тумана отчетливо привиделись ему весы —очевидно, в знак того, что судьба их решается на этих весах. Пока ещё не решена, и многое от них самих зависит. Но не только от них.

—А от нас? —ворчливо спросил Борисов. При каждом контакте с поступающими таким вот образом данными весь его природный скептицизм словно ощетинивался по-ежиному иголками. Хотя пора бы уже и привыкнуть к такой развединформации, но как тут привыкнешь...

— Ничего. Мы ничем не можем им помочь.

— Но это связано с оренбургским делом?

— Кажется, нет.

— Весело, нечего сказать. Ладно, будем ждать.

Борисов попытался ещё раз взвесить свое предыдущее решение. Может быть, следовало поехать со стажеркой самому? И утратить личный контроль над событиями здесь? Здесь Аня, а там, где Аня, —там эпицентр закрутившейся вокруг ГРАСа интриги. Так он привык думать. Ларькин всё равно в конце июня целыми днями только размышлял, никаких экспериментов не производил — вот и пора было ему освежиться, отвлечься, глядишь, и осенит... Да и кого было послать? Кому из них по профилю снежный человек ближе всего? Да и по размеру... Не Ренату же...

Может, он недооценил Рубцову как агента противника? Может, в ней всё дело? Да нет, судя по всему: биографии, реакциям, общему впечатлению —соплюшка, молодо-зелено, куда ей против Ларькина. Да и непохоже было, чтобы оппонент готовился к такому ходу.

Почему нет? Вычислили, предвидели его контрход. «Успокоили» Виталия. Пришлют ему замену —и вот так, по одному, обезвредят их всех. С другой стороны —что, оставлять её было? Чтобы она, как лиса возле той вороны, крутилась вокруг лаборатории и возле Ларькина в надежде, что он что-нибудь лишнее каркнет?

От бесплодного ломания головы над этими вопросами майора на следующий день отвлек Большаков. Не стучась, он открыл дверь во время борисовского утреннего чаепития и выманил его в коридор. С торжественным видом он помахал перед майором стопкой листов. Они перешли в библиотеку, и Илья, блестя очками и глазами сразу, сказал:

— Поздравьте, Юрий Николаевич. Я их сделал. Напоролись они на мой «Рожон». Сторож сработал исправно и выдрал у них кусок информации. Кучка текстовичков, я вам тут распечатал те, которые сумел сразу расшифровать. Это ещё не все, но в остальных применены сложные методы шифровки, их так с ходу не одолеешь. Один файл поврежден —видимо, отреагировали их защитные системы. Ну, тексты явно по вашей части, мне здесь делать нечего.

— Откуда была сделана попытка взлома?

— Определить сложно, но именно поэтому я думаю, что это КСКР-2. Да и есть кое-какие признаки...

— Как и следовало ожидать. Ладно, спасибо. Пойду допью чай, заодно и почитаю.

Борисов вернулся в кабинет, положил перед собой стопку листов и стал читать, прихлебывая чай и время от времени с интересом приподнимая брови. Первые несколько листочков, пробитые канцелярской скрепкой, содержали текст, озаглавленный ни много ни мало «Последняя воля и Завещание Петра Великого». Текст начинался такими словами:

«ВО ИМЯ ПРЕСВЯТОЙ И НЕДЕЛИМОЙ ТРОИЦЫ,

Мы, Пётр Первый, обращаемся ко всем наследникам престола нашего и к правителям Русской Нации!

Всемогущий Бог, коему мы обязаны нашей жизнью и нашей короной, одарил нас светом своим и укрепил силою своей, и Он дал нам узрить в русских —народ, призванный властвовать в грядущем надо всею Европой...»

Инструкции, как этого добиться, занимали всего четыре страницы и заканчивались бодро и целеустремленно:

«...В то же самое время два огромных флота выйдут морем, один из Азовского моря, другой из Архангельска, полные азиатских войск, для объединения с силами Черноморского и Балтийского флотов. Наши армии и флот пойдут вперед и пересекут Средиземное и Индийское моря, с одной стороны вторгшись во Францию, с другой — в Германию. По завоевании этих стран остальная Европа перейдет под наш контроль легко и без больших усилий. Вот так может и должна быть покорена Европа».

«И всё, —отметил про себя майор. — И никаких инструкций озадаченным потомкам, что потом с этой Европой делать. Отдать на три дня на разграбление и изнасилование казакам, татарам, башкирам и прочим «азиатским войскам», которые должны взять на себя основные труды по одолению Европы, а потом пожать руки тем, кто останется в живых — и вернуться к родной Оке? Или размазать так, чтобы камня на камне не осталось от очага цивилизации? По-нашему эдак, по-варварски? Не сказано. Я не говорю уже о каких-то объяснениях, на кой хрен русскому человеку сдалось данное мероприятие. Какие ещё объяснения? Мы же об этом с пеленок мечтаем, каждый. Нам только свистни. А для самых тупых, кто не понял —так Бог велел, дуболомы! Но самое главное, пожалуй, —документ заканчивается завоеванием Европы и это провозглашается едва ли не единственным смыслом существования «русской нации». Завещание кончается на том месте, на котором для европейца уже всё кончено. Что тут обсуждать ещё? Надо объединяться всем и мочить варваров, пока они с двух сторон не высадились... И дело даже не в «Пресвятой Троице», которая должна оцарапать слух каждому европейцу, не в азиатских войсках, а вот в этой концовочке. Дальше им неинтересно было думать».

За «Завещанием» следовал документ, озаглавленный «Вставайте, люди русские!», написанный в целом в прокоммунистическом духе и предостерегавший бывший советский народ от следования в европейскую западню, Борисова особенно заинтересовал раздел «Сверхвласть».

«Не бывает власти демократической. Начиная с Афин и Римской республики — и до нашего времени существовала власть только псевдодемократическая, при которой система народовластия служит только ширмой для влиятельных олигархических кругов или формой реализации авторитарных властных структур. При этом действует закономерность —чем сильнее реальное влияние данной структуры на политику, тем более она закрыта, тем меньше она официально имеет отношение к политике.

На Западе столетиями складывалась система сверхвласти. Сама система государственности огромна, она включает в себя миллионы людей. Только в США в системе государства работает более пятнадцати миллионов человек. Это огромная машина, требующая специальных механизмов и структур для того, чтобы ею можно было управлять. Складывается система сверхвласти, властвующая над самой властью.

Западный человек —раб. Беззащитный раб системы сверхвласти, беспомощный раб банковской системы денежного тоталитаризма, безмозглый раб средств массовой информации.

При коммунистах роль центральной несущей властной структуры выполняла коммунистическая партия. Она была открытой, явной, заявляла и пропагандировала свои намерения прямо, и хотя бы поэтому советский человек не был оболванен в той мере, в какой оболванен западный обыватель.

Именно в этом, возможно, кроется её недостаток как властной структуры: она не прикрывалась демократическими ширмами. Проводившиеся коммунистами «всенародные выборы» из одного депутата были явным издевательством над собственным народом. Отсутствие альтернативы было непростительной ошибкой.

В то же время, обвиняя коммунистическую партию в том, что она подменяет собой структуры власти, Запад всегда имел в своем распоряжении аналогично организованную партию, которая в течение многих десятков лет бессменно стоит у власти в большинстве развитых стран, однако, в отличие от большевиков, никогда не выходила из подполья. Численность этой партии только в США превышает два миллиона человек, миллионы её членов действуют в Западной Европе. Имя этой партии —масонское братство.

Масонские ложи — это не объединения религиозных сектантов и не группа психологической взаимопомощи. Они объединяют политиков и общественных деятелей, промышленников и банкиров, офицеров и генералов вооруженных сил Запада, они активно взаимодействуют в своей работе со спецслужбами. Именно взаимодействуют, потому что кто кого больше использует —это ещё неизвестно.

Структуры власти на Западе выстраиваются в соответствии со структурами братства «вольных каменщиков» и других подобных организаций, например, Мальтийского ордена в его многочисленных обличиях.

В отношении к другому человечеству эти структуры руководствуются собственной корыстью и мировоззрением, в основе которого лежит католико-протестантский вариант христианской религии.

Окружающие народы для этих людей — варвары, подлежащие уничтожению или «воспитанию» методами кнута и пряника, неразумные заблудшие овцы, которых нужно пасти, стричь и поедать. Не оставили они без внимания и Россию.

Русские для Запада — враг номер один. Россия всегда была мировой державой, и Запад будет бояться её ровно столько, сколько она будет существовать. Наивно думать, что о нас забыли. Русские для Запада —носители антизападного начала. И это действительно так. У России всегда было что предложить окружающим её нациям. Пути вхождения в состав России у многих народов были сложные. Но не было народа, который культурно не обогатился бы от присоединения к этой великой стране.

Россия мешала и будет мешать Западу духовно поработить народы планеты до тех пор, пока она будет существовать. Вот почему XX век стал веком смертельной схватки Запада с Россией. Дважды Россия показала, что она непобедима в военном отношении. Однако в неравной экономической, пропагандистской и разведывательно-диверсионной войне, которая получила название «холодной», Запад одержал победу. Но эта победа не будет полной до тех пор, пока в России существует своя структура тайной власти».

«Братство».

«Для защиты интересов русского этноса и сохранения государственного суверенитета основателями России было создано наше Братство. Используя те методы, которыми на Западе пользуются уже более двухсот лет, мы воспроизводим власть, принимая любые обличья — бизнесменов и банкиров, чиновников и генералов, преступников и следователей, политиков и газетчиков, священников и лидеров неформальных организаций.

У нас одна цель — возрождение России в качестве могущественной сверхдержавы. Россия встанет из пепла ещё более величественной, чем раньше. Она уже прошла дорогой Равенства и знает вкус Свободы. Новым девизом возродившейся России будет — БРАТСТВО!»

«Лозунги, в общем, все не новые, только немножко сумбурно составленные, —подумал Борисов. —Впрочем, это характерно. Тяжелое наследие диалектического материализма. Так вот оно, значит, что... Не спецслужба, а масонское Братство. Точнее, Братство, действующее руками спецслужбы. Это как два медведя в одной берлоге. В любом случае должен остаться один. Все вещи — не новые под луной. Есть повод и смысл порассуждать письменно».

Он любил рассуждать письменно. В его кабинете, как и во всех рабочих помещениях штаба, стоял персональный компьютер. Борисовская машина не была подключена к локальной сети. У него был и свой персональный принтер, поэтому майор, не любивший читать с экрана, набрав текст, мог сразу же распечатать его. Однако свои рассуждения по поводу документов таинственного Братства он оставил в файле.

«Предлагается поверить, что мы имеем дело с тайной организацией, созданной как бы в противовес аналогичным западным, —рассуждал он, вытряхивая из пачки очередную сигарету. — А чего хотят?» Следующие документы, являвшиеся, по сути дела, программными, дали ему ответ на этот вопрос. Даже несколько ответов.

Первая программа была насквозь коммунистической. Итоги приватизации предлагалось пересмотреть, важнейшие отрасли промышленности —национализировать. Укрепить коллективные хозяйства в аграрном комплексе, сделать упор на артельно-бригадную организацию труда с использованием хозрасчета.

«Так, вся страна должна превратиться в бригаду плохо оплачиваемых калымщиков. Каменщиков, —подумал майор. —А что у нас во внешней политике?»

Во внешней политике, судя по словам «помощь братским партиям и дружественным странам», предлагался беспощадный экспорт революции. Во внутренней, с учетом ошибок прошлого, большой упор делался на пропаганду и воспитание, введение жестких цензурных рамок, возрождение коммунистических молодежных организаций и т.п.

Вторая программа оказалась прямо противоположной. Страну предлагалось вести и дальше по либеральному, западному пути. Вслед за теперешней фазой, которая именовалась «стадией первоначального накопления капитала», обещалось установление цивилизованного регулируемого рынка с квотами, льготами и социальными гарантиями на манер западных. Утверждалось, что только на пути демократических преобразований Россия может в полной мере реализовать свой научный и культурный потенциал. Обещалось, что со временем Россия займет достойное место в ряду цивилизованных государств и по-прежнему будет оказывать большое влияние на мировую политику.

«В общем, это тоже знакомо... — рассуждал Борисов. —Только как эти две программы соотносятся? Или они к Братству вообще не имеют никакого отношения? Да нет, вроде бы оба манифеста заявляются как программные документы российской тайной организации. Только в первом заговор предполагается держать в тайне, главным образом от продажной псевдодемократической верхушки, опирающейся на социальный слой «новых русских»... кои именуются в отдельных фразах просто «жлобами»...

А согласно второму, — теневая структура демократических заговорщиков должна в любом случае оставаться в тайне, потому что большинство населения успело разочароваться в демократии —с чего бы? —и готово поддержать любого диктатора. А посему это население следует всячески обводить вокруг пальца, используя его... опять-таки «жлобские» настроения...

Так, похоже, оба документа написаны отъявленными интеллигентами, только кого считать врагами-жлобами они между собой не договорились».

Борисов заварил себе ещё чая и продолжил чтение. Оставалось ещё две бумаги.

Следующий программный документ вообще представлял собой нечто странное. Россия в нем объявлялась страной больше восточной, азиатской, чем европейской, и призванной развиваться по своему особому пути. Основными стратегическими союзниками на международной арене назывались Индия и Китай. Предполагалось даже образование военно-политического Оборонительного Блока Азиатских Народов, в состав которого входили бы три великих державы. Самостийную Украину предлагалось вернуть в единую упряжку трех славянских рысаков не мытьем так катаньем. Без неё российский орёл объявлялся одноглавым.

В отличие от коммунистической программы никаких особых требований к общественному устройству соседних и союзнических государств не предъявлялось, но и за Россией сохранялось право самой выбирать свой социально-политический строй. Предлагаемое же политическое устройство было таким, что Борисов едва не поперхнулся своим чаем.

Для начала следовало вернуться к сословному обществу, ограничивающему многие гражданские права, в том числе избирательное. Вводились имущественный и почему-то образовательный ценз. Однако выборной власти место отводилось незначительное. Выборными предлагалось сделать только муниципальные и земские органы, а центральную государственную власть намечалось организовать «без всякого лицемерия» — очевидно, просто в ходе государственного переворота она должна была перейти в руки мафиозной правящей хунты. Из политических форм правления с наибольшей симпатией говорилось о диктатуре и монархии. Идеалом общественного устройства провозглашался Сингапур, где просвещенный диктатор смог установить порядок и наладить экономику.

«Сравнили тоже с пальцем, —хмыкнул Борисов. — Сингапур из-под ногтя не видно, а с Россией поди управься. В этой стране, чтобы руководить народом, его сперва надо поймать. Стоп, позвольте, и это тоже — политическая программа того же самого Братства? Я что- то не понимаю, это конспиративная масонская организация или дискуссионный клуб? Они что, своим членам — или как их там — братьям — программы на выбор дают? Так сказать, на вкус. Хочешь —борись за эту, хочешь — за ту. Но непременно борись и непременно тайно. В наших рядах. Шизофрения какая-то. Бедный Литий Нукзарович, пахать вам и пахать. В три смены без выходных».

Майор некоторое время пытался соотнести между собой три совершенно разных программы, но из этого ничего толкового не получилось. Так ничего и не придумав, Борисов махнул рукой и взялся за последний документ, озаглавленный по названию файла «Печора 6».

Прочитанное заставило майора вспомнить, что он всё же историк по образованию, и обратиться к книгам и к бывшим коллегам за дополнительной информацией.

Москва. 13 июля 1999 года. 21.13.

Если Ренат Ахмеров плохо владел с собой в минуты гнева, то Илья Большаков не всегда мог контролировать свои поступки в минуты торжества. Безусловно, победу «Рожна» в единоборстве компьютерных программ нужно было отметить, но старлей на радостях немного переборщил. Крепкими горячительными напитками Большаков не увлекался, но в тот вечер, празднуя триумф, он так упился своим обожаемым пивом, что способность соображать у него притупилась. Несмотря на это, он все же попытался, по привычке, вечерком поработать. Дело шло плохо, он лепил ошибку за ошибкой и через полчаса обнаружил, что пошел в Составлении программы по неверному пути, и все, что он сегодня сделал, —никуда не годится. К тому же приходилось время от времени отрываться от трудов и мчаться на первый этаж, где возле лестницы в районе хозблока находился туалет. Нет, все- таки день сложился не вполне удачный. Илья вздохнул, по старой привычке записал содеянное, чтобы потом не жалеть, что стер: вдруг потом, на свежую голову он сумеет разобраться, что тут наколбасил. Затем опять встал и направился к выходу.

Работу, которую он выполнял, можно было назвать «левой», художники такой вид заработка называют «халтурой», а строители —«калымом»… Подкинули её Илюше бывшие коллеги, и Большаков, верный своему принципу: работать на одного хозяина — испросил разрешения на её выполнение у Борисова. Каковое разрешение получил и взялся за дело тем более охотно, что заработок был обещан в баксах. Задание состояло в том, чтобы «доработать» одну из новых зарубежных операционных систем. Следовало обнаружить и ликвидировать все возможности так называемого «технического входа» в программы, которыми она была оснащена, так что для фирмы-изготовителя (равно как и для Агентства Национальной Безопасности США, по чьему заказу эти секретные возможности делались) не составляло никакого труда пользоваться всей информацией и всеми возможностями подключенных к сети Internet компьютеров и локальных систем, на которых этот новый софт был установлен. Системщики достаточно высокого уровня хорошо знают эти нюансы и сами умеют ими пользоваться. После большаковской переработки операционную систему предполагалось использовать на режимных предприятиях, так чтобы пользователей «технического входа» ожидал облом.

На первом этаже у входа в хозблок Большаков чуть не столкнулся с Аней — ей что-то понадобилось на кухне. Осоловевший от возлияний победитель взломщиков преградил ей дорогу и стал допытываться, почему девушка пренебрегает его обществом. Ане пришлось остановиться и вступить в переговоры:

— Почему пренебрегаю?

— А как же? Все время норовите прошмыгнуть мимо. Пренебрегаете. Конечно, я понимаю: Виталик мужчина что надо, большой, красивый, всё такое... Но вокруг тоже люди, надо же участвовать в жизни общества —вы всё-таки в каком-то смысле... пусть не во всем, но все же член коллектива. Вы должны участвовать!

— Я участвую.

— Нет, нет. Вот в моей жизни вы не участвуете. А у меня тоже есть свои радости и горечи, поражения и победы. Я тоже интересный человек, не смотрите, что я хилый и в очках, — юродствовал Илья.

Аня спокойно стояла и слушала его с улыбкой, хотя шалопай был в таком состоянии, что мог —не со зла, по дурости —и обидеть. После нескольких безуспешных попыток зазвать Аню в «бункер» обещаниями немыслимых компьютерных чудес Большаков с отчаяния стал требовать с неё заслуженный поцелуй, который сегодня полагался ему как триумфатору. Аня отказывалась, помня предупреждение Ларькина. Разговор их перешел в нервную фазу, голоса обоих наполнились интонациями взаимной мольбы: «Подожди. —Не хочу. —Ну, Анечка. — Нет. Пусти. —Не пущу... Ну пожалуйста. —Мне нельзя. — Да глупости это всё! Ничего нет страшного... Ну постой...» Аня всё-таки была очень привлекательная девушка. Плохо соображая, что он делает, Большаков оттеснил растерявшуюся кореянку под лестницу и не давал ей оттуда выбраться. Изловчившись, он прижал её к себе и впился ртом в вишневые, казавшиеся в полутьме совсем темными, пухлые мягкие губы. От Аниных волос пахло какими-то незнакомыми цветами.

Удовольствие его длилось недолго: Аня отпихнула его и, выскользнув из объятий, бросилась бежать. Ошалевший старлей попытался удержать её за руку, но получилось только хуже: пытаясь вырваться, девушка стукнулась головой о перила. Эмпатичный Большаков сочувственно ойкнул, а Аня неумело выругалась: «Хрен-на-хрен» —и, спотыкаясь, помчалась вверх по лестнице.

Илью немного отрезвило сознание того, что он причинил боль девушке. Большаков не стал её догонять, соображения уже стало хватать, чтобы сделать вывод: сейчас Аню лучше не беспокоить, после соприкосновения с перилами её уже вряд ли в чем-то можно будет убедить. «Господи, как смешно и стыдно получилось, — бормотал Илья. — Надо же так... Стукнулась вот... Ой, жалко-то как... И смешно до невозможности... Ну ничего. До свадьбы заживет. Потом попрошу прощения, ничего страшного не произошло... Хрен-на-хрен —надо же такое сказать. Вот дитя невинное, даже выругаться как следует не умеет».

Он попытался зрительно представить себе сказанное. Картинок получилось несколько, но в любом раскладе выходило нечто нетрадиционное. Опозорившийся триумфатор пошел спать, вполголоса уверяя себя по дороге, что ничего страшного не случилось.

Москва. 14 июля 1999 года. 14.10.

Бывший историк Борисов решил тряхнуть стариной и работал с увлечением. На следующий день необычно молчаливый и хмурый Илья принес ему ещё несколько бумаг, которые Большакову удалось одолеть — расшифровать при помощи своих аналитических программ.

— Вот вам ещё несколько секретных файлов, — Большаков даже в плохом настроении меньше, чем в двух смыслах, не говорил. —У меня остались нерасшифрованными ещё три штуки. Но там сложно.

Прочитав документы, касавшиеся, по всей видимости, событий предвоенных лет в Советском Союзе, Борисов почувствовал, что количество вопросов, требовавших ответа, не уменьшилось, а наоборот, возросло. Он включил компьютер и стал их формулировать:

1.      Насколько подлинными являются данные документы?

2.      Насколько важна мера их подлинности?

3.      Есть ли связь между оренбургскими событиями в апреле и попыткой взлома компьютерной сети «Вампира»?

4.      Являются ли зачисление в штат ГРАСа Ирины Рубцовой, попытка компьютерного взлома и электронная слежка событиями из одного ряда?

5.      С каким заданием —помимо работы по специальности и служебных обязанностей —заслана к ним Рубцова?

6.      Есть ли связь между отсутствием вестей от командированных грасовцев (фактически их исчезновением) и попыткой взлома?

7.      Как соотносятся между собой в деятельности Братства три разных политических программы?

И т.п.

На некоторые из этих вопросов он ответил сразу же, другие решались не так легко. Настороженности добавил Ренат: отправившись как обычно за продуктами, он заметил за собой слежку и, вернувшись, доложил майору. Белый «мерс», по его словам, и не думал прятаться, составляя ему постоянный почетный эскорт. В машине сидели два амбала размером с Ларькина каждый. Ренат, конечно, не стал пытаться уйти от «мерседеса». Купил еды и вернулся.

Теперь они перестали прятаться. ещё одно событие — очевидно, из того же ряда? Вряд ли раньше не было слежки. Но теперь они больше не скрываются. Вот они мы... Ну и что дальше? Да вот, собственно, и все. Так?

Имея своих людей в руководстве двух спецслужб, мифическое Братство может остановить на каком-то этапе его доклад, если Борисов вздумает рапортовать по команде о том, что ему удалось накопать. Очевидно, Яковлева членством в ложе не удостоили. Он бы просто не пустил в эту поездку, и всё. А если бы хотел угробить их в Оренбурге, не стал бы отговаривать. Может, он так тонко играет? Нет, не надо себя запутывать. Применим бритву Оккама и отсечем все лишнее. Будь он членом Братства, вся эта возня вокруг группы Борисова теряла всякий смысл. Но за вышестоящее начальство ручаться уже нельзя. Недавно назначенный шеф Службы вполне может оказаться «братком». Тогда доложить Яковлеву — значит подставить генерала. Возможно, что и под пулю. В этой стране играют всерьез. Нет, хватит, мы уже наломали дров на Урале.

Первое, что нужно сделать, —это заменить фальшивую информационную мину — программу, которую изготовил Илья, на настоящую. Будем исходить из предположения, что документы его сторожевая программа добыла такие, которые с точки зрения Братства огласке не подлежат. На этом и сыграем. Такая будет покамест «программа-минимум».

Майор продолжил свои письменные рассуждения, рассчитывая передать их вместе с расшифрованными текстами Илье для того, чтобы тот заменил ими полученный из Оренбурга ларькинский набор букв. Да и адресат электронной почты пусть будет другой. Теперь в случае какой-нибудь неприятности средствам массовой информации будет что обсудить.

Размышления по поводу документов и обсуждение вариантов так увлекло его, что он не обратил внимания на Илюшину смену настроения. Тот успел помириться с Аней, раскаявшись и попросив прощения за свое хулиганство, и несколько повеселел. Робкое Анино бормотание насчет её болезни он пренебрежительно оборвал, сказав, что все это чушь, выдумки хитроумного Виталия.

Борисов на какое-то время отложил мысли о пропавшем Ларькине, хотя тот в положенный срок не вернулся и по-прежнему не давал о себе знать. Каждый день его отсутствия давал повод для нарастания тревоги, но майор решил пока ничего не предпринимать. Стараясь отодвинуть от себя беспокойство, он набирал свои тексты- комментарии, смолил любимую «Яву» и думал. Темой его размышлений чаще всего становился вопрос номер семь: какие же в действительности ставит перед собой цели могущественное —он теперь не сомневался в этом — Братство?

В следующий вторник в дверь его кабинета кто-то поскребся, словно домашняя кошка.

— Да? — с недоумением произнес майор.

Дверь тихонько приоткрылась, и на пороге показался Илья. Он двигался медленно, как заторможенный, лицо его было бледным и несчастным.

— Что случилось? — недовольно спросил Борисов. Непонятное состояние, в котором находился Большаков, сразу вызвало у него тревожное чувство. Илья устремил на него оцепенелый лунатический взгляд и поманил в коридор. Борисов вспомнил про подслушивающую аппаратуру и, нахмурившись, вышел. Увлекаясь своими размышлениями, он иногда забывал о ней, но привычки разговаривать с самим собой вслух за ним, слава Богу, не водилось, а последние дни он проводил у себя в кабинете в полном одиночестве.

В коридоре Илья молча задрал подбородок и показал пальцем себе на шею. У самого подбородка на успевшей-таки немного загореть за лето коже светлело круглое свежее пятнышко. Майор присмотрелся и узнал «лишай Тэна». Он в изумлении уставился на Илюшу, не в силах произнести ни слова. Тот стоял, покорно вытянув шею, словно приготовленная к закланию жертва.

— Что ты сделал, мерзавец? —-сказал, наконец, майор.

— Ничего, только поцеловал... — плачущим голосом произнес Большаков.

— Правду говори! —рявкнул Борисов.

— Да правда, ну ей-богу, —залепетал Илья. —Как же вам сказать, чтобы вы поверили... Ну, честное пионерское! Ничего, только один раз поцеловал.

— Пионер, а пионер, —тихо, но зловеще заговорил майор; —Тебя ведь предупреждали... Скажи —Ларькин тебя предупреждал?

— Предупреждал.

— Почему не послушался? Проверить захотелось, первооткрыватель? '

— Я думал, он специально, чтобы я не лез... Отпугивает... Видно же было, что он прячет её от нас, ревнует... Я думал, что он всё выдумал насчет заразности... Я не знал!

— Когда ты её облизал, козел блудливый?

— На прошлой неделе... В тот день, когда первые документы вам принес.

— Х-х-хакер, блин, —зло произнес Борисов и подвел итог своим переживаниям, ещё раз выругавшись от души. Бешеная ярость, душившая его из-за того, что по милости этого оболтуса события вышли из-под контроля, уступила место привычному ехидству. — Ну что ж, если спокойно разобраться, то это даже к лучшему... —заговорил он ядовито. — Наконец-то ты перестанешь умничать и начнешь понимать и выполнять приказы буквально. Пиво перестанешь хлыстать на рабочем месте, шляться ночами по борделям. Перестанешь притворяться и на самом деле станешь, наконец, образцовым офицером госбезопасности. Давно мечтал о таком исполнительном толковом подчиненном. Будешь как Анечка. Услышал Бог мои молитвы.

Илья стоял, уставившись в стену, и бледное лицо его постепенно приобретало зеленоватый оттенок. До такой степени ему было тоскливо.

— Неужели от этого нет никаких лекарств? —хрипло спросил он.

—А я почем знаю? Молись Богу, чтобы Виталий вернулся. Крепко молись. Кстати, почему у тебя лишай на подбородке? Ведь должен быть на затылке...

— Не знаю.

— Все не как у людей. А когда обнаружил?

— Сегодня.

— Что ж, деваться некуда. Дней через десять ночевать будешь только здесь, только в штабе —слыхал? Без всяких отлучек! Виталий говорил, по уточненным данным, вирусы берут мозг под контроль за срок от двенадцати до четырнадцати дней, причем окончательная перестройка нервных связей происходит во сне.

— Я не буду спать!

— Уснешь, куда ты денешься? Проснешься образцовым исполнителем воли другого человека —того, кого первого утром увидишь. Ты кому-нибудь доверяешь на этом свете? Может быть, ты хочешь, чтобы какая-нибудь из твоих баб стала твоей хозяйкой? Скажет тебе с дуру жениться —женишься как миленький!

— Нет! —закричал Илья. —Уж лучше вы. В смысле лучше я вас буду слушаться!

— Где была раньше твоя сознательность? Свинья ты морская, ларькинская радость. Уж как он обрадуется, когда приедет. Ему очень не хватало второго больного. Как бы он тебя на радостях не поцеловал. Да нет, он мужчина опытный. Есть мужики опытные, а есть подопытные.

Илья уже готов был зарыдать, но майор ещё не все высказал, что хотел.

— Мне эта ситуация напомнила мою бывшую жену. По ассоциации. Она делила всех мужиков строго на две категории: на управляемых и на импотентов. Если не импотент —значит, управляемый. Если неуправляемый — значит, импотент. Четко на два класса по этому признаку, исключений она не делала ни для кого. Даже для меня. Чем это кончилось —ты знаешь, но дело не в этом. Дело в том, что ты доказал, что не относишься к категории импотентов. Ты доволен? Рад?

По лицу Большакова было видно, что он не просто не рад, а даже очень сильно не рад. Придя к выводу, что подчиненный уже осознал все, что мог, и дошел до нужной кондиции, Борисов махнул рукой:

—Ладно, иди неси службу. Свободен... пока. Об изменениях самочувствия докладывай.

Илюша, пошатываясь и цепляясь за лестничные перила, пошел на первый этаж. Майор печально посмотрел ему вслед и покачал головой.

— Оболтус, вот ведь оболтус...

В течение нескольких следующих дней Борисов продолжал готовить свою информационную мину, перечитывая заново тексты Братства и набирая свои. За этим занятием его и застал междугородный звонок. Майор поднял трубку.

—Алло. Вы слушаете? — голос человека на той стороне телефонной линии очень напоминал Ларькина.

—Да, слушаю...—ответил Борисов.

После чего голос, безусловно принадлежащий Ларькину — майор отбросил всякие сомнения —произнес всего два слова:

— Бета. Три, —и в трубке сразу же послышались гудки.

Борисов медленно положил трубку и постоял некоторое время у телефона, осмысливая сказанное Ларькиным. Конечно, осмысливать было особенно нечего, надо было просто поверить и привыкнуть к мысли о том, что произошло. А произошло, судя по сообщению, такое, от чего у Юрия Николаевича на голове зашевелились волосы. Ситуация класса «бета» —это могло означать разные события, однако, учитывая специфику командировки Ларькина, Борисову следовало сделать такой вывод: там, под городом Марксом, они с Ириной попали в самый эпицентр крупномасштабной аномалии, предположительно на базу неземной цивилизации. Вариант «Три» —означало, что они с Ириной живы, но находятся в плену или под жёстким контролем, но в помощи не нуждаются, будут рассчитывать только на свои силы и в дальнейшем действовать самостоятельно. Теперь Борисов стал жалеть о том, что он не оставил стажёрку в штабе и не отправился с Ларькиным сам.

Что у них там могло произойти? От Большакова невозможно было добиться чего-то полезного, Илюша пребывал в трансе, морально готовился к потере суверенитета и превращению в биологического робота. Рената только за мясом посылать. Не хватало ещё, чтобы и его, как выразился меланхоличный Илья, «йети марксиане в плен взяли»,

Борисов кружил по кабинету, как паровозик по игрушечной железной дороге. Стелившийся за ним табачный дым и нервное пыхтенье придавали ему сходство с настоящим древним локомотивом. Только немалым усилием воли он смог взять себя в руки и продолжать работу.

Грустно стало в Хлебниковом переулке. Ахмеров скрывался от нервничающего начальника, убитого горем товарища и санитарно неблагонадежной живой улики в гараже. Надо сказать, что морально поддерживать Большакова, когда тот впадал в депрессию, было так же эффективно, как удержать в стоячем положении медузу. В грусти Илья приобретал свойства управляемого им аппарата и мог выкачать из собеседника любое количество энергии, нисколько не повысив собственного жизненного тонуса — всё уходило в него, как в «черную дыру».

В свободное время Большаков в горьком недоумении предавался размышлениям, как же хваленая интуиция не предостерегла его от опрометчивого поступка, и клял судьбу, называя её самыми грубыми словами. Как обычно в минуты жизненных невзгод, он по-страусиному спрятал голову в компьютер, пытаясь забыться в виртуальных глюках.

Через несколько дней прокуренный и хмурый начальник оторвал его от этого занятия, приказав организовать утечку информации с принесенной им дискеты на КСКР-2. Печальный Большаков приказание выполнил.

Ещё через несколько дней Борисову позвонил его старый боевой товарищ подполковник Тимашов и пригласил провести выходной за городом, на его, подполковничьей, даче неподалеку от Абрамцева. Позвонил на работу, по секретнейшему служебному телефону, знать который ему было не положено. Сидя в своем кабинете с телефонной трубкой в руке, майор невольно распрямил позвоночник. Но это не было вытягивание в струнку младшего по званию, отнюдь. Скорее это было инстинктивное движение хищного животного из обширного семейства кошачьих, когда оно, прячась в засаде, напряженно вытягивается вдоль самой земли при виде добычи. Борисов тянул с ответом, не зная, что стоит за этим приглашением, но Тимашов произнес вдруг несколько другим, совсем нетимашовским тоном: «Да ты приходи, приходи. Разговор есть...» В голосе его проскользнули непривычно властные интонации, а также — подтекстом —обещание: без вранья, засады нет, надо потолковать.

К Тимашову он; конечно, поехал. Тот встретил его дома, в кругу семьи: жены и дочери с традиционным радушием, что было уже добрым знаком. Но в Абрамцево на дачу к Тимашову они поехали на его «Вольво» одни. Подполковник показал сад и дом, угостил свежеприготовленным яблочным соком, говорил о пустяках.

Борисов ещё никогда не был у Тимашова на даче. Он с удовольствием пил сок и осматривался. В окна заглядывало клонившееся к горизонту солнце. Липучие августовские мухи садились на сетку окна, через которую на веранду медленно тек теплый, но свежий воздух загородного сада, напоенный запахом травы и яблок. Тимашов поставил свой стакан на стол, присел в плетеное кресло, блаженно улыбаясь, вытянул ноги и спросил:

— Ну, и долго она ещё будет жить у тебя в Хлебниковом?

Борисов давно ждал этого вопроса, но, вынуждая Тимашова высказаться подробней, спросил:

— В смысле?

— Я говорю про Анну Сан, которую ты привез из Оренбурга. Четвертый месяц девушка живет у вас, родители там с ума сходят, розыск объявили. Мы, правда, велели одному человеку позвонить и успокоить, что дочь жива и в надежных руках —у тебя ведь надежные руки? —но они не очень-то поверили. Я бы тоже не поверил. Что ты собираешься с ней делать? В штат зачислишь поварихой? Полномочия у тебя большие, не спорю. Я в курсе, ты не думай: права у тебя аномально большие для майора. Но права единолично решать кадровые вопросы — нет.

— У тебя есть какие-то предложения?

— Должен тебя разочаровать: предложение у меня всего одно, и судьбы Ани Сан оно касается только опосредованно. В первую очередь у меня есть вопросы. Первый из них я уже задал. Вопрос второй и главный: как ты намерен распорядиться добытой в боях с нами информацией? От твоего ответа будут зависеть и наши решения, и наши предложения, и наши действия.

Это был уже какой-то другой, незнакомый подполковник Тимашов. Тот Тимашов, которого раньше знал Борисов, был весельчак, добряк и балагур. Новый Тимашов, к которому приходилось привыкать, был холоден, жесток и ироничен. Традиционное добродушие его оказалось используемой для общения с коллегами и легко снимаемой маской.

— Вы — это отдел по борьбе с терроризмом?

— Шутник. Мы — это Братство. Иногда по борьбе, иногда и наоборот. Так какие у тебя планы?

— Изучить новый вирус и постараться вылечить девочку. Внушить ей, чтобы забыла, где находилась, а ещё лучше — нарисовать на этих месяцах ложные воспоминания. Вернуть родителям. С вашего разрешения, конечно. Если позволите. Могу я быть уверенным, что она останется жива? Ты лично можешь мне поручиться?

— Я лично не могу ни за что поручиться, пока ты не ответишь на мой главный вопрос. Ты сумел добыть информацию о Братстве. Что ты намерен в связи с этим предпринять?

— Мне тоже не хотелось бы связывать себя опрометчивыми обещаниями. У меня тоже есть кое-какие уточняющие вопросы. Моё решение будет зависеть от ответов на них.

Тимашов усмехнулся.

— Зря ты создаешь патовую ситуацию. У меня нет полномочий отвечать на твои вопросы, пока я не знаю твоих намерений. Да и если бы я под свою ответственность рассказал тебе все, что знаю... Юрий Николаевич, когда мы получили твой файл, мы решили, что ты просёк главное, самую суть зацепил. А ты, похоже, попал пальцем в небо и. сам этого ещё не понял. Что ты хочешь спросить? Ты хочешь знать, какие намерения у Братства? Так?

—Так. И какими средствами оно намерено своих целей добиваться. От средств тоже много зависит.

— Про намерения ты знаешь: величие и самостоятельность России. Видишь ли, у матушки-истории уродился великан, так что ж теперь, ему согнувшись по дому ходить — или на коленях стоять, чтоб вровень с другими? Полного равноправия не бывает ни среди людей, ни среди народов. В великой стране живем, согласен?

— Жили.

— И живём, Николаич, не прикидывайся, что ничего не понял. А насчет средств... Мы, конечно, знаем, что твой Большаков у нас успел скачать. На основании этих файлов ты мог сделать правильные выводы. Правильные в моём понимании. А мог сделать и такие, которые правильные только в твоём. Ты ведь знаешь, что такое масонская ложа? Тем более наше Братство. Представляешь себе, что такое уровни посвящения?

— Приблизительно.

—Достаточно. Юрий Николаевич, я не хочу морочить тебе голову. Так вот, я могу прямым текстом попытаться высказать всю правду, которую знаю на своем уровне. Ты ведь должен понимать, что Великого магистра для встречи с тобой не пришлют. Вовсе не потому, что он такой зазнайка, а ты для нас —мелкая сошка. Вовсе нет, от снобизма у нас быстро излечиваются, мы люди простые. Да будь ты хоть истопником... Просто вы лично не знакомы, а из этого следует что? Тайный характер организации такие знакомства возбраняет. Нельзя магистру посвящать новых людей в секреты Братства, его должны знать только те люди, которые уже его знают. Хотя не исключено, что ты с ним уже где-нибудь встречался, он имеет право посмотреть, что ты за человек. Не раскрывая своего положения в Братстве, конечно.

— Это не Литий Нукзарович, часом?

— А кто это?

— Главврач оренбургской психушки.

Подполковник от души рассмеялся. Он постепенно превращался в прежнего Тимашова.

— А ты всё так же ядовит, Николаич, поверь старому боевому товарищу. Я лично не знаю Великого магистра. А если бы и знал, тебе не сказал бы. Может, он и психиатр. Так вот. Мы подошли ко второму выводу. Беседовать с тобой могли поручить только хорошо знакомому тебе человеку. Больше доверия, меньше лишних контактов. Мы с тобой давно знаем друг друга. Ты ещё не потерял ход мысли?

— Ты говорил о степени своей посвященности.

— Именно. Так вот, даже если я выскажу тебе все, что знаю о намерениях и средствах Братства так, как это у меня получится, —во-первых, ты поймешь только то, что тебе на данный момент доступно. А лишняя информация может и повредить —тебе и не только тебе. Такие случаи бывали, и у них были тяжелые последствия. Все беды от недоучек, энергичных дураков, которые понимают все в меру своей испорченности. Во-вторых, я знаю не всё, у тебя будет потом масса возможностей упрекнуть меня, что я тебя обманул. События-де пошли не так, и получилось совсем не то. Хотя в основных документах все сказано открытым текстом — вот что меня всегда удивляло, когда я переходил на новую ступень посвящения. Каждый раз делаешь такие новые для себя открытия... Где были мои глаза, как говорится? Так что не надейся понять всё сразу, Николаич, довольствуйся тем, что уже успел просечь. Так что ты решил?

Борисов помолчал и сказал:

—А я ничего не решил. Зашифровал информацию и запрограммировал самораскрывающийся файл. Один из получателей — российские информационные агентства. Так что, если это вы там Виталия придержали... Ваша работа —там, под Марксом?

— В Сеславине? Нет, Юрий, мы здесь ни при чем, даю тебе слово офицера. Мы только отслеживали его передвижения. Из космоса сделали несколько снимков, как он там по протокам путешествует. А потом он исчез и появился в поле зрения только вчера. Ты не беспокойся, едут они, возвращаются, и твой Ларькин, и наша Рубцова. Завтра утром будут.

— Не врёшь?

— Проверь, коль не доверяешь. Едут — и с удобствами. Фирменный поезд «Саратов», вагон 7, места 14 и 16. Можешь их встретить, если есть желание. Но наши люди их сопровождают, и теперь уж с ними ничего не случится. Железнодорожные кассы у нас крепко схвачены, по дороге мы специально человека посылали посмотреть. Не верится? Правда едут. А поначалу у нас ведь грешным делом мысль возникала, что этот твой Ларькин устроил себе отдых с девкой на островах. Кипучая любовь. Бывает. Страсть... Аж вещи все побросали, в Сеславине оставили.

— Нет, у них что-то серьезное случилось. По нашему направлению.

— Получила, значит, девочка боевое крещение...

— Я так и понял, что она ваша.

—А мы так и поняли, что ты понял. Ты смотри, береги её. Говорят, такая способная —жуть. Можно сказать, от сердца оторвал. Лучший кадр. Для себя берег...

— Спасибо. Может, обратно возьмёшь?

— По дурости говоришь, по неведению. Счастья своего не понимаешь. Это пройдёт. Значит, это Ларькин тебе звонил из Саратова?

—А то ты не знаешь.

—Проверяю, —усмехнулся Тимашов. —Ты ведь тоже меня проверял, хотя уже знал причину его задержки. Что такое «бета, три» ты мне, конечно, не скажешь?

— Не скажу. Это уже моя епархия.

— Надо полагать, что-нибудь серьезное. А то наши сотрудники, присматривая за твоим Ларькиным, заметили такую закономерность: как только он остается наедине с бабой, становится неуловим. Это просто Джеймс Бонд какой-то, человек-невидимка. Его путь с Аней до Москвы мы потом восстановили. Пока наши простаки ждали его в Самаре, он их обошел —точнее, объехал, на товарном. Мы бы его и в Сызрани могли прихватить, но там ты нас сделал... Эх и сделал. Поздравляю. Ты с самого начала придумал такой гениальный ход с прапором?

— Да нет, это, скорее, импровизация.

— Хорошо подготовленная, да? Получилось, —подполковник всплеснул руками. —Нет, ну это же надо, а? Пятнадцать лучших агентов на четырех машинах, с вертолетом наготове обкладывают со всех сторон паршивую деревню и двадцать восемь часов ждут, пока змей-татарин парится в бане и лопает свои манты. А в это время в сорока километрах от них капитан Ларькин спокойно выводит девчонку на дорогу и поручает ей тормознуть попутку. Это могла быть наша машина. Но они ждут его в деревне! До тех пор, пока из Москвы не приходит сообщение, что они бараны. А?

Борисов сочувственно пожал плечами, бывает, мол.

— Орлы у тебя парни, что и говорить. Мы так до сих пор и не знаем, куда Ларькин трижды пропадал в. Оренбурге, но я уверен, что без бабы не обошлось...

Майор не выдержал и улыбнулся.

— Вот видишь, я угадал, — сказал Тимашов. —Раз ты меня предупредил насчет своей программы-мины, я тебе тоже открою маленький секрет. Ты не представляешь себе возможностей КСКР-2. Мы не знаем, где ты запрятал свою мину, но если очень захотим, то мы её найдем. Не пустим мы эту информацию в Internet. Захарова не пустили и тебя не пустим.

— Что с ним, кстати? Это вы его украли?

— Пришлось спрятать его подальше. Так, чтобы уже никто его никогда не нашел. Он слишком много знал, и это знание его обременяло. Плевать, если бы он собирался искать информацию в сети, но он собирался её через сеть распространять, понял? Не ищи больше Захарова, нет такого человека и никогда не было. Так вот, о возможностях КСКР-2, а точнее, КСКВ —комплекс систем компьютерной войны. В крайнем случае —конечно, в самом крайнем, я уверен, что в нашем с тобой деле до этого не дойдёт, можно сделать так, что такое явление, как Internet, на какое-то время вообще перестанет существовать. Потом его восстановят, конечно, но за это время можно многое успеть сделать.

Вообще, штатовцы зазнались. Слишком зазнались, а избыточное самоуважение всегда чревато... Мы-то Россию время от времени лечим от этой болезни, а они себя запустили. Мания стабильности. Ну и что, что они разрабатывают и производят все новые компьютеры? Довольно дебильные, кстати, ограничений заложена масса в основания этих самых IBM. Дело же не в тактико-технических характеристиках, а в умении пользоваться.

— Так все говорят, у кого проблемы с ТТХ...

— Нет, кроме шуток. Вообще многие системы, в которые американцы вбухали колоссальные деньги... — подполковник символически сплюнул. -—Зря нас пугают их технологией. Мы, к примеру, не боимся. Ты вот знаешь, как крепко у них вооруженные силы задействованы на космические спутники связи и разведки?

— Представляю себе.

—А то, что на этих спутниках есть системы самоуничтожения на тот случай, если мы захотим снять один-другой с орбиты?

— Знаю.

— А то, что мы знаем все запускные коды этих систем?

— А вот это новость для меня.

— Хорошая новость, правда? Николаич, не будь таким пессимистом. Ну и пусть жена, как и родная партия, оказались... сам знаешь, чем. Но жизнь с их уходом не кончается. Возрадуемся: Новой «Бури в пустыне» у наших визави не получится. А если они по дури попытаются повторить с Россией то, что у них получилось в Кувейте и Югославии, то будет им не третья победоносная локальная война, а первый и последний п...ц. Ну, мы им там сделали намек во время Югославской войны. Они до сих пор пытаются понять, как так получилось. А не надо зарываться, не нужно так борзеть. Умные ребята американцы, хорошо понимают тонкие намеки. Но, к сожалению, только такие. Китайцы, кстати, тоже прекрасно соображают и знают, что после нас они следующие на очереди, и давно готовятся —отнюдь не сдаваться. Что нужно брать с собой в могилу? Не накопленное золотишко, а злейшего врага. Надо уметь получить последнее удовольствие. Ну, как настроение?

— Нормальное. Так как быть с Аней?

— Так, как ты сказал. Подлечим. Ты думал, у нас одни только убийцы-маньяки? Ошибаешься. Хотя дров вы там наломали до хрена и больше.

— Мы наломали?

—А кто так настырно лез в наши секреты? Ты же пёр напролом, как танк. Группе прикрытия пришлось произвести зачистку. Как водится... Приказ у них такой. Что я тебе объясняю? Проводился секретный эксперимент, а один псих хотел его рассекретить. А потом ещё два из Москвы.

—А по-другому нельзя было, — ворчливо возразил Борисов. — Спрятать его ещё разок в психушку. Непременно надо было устроить этот маскарад с похищением на летающей тарелочке? Мне что —своих дел мало? Не могли что-нибудь другое придумать?

— Представь себе, со мной не посоветовались. Придумали это местные уральские самоцветы, данилы-мастеры, а их куратор в Москве дал согласие. Думали, ни у кого руки не дойдут проверить. Про тебя вообще почти никто не знает, ты ведь у нас сверхзасекреченный! Даже я — и то случайно, в общих чертах. Только один Яковлев знает в подробностях. Да и тот, надеюсь, не во всех.

— Придется кое о чём умолчать.

— Вот и славно, вот и договорились. Да и разряди ты эту свою программу-мину, не ровен час, кто-нибудь напорется. Договорились?

— Ладно, я как-нибудь иначе подстрахуюсь. Но не бесплатно.

— Почем картошечка?

—У меня тут один... — Борисов хотел утаить фамилию, но вспомнил, что они все давно «под колпаком» и Тимашов знает его ребят как облупленных. — В общем, Большаков подцепил ваш вирус. Надо его вылечить, пока не повесился.

— Большаков?!

Подполковник фыркнул и некоторое время весело смотрел на Борисова. Потом наконец сказал:

— Попользовался, значит, девчонкой?

— Говорит, что только целовался.

— Погоди, насколько я знаю, у него шансов-то было всего ничего. Болезнь по затухающей развивается. Ты понимаешь, мы уже почти тридцать лет работаем с этим вирусом. В последние годы стали зараженных подопытных вылечивать, но и те, первые, которых мы не лечили, постепенно сами выздоравливают. Лет за двадцать организм справляется, и, следа не остается. Нет, это как же надо было присосаться... Он её что, по-французски, что ли, обучал?

— Я не присутствовал.

— Понимаю. Везучий парень, в один шанс из пятидесяти попал. Здорово он в штаны наложил?

— Изрядно.

— Так ему и надо, паршивцу. Как он наших хакеров сделал... Они просто рыдали от позора. Умыл, право слово, умыл.

— Ну, так поможете?

Тимашов улыбнулся.

— Николаич, отдай нашу Аню, а мы вылечим твоего Илью.

— Хрен вам.

— Ладно, скажу. Ты всё равно через два-три дня всё узнаешь. Ларькин догадается. Лучше я тебе скажу. Но ты заткни рот Илье и Ане. Думаю, это тебе несложно сделать. Пусть хотя бы Ларькин поменьше знает. Я сейчас очень серьёзен. Как же ты не поймешь, это вредно для вашего здоровья! Ради него прошу, не показывай ему Большакова и вообще прикажи ему прекратить исследования.

— Эх, и облом ему будет...

— Перетопчется. Тем более что нечего вам земными болезнями заниматься, не ваш профиль. У вас что, аномалы, дел больше нет?

— А-нам-мало. Ладно, договорились. Колись.

— Подожди, —Тимашов подошел к шкафчику и достал бутылку водки. — Поскольку мы договорились уже по трем вопросам, это дело надо обмыть. Вот лимончик, устроит?

— Лучше бы капустки.

— Знаю, знаю. Легенды ходят. Операторы, которые слушали ваш трёп после возвращения твоего татарина, несколько дней не могли в себя прийти. Кричали, что их с ног до головы обос... Ну ладно, нет смысла всё, что они говорят, пересказывать, это неаппетитно. Давай вздрогнем. Итак, по Первому пункту...

Они выпили, так и не вздрогнув, положили в рот по маленькому кусочку лимона.

—Ты бы прислал людей за радиотехникой, —сказал Борисов. —Аппаратура денег стоит, чего она у нас без толку делает? Все равно мои гаврики уже давно её нашли и обезвредили.

— А мы так и поняли из ваших гнусных намеков. Вообще, после всех этих ваших приколов мы пришли к выводу, что вы свои ребята. Но об этом разговор впереди. Выпьем по второму пункту.

Они выпили по второму пункту, а потом Тимашов ещё раз сходил к шкафчику, и они выпили по третьему.

—Ты не рассказал про вирус, а у меня боец погибает от лишая и медвежьей болезни.

— Последний раз напоминаю о конфиденциальности разглашаемой мной информации, —строго заметил подполковник.

— Я учту.

— Короче, возьмешь какой-нибудь вазелин, с серьезным видом помажешь его...

— В каком месте?

— В том, где лишай, остряк. Слушай внимательно, а потом забудь... И скажешь ему, что все, мандец. В смысле что он уже здоров. И не забудь напомнить, чтобы держал язык за зубами. И когда целуется, и вообще... Кстати, где у него лишай?

— На шее спереди.

— И ты до сих пор не понял? А ещё говорят, что Россия — страна без тормозов. Этот вирус на русских не действует. И вообще на европейцев. На негров он действует, но по-другому, не так, как на азиатов. Тот эффект, который наблюдал твой кандидат наук, проявляется только при заражении лиц монголоидной расы.

Борисов хлопнул себя по голове.

—... твою мать, а я-то думал: почему одни корейцы?

— Потому. Гены такие —вот почему. Организм европейца окончательно справляется с вирусом за три недели.

—Точно, у Илюхи лишай уже на убыль пошел.

— Самое время начинать курс лечения.

— Не знаю, не знаю... Он парень догадливый. Хотя сейчас со страху может и поверить. Мы с ним уже несколько дней занимаемся такой ерундой: я его утром бужу и приказываю ему что-нибудь сделать —туалет помыть или клумбу прополоть. Он находит в себе силы отказаться и весь день после этого счастлив. Очень любит свободу и независимость. Так значит, этническое оружие? Я слышал только, что его разрабатывали в Штатах и ЮАР.

— Начали-то, предположим, японцы. Отряд 731. При разгроме Квантунской армии большинство гадов успело сбежать на остров, но несколько человек мы захватили вместе с материалами.

— В том числе профессора Орионо?

—Теперь ты понял, почему он покончил с собой? Он-то думал, что разрабатывает биологическое психотронное оружие, которое действует на всех одинаково. А когда они стали испытывать его на русских...

— Облом. Оказалось — этническое оружие.

—Да, он этого не выдержал. Когда Орионо окончательно осознал, что мы во всем разобрались и фактически получили из его рук оружие против его собственной расы, он покончил с собой. Как самурай. А ты думал — из-за этических проблем?

—Это тоже этическая проблема, —заметил майор.

— Но несколько иного плана. Моральная ответственность за опыты на людях его не беспокоила, — подполковник сделал ещё один рейс к шкафчику.

—Всё равно, у мужика были свои нравственные принципы и достоинство, —сказал с уважением Борисов.

—Самурай. Ну, давай помянем профессора.

— Мне помнится, я как-то в молодости немножко участвовал в таких делах, —задумчиво сказал майор. —Точнее, около таких дел. Тесен мир. В Анголе я тогда был, и нашей группе поручили прикрыть выход нашего человека. Я тогда совсем молодой был —то принеси, этого убей. Меня ни во что не посвящали. Только потом один друг рассказал. Тот мужик, которого мы прикрывали, рассекретил их лабораторию в ЮАР.

— Сектор 10?

— Ага. Вот тогда эти вещи стали известными.

— Американцы и в Окленде этим занимались, и не только опытами. Боевое применение тоже было. На Кубе, в мае восемьдесят первого. Лихорадка Денге, штамм номер два. 350 тысяч больных, 156 смертельных исходов, из них 99 детей. Крестоносцев моральные проблемы не волнуют. Про лихорадку долины Рифт знаешь?

— Нет.

— Практически безвредна для белых, действует на азиатов и негров. Крестоносцы — народ спесивый. Что им стоит заморить сотню кубинских детей? Это же негры. У них даже песенка такая есть...

— «Один из них утоп, ему купили гроб»...

— У них свой юмор. Им это смешно.

— А вам-то зачем этническое оружие?

— Заметь: этническое психотронное оружие. Тоже для юмора. Ты обратил внимание, какое это оружие? Помнишь последний абзац «Завещания Петра»?

— Это где азиатские войска высаживаются с двух сторон в Европу?

— Именно. Заметь: не мы это придумали.

— Да уж никак не Пётр Первый!

— Это они начали сами себя пугать, создавать образ врага, — подполковник начал вскипать, но не от водки, а от давно сдерживаемого гнева. — ещё раз говорю: не мы это придумали! Но у нас теперь есть средство реализовать на практике их самые страшные страшилки. Для России это оборонительное оружие. Ты в курсе, что китайцы, пользуясь нашей слабостью, полным ходом заселяют нашу Сибирь?

— Слыхал... краем уха.

— Теперь ты понимаешь, почему мы не мешаем им это делать? Мы их не боимся. Пусть их боятся другие.

— Принцип айкидо. Использовать силу и инерцию навалившегося на тебя противника. Толкают —потяни, тянут—толкни.

— Неплохо. Так вот, по четвертому пункту...

— По пятому.

— Японец не в счет.

— Тогда по четвертому.

— Но сначала ответь на вопрос. Ты ведь понимаешь, что у меня не от водки язык развязался. Ты просто очень удачно дал нам знать своим посланием, что ты многое про нас понял. У меня есть полномочия предложить тебе вступить в наше Братство.

Майор помолчал.

— А если я откажусь?

— Честно скажу: не знаю. Могу попробовать под свою ответственность поручиться за твое молчание — и расстанемся друзьями. Но беда в том, что ты слишком много знаешь. Столько знают только после нескольких ступеней посвящения, а ты даже не член Братства. По закону такой человек долго не живет, даже если он очень молчаливый. Как бы мы могли иначе держаться в тени почти триста лет?

—Так долго?

— Пока не пришла кому-то в голову вздорная идея хранить секретную информацию на компьютере. Но майор Борисов — это ведь не мировая общественность, правда? Долго, говоришь? Да, долго — в наших рядах были Меншиков и Волконский, Бенкендорф и Грибоедов.

— Веселая компания. Но мне в неё что-то не хочется.

— Усложняешь, Юрий, усложняешь. У нас есть люди самых разных политических убеждений.

— А, так у вас там бардак. То-то я смотрю, вся Россия на ушах стоит.

— Не прикидывайся дурачком. Ты уже понял главное, и я это знаю. Россия стоит на ушах, потому что у неё такая историческая роль. Да, мы ей немножко в этом помогаем, время от времени макаем мордой в грязь, чтобы злее была. Стагнация на обществе отражается дурно, глисты заводятся. Ты же видел, что творилось в Афгане. Ведь продавали духам всё, бензин, боеприпасы —а значит, боевых товарищей, Родину. А как мародерствовали? Подвиги тоже были. Но какое жлобство на войне вскрылось! Вот это был для нас последний звоночек: зажирели, перестали друга от врага отличать, пора макнуть. Так вот, жлобина: смотри, смотри, сволочь, вот он враг, в дом твой входит, грабит, бабу твою насилует, дом спалил —а ты брюхо отрастил до того, что даже из грязи не можешь подняться! Русский непобедим, когда зол. Все остальное время он спит.

— Декабристы разбудили Герцена...

— А Герцен встал и сказал: «И всю эту сволочь блядей и воров мы называем русским правительством!» Современно звучит, правда? Говорят, он прошёл немало степеней посвящения. А Чаадаев —нет, так и остался на периферии. Но если говорить о прошлом веке, то на южном направлении персонально больше всех сделал Грибоедов. По поручению Братства, конечно. Но какой был всё-таки умница!

— А если говорить об этом веке?

— А если об этом?.. Вначале всё шло хорошо. Мы в основном играли за две партии: монархистов и большевиков. За демократов почти никто не захотел.

— Подожди, это как, это что для вас — игра? Захотел — не захотел?

— Николаич, а разве в жизни как-то иначе? Да не корчь ты удивленное лицо, с твоей рожей это стоит слишком больших усилий! Так всегда было и всегда будет. У каждого есть шанс не играть, только он его не всегда осознает. Мы выбираем Игру... —Тимашов выделил это слово голосом. — Заметь, не игру, а Игру. В соответствии со своими политическими симпатиями. А некоторые вообще бросают монетку. И я их понимаю.

— Новая русская рулетка.

— Очень старая, гораздо старше той, которая известна на Западе. Ну, сыграли, подняли Россию на дыбы, выиграли большевики. Николаич, не смотри на меня так. Нужна была сильная власть, а Николаша, как бы его не канонизировали сейчас, был говно, а не царь. Науку и армию запустил, увяз в демократии... А ведь на нас перли, давили с Запада, с Востока и с Юга. Давили бы и с Севера, но оттуда, кроме полярных медведей, некому. Потом те, кто играл за монархистов, перешли к красным и стали помогать строить армию, —Тимашов помолчал, хмурясь.

А потом мы облажались. Это было. Головокружение от успехов. На самом деле так бывает, когда не прошедший достаточное количество уровней посвящения узнает слишком много —случайно или под пытками кто-то проговорится. Все мы люди, все смертны, ошибаемся, и больно бывает. Иногда и обманешь... Объяснишь, например, забитому и неграмотному солдату, что Конституция —это жена князя Константина.

— Я думал, это Бенкендорф придумал.

— А это он и придумал. Но задолго до декабря. Неужели объяснять бедолагам, что такое конституция? Заложат. Донесут, и хотя попадешь в лапы к брату Бенкендорфу, он должен будет тебя казнить. По-братски. Он потом пытался их спасти, всех, по-разному, но всех. Верёвки не случайно обрывались. Не удалось — но казненные с самого начала знали, на что шли. Игра такая, и не мы её придумали. Мы просто знаем правила игры и ведем свою партию сознательно. Игра может быть жестокой, даже очень. На мой взгляд, условие одно —она не должна быть пошлой, вульгарной, не надо кровь с дерьмом перемешивать.

— В общем, Братство оклемалось и вошло в силу после террора, в восьмидесятых, когда дело было сделано. Сделано по нашим планам, но без нас. Украденным и опошленным. Сколько же этот недоучка наломал дров... Как он провалил нашу «Грозу», подставив наступательную армию под немецкий удар. Раз у тебя наступательная армия, а противник разгадал твои планы — бей первым, не стесняйся, не жди, когда врежут! Ильич бы врезал, он умел мысленно поставить себя на место противника. Но Йося всегда был плохим игроком. Сапожник... В общем, много было напортачено, но упущенных возможностей не вернешь. Надо всего-навсего начинать всё заново, расставлять фигуры. Так ты идешь к нам?

Борисов отрицательно покачал головой.

— Мне не понравился один момент. Сотни и тысячи погибших и искалеченных людей, которых у вас в материалах называют статистами.

— Ты ещё не привык к этому, работая в Конторе?

— Я делал сознательный выбор.

— Это дано далеко не каждому. От человека зависит, способен ли он на такой выбор. Даже просто отказаться от чужой игры — и то нужно суметь. А если человек не находит в себе душевных сил на это — им будут играть. Не мы, так другие. Тебе объяснять про наших братьев- врагов масонов или достаточно того, что ты уже знаешь и прочитал?

— Наверное, достаточно.

—Нет, погоди, послушай. Невинные, говоришь, жертвы нашей Игры? Я почему говорю про негритят, про Запад, про всех этих мальтийцев-крестоносцев? У нас с ними совсем разные установки, прямо противоположные. Казалось бы, у них очень благая цель. Очень. Стабильность политической системы как основа процветания. Этакий небоскреб громоздят, очередной. «Мы строили, строили —и наконец построили. Ура!»

И при всем этом уверяют, что эта громадина у них сама собой растёт, и естественным путем. Во-первых, хватит брехать про естественный путь развития! Хватит врать, что мы с него свернули и должны куда-то выруливать. Человек — не скотина, и идти естественным путем ему не пристало! Потому что самый естественный путь — самый скользкий. Ты хочешь меня поагитировать за естественный путь развития?

Борисов отрицательно покачал головой.

— И слава Богу. Ни один уважающий себя народ этим путем не идёт. Они строят своё, мы своё, и оба пути сугубо искусственные. Просто они наш домик умудрились взорвать и теперь достраивают свой домик из наших кусочков. Ах, вы так, братья-масоны?! Ну, ладно, берите. Берите. Но когда вы свой похабный небоскреб, достроите, ох мы над вами и посмеемся. Потому что как бы они не тряслись над своей политической стабильностью — не бывает «Виагры» на все случаи жизни.

Мы-то видим, за счет чего у них эта стабильность. На чем всё держится. Не надо ля-ля про демократические институты. Оставьте ваши сказки для дурачков, для международных Иванушек. Мы видим торчащие ушки и всё остальное. У нас у самих такая штука есть. Сходный размерчик. Нам ещё бомбардир Пётр Алексеев объяснил, что настоящая власть должна быть тайной. А тот всешутейший собор, который народ выбирает... Бог с ними, пусть тешатся.

Носятся со своей стабильностью, как с писаной торбой. Построили политическую систему, которая держится на пропаганде, на телевизоре. Ты, конечно, можешь проголосовать «против» — но толпа баранов большинством голосов всегда голосует «за». Законы статистики. Демократия. Управляемая, как марионетка. А кто за верёвочки дергает? А чьи это ушки там торчат, такие стабильные? Здрасьте, братья!

А кто пристреливает, затыкает пасть или вышибает из страны всех общественных деятелей и проповедников, если они не под контролем братьев, как только становятся популярными? Кто замочил сто двадцать человек в Гайане? Только потому, что они хотели демонстративно переехать в Советский Союз? Здравствуйте, братья! Поздравляем: стабильность требует жертв? А кто велел сенатору Харту не путаться под ногами, когда выдвигался Билл Клинтон? Дело даже не в том, что Клинтона двигали такие международные организации, как «Трехсторонняя комиссия», «Билдербергский клуб» и Мальтийский орден. Кстати, ты знаешь, сколько директоров ЦРУ было рыцарями Мальтийского ордена?

— По крайней мере, два.

— Больше. Почти все. Так дело не в их интересах даже, а в том, что сенатор Харт выдвигался как независимый кандидат. Они побоялись создать прецедент! Ты чуешь, как они дрожат за свою вонючую стабильность? И как ощущают её не-на-деж-ность?! Конечно, у них в последнее время на выборы больше сорока процентов избирателей не приходило. Они ведь всех зае...али уже своей двухпартийной системой! У Харта была бешеная популярность. Вдруг, со сравнительно небольшими затратами на агитацию. И это среди зомбированных американских болванчиков, которые жрут то, что им велят, и голосуют, за кого скажут. Вся система затрещала из-за одного паршивого миллиардера. Они и обосрались. Намекнули ему. Что же это ты, мол, брат? Нехорошо. Он совершенно неожиданно свою кандидатуру снял —даже ещё не на пике популярности, а на пути к нему.

Конечно, неожиданно —не для нас. Мы в курсе многих дел, но не дураки, чтобы показывать свою осведомленность. А материалов уйма про их дела, подлинных материалов. Все основано на фактах, но ты попробуй показать их кому-нибудь из наших вонючих наемных демократов! «Ах, опять жидомасонский заговор! Ах, у вас такой менталитет!» А это не у нас такой, это у вас вообще нет ни хрена никакого менталитета! —Тимашов говорил очень зло, с нараставшим бешенством. —Это не у нас галлюцинации —это вы за плечом жуткую харю не видите — и верёвочек на руках не ощущаете!

Невинные жертвы? А Саманту Смит тебе не жалко? Ни за что девку угробили, она им просто мешала создавать виртуальную «империю ала». Просто съездила и посмотрела: нормальные люди живут в России, ничуть не хуже американцев. Ведь если завтра провести среди этих болванчиков опрос, мочить ли Россию при условии, что Америке ничего не будет, ты думаешь, они не проголосуют «за»? Проголосуют, демократическим большинством.

Почему они подкармливают сатанистов? Прекрасно живется сатанистам в США! Почему? Потому что они нужны, они им отрицательный полюс задают, указывают нормы поведения —смотрите, так делать нельзя! Вот благостная, постная и постылая, всем стабильно осточертевшая Америка — это хорошо. А всё остальное — это от Сатаны: смотрите, как это плохо!

А сатанисты —это не просто плохо. У них есть такая маленькая человеческая слабость: обожают время от времени собраться и зарезать парочку беременных женщин. Или хотя бы одну. Америка идет на эту жертву во имя политической стабильности. Ты мне ещё будешь говорить про невинные жертвы? Я могу продолжить, ты пойми, у меня таких историй уйма — и они все — правда! Продолжать? Для слабых духом? Для размякших от западного гипноза? Например, как американские дипломаты по всему миру мешали кубинцам купить вакцину от лихорадки Бенге —чтобы на Кубе побольше детей передохло?

— Хватит.

— Мешает Куба политической системе Америки. Но прежде они нас удушат. Боятся пока. Я тебе скажу, чем они Россию одолели. Внушением. Психологически. Крестоносцы только в этом веке дважды пробовали об Россию свои зубы. Теперь вот новые вставили и хвастаются. Мало показалось. Но пока ещё не забыли, как оно бывает. Им Невский, святой человек, прямым текстом объяснил: Россия вооруженным путем непобедима. Но через семьсот лет пришлось напоминать. Как же они нас ещё сорок лет боялись! Боялись и уважали — по-другому не бывает, это жизнь.

Пробовали экономически одолеть. Не вышло ведь, что бы там ни говорили! А вот психологическая атака им удалась. Успели развратить народ, пока Братство в нокдауне валялось. Да каком нокдауне — в полном ауте, этот козёл народ не щадил, и наших много погибло. Говорят, тогда даже Великого магистра ненароком замочили. Не знаю.

Ты понимаешь, Братство —это не что-то отдельное, от общества. Те же самые люди, только организованные в структуру. Сборная команда игроков России. В этом смысле Ильич, кстати, не самый лучший был игрок. Говорят, слишком азартный, увлекшись, мог такую х. ..ню спороть. Мол, ему наплевать на Россию, ибо он большевик. На самом деле у нас всегда было иначе. Совсем наоборот. Мне наплевать на коммунизм, ибо я хочу сохранить Россию. Желательно в тех границах, которые она заняла исторически. Но если так понадобится для дела, я буду играть за коммунистов.

На самом деле, мы скорее всего придем к власти под видом рыночников и построим эту беспорядочную неуправляемую толпу в отряды. Сейчас каждый жлоб сам по себе — и так было уже в семидесятых, они уже тогда мечтали всё развалить. Общие экономические интересы заставляют их объединяться в монополии, крупные фирмы. Осталось совсем немного: осознав свои групповые интересы, они допрут, наконец, что без собственного государства они на рынке, где таких же фирм пруд пруди, — никто, гэ на палочке. Им останется сделать маленький шажок —и мы им поможем. Россия возродится, да она и не умирала, это просто передышка перед следующим трюком, номером, приколом, если угодно.

Пусть поиграют с нами, если не слабо. Но без жлобства, без пошлостей. Американцы в восьмидесятых ещё что-то соображали. Их средства массовой информации могли себе позволить чувство такта и человеческое достоинство. Если дело касалось боли их родной страны. Когда накрылся их «Челленджер», они прервали передачу всех рекламных роликов! Почувствовали, как пошло это прозвучит на фоне трагедии —  настоящей, человеческой, национальной. Могли позволить себе потерять десять миллионов долларов на отказе от рекламы. Тогда у них мозги ещё жиром не заплыли. Их средства пропаганды не были скучающими холуями, они были солдатами, умными, организованными, беспощадными.

А ты помнишь, что наши останкинские холуи творили в девяносто третьем, когда у них под окнами расстреляли толпу дураков, глупых, но всё-таки людей?

— Я не смотрел. Мне в Таджикистане не до того было.

— «Горящее», б..., Останкино вперемежку со съемкой какого-то засранного БТРа, который им воткнули в стеклянную дверь, передавало рекламу корма для котят и попугайчиков! А рядом гибли люди! И это был национальный позор. Ведь загребли же на этом деньги. Поди, ещё накинуть потребовали —за нетрадиционные формы обслуживания!

Погоди, мы до них доберемся...

— Не теряй чувства юмора.

— А я не теряю. Я тоже пошучу. Как Пётр. Всё Останкино будет у меня жрать свой корм для попугайчиков. А парочку главных попугаев посажу на кол. Государь, бывало, так шутил. Так сказать, для прикола.

Ну, у нас тоже есть свои передачи, есть... Лучшие причем. Один телеведущий достаточно много степеней прошел. Называть имя не имею права. Хочёшь —угадай.

—Угадал, —кивнул Борисов.

—Так о чём это я? Ага. Американцы тоже расслабились, зажирели, занялись холуйством. Давненько они свою страну не встряхивали —боятся за небоскрёбы. Ведь только чуть тряхни... Они даже не замечают, как стали смешны. Перестали отличать ролики новостей от своих похабных сериалов. Думают, что уже всех оболванили, всех загипнотизировали — и сами нюх потеряли до такой степени, что перед всем миром выворачивают президентские трусы.

Это тоже национальный позор. То, что они устроили с этой шлюхой. Вот их система уже забарахлила, забилась, льёт дерьмо им на голову —а они всё ещё думают, что в душе моются. Пусть. ещё ведь не всем нашим баранам понятно, пусть полюбуются. Ну, давай ещё тяпнем. Долго сидим, я сейчас закуски принесу.

Тимашов вернулся с ветчиной, хлебом, банкой соленых огурцов и сделал ещё один рейс к шкафчику.

— Ты извини, у меня скромно, по-простому, не как в Кремле.

— Да я и не люблю, когда нескромно.

— Ну, поехали. По злополучному пятому пункту.

— Так мы ещё не договорились.

— Не договорились? Выпьем —договоримся. Не может быть, чтобы наш разговор плохо кончился. Хотя, если я тебя не уломаю вступить в Братство, я не знаю, что с тобой будет. Будет жаль. А ты мужик хороший. Так, по пятому...

Выпив, он продолжал:

— Ты извини, наболело. Так на чем я остановился? Стоп, не говори, я помню: на нашей одураченной интеллигенции. На ней можно не только остановиться, на ней следует потоптаться.

Конечно, ей обидно, семьдесят лет ей якобы не давали думать. В основном о том, какой должна быть власть. Дошло до того, что интеллигенция думать разучилась совсем. Знаешь анекдот: идет интеллигент по улице, никого не трогает, культурный такой. Подбегает сзади мужик с вилами и —раз! Интеллигент: Ой-ей-ей-ей! Мужик: А ты как думал?

Так вот они думали... подавайте нам демократию и равноправие! Ну, нате. Нет-нет-нет, Михаил Сергеевич, чтой-то вы под полой прячете! Давайте сразу всю! Ну, нате. Ой-ей-ей-ей! Нет, вы нам лучше просвещенную монархию устройте — защитите нас от мужиков с вилами! Так извините, ребята, а как же равноправие и демократия? Как же с принципами быть? Вы же просили? Уже не надо? Вы уверены? Точно? Можно уже вводить некоторые ограничения свобод? Можно? Вы не передумаете? —Тимашов вздохнул. —Самое интересное, что когда снова введут жесткий режим, они снова завопят: «Подайте нам демократию!» Они ещё ничего не поняли. До сих пор не врубились. Настоящая власть всегда была и должна быть тайной, а над ширмой можно выставить любую куклу. Любую, но это каждый раз требует невинных жертв, а эти просвещенные болваны все кричат: «А покажите нам другую куклу — мы от этой устали! Нет- нет, эта некрасивая — дайте третью!» Потому что убивать и пачкаться — не им, а нам с тобой.

Американцы в погоне за стабильностью даже в гены залезли, ищут там дьявола —и на нас сваливают. Подбрасывают общественному мнению идейку, что если возмутителей спокойствия время от времени отстреливать, то все остальные заживут счастливо. Тоже ерунда. Вот это лицемерие с головой выдает братьев-мальтийцев, тех, кто хотел бы остаться единственными князьями мира сего. Мы не отдадим им эту страну. Так нам первый Великий магистр Александр Данилыч Меншиков завещал. Мы тут живем.

Неужели кто-то всерьез решил, что нас победили? Гипнозом? Как вы говорите, виртуальной реальностью? Жлобскими ценностями? Или регалиями крестоносцев?

Пусть тешатся братья-масоны. Пусть ведут нас, как тот крысолов. Мы пойдем и даже поучаствуем. Пусть строят со всей серьезностью и страстью небоскребы из людей и «Виагры». Но когда будет видно, наконец, на чем у них все держится — они услышат наш смех. Николаич, брось дурака валять, скажи мне сам, в чём духовное завещание Петра? Не то, поддельное, которое мы ради шутки сделали своим священным текстом, а настоящее, которое и ты, и я носим в нашей русской скоморошьей душе? Скажи мне, майор, что, по-твоему, нам государь завещал?

— Не быть спесивым — и уметь сбивать спесь с других. Не закоснеть от избытка серьезности. Прикапываться побольше.

—Умница! Так, встали... за Россию. —Они выпили стоя, сели. — Такая у неё историческая роль. Юродивый, шут, но шут —вовсе не обязательно уродливый карлик. Это может быть здоровый ловкий мужик, как сам Пётр. Или вот Шико — Дюма читал?

— Конечно.

— Шут-государь или шут, государями управляющий — но кто скажет, что эта роль почетна? Завидна? Пусть, дурак, попробует...

Абрамцево. 8 августа 1999 года. 20.11.

Солнце скрылось за горизонтом. Подполковник Тимашов и майор Борисов беседовали уже четвертый час, на столе стояло пять опустошенных бутылок, а в шестой ещё немного оставалось. Но офицеры российской службы безопасности славятся своей загадочной аномальной способностью не пьянеть от любого количества водки. Им предстояло ещё вернуться на машине в столицу — причём благополучно.

— Слушай, кому пришло в голову заслать в наш здоровый... я бы сказал, в наш здоровенный коллектив эту девку? —спросил Борисов.

— Знаешь анекдот про двух ковбоев: один спрашивает: «Чего это от тебя так воняет?» Второй рассказывает ему длинную историю о своих приключениях, а в конце выясняется, что это просто пахнут его носки.

— Черт с тобой, давай длинную историю.

— Пацаны у тебя хорошие, современные, веселые. Для жестких структур страшно неудобные. Ты знаешь, кадровый отдел и внутренняя служба пытались к ним ко всем подобрать ключик. Разумеется, мне это известно по неофициальным каналам. Угадай, что получилось.

— Попробую. Ренат сослался на плохое знание русского языка и отказался.

— Но ему не поверили и всё-таки уломали. Он, мерзавец, стал изредка писать короткие записки. Всё больше о нехватке радиоаппаратуры, кляузничает на центральный склад и в каждом слове делает по три ошибки. Что ни донесение — просьба обновить автопарк. Объясняли, внушали, о чём —то есть о ком надо писать... Не понимает. О группе ни слова.

— Илюша согласился сразу же и стал писать много.

— Даже очень много. И такое стал пороть... Хотели уже комиссию собирать, расследование начинать. Или обследование. Потихоньку проверили: ни слова правды. Можно было сразу догадаться. Разве можно поверить, например, что Ларькин большую часть времени занимается дрессировкой морских свинок?

— А про меня что?

— Материшься много.

— Так это правда. И всё? Боится.

— Уважает. А вот прапорщик Ахмеров конструирует подземный танк, стреляющий радиоуправляемыми подземными торпедами. Большаков сигнализировал, что это может быть опасно для московского метрополитена.

— Это серьёзно. Я бы поверил.

— Но руководство оказалось мудрей, оно всё-таки не поверило. Не будь он таким гадёнышем, он бы уже давно был капитаном. Но если бы не был таким талантливым, его бы давно вышибли из Службы.

— Ну, прям моя история, —скромно сказал майор.

— Похоже, —согласился Тимашов. —У тебя полно врагов. Не таких, чтобы желали твоей смерти, а таких, которые давно и успешно мешают твоему продвижению по службе. Но как специалиста тебя ценят все, есть и друзья. Не скажу, что покровители, а друзья. Так что твое назначение на полковничью, прямо скажем, должность — у тебя ведь как минимум полковничья должность —это равнодействующая баланса интересов, симпатий и антипатий.

— В целом мне на моей полковничьей должности неплохо. Форму я не ношу, от недостатка звездочек не страдаю, — Борисов говорил подчеркнуто равнодушно и поспешно ушёл от этой темы. — Так что Илью так и не наказали за шалость?

— А кто с ним захочет связываться? Не тебе же на него жаловаться. Яковлев тоже в нем души не чает. Поручили одному из внутренней службы с Ильей разобраться. Да ты его знаешь, Котов.

— Ну, этот ещё ничего...

—Угу. Он на кадрах давно, Илью знает лет пять, если не больше. Велел секретарю зарегистрировать, что Большаков прибыл и убыл, беседа проведена. Секретарша выражает легкое недоумение. Ну, ты же понимаешь, что ей велено на Котова стучать, поэтому она эдак глазки округляет, чтобы он объяснился. А Котов говорит: Большакову всё равно ничего не будет, а мне после разговора с ним неделю обтекать.

— Умный мужик, —усмехнулся Борисов. —А вот как Ларькин поступил, я не знаю.

— Да проще всех. Скучные научные отчеты. Ни слова лжи. Подробные психологические портреты, вплоть до физиологических подробностей. Цитаты из трудов великих ученых: психологов, биологов, философов. Протоколы собраний. Мелкие проступки, например, опоздания на работу. Самокритики много, сам на себя жалуется, что по небрежности портит много ценного химоборудования. Самое главное, все пишут, никто не отказался — а подразделение не под контролем! Непрозрачна твоя группа, закрыта для внешней структуры —хоть плачь.

Пришлось заново ставить аппаратуру. У вас же стояла раньше, но...

— Да, это я убедил руководство, что радиоимпульсы с этой техники могут быть использованы противником, а при нашем режиме секретности это недопустимо.

— Сняли. Потом раскаялись. Вот поставили заново — А толку? И вот тогда начали думать о замене Ларькина или Ахмерова другим человеком.

—Даже так? — удивился майор.

—Именно так. Стали обыгрывать варианты. Представь себе на месте Ларькина человека типа моего Лесника. Званием поменьше, но такого же.

—Лесник хороший мужик и службу знает. Вероятно, его доклады месяцев через десять стали бы напоминать доклады Ларькина.

— И кадры так решили. Выходило, что ГРАС получит дополнительный источник информации во внешней структуре, а вот сама структура... неформальные связи прочнее формальных. Получалось, что ГРАС после этого в выигрыше. Если кого и внедрять в твою группу, так это законченного стукача, явное и необратимое дерьмо. Но вспомнили одну афганскую историю...

— Решили не рисковать. — Всякое может в жизни случиться, —согласился майор.

—Тогда кадры обратились к подполковнику Тимашову и попросили у него отдать своему старому другу майору Борисову юную прекрасную лейтенантку.

— Кадры заранее знали его ответ. Тем более что он это всё и придумал.

— Без комментариев. Но и без ложной скромности. Да, это пахнут мои носки.

— Хитро.

— Уповая на ваши рыцарские чувства. И вообще чувства.

— И инстинкты.

—Отцовские, в твоем случае. Рубцова — девка нормальная, а у тебя в стойле такая тройка... Не исключено, что вы её постепенно перевербуете. Но об этом первым узнаю я.

— Лесник.

— Нет, я, как человек, обладающий всей полнотой информации. Хочешь, я дам тебе знать, что все, мол, она уже полностью ваша. Ты мне поверишь?

Они взглянули друг другу в лицо и усмехнулись.

— Не надо.

— Ну так как, ты надумал?

Борисов покачал головой.

— Наверное, я слишком стар. Для того, чтобы вести за собой, двигать людьми, как пешками, нужна вера, движущая сила. А я не верю. Старость это, наверное.

— Чудак человек. Это мудрость. А я тебе о чём толкую? А монетку почему бросают? Выше этого уровня я вообще ничего не знаю, по-моему, есть только путь обратно, вниз, к вере — но это уже от слабости, когда в гроб ложатся. Или ты уже настолько стар? Веры захотелось?

— Пока не настолько. Всё равно, своими пацанами я вслепую двигать не буду. Они обязаны мне подчиняться как старшему по званию, начальнику, но этого мало. Я чувствую, что они мне верят, а я такими вещами играть не собираюсь. Думаю, что у них тоже есть право на сознательный выбор. Ведь если я вступаю в Братство, я должен выполнять его приказы?

— Разумеется.

— А как я могу это делать без них? Они —мои пальцы. Умные, думающие, самостоятельные. Я без них не пойду. Поступайте, как хотите. Они мне как дети. Я за них не прячусь, но и предавать их не собираюсь.

— Погоди, это что, всех вас принимать, что ли? Весь, всю... всё это ваше ГРАС?

— Да, если они согласятся.

— Юрий, ты пойми, вступление в Братство —дело интимное. А ты групповуху какую-то хочешь устроить. Коллективного членства у нас не предусмотрено.

— Это ваши проблемы. В принципе я не отказываюсь. Когда-то в молодости я клялся служить Родине. Потом я долго не мог понять, а кто это? Теперь я достаточно стар, чтобы понять: Родина —это не Гайдар и не Чубайс, Родина —это мы с тобой. Я не отказываюсь. Но без пацанов не пойду.

Тимашов поразмышлял, глядя на Борисова с легким удивлением и интересом, а потом потянулся за последней бутылкой. Разлив остатки водки по стаканам, предложил:

— Выпьем, Николаич, по последнему пункту. Должен тебя поздравить: по-моему, ты всё-таки сумел залезть в патовую ситуацию. А это, как известно, ничья. Ты озадачил меня. Я твои условия передам. Думаю, твое предложение не одного меня озадачит. А твой вопрос будет решаться достаточно высоко. Там любят сложные задачки, и вряд ли решение будет простым и незамысловатым. Так что я очень рад за тебя. Было бы обидно. Ну, давай... Будем живы и здоровы... Если других ходов не найдут, попробую под свою ответственность добиться такого исключения, как сотрудничество Братства с твоей независимой структурой. Уровень вашей и нашей секретности в принципе равный, так почему бы и нет?

Борисов пожал плечами, мол, не возражаю.

В машине, по дороге назад, они обсудили детали. Уже высаживая Борисова в центре столицы, Тимашов сказал:

— Так что через месяц поедем на охоту. Поедем?

— Вот там-то вы меня и пристрелите, —попробовал пошутить Борисов. Тимашов нахмурился.

— Обижаешь. Я собираюсь стрелять уток, а не кабанов.

Москва. 9 августа 1999 года. 6.45.

На следующий день Борисов пришел на службу гораздо раньше обычного. Охранявшие штаб Илья и Ренат сразу поняли, что произошло что-то необычное. Но вопросов не задавали. В 7.00 был вызван в кабинет Ренат. Майор был сосредоточен и задумчив, но в хорошем настроении.

— Приготовь чужую аппаратуру к снятию. Полчаса тебе хватит? Её придут сегодня забирать, присмотри там...

Ренат в срочном порядке отключил свои «проводощщки и приборщщики». В половине восьмого в воротах показались два приятных молодых человека с чемоданчиками. Они сноровисто, без всяких стремянок и веревок, забрались: один — на крышу беседки, второй — на стену здания возле кабинета майора, и через пятнадцать минут от подслушивающей аппаратуры не осталось и следа.

Чтобы «присмотреть» за ними обоими, Ренату пришлось привлечь на помощь Большакова. Не успел Илья отворчаться, что негоже секретного программиста отрывать от важных занятий, как его самого вызвал майор. Он быстро поднял Илюшино настроение тем, что вручил ему коробочку с пилюльками, одну велел немедленно при нем же съесть — гадость оказалась несусветная. Борисов обещал, что когда Илья прикончит всю коробочку, его болезнь безвозвратно уйдёт, —и осведомился, в состоянии ли Большаков попридержать свой длинный язык и не рассказывать о пилюльках Виталию. В награду майор обещал ничего не рассказывать Ларькину о том, как старлею удалось с боями и трудностями приобрести пресловутый лишай. Недоумевая, Илюша дал обет молчания. Сильно поблекшее и уже почти незаметное пятнышко Борисов подгримировал крем-пудрой —им приходилось покупать время от времени для Ани всякие женские мелочи, вплоть до самых интимных. Пока старлей не без кокетства смотрелся в зеркало, Юрий Николаевич озадачил его новым поручением. Несмотря на свои отчаянные протесты и крайнее недоумение. Илюша был усажен в беседку с приказом встречать приезжающих Ларькина и Рубцову, а заодно и проветриться.

— С чего вы взяли? —возмутился Илья, которому очень хотелось продолжить прерванную на самом интересном месте «стратегию». —Отбиваете мой ясновидческий хлеб?

Однако прошел уже час, виртуальные стратегические планы в голове Ильи успели поразвеяться, а Виталий и Ирина так и не появились. «Вот и верь недозрелым прорицателям, — язвительно рассуждал Большаков, борясь с приступами компьютерной «ломки». — Меня там ждут великие дела, а я тут прокисаю». Впрочем, сегодня он был готов простить майору всё.

Еще через полчаса Илья всё-таки не выдержал и пошел выразить своё негодование руководству. Руководство выслушало его сочувственно, налило ему для утешения в пластмассовый стаканчик кофейку и, скорчив страшную физиономию, приказало продолжать выполнение задания. Илюша вздохнул и поплелся обратно в беседку. Кофе до беседки он, конечно, не донёс. Лень было, выпил почти все сразу же за дверями майорского кабинета. Оставался было последний глоток, но и тот он употребил, выйдя на крылечко. Так и сидел, как дурак, с пустым стаканчиком в руке, мечтая, как он врежет виртуальным врагам, когда вся эта бодяга кончится.

Так, со стаканчиком в руке, его и застали Ларькин и Рубцова, когда в полдесятого они вошли в чугунные ворота особняка и, заметив Илью, направились прямо к нему. Большаков притворился, что держит стаканчик по-умному, как бы для конспирации. Они были нагружены сумками и полиэтиленовыми пакетами, в которых смутно просвечивало что-то похожее на провизию. Вернувшиеся с задания бойцы, чудом вырвавшиеся из лап неизвестной, но грозной опасности, выглядели прекрасно: сияющие глаза (особенно у Рубцовой), замечательный загар (опять-таки темнее тоже у Рубцовой, причем летний нарядный костюмчик не скрыл от близоруких глаз Ильи, что загорала-то она, кажется, без бюстгальтера). Стоит ли говорить, что симпатичнее и обаятельнее улыбалась тоже Рубцова. Везёт же некоторым бугаям...

— Загорели, посвежели, —желчно произнес Илья. — Отожрались на деревенской сметане... Короче говоря, пока ты грелся у доменных печей, я замерзал на продовольственных складах.

Потом Илья высказался ещё более определенно о том, что он думает по поводу их «ситуации бета», но они даже не обиделись. Да, похоже, эти гаврики там, в командировке, неплохо спелись. За полтора-то месяца на волжских курортах.

Они принесли много вкусной и разной еды —за жалованьем, что ли, вначале заехали? Ларькин, на правах старшего по званию, тонко намекнул Илье, что если тот будет хорошо себя вести, то и ему достанется что-нибудь от щедрот.

Большаков с утра был очень прожорлив, к тому же сегодня был светлый и радостный день в его жизни, в кармане шуршала майорская коробочка с заветными омерзительными на вкус пилюльками. Илья решил вести себя хорошо и пошел ставить чайник.

Когда он взбежал на порог особняка (по детской привычке он всегда бегал по лестницам, по крайней мере, шагал через две ступеньки), незнакомый женский голос нежно произнес у него в голове: Илья. Именно в голове, а не за спиной, к тому же это точно не был голос Рубцовой. А потом на него нашло...

...Он стоял под душем, теплая вода стекала у него по голове, по плечам, по всему телу. Откуда-то сбоку падал неяркий желтоватый свет, и в его лучах струйки и падающие капли вспыхивали теплыми искрами. Руки у него были молитвенно сложены какой-то лодочкой или в виде домика у лица, вода струилась по ним, создавая волшебное зрелище. Там, среди пальцев, была его душа, была его истина, был его дом. Он слегка развел пальцы, заглядывая внутрь этого маленького хрустально поблескивающего дворца.

...И обнаружил, что стоит на крыльце и трясет головой. Он махнул дальше в застекленный тамбур, но ещё долго не мог отделаться от ощущения, что там, у входа, его кто-то окликнул.

В «стратегию» ему в тот день доиграть так и не удалось. Только он, доложив Борисову, что экскурсанты приехали, и поставив чайник у того в кабинете, ворвался в бункер и присел было, восстанавливая в памяти свои глобальные планы, как появился Ларькин. Он с удовольствием осматривался по сторонам. Было видно, что он в командировке скучал по этим стенам, а может, и по самому Илюше. Посчитав большаковские надписи FSB!, поздравил старлея с двумя новыми победами. Потом, улыбаясь, сказал:

— Я там, когда ездил на машине по Саратову, видел по всему городу расклеено вот такое объявление... Дайка я тебе наберу.

Большаков, конечно, не стал вставать из кресла, чтобы уступить место Виталию. Ка такой случай кресло у него было на колесиках. Не выходя из игры, он вывел на один из экранов Word и оттолкнулся ногами, отъезжая к стене. Ларькин быстро набрал следующую надпись: СНИМУ

Квартиру, порядок и своевременную оплату гарантирую.

— Ну и телефон, все чин чином, —сказал Виталий, выделяя жирным шрифтом слова «Сниму квартиру». — Весёлый город, правда?

На хохму в ГРАСе принято было отвечать хохмой. Илья поднапрягся и подтвердил, что да, городишко, действительно, своеобразный. И рассказал наполовину правдивую, наполовину тут же придуманную историю, что когда-то во времена буйной юности он, Илья, проезжая летом по Волге на теплоходе через Саратов «с экскурсией», вышел прогуляться и посмотреть город. Пользуясь услугами местного городского транспорта, он услышал, как местные старики громко вслух ругают местную молодежь за то, что она не уступает им сидячие места. В этом месте его рассказа в компьютерном центре появился Борисов. Большаков замолчал было, но майор благосклонным кивком разрешил ему продолжать.

— Так вот я своими ушами слышал, как один... э-э... местный пожилой джентльмен сказал: «Совсем обнаглели! Ведь стоишь перед ним... особенно перед ней —и не встанет!»

— Бедняга, — сочувственно хмыкнул Ларькин. — Проклятые годы.

— А что, тамошняя молодежь действительно места старикам не уступает? —спросил Борисов.

— Как правило, —уточнил Ларькин. —Оттесняют их на входе и занимают места с веселым гиканьем.

—Ай-яй-яй, —покачал головой Борисов. —Что же это они так?

— Местная традиция, —прокомментировал Большаков.

— Не огорчайтесь, шеф, ведь это столица всего лишь Поволжья, — сказал сноб Ларькин.

— Поволжья? Тогда ладно. Господа офицеры, прошу вас на совещание.

— Здесь или в библиотеке?

—У меня. Аппаратура нынче снята в присутствии свидетеля Ахмерова.

— И Большакова, —подтвердил Илья, стыдливо пряча шею.

— Что у вас тут, разоружение, ОСВ-3?

— ОСЖ! — восторженно произнес Илья. — Договор «О Снятии Жучков». Юрий Николаевич...

Тут он зафиксировал непродолжительный безмятежный взгляд, который бросил на него Борисов.

— ...тебе сам всё расскажет, —  без паузы закончил Илья, — Целиком его заслуга.

— В начале рассказывать будет капитан Ларькин, — сказал майор.

—А в самом начале лейтенант Рубцова, —уточнил Виталий. —По старой традиции русского офицерства. Кстати, где она?

— Пошла за Ренатом. Да они, наверное, уже у меня в кабинете.

— Тогда пойдемте и мы.

Только в этот момент Большаков окончательно понял, что «стратегии» ему сегодня не видать, как своих ушей. И как обычно, когда он смирился с этим, ему полегчало.

Рассказ Рубцовой об их с Ларькиным марксианском плене звучал фантастично даже для видавших виды грасовцев. Здесь было всё: и косматые огромные йети, послужившие, вероятно, прообразом героев древнего славянского фольклора —леших. И загадочные зеленоватые человечки. И бессловесный язык зрительных образов, на котором они общались и которому Ирина на правах первооткрывателя дала название: астом.

Порой скептику Большакову казалось, что эти двое их разыгрывают, пытаясь чем-то прикрыть полуторамесячное загорание на волжских берегах, на которое их мог, например, подвигнуть бурный роман. Но Ларькин и Ирина мало напоминали одуревших от взаимного чувства любовников. Может, чего и было, но о службе они явно не забывали, задержались вынужденно, по делу — и вообще не врут. Да и доказательства привезли хотя и вполне земные, но такие, что... не до шуток. А когда после обеденного перерыва рассказывать стал Виталий, то история и вовсе стала напоминать научную фантастику. Но биолог если говорит, то говорит так, что ему веришь, потому что биология —это вам не история, там система доказательств совсем другая. Приходилось верить.

Время от времени Илья задавал разные вопросы и думал: «Та-ак, техники, значит, у них там никакой, вычислительной техники и подавно. Конечно, у них ведь даже цифры рыбами обозначают. Единицы, наверное, окунями, десятки — сазанами, сотни —щуками... Тысячи — акулами... Пошли по иному пути развития, так сказать. Только вот, ребята, если у них по шесть пальцев на руках, система счета должна быть двенадцатиричная. Дюжинами они должны считать. Почему, кстати, в Англии считают дюжинами? Да и вообще: часы, месяцы, восточный гороскоп и все, что связано со временем? И как с ними вообще говорить о временных промежутках? Нет, что-то у них не сходится. Ребята, вы хоть добытые в бою баксы правильно пересчитали? Дюжинами считали или десятками? Не врубаются.

А вот эта заставочка у астома хороша. Мультик такой, медленно проплывающие хищные рыбы —стражи границы. Компьютерная графика, да и только.

Ну, Ренат, как обычно, глупости спрашивает. Хотя, если они могут отводить глаза только людям, интересно, почему аппаратура наших спутников —лучшая в мире аппаратура— их до сих пор не зафиксировала? Ведь если б на «Мире» или на одном из ГРУшных аппаратов хотя бы один стоящий снимок сделали, я бы об этом давно знал. У меня на всех их системах сканирующая программа стоит и восемь раз в сутки «Вампиру» отчитывается, а управление космических исследований и знать ничего не знает.

Утратили связь с базовой цивилизацией? Что же это они её утратили? И вообще, сколько они там обнаружили цивилизаций? Одну, две или три? У Ларькина всегда с арифметикой были проблемы. Тем более —такая дама рядом. А дамы вообще считать не умеют.

Однако же привезли доллары и алмазы — якобы в презент от тамошних инопланетян. А может, центр той цивилизации в Ленгли находится, может, это они в зелёный цвет покрасились, да и прикатили? Шутка.

Так, слушаем дальше, что там Виталий говорит. О боги! Дети-маугли, дауны, йеху —что за обезьянник там такой? Что за эксперименты там ставил на себе этот сумасшедший биолог? Надо будет потом спросить у него, каково оно со снежной-то бабой. Да как бы по уху не получить.

Вот интересно, а если бы я долго общался с какими-нибудь гуманоидами, а потом весь день вот так сидел и пересказывал, поверил бы мне Виталик? Наверное, ведь он не такой скептик. А я —Фома неверующий. Пока мне не покажутся и не дадут вложить палец в рану, я ведь не поверю».

В тот вечер они засиделись за обсуждением поволжского контакта допоздна. Окончательно было принято решение провести эту ситуацию по классу «бета» и разрабатывать её, по мере возможности, дальше, пока не выявится что-то более определенное. Рассказы Ирины и Виталия противоречили друг другу, да и закончился контакт, прямо скажем, не очень благополучно. И начался тоже. В общем, было много причин скрыть сенсацию от мировой общественности. В ту ночь большинство грасовцев осталось ночевать в штабе, но на следующий день Борисов сказал, что это безобразие пора прекращать, жизнь входит в нормальную колею -—и восстановил график дежурств. На ближайшую ночь он назначил сработавшуюся пару Ларькин — Рубцова.

10 августа регистрирующая аппаратура на входе в особняк зафиксировала проникновение в штаб постороннего лица. Судя по некоторым характерным параметрам электромагнитного излучения, это был мужчина лет сорока. Он был принят в кабинете майором Борисовым и проведён в секретнейшую лабораторию Ларькина, там он провел около сорока пяти минут. Перед этим у майора был серьезный разговор с капитаном Ларькиным. Судя по расстроенному выражению лица Виталия, разговор окончился очередной победой майора. Аня больше из лаборатории ни в тот день, ни в последующие не выходила.

На вторую ночь после возвращения Ирины и Виталия, когда они остались дежурить в штабе, Илья, как обычно, засиделся за компьютером допоздна. Впрочем, вряд ли он мог кому-то в чем-то помешать. Он никому и не помешал. Большаков, когда на него нападал компьютерный запой, помешать был просто не в состоянии — не более чем мебель. Когда во втором часу ночи темный «Толстяк», наконец, победил возбуждение клеток головного мозга Ильи и отправил их спать, тот неохотно повиновался. Но проснулся он довольно скоро, побрился, привел себя в порядок и исчез из здания. Ларькин, проводив его взглядом, рассказал Ирине старый анекдот про Штирлица, переиначив его так:

«Проститутки с Тверского, —подумал секретный программист Большаков.

Секретный программист Большаков, —подумали проститутки с Тверского».

Ларькин не предполагал, какие у этой истории могут быть последствия.

Утром Виталий и Илья встретились в беседке. День был солнечный, но ветер уже не согревал кожу тяжелым дыханием июля, а обвевал её августовской прохладой. Илья поеживался и выглядел каким-то напряженным.

— Слушай, Виталь... черт, даже не знаю, как сказать... Сказать —стыдно, не рассказывать —страшно. Может, скажешь, чего ободряющего...

—Случилось что-то?

— Э-э... да ты понимаешь, я же расстался со своей дамой сердца... Она вернулась, так сказать, в лоно семьи. А я покамест пошел в платную, так сказать, консультацию на Тверской. Вообще, что-то мне не везет в последнее время в личной жизни. Сплошные приключения.

—Подцепил неприятности?

—Да если бы... Дело в другом. Погоди, тут надо правильно изложить. В общем, ведьму мы взяли в ГРАС. Подожди, не перебивай. Короче, когда уже все сладилось, в самый разгар работы на самом интересном месте дама подо мной вдруг превратилась... в нашу стажерку. Вообрази, буквально на глазах, прямо подо мной... Бр-р... Прямо сквозь черты лица этой девчонки вдруг проступили Иринины — и наложились как будто бы сверху — и вот уже это она. И цвет кожи какой-то красноватый. Как у тропической лягушки. Черт знает, что такое! Ой, страх... Представляешь меня, как я нечто е...у — и с ужасом гляжу на то, что е...у?

У Ларькина от смеха подкосились ноги, и он присел на скамейку.

— И ведь если бы это продолжалось три-четыре секунды — куда там! Секунд двадцать, а то и все полминуты! И все это время я должен был делать соответствующие телодвижения. Потаращусь на неё вот так, время от времени помотаю башкой — и дальше. Хорошо, хоть у девки глаза были закрыты, ничего не заметила. Ой, как я только выдержал... А потом раз —и как туман рассеялся: опять та же дама.

Виталий наконец-то смог отдышаться.

— А что тут такого? По-моему, вполне приятно, даже возбуждающее разнообразие...

— Кой черт возбуждающее! Когда прямо на глазах, в самой интимной обстановке —страшно! Бли-ин, ужас. Тебе бы такое разнообразие —еще неизвестно, смог бы ты продолжать. Я смог! —Большаков, видимо, уже совершенно успокоился, в голосе его зазвучали привычные хвастливые интонации. —Слушай, так что это было? Вот это и есть ваш астом?

— Да, очевидно, она с тобой рассчиталась за июньский розыгрыш. Ирина —девка крутая, ей даже палец в рот не клади.

— Боюсь, тут дело не только в июньском розыгрыше. Хотя, конечно, не без этого. Не-ет, я сразу понял: ведьму взяли в ГРАС.

— Ладно, успокойся. Пошли работать.

Большаков ещё что-то недовольно бормотал про волжских колдунов, когда они заходили в здание. Поднимаясь по лестнице, они встретились с Ириной и преувеличенно бодрым тоном её приветствовали. Проходя мимо насторожившегося Ильи, Рубцова лукаво посмотрела на него голубыми глазами и шепнула: «Привет, Фома!»

Взгляд у неё был престервознейший.

К ужасу Ильи, Борисов поручил им с Рубцовой заняться разгадкой последних нерасшифрованных файлов Братства. Очевидно, после командировки в Саратов стажерка стала пользоваться его безграничным доверием. И симпатией. Он то и дело вызывал Ирину к себе анализировать разные куски уже переведенных текстов. В общем, стажерка была нарасхват. Скоро майор своими заданиями заморочил ей голову окончательно, и она попросила позволить ей сосредоточиться на чем-то одном.

Борисов выбрал доработку уже расшифрованных файлов и отправил её работать в библиотеку. Так что Илья на какое-то время вздохнул облегченно. По двум причинам. Во-первых, он получил возможность спокойно доиграть свою игру. А во-вторых, он всерьез начал побаиваться Ирину после той шутки, которую она с ним сыграла. ещё один день закончился сравнительно спокойно.

А ночью Большакову приснился сон.

Будто они вдвоем с Ириной живут в каком-то незнакомом заброшенном доме, причем по причине его заброшенности не столько живут, сколько обживают его. Притулившийся на склоне горы старый домик с полуразваленным крыльцом был плотно окружен деревьями. Из полутемных сеней они попадали сразу в главную и единственную жилую комнату. Вторая, в которую можно было проникнуть только через две расположенных на разных уровнях захламленных кладовки, была завалена всякими вещами, большей частью им не нужными. На стене в этой самой труднодоступной комнате висела фотография прежнего хозяина дома — большого красивого бородатого мужчины. Человек давно умер, умер не своей смертью. Он был то ли художником, то ли скульптором —в общем, человеком творческим. Дом словно хранил его дух до их прихода, был полон плодами его трудов, сам нес на себе отпечаток личности покойного хозяина.

В крышу дома, являвшуюся одновременно потолком главной комнаты, был врублен стеклянный фонарь, который ловил и направлял вниз своими наклонными стеклами лучи рассветного солнца. На полках вдоль стен, на многочисленных антресолях были расставлены запылившиеся и потускневшие от времени скульптуры, большие и маленькие, из дерева, глины и совсем неизвестных Илье материалов. Часто попадались автопортреты хозяина — всегда со скрещенными на груди руками или в какой-то иной «закрытой» позе, словно скульптор приказал своим творениям сохранить тайну его души.

Илье было неуютно в этом доме, он чувствовал себя пришельцем, временщиком, интервентом. Ирина, наоборот, принялась хлопотливо осваивать территорию, велела ему натаскать воды (водопровода в доме не было и в помине), протерла стол и стала сметать пыль со статуэток, освежая чужие творения и чужое жилище и словно придавая им какой-то новый, свой смысл.

Они приготовили еду на костре у дома, поели, а потом Ирина выбрала несколько статуй, красиво расставила их по комнате и устроила ему небольшую лекцию об искусстве. Позже, после пробуждения, Илья не смог вспомнить ни слова, но в его душе очень долго оставалось странное ощущение, как обыкновенный плохо обструганный кусок бревна, которому л ишь кое-где прорезанные борозды придавали сходство с человеческой фигурой, вдруг переставал быть для него чужим, становился осмысленными понятным. Он удивился Ирининому умению перевести этот непостижимый язык художественных образов на язык вполне понятных слов. Она вдруг предстала перед ним в каком-то новом качестве — Илья почувствовал, что на время ему предстоит превратиться в её ученика, побыть ведомым. Впечатление, что она обладает неким знанием, которому он ещё только должен научиться, долго не покидало его.

Какие-то символы и скульптуры так и остались для него чужими и неразгаданными. А другие показались знакомыми и без Ирининых объяснений. Такой была, например, маленькая статуэтка Сизифа, катящего свой камень. Впрочем, он понял, что это Сизиф, только прочитав надпись на основании статуэтки — настолько образ несчастного старика, который корячился, пытаясь поднять свой камень, не увязывался у него с героем греческой мифологии. Вначале он просто посочувствовал этому пожилому, но крепкому ещё человеку. Большой округлый камень достигал половины его роста. Пытаясь поднять его вверх по склону, старик забавно оттопырил зад, и вся его фигура выражала натугу, Сверхчеловеческое напряжение — и вызывала только жалость и смех... «Да, это же всё мы!» — подумал Илья. После прочтения надписи ему стало совсем грустно, не хотелось верить, что это буквально адское и так достоверно донесенное скульптором до его сознания усилие заранее обречено на провал. Смешно и жалко...

Фигурка Сизифа словно поставила перед ним какую- то проблему, и он стал искать ответ на эту мучившую его загадку, вскочил на стоявший у стены отполированный остов давно срубленного дерева, полез на антресоли — во сне это было легко, как вспорхнуть, — вороша те запыленные статуэтки, до которых Ирина ещё не успела добраться... Из одного захламленного отсека на него обрушилась потоком гора книг — все это были биографии хозяина, десятки, сотни книг... Они чуть не сбили его с шаткой опоры, Илья потерял равновесие и схватился за край антресоли... Сзади испуганно вскрикнула Ирина. Поток книг прошелестел вниз, а Большаков нащупал на полке ещё одну маленькую фигурку. Спрыгнув со своей добычей на пол, он разжал руку. На ладони лежал маленький плоский человек — нет, тень, мумия, силуэт человека — сложивший руки на груди, словно приготовленный к погребению. Человечек был полностью отрешен от всего земного... или мертв. По краю этой миниатюрной глиняной скульптурки змеилась выдавленная гвоздем или проволокой надпись: «Человек, который познал всё».

— Предупреждение. Значит, эти жалкие книги, которые не отразили и сотой доли творений ушедшего художника, —всё, что им осталось в наследство? Илью охватило чувство протеста.

Но сон вдруг резко сменился — словно кадр перескочил на более позднее время. Были уже сумерки. Устав от дневных трудов и перепачкавшись в пыли, Ирина решила облиться холодной водой перед домом. Илья принёс ещё пару ведер. То ли они собирались таким образом закаляться, то ли просто не догадались долить в пластмассовое ведерко хотя бы чайник кипятку, но вода была очень холодной, не по-летнему ледяной. Ирина разделась донага и встала на верхнюю, самую широкую и чистую из гранитных ступеней, спускавшихся к калитке. её стройное, но не хрупкое, а скорее крепенькое, ладно сбитое тельце светлело в сгустившихся сумерках.

Илья, стоя в одних плавках, поднял ведро и начал поливать ей шею и плечи. Ирина зачем-то подняла руки — они, наверное, так и остались сухими —и тоненько смешно повизгивала, шлепая босыми ногами по образовавшейся на граните луже, чтобы помочь себе выдержать этот ошеломляющий, захватывающий дух ледяной поток. Из-под струи она, однако, не убежала. Глядя на эту маленькую забавную девочку — по-другому он её в тот момент не воспринимал, —он вдруг вспомнил, что у неё совсем нет родителей. Эта мысль вернула его к действительности, и, очевидно, поэтому он проснулся.

Постепенно переходя из реальности сна в реальность яви, он обнаружил, что лежит на кровати в своей родимой служебной малосемейке. Первое, что он сделал, — конечно, попытался мысленно схохмить: «Жаль, что сон оборвался именно в этот момент. Дальше-то, наверное, было самое интересное».

Большаков посмотрел на часы —половина шестого. Немного рано для него, но спать уже не хотелось, только голова была ещё слегка затуманена после ночи. Он подумал, что неплохо было бы сделать наяву то, что он не успел сделать во сне... в смысле принять холодный душ. Перед этим Илья немного посидел на койке в «позе лотоса». Кровать у него была очень жесткой, потому что под матрац Большаков, где бы он ни селился, всегда подкладывал большую доску, чаще всего дверь с отвинченными ручками. Такое спартанство в заядлом сибарите всегда казалось неожиданным для тех, кто его не слишком хорошо знал. Особенно большим сюрпризом это было для дам. Но Илюша быстро помогал им находить в жесткости и прочности ложа свои положительные стороны.

Большаков решил по горячим следам повспоминать странный сон, чтобы днем не запамятовать его. Однако впечатления той ушедшей реальности оказались настолько яркими, что восстановить их в памяти не составило труда. Затем он плотно позавтракал, потому что ужин его частенько состоял из одной-двух бутылок пива, и к утру у Ильи разыгрывался зверский аппетит. Ну, а бритва и одеколон ждали его на работе. И конечно, нежно любимый «Вампир».

Утро прошло в обычной возне: доклад Борисову, обзор событий за сутки, отладка и переустановка софта на «Вампире» —причешем ему мозги, родному, чтобы извилинки лежали аккуратными кудряшками...

Ближе к тому времени, которое у англичан называется ланч-тайм, в «бункере» объявилась Ирина. Бросив на Илью невинный взгляд первоклассницы, осведомилась:

— Страшный лейтенант, why don't we have a snack together?

— В самом деле, why бы и не don't?

Перекусить решили в беседке, намесили кофею, нарезали бутербродов. Рубцова предложила никого больше не звать. Ей явно о чем-то хотелось переговорить с глазу на глаз. Но разговор пошел на банальные темы: о компьютерах и хакерах, еде и погоде, интуиции и снах... Ах, вот оно что. О снах, Опять маленькие шалости? Впрочем... после сна у Ильи не осталось никакой обиды или унижения. Было, наоборот, ощущение близости, общей тайны — может быть, ими обоими ещё до конца не раскрытой. Ну что ж...

Большаков посмотрел девушке в глаза:

— Мне, например, сегодня приснился очень интересный сон. Приснилось, что мы с тобой вдвоем в каком-то доме на окраине незнакомого города. Дом старый, заброшенный, ни газа, ни воды, ни электричества. Фонарь стеклянный в потолке прорублен, статуи кругом... Интересные статуи. Ты мне даже лекцию об искусстве прочла.

Ирина слушала внимательно, выражение лица у неё было каким-то странным.

— А потом?

— Ужин готовили на костре —я ещё хвастался, как умею разжигать огонь. Потом я полез на антресоли и нашел там скульптурку: «Человек, который познал всё»...

— А потом?

— Потом какой-то перескок во времени: раз и уже вечер. Мы за день перемазались в пыли и решили облиться водой...

Ноздри Рубцовой чуть дрогнули, и она опустила взор. Большаков решил не вдаваться в подробности и сказал:

— Всё, потом я проснулся.

Ирина покачала головой. словно соглашаясь с чем-то. Потом подняла на него свои небесные очи. Взор ясный и доверчивый, девочка-выпускница, даже школу ещё не окончила. Осторожно, напомнил себе Большаков, такие наивные глазки бывают только у записных шлюх. У Рубцовой, очевидно, не было настроения морочить ему голову. Она заплатила откровенностью за откровенность.

— Я так испугалась, когда на тебя посыпались книги... Ты чуть не упал с той громоздкой коряги —я думала, ты себе что-нибудь сломаешь...

Она опять потупилась, а затем вновь навскидку ба-бахнула по Большакову своими глазищами.

—А ещё... вода, которой ты меня облил, была такая холодная... Бр-р-р! Я не выдержала и проснулась.

Они ещё долго молчали, но не потому что прервалась нить, затерялась связавшая их тропинка взаимопонимания. Наоборот, слова вдруг стали совершенно не нужными, словно Илья и Ирина были отражением друг друга в каком-то волшебном зеркале, и это отражение не было мнимым —они мгновенно понимали, вбирали и повторяли друг друга без паузы, каждый жест, каждую мысль, каждое ощущение...

Наконец, Большаков нашел что сказать:

— Ты научишь меня тому языку, который изучила у своих лешаков?

— Конечно! Тебе нужно проделать совсем небольшой путь, я уверена, что ты быстро научишься. Вот смотри...

Москва. 10 августа 1999 года. 12.00.

На следующий же день после возвращения Виталия с Ириной из экспедиции майор Борисов вызвал Ирину к себе и подсунул ей для перевода небольшой фрагмент из «Завещания Петра», по-немецки, да ещё Илюша постарался: распечатал его готическим шрифтом, так, как будто текст отсканирован с какой-то старой немецкой книги.

Фрагмент этот, безо всяких объяснений насчет того, что это такое и откуда взято, Борисов попросил Ирину перевести на русский язык и по возможности проанализировать — бегло, не вдаваясь в подробности. Когда, на каком исходном языке этот текст мог быть написан. Что можно сказать об авторе. И вообще всё, что Ирине самой покажется в этом тексте заслуживающим внимания.

Борисов говорил небрежно, как бы между делом, а сам внимательно наблюдал за реакцией своей новой подчиненной на текст. Реакции, однако, никакой не последовало. Кроме самой что ни на есть положенной по уставу. Командир приказал —бери под козырек и начинай трудиться. Ни тени удивления. Ни намека на то, что сей текст ей уже знаком. Хорошо держится. Либо действительно ничего не знает. Что ж, посмотрим, что она там переведет. Приказание Борисов отдал лейтенанту Рубцовой в коридоре. А вот с отчетом велел прийти к себе в кабинет. Пусть послушают все, кому это интересно.

С переводом и комментарием Ирина справилась за полчаса. Ровно в 12.40 она, предварительно постучавшись, вошла в майорский кабинет и положила на стол две отпечатанные на принтере странички.

Майор бегло их просмотрел. На одной был перевод, на другой — анализ. Он протянул ей листок с переводом.

— Будьте добры, Ирина, прочтите вслух. Да вы садитесь, садитесь, не стойте навытяжку.

Ирина, не говоря ни слова, взяла листок в руки и начала читать. Голос у неё хороший, подумал про себя майор. Самый правильный женский голос. Мягкий, чуть ниже стандарта, и как будто бархатный —с легкими шумами, особенно в конце каждой фразы.

«(6) Неизменно искать невест для великих князей российских среди германских принцесс, дабы семейных связей наших с германцами прирастало как можно обильнее; тем сближать интересы народов и стран, сколь то возможно, и немцев в верные нашему делу союзники превратить; влияние наше оттого вельми усилится.

(7)     В торговле курс держать по преимуществу на Англию, ибо сильный сей страны флот нам зело надобен и великое может оказать содействие в деле становления собственного нашего флота; за золото платить им лесом и прочими нашими товарами, и прочные связи между англицкими моряками и торговыми людьми и нашими завязывать, тем будет прирастать и торговля наша, и морское наше могущество.

(8)     Без промедления влиянье наше расширять на севере вдоль берегов Балтийских и на юге вкруг моря Черного.

(9)     При всякой возможности подбираться чем ближе, тем лучше к Константинополю и к Индии, ибо кто владеет сними странами, владеет миром...»

На этом текст обрывался. Дальше речь шла о турках и об Иране, о выходе к Персидскому заливу и об отношениях с Австрией. Но и того, что есть, вполне достаточно.

— Ну и что вы на это скажете?

— Текст действительно довольно старый. Написан, вероятнее всего, во второй половине XVIII века.

— А где написан?

— Не в России. Точно я сказать не могу, отрывок слишком маленький. Но автор старательно и не слишком умело имитирует русские обороты с тем, чтобы у читателя- европейца создалось ощущение, что текст переведен именно с русского. Либо же человек, писавший этот текст — в том случае, если текст действительно был изначально написан по-русски, — русским языком владел не как родным. Хорошо владел, но недостаточно для того, чтобы свободно оперировать русским официальным стилем конца позапрошлого века.

—А всё-таки. Где, по-вашему, то есть в какой стране и на каком языке изначально мог быть написан сей опус?

— Вероятнее всего, всё-таки по-немецки. Хотя, повторяю, я не совсем уверена. Это мог быть и французский, с последующим переводом на немецкий. Есть для этого определенные основания. Но пусть будет немецкий. В качестве рабочего варианта. А насчет того —где, определить ещё сложнее. Язык достаточно стандартный, безо всяких диалектных отклонений. Слегка архаичный даже для конца XVIII века. Где угодно. Вена. Берлин. Дрезден. Прага. Вряд ли Мюнхен. Наверняка не Швейцария. Так что основных вариантов все же два —Австрия и Пруссия. Но это в том случае, если исходный все- таки немецкий.

—Ладно. Спасибо за работу. Если вы мне понадобитесь, я вас вызову. А сейчас вы поступаете в распоряжение капитана Ларькина. У него для вас есть дело.

Ирина кивнула и вышла. Майор нажал на кнопку селектора и сказал Виталию несколько слов.

Москва. 17 августа 1999 года.

Через несколько дней Большаков как бы невзначай спросил у Ларькина:

— А куда делась Аня? Что-то её сегодня не видно.

— Её уже неделю не видно, — подтвердил Ренат. —А сегодня не видно даже на табло в сторожке. Контрольная аппаратура ничего похожего на Аню не регистрирует.

Они сидели в своем излюбленном месте встреч—в беседке. На улице моросил мелкий дождь — близился сентябрь, школьная пора. Грустное время, когда кончаются летние забавы и жизнь входит в свое обычное русло.

Ларькин сделал удивленное лицо.

— Какая Аня? Не знаю никакой Ани. Катю знаю, Тамару знаю. Ну вот ещё Ирину знаю. А Аню не знаю. Вы что- то путаете.

— Э? —удивленный Ренат, по-видимому, слов не нашел.

Большаков, внимательно посмотрев на Виталия, отреагировал так:

— Так, похоже, оренбургская история полностью окончена. Виталик, перестань кривляться, ты похож на удивленного медведя. Нет гак нет. Нет Ани —зато есть Ирина.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Ренат, удивленно переводивший взгляд с одного на другого, заметил по выражению их лиц, что они всё-таки умудряются как-то общаться. Брови капитана поднимались всё выше, а Большаков как-то по-особому хитро моргал своими красноватыми веками. Впрочем, вскоре Илья произнес вслух:

— Обана, да, Виталик? Вот теперь твое удивление стало более достоверным.

— Быстро она тебя натаскала. Талант, — покрутил головой тот.

— Талант —это, надеюсь, обо мне?

— Не надейся.

Ренат возмущенно стукнул себя кулаком по колену.

— Высе вы первую ощщиреть офисерам, а? Пощщему мине только техенищщеские вопыросы?

Москва. 31 августа 1999 года. 10.32.

В самом-конце августа служебный телефон Юрия Николаевича снова зазвонил —точнее, заиграл, пробибикал короткую негромкую мелодию. Борисов поднял трубку и услышал знакомый голос Тимашова:

— Привет, Юрий Николаевич! Не забыл насчет уток? Поедем?

— Здравствуй, — Борисов задумчиво разглядывал лежавший перед ним листок бумаги. Потом посмотрел на стоявшую у его стола лейтенанта Рубцову и благожелательным подмигиванием дал знать ей, что она может идти. Та понимающе кивнула и удалилась.

— Что ж не поехать, поедем, —добродушно сказал он в трубку.

— Кстати, помнишь, по последнему пункту? Будем считать, что окончательно договорились.

— Как не помнить. Очень хорошо, что договорились.

— У меня тут ещё дельце к тебе, уже по служебному профилю, с терроризмом связано. Если ты очень занят, конечно, —скажи, я не настаиваю. Но если согласен помочь, я оформлю запрос на твоё начальство, что так, мол, итак, дело темное, странное, без помощи специалистов не обойтись. Сдается мне, что это больше твое направление, чем мое.

— А что за дело?

— Взрывы туту нас, —Тимашов помялся. Взрывы-то взрывы, но некоторые в схему не укладываются. Что-то нечисто. Точнее, наоборот, слишком чистая работа. Да я тебе на охоте подробнее расскажу, что сейчас болтать? Ну как?

— Конечно. Занят —не занят, а обстановка такая, что помогать надо.

Тимашов засмеялся.

— Ты всегда был мужик сознательный. Так в следующую субботу встречаемся, да?

Борисов опять посмотрел на лежащую перед ним бумагу.

— Да. У меня к тебе тут тоже будет пара вопросов. Но об этом, действительно, лучше будет поговорить на охоте.

— Хорошо. До встречи.

Майор положил телефонную трубку и потянулся за сигаретами. На бумаге перед ним был следующий текст.

Документ А

Содержался в файле ZARATUSTRA.doc.

(Шифр, которым был «закрыт» данный файл, удалось раскрыть только благодаря счастливой случайности. Текст изначально написан по-арабски, на магрибском, если верить лейтенанту Рубцовой, диалекте. Кем мог быть автор данного файла, установить в ближайшее время навряд ли удастся. Откровенные параллели с личной судьбой и с судьбой учения Фридриха Ницше вряд ли стоит принимать во внимание в качестве мотива. Скорее имеет место обратная связь).

Этот лист бумаги —фрагмент моей исповеди.

Способ, которым я его пишу, позволяет с высокой степенью вероятности надеяться на то, что расшифровать его не сумеют даже нынешние мои Братья. Но они сумеют сохранить его и передать от поколения к поколению. И к следующим поколениям. Покуда, наконец, не настанет время и не найдется умелец, который сможет прочесть эти строки.

Таких листов будет восемь. Для русского Братства — два. Два —для английского. Два —для немецкого. По одному —евреям и арабам.

То, что происходит с Европой на моих глазах, — страшно. Если так пойдет и дальше, то через век-пол- тора наступит эпоха страшных диктатур, по сравнению с которыми империя инков покажется детской забавой. И останется только молиться, чтобы диктатура эта оказалась всемирной. Иначе все живое на планете будет попросту уничтожено, И затянется этот ад, по моим подсчетам, столетий на пять, на шесть. Это в лучшем случае.

Когда я увидел наше будущее, мне показалось, что всякая деятельность теряет смысл. Что лучшее для смертных — не родиться на свет и не рожать детей. Но я обратился за советом, и мне помогли. Теперь я точно знаю, что нужно делать. И делать как можно скорее.

Вакцину страшной болезни нужно привить человечеству —и именно европейскому человечеству немедленно. Пока не наступила эпоха всеобщей грамотности и доступных всем средств массовой информации. Пока технологии внушения находятся в зачаточной стации разработки.

Нужно привить потерявшей всякие ориентиры городской толпе вакцину, именуемую «вождь». И дать родиться эпохе кровавых диктатур — но через полсотни лет, а не через полтора века. Тогда человечество переболеет этой язвой лет за сорок—шестьдесят. Пока у него нет самого страшного оружия. Пока управлять сознанием ещё не научились так, как научатся чуть позже.

Погибнут миллионы и десятки миллионов людей. XX век будет страшен. Но если не переболеть этой корью в детстве, если не получить иммунитета, повзрослевшее человечество уже не переживет этой болезни...

Так пусть же философы бросают идеи в массы. В массах из идей спроворят лозунги и кинутся рвать друг другу глотки. Пусть миллионы русских, немцев, евреев, англичан и китайцев сгорят в этом адском котле. Они спасут своих детей и внуков.

Больше всего я боюсь сойти с ума, не доведя своей работы до логического конца. Ответственность за миллионы убитых и замученных — во исполнение моей воли, по правилам затеянной мною игры —уже сейчас не дает мне спать по ночам и смотреть в глаза детям. Но я должен. Я должен. Я должен.

На камне сим осную волю свою.

Да будет так.

И — возрадуемся.

26 июня 1999 года. Москва.

Когда-то давно, в далеком школьном детстве Ирина Рубцова любила долго спать по утрам. В университете она тоже, случалось, опаздывала на первую пару часа этак на полтора — просто потому, что не могла себя заставить вылезти из-под теплого одеяла наружу и прервать медленное, сладостное течение роскошных рассветных грез, той ласковой полуяви-полусна, в которой Ирине до поры до времени было комфортнее всего. По крайней мере если сравнивать со всем прочим, чем норовила ее побаловать жизнь. Потом приходилось врать, выдумывая по ходу обстоятельства, сюжеты и действующих лиц. Но уж в этом искусстве Ирине — по крайней мере среди знакомых и полузнакомых — равных не было. Действительность, которую по необходимости приходилось укладывать в жестко заданные рамки (как то — не пришла к первой паре, пропустила теорию английской грамматики, где, спрашивается, была?), приобретала медоточивые свойства привычной предутренней грезы. А сны Ирина с детства видела чрезвычайно яркие и убедительные. И ничуть не менее ярко и убедительно умела их рассказывать. Особенно под настроение.

Но после университета началась совсем другая жизнь, ранние подъемы давно вошли в привычку, и только изредка ни с того ни с сего накатывала почти непреодолимая тяга поваляться лишний часок, зарыться с головой в подушку и сделать вид, что не слышала будильника. Причем напасть эта приключалась как правило в самые неподходящие моменты, когда медлить было никак нельзя. Как, например, сегодня.

Ирина рывком оторвала голову от подушки, выскользнула из-под одеяла и, сунув ноги в тапки, прошлепала в ванную. Прохладный душ, пробравший поначалу мурашками, быстро разогнал по телу застоявшуюся за ночь кровь, в голове прояснилось — и выходя из душа, Ира поймала себя на том, что мурлыкает под нос что-то зажигательно-пионерское. Сегодня — первый день ее первого в жизни назначения. Лесник, ее куратор в спецшколе, намекал, что команда довольно необычная, и к тому, чем они занимаются, тоже нужно привыкнуть. Значит, будем привыкать.

Ирина накинула халатик и пошла на кухню — сообразить завтрак. Пока закипал чайник, поджаривались тосты и шипела на сковороде яичница с сыром, она разложила на столе бумаги и еще раз — в сотый уже, наверное, раз — принялась их проглядывать. Итак, что мы имеем. Команда называется ГРАС — Группа по Расследованию Аномальных Ситуаций. Стало быть, аномальщики. Агенты Маулдер и Скалли. Причем четыре Маулдера, а за Скалли отдуваться мне одной. Структура подчинения и отчетности весьма туманная — официальную крышу дает Севастьянов, но судя по характеру исходящих, без контрразведки дело не обходится. Ну, их понять можно, всяческие аномалии — это как раз по их части. Но если Лесник меня сюда сосватал, значит, и ему они не безынтересны. Н-да, ребята просто нарасхват.

Так, группе от роду полтора года. Хотя старший, Борисов Юрий Николаевич, чем-то подобным занимался и раньше. Где занимался и чем занимался — покрыто мраком неизвестности. То ли и для Лесника эта информация закрыта, то ли не счел нужным давать ее мне. Как он обычно — плавай, девочка, сама. Начнешь тонуть — поможем. В смысле выплыть.

Ира вынула из стопки увеличенную ксерокопию черно-белого фото. Мужик как мужик. Но — мужик. Нос прямой. Лицо квадратное. Виски чуть с проседью. Истинный ариец, одним словом. Что тут про него? Сорок четыре года. Майор. Сорок четыре года и все еще майор. Хотя — начальник особого отдела. Рост — сто семьдесят восемь. Вес — около восьмидесяти двух килограммов. Н-да, не Геракл. Разведен. Нет, не истинный ариец. И наверняка имел порочащие связи — глаза хитрые, с прищуром, и вообще отец-командир, истинный мужчина, каменная стена и бронежилетка на случай, если придет охота поплакаться. Инструктор экстракласса по рукопашному бою и по всем видам холодного и огнестрельного оружия. А с виду не скажешь. Образование высшее гуманитарное. Истфак Ленинградского госуниверситета. Интересно, это его на истфаке учили из «сварки» стрелять? Имеет опыт боевых действий… диверсионно-разведывательных операций… борьба с терроризмом… Вот, черти, ни что, ни где, ни когда. Полная секретность по всему внутреннему фронту. Но с другой стороны, понятно, почему мужик остался без жены. Не всякая дура согласится психовать по ночам, когда он башку сует в самое пекло. История стандартная.

От плиты потянуло горелым белком. А, черт, опять упустила. Ира кинулась к плите и соскребла яичницу в тарелку. Ничего страшного, есть можно. Рявкнул тостер. Ира намешала в большой английской кружке растворимого кофе, намазала тосты — один маслом и плавленым сыром, другой маслом и джемом, — нарезала колечками помидор и села завтракать.

Что там дальше. Борьба с терроризмом — это хорошо. Можно сказать, коллега. С той разницей, что он этим занимался на практике, а я в английском центре при МИ-5 лекции слушала, по обмену опытом. И вся практика — английские же тренировочные лагеря. Поскольку языками владею и на вид смышленая. Но мне об этой своей образованности лучше и не заикаться, пока не спросят. Знаю я этих практиков. Пока я в деле не побывала, всем моим знаниям грош цена. Да, собственно говоря, так оно и есть. Так что будем с Юрием Николаевичем отменно вежливы, на вопросы станем отвечать только тогда, когда задавать их начнут именно нам, а в остальном будем выказывать служебное рвение и есть начальство глазами.

Следующий. Ларькин. Виталий Юрьевич. Судя по отчеству — внебрачный сын отца-командира. Тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года рождения. Здесь, я думаю, можно будет обойтись без Юрьевичей. Значит, Виталий. Холост. Коренной москвич. Значит, скорее всего, Виталик. Рост — сто девяносто один сантиметр. Вес — девяносто три кг. Крупноват у отца-командира мальчонка. Мастер спорта по боксу. Рукопашный бой, практика выживания в экстремальных условиях. В звании капитана. Мечта тамбовского спецназа. Но это все мышцы, а что у нас с головкой. Криминалист-эксперт. Два высших образования. Вернее, два с половиной. Медицинский институт, московский, второй, плюс заочный химфак. Плюс два курса биологического. Кандидат медицинских наук. Ничего себе паренек поучился. Но зато по всем аспектам нынешней своей специальности. Стаж работы — шесть лет в отделе по борьбе с организованной преступностью, или как он там раньше назывался. И с чего это они отпустили такого ценного кадра? Либо на них нажали — если кто-то был сильно в этом заинтересован, в смысле в создании этой группы, и чтобы она была мобильной, компактной и высокопрофессиональной. Либо наш Виталик с кем-то не ужился. Характер у него, скажем, скандальный. Ну, ладно, поживем-увидим.

Яичница была доедена уже давно, тосты пропали как-то сами собой, сперва под первую кружку кофе, потом под вторую. До выхода на работу оставалось еще около получаса — пятнадцать минут на то, чтоб привести себя в порядок, а еще пятнадцать — досмотреть, что осталось. Ира перекочевала обратно в комнату, в единственную свою комнату, которая была и кабинетом, и спальней и всем прочим. Спасибо конторе, что дали бездомной сиротке Хасе хоть какую-то хату. И с мебелью. Вошли в положение. Тут семейные по пять лет на очереди стоят, углы снимают. Наверняка Лесник постарался — хотя, зараза, ни в жисть не сознается. Но по сравнению с общагами, которых Ира за свою жизнь повидала столько, что других вариантов для себя уже и не представляла — если, конечно, замуж не выскочить абы за кого, но с квартирой, — так вот, по сравнению с привычными общагами и замаскированными под пансионаты казармами спецшкол эта квартира до сих пор казалась ей дворцом. Хотя что значит — до сих пор? Два месяца прошло.

Июньское солнышко ощутимо пригревало сквозь оконное стекло. В Москве с конца мая стояла жара, разве что время от времени перемежавшаяся короткой, по-летнему рьяной грозой. Но от дождичков становилось потом только хуже, когда с нагретого асфальта да под тридцатиградусным солнцем вода испарялась и московские каменные джунгли начинали и в самом деле напоминать джунгли взаправдашние. Не продохнешь. В джунглях Ирине Рубцовой побыть довелось три дня, все с теми же англичанами, и приятных воспоминаний по себе джунгли не оставили. Во-первых, инструкторы гоняли там русскую мисс заодно с иностранными коллегами и в хвост, что называется, и в гриву, а бегать с полной выкладкой, проваливаясь в залитые тухлой водой колдобины, при тамошнем климате ой как не сладко. А во-вторых, буквально на второй день Ирина почувствовала себя не лучшим образом — то ли от местной воды (почему-то казалось, что берут ее из тех самых колдобин в лесу, по крайней мере вкус был соответствующий), то ли объелась с непривычки экзотическими фруктами. И бегать с полной выкладкой стало еще приятней.

Н-да, надо не забыть перед уходом задернуть занавески, а не то когда приду, сварюсь заживо. Квартира выходила окнами на все стороны света, как у настоящего разведчика. Даром что однокомнатная. Комната глядела на юго-восток, и оттого всю первую половину дня летом жить в ней было трудновато. Особенно если лето жаркое. Потом был коридорчик с ванной, туалетом и кладовкой, и дверь в кухню. А кухня выходила как раз на противоположную сторону дома, то есть на северо-запад, и жить в ней в холодную зиму тоже, наверное, будет не сахар. Хотя, с другой стороны, на кухне есть газ. Да и вообще пора бросать эти сиротские привычки — при наличии этаких хором вовсе не обязательно жить зимой на кухне. Но занавески-то задернуть надо, и форточку открыть — сквознячок здесь просто замечательный, особенно под вечер.

Так, ладно, следующий на очереди у нас Илья Степанович Большаков. Уроженец села Сясьозеро Новгородской области. Мать честная, судя по ФИО и по месту рождения, должен быть этакий купчик, этакий Мокий Парменыч при бороде лопатой, при плисовых штанах и прочих разных «надысь» и «кубысь». Однако на фотографии, насколько можно разобрать на дурацкой внешотдельской ксерокопии, ничего похожего. Во-первых, брит, во-вторых, очкаст, в-третьих, щупленький такой мальчонка, похожий на московского вечного студента, Шурик, так сказать, операция «Ы» и другие приключения чмурика. Так, что дальше. Мехмат МГУ. Прикладная математика. Компьютерные системы и программирование. Английским владеет свободно. Прекрасно, прекрасно, хотя — кто их знает, что у них в этих внутренних службах за представления о свободном владении языком. Если бы разведка, тогда, конечно, сомневаться бы не приходилось, а так… Ну, ладно, посмотрим. В органах работает (Господи, что у них за манера выражаться, у этих баб из отдела кадров — будто не про человека пишут, а про хламидию какую-нибудь, не к ночи будь помянута) с девяносто второго года. До этого — какая-то школа ФСБ с номером, и номер ничего мне не говорит. В течение пяти лет — ведущий программист исследовательской группы «Вампир». В конце девяносто седьмого в связи с созданием ГРАСа переведен под начало майора Борисова. Ну да, аномальные ситуации, базы данных, небось такие, что ни на одном конторском сервере не утрамбуешь. Сперва он их на карточки выписывал, эти данные, и дома в комоде хранил. Вырезки из газет, про НЛО в Тютюевском районе. И про набеги вампиров на водочный ларек на окраине Урюпинска. А теперь ему дали компьютер, и он взял системщика, чтобы тот ему базу данных перенес в цифровой формат. Технический прогресс неотменим, и это греет майорское сердце.

Так, стоп, стоп. Ерничество вещь замечательная, критический склад ума — и того лучше, но на этой козе далеко не уедешь. Какой бы дурью они там ни страдали, Лесник тебя не просто так направил, а по каким-то своим, одному Леснику известным причинам. А ему видней. Ему всегда видней. А потому, голубушка, ты засунешь свой критический склад ума куда подальше и будешь майору Борисову делать во фрунт, до разумных, конечно, пределов и не переходя, естественно, границ. А Виталику Ларькину ты станешь боевой подругой — опять же, не переходя границ, что само собой разумеется. И этому Шурику, тьфу, Илюше Большакову. И этому вот, четвертому, как его там.

Ахмеров Ренат Габдуллаевич. До кучи. Борисов, так сказать, великоросс — хотя насчет «велико» при его ста семидесяти — восьми? — сантиметрах берут сомнения. Впрочем, искупает крутостью. Ларькин — натуральная мордва, морда скуластая, глаза светло-светло-серые, медвежачьи, у русских таких не бывает. Хотя носик прямой, волосы светлые, лоб правильный, одним словом, еще один истинный ариец. В мордовском варианте. Кифа Мокиевич свет Большаков — тот вообще из чухны прионежской. И вот татарина для комплекта как раз не хватало. Нарочно, что ли, их подбирали? По принципу национального представительства? А я у них буду умный еврей на запятках.

Ладно, продолжим. Значит, Ахмеров, Ренат Габдуллаевич. Уроженец города Чапаевска бывшей Куйбышевской, а ныне Самарской губернии. Образование среднее техническое. Техник… наладчик… туда-сюда, водитель, и прочая, прочая, прочая. Короче, и чтец, и жнец, и на дуде игрец. Старшина первой статьи. Парень, значит, флотский. На вид лет двадцать, ну двадцать три от силы. А по документам — тридцать один. Хорошо сохранился. В органах полтора года. И — ничего больше. О том, чем вышеуказанный Ренат Габдуллаевич занимался после армии, как попал в ФСБ вообще и в этот самый ГРАС конкретно — информации нет. Таинственная публика, как на подбор. У нас в конторе, конечно, таинственность нечто вроде гигиенической прокладки, нужна четыре дня раз в месяц, а в телевизоре по сорок раз на дню. Но Лесник, умная голова, если хотел, чтобы я заранее была во всеоружии, мог бы и поподробней информацией разжиться. И меня снабдить. Оно, конечно, на месте сориентируемся, не впервой. Но — обидно, да?

До выхода из дома осталось десять минут. Ирина сбросила халатик, сняла с плечиков наглаженное с вечера легкое летнее платьице, нырнула в него и подошла к зеркалу. А что — красивая девка, огромные карие глазищи, взгляд наивный — пока не присмотришься. А нечего присматриваться. Короткая стрижка, фигурка худенькая, но не хрупкая, попка, грудки, все на месте, все ладное и по фигуре шито. Минимум макияжа, побольше открытости во взгляде и — готовности удивляться и верить. Все: вперед. Покорять команду ГРАС.

R.

Ирина Рубцова попала во взрослую жизнь буквально в один момент, совершенно внезапно, из-за нелепой и трагической случайности. Когда она только-только перешла в девятый «А» класс престижной саратовской спецшколы номер сорок два с углубленным изучением английского языка, ее отец, Вениамин Сергеевич Рубцов, крупный ученый-физик, работавший в сверхсекретном КБ на одном из местных «почтовых ящиков», и мать, Анна Яковлевна Борк, преподававшая английский и французский в той самой школе, где училась Ира, попали в автомобильную катастрофу. Они ехали с дачи, из Усовки, поздно вечером, домой, откуда назавтра же утром должны были отправиться за Ирой в летний детский лагерь… Шел дождь, дорога действительно была скользкая, но ехали они быстро, потому что хотели еще успеть за вечер привести квартиру в порядок, чтобы завтра все было — как на праздник. Судя поданным экспертизы, которые много позже, уже имея кое-какие «доступы», получила Ирина, с управлением не справился не Вениамин Сергеевич, а водитель встречного МАЗа. Который, надо же такому случиться, вылетел на середину дороги именно в тот момент, когда рубцовская «копейка» пошла на обгон занявшего чуть не всю полосу большегрузного грузовика с прицепом. Вениамин Сергеевич скончался на месте. Анна Яковлевна — не приходя в сознание, по дороге в больницу.

Ире в лагере сказали сперва, что родители за ней не приедут, потому что отца срочно услали в какую-то важную командировку. Так что приехала она домой в пустую квартиру, не успев даже на похороны, и долго не могла понять, за что ее так наказали совершенно незнакомые ей люди, которые не дали ей хотя бы похоронить отца и маму. На кладбище она побывала в первый же день и стала ездить туда потом чуть ли не ежедневно, пока не вырастила в себе — уверенность не уверенность, а так, полудетскую мечту, — что не сказали ей про похороны по одной простой причине: родители живы. Их похитили, сымитировав автокатастрофу. Кто похитил? Иностранные спецслужбы, кто еще. Отец был действительно ценным специалистом и действительно очень много знал. Зачем иностранным спецслужбам понадобилась еще и мама, этого Ирина объяснить не могла и не хотела, потому что если мама им была не нужна, тогда та женщина, которая скончалась по дороге в больницу, так и не придя в сознание, а потом была похоронена в могиле с маминым именем и с маминой фотографией на памятнике, на самом деле должна была оказаться мамой, а об этом Ирине даже думать не хотелось. Мама живая, папа живой, и проблема только в том, что для того, чтобы их найти, нужно очень много времени и сил. Время у Ирины было — вся жизнь впереди. А сильной пришлось становиться так или иначе, потому что жизнь пошла совсем другая.

Та июльская ночь разбила историю Ирины Рубцовой на две неравные части. Неравные по времени — потому что новая жизнь только начиналась, и текла как будто в полусне, как будто не сегодня, а где-то на зыбкой грани между позавчера и послезавтра, и время утекало, утекало, но не накапливалось, не оставляло в памяти следов. Неравные и по качеству этого самого времени — потому что в той, прежней половинке, где были живые мама и папа, где не нужно было каждую минуту самой за себя — и не только за себя — принимать решения, время словно застыло на месте, и только поворачивалось не спеша то одним, то другим окрашенным в те же солнечные безмятежные тона воспоминанием. Здесь были горячие черноморские пляжи с набегающей мутноватой волной, с галечным раскаленным берегом, и с лежаками, и с разноцветными рыбками под водой, и с теплым нагретым на солнце виноградом, и с непременными пляжными, истекающими вкусным соком чебуреками. Здесь были неспешные прогулки по набережной, летом же, под вечер, с разговорами о том о сем, и с мороженым в вафельных стаканчиках. Здесь были ленивые дни на даче, дни, где главным вопросом был вопрос о том, кто, когда и с кем пойдет купаться. Здесь даже зимой было тепло, и по вечерам все собирались за чаем на кухне, непременно с чем-нибудь вкусненьким, и с лимоном, и ощущение было такое, что завтра Новый год — постоянное ожидание праздника, но не суетное и нервное, как у многих, а спокойное и счастливое.

Теперь же постоянно были сумерки. Утренние зимние сумерки, когда, еле-еле оторвав голову от подушки, проглотив кое-как, наспех, завтрак, плетешься, нога за ногу, в школу. Вечерние осенние, когда, выйдя из школы, бродишь просто так по унылым московским окраинам — потому что жила теперь Ирина в Москве, у скольки-то-там-юродной тетки, которая официально была назначена опекуншей осиротевшей дальней родственницы из Саратова и приютила сиротку, и кормила-одевала-обувала, и воспитывала, как могла.

Квартиру в Саратове продали — благо теперь это можно было делать официально, не советская власть, — потому что нищенского государственного пособия с трудом хватало на еду, не говоря уже про одежду, обувь и прочие разные надобности. К тому же тетка рассудила, что Ире через три-четыре года самой выходить во взрослую жизнь, и подъемные не помешают; а за саратовской квартирой все равно присматривать было некому. Деньги тетка мигом перевела в доллары и положила на валютный счет в банке, чтоб росли проценты. Книжку она завела на имя Ирины, и даже Ирине показала и дала подержать в руках, после чего куда-то убрала и больше не показывала.

В московской школе учиться оказалось легче, чем в саратовской сорок второй. Школа тоже была не из простых — не потому что тетка специально Ирину куда-то пристраивала, а просто потому, что именно эта школа была ближе всего к дому. Крен здесь тоже был гуманитарный, с чуть меньшим акцентом на язык и с чуть большим — на литературу, историю и прочая, прочая, прочая. Язык у Ирины был подвешен с детства, к тому же в первый, самый сложный период, учителя, которые всегда все про всех знают, особо ее не трогали, давали, так сказать, адаптироваться, и слава Богу — хоть иногда Ирину и бесили их сочувственные взгляды. С одноклассниками она так и не сошлась. Для них была провинциалкой, причем провинциалкой, которая много о себе понимает. Ирина же понимала о себе действительно много, так что одноклассники были по-своему правы, и разубеждать их она не спешила. Их же она считала тем, кем они и были на самом деле — окраинным московским жлобьем, по уши набитым чисто московским снобизмом, легкими бабками кооперативных пап и мам и сознанием того, что они учатся в самой престижной школе во всем околотке. Так что неприязнь была взаимной. Иру не звали ни на дни рождения, ни на прочие тусовки, время от времени исподтишка делали гадости, но не настолько крупные, чтобы дело дошло до открытой войны. Хорошо все-таки, что и школу, и город менять пришлось в девятом классе, а не, скажем, в седьмом, в самом жестоком переходном возрасте — съели бы с потрохами.

Впрочем, и без того было несладко. В школу идти не хотелось, но и дома тоже сидеть было незачем. У тетки своя жизнь, свои появляющиеся время от времени избранники души и плоти, которые, кстати, год от года становились почему-то все моложе и моложе, и все чаще начинали получать отставку по той простой причине, что пялились не туда и не вовремя — на Ирину, а не на тетку, и в самые неподходящие моменты. Что тетке любви к приблудной племяннице, понятное дело, не добавляло. Так что и дома тоже делать было нечего. Уроки Ира успевала сделать за какие-нибудь два часа, причем для этого не обязательно было возвращаться к тетке на квартиру. Были читальные залы библиотек, а в относительно теплое время учебного года — лавочки во дворах. В библиотеках — в «Иностранке» у Яузских ворот и в маленькой районной — Ирина только что не прописалась. Там ее никто не трогал, там недочитанную книгу всегда можно было отложить назавтра без того, чтобы тетка или ее очередной хахаль принялись «интересоваться» и спрашивать, о чем. Вопрос, который неизменно выводил Ирину из себя, как и еще один — скажи что-нибудь по- (варианты: по-английски, по-французски, по-испански, испанский Ира начала учить сама, купив по случайности в букинисте учебник Родригес-Данилевской). Сходи куда-нибудь на-, — отвечала обычно Ира, про себя, конечно, ибо материться вслух не любила и не умела.

Библиотечные залы стали одним из двух комфортных мест обитания Ирины Рубцовой. Вторым таким местом стали сны. Сны ей снились по большей части просто роскошные — таких ярких цветов, таких великолепных пейзажей и интерьеров она в жизни не то что не видела, но и не представляла себе раньше, что такое вообще может быть. Причем густая эта, еженощная волна снов началась как будто специально, чтобы хоть чем-то скрасить наступившее безрадостное существование, месяца примерно через три после той трагической ночи, когда погибли папа с мамой. Во сне Ирина выходила на залитые сочным, чистым утренним светом изумрудно-зеленые лужайки, разбегалась и — ноги сами отрывались от земли, безо всякого усилия, — и она летела, постепенно набирая высоту и скорость, и к ней приходило непередаваемое ощущение власти, не только над самой собой, над своим телом, но и над воздухом, над открывающейся все шире и шире внизу землей, над всем тем, что она видела вокруг себя, и даже над тем, чего не видела. Во сне она видела себя в роскошном платье из какого-то бархатистого, но невероятно легкого материала, она сидела в полутемной комнате под парчовым балдахином, и стены были затянуты обоями из узорчатого шелка, а вдоль стен стояла резная из темно-красного, почти что черного в сумраке дерева, в руках у нее была усыпанная разноцветными камушками шкатулка, и ей было страшно любопытно, что там внутри, и она вскакивала с места и бежала к окну, чтобы раскрыть его, и впустить свет солнца, чтобы, когда она откроет наконец эту удивительную шкатулку, стало видно все-все, до мельчайших деталей, чтоб ничего не пропустить. Она подбегала к окну, отдергивала тяжелые бархатные шторы, одним движением распахивала створки и — и задыхалась от могучего порыва ветра, который врывался в комнату снаружи, и звенели стекла, и становилось трудно дышать, и ничего не видно, и кружилась голова, и это было — счастье.

Бывали и другие сны, связанные по большей части с водой — то темной и непрозрачной, то светлой, пронзительно-голубой и искристой. Ирина входила в эту воду сперва по колено, потом по пояс, потом по грудь, ощущая не холод, а только легкую приятную прохладу. Потом она продолжала идти по дну все дальше и дальше, и вода смыкалась над головой, но дышать не становилось труднее, а только ощущения были не те, не прежние, а та похожая на прохладную мякоть арбуза свежесть, которая ласкала ее бедра, и живот, и груди, вдыхалась теперь вместо воздуха и струйками разбегалась по всему телу — а дальше снова был полет, только не тот, стремительный, воздушный, а плавный, замедленный, сквозь ласковую податливость плотной прозрачной воды, в окружении больших и странных рыб, Ирина таких никогда не видела, но они казались ей старыми знакомыми, не всегда приятными, не всегда надежными иногда опасными, но своими, совсем своими, словно сделанными из той же тугой и легкой плоти, что и она сама. Иногда вода вокруг неожиданно темнела, и возникало смутное, но и острое при том чувство угрозы, и тогда Ирина полу-плыла, полу-летела вверх, туда, где за подернутым солнечной рябью жидким потолком был более знакомый, более привычный мир — и просыпалась.

Сны повторялись, сны снились с продолжением, и всякий раз укрываясь на ночь одеялом и вдыхая запах — с чем его сравнить? — подушки, Ирина с нетерпением, как будто начала волшебного какого-нибудь представления, ждала, когда погасят в зале свет, и поднимут занавес, и можно будет не возвращаться до утра. Некоторые сны ее пугали, не очень-то понятно чем, но страх был дикий, животный, и только выработанная постепенно привычка просыпаться по желанию позволяла ей избегать «неправильных» поворотов сюжета. Один из таких снов был связан с темной комнатой, в которой горела одна-единственная свеча, а за столом, спиной к Ирине, сидела какая-то женщина, и говорила ровным размеренным голосом: «Хочешь, я тебя напугаю? Хочешь? Я тебя напугаю?» «Не напугаешь, — отвечала ей Ирина, — я ничего не боюсь». «Тогда возьми вот эту мазь, — говорила ей женщина, не поворачиваясь, и указывала на стоящую на столе баночку без крышки, — и втирай мне в лицо». Ирина, хмыкнув, подходила ближе, набирала обеими руками мази из баночки и принималась втирать ее женщине в лицо, обеими руками, придерживая внутренней стороной предплечий волосы, чтобы те не мешали. Женщина, по-прежнему не поворачиваясь, начинала издавать тоненький, на свист похожий, визгливый смех, и когда она делала первое движение, чтобы повернуться, Ирину и в самом деле пробивала вдруг волна жуткого, ни с чем не сравнимого страха, и до полного поворота она так, кажется, ни разу и не дожила во сне — всякий раз выныривала на поверхность, хватая ртом воздух, чувствуя, как скатываются по скулам от глаз слезы, и продолжая на какую-то долю секунды видеть перед собой — уже здесь, уже в реальности — призрачный, гаснущий постепенно в темном воздухе комнаты полупрофиль страшной женщины.

А однажды ей приснилось зеркало, и когда она в него заглянула, вместо ее собственного лица там было лицо мамы, очень спокойное и очень странное, как будто не лицо, а маска. Ира испугалась так же, как и во сне про женщину и мазь, и проснулась с криком.

Но такое бывало не часто — не чаще раза в месяц, и к тому же Ира постепенно приучилась вовремя выходить из нежелательных снов и поплотнее прикрывать за собой дверь. Хотя, по правде сказать, и запертые двери искушали, как и положено запертым дверям, и Ира иногда нарочно тянула с «отступлением», проверяя себя на прочность, а сон — на верность правилам игры. И в любом случае это было куда интересней, чем реальность дневная. Стоит ли удивляться тому, что Ира так трудно вставала по утрам, и с такой охотой заваливалась иногда спать раньше времени — если не зачитывалась до полуночи, а то и дольше.

26 июня 1999 года. Москва.

Без пятнадцати десять Ирина вышла из станции метро «Арбатская» возле кинотеатра «Художественный» и тут же, проталкиваясь сквозь густую арбатскую толпу, нырнула в подземный переход — на ту сторону, к «Праге», а от «Праги» еще в один переход — к телеграфу. Солнце уже разгулялось, и бензиновая гарь уже висела в воздухе, и обычный суматошный столичный ритм уже вступил в свои права. Пробравшись между мольбертами «холодных» художников, обойдя по контуру небольшую группу зевак, которая уже успела собраться вокруг троих уличных музыкантов, исполнявших под гитару и аккордеон что-то отвязанно-скабрезное, Ирина выбралась наружу, прошла несколько шагов по Новому Арбату и свернула в подворотню, в Мерзляковский переулок.

До места ее новой работы отсюда было уже рукой подать, только свернуть за угол. Ирина даже слегка расстроилось — ей хотелось прийти в первый день на работу не раньше и не позже положенного срока. А на часах все еще было без десяти. Поэтому когда ее прямо на тротуаре остановил невзрачного вида молодой человек с торчащими вперед резцами, в очочках с толстой чёрной роговой оправой, с красноватыми воспаленными веками на маленьких слегка подслеповатых глазах характерного, с опущенными уголками, разреза, но одетый притом в новенький, с иголочки, хотя и явно не самый дорогой костюм — песочный при темно-бордовом галстуке — и в белоснежную накрахмаленную сорочку; так вот, когда ее остановил на улице этот невзрачного вида молодой человек и завел обычную песню про представителя бельгийской фирмы, у которой как раз сегодня широчайшая распродажа по самым дешевым, сниженным буквально до нуля ценам, поскольку фирме исполняется ровно тридцать лет и три года, она не только не отмахнулась от него на ходу, как сделала бы в любой другой ситуации, но и позволила ему исполнить свой номер до конца, и даже взять себя по ходу исполнения номера под локоток.

Молодой человек рассыпался соловьем. Он улыбался — правда, не слишком широко, очевидно стесняясь своего не самого изящного прикуса. Он размахивал руками. Он расхваливал сначала фирму, лучше, честнее и благороднее которой нет и не было не только на отечественном, но и на мировом рынке. Потом он плавно перешел на достоинства самой Ирины, причем не грубо и не пошло — Ирина это для себя отметила, — а так, чтобы потенциальная клиентка была, с одной стороны, слегка озадачена и сбита с толку, а с другой, чтоб у нее приятно защекотало где-то под ложечкой. Растаять Ирина, конечно, не растаяла, но с удивлением отметила про себя, что под ложечкой-то защекотало.

Молодой человек предлагал ей — совершенно бесплатно — новую косметичку взамен ее нынешней. Причем все содержимое ее прежней косметички останется при ней, а кроме того, в новой косметичке будет новый, специально для нее разработанный честной-благородной бельгийской фирмой косметический набор, пробный флакончик настоящих французских духов от Живанши — духов, заметьте, а не туалетной воды, — и маленький маникюрный набор в прекрасном чехле из натуральной кожи с тисненым на нем гербом фирмы. И это все совершенно бесплатно, вне зависимости от того, купит потом Ирина хоть что-нибудь у молодого человека с торчащими зубами или нет.

«Ну, ладно, — подумала Ирина, глянув на часы. — У тебя есть еще три минуты. Покупать я у тебя все равно ничего не стану, но проучить — проучу». Она открыла сумочку, вынула оттуда дешевую, купленную на бегу с какого-то лотка возле метро косметичку и вопросительно подняла глаза на молодого человека. Тот, просияв, поставил на землю объемистый баул и мигом выхватил из него — действительно вполне приличную, что с удивлением отметила про себя Ирина, — кожаную, расшитую в одном уголке неброским темным бисером косметичку. Щелкнул замочек. В косметичке было все то, о чем с таким восторгом и пылом говорил коммивояжер. Он открыл косметичку как можно шире и протянул ее Ирине. Та, не долго думая, пересыпала содержимое собственной косметички в новую — вернее, попыталась пересыпать, потому что рука у нее при этом как-то сама собой неловко дернулась и помада, карандаш и еще какая-то мелочь просыпались мимо.

— Ой, какая незадача, — затараторил молодой человек, мигом подскочив вплотную к Ирине и, едва не стукнувшись с ней лбами, принялся подбирать с земли всю эту мелочовку. — Но мы это сейчас поправим, сейчас поправим.

Ирина, которая все ждала какого-то подвоха и была наготове, подвоха так и не дождалась. Молодой человек буквально в одно касание сгреб с асфальта не успевшие далеко раскатиться помады-карандашики, высыпал их в новую косметичку и даже помог Ирине затолкнуть ее, а она была чуть крупнее прежней, обратно в сумочку. Старую косметичку он забрал, объяснив, что для отчетности, рассыпался в поздравлениях и в изъявлениях благодарности и перешел, как и предполагала Ирина, к основному номеру программы. Всучить он ей попытался ни много ни мало кухонный комбайн, с двадцатью рабочими режимами и с полудюжиной разных насадок, произведенный швейцарским отделением фирмы по высшим европейским стандартам качества и с двумя годами гарантии начиная с даты продажи. К комбайну в виде еще одного бесплатного подношения от фирмы — такой сегодня день! — возведя очи горе и взмахнув еще раз руками возгласил молодой человек, — прилагалась пластиковая мисочка для готового продукта и почему-то пластиковая же щетка для волос, настолько дешевая и безвкусная, что со всем остальным это как-то уж слишком не вязалось.

Хотя отчего же со всем. Комбайн был откровенно «желтый», причем не просто «желтый». Это был пользованный «желтый» комбайн. Валик, на котором держались насадки, был замотан промасленной бумагой, но Ирина углядела рядом с краешком бумаги пару царапин, а когда отвернула обертку, поняла, что комбайн отработал как минимум полтора обычных для «желтой» сборки гарантийных срока. Лейбл на него налеплен был, конечно, швейцарский, но скорее всего, если такого старичка включишь в сеть, проработает он от силы неделю, а потом благополучно сдохнет. Если он вообще работает, а не сгорел два месяца назад, не был принят в утиль, подчищен, подкрашен, упакован и отправлен в свободное плаванье по улицам столицы нашей родины в сопровождении не лишенного известной ловкости и известного артистизма очковтиралы.

— Знаете, молодой человек, — улыбнулась Ирина, вручая комбайн коммивояжеру, — я, наверное, не стану у вас его покупать. Машина, несомненно, замечательная, и я очень уважаю швейцарское качество и бельгийские фирмы, но у меня, честное слово, просто нет с собой денег.

Она ожидала чего угодно. От нудных, с хватанием за рукав и заглядыванием в глаза уговоров до возмущенного требования отдать обратно косметичку, которую ей подарили, потому что думали, что она порядочная девушка, а она оказывается… И на каждый вариант поведения у нее уже была готова соответствующая реакция — от резкого жеста рукой, чтобы стряхнуть надоедливого прилипалу и освободить дорогу, до еще более резкого жеста ногой, в том случае если это не просто так балаганчик, а замаскированная под уличный скандал попытка ограбления. Около года назад на Казанском вокзале с ней попытались проделать подобный номер трое тоже весьма артистичных молодых людей. Она стояла с чемоданом и сумкой, дожидаясь носильщика, который добросил бы все это барахло до третьего вагона, стоявшего — судя по номерам близстоящих вагонов — уже где-то на подходах к Тамбову. В чемодане и в сумке было кое-какое компьютерное «железо»; дальние саратовские родственники, с которыми она неожиданно для себя сблизилась за последние два-три года, хотя до той поры едва-едва знала их в лицо, передали ей деньги и попросили купить в Москве то-то, то-то и то-то, поскольку в Саратове все то же чуть не в полтора раза дороже, и задуманный апгрейд фирменной оргтехники выльется в сумму совсем запредельную. Сумка и чемодан стояли на асфальте, Ирина оглядывала окрестности в поисках татарина с бляхой и тут заметила, как к ней, цветя широкими улыбками, идут три крепких парня. Один из них, шедший чуть впереди, улыбался так открыто, так обаятельно и с такой нескрываемой радостью смотрел Ирине прямо в глаза, что она уже принялась перебирать про себя длинную череду возможных случайных знакомых, которых видела в последний раз пять лет назад и успела забыть — но тут (все-таки чему-то ее, да учили) краем глаза ухватила оценивающий взгляд парня слева, беглый такой взгляд, но пробежавший никак не по Ирине, что было бы даже понятно, а по чемодану и по сумке. Парень явно прикидывал багаж на вес. Не понадейся он не вовремя на отвлекающие способности «ледокола», не видать бы саратовской родне своих процессоров-дисководов-аудио-видео-карт, а Ирине расплачиваться бы и расплачиваться с дальними родственниками.

— Ленка! — заорал, перекрывая вокзальный гул и грохот, улыбавшийся парень, широко расставив руки и попытавшись обхватить Ирину покрепче и повалить ее на землю. — Ленка! Прости меня! Не уезжай! Дурочка ты моя! Прости меня, идиота несчастного…

Если бы повалил, дергаться было бы поздно. Выбраться из-под его могучего — под сто килограммов — тела было бы явно непросто, кричать — бесполезно, поскольку все равно переорет, а ее собственные крики проходящая мимо публика сочтет арией в супружеской сцене, и вмешиваться, естественно, никто не станет. А тем временем и сумка, и чемодан благополучно уплывут вниз по эскалатору метро — и доказывай потом, даже если вмешается милиция, что они у тебя вообще с собой были. А парень — что парень? Был в состоянии аффекта. Ушла любимая девушка. Увидел, принял со спины за свою. Ну, обознался. С кем не бывает. Лично он ничего у вас не брал? Нет, не брал. И принесет, мерзавец, извинения под сочувственными взглядами милиционеров и праздношатающихся вокзальных зевак.

А потому Ирина не стала входить с парнем в клинч. На быструю ответную реакцию он явно не рассчитывал, руки и ноги нарочно расставил пошире, чтобы, когда Ирина упадет на землю, лишить ее возможности двигаться, а потому — работай, не хочу. Первый удар был ногой, простой и абсолютно незамысловатый удар, но парня он заставил удивленно раскрыть глаза и так же удивленно — и эдак рыльцем — раскрыть рот и замолчать на полуфразе, покусывая челюстью воздух. Потом два удара руками, очень быстро, правой и левой, в солнечное сплетение и в кадык. Этот уже не боец. Покуда «ледокол», тихо сипя, оседал на землю и покуда не опомнились «пристяжные», Ирина крутанулась на носке ноги вправо и, пролетая мимо правого «пристяжного», от души навесила ему, снизу вверх, подушечкой ладони в кончик носа. Парень явно потерял ориентацию в пространстве, откинул голову и стал заваливаться назад, и Ирина помогла ему достичь скорейшего воссоединения с землей-матушкой, а вернее, с заплеванным вокзальным асфальтом, проведя изящную подсечку. Каковая не потребовала от нее даже особенных усилий, поскольку равновесие парень потерял сразу.

Правый «пристяжной» достиг контакта с твердой породой и тихо уснул, а левому пришлось посуетиться, поскольку между ним и Ириной на асфальте была теперь целая полоса препятствий: сумка, чемодан и два уже вышедших в астрал товарища, а преодолеть все четыре предмета одним прыжком не получилось бы ни при каких раскладах. Впрочем, левый оказался, судя по всему, парень смышленый. Увидев, какая судьба постигла его коллег по нехитрому вокзальному бизнесу, он мобилизовал свои математические способности и прикинул изменившееся соотношение сил; манией величия он явно не страдал и мертвых воскрешать не собирался, играть с Ириной и с ее тяжелой сумкой в а-ну-ка-отними охота у него тоже отпала — а потому он просто-напросто метнулся в сторону и беспрепятственно растворился в толпе. Ирина же, под восхищенными взглядами встречающих и провожающих, кликнула искомого, выросшего этаким коньком-горбунком будто и впрямь из-под земли татарина с бляхой и отбыла в направлении третьего вагона.

Так что и теперь Ирина была в общем-то готова к чему угодно. И действительно удивилась, когда в ответ на ее категорический отказ что бы то ни было покупать молодой человек с торчащими вперед зубами не стал нервничать и суетиться, а все так же улыбчиво с ней раскланялся, подобрал свой стоявший на земле баул и пошел дальше по Мерзляковскому, высматривая впереди очередную жертву. Н-да, подумала Ирина, эдак его работодатели прогорят на одних бесплатных приложениях к непроданному ширпотребу. Впрочем — а мне-то что за дело. Косметичка и впрямь неплохая, и если во флакончике из-под духов окажется не уксус и не «Красная Москва», можно считать, что утро началось удачно и счесть данное обстоятельство за добрую примету в преддверии первого знакомства с трудовым коллективом. Ирина свернула налево, в Хлебников, и пошла по правой стороне, поглядывая время от времени на номера домов.

26 июня 1999 года. Москва. 9.55.

Маленький двухэтажный особняк в Хлебниковом переулке, который соответствовал указанному в памятке шефа адресу, произвел на Ирину неизгладимое впечатление — с первого взгляда. Выстроенный в середине XIX века в стиле этакого купеческо-мещанского псевдобидермайера, крашенный чем-то розовато-желтым, издалека он ничем особенным не выделялся, и она обратила внимание на сам по себе дом только тогда, когда увидела табличку с нужным номером и развернулась в поисках двери. Дверь была — за ажурными чугунными воротами, а от ворот к двери вела дорожка, едва заметная среди густых кустов сирени, жасмина и еще чего-то такого же купечески-мещанского, от чего даже теперь, когда все кусты давно уже отцвели, словно по инерции шел густой и слегка одуряющий запах, совершенно неожиданный здесь, в самом центре Москвы. Вокруг дорожки и кустов буйно разросся целый маленький парк, с запущенными клумбами, с лохматым нестриженым самшитом вдоль задней, каменной и довольно высокой стены, со старым дубом, с кустом остролиста и — с несомненной яблоней посередине. Вот это уже было совсем чудо, сад с яблоней в двух шагах от Нового Арбата.

И дверь тоже была — не просто так. Она была стеклянная и вела не в дом, а в своеобразные стеклянные же сени, сплошь заставленные какой-то рухлядью. В сенях угадывались еще две или три ступеньки, которые вели к следующей, уже солидной, деревянной двери, открытой, как и стеклянная, настежь.

Ирина сверилась с бумажкой. Адрес тот. Но меньше всего это поместье обедневшей генеральши походило на здание, в котором мог размещаться один из — пусть даже нестандартных — отделов ФСБ. За долгие годы существования секретных служб в России, екатерининских, николаевских, сталинских и брежневских, при регулярной смене вывесок названий, идеологий и противников, выработался тем не менее единый — от Бреста до Петропавловска-Камчатского — партикулярный стиль казенных зданий. Лихая эпоха конца 1910-х годов, когда губернское чека могло заседать в легкомысленном особнячке какой-нибудь балерины, бывшей любовницы провинциального губернатора, была разве что недолгой интермедией. А здесь в тихой мещанской камерности этого пейзажа было что-то настолько чуждое самой идее секретной службы, что Ирине пришлось усилием воли подавить в себе желание еще раз перевести взгляд с написанного на бумажке адреса на эмалированный номер на стене. Все так. Она не ошиблась. Эта разлюли-малина и есть место ее первого назначения. И еще дурацкие эти настежь открытые двери. Так вообще не бывает. «Ну, шарашкина контора», — буркнула про себя Ирина и толкнула скрипучую, тяжелую, витую из чугуна воротную дверцу.

R.

Время между тем шло, день цеплялся за день, ночь за ночь, и школа как-то сама собой подошла к концу. В последних классах Ирина отличницей не была, но аттестат у нее вышел почти пятерочный, и она, зажмурив глаза, решила поступать в МГУ, на инъяз. Тетка, узнав об этом, устроила ей дома небольшой такой, вполне в рамках приличия скандал, поскольку считала, что пробиться в жизни можно, только имея профессию, а все эти гуманитарные фигли-мигли специальностью не считала. Против высшего образования в принципе она ничего не имела и готова была кормить, обувать и одевать Ирину еще хоть два года, хоть пять, если потребуется, но что потом-то, если на инъяз? В школе английский преподавать? И жить в Москве — на учительскую-то зарплату? Ира нарисовала тетке золотые горы — насчет того, куда, бывает, попадают выпускники московских инъязов, и тетка вроде как смирилась.

Вступительные экзамены прошли как дурной сон. Баллы Ирина получила очень даже неплохие — только по сочинению была четверка (ей потом объяснили, что без блата пятерок по сочинению не бывает) и по английскому тоже. Ира привыкла ехать на старом запасе, а с языком так нельзя. Перед самым экзаменом она психанула, выяснив, что все ее товарищи по несчастью минимум по году отзанимались с репетиторами, причем с репетиторами с этого же самого инъяза, что, конечно, поднимало их шансы на поступление. Она вообще чуть было не ушла с экзамена, но какой-то парень, из своих же, из абитуриентов, буквально силой впихнул ее в дверь экзаменационной аудитории, и она, как ни дрожали коленки, получила свое заслуженное «хорошо».

Ясное дело, с двумя четверками она бы никуда не прошла, но помогли, как ни парадоксально, родители, а вернее — справка о том, что Ира круглая сирота. На сирот существовала какая-то особая квота, и вот под эту квоту Ирина как раз и попала и была зачислена на первый курс.

В тот день, когда должны были вывесить списки, Ирина провалялась в постели до десяти часов. Тетка давно ушла на работу, в доме было тихо, и, главное, никуда не нужно было бежать. Предыдущие несколько месяцев были сплошь заполнены какой-то сумасшедшей суетой. Сперва экзамены в школе, потом — изо дня в день и из ночи в ночь — зубрежка, и, что ни утро, длинные московские концы в библиотеку и обратно, и перезвон со знакомыми, малознакомыми и вовсе почти незнакомыми людьми, которые могли одолжить нужную книгу, подсказать, где найти нужную информацию, или просто объяснить — как проходят вступительные в МГУ. Потом экзамены, сплошной недосып и дурацкие теткины расспросы про то, кто и что отвечал и о чем спрашивали саму Ирину: а ты, а они тебе, а ты что, и с непременными дурацкими комментариями. И вот сегодня наконец все решится. Все решится.

Сон сегодня ей тоже снился не совсем обычный. На время экзаменационной суеты привычные сны куда-то все подевались, то ли времени ночью на них не хватало, то ли Ирина слишком выматывалась за день, но снилась все больше какая-то дребедень, мелкие бытовые сценки, и только перед каждым экзаменом — трава, вода, цветы, легкий ветерок и предощущение полета. Сегодня тоже все начиналось как бытовая сценка, кто-то у кого-то что-то украл, вроде бы на базаре, потом скандал, ругань, злые лица, гонят по улице вора, потом уж не вора, а кошку, кошка мечется от стены к стене, но все двери закрыты, и ни одного дерева, на которое кошка могла бы залезть. Ирина идет по улице навстречу и хочет кошку защитить, и протягивает ей руки; кошка медленно, недоверчиво, как-то боком, вприпрыжку подходит к ней, прыгает на руки и оказывается неожиданно тяжелой, и обхватывает ее руки лапами, и выпускает когти, и начинает шипеть и поворачивать голову, и Ирина знает, что лицо у нее, у кошки, уже не кошачье, и заставляет себя проснуться, чтобы тут же провалиться в другой, более спокойный сон. Где длинная проселочная дорога, и столбы, столбы, столбы, и ветреный солнечный день, и летят желтые листья с ясеней, и почему-то очень грустно, но и хорошо, и спокойно, и идти легко, и хочется вот так идти, не останавливаясь, пока не настанет ночь.

Ночь, однако, не настала, а настало утро, и нужно было, конечно, и впрямь вставать и идти на станцию метро, ехать в университетский корпус на Воробьевых горах, узнавать результаты. Но вставать прямо сейчас никак не хотелось, Ирина лежала и придумывала, что станет делать в том случае, если поступила, и что — если не поступила. Если не поступила, нужно будет рано или поздно устраиваться куда-нибудь на работу. Но это потом, а сначала она обязательно съездит в Саратов, зайдет на кладбище — Ира давно уже убедила себя, что там лежат не родители, но успела настолько сродниться с этими неведомыми ей людьми, о которых кроме нее все равно позаботиться некому, что даже про себя называла это — «сходить к родителям». А если поступила? Тогда все равно сначала в Саратов, а еще купить сегодня же тетке что-нибудь очень дорогое и красивое, колечко или сережки, или пойти в самый дорогой магазин и купить французские духи. Настоящие французские духи. Денег у Ирины, естественно, не было, но это только так кажется. Денег у нее теперь куча, потому что с сегодняшнего дня она взрослая, а значит, те деньги, которые выручены за квартиру и лежат на книжке, можно брать и распоряжаться ими по своему усмотрению. И на Саратов. И на то, чтобы в случае — тьфу, тьфу, тьфу — купить тетке духи. И вообще, наверное, нужно с ней поделиться — все-таки сколько у нее жила. Отдать ей половину. Там было, кажется, что-то около тридцати тысяч долларов. Отдам пятнадцать. Она, конечно, и так баба не бедная, но лишними-то не будут. И — спасибо ей за все. Дальше буду сама решать, где жить, что делать и куда себя девать.

Где тетка хранила документы, Ира знала. В платьевом шкафу, за коробками с обувью, в небольшой жестяной коробочке из-под каких-то доисторических конфет. Не то чтобы тетка сама ей эту свою похоронку показала, она всегда все ото всех прятала — и от своих мужиков, и от Ирины тоже. Но таланты разведчика в Ирине проснулись, очевидно, не к старшим курсам университета. Стены в доме были тонкие, а звуки, которые издавала тетка, когда в очередной раз, думая, что Ира уже спит, лезла в свою заначку то ли что-то взять, то ли, наоборот, положить на место, были весьма специфическими: шкаф скрипел, шуршали по полу картонные коробки со старой рассохшейся обувью; как скрежещет плотно пригнанная крышка жестянки, когда ее открывают — тоже ни с чем не спутаешь; а потом — сиплый шорох перебираемых бумажек. Как-то раз, когда тетки не было дома, Ирина уже наведалась в шкаф, просто чтобы удостовериться, что интуиция ее не подвела. Коробку она открыла, увидела стопку всяческих бумаг, не то депозитов, не то акций, она тогда в этом не разбиралась, какие-то документы, загранпаспорт — дальше копать она не стала, а просто положила коробку на место, все как было, и закрыла шкаф. Незачем было любопытствовать.

Любопытствовать и сегодня было незачем. Нужно было просто найти книжку, поехать с ней в банк и снять деньги. И сделать тетке сюрприз. Потому что сама тетка ни за что ей книжку не отдаст — и еще, чего доброго, перепрячет. Не из жадности. Из опасения, что потеряет, отнимут, и так далее. И будет воспитательная беседа с уговорами на два часа.

Ирина встала, как была, в одних трусиках, с постели, прошлепала босыми ногами в теткину комнату и открыла скрипучий шкаф. Коробки с обувью одна за другой выстроились в шаткую пирамиду. Жестянка из-под древних конфет, где на верхней крышке кукольно-пухленький мальчик в матроске и девочка, тоже пухленькая, только еще более кукольная, рассматривали книжку с картинками, перекочевала из дальнего угла к Ирине в руки. Она не стала уходить далеко и вскрыла коробку прямо здесь же, на полу. Банковская книжка, против ожидания, лежала почти сверху, приткнувшись под теткин паспорт и под Ирино свидетельство о рождении. Свой паспорт, не так давно полученный, Ирина держала у себя, в портфеле, памятуя, что отец в свое время всегда имел документы при себе и иногда этак полушутя журил маму за то, что бегает по городу безо всяких опознавательных знаков. В нашей стране так нельзя — его слова.

Ирина достала банковскую книжку, закрыла жестянку и почти автоматически, повинуясь чисто детскому возбужденному чувству восторга от того, что она теперь без пяти минут миллионерша, открыла книжку на первой странице, где были с потугами на каллиграфию выведены ее фамилия, имя и отчество, а потом на второй, где должна была в одну аккуратную строчку значиться сумма ее нынешнего состояния. И оторопела. Потом перелистнула еще одну страничку, и еще, пока, наконец, на предпоследней, не уткнулась глазами в остаток суммы на счете — триста пятьдесят семь долларов США, и цифры прописью, 63.

26 июня 1999 г. Москва. 9.56.

Дорожка в заколдованном, хоть и не запертом на замок садике в центре Москвы оказалась из утрамбованной коричневато-розовой гранитной крошки — простенько и со вкусом, подумала Ирина. И грязи нет, и неизбежных на асфальте лужиц тоже не бывает. Ирина сделала несколько шагов к стеклянной двери и тут вдруг почувствовала, что за ней наблюдают. Не с улицы — она оглянулась, прежде чем ступить за ворота, и никого ни справа, ни слева не заметила. Из окон? Тоже вряд ли — тогда ощущение не было бы настолько острым — как будто наждаком по коже. Она остановилась и присела, как будто для того, чтобы поправить ремешок на босоножке. А сама украдкой обежала глазами два быстрых полукруга. Ну, так и есть. В дальнем и от калитки, и от двери конце маленького садика, удивительно удачно укрытая выступом стены соседнего дома, деревьями и кустами, стояла сплошь увитая плющом беседка, и в этой беседке сидел — судя по размерам фигуры, угадывавшейся сквозь плотные, словно воском облитые темно-зеленые листья, сидел там капитан Виталий Юрьевич Ларькин, криминалист-эксперт и визионер-любитель.

Ирина поправила ремешок и решительным шагом направилась прямо к беседке. На работу она пришла вовремя, и зафиксировать данный факт может не только выше-, но и нижестоящее начальство, не только в пределах служебного помещения, но и вне оного.

— Товарищ капитан, — отчеканила она, не дойдя шагов пятнадцати до беседки, вытянувшись, как и было обещано, во фрунт и даже щелкнув каблучками босоножек. — Лейтенант госбезопасности Ирина Рубцова для прохождения службы в ваше распоряжение прибыла.

Никакой «госбезопасности» давно уже не существовало, и любой сотрудник ФСБ должен был с ходу оценить заложенную в бравом по форме рапорте известную степень издевки — издевки, которую Ирина сочла уместным сделать еще более явной, едва заметно выделив голосом слова «в ваше распоряжение», и с особым ударением на «ваше».

— Вольно, лейтенант, — хмыкнув, ответили из беседки. Ну, что ж, сбить его с толку не удалось, так по крайней мере юмор оценил. — Заходите, побеседуем.

Ирина прошла оставшиеся пятнадцать шагов и перешагнула невысокий порожек беседки. Внутри царили полумгла и общее ощущение уюта, не совсем обычное для этакого дачного сооружения, попавшего полтора года назад в руки чисто мужского коллектива. Простой, сколоченный из струганых и покрытых лаком досок светлый стол посередине, такие же светлые лавки с трех сторон от стола, а возле лавок — два больших, непонятного происхождения, но очень аккуратно, как и все остальное, сделанных деревянных же короба. Плющ ползет вверх по металлическим решеткам с какими-то странными пластинами из блестящего металла, совершенно незаметными снаружи, но здесь, внутри, отбрасывающими ненавязчивые блики света, благодаря которым даже и в сумеречный день здесь, наверное, не совсем темно. Хотя — под дощатым же потолком висит электрическая лампочка в плетеном из ивняка абажуре. Значит, летом здесь и по вечерам тоже можно курить. Или работать. И, черт возьми, действительно уютно.

— Значит, с досье на будущих сотрудников уже ознакомились, — еще раз хмыкнул капитан Ларькин.

— Так точно, товарищ капитан.

— Давайте-ка без «товарищей», ладно?

— Слушаюсь, мой капитан!

— И без «капитанов». Поскольку без приколов, — тут Ларькин вздохнул, — у нас все равно обойтись не получится.

Он встал — огромный, светловолосый, голубоглазый — и протянул Ирине руку.

— Давайте знакомиться. Виталий Ларькин. Можно просто — Виталий.

— Ирина Рубцова. Можно просто — Ирина.

Ирина взяла его руку, широкую, сухую и теплую, и ощутила осторожное пожатие — и таковым же и ответила.

— С шестым чувством у вас все в порядке, — жестом пригласив ее садиться, сказал Виталий. — И это правильно. У нас по-другому нельзя. Но вы не подумайте, что я нарочно хотел поставить вас в неловкое положение. Просто не успел сказать положенное «Стой, кто идет, стрелять буду». Вы так решительно ворвались в наши кущи.

— А у вас это что — караульная будка?

— Да нет. Скорее — приют для уединенного размышления. Но ворота отсюда видны как на ладони. И улица. При полной собственной слитости с пейзажем. Так что если вас издалека смутила наша привычка оставлять все двери настежь — так зря она вас смутила. В нашей службе безопасности безопасность превыше всякой службы.

«Ага, — подумала Ирина, — врун несчастный. Он, видите ли, не успел меня окликнуть. Но весь мой танец перед воротами наблюдал с удовольствием».

— Это хорошо, — кивнула она. — Я тоже большой поклонник неформального общения с параллельной проверкой на вшивость. Но, собственно, мне было велено явиться к десяти часам и устроиться на службу. И кому же прикажете вручить верительные грамоты? Лично вам?

— Да нет, отчего же, — в тон ей ответил Ларькин. — Верительные грамоты вручаются главам государств и правительств. А я здесь — скромный министр внутренних дел. Так что по вопросу постановки на учет и выдачи талонов на питание — это к шефу. В стеклянную дверь, потом в деревянную, потом по коридору вторая дверь налево.

— Ну, что ж, пойду попробую, — сказала, поднимаясь со скамьи, Ирина.

— Пойдите попробуйте, — оживился Ларькин. — Удачи. А как закончите переговоры на высшем уровне — милости просим в наш скромный буколический уголок на чашку кофе. Кофе обещаю настоящий, по-арабски. Чтоб было, чем унять расстроенные нервы.

— И вам всего хорошего, — ответила Ирина, уже стоя в дверном проеме. — А от кофе, — и она щелкнула пальцем по жесткому листику плюща, — и впрямь не откажусь. Спасибо. — И пошла к застекленной, переблескивающей на солнышке разноформатными стеклышками веранде.

26 июня 1999 г. Москва. 10.10.

Майор Борисов сидел за огромным, с резными ножками и боковыми панелями, явно перешедшим конторе по наследству от прежних, еще дореволюционных владельцев столом и внимательно изучал какие-то бумаги. То ли из-за этого неохватного — что вширь, что в длину — стола, то ли по контрасту с Ларькиным он показался Ирине коротышкой: приземистый, крепко сбитый, с квадратными плечами и бычьей шеей, и краснеющий при малейшем физическом усилии — начиная все оттуда же, с шеи. Седины на висках у него было, пожалуй, чуть больше, чем на вложенной в досье фотографии, а в остальном именно таким Ирина себе его и представляла. Джинсовая рубашка, под ней нейтрального серовато-зеленого цвета майка. Глубокие «вороньи лапки» в уголках глаз. Глаза темно-серые, движения внешне неторопливые и даже замедленные. Что ж, дело ясное, инструктор по рукопашному бою.

Первую фразу, которой новый начальник встретил Ирину, приветливой назвать было никак нельзя.

— Вы опоздали на десять минут, почему? — спросил он, стрельнув в ее сторону глазами и опять уткнувшись в свои бумажки, так, словно ответ на заданный вопрос его совершенно не интересовал.

— Никак нет, — ответила Ирина, приняв тот же самый тон, что и с Ларькиным. Почти. С поправкой на возраст и статус собеседника.

— Что значит — никак нет? — Борисов соизволил-таки оторваться от текста и на сей раз уже с явным интересом окинул Ирину взглядом.

— С без одной минуты десять до восьми минут одиннадцатого, находясь на территории учреждения, я имела предварительную беседу с капитаном Ларькиным, — отрапортовала Ирина, твердо глядя прямо перед собой, то есть в окно за спиной майора. Окно выходило на глухую стену какого-то соседнего строения. Стену не ремонтировали и не штукатурили как минимум лет пятьдесят.

Майор Борисов понимающе хмыкнул — точь-в-точь как Ларькин, отметила для себя Ирина. «Может, насчет внебрачного сына отца-командира я и не ошиблась…»

— Ладно. Давайте ваши документы.

Ирина привычным жестом расстегнула сумочку — и обомлела. Документов на месте не было. Утром она пять раз проверила, все ли на месте, и в последний раз, уже перед зеркалом в прихожей, еще раз вынула их из сумочки и тут же положила обратно. Да и потом, в метро, доставая книгу (она еще в десятом классе освоила эту всеобщую московскую привычку — читать в метро, и автоматически хватала теперь с полки первое, что попадется под руку прежде, чем выйти из дома), тоже краем глаза уцепила — корочки на месте, послужной на месте… Оставить она их нигде не могла, да и не свойственна ей была забывчивость, отродясь за ней такого не водилось…

— В чем дело? — Борисов удивленно вскинул брови.

— Видите ли, Юрий Николаевич, — набрав воздуха в грудь и чувствуя, что против воли заливается румянцем, выпалила Ирина, — я не знаю, как так могло получиться, но документов у меня при себе нет.

— Что значит нет?

— Нет, и все.

— Вы забыли их дома?

Начинается. Худшего и придумать невозможно. Нечего сказать, славное начало. Плавное вхождение в коллектив. Выставить себя полной дурой в первый же день, да что там — в первые же десять минут первого же дня. На стажеров и так везде и всюду смотрят как на придурков — это неизбежно. На женщинах-стажерах это сказывается вдвойне, баба-дура, что с нее взять. И чем больше ты будешь сейчас рыпаться, тем глубже увязнешь. Только не оправдываться. Ни в коем случае не оправдываться — иначе смерть. Верная, медленная и крайне болезненная для самолюбия.

— Никак нет. Они были у меня в сумочке.

— Когда вы последний раз заглядывали в сумочку?

— Перед выходом из метро.

— Вы с кем-нибудь общались по дороге от станции метро?

— С капитаном Ларькиным… — И тут до Ирины дошло. Коммивояжер. Мальчик с торчащими зубами. Он помогал ей засунуть в сумочку новенькую косметичку.

— Вы о чем-то вспомнили?

— Да, здесь, неподалеку, меня остановил коммивояжер, и, знаете, в общем, скорее всего документы украл именно он. Хотя я не понимаю — кошелек на месте, денег он не взял, но почему-то взял…

Ирина говорила и сама себя слышала со стороны. И понимала, насколько нелепо она сейчас выглядит. Она опоздала на десять минут, потом она никак не может найти в сумочке документы, а потом выясняется, что их у нее украли, прямо на улице, среди бела дня. Классного специалиста приобретает в ее лице группа майора Борисова, нечего сказать. Что ж, выставить тебя, моя хорошая, после этого, конечно, не выставят. Свою стажировку ты здесь оттрубишь — сидя в дальней комнате за компьютером и ползая по интернету в поисках статеек про марсиан и про снежных людей в базарно-карабулакском районе. Под постоянные приколы этих самых кондовых мужиков, которых она только-только собралась всех враз сперва поставить на место, потом очаровать, а потом действительно разобраться, чем они тут занимаются. А потом тебе выдадут соответствующую характеристику — с которой только и останется, что ехать в этот самый базарно-карабулакский район ловить шпионов, которых там примерно столько же, сколько снежных людей.

Она, пытаясь проглотить подкативший к горлу ком и понимая, что еще чуть-чуть, и она разрыдается как последняя дура, подняла глаза на майора Борисова. Она была готова к чему угодно. К выволочке по полной программе. И даже не обидно будет — заслужила. К еще более унизительному, чем выволочка, сочувственно-отеческому взгляду. После сочувственных взглядов можно сразу брать под козырек и спрашивать, где та самая дальняя комната с тем самым интернетом про инопланетян. К нудной лекции о служебно-должностных преступлениях, в число которых, несомненно, входит и утеря — или иная утрата — служебных документов, вследствие чего интересам и престижу ФСБ, если и не интересам России, может быть нанесен урон. И к написанию многочисленных объяснительных. И к бесконечным мытарствам по кабинетам всяческих маленьких начальников, в чьей власти восстановить ту или иную печать, тот или иной факт ее биографии, или еще какую-нибудь столь же необходимую для ее реабилитации деталь. К реабилитации не окончательной, поскольку серьезные ошибки и просчеты в конторе если и не прощают, то умеют о них не напоминать. А вот о подобной глупости через неделю будет знать каждая уборщица. И к реабилитации скорее всего посмертной, ибо на порогах всех этих кабинетов она в конце концов и сдохнет. И поделом ей, дуре, будет.

Но майор Борисов повел себя, с ее точки зрения, не вполне адекватно скандальной служебной ситуации. Он достал из стола бумагу и карандаш и спросил у Ирины:

— Вы рисовать умеете?

— Да, немного.

— Сможете нарисовать того типа, который, по вашим словам, украл у вас документы?

— Попробую. — Ирина попробовала. Портрет получился не слишком похожий, но общие пропорции она уловила, а обилие характерных деталей — торчащие вперед зубы, не самый распространенный разрез глаз, общая, чуть приподнятая вверх — подбородком вперед — линия лица — сильно облегчили ей задачу. — Вот. Примерно так. — Она протянула листок бумаги через стол Борисову.

— Где он вас поймал? Далеко отсюда?

— Да нет. Прямо здесь же, за углом.

Майор не стал на нее орать, не стал читать нотаций, и отеческого сочувствия тоже не было заметно. Он воспринял проблему как проблему и отнесся к ней вполне по-человечески. Ирина начала понемногу успокаиваться.

— У меня оставалось еще десять минут, а хотелось прийти тик-в-тик, вот я и остановилась. Совсем рядом, в Мерзляковском.

— Как он был одет?

— Довольно броско. Светлый костюм. Двойка. Темно-бордовый галстук. Очки с довольно сильными диоптриями, оправа черная, роговая.

Майор как-то вдруг погрустнел лицом, сказал — «Н-да» — и нажал на селекторе кнопку.

— Илья? — спросил он.

— Да, Юрий Николаевич, — послышался с того конца провода искаженный дурным динамиком голос.

— Будь добр, зайди на минутку.

— Иду.

Буквально через несколько секунд на пороге нарисовался третий член трудового коллектива. Илья Большаков. И опять же, Ирина похвалила себя за глазомер — надо же хоть чем-то, да утешиться. Точно такой, каким она его себе представляла. Вечный студент. Компьютерный гений. Кролик из мультфильма про Винни-Пуха и всех-всех-всех. Хотя для кролика кое-чего ему все-таки не хватает. Торчащих вперед…

— Ну? — спросил майор, эдак устало, как на неразумное дитя глядя на старшего лейтенанта Большакова. — Твоя работа?

— Моя.

— Сукин ты сын, Большаков. Смотри, до чего девушку довел, чуть не до слез. Совесть есть?

— Ну, так первый же день, Юрий Николаевич, святое дело. Помните, как вы меня с Ларькиным «крестили»?

— Помню, помню. А Ларькин что — тоже в курсе?

— А как же.

— Вот паразиты. Вы уж простите их, лейтенант, — обратился он к Ирине. — Не знаю, как принимают новичков в ваших палестинах — вы где проходили, в семерке? — а, нет, тогда знаю. Тоже ничего хорошего. А у нас так принято. Молодежь резвится. Ты, кстати, Большаков, документы-то верни. Небось при себе?

— При себе, Юрий Николаевич.

Большаков вынул из внутреннего кармана удобной легкой курточки с множеством молний, карманов и кармашков документы и почтительно положил их на стол.

Ирина разрывалась между желанием броситься этому артисту на шею и — не менее сильным — врезать ему от всей души по шее же. Нет, чуть выше. Под ухо, под самый череп. На долгую, добрую память. Кинули ее, конечно, классически. Но, с другой стороны — сама виновата. Знала же, что первый день. Надо было ждать чего угодно. Она и ждала. От Ларькина, скажем, ждала, в садике-садочке. Но не на улице же, не в таком — действительно артистическом исполнении. То, что он сделал с внешностью, — высший класс. Не примерь она на него мысленно кроличьи зубы — ни за что бы не догадалась.

Майор Борисов как будто прочел ее мысли.

— Кстати, Илья, что-то новенькое придумал для нового сотрудника, правильно я тебя понял? — Он пододвинул Большакову Иринин рисунок. — Что-то раньше я за тобой такого кролика не знал. Продемонстрируй коллегам.

— С нашим удовольствием, — благообразно кивнул Большаков, и Ирина порадовалась еще раз, теперь уже с чистой совестью: вот он, проглянул новгородский купчик Сила Титыч.

Большаков между тем достал из очередного кармашка вставные верхние зубы — вот почему он, зараза, во весь рот не улыбался — сунул их в рот, потом надел на нос взявшиеся невесть откуда черные роговые очки, провел подушечками пальцев по глазам — и вдруг преобразился. Глаза покраснели и сузились, и разрез у них стал вдруг совершенно другой — тот самый, характерный, который вместе с зубами и очками сразу бросился Ирине в глаза, помешав увидеть за внешне броскими деталями знакомое по фотографии лицо. Фигура у него тоже изменилась. Исчезла легкая раздолбайская сутулость, но плечи при этом стали как будто уже и подались вперед, вылез откуда-то маленький округлый животик, шейка вытянулась и подала голову подбородком вперед.

— Извините, — так же как в Мерзляковском, в полрта улыбнулся Большаков. — Пиджачок и рубашку оставил у себя. Но если надо…

— Нет, не надо, — усмехнулся в сторону Борисов. — И вообще. Работы до черта, а они тут бог знает чем занимаются. Хоть Рената, надеюсь, не впутали? Никаких больше неожиданностей лейтенанту Рубцовой от вас не ждать?

— Кроме кофе — никаких.

— А кофе нормальный?

— Нет, Юрий Николаевич, кофе не нормальный, — вынимая зубы изо рта и принимая свой обычный вид, сказал Большаков. — Обижаете. Кофе не просто нормальный. Это очень хороший кофе. И я сам его для Ирины Вениаминовны сварю. Дабы загладить первое впечатление.

Ирина вынула из сумочки шитую бисером косметичку и принялась было выбирать из нее все свое.

— Что вы, что вы, — произнес в галантном полупоклоне Большаков. — Это вам подарок от всей команды ГРАСа, в которой так, признаться, не хватало острого женского глаза и нестандартной женской логики.

Он покосился в сторону Борисова. Тот вздернул бровь, но ничего не сказал.

— А также в знак искреннего уважения и признания будущих заслуг, — продолжил Большаков. — Ну, надеюсь, без обид? — Он протянул Ирине руку. — И пойдемте варить кофе.

— Без обид. — И она пожала протянутую руку.

R.

От тетки Ирина съехала в то же утро. Собрала вещички — благо все уместилось в один-единственный старый чемодан — и захлопнула за собой дверь, оставив ключи там же, в теткиной комнате, на разворошенной коробке с документами. Книжку с остатками денег на счете она поначалу хотела было бросить там же, но, подумав, все-таки взяла с собой. Триста долларов, так триста долларов. Родовое, так сказать, наследство. Сидя на кожаном диванчике метро, она еще раз ее перелистала: самая большая трата была прошлым летом — тетка купила себе дачу в каком-то престижном дачном кооперативе, рядом сосновый лес, речка, в лесу грибы, в речке плотва. У нее как раз завелся тогда очередной поклонник, лет на восемь, наверное, если не на десять ее моложе. И тетка на все лето умотала с ним на дачу. Понятно, что Ирину туда никто не звал. Денег на покупку дачи, кстати, по официальной легенде, дал именно поклонник. Саша — так. кажется, его звали. Длинный, немного нелепый, походка рубль-двадцать, и в неизменной, и зимой, и летом, черной кожаной куртке. Парень чернокожий, как его Ирина про себя именовала. Не при тетке, конечно — та бы обиделась. Она вообще была очень обидчива. И теперь Ирина понимала — почему. Если воруешь у человека деньги, надо же получать хоть какую-то компенсацию за регулярный моральный урон и нечистую совесть. Вот и цепляешься по мелочам. И читаешь морали.

Приехав с чемоданом в университет, она была готова ко всему. Если нет — что ж, вещи с собой. Снимет деньги с книжки, купит билет и уедет обратно в Саратов. Первое время, пока не найдет работу, перекантуется у каких-нибудь родственников. А там — либо снимет угол, либо в общагу. Вариант всегда найдется. Если да — так еще того лучше. На ближайшие пять лет планы определились.

Планы определились. Ирина Вениаминовна Рубцова была зачислена в третью английскую группу первого курса инъяза. Ура. Именно так, без восклицательного знака. Так все-таки лучше, чем Саратов и полная неопределенность в придачу. Прыгать до потолка ей отчего-то не хотелось.

В деканате она объяснила ситуацию, не вдаваясь в подробности — да, жила у дальних родственников. Да, ей будет лучше в общежитии. Да, она прекрасно понимает, что московской прописки лишится, как только закончит университет. Университет, между прочим, нужно еще сперва закончить. Да, вещи у нее с собой, так что заселяться можно прямо сейчас.

Будь она просто приезжая абитуриентка, вчера свалившая последний вступительный экзамен, ордер на общагу ей выдали бы не раньше чем через два-три дня. Жила же она где-то все это время. Но сиротский статус сделал свое дело и здесь, и Ирину направили в находившуюся неподалеку высотку, к тамошнему начальнику над всеми жилыми и нежилыми помещениями, с трудно выговариваемым общим ФИО, но по имени Мухтар. Каковой Мухтар, человек чрезвычайно занятой, тем не менее без звука подписал нужную бумажку и велел какой-то своей столоначальнице выписать Ирине ордер аж в аспирантское общежитие филфака, в высотке, в зоне «Г». Ордер выписали, зону «Г» Ирина, пусть не без труда — поплутав по абсолютно одинаковым с виду, в какую сторону ни ткнись, мраморным хороминам высотки, — со второй попытки, но нашла. И комендант, по счастью, оказался на месте. И ключи ей выдали тут же. И от момента тихого «Ура» у списка зачисленных на первый курс до той минуты, когда Ирина, перешагнув порог своей комнаты, села за свой стол и принялась смотреть на бесконечно уходящую ввысь стену напротив, прошло от силы три часа.

Комнатка — № 411 «а» — была довольно странная: длинная, как пенал, с высоченным потолком, достать до которого можно было, наверное, только забравшись на шкаф. Вместо люстры был эмалированный металлический плафон, но зато по стыку между потолком и стенами шел аккуратный лепной бордюр. Мебель вся была старая, рассохшаяся, темно-коричневая, вполне в тон общей сумеречности этого громоздкого и давящего своей нечеловеческой, имперской монументальностью здания — ему же, вероятнее всего, и ровесница.

Шкаф был один — он же посудный, он же и книжный. И еще был встроенный, платьевой, с четырьмя полочками из струганых дощечек и с вертикальным отделением, где болтались три сиротливые казенные вешалки. Два стола — маленький письменный и еще того меньше, для всяких прочих нужд. Два стула. Странная, на полированных металлических поперечинах не то кушетка, не то кроватка, узенькая, девичья — но, с другой стороны, а я кто? В шкафу — посуда, минимальный набор: сковорода, две кастрюли, дуршлаг, два стакана, три тарелки, блюдце, ложка большая, ложечка чайная и — почему-то — четыре вилки. Ножа не было. Но был чайник.

Над дверью — антресоль. За дверью — прихожая, одна на две четыреста одиннадцатые комнаты, «а» и «б». «Б», судя по всему, пустовала. И на две же комнаты — налево туалет, направо умывалка, в которой была даже странная такая купальная конструкция — ванна не ванна, но с невысокими бортиками лоханка, задернутая полиэтиленовой занавеской, и над ней — душ. Горячей воды, понятное дело, не было, но лето же, можно сполоснуться и под холодной.

Окошко в комнате было одно, очень большое, без форточек. За окном был широкий подоконник, а внизу — сирень и мусорные баки. И — если выглянуть чуть дальше — вид на липовую аллею, уходящую на северо-восток, к Воробьевым горам.

Но это была своя, своя комната — на пять ближайших лет, если не произойдет никаких неожиданностей. И хозяйка здесь отныне была только одна — Ирина Рубцова, семнадцати лет, студентка первого курса инъяза. Это была редкая удача, но Ирина пока не успела еще этого осознать — слишком быстро все случилось.

Она распаковала чемодан, рассовала по полочкам-плечикам вещи, сунула в сумочку паспорт, кошелек и банковскую книжку и посмотрела на часы. Если поторопиться, то можно успеть и деньги снять, и пробежаться по магазинам.

26 июня 1999 г. Москва. 22.15.

Место действия: Москва, двухэтажный особняк в Хлебниковом переулке, служебный кабинет Ю. Н. Борисова.

Время действия: начало — 26 июня 1999 года, 22 часа 15 минут по московскому времени; окончание — 26 июля 1999 года, 22 часа 38 минут по московскому времени.

Действующие лица: Борисов, Юрий Николаевич, 44 года, майор ФСБ, начальник особого отдела Группа по Расследованию Аномальных Ситуаций (сокращенно — ГРАС); Ларькин, Виталий Юрьевич, 31 год, капитан ФСБ, заместитель начальника вышеуказанной структуры ФСБ.

Тема беседы: Ирина Рубцова, лейтенант ФСБ, стажер, назначена в ГРАС с 26 июня 1999 года.

Борисов: Заходи, заходи. Располагайся. Чай будешь? Я все равно уже поставил.

Ларькин: Нет, наверное, нет. Набулькался за сегодня чаю-кофею. Хотя — давайте за компанию.

Борисов выдергивает из розетки вилку закипевшего чайника. Заваривает — прямо в стаканах — чай. (Звук падения в стаканы сублимированных чайных листьев, потом — звук льющейся кипящей воды.) Сам он пьет чай без сахара, для Ларькина же достает из ящика стола и пододвигает поближе пачку «пиленого». (Звук трения картонной коробки о стол.) Ларькин пьет вприкуску.

Борисов: Ну, как она?

Ларькин: Нормальная, в общем, баба. С интеллектом — полный порядок. Со стервозностью тоже. Где сядешь, там и слезешь. Не курит. Выпивает, похоже — в пределах разумного. Про университет говорит охотно, про учебку — слова не вытянешь. Стажировалась где-то за бугром, и климат там, похоже, был теплый. Языки — английский, французский, испанский, немецкий. Может быть, какие-то еще. Пока не знаю. Реакция хорошая. Похоже, девка тренированная — хотя и не перекаченная. Про нашу контору явно не всю жизнь мечтала. Да, в компьютерах сечет, но не слишком, опять же в пределах разумного. Илья отвечает.

Борисов: Как он вообще с ней?

Ларькин: Помирились. Цапались весь день от души — любо-дорого было послушать. Нашла коса на камень. Вообще, эти, похоже, споются. Время от времени переходила с ним на английский. Не слишком явно в мою сторону, однако я при этом был не слишком далеко. Тоже — прощупывает почву.

(Молчат. Пьют чай.)

Борисов: Ренат к вам туда не заходил?

Ларькин: Куда — туда?

Борисов: В беседку.

Ларькин: В беседку не заходил. Илюха ей потом компьютерный парк показывал, и так вообще — железками хвастался. Ну, тут уж куда без Ренатика.

Борисов: Как он ей?

Ларькин: Как и следовало ожидать. У нас университетский диплом. У нас верхнее образование. Плюс — лейтенантские погоны. Куда выше. Тут прапорщику Ахмерову вообще рядом делать нечего. Не так, конечно, не явно. Но пару раз просквозило. А в целом — очень ровно, доброжелательно, с улыбочкой.

Борисов: А она ему?

Ларькин: Ну, девка она видная…

(Пауза.)

Борисов: Ох, чувствую, начнутся у нас с ней проблемы. Если кто затеет из-за нее стреляться, уволю к чертовой матери.

Ларькин: Вместе с секундантом?

Борисов: Вместе с секундантом.

Ларькин: И останетесь, стало быть, с девушкой один на один?

Борисов: Иди ты! Умник… Пойдем лучше покурим на свежем воздухе — да и по домам скоро. Тебе дежурить, а мне — в метро.

(Ставят стаканы на стол, выходят из комнаты.)

(Конец записи.)

Борисов и Ларькин вышли в «кущи» и закрыли за собой дверь веранды. Темные сумерки, черные силуэты листьев на фоне пронзительно-темно-синего неба. В углу, под нагретой за день кирпичной стеной заливался сверчок. Стоявшие вокруг высокие дома отчасти экранировали шум с Нового Арбата и с Никитского, но общий гул большого города с отдельными всплесками звуков был тут как тут, никуда от него не денешься.

Они прошли по ясно различимой в полумраке дорожке в беседку, сели на лавки, но свет включать не стали, и только Ларькин, немного повозившись у одного из больших деревянных коробов, щелкнул тумблером. В коробе, под откинутой крышкой, загорелись три шкалы и еще несколько разбросанных тут и там зеленых и красных индикаторов. Ларькин поколдовал над приборами, потом удовлетворенно кивнул и повернулся к Борисову.

— Слушают. Здесь тоже слушают.

— Мы теперь у них молчим?

— Не совсем. Пленка номер три. Борисов и Ларькин. Покашливание, затяжки, пара фраз, под конец — анекдот. Пятнадцать минут.

— Какой анекдот?

— Про двух рыбаков на рассвете.

— Не слышал.

— Пришли два мужика на рыбалку. Утро, половина пятого, тишина, красота. Наживили, забросили, закурили. Вдруг из леса, издалека откуда-то — крик: «Да пошли вы все на хрен!» Мужики переглядываются. Пожимают плечами, сидят дальше. Проходит минут десять, снова тот же крик: «Да пошли вы все на хрен!» Мужики вынули, перенаживили, сидят дальше. Волнишка так тихохонько в бережок — шшш, шшш — комарики жужжат. По речке из-за поворота на маленькой такой лодчоночке выплывает маленький такой мужичок. И сидит, паршивец, на корме и таким вот малю-юсеньким веслом, вроде как совочек детский, за собой подгребает. Вот мужики смотрели на него, смотрели, а потом и говорят: «Эй, мужик! Ты бы хоть весло себе, что ли, нормальное нашел…» А мужик им в ответ: «Да пошли вы все!..»

— Смешно.

— Пусть ребята повеселятся. Кем бы они ни были.

— Кем бы они ни были.

— Ну что?

— Что — что?

— Зачем она к нам?

— Заказывали лингвиста — получите лингвиста.

— С задержкой на три месяца. И совсем не из той конторы, из которой мы их попросили.

— Точно так.

— Так что, казачок-то засланный?

— Вероятнее всего.

— А сам казачок в курсе, что он засланный?

— А вот это надо бы Лесника спросить. Его кадр. Только если с нее где сядешь, там и слезешь, то на Лесника если сядешь, то он потом с тебя не слезет.

— Ну и что мы с ней будем делать?

— Посмотрим, приглядимся…

— Как? У нас же сейчас самая работа пошла по Оренбургу. Я только-только всех этих тварей вылущил…

— Вот и славно, что вылущил. Ты свое дело сделал. Дальше — мы с Ильей и Ренатом сами справимся, без тебя.

— То есть?

— То есть присматриваться к ней имеет смысл чем дальше отсюда, тем лучше. Понял?

— И амбразуру закрывать пойдет товарищ Ларькин?

— И амбразуру закрывать пойдет товарищ Ларькин. А что, есть возражения? Ренат бы обзавидовался. В командировку на две недели, за счет конторы, да еще с такой девушкой, да еще на Волгу?

— Куда?

— На Волгу. Ничего матерного. Если не считать того, что Волга — она Волга-мать.

— За йетями, что ли?

— Именно. За ними самыми. Сигнал поступил, группа захвата — на выезд.

— Но ведь смешно же, Юрий Николаевич! Честное слово — смешно. Меня недавно Прокопенко на улице встретил — здорово, говорит, турист. Сколько, говорит, марсиан поймал за отчетный период.

— Ой, какие мы нежные. Прокопенко засмущались.

— Ну нет, конечно. Но, может — может, ее одну туда послать, а? У меня работы до черта. Пусть собирает фольклор и плещется на пляжах. А разберемся со всем этим делом — как раз и она подоспеет. Приглядеться еще успеем.

— Все сказал?

— Все.

— А теперь слушай меня. Поедете вдвоем. И поедешь с ней именно ты. Большаков на нынешнем этапе мне здесь нужнее, и к тому же вы с ним роли сами распределили. Он — хам, ты — друг, товарищ и брат.

— А может, Ренат?

— Отпускать стажера с младшим по званию?

— Тоже верно.

— Ну, вот и ладно. Вот и договорились. Значит, понял — полный контроль. Станет прыгать на тебя — воля твоя, не маленький, не мне тебя учить. Но чтоб голова была на месте — днем и ночью. Понял?

— Которая?

— Верхняя, Виталик, верхняя. Чтобы думать. Ну, ладно, наши пятнадцать минут вышли. Вон — индикатор у тебя мигает. В смысле на приборе. Подреми сегодня ночью, а завтра — приступай.

— Яволь.

— Все, все, доброй ночи.

— Доброй ночи, Юрий Николаевич.

R.

Университетская жизнь захватила Ирину сразу, надолго и всерьез. За первые же три недели их так загрузили учебой, что ни на что другое времени просто не оставалось. Кроме утренних пробежек до речки и обратно с гимнастикой на берегу. И вечернего киноклуба, в котором раза два в неделю крутили хорошее кино, которое по большей части широким экраном в России вероятнее всего и не пойдет никогда, потому что не окупится, а телевиденье до него тогда еще не доросло. Вим Вендерс Ирину очаровал с первого же взгляда. Питер Гринуэй показался поначалу сложноват, а местами вызывал едва ли не рвотный рефлекс — но смотрела она все подряд, от голливудских блокбастеров, с которыми как раз через пару лет никаких проблем в кино- и видеопрокате уже не будет, до элитарного кино, непонятного, но оттого еще более привлекательного.

В остальном за пределы университетского городка вовсе можно было не выходить. От главного здания или, в просторечии, ГЗ, где она теперь жила, до второго гуманитарного корпуса, где проходили — за редким исключением — практически все занятия, было пять минут хода. И обратно, соответственно, столько же. Расположенной там же, во втором гуманитарном, библиотеки хватало на уровне первого курса за глаза. ГПУ, то бишь Гастроном при Университете, работал исправно и ассортимент по студенческим меркам имел не просто достойный, а даже избыточный. На стипендию (ее назначили сразу же) жить можно было долго, безбедно и сытно: завтраки, обеды и ужины в общежицких столовых продавались по смешным ценам. И оставалось на прогул души. Каковой прогул можно было осуществить, опять-таки не выходя в город, ибо ГЗ был городом в городе и имел в своих несчетных закоулках все на свете — начиная от парикмахерских и мастерских по ремонту обуви до собственных сберкассы, почтового отделения, междугородного телефона и паспортного стола.

По периметру ГЗ стоял высокий чугунный забор, на всех входах-выходах — милицейские посты, чьей главной задачей была бдительная проверка на предмет права доступа в магическое тело alma mater. Агнцев от козлищ отличало наличие университетского удостоверения, университетского же студенческого билета или разового пропуска, который мог заказать для своих родных и близких всякий «прописанный» на территории ГЗ. Но пропуск этот давал право находиться в лабиринтах главного здания не больше чем до одиннадцати часов вечера указанного в нем дня. И время от времени в общагах устраивались ближе к ночи милицейские шмоны — и тем, у кого в «номерах» оказывались проведенные каким-либо контрабандным способом незаконные гости, грозили крупные неприятности.

Ирину это все до поры до времени не касалось ни в малейшей степени. Более того, она была даже рада всем этим строгостям — потому что тетка пару раз пыталась ее разыскать. А общаться с ней у Ирины не было никакого желания. А без желания Ирины попасть в ГЗ у тетки, соответственно, не было теперь ровным счетом никакой возможности.

Язык ей давался легко, прочие предметы требовали не столько умственных усилий, сколько времени, а уж чего-чего, а времени у нее теперь было много. Потому на первой же сессии Ирина выбилась в отличницы, получила повышенную стипендию и сдавала на пять даже такие внушавшие всеобщий тихий ужас предметы как теорграм — теоретическая грамматика английского языка — или курс зарубежной литературы начала XIX века в исполнении Альберта Викторовича Карельского, которого — и курса, и Альберта Викторовича — студенты боялись больше атомной войны. И не без оснований. Хотя, конечно, студенческая мифология, как и любая другая мифология, черпает в реальности только повод для буйного сюжетосложения. И так бы оно все и шло — легко, гладко, особо не цепляя за душевные струны и время от времени поглаживая по шерстке, — если бы под конец третьего курса Ирина не влюбилась. Как кошка. Первый раз в жизни. То есть обычные девические влюбленности бывали, естественно, и раньше. И даже не по одной за раз. Но чтобы так безоглядно, чтобы по уши, чтобы круги перед глазами и ничего вокруг не видеть и не слышать — нет, такого с ней прежде не случалось.

Подвело, как и следовало ожидать, аспирантское общежитие. Был чей-то день рождения, на который, как положено, звали всех-всех-всех, включая и тех, с кем каждый день сталкиваешься на кухне. На этом дне рождения был полный интернационал, дружба народов и всеобщее пьяное братание. И на этом же самом дне рождения оказался Олег Расторгуев из Симферополя, показавшийся Ирине невероятно красивым, невероятно умным и вообще невероятным во всех своих проявлениях: таких просто не бывает, не было никогда и быть не может.

Как он попал на день рождения к совершенно незнакомой аспирантке-филологине по имени Нелли Райляну, длинной и унылой кишиневской девице с претензиями на богемность, неизвестно. Впрочем, у него вообще был такой талант — попадать в нужное время в нужное место. И жить ему от этого было легко и просто.

Он не имел совершенно никакого отношения к МГУ. Он был вольный художник. Он ездил по стране и зарабатывал деньги. А потом тратил их — так же легко, как зарабатывал. Он возил сигареты из Одессы в Грозный, из Москвы в Воронеж возил книги. Он заключал какие-то безумные контракты для каких-то левых фирм с какими-то не менее левыми заказчиками и получал дилерские. Он знал все ходы и выходы в тридцати крупных и в бесчисленном количестве мелких и средних городах России и ближнего зарубежья. В Москве он бывал примерно раз в месяц, и надо же было такому случиться, что именно в этот день они оказались за столом с Ириной буквально бок о бок, и у Ирины было настроение оторваться от души, и Олег, отметив для себя хорошенькую соседку, решил в этот вечер посвятить себя ей.

Короче говоря, через два с половиной часа они уже вдвоем сбежали от успевшей за это время вусмерть перепиться компании, прихватив с собой (Олег заранее разведал хозяйские запасы) бутылочку настоящего, ну то есть совершенно «родного» молдавского «Жока». На дворе стоял конец мая, в Москве было тепло и цвела сирень, и они бегом скатились со ступенек почему-то открытого — против обыкновения — парадного входа, и задохнулись открывшейся безлюдной перспективой и чувством свободы. Наверное, Ирина за эти два с половиной часа тоже успела как следует распробовать хорошие молдавские вина, хотя и пила принципиально только сухое. Потому что дальнейшее в памяти у нее осталось — как набор открыток. Яркий кадр. Еще один, такой же яркий. Потом целая серия: один и тот же пейзаж, одна и та же пара, два человека, мужчина и женщина, и эта женщина — она, а мужчина — тот самый мужчина, о котором эта женщина всю жизнь мечтала. Они стояли у парапета и смотрели вниз, где за парком, за широким изгибом речки темнел массив Новодевичьего монастыря, и Лужниковский парк, а за ним — как ни банально — огни большого города. И это были очень красивые огни очень большого города. Потом они как-то сразу очутились внизу, у самой воды, и пили вино из горлышка, ничем его не закусывая, потому что нечем было закусывать, но вино было славное, и закусывать его не хотелось. И оно было темное, как ночь вокруг, и прохладное, как ночной воздух, и такое же терпковато-свежее на вкус. Потом они плавали, и на Ирине не было ничего, то есть совсем ничего, но это ее нимало не смущало, наоборот, от этого во всем ее теле рождалось удивительное ощущение легкости, сравнимое разве что с тем, которое приходило к ней во сне перед полетом. Вода была черная-черная, и переблескивала вдали электрическими бликами, и поначалу холодная, обжигающая, резкая, но потом ощущение холода прошло и осталась только — влага, со всех сторон обтекающая, ласковая, проникающая всюду и насквозь, совсем как руки человека, которого звали Олег. Которого звали Олег. Вот так, легко и просто, в два слога: О-лег.

Потом они шли вверх по темному склону, и кожа горела, и как будто светилась в темноте, излучая свежесть, и воздух был теплый-теплый, как парное молоко, и они через каждые несколько шагов останавливались и целовались, и счастье пузыриками вскипало в крови.

Потом она его спросила — а как ты пройдешь в гэзэ? Ночевать он, конечно же, будет у нее, где еще, но оставалась чисто техническая проблема — милиция на входе. А в том, что одиннадцать часов вечера остались где-то далеко, во вчера, в позапрошлом году, в позапрошлой жизни, сомневаться, естественно, не приходилось.

— Я пройду, — спокойно сказал он, — не беспокойся. Только я пойду первым, с твоим студенческим. А потом переброшу его тебе обратно, через забор.

— Но там же не твоя фотография, — сонным голосом проговорила Ирина и почувствовала, что плывет, и что говорит все это только так, по обязанности, потому что заранее уверена, что, конечно же, он пройдет, и все будет хорошо, и никаких проблем ни у него, ни у нее с ним никогда не будет.

Они добрели, хохоча, запинаясь и поддерживая друг друга, чтобы не упасть, до угла высотки, и Ирина отдала ему студенческий. Он прислонил ее к теплой, еще не успевшей остыть после дневного солнышка стене, показал, куда смотреть, где упадет брошенный им через забор студенческий, и ушел — сразу выпрямившись, твердо держа курс, походкой страшно уставшего за день человека, который так уработался на благо отечественной науки, что мысль у него теперь одна — добраться до койки и рухнуть спать. Без задних ног и без задних мыслей. И так у него это вышло убедительно, что Ирина прыснула со смеху, представив, каким усталым жестом примется он доставать из кармана заветный документ, и как дежурный мент, органически прочувствовав его усталость, свинцовую тяжесть в ногах и туман в голове, махнет рукой, едва увидев цвет и формат корочки — мол, иди, сердяга, и так все ясно, иди, спи.

Так все и вышло. Через неполные две минуты корочки с легким шлепком упали на асфальтовую дорожку, Ирина подобрала их и, слегка пошатываясь, пошла к дежурке. Милиционеры, как и следовало ожидать, встретили ее и проводили без вопросов, однако взглядами отнюдь не сочувственными.

Встретившись в сиреневых, буйно пахнущих зарослях, они обнялись и долго стояли так, перебирая губами губы, пальцами кожу, плавая в предвкушении еще большего счастья. Потом были ступеньки, потом лифт — на четвертый этаж, — потом никак не попадающий в замочную скважину ключ; но наконец он попал, провернулся, и они вошли в темноту, не включая света; и едва она успела закрыть за собой дверь на ключ, он уже снял с нее платье, и сам он был уже голый, и она уже лежала на узкой своей девичьей кровати, и он был на ней, но тяжести она не чувствовала, а чувствовала только, как резанувшая ее внезапная — до вскрика — боль перерастает в теплую, сладостную, толчками накатывающую волну, и как она уходит, уходит под воду, и вода сверкает и переливается всеми цветами радуги, и под водой дышать — как пить прохладное вино теплым майским вечером на берегу реки, и что это и есть — счастье.

8 июля 1999 года. Сеславино. 21.50.

К вечеру Виталий не вернулся, хотя договаривались, что вернуться он должен именно к вечеру, в случае отсутствия форс-мажорных обстоятельств, конечно. Андрея Ирина заметила еще днем — он возился во дворе, занимаясь какими-то хозяйственными делами. Расспрашивать она его тогда ни о чем не стала: в конце концов, у них с Виталием могла быть какая-то договоренность; отвезти, привезти, сперва доставить на место, потом не мешать, а еще чуть позже забрать. Или, скажем, он намеревается возвращаться своим ходом — в конце концов, с Андреем на рыбалку они же ходили без лодки. Может, и теперь так удобнее. А настораживать лишний раз мальчика — единственный до сей поры надежный мостик к йети — ей не хотелось.

Весь день она следила за перемещениями радиомаячка, тут же фиксируя маршрут на карте. Некоторые пути следования маленькой экспедиции действительно ставили ее в тупик, но она вскоре придумала единственное рациональное всем этим скачкам через белые пятна объяснение: ее знание местности, а тем более то знание местности, которым могли похвастаться картографы, нечего было и сравнивать с аналогичными знаниями Андрея. Просто он ведет Виталия какими-то своими партизанскими тропами, только и всего.

Часам к одиннадцати маячок застыл. Место это Ирине не было знакомо, находилось оно, судя по карте, в самой середине обширного острова, заросшего настоящим материковым лесом. Ирина прекрасно понимала, что этот остров может в действительности быть отнюдь не цельным, а состоящим из пары десятков больших и малых островов, но место конечной остановки почему-то представлялось ей небольшой поляной среди дубового леса, на которой, ближе к опушке, в тени, расположились Виталий с Андреем и пьют чай. Потом вернулся Андрей. А маячок стоял все на том же самом месте.

К вечеру Ирина начала беспокоиться. Она вышла во двор, оглядела медленно темнеющее небо, черные стены деревьев по краям видимого пространства и сад-огород, в котором уже залегли глубокие ночные тени. И передернула плечами. Что-то тут было не так. Она понимала — всякие бывают ситуации. Не дождался свидания в назначенный срок, решил остаться до утра, или наоборот, был радушно принят в лучшем йетьском доме и так заговорился, так заговорился… Но на душе у нее было неспокойно. Что-то не так. Она постояла еще немного, потом пошла обратно в дом. На кухне хозяйничала Ольга. Андрей был при ней. Когда в дверном проеме показалась Ольга, он спокойно поднял на нее глаза. Ни тени беспокойства.

— Андрей, — сказала Ирина, — можно тебя на минутку?

Даун послушно и даже как-то радостно кивнул и тут же вышел из кухни. Ирина спустилась с крыльца. Андрей шел следом.

— Андрей, — обернувшись, начала Ирина, — Виталий сам тебя отправил обратно?

— Нет.

Даун как-то вдруг потерял интерес к разговору, но оборвать его по собственной инициативе явно не решался.

— Вы поссорились?

— Нет, нет! Не поссорились.

— А почему же ты тогда бросил его там и уехал домой? Лодку увел?

— Он сказал.

Мальчик говорил через силу, но в том, что он говорит правду, сомневаться не приходилось.

— Кто сказал?

Долгая пауза.

— Кто сказал, Андрей?

— Болотник.

— Они там говорили с Виталием, а потом болотник сказал тебе уезжать?

— Нет.

— А как же тогда?

— Они там не говорили. Он был в лесу. Он велел, чтоб я уехал.

— А Виталий?

— А он остался. Он хотел… Болотник хотел, чтобы я его там оставил. Но ты не переживай. — Обычно тусклый и ровный голос дауна взорвался вдруг совершенно непривычными эмоциями. — Ты не переживай. Он хороший. Болотник — хороший. Он добрый. Он ему ничего не сделает. Он хороших не трогает. Своих не трогает.

— А он разговаривает, болотник?

— Нет. Не разговаривает. Он всегда молчит.

— А как же он тебе сказал?

— Он не разговаривает… Он — говорит. Он смотрит — и все понятно. Но не разговаривает.

Было почти физически слышно, как в голове у дауна скрипят тяжелые, непривыкшие к подобной работе жернова. Дефиниция абстрактных понятий. Недостаток категориального инструментария.

— А обратно? — спросила Ирина. — Обратно он когда тебе велел за ним приехать?

Андрей удивленно поднял на нее глаза.

— Он не велел приезжать обратно. Он просто сказал — уезжай. Он сказал — потом увидимся. А приезжать не велел. Но ты не переживай…

— Ладно, Андрей, — Ирина проглотила вставший ни с того ни с сего в горле ком, — спасибо тебе. Ты молодец. Ты все сделал правильно.

Она поднялась к себе в комнату. Села за стол. Посмотрела на датчик. Радиомаячок не сдвинулся ни на миллиметр. Сейчас ехать туда бессмысленно. В темноте она наверняка заблудится в протоках, да и у этих самых йети все карты будут на руках. А у нее — одно только желание найти Виталия. Живым или мертвым.

Внизу были слышны голоса. Слов нельзя было разобрать, но общий тон разговора был ясен без слов. Ольга о чем-то расспрашивала Андрея, а тот отвечал. На тех же самых испуганно-обеспокоенных нотах, на которых только что отвечал ей самой. Ольга выясняет у сына, о чем он говорил с Ириной. Он ей, естественно, все расскажет. Впрочем, сейчас это уже не важно. Сейчас важно дождаться утра и отправиться на поиски. И найти Виталия во что бы то ни стало.

Внизу все стихло. На стене уютно стучали ходики. За окном совсем стемнело. Ирина зажгла свет и принялась вышагивать по комнате — три шага вперед, разворот, три назад. Надо бы, наверное, поспать, чтобы завтра была свежая голова и хорошая реакция. Но спать не хотелось. Она услышала, как хлопнула входная дверь. Снова тишина. А потом — потом заскрипели ступени. Кто-то, тяжело и осторожно, шел вверх по лестнице.

R.

Жизнь пошла совсем другая. Учеба осталась, но скорее по привычке, по нежеланию не учиться. Олег приезжал в Москву как обычно, примерно раз в месяц, дня на три — на четыре. Иногда он был при деньгах. Иногда эти деньги были такими большими, какие Ирине даже и не снились. Тогда на три дня Москва превращалась в совершенно иной город — город, в котором никто не ходит пешком и не ездит на метро и трамваях. Город, в котором утка по-пекински в одноименном ресторане есть не экзотическое блюдо, а просто-напросто возможность хорошо поужинать. Город, в котором за последние год-два появилась куча незнакомых мест — то есть незнакомых Ирине, Олег же чувствовал себя в каждом из них как дома, и везде у него водились знакомые, и со всеми он был на «ты», и еда была вкусной, а напитки — сногсшибательными, а время летело так, что только уши закладывало и мелькали картинки в глазах.

Иногда денег у него не было совсем, он приезжал больной и смертельно усталый, и ему не нужно было ничего, кроме как пару дней отлежаться, никуда не выходя из дому. В такие дни Ирина любила его, может быть, даже сильнее, чем в дни беспрестанного праздника. Она укутывала его одеялом, сама ложилась на ночь спать на запасном матрасе, на полу, чтобы он отдохнул. Она бегала по магазинам и спускала всю свою стипендию до последней копейки, чтобы купить чего-нибудь вкусненького, а потом выпрашивала у Ван Янчжена, обаятельного китайца из четыреста третьей каких-то странных китайских приправ, при помощи которых из самого завалящего дерьма можно было сделать чернослив с коньяком в шоколаде. Ван Янчжен поправлял очки, Ван Янчжен приподнимал в улыбке верхнюю губу, обнажая крупные и ровные, как у лошади, зубы, испрашивал:

— Что будем готовить?

— Капусту будем, — отвечала Ирина.

— Варить, тушить, жарить? — все тем же ровно улыбчивым тоном задавал свой следующий вопрос Ван Янчжен.

— Тушить.

Ван Янчжен открывал деревянный, на две глубокие полочки, шкафчик, во всю глубину уставленный бесчисленными баночками, скляночками, жестяночками и пакетиками, брал одну, другую, третью емкость, потом, подумав, брал четвертую.

— Под мясо, под рыбу? — спрашивал из вполоборота.

— Под вино, — отвечала Ирина. — Под белое сухое. И под сосиски из ГПУ.

Ван Янчжен неодобрительно морщился. Против белого сухого вина он ничего не имел, но вот сосиски из ГПУ за человеческую пищу не считал и ни за что на свете не стал бы портить ими приличный продукт, то есть капусту, главный после риса китайский хлеб. Но русские есть русские. Вздохнув, он снимал с полки еще пару баночек, принимался было объяснять, как, в какой последовательности и в каких количествах добавлять тот или иной ингредиент, а потом, махнув рукой, шел на кухню сам и колдовал над простейшим с точки зрения Ирины блюдом битых сорок минут. Но капуста получалась — как будто и не капуста вовсе, а какой-то незнакомый, невероятно вкусный продукт. И Олег был крайне высокого мнения о кулинарных способностях Ирины, считал, что общение с китайцами ей на пользу, и уверял, что в «Пекин» они больше никогда не пойдут, что общепитские китайцы готовят лучше, а Ирину можно будет через годок-другой ставить в «Пекине» шеф-поваром.

Олег отлеживался несколько дней, постепенно приходя в себя, обретал обычную уверенность и легкость тона, а потом уезжал — еще на месяц. Ирина оставалась одна и принималась ждать, трепетно, тревожно, преданно, вздрагивая уже через неделю от каждого шороха в коридоре, принимая на улице незнакомых мужчин за… Нет, обозналась.

Летом он увез ее на две недели в Крым. В Ялту. Она села в поезд и ехала долго-долго, а на симферопольском вокзале ее ждал он, с цветами. К нему заходить не стали, он объяснил, что это неудобно, что у него очень строгих правил мама и что для мамы это будет шок. Но через три часа они уже были у моря, у моря, которого Ирина не видела с далекого-далекого детства. И были каменистые пляжи, и набегающая с шорохом волна, и теплый, нагретый на солнце виноград, и роскошные массандровские вина — не тот ширпотреб, что поставляют в Москву и во все прочие города, а настоящие, с завода, из самого нужного погреба, самого правильного урожая.

Сны ей почти совсем перестали сниться. Для себя Ирина объясняла это так — незачем. Просто незачем и все. Она была счастлива, и даже когда приходилось ждать долго-долго, один раз почти два месяца (как она тогда психовала, как плакала потом, когда Олег все-таки приехал, сияющий, легкий, как ни в чем не бывало) — даже когда ей приходилось ждать очень подолгу, она все равно была счастлива. Она знала, кого она ждет. И чего. Она была богата. И она была уверена, что этого богатства у нее никому теперь не отнять. А может быть, все дело было в том, что счастливых снов она теперь просто не замечала, потому что они по ощущениям почти ничем не отличались от того, что прежде называлось обыденной реальностью. А прочие сны ей были незачем, и она забывала их сразу, едва проснувшись утром — просто проведя тыльной стороной руки по лбу.

R.

Кончилось все как-то очень быстро и совершенно внезапно. Как выключили свет. Погасла свечка, вот мы и в потемках. И начало конца было — банальнее некуда. Их замели во время очередного ночного милицейского шмона. Менты пришли не вовремя. То есть очень не вовремя. Они, конечно, вовремя не бывают, но чтобы так… Когда в дверь начали уже не стучать, а ломиться, Олег озверел, выскочил в коридор практически в чем мать родила и нет бы включить обычные свои актерские таланты, свою открытую да-что-ты-брат-пойми-меня улыбку, свое удивительное обаяние, да, в конце концов, просто дать им на лапу, тем более что был в этот раз при деньгах — так нет, он полез в бутылку, толкнул какого-то сержанта, получил резиновой дубинкой по плечу, полез в драку и был тут же скручен, измордован, доставлен в участок и тэдэ, и тэпэ. Ирине этот ночной дебош тоже вышел боком. В деканат прислали телегу. Что точно было в этой телеге, она так никогда и не узнала, но отразилось это на ней самым непосредственным образом. Ее, во-первых, сняли со стипендии — благо, до очередной сессии оставалось полмесяца и, следовательно, не больше полутора месяцев до очередной стипендиальной комиссии. А до той поры можно было как-нибудь перекантоваться по своим. Да и Олег наверняка подкинет. Во-вторых было гораздо хуже. Во-вторых, ее в двадцать четыре часа выселили из высотки, из родной и обжитой зоны «Г» в обычную общагу, правда, тоже в аспирантскую, за отсутствием мест в студенческих; все-таки середина года. Но это было Ясенево, у черта на куличках. И жили там аспиранты-заочники, приезжавшие кто на неделю, кто на две; и первокурсники — из тех, кому не повезло. И жили они — формально — по восемь человек в блоке, то есть в обычной трехкомнатной квартире. По двое в маленьких комнатах и по четверо в большой. В действительности, конечно, народу было гораздо меньше. И заочники приезжали не каждую неделю, и местные старались как-то рассосаться по квартирам, по знакомым и по временно свободным комнатам. Но по сравнению с ГЗ это был ад.

Ирине, привыкшей к — пусть сумеречной и холодной — но своей комнате, к тому, что никто не путается под ногами, не занимает ванную именно тогда, когда тебе приспичит помыть голову, да что там — просто не шуршит страницами и не кашляет ночью на соседней кровати, захотелось выть уже в первый вечер на новом месте. А когда она представила себе, что к ней сюда приходит Олег… И что они, интересно, станут с ним здесь делать? Чай пить на кухне? Ей впервые в жизни очень захотелось выругаться матом. Громко. Во весь голос. Что она и сделала, забыв о том, что ни в чем не повинная аспирантка-первокурсница из Мурманска как раз и шуршит страницами на соседней кровати. Аспирантка-первокурсница была, естественно, крайне удивлена.

Олега выпустили через неделю, и он забежал к ней в университет — осунувшийся, с кровоподтеком под глазом и с засохшей кровавой корочкой на рассеченной скуле. Сцена была тягостная — у него оставалось всего полчаса, он и так везде и всюду опоздал, и поезд отходил вот-вот. Ирина что-то шептала, он молчал, потом, конечно, дал ей денег и ушел.

А через три недели у Ирины появился повод для еще более серьезного беспокойства. Задержка, причем серьезная, никогда с ней такого не бывало, обычно она как часы. Только этого ей до кучи не хватало. Ко всем прочим радостям жизни. Она сходила в консультацию — так и есть, на пятой неделе, ура-ура, через восемь месяцев одной молодой мамой станет больше.

Поначалу она впала в панику. Одна, в чужом городе (Москва за все эти годы так и не стала своей), в ясеневской общаге, без денег и безо всяких видов на будущее. Ну, ладно, назначат ее после зимней сессии снова на стипендию. Это ж бешеные деньги. Можно и квартиру снять, и поесть-одеться, а на сдачу съездить на Багамы. В том, что ребенка надо рожать, она даже и не сомневалась. Это ее ребенок. И Олега. Как же иначе. И после этой мысли паника исчезла сама собой, как будто ее и не бывало. Это ее ребенок. И Олега. И не будет никаких проблем. Он снимет ей квартиру. Она уйдет в академический отпуск. Родит ребенка. И они будут жить все втроем. Он, конечно, будет уезжать, как обычно, надолго. А они с ребенком станут его ждать. Она умеет ждать. И его тоже научит. Она почему-то была уверена, что родится непременно мальчик, но имени придумывать пока не хотела — вот приедет Олег, тогда и подумаем вместе. Они уже не раз и не два говорили с ним, что вот, мол, залетишь невзначай… Тогда рожай мальчика. Только мальчика. Почему? А потому, что — ты только представь себе, какое у девочки будет отчество. Представила? А теперь давай скажем вместе, ну, три-четыре: Оле — и Ирина упавшим голосом договаривала: — говна. Так что мальчика и только мальчика, и они оба покатывались со смеху. Это все, конечно, были шутки. Но, как известно, шутки шутками…

Или — тоже вариант — она может бросить к черту этот МГУ и уехать к нему в Симферополь. Там тоже есть университет, после трех с половиной курсов МГУ пусть они только попробуют там ее не взять. Ну, не будет у нее эмгэушного диплома. Ну, и черт с ним. Она все равно не собиралась оставаться в Москве. Россия, Украина — какая, в сущности, разница. Все вокруг советское, все вокруг мое. И будет море, и вино, и фрукты. И ребенок будет счастлив. И они — тоже. А таинственная и грозная симферопольская мама — ну, что ж, как-нибудь наладим отношения с таинственной и грозной симферопольской мамой.

Олега не было на сей раз очень долго. Ирина беспокоилась, не находила себе места, психовала по поводу и без повода и плакала по ночам в подушку. Каждое утро она уговаривала себя, что, во-первых, у него дела, что не так уж и долго его нет, что и не такое бывало, и что нужно просто собраться, взять себя в руки и подождать еще немножко. А, во-вторых, напоминала себе, что делать скидку на такую пренеприятную вещь, как первичный токсикоз. Так точно, есть такая пренеприятная вещь. И как бы ты ни выпендривалась, с головкой у тебя сейчас нелады, и не столько на самом деле все плохо, сколько это тебе так кажется. Потому что первичный токсикоз.

Она кое-как сдала сессию — на четверки, но на стипендию хватило. Не на повышенную, конечно. Но тут уж не до жиру. Кое-как притерпелась к ясеневской общаге и даже начала понемногу привыкать. А потом приехал Олег.

Он пришел в университет, выдернул ее с предпоследней пары, которая, естественно, тут же стала последней. Потому что она, сияющая, счастливая, не утерпела и тут же, в коридоре, сообщила ему свою главную новость. Он улыбнулся — ей показалось, радостно. Он прижал ее к себе и погладил по голове. И сказал:

— Пойдем, отметим это дело.

— Пойдем, а куда?

— Есть тут неподалеку одно приличное местечко.

Местечко оказалось и впрямь приличное, и ходу до него было и впрямь минут пятнадцать. Олег заказал хороший обед и хорошего вина к хорошему обеду. На еду Ирина накинулась, как будто сто лет не ела — она действительно давным-давно не ела ничего настолько вкусного, и к тому же на нее вообще в последнее время часто ни с того ни с сего нападал дикий голод. Когда подали мясо и вино и Олег налил в оба стакана, она удивленно подняла на него глаза.

— Мне, наверное, не стоит пить?

— Это еще почему?

— Как почему? Потому что ребенок…

— Какой ребенок, Иришка? Ты в своем уме? Я вообще, честно сказать, вам, девушка, удивляюсь. Я думал, вам уже не пятнадцать лет и вы знаете, как решаются такие проблемы. У тебя что, денег, что ли, не было на аборт?

— К-какой аборт… — залепетала Ирина и начала почему-то вставать из-за стола, не вполне отдавая себе отчет в том, что она делает.

— Такой аборт. Простой — как пойти пописать. Да сядь ты, ради Бога.

Ирина послушно села на место. В голове у нее гудело, перед глазами висел туман, и голос Олега доносился глухо, как будто из погреба, из клети, из подполья.

— Ты что, хорошая моя, можешь себе сейчас позволить ребенка? Ты где, прости меня за нескромный вопрос, в данное время обитаешь?

— В Я-ясенево.

— Вот то-то и оно, что в Ясенево. А получаешь ты, небось, повышенную стипендию.

— Нет, на повышенную я в эту сессию не заработала. Все четверки.

— Ну и?..

— Что и?

— Ну и как ты собираешься его рожать, где жить, чем его кормить?

— А ты разве не?..

— Что? Я? А я-то тут при чем?

— К-как… как при чем? Это же наш с тобой ребенок, и я…

— И я! И я! Трахаться в свое удовольствие, девочка, это одно. А вот жить счастливой семейной жизнью — это совсем другое. Мне с тобой было очень хорошо, и спасибо тебе за это большое. И тебе со мной тоже было очень хорошо, и за это большое спасибо мне. Но жить с тобой до самой смерти и умереть в один день — разве я тебе говорил, что у меня на тебя есть какие-то виды? У меня своя жизнь, Ириша, и ты о ней ни фига не знаешь. То есть ни вот столечки. И в эту жизнь, радость ты моя, любящие женщины с детьми не вписываются. Так же, как вдовы и сироты, они тоже в эту жизнь не вписываются, Ириша. Слышишь меня?

— Олег. — Ирина, которая с каждым его словом вжималась все глубже и глубже в широкое обитое кожей кресло, вдруг поняла, что если он сейчас не остановится, она сойдет с ума, потеряет сознание, бросится на него с кулаками. — Олежек, милый, что ты такое говоришь? Мне ничего от тебя не нужно. Мне нужно только, чтобы ты знал, что я тебя люблю, и что у меня твой ребенок, и что он тоже будет тебя любить. Ты можешь приезжать или не приезжать, ты можешь — ты вообще все что угодно можешь, но ты не имеешь права вот так от нас отказываться. Ты не имеешь права…

— Что? Не имею права? Радость моя, я имею все права на этом белом свете. Да и вообще, что это за сцена у фонтана? И откуда мне знать, что этот ребенок вообще — мой? Меня не было два с лишним месяца, я приезжаю, и на тебе — подарок. Я понимаю, тебе надоело жить в общаге. Я понимаю, что если бы я снял тебе квартиру, все было бы значительно удобнее и проще. Но, милая моя, если бы мне хотелось снять в Москве постоянную квартиру, я уже давно бы это сделал. И поселил бы там тебя, или другую такую же очаровательную дурочку, чтобы вытирать с мебели пыль. Но как ты думаешь, — Олег перегнулся к ней через стол, — почему всякий раз, когда ты выписывала мне разовый пропуск, этот пропуск был на разные фамилии? Как ты думаешь, почему ты до сих пор не знаешь моей настоящей фамилии, а? И, скажу тебе по секрету, — он нагнулся еще ближе, — ты даже имени моего настоящего не знаешь!

Ирина уже ни на что не реагировала. Она слышала все, что он говорил. Она понимала смысл сказанного. Только внутри было пусто, бесконечно пусто, и ни страха, ни боли, ни отчаяния, ни бессилия, ни желания заорать — ничего. Только пустота, и тьма, и как будто мертвая зыбь на поверхности большого озера, ночью, и не видно ни зги. Олег между тем перешел на шепот:

— А потому, девочка, что мне была нужна хаза. Хорошая хаза, где меня никто и никогда не станет искать. И слава Богу, что к этой хазе в придачу полагалась ты, а не какая-нибудь сучка. Ты классная баба, Иришка. И в постели — просто ураган. Но с ребенком ты мне на хрен не нужна, ясно? И если хочешь, чтобы я время от времени к тебе теперь, к бездомной-бесквартирной наведывался — просто так, по старой памяти, по дружбе, потому что мне с тобой тоже было очень хорошо, — то ты избавишься от этой маленькой проблемы, пока она не переросла в большую. И чем быстрее ты это сделаешь, тем лучше. Раз в месяц на три дня квартиру я устрою. Но — только так, Иришка, поняла? Только так, и никак иначе.

Ирина встала и молча вышла из ресторана. Олег за ней не пошел.

28 июня 1999 года. Москва.

Через два дня Ирина со всеми была уже на «ты» — кроме Борисова, естественно. Большаков оказался и впрямь изрядным стервецом, причем стервецом умным, не злопамятным и готовым идти на уступки — не потому что перед ним дама, слабый пол, волос долог, да ум короток. А по той простой причине, что прикалывался он исключительно для собственного удовольствия. А если в пределах слышимости оказался кто-то еще, кто способен оценить юмор, — что ж, тем лучше Прикол не был для него элементарным средством самоутверждения за счет самооценки ближнего. Прикол был жизненной позицией, и это радовало Ирину, поскольку выдавало родственную душу.

Доставалось от него всем — и Ирине, и Ларькину, и Ренату, и даже шефу, и все, похоже, успели к этой его стервозной манере притерпеться, и если отбрехивались, то больше для порядка, чтобы совсем не зарывался: потому что, во-первых, все разно паршивца не переделаешь, пороть поздно, убивать вроде рано, а во-вторых, так проще — нагнулся, просвистело. А свяжешься — себе же дороже и выйдет.

Ларькин бывал порой грубоват, но не из хамства, а скорее по природе, которая, как телосложение, досталась от родителей и коррекции не подлежит. Будучи к тому же усугублена медицинским образованием. Поэтому юморок у него проскакивал все больше черный, а по шершавости и прямолинейности приближался порою к солдатскому. Но зато бывали и отдельные перлы, смешные сами по себе, безо всякого дежурного умствования, по сравнению с которыми блекли даже стильные Илюшины приколы. И если первый специализировался на приколе «на случай», на верчении так и сяк словами, на каламбурах и на «зазорах» между разными смыслами схожих по звучанию слов, то второй был от природы рассказчик — когда находило, конечно. А находило на него, по правде говоря, не слишком часто — по крайней мере, Ирине так показалось.

Весь первый день ушел на то, чтоб ознакомиться с распорядком жизни ГРАСа, с многочисленными прибамбасами занимаемого командой особнячка и со спецификой будущей службы. Насчет последнего ничего конкретного Ирина не узнала, хотя разговоров было много, и вообще у нее сложилось впечатление, что ее весь день старательно передавали из рук в руки, по кругу, и водили ее так же, кругами, вокруг и около, чтобы она, не дай Бог, ничего лишнего ненароком не узнала и не подсмотрела. Были какие-то «дела», уже проведенные командой за полтора года существования. Была «мусорная куча» — один из большаковских компьютеров, куда заносилась вся мало-мальски проходящая по «аномальному» профилю группы информация и откуда в свободное от конкретных и срочно надобных начальству дел вынималась очередная фишка, чтобы покрутить ее, повертеть и подумать, к чему бы это. И у Ирины возникли серьезные опасения, что именно здесь и будет ее рабочее место. Структурная лингвистика в качестве специальности по университетскому диплому, несколько иностранных языков (информация, кстати, была там, судя по всему, на всех человеческих и нечеловеческих языках, включая мапаялам и суахили), методы сбора и обработки информации — контентанализ и прочее — в качестве специализации в школе ФСБ: а зачем еще подобная команда пошлет в верха запрос на такого как она специалиста. А то, что был запрос, причем давно, Ирина поняла в первый же день. Причем никто ей об этом не говорил. Сама поняла. Контентанализ.

На второй день, прямо с утра ее вызвал Борисов и объявил, что завтра группа в составе двух человек: капитана Ларькина и лейтенанта Рубцовой — отправляется в двухнедельную оперативную командировку. Старший группы — естественно, капитан Ларькин. Что, куда и зачем — узнавать у него, поскольку сам Борисов в данный момент очень занят.

Ларькин тоже, судя по всему, был в данный момент очень занят, но отвел Ирину к Ренату и велел получить по списку целый арсенал различной звукозаписывающей, оптической и видео-фотоаппаратуры, а заодно в ударном темпе научиться всем этим пользоваться, если Ирина еще не умеет. Если что непонятно — спросить у Рената. К вечеру все собрать и упаковать, выезд завтра в час дня, из конторы. В итоге Ирина просидела у Рената в каптерке до поздней ночи, разбираясь с линзами, затворами, объективами, телевиками, системами перемотки, наведения-наблюдения, ночного виденья и черт знает какими еще системами. Ренат оказался человеком на удивление обстоятельным и безотказным, и откровенно, почти по-детски радовался, когда совершенно непроходимая на первый взгляд приспособа делалась для Ирины мало-помалу — и под его чутким руководством — понятной и удобной.

Домой она добралась уже за полночь, наскоро побросала вещи в сумку — на завтра — и без задних ног завалилась спать. И всю ночь ей снились какие-то видеокамеры, которые почему-то нужно было разбирать и собирать на время, как автомат Калашникова. Причем разбирать их и собирать нужно было непременно под водой, в маске и в ластах, время от времени выныривая, чтобы глотнуть воздуха. И пока Ирина выныривала, собранные детали сами собой рассыпались, терялись какие-то винтики-шпунтики, и она катастрофически не укладывалась в норматив. Зато потом, уже под утро, она плавала с собранной наконец камерой по подводным джунглям, где высились невероятных размеров — метров, наверное, по сорок в высоту — мерно покачивающиеся столбы водорослей, и проблема дыхания ее больше не беспокоила; Ирина все пыталась поймать в объектив некое постоянно ускользающее от нее между живыми колоннами существо, не то рыбу, не то кальмара, не то такого же как она двоякодышащего антропоида. В ушах звучали странные шумы, обрывки смутных фраз, слитный ровный гул, как от многоголосого хора, поющего на одной и той же ноте, и было немного тревожно, но страха не было, и нервозность прошла, и появилось ожидание встречи — с чем-то неизвестным, могучим, довольно опасным, но почему-то настроенным к ней, к Ирине, благожелательно и ровно, все откладывающего по непонятной причине самый миг свидания.

Проснулась она в прекрасном расположении духа и почти сразу же, успев только встать и одеться, позвонила Леснику. У них была договоренность: не только в случае получения любой сколь-нибудь значимой информации, но и в случае любой непредвиденной перемены обстоятельств она тут же выходит с ним на связь. Лесник взял трубку сразу, как будто дежурил у аппарата в ожидании ее звонка.

— Иван? Это Ольга. Срочная встреча.

— Лады. Через час, метро «Кропоткинская», у первого вагона к центру.

Что означало — минус две станции, то есть на «Фрунзенской», через сорок пять минут, и вагон последний. В том, что телефон не прослушивается, она была уверена почти на сто процентов. Почти. Но если бы и на все сто — это ничего бы не изменило. Договариваться между собой о встрече вслух прямым текстом, тем более по телефону, Лесник отучил их раз и навсегда. Кодов существовало несколько — в зависимости от места, времени и обстоятельств встречи. И все было понятно само собой. Лесника звали отнюдь не Иваном, как и она, естественно, была не Ольга. Она могла назваться любым двусложным женским именем, начинающимся на гласную. Если он звонил ей — тоже были свои правила.

Ирина глотнула кофе, подхватила сумку и выскочила из дома. Через сорок пять минут она вышла из последней двери последнего вагона поезда на «Фрунзенской», заметила краем глаза Лесника, стоявшего у стены двумя вагонами дальше, и тут же, ни даже взглядом на него не среагировав, пошла вдоль поезда, свернула налево, вышла к противоположному перрону, прыгнула в открывшуюся перед ней дверь встречного поезда, прошла в конец вагона и только тут обернулась. Лесник вошел в другую, ближнюю дверь, и стоял теперь прямо перед ней. Случайная встреча в случайном месте. Как и положено.

— Ну, что случилось? — Лесник говорил негромко, и в протяжном визго-вое-скрежете метрополитена голос его был рассчитан ровно так, чтобы слышала его одна Ирина — и только.

— Еду в командировку.

— Куда?

— Не знаю.

— Надолго?

— На две недели.

— С кем?

— Капитан Ларькин — в курс дела, очевидно, будет вводить по дороге.

— Вдвоем?

— Вдвоем.

— Н-да, — Лесник немного помолчал, — интересная выходит у нас с тобой петрушка. Не успела приступить к исполнению, из конторы — вон, информации — ноль и пять минут на сборы.

— Именно так и выходит.

— Значит, либо они хотят к тебе присмотреться в деле, либо ты им в данный момент в Москве не нужна. И они решили пожертвовать двумя неделями рабочего времени одной из основных своих рабочих лошадей только для того, чтобы убрать тебя куда подальше. Что, впрочем, не противоречит возможности присмотреться к тебе в деле.

— Ну и?

— Ну, пусть они к тебе и присматриваются. А ты к ним. Во-первых, из характера командировки на третий день станет ясно, зачем тебя в нее послали. Если лажа — значит, точно они тут что-то такое в Москве затеяли, к чему никак не хотят тебя подпускать. Если нет — тогда возможна обычная проверка. Тогда придется показать себя. На полную катушку. Взвейтесь, соколы, орлами. Как вернешься — сразу мне доклад. И не звони с домашнего — пока тебя нет, вполне могут над твоим домашним поколдовать по-свойски. Я, конечно, постараюсь проследить, проконтролировать, но, сама понимаешь, не такое это пока дело, чтобы устанавливать там у тебя круглосуточное дежурство. А технарь у них хороший — возможны самые нестандартные варианты. С Ларькиным постарайся сойтись поближе. Две недели — срок в самый раз. Ни больше ни меньше. Впрочем — не мне тебя учить. Ну, давай, ни пуха.

— К черту, — ответила Ирина и вышла на «Спортивной». И подумала, кому ж еще меня и учить, как не тебе. Кому еще.

29 июня 1999 года. Москва. Утро.

Поезд оказался «девяткой», с Павелецкого вокзала. Пункт назначения — Саратов. Вот уж неожиданность, подумала Ирина. Что ж, тем лучше. Дома и стены помогают. В городе — если эта их «аномалия» в самом городе — я дам капитану Ларькину сто очков вперед. Да и не только в городе. Потом — когда они начали загружаться в купе и у нее появилась возможность подержаться за те бесчисленные «багажные места», которые вез с собой Ларькин, — она поняла, что будет не город. Будет Волга. Два акваланга. Какое-то особенное ружье. И еще куча всяческого снаряжения, упакованного в мешки, коробки и сумки, предназначения не вполне ясного, но тяжести отменной. Багаж занял оба короба под нижними полками, багажную полку над дверью; затем Ларькин принялся распихивать оставшиеся коробки и сумки по обеим верхним полкам.

— Виталь, а как же попутчики?

— Какие попутчики?

— А вот эти самые, с верхних полок.

— Они у нас молодцы, — выдохнул в ответ Ларькин, втискивая между стенкой и рюкзаком очередную коробку, — они возмущаться не станут. Они нам вообще за всю дорогу слова поперек не скажут.

— Это еще почему?

— А потому что они, как говорит Илюха, суть существа сугубо виртуальные, — и Ларькин вынул из кармана не два, а четыре билета на все четыре места в купе.

— Что ж, весьма романтичная поездка на четвертый день знакомства, — вздохнула Ирина, — я, ты и приборы.

Когда поезд тронулся, когда были улажены все необходимые формальности с проводником, получено белье и виды на чай, настал черед разговора по душам.

— Ну что, — Ирина села напротив Ларькина и стала смотреть ему прямо в глаза, — я так понимаю, командировка выдалась спешная, секретная, то бишь не терпящая никаких отлагательств и утечек информации. Поскольку все вышеизложенные требования соблюдены — можно мне, наконец, получить входящие указания и оперативный инструктаж?

— Ладно, ладно, не суетись. — Ларькин, прищурившись, смерил ее взглядом и потянулся за черной кожаной сумкой, которая, в отличие ото всех прочих, осталась с ним, на нижней полке. — Шустрая какая. Все ей покажи да расскажи. Экая нетерпеливая.

Он открыл сумку и достал черную же кожаную папку, положил ее на столик между ними и раскрыл. Папка оказалась набита множеством ксерокопий — сделанных, судя по всему, в разное время, на разной бумаге, хотя аппарат вроде был один и тот же, — и выведенных на принтере распечаток. Часть ксерокопий была с газетных статей — одну такую Ларькин отделил от прочих и подал Ирине.

— На, читай.

Статья была из какой-то даже на слух неизвестной Ирине местной газеты с названием «Саратовский обозреватель», помечена вторым июня и называлась простенько и со вкусом: «Снежный человек на левом берегу Волги?» Ирина тихо простонала про себя и принялась читать. Стиль был соответствующий:

«Сообщения о встречах со странным человекоподобным существом время от времени приходят из самых разных уголков планеты. До недавнего времени на пространстве бывшего Советского Союза легенды о так называемом „снежном человеке“, или „йети“, были пространственно ограничены горными областями Памира, Тянь-Шаня и Кавказа. Но, судя по всему, этот список может пополнить и саратовское Заволжье…»

«Поздно вечером 29 мая Сергей Хворобец, водитель большегрузного автофургона, принадлежащего одной из саратовских частных фирм, возвращался по балаковскому шоссе домой в Саратов. По дороге он решил заехать к родственникам, проживающим в селе Сеславино Марксовского района. Но едва его машина свернула с трассы на проселочную дорогу, как последовал наезд на некое неизвестное науке существо. Говорит Сергей Хворобец:

— Там съезд такой с трассы, крутоватый, и сразу поворот, в общем, я пока завернул, пока съехал, пока развернулся — только-только газу дал, и тут на тебе, бац! Я сперва думал, на человека наехал. Они там пьющие все, в Сеславине-то, думал, может, пьяный кто на трассу шел, ну и полез под колеса, а я пока выруливал, не заметил. Темно уже было, одиннадцатый час. Ну я, конечно, стоп машина, вылез, подхожу, смотрю — матерь божья! Лежит на земле кто-то мохнатый. Я сперва вообще ничего не понял — для собаки крупноват, думаю, может, кабан, нет, вроде не кабан, а потом гляжу — а у него нога босая, человечья, и с пяткой, а сам весь в шерсти. Я, конечно, того, малость струхнул. Слазал обратно в кабину за монтировкой — на всякий пожарный, — подхожу поближе, а он шевелится. Хотел его монтировкой шибануть, а потом думаю — а вдруг все ж таки человек. Ну, мало ли. А я его сшиб, а потом еще и, вроде того, добил, значит. И сидеть мне тогда по самое нехочу. А близко подходить страшно. Потом он вроде так вздохнул — и оборачивается. Оборачивается, значит, а лицо как человеческое, только не человеческое совсем, и глазищи красные, и прямо как угли, чистый черт, и еще ощерился, а в пасти у него клыки, вроде как собачьи, только больше раза в два. Ну, тут меня такой страх взял, я уж и не помню, как обратно в кабине очутился, как на трассу вырулил — очухался только у КП энгельсского, а так мчал всю дорогу не разбирая. Хорошо еще, что никто там на дороге не голосовал, а то и впрямь сшиб бы и не заметил.

Не верить водителю Хворобцу у нас оснований нет. Он до сих пор переживает случившееся. И самое главное — на машине остались свидетельства ночного столкновения: небольшая вмятина и несколько пятен крови неизвестного существа. Криминалисты-эксперты Заводского отдела внутренних дел уже занимаются изучением взятой с кабины грузовика пробы крови. Результаты пока не стали достоянием широкой гласности, однако здесь нас могут поджидать самые неожиданные случайности.

XX век подходит к концу, и, казалось бы, на Земле остается все меньше и меньше неисследованных тайн. Но природа древнее человека, и раскрыть все ее закрома до конца вряд ли у человека получится. Она то и дело преподносит нам сюрпризы, даже в самой, казалось бы, исхоженной вдоль и поперек европейской части России. И может так случиться, что наша вполне цивилизованная область как раз и окажется тем самым местом, где произойдет встреча человека с загадочным йети.»

Статья была подписана «С. С. Соколенко, журналист-акмеолог».

— Что такое акмеолог? — спросила Ирина.

— А Бог его знает.

— А что это вообще такое? И ради этого мы туда едем на две недели?

А про себя она подумала: ну, вот все и решилось. Не успели отъехать от Москвы. Показывать себя не придется. Придется изображать из себя идиотку, таскаться по степям и по полям с арыками, с камерой и прочей совершенно ненужной аппаратурой, а по вечерам купаться в Волге и пить с Ларькиным местный самогон. Хорошо еще, что на Волгу послали, а не в Казахстан.

— Ради этого. Только все несколько серьезней, чем эта идиотская статья в этой идиотской газетенке. Там есть один уфолог, в университете, по фамилии Кашин — он, естественно, у наших тамошних коллег на контроле еще с советских времен. Так вот, у этого Кашина, как ни странно, данных о чем-то похожем накопилась хренова туча. Хотя, судя по всему, ему-то самому больше хотелось бы ловить летающие тарелки. И все данные, заметь, примерно из одного и того же района. Заволжье, от Маркса — и примерно до Энгельса. Хотя и в окрестностях Энгельса, и чуть южнее тоже кое-что вроде бы есть.

— Звучит как песня — от Маркса и до Энгельса. Снежные люди. Неудивительно, что этот твой уфолог на учете у местных кадров. Он больше нигде не на учете?

— Пока вроде нет. Но ты погоди ерничать. Ерничать мы все умеем. Давай-ка лучше я тебе кое-что из того, что наши саратовские коллеги накопали за последние лет пятнадцать, расскажу с выражением. Страшилку на ночь хочешь?

— Валяй.

— Так вот. Шесть лет тому назад два каких-то придурка из бывшего совхоза «Новый» — это, кажется, под Энгельсом…

— Под Энгельсом, под Энгельсом.

— Ах да, я и забыл, что ты у нас абориген.

— А зря, между прочим, забыл. Аборигены знают потайные тропы и умеют договариваться с духами-хранителями гор. Так что если вы, капитан Ларькин, будете себя хорошо вести и пообещаете не слишком доставать меня всяческой чушью насчет снежных людей среди бела дня в Саратове на Набережной Космонавтов, то я успею за эти две недели показать вам живописные окрестности и договорюсь с шаманами, колдунами и прочими вуду, чтобы они не слишком нас с вами беспокоили. А теперь, пожалуй, можете исполнить свой номер. Что там случилось с двумя придурками из «Нового» шесть лет тому назад?

— Ты ей слово, она тебе — десять, — вздохнул Ларькин. — Ладно. Шесть лет тому назад два придурка из бывшего совхоза «Новый» выпивали на природе…

— Что, конечно, само по себе многое объясняет.

— Что само по себе ни черта не объясняет, так вот, выпивали они выпивали, а потом решили поразмяться и, отойдя по нужде в кусты, наткнулись, по их словам, на весьма приличных размеров обезьяну. Ростом обезьяна была около полутора метров, телосложения скорее хрупкого, нежели атлетического, и вообще не слишком походила на привычные описания йети. Они тем не менее были ребята грамотные и решили, что перед ними именно снежный человек, только маленький. Ну, скажем, подросток.

— Или хворал долго.

— Или хворал долго.

— Ну, так и что они с этой обезьяной сделали?

— Они ее поймали.

— Да неужто? Только она от них потом, само собой, сбежала, и кроме них никто ее, конечно же, не видел.

— Почти так. Обезьяна была не то больная, не то раненая, они так и не успели разобрать. Когда они на нее наткнулись, она лежала на земле и, судя по всему, спала. Потом проснулась и попыталась дать деру, но только у нее это не слишком хорошо получалось. Двое наших приятелей, а они, как я тебе уже сказал, были ребята грамотные, взяли ее в клещи, а потом один из них, кстати, мастер спорта по боксу в среднем весе, умудрился ее нокаутировать. Потом они — заметь, очень по-трезвому соображая, — связали ее куском оказавшегося в багажнике машины шнура и затолкали в этот самый багажник. И поехали домой. А приехав домой, первым делом позвонили в приемную саратовского ФСБ и спросили, почем те у них купят живого снежного человека. Почему они позвонили именно в ФСБ — большая загадка. Но хотели они за живого человека пять тысяч долларов. И спрашивали — есть у саратовского ФСБ такая сумма наличными или нет. Потому что если нет пяти тысяч, а есть, скажем, четыре, то они возьмут и четыре, а остальное рублями.

— И что, интересно, ответили им в приемной саратовского ФСБ?

— Угадай с трех раз. Но только они даже после второго ответа, что, мол, вот сейчас вычислят их номер телефона и уж тогда побеседуют с ними в более интимной обстановке и совсем по другому поводу, все равно не утихомирились. А принялись объяснять, как к ним удобнее проехать, потому что сами они своего снежного человека никуда везти не собирались, справедливо опасаясь, что возьмут его на пробу посмотреть, а потом ищи-свищи, ни обезьяны, ни денег. Йети они между тем переправили из багажника в подвал — хороший такой, говорят, подвал, как в гестапо: бетонированный от пола до потолка и лампочка на шнурке. Жрать ему давали — все подряд, что сами ели, то и давали. Только он все равно ничего есть не хотел. Только воду пил. А потом ушел. Никто так и не понял — как. Открыли в очередной раз погреб, чтоб воды ему налить, и он вроде как просто взял и вышел, и никто ему не стал препятствовать — как будто ступор на них на всех напал.

— И случилось это, конечно же, буквально за два часа до того, как приехала компетентная комиссия.

— За три часа. Но самое забавное, что компетентной комиссии все ж таки нашлось, чем озадачиться. Остался запах, весьма характерный — не звериный, но и не человеческий. Запах, конечно, к делу не подошьешь, но было и еще кое-что. Остались волосы. Немного, но вполне достаточно для того, чтобы провести анализ. Волосы не человеческие, хотя структура удивительно похожа. И ни по какому известному экспертам животному их также атрибутировать не удалось.

— Да иди ты?

— Вот и иди ты.

— А что ж тогда шесть лет назад никто никаких экспедиций туда не посылал — на поиски снежного человека? И почему теперь спохватились? ГРАС, насколько я понимаю, существует уже полтора года.

— Почему тогда не занялись — не знаю. Наверное, потому же, почему мы сами эти полтора года занимались совсем другими вещами. Потому что было чем заняться. Помимо проблемы поимки снежного человека.

— А как я пришла, так сразу другие дела кончились. — Ирина понимала, что говорить этого ей не стоило, но уж больно хотелось Ларькина позлить. И посмотреть, как он будет выкручиваться. Потому что она по-прежнему была уверена, что из Москвы ее сознательно убрали — куда подальше. И подольше.

— Нет, другие дела не кончились.

Ларькин стал вдруг совершенно серьезным, глаза у него как-то сами собой приобрели совершенно незнакомое, спокойное и как будто даже созерцательное выражение, и Ирина вдруг поняла, кого майор Борисов выбирает себе в противники, когда ему приходит охота испытать себя в искусстве рукопашного боя. Перед ней сидел уже не громила-увалень с кандидатской степенью, задвинутый на поиске братьев по разуму. Перед ней сидел сильный и жесткий боец, профессионал, знающий себе цену и не собирающийся дальше ломать комедию ради сопливой дурочки; которая попалась ему под ноги, как бездомная кошка.

— Другие дела не кончились. Как раз наоборот, они в самом разгаре. Но только ни тебя, ни тех твоих приятелей, от которых ты к нам пришла, они покуда совершенно не касаются. Так что, стажер Рубцова, будь добра, засунь язычок себе в задницу и делай свое дело. Сказано искать снежного человека — будешь искать снежного человека, вне зависимости от того, есть они на свете или нет. А там посмотрим. Мы на тебя, а ты на нас. Я достаточно понятно излагаю?

— Да, я поняла, — ответила Ирина. Дальше ломать комедию и в самом деле смысла не было. Дальше можно было играть в открытую. По крайней мере, здесь и сейчас — на две недели с Ларькиным. И она была на него не в обиде. Он оборвал ее не потому, что хотел показать власть. Не потому, что надоела. Он расставил точки над i и предложил показать карты, показав предварительно свои. Хотя бы часть своих карт. И она была ему за это даже благодарна. — Я поняла. Можно?

Она взяла у него из рук папку и примерно с час изучала материалы — относившиеся, кстати, не только к саратовскому Заволжью, но и к более традиционным, любезным сердцу уфолога районам. Потом они сходили в вагон-ресторан, поужинали и поболтали о мелочах. Вернувшись в купе, легли спать. Ирина заснула сразу, и ей, как будто с полукадра, стал сниться сон. Она, по пояс в воде, пробиралась какими-то темными — не то коридорами с высоким, не видать, потолком, не то протоками со смыкавшимися где-то в темноте над головой ветками деревьев. И несла стакан с ярко-красной, даже в темноте, жидкостью. И знала, что ей очень важно донести этот стакан в целости и сохранности до какой-то ей самой неведомой цели, не пролив по дороге ни капли. И что если капля упадет в эту воду, то будет очень, очень нехорошо. И это было еще не все. Потому что сзади, из оставшейся за спиной темноты звучали чьи-то тяжелые хлюпающие по воде шаги, то ближе, то дальше. Там была опасность, но паники не было, а была только спокойная уверенность, что если вот это, которое сзади, ее нагонит, то даже пролитая жидкость из стакана уже ничего не будет значить. Потому что вот тогда-то все и кончится. Вообще все на свете кончится.

Время и место неизвестны. Виталий открыл глаза и на всякий случай еще раз зажмурил их поплотнее, а потом снова открыл. Все осталось по-прежнему. Кромешная тьма и ни единого проблеска света. Он лежал на спине. По крайней мере, в этом сомневаться не приходилось. Законы тяготения никто не отменял, а, следовательно, это все видит и слышит пока — то есть ничего не видит и не слышит, но пытается соображать — не бесплотный дух Виталия Ларькина, а сам Виталий Ларькин, в котором дух существует пока в трогательном единении с бренной плотью. Распевающих хоралы херувимов не видать и не слыхать. Как не чувствуется и характерного запаха серы. Еще одно лыко в ту же строку, гипотеза о том, что некролог на последней странице «Бойца невидимого фронта» выйдет еще не в завтрашнем выпуске. Хотя, по правде сказать, более невидимого фронта, чем вот этот, нынешний, Виталию встречать пока не доводилось. Как и более невидимых бойцов. Ибо даже поднеся руку вплотную к лицу, Виталий ничего не увидел, а только ощутил кожей лица исходившее от ладони тепло. Нечего сказать, здорово замаскировались.

Лежал он на чем-то жестком, судя по ощущениям — просто на земле. На довольно хорошо утоптанной глине. Холодок был чисто глиняный. Виталий вытянул руки в стороны и попытался ощупать тьму. Пол был ровный, в обе стороны. Глиняный, как и предполагалось. Никаких стен в пределах размаха рук не наблюдалось. Вот и выключили свет в красной ветке клена. Вселенская, трахтарарах, обесточка. Этакий блэкаут во вселенском масштабе. Господу Богу надоел весь этот бардак, он помусолил пальцы и ущемил в небесах фитилек. Пшшш. Погасла свечка, вот мы и в потемках.

Виталий полежал еще немного, словно собираясь с силами, а потом принялся «прозванивать» мышцы тела, начиная со ступней, одну за другой, по очереди. Вроде бы все цело. Конец света прошел без потерь в живой силе и технике. Не покалечен и не связан. Судя по ясности мысли — не отравлен. И при этом никакого, ну то есть ровным счетом никакого представления о том, как я, собственно, здесь очутился. И где это, собственно, здесь? Хорошо хоть следующий, вполне закономерный вопрос — и кто это, собственно, я? — пока не возникает. Но если полежать вот так еще пару недель, возникнет непременно. Так что надо двигаться. Вносить определенность в тьму и хаос. Работенка, кстати сказать, для бога-отца, никак не меньше. Виталий Ларькин, на местном уровне и. о. тов. Саваофа. Прошу любить и жаловать.

Виталий обшарил карманы. Чисто. Как в первый день творения. Ни спичек, ни радиомаячка, ни документов. Вообще ничего. Даже каких-нибудь крошек, которые непременно завалятся за шов. Рубашка, брюки, под брюками трусы. Ни носков, ни ботинок нет. Обшмонали по первому разряду. Как в трезвяке. Слух не различал совсем ничего. Ну то есть абсолютно. Виталий приоткрыл рот и сказал негромко, но внятно:

— Да будет свет!

Свет, конечно, быть не стал. Надо будет потренироваться на досуге. Тем более что, судя по всему, досуга у него теперь будет предостаточно. Но зато по звучанию собственного голоса можно сделать некоторые выводы. Скажем, такой — помещение, в котором неизвестные злоумышленники, умыкнувшие капитана ФСБ Виталия Ларькина с его боевого поста, держат свою жертву, по размерам сильно проигрывает стадиону «Лужники». И даже Большому колонному залу Дома Союзов оно тоже сильно проигрывает. А больше всего по размерам оно напоминает обычную комнату в малогабаритной городской квартире. Правда, комнату довольно большую. Ну, скажем, в двадцать квадратных метров. И потолок — метра два с половиной, не больше. Плюс-минус, конечно.

Запах в помещении стоял не слишком определенный. Пахло глиной, несомненно. Вполне приличной гончарной глиной, безо всяких органических и прочих не слишком аппетитных добавок. И еще пахло сыростью. Не погребной заплесневелый запах. И не лесной — прелой листвой и грибами. Где-то рядом была живая вода. Причем вода не затхлая, а скорее всего проточная. Проточная вода, которая не журчит и не плещет, и присутствует при этом в абсолютно темном помещении с глиняным полом. Глиняных пещер не бывает. Тем более таких, где текли бы подземные реки. Загадка.

Виталий сел. Потом осторожно встал, на всякий случай вытянув над головой руку. И еще раз — точное попадание. Можно поздравить капитана Ларькина. Великолепный глазомер для заданных метеорологических условий. И потолок тоже глиняный. Хотя — стоп. Вот это уже не глина. Это дерево. Перекрытие? Балка? Шибко корявые у них здесь балки. И какие-то неошкуренные. Так это же корень. Точно — живой корень живого дерева. Потому как с мертвого корня не свисали бы многочисленные усики. Или, по крайней мере, обламывались бы. А эти — гнутся во все стороны. И ищут почву.

Итак, куда же это нас занесло? И что за дети подземелья устроили нам такую интересную экскурсию? Зри в корень. Обратите внимание налево: ни хрена не видно. А теперь направо: не менее интересная картина.

И тут перед глазами у Виталия — во всю ширину — блеснула вспышка. Да такая яркая, что он инстинктивно закрыл глаза. И, как выяснилось, совершенно зря. Потому что свет был виден и с закрытыми глазами. А потом сквозь этот свет начали проходить картинки. Одна за другой.

Ага, так это у нас кинозал. А свет просто выключили чуть раньше, чем пришел киномеханик. А у меня один билет на вечерний сеанс. И проектор у них весьма своеобразный — никакой возможности пообщаться с девушкой в заднем ряду, не обращая — хотя бы на время — внимания на экран. Потому что экран все равно у тебя перед глазами, куда бы ты ни повернулся. Праздник, который всегда с тобой. Ребята, так это же ад. Значит, я точно помер. Представляете, какая гениальная пытка для грешников — прокручивать им миллионы лет подряд одни и те же сцены. За каждый маленький грешок получишь, братец, киношок. Если ты в детстве отнял у младшего брата конфетку — двести лет подряд твой вороватый жест и вся пропасть унижения, отчаяния и страха в глазах невинно обокраденного младенца. Общий план, потом крупный. И снова общий. И снова крупный. Без перерыва на обед и сон. Без того, чтоб отойти пописать. Потому что душам писать незачем. Да, вероятнее всего, и нечем. Тыщу лет без права переписки. То бишь перекура.

Однако хорош трепаться, перейдем к восприятию видеошедевра. Что у нас тут? Ага, местность знакомая. Дубок, и лодка, а в лодке Андрей, и я под деревом. И ракурс очень интересный. И вообще все какое-то не такое. Цвет не тот. Эй, сапожник, поправь фильтры! Мир выглядит совсем не так, если вы об этом. И кожа у нас с Андреем какого-то странного цвета. Красная, как будто оба только что обгорели на солнце. И как будто даже лучится изнутри. И лица странные. И глаза. Тоже светятся. Только нимбов круг голов нам с ним и не хватает. И прогуляться по воде вдвоем, под ручку. Господи, я тону. Слышь, Фома, не выпендривайся, иди как все, по камушкам.

А это кто у нас такой, сам-третей? Прячется в кустах. Да так прячется, что не увидит его разве что слепой. Или эти два придурка, краснокожие с подсветкой. То есть один из них как раз не придурок, тот, что поменьше.

Потому что и видит, и понимает. И проскакивает между ними нечто вроде молнии. А большой придурок — ни-ни. Ослеп и оглох. Только губами шевелит неслышно. И садится под дубок. Отдохнуть от трудов праведных. И от собственной глупости.

Так, рассмотримте болотника попристальней. Вполне приятно сложенный молодой человек. Но шерсть у него вовсе не черная, как описывали очевидцы. А белая, как будто седая. И кожа — не темная, а наоборот, светлая. Куда светлее, чем у наших краснокожих братьев. Из которых на сцене остался теперь только один. Сидит под деревом и гладит грибы по головкам. Сцена, достойная кисти Грюневальда. Св. Франциск Ассизский разговаривает с птицами. Только грибы — они ведь тоже не такие. Нет, не те грибы я перед собою видел, ребята. Совсем не те. Мои были поддубники. Красно-коричневые такие грибочки. А эти — зеленые с прожелтью. Нет, не в тех химикатах они пленку замачивали. Но — крупный план. Болотник. Смотрит пристально. Прямо в глаза. Вам никто не говорил, что у вас очень выразительный взгляд? Вы много страдали? Стоп-стоп-стоп. Что еще за коловращение в природе? Что за изгибание стволов и взбудораживанье вод? И почему, смятением охваченный, спешит народ укрыться по домам? А придурок под деревом — гляньте, гляньте, господа! — придурок-то валится на бок. Уснул, уснул, мерзавец, на посту. Разжаловать в рядовые пожарники. И сходятся, и сходятся к нему со всех сторон такие же седые шерстью великаны обезьяньей наружности. Ну да, как же, снежные люди. А цвет у них — для маскировки. Просто зима давно прошла, а они как раз проснулись. И не успели переодеться из маскхалатов в привычный камуфляж горилльего спецназа.

Вот так, значит, они меня и завалили. Ничего себе техника снятия часового. На расстоянии и совершенно бесшумно. И проснулись караульные под треск догорающего штаба. Гипнотические способности. Причем, очевидно, врожденные на видовом уровне. Либо воспитываются. Не зря ведь говорят про умение «отводить глаза». Поэтому их никто нигде и не замечает. А замечают, очевидно, только больных, увечных, несовершеннолетних и тому подобных маргиналов. Которые слишком заняты собой и не успевают вовремя спохватиться. А спохватится — и нет его. Исчез. Только что видели. И фотоаппарат приготовили. И даже на мушку взяли. А он раз — и растворился. И снимать некого. Потому и не снимают. А зря. Фотоаппарату они вряд ли глаза отводить научились. Потому и большая часть существующих кадров снята по чистой случайности. Улыбающийся турист на фоне леса, а за плечом у него — такая же вот образина. Которой не было, ну точно не было, когда снимали кадр. А это просто любопытный болотник решил посмотреть, чего это они там все напряглись и застыли. Эти самые, краснорожие с инфракрасным подогревом.

Так, так, так. Это еще что такое? Ни черта не понятно. Был нормальный фильм, а это что за кинохулиганство? Вода, молния, какие-то рыбы, глаза — причем глаза болотника, потом рука, тоже болотникова, в седой шерсти, дерево, снова рыбы, странные какие-то, ни разу таких не видел. Цветок, опять глаза, обезьяна падает навзничь. Ирина, батюшки-светы, Ирина, тоже себя ни за что не узнала бы в переводе на йетину систему виденья. И ручкой машет. Я. Андрей. Лодка. Вода, молния, рыбы, глаза, рука, дерево… Э! Э! Вы это уже показывали! Я это все уже видел. Ладно, досмотрим до конца. Сейчас Ирина, машет рукой. Теперь я, теперь Андрей и лодка. Дальше — что?

Вода, молния, рыбы, глаза… Все ясно, по третьему кругу. Механика на мыло! Простите, может быть, я и не ас кинопроката, но, по-моему, у вас замкнуло аппарат. Стоп, стоп, что такое? Почему опять гаснет свет? Я не хочу обратно в темноту! Давайте поговорим по-человечески! Объясните же мне, наконец, что тут у вас происходит! Эй, кто-нибудь…

30 июня 1999 года. Саратов. 08.02.

Саратов встретил их тихой утренней, по-июньски свежей погодой. Ночью прошел дождь, и вокзальные перроны были вымыты, как будто город специально готовился к встрече, и к привычным железнодорожным запахам — угля, масла, металла и шпальной пропитки — прибавился запах свежести и прибитой пыли.

В светло-голубом, еще неуспевшем окончательно проснуться небе неслись последние лоскутья грозовых облаков, а чуть ниже носились с пронзительным, на свист похожим визгом стрижи. И даже голос вокзального диктора казался в промытом дождем воздухе не таким металлическим и как-то по-домашнему уютным.

Ларькин при самой активной помощи Ирины выгрузил на перрон немалую гору багажа, раскивался с проводницей и подозвал носильщика. На автостоянке, где, как и было договорено (Борисов, по словам Виталия, должен был созвониться с Саратовом через два часа после их отъезда и договориться о том, чтобы их обеспечили жильем, транспортом и — по необходимости — всем прочим, что понадобится), их ждал местный фээсбэшный «уазик», старенький, но вполне поместительный и ходовой. Ключ и документы на машину были у дежурного по автостоянке. Перекидав вещи в кузов, Ларькин сел на водительское место и жестом пригласил Ирину не задерживаться.

— Успеешь еще наглядеться на малую родину. Нам на Валовую — как ехать, знаешь?

— Конечно, знаю.

— Вот адрес, — Ларькин протянул ей аккуратно свернутый листок бумаги. — Веди, абориген.

Город сильно изменился, стал как-то светлее, чище, праздничней. Этакая добротная купеческая провинциальность выглянула из-под стереотипной маски советского областного центра. Конечно, Московская, по которой они с ветерком — насколько позволяли возможности «уазика» и не слишком активное утреннее уличное движение — пролетели почти до самой Волги, Московская это все-таки самый центр. На окраинах наверняка все по-прежнему. Но, слава Богу, хоть центр преобразили, подумала Ирина.

Квартиру им устроили в новом девятиэтажном доме на Соляной — в пяти минутах ходьбы от набережной и в двух минутах, если на машине, от въезда на Новый мост — на ту сторону Волги, где стоял город Энгельс, бывший в стародавние времена заволжской Покровской слободой губернского Саратова. Квартира была просторная, трехкомнатная, лучше не придумаешь для такого вот, на двоих, выездного варианта — две спальни и рабочая комната. Холодильник был уже заполнен штатным набором, включая успевший за ночь остыть до близкого к ледяному состояния штоф осталковской «Стольной». Ирина отметила для себя, что у майора Борисова, судя по всему, есть некоторый авторитет и вес не только в пределах Московской окружной дороги — невзирая на не слишком видный чин. Надо же, один звонок, и меньше чем за сутки — такая роскошь. Безо всякого видимого присутствия местных товарищей. Машина — пожалуйте вам машину. Хата — никаких проблем. В рабочей комнате был даже компьютер, но Ларькину от него потребовался только модем — и еще бесперебойник, чтобы зря не жечь батарею привезенного с собой ноутбука. Он сразу же подсоединился и отправил весточку шефу — добрались нормально, устроились, приступаем. Сообщение ушло чистым, но Ирина успела заметить, что шифровальная программа на ларькинском чемоданчике стоит, и какая-то своя, она такой до сей поры не видела. Наверняка Илюша разработал, для внутреннего, так сказать, пользования. Они позавтракали, чем бог в лице заботливых и невидимых духов места им послал, и сели в удобных обитых темным велюром креслах, в гостиной. Покурили. Потом перешли к делу.

Прежде чем начать разговор, Ларькин вынул из сумки небольшой прибор с выдвижной лепестковой антенной, неслышно нажал пару кнопок и поднял палец вверх. Ирина заинтересованно за ним наблюдала. Ларькин встал и молча указал на висевшую на стене картинку, лубочный зимний пейзаж с избушкой, которой весьма к лицу пришлись бы курьи ноги. Впрочем, избушка настолько самозабвенно утопала в снегу, что вполне можно было представить эти самые ноги, длинные, голенастые и синие от холода, скребущие коготками во глубине замерзших вод.

Ирина кивнула. Добрые духи места оказались не только гостеприимными, но и крайне предусмотрительными. В картинку явно был встроен жучок. Еще один оказался над окном, в багетке. Третий и четвертый, соответственно, в люстре и в дверном косяке. Эк, расстарались. Квадрофония. Любят ребята хай-фай. Камеры, судя по всему, не было. Впрочем, это удовольствие они могли приберечь для спальни. С них станется.

Камер, однако, не было нигде — Ларькин все прозвонил. В спальнях было по два жучка. Два на кухне. Здесь им, судя по всему, довольно было стерео. Один в прихожей. По одному — в ванной и в туалете. Последнее обстоятельство привело Ларькина в полный восторг, и Ирина вдруг с трепетом душевным поняла, что ее ожидает, вспомнив запавшую с детства фразу, первую фразу, которой отточенный стилист Олеша начал свою «Зависть». «Он поет по утрам в клозете». Жаль, что они там не поставили квадро. Виталик им устроит самый большой хоровой коллектив из одного человека, какой они когда-либо в жизни слышали. На балконе тоже был жучок.

Ларькин вышел в прихожую и молча начал обуваться. Ирина вышла следом. Они обзвонили машину и нашли еще двух засланцев — одного под приборной доской, другого в кузове, причем эти два были посовременнее, уровнем повыше и явно рассчитаны на автономное питание и довольно дальнюю дистанцию «прострела».

— Пойдем прогуляемся, — сказал Ларькин.

— Пойдем.

— До Волги тут далеко?

— Рукой подать.

— Ну, тогда веди.

Ирина через Музейную площадь, мимо барочного, XVII века, собора с накренившейся на вполне «пизанский» манер колокольней, вывела Виталия к набережной, к роскошному виду на Волгу. Слева гнутые дугой пролеты моста, справа река делает широкий плавный поворот, огибает холм и теряется в сизой утренней дымке, перечеркнутая у самого горизонта прямой линеечкой железнодорожного моста; а за Волгой, за островами (белые пляжи и пойменный лес, вяз и тополь, по хребту), вдоль по низкому левому берегу — Энгельс, в четырех километрах от берега правого. Они спустились к парапету, а потом, по ступенькам, и еще ниже — к самой воде.

— Красота, — сказал, прищурившись (солнце стояло за рекой, и блеск воды здесь, у самой кромки, был, пожалуй, чрезмерен), Ларькин, — так ты говоришь, здесь прошло твое босоногое детство? Везет же некоторым. А я краше засранной Москвы-реки ничего все детство не видал.

— Красота, — согласилась Ирина. — Но там, куда мы поедем, должно быть еще лучше. Сейчас. Летом. Если не считать того, что в июне комар на Волге самый лютый. Ты репелентом запастись догадался?

— Догадался. На две недели на двоих должно хватить. А не хватит — съездим в город, купим еще. Здесь вроде бы недалеко.

Он постоял немного, помолчал, глядя на быстро и мощно текущую мимо реку — паводок еще не совсем сошел, вода стояла довольно высоко, и теченье было сильное.

— Неплохо они подготовились к нашему приезду, а? — обернулся он наконец к Ирине.

— Да уж, на недостаток внимания жаловаться не приходится. Но, может быть, это просто их обычная гостевая квартира, а жучки стационарные, на всякий случай? Если нужно — включают, не нужно — так стоят, а, как ты считаешь?

— Что гостевая квартира — очень может быть. Что заряжена заранее, надолго и всерьез — тоже. Даже и то, что машина зажукована, тоже можно по этой статье провести. Но ты мне вот что скажи — почему в таком случае они все были включены — с самого того момента, как мы оказались в квартире? И в машине, кстати, тоже. У меня, видишь ли, кроме той, главной машинки, есть еще и карманный обнаружитель. Так вот, он среагировал, как только я открыл дверь машины.

— Н-да. Странно. Кому, интересно, понадобилось нас пасти, да еще так плотно.

— Ну, тебе виднее.

— Нет, Виталик, не виднее. Если бы это были, как ты говоришь, мои друзья, какой им был бы смысл нас с тобой прослушивать. Я им и так бы все изложила в подробностях — как только, так сразу. Для чего нарываться?

— А хотя бы для того, чтобы ты чего-нибудь ненароком не забыла. А? А то знаешь, как оно бывает, увлечется человек, тут помню, тут не помню… Ладно, это мы выясним со временем. Да ты и не расстраивайся особенно-то. Дело обычное, и бороться с этим проще простого. В квартире мы ничего им отключать не станем — пусть радуются. А вот машина — другое дело. Там придется ребятам устроить пару неполадок в системе. Нам в машине лишние уши ни к чему. В городе, конечно, они нас могут слушать откуда угодно — метров за сто пятьдесят свободно. Нет, нет, ты не вертись. Сейчас, даже если слушают, то ничего не слышат. Во-первых, мы под берегом, под железобетонной стеной, почти вплотную. Во-вторых, вода здорово отражает и рассеивает сигнал — поверхность-то неровная, а мы почти на поверхности. А в-третьих, я подстраховался.

Виталий вынул из кармана небольшую плоскую штуковину с мигающим индикатором на торце.

— Ничего особенного, просто генератор помех. Но если они сейчас, не дай Бог, наведут на нас направленную антенну — ну, скажем, с пролетающего мимо совершенно случайного вертолета, — то радисту я не позавидую. Болеть будут ушки у парня, если громкость вовремя не уберет. Этот стервец, в смысле я обоих имею в виду — аппарат и создателя — задал волновой эффект. То ничего-ничего, только голосов не слышно, а потом вдруг раз, и чего. И так чего, что хоть святых выноси. Крыша съезжает.

— А создатель у нас…

— А создатель у нас Ренат. А ты думала — Илюха? Нет, Илюха больше по программной части. А если нужно какую техническую пакость измыслить — то это дело Рената, он гений всех времен и народов. Кулибин, блин — то бишь, пардон, Кулиджанов. Нам как-то раз одного типа нужно было взять. Причем в городе его брать было неудобно, а непременно за городом. И так, чтобы особо не тревожить местную милицию — у него, видишь ли, все было прихвачено и могли возникнуть сложности самого, так сказать, технического порядка. А у него, понимаешь, мерс. А дороги там хорошие. А у нас, надо же было такому случиться, автомобиль «Победа». Классная тачка, вместительная, но за мерсом никак не угонится. Так вот Ренатик, не долго думая, присобачил ему — в смысле мерсу, под брюхо бомбу. Нет-нет, ничего особенного, не взрывоопасную. Щ-щисто технищщеского характера парисспособление.

Татарское произношение у Ларькина получалось как родное. Дремлющий в Ирине лингвист проснулся и восхищенно развел руками.

— Ну, так вот. Вывели мы его за город. Вышли на трассу. Ближайший ментовский пост в тридцати километрах. На трассе чисто — бери, не хочу. Пошли на догон. Он нас заметил — и газу. Тут Ренатик вынимает из-под задницы пульт — вроде как от телевизора, представляешь? — и на кнопочку, на кнопочку. И тут же у мерса из-под днища вылетает парашют — типа авиационного — видела, как боевые самолеты на посадку заходят? Здоровенный такой парашют — когда развернулся. И прочный. Хорошо, мерс еще скорость набрать не успел — увело бы его в кювет, и все дела. А так мы его спокойненько обогнали, подрезали, остановили — и отработали свое. Красиво? То-то. Так что с нашим Ренатом шутки плохи. Ты в него рогами, а он тебе по рогам.

— Хорошо, если так.

— Не если, а именно так и есть. Ладно. Теперь насчет наших ближайших планов. Все, что есть по нашей проблеме у местных добрых гениев с длинными ушами, у нас тоже есть. У них отчетность, у нас — запросы. Официальные и не совсем официальные. Единственная фигура, которая нас с тобой интересует в городе, — это Кашин. Сергей Вадимович Кашин, инженер-исследователь в Саратовском госуниверситете. Кажется, кафедра общей физики. У нас есть телефон. У нас есть домашний адрес. У нас есть рабочий телефон и рабочий адрес. Но визит будем наносить домой — тем более что наши местные друзья наверняка от нас этого жеста именно сегодня и ждут. Что ж, сделаем людям приятное.

30 июня 1999 года. Саратов. 18.44.

Сергей Вадимович Кашин жил в самом центре, на улице Немецкой, в сером пятиэтажном доме постройки начала века — со всеми положенными прибамбасами в стиле провинциального модерна. Окна и витой чугунный балкончик выходили на оживленную в любое время дня и ночи сугубо пешеходную Немецкую. За двухэтажными домами по противоположной стороне улицы возвышалось занимающее чуть не весь соседний квартал здание областного ФСБ, крашенное по иронии судьбы — либо же околоточного начальства — в тот же самый пасмурно-серый цвет, что и кашинский дом, при том что расцветочки у большинства других зданий по Немецкой были довольно веселенькие.

Когда Ларькин в ответ на вопросительный взгляд хозяина предъявил удостоверение, Кашин как-то сразу поскучнел и утомленно закивал головой. Было ясно, что подобное удостоверение он видел уже не раз. Благо — все по соседству и в гости можно ходить хоть каждый день. Это был среднего роста и неопределенного возраста человечек с большим лысым лбом и микроскопическими чертами лица — остреньким носиком, остренькими глазками неопределенно-болотного цвета в припухших веках, тонкими бескровными губами и рыжевато-пегими усиками на верхней губе. Роста он был, впрочем, среднего, и Ирина — со второго взгляда — даже несколько удивилась тому обстоятельству, что сразу провела его для себя по разряду «человечков». Да, скорее всего это из-за худобы — почти невероятной, как у жертвы Бухенвальда, что в сочетании с массивным лысым лбом и сбившимися в кучку прочими чертами лица делало его неуловимо похожим на какое-то экологически озабоченное сказочное существо из западноевропейского фольклора — гнома, эльфа, кобольда или кто там у них есть еще. На него хотелось надеть зеленую бархатную курточку, башмаки с длинными-предлинными носами, а лысину прихлопнуть егерской шляпой с перышком. Вот тогда все будет на месте.

Кашин с обреченными видом проводил гостей в комнату, жестом пригласил садиться — и замер с открытым ртом, когда Ларькин, достав из сумки сработанный Ренатом прибор и развернув антенну другого, скорее всего на той же фирме сработанного агрегата, стал молча обходить квартиру по периметру. Жучками дружественные спецслужбы Сергея Вадимовича не обидели, хотя урожай, конечно, был не тот, что на казенной квартире. Два в одной комнате, один в другой и один на кухне. Ларькин все так же молча продемонстрировал их хозяину, а потом вернулся обратно в комнату и сел к стоявшему на стародавний мещанский манер в самой середине комнаты круглому столу.

— Мы, конечно, из ФСБ. Но не из местного, а из московского. И отдел, который мы представляем, называется ГРАС — группа по расследованию аномальных ситуаций. Так что если мы начнем задавать вам вопросы по поводу снежных людей, вы можете не сомневаться в том, что нас действительно интересуют именно снежные люди, а не ваши потенциальные связи с западными или с японскими уфологами.

Он еще раз достал удостоверение и дал его Кашину в руки. Кашин ознакомился. А потом — в первый раз за все время — открыл рот. Голос у него был не слишком приятного скрипучего тембра, высокий и немного режущий; впрочем, кто сказал, что кобольды обязаны говорить как Левитан.

— Вы только что продемонстрировали мне наличие в моей квартире ряда прослушивающих устройств. За что вам, конечно, большое спасибо. Потому что я до сих пор знал только про одно — про то, которое в этой комнате за шкафом. Обнаружил по чистой случайности и решил не трогать — все равно поставят новое. Вопрос не в этом. Если вы, обнаружив их и продемонстрировав их мне, начинаете разговор, ничего с ними предварительно не сделав, должен ли я это понимать так, что запись, которую, вероятно, ведут прослушивающие нас люди, никак не вступает в противоречие с вашими интересами?

Ничего себе, манера выражаться у инженеров с кафедры общей физики, подумала Ирина. Насколько она понимала, инженер на кафедре — это нечто вроде домашнего гуся. Птицей не назовешь, но зато, конечно, гораздо крупнее курицы. В смысле лаборанта. Если там у инженеров этакие замашки, как, интересно, изъясняются тамошние профессора?

— Именно так вы это и должны понимать, — в тон Кашину ответил Виталий. — Поскольку, если кто нас сейчас и прослушивает, то ничего кроме волнообразных шумов он не слышит. Благодаря вот этому нехитрому прибору.

И он показал Кашину ахмеровскую глушилку. Кашин оглядел глушилку с интересом.

— А почему я должен вам верить?

— Вас, собственно, никто не обязывает нам верить. Весь этот маленький спектакль я проделал вовсе не для того, чтобы произвести на вас впечатление и заставить полюбить нас без памяти пусть не с первого, так хотя бы со второго взгляда. Просто нам с коллегой тоже не нравится, когда нас слушают. А в этом городе я понемногу начинаю ощущать себя Монсеррат Кабалье. Коллега, не смотрите на меня так удивленно. Я не в плане смены пола. Просто меня все время хотят слушать — вне зависимости от моего желания.

Ирина церемонно кивнула в ответ. Ларькин с каждым днем нравился ей все больше и больше.

— Так вот, повторюсь — при всей моей органической неприязни к тавтологиям. Вас никто не обязывает верить нам. Но дело в том, что у нас есть неплохая аппаратура. В чем, кстати, вы уже имели случай убедиться. Аппаратура самого разного плана. И у нас, смею вас уверить, есть некоторый опыт работы с аномальной активностью самого разного рода. Коллега подтвердит.

Коллега закусила губку, но кивнуть кивнула.

— И вот с этой аппаратурой и опираясь на наш опыт, мы намерены обследовать ряд районов на левом берегу Волги на предмет обнаружения некоего человекообразного существа, покрытого шерстью и откликающегося при ближайшем знакомстве на имя Йети.

— Ладно, ладно, — поднял правую ладонь Кашин. — Не продолжайте. Я вам верю. Наконец-то и в вашей конторе решили заняться настоящим делом. Причем, поскольку в случае обнаружения снежного человека вы вряд ли сможете сотворить из него какую-либо пакость, я, как мне кажется, имею право помочь вам, не идя при этом на сделки с совестью.

— Боже упаси! — Ларькин поднял вверх обе ладони.

— Так вот. Несколько районов обследовать нет никакой нужды. Обследовать нужно один-единственный район — именно там они и живут. Или, по крайней мере, живут там постоянно или в большем количестве, нежели во всех остальных зарегистрированных пунктах аномалии.

— Где это, если не секрет?

— А вы уверены, что ваша аппаратура надежно защищает нас от прослушивания?

— Наша аппаратура не в состоянии защитить нас разве что от прямого попадания баллистической ракеты. На все остальные стрессогенные факторы мы можем смело плевать. С самой высокой пальмы.

— Хорошо. Хорошо, если так.

Кашин встал, подошел к шкафу и вынул из-за него свернутую рулоном карту.

— Вот Саратовская область. То есть теперь губерния. Вот Марксовский район. Бывший Катериненштадтский район Республики Немцев Поволжья. А вот тот пункт, который нас с вами интересует, — сельцо Сеславино. И его окрестности. На запад — огромный, нежилой и практически неисхоженный — за ненадобностью — массив. Протоки, озера, острова, пойменный лес и камыши, камыши, камыши. От села — две, так сказать, торные протоки, по которым можно довольно-таки быстро добраться до Волги. Не до коренной. Тоже до проток, но уже до глубоких и связанных непосредственно с основным руслом. Местные пользуются фактически только этими двумя протоками — да еще рыбачат на нескольких ближайших озерах. И гоняют скот на ближайшие же заливные луга. Все остальное — бросовые земли. Там никого нет. И никогда не было. Там можно спрятать целую небольшую армию, и никто ее не заметит даже с воздуха. И не станет искать.

Ирина заметила, что как только Кашин заговорил о деле, манера его речи кардинальным образом изменилась. Манерность, нарочитая — канцелярская — книжность выражений исчезла сама собой и на смену ей пришла уверенная деловая скороговорка человека, который знает, как говорить, что говорить и когда говорить. Но одновременно она не могла не заметить и других изменений, происшедших с Сергеем Вадимовичем. Он стал иначе двигаться. И лицо стало — другое. Вялая скованность движений в сочетании с такой же вялой настороженностью практически без перехода обернулись мелким крошевом каких-то лишних, ломаных жестов, периодическими конвульсиями, заставлявшими все его тщедушное тело подскакивать на месте и менять позу, выворачивая суставы в самых невообразимых направлениях. В глазах зажегся тусклый сумасшедший огонек, и Ирина поняла, чего она боялась, когда шла в ГРАС. Что там все окажутся именно такие. Типичные чудики-энтузиасты, массовый продукт советской эпохи. Гибрид двух других, дореволюционных и общекультурных типов — чудаковатого профессора и деревенского дурачка. Где всеобъемлющая и беспорядочная эрудиция первого, наложенная на одержимость методом, вступает во взрывоопасную реакцию с вошедшей в поговорку реакцией второго на всякую новую торбу. И чем причудливей торба — тем лучше.

— Ладно, — сказал Кашин, бросаясь к шкафу и выгребая оттуда кучу каких-то ветхих бумаг, — давайте по порядку.

— Давайте, — серьезно сказал Ларькин и облокотился на стол.

— Начнем с того, что боярин Туров и князь Засекин, которые в самом конце XVI века прошли — говоря по-нашему — с военной экспедицией вниз по Волге, разведывая удобные места для создания крепостей и прочих поселений на землях, которые русская корона решила понемногу начать прибирать к рукам, уже упоминали о чем-то похожем, причем именно в этих самых местах. В 1590 году они основали Саратов — почти на месте нынешнего, только не в долине, не в луговой части, а на холме, что с точки зрения военной было, конечно, гораздо логичней. Так вот, среди курьезов этого своего путешествия они упоминают и о диком человеке, которого один черемис водил с собой вместо медведя и потешал народ в приволжских татарских и мордовских деревнях.

Сами они этого дикого человека не видели, но местные люди тогда только об этом событии и говорили, и оно для них было отчего-то очень важным.

В начале XVIII века, когда эти места были уже в достаточной степени освоены — и старообрядцами, и купцами, и просто местными ярыгами, среди здешней мордвы бытовало поверье о неком «Позднике» или «Познике» — диком, поросшем шерстью колдуне, который живет в камышах и, если его рассердить, наводит порчу на человека, такую, что человек после этого сходит с ума. И этот Поздник может по своему желанию менять облик, то есть оборачиваться то мужчиной, то женщиной, то зверем или рыбой — но на самом деле он огромный, весь покрытый волосом и страшный как черт. Ничего не напоминает? Многие особенности этого поверья позволяют сопоставить его с казахскими легендами об албасты — существах, живущих, кстати, тоже непременно у воды, похожих на человека, но обладающих рядом отличительных черт. Скажем, у албасты нет спины.

— Как это нет спины? — передернувшись, спросила Ирина.

— А вот так, нет и все. И если зайти к албасты за спину, то можно увидеть все ее внутренности. Да, забыл сказать, албасты — почти исключительно женщины. И, кстати, одна из самых обычных пакостей албасты — это влюбить в себя порядочного казаха. Из чего впоследствии, естественно, ничего хорошего получиться не может. А уж какие они страшные — светловолосые, голубоглазые — просто жуть. И спины нет. Но ведь любой фольклорный или мифологический мотив можно и нужно толковать не только и даже не столько в прямом смысле. Скажем, устойчивый мотив отсутствия у албасты спины может означать просто-напросто невозможность зайти к нему за спину. А проще говоря — увидеть его истинный облик, а не тот, который он тебе хочет показать. С Поздником ведь по сути — то же самое.

— А что за слово странное — Поздник?

— Самый простой путь, по которому, естественно, и пошли тогдашние этимологи, — произвести это имя от русского слова «поздно». Для чего, кстати сказать, можно найти некоторые основания. Впрочем, как и к любой такого рода народной псевдоэтимологии. Поздников чаще всего встречали поздно осенью, когда уже облетели леса и засох камыш, где они обычно скрываются, а на зиму они еще залечь не успели. Потому что, согласно поверьям, они, как медведи, впадают на зиму в спячку. И вот тогда, поздно осенью, в ноябре, Поздника, во-первых, видно издалека, причем видно в его истинном обличье, потому что он не всегда успевает вовремя прикинуться кем-нибудь другим. А во-вторых, даже если и успевает. Встречаешь ты, к примеру, на берегу реки красну девицу в салопчике и в валенках. И поговоришь с ней, и полюбезничаешь — не слишком вдаваясь в подробности того, с чего это вдруг этакая красавица оказалась за двадцать верст от ближайшего села одна-одинешенька на запорошенном снегом бережочке. А потом смотришь — а от валеночков-то от ее не такие следы остаются, как положено, а в два раза больше, да босые. Вот тут и станет тебе ясно, что перед тобой Поздник — ан поздно. Со следами на снегу, опять же — ничего не напоминает?

— А другие варианты?

— Другие варианты связаны скорее с запахом. Ведь по-мордовски «познуть» — это, как бы это выразиться, ну, в общем, прошу прощения у дамы — по-мордовски это — пукнуть. Говорят, что у Поздника весьма специфический запах. По запаху его и отличают.

Еще один вариант — впрочем, близкий — имя есть производное от мордовского названия паслена — позника. То бишь вонючая ягода, вонючка. Сладкая, но вонючая, годная только на начинку в пироги, где от ее запаха не остается и следа. Так вот, паслен — любимое лакомство Поздников, и они за ним забираются иногда даже на огороды, к самым домам. И если дети в деревнях едят паслен, их пугают либо тем, что они приманят Поздника, либо тем, что сами такими станут. А девушки, которые, к примеру, именно и хотят Поздника приманить…

— А с чего это вдруг? — спросила Ирина.

— Ну, во-первых, Поздник, если верить легендам, обладает совершенно феноменальными мужскими достоинствами — еще раз прошу прощения. А во-вторых, он ведь колдун. Порча, отведение глаз, весь перечень колдовских услуг. Причем вторые услуги отнюдь не отменяют первых, а как раз их и предполагают — в качестве платы за работу. Потому что из человеческих вещей Поздник не берет ничего — за редким исключением.

— Ну, так и что же нужно делать, чтобы приманить Поздника?

— Набрать паслена, натолочь его с медом, выставить на крылечко, рядом на лист лопуха положить пригоршню соли, а с другой стороны — кружку ключевой воды, обязательно чистой. И сказать кое-что. И кое-что про себя подумать.

— Что сказать? И что подумать?

— Коллега, — вмешался Ларькин, — я начинаю за вас волноваться.

— Что сказать — знаю только примерно. Но смысла не вижу. Набор слов. А что подумать — и вовсе не знаю. Знал бы — сам давно попробовал.

— А вас какие услуги интересуют? — не сдержался Ларькин. И тут же пошел на попятный: — Извините. У нас сегодня с коллегой был очень трудный день. Нервы.

— Ничего страшного. Меня интересует, как, надеюсь, и вас, сама возможность подобной встречи, какими бы абсурдными с точки зрения науки средствами эта возможность ни достигалась. Так что ничего страшного.

— Скажите, — воспользовалась паузой Ирина, — все, о чем вы сейчас нам рассказываете, — все это было записано в начале XVIII века?

— Что вы, — всплеснул руками Кашин, — да нет, конечно. В начале XVIII века встречаются первые упоминания о подобного рода верованиях и один раз само имя — Поздник. А все, что я вам сейчас рассказываю, есть плод долгих усилий по сбору и систематизации самого разнородного материала, из самых разных источников — начиная с отчетов фольклорных экспедиций и заканчивая частной перепиской.

— Чьих усилий?

— В основном вашего покорного слуги. Хотя, конечно, мне помогали, и серьезно помогали друзья и единомышленники. В те далекие времена, когда у меня еще были в этом городе друзья и единомышленники…

Так, подумала Ирина, нужно срочно менять тему. Сейчас начнется параноидальный бред на фоне мании преследования и комплекса Христа в специфической местечковой форме.

— Да, но, насколько я поняла, эти данные не привязаны строго к какой-то конкретной географической точке — я правильно поняла? Почему же тогда это — как вы его назвали? Сеславино?

— Вы совершенно правы. Подобные поверья характерны для всей заволжской мордвы — и не только мордвы. Я уже сказал о казахах. То же самое, с некоторыми вариациями, естественно, касается и татарских поселений, и русских — причем скорее старообрядческих, чем ортодоксальных православных. Что тоже вполне объяснимо — старообрядцы живут здесь дольше, и несмотря на принципиальную отгороженность от внешнего мира, в большей степени успели сжиться с ландшафтом — и с его мифологией.

— Но как все-таки насчет Сеславина?

— Сеславиным это сельцо стало называться — по крайней мере в официальных документах — не раньше 1942 года. Когда прежних его обитателей переселили куда посеверней и повосточней, а дома заселили русскими и мордвой из соседних деревень.

— А как оно называлось до 1942 года?

— Зееслау. Там жили немцы. Этот район входил в состав Немецкой республики. Республику уничтожили, немцев депортировали. А для русского — или мордовского — уха, согласитесь, Зееслау — название не самое легкоусваиваемое. Очевидно, жители окрестных русских и мордовских деревень и раньше так называли этот разросшийся немецкий хутор. В смысле Сеславиным. Просто для удобства. Если бы это произошло в тридцатые годы, называлось бы оно сейчас Ленинский Путь или Заря Коммунизма. Но время было военное, и название заменили на первое, что попалось на слух. Вот и получилось — Сеславино.

— Ну, а при чем здесь йети?

— Не торопитесь. Всему свое время.

И Кашин, усевшись поудобнее, стал рассказывать им историю про хутор Зееслау и про Большого Брандта.

— Хутор этот известен с самого конца XVIII века, когда один немецкий поселенец по фамилии Брандт — отличавшийся, судя по всему, в полном соответствии с фамилией, весьма взрывным и неуживчивым нравом, — вышел вместе с семьей из немецкой колонии на речке Лизель к югу от Катериненштадта и основал этот самый хутор. Причем место он выбрал самое, с точки зрения рациональных и хозяйственных немцев, неудобоваримое. Хорошей земли было — пруд пруди. Отошел на десяток верст дальше в степь, распахал участок и живи себе, радуйся. Немцы оговорили себе тогда, при Екатерине, земли с запасом, в расчете на детей и внуков — так что тесниться и пихаться локтями за кусок степного чернозема пока не приходилось. О ногайцах к концу XVIII века в Заволжье уже и забыли, калмыки и казахи — или, по-тогдашнему, кайсак-киргизы — тоже не особо хулиганили. После того как подавили пугачевский бунт, степные народы попритихли. К тому же их старательно друг на друга натравливали — калмыков на казахов. Границу стерегли яицкие казаки, и бояться особенно-то было в заволжской степи нечего. Живи себе.

Так вот, Брандт (кстати, в реестровых записях упомянуто не имя его, а прозвище — Старый Брандт) вместо того, чтобы отойти, как и было сказано, верст на десять дальше вдоль берега Лизель в степь и отстроить там свой хутор, пошел на юг вдоль Волги, по левому берегу, где были тогда сплошь болота, камышовые пустоши и прочие неудобья. Дошел до большого озера. В озеро впадало несколько ручьев — и один, против местного обыкновения быстрый и чистый, очень уж ему глянулся. Вот возле этого озера, на этом самом ручье он и отстроил свой хутор — благо лесу вокруг было немерено, и совершенно задаром.

Озеро тогда действительно было большое. И весьма обильное рыбой. А в особенности — любимой немцами плотвой. А поскольку имени, по крайней мере, официально нанесенного на карту, у озера не было, Брандт и окрестил его сам — Плётцезее, Плотвичное озеро. А хутор назвал, соответственно, Зееслау. Озеро это, кстати, есть до сих пор, оно основательно заросло, заилилось и несмотря на то, что после ввода в строй Волгоградской ГЭС уровень воды здесь весьма существенно поднялся, разделено теперь на несколько более мелких озер. Но самое среди них крупное по-прежнему называется — Сорочье озеро.

— Что значит — по-прежнему? — удивилась Ирина.

— Это же самое название и есть. Только претерпевшее ряд изменений. В Саратове человека, который назовет плотву плотвой, никто не поймет. Здесь у нее совершенно другое название — сорога. А уж превратить Сорожье озеро в Сорочье местным жителям, а в особенности тем, которые совсем недавно стали местными, — раз плюнуть. Но, впрочем, вернемся к Старому Брандту. Он перегородил ручей плотиной, выстроил на получившейся таким образом запруде водяную мельницу и стал молоть зерно и немцам, и русским, и мордве, и всем, кто только к нему с зерном приезжал. Сеять он сам ничего не сеял — очевидно, не лежала душа. А кроме мельничных дел занимался охотой и рыбалкой — благо, места для этого дела были самые подходящие: леса, озера, камыш да протоки. Тут тебе и лоси с кабанами, тут тебе и пернатой дичи столько, что до сих пор никак не перебьют. А рыбы тогда было столько, что не имело даже смысла ею торговать — только ленивый сам не ловил. Впрочем, нет. Немцы не ловили. То есть ловили, но по-немецки — дергали плотву на удочку. А это с точки зрения волжан есть чистой воды баловство и ребячество. Вот Брандт — тот ловил по-настоящему, десятками пудов. И не какую-нибудь частиковую — сомов там, щуку, судака. Нет. Он — все больше уважал рыбку красную: осетр, белуга, шип, стерлядка. Белорыбица — тоже неплохо шла. И сам ел, и немцам на Лизель возил. Которые у него брали охотнее, чем у татар и у русских. Какой ни на есть, а свой. Вот так он и жил, не пахал, не сеял, а сыт был всегда, да еще и денег имел поболее, чем иной заволжский бюргермейстер.

Был у Брандта сын, Молодой Брандт, который вырос потом в Большого Брандта, потому что росту и силы и в самом деле был невероятных. И такой же рыжий, как отец, — я не сказал, что Брандт был рыжий? Не сказал?

Рыжий, как медная проволока, и с такой же точно бородой — хотя потом поседел, конечно. А вот Большой Брандт — тот на всю жизнь остался рыжим. Жена у Старого Брандта умерла давно, года через два, как он переселился на свой хутор, сына она ему родила одного-единственного, а больше жениться он не стал. И вот, пока Большому Брандту не исполнилось семнадцати лет, жили они с отцом душа в душу. А как исполнилось — так будто кошка между ними пробежала. Немцы с Лизели, которые возили к Брандту на мельницу зерно, говорили, что Молодой Брандт дома теперь почитай что и вовсе не живет, что он еще безумнее отца — тот от людей ушел в болото, в глухомань, но хоть делом занялся, муку мелет, рыбой торгует, хотя, впрочем, бирюк бирюком и человек не особо приятный. А этот же, молодой, как будто отродясь человека не видал — и видеть не желал. Выстроил он будто бы себе где-то в самой приволжской чащобе охотничий домик, да и переселился в него. И не то чтобы с прочими порядочными людьми — а и с отцом родным знаться не желал. Охотился, рыбу ловил, тем и жил.

Мало-помалу стали доходить до колонии на речке Лизель другие слухи — что будто бы Молодой Брандт не просто так ушел в леса и болота. Будто бы приворожила его какая-то тамошняя нечисть, не то колдунья, не то еще кто похуже. А вскоре получили в колонии тому подтверждение, и не от кого-нибудь, а от самого Старого Брандта. Приехал он однажды в колонию на своей двуколке, и прямиком к пасторскому дому — и все-все пастору про сына своего рассказал, сперва пастору, а потом всем честным здешним людям. Рассказал он, что Большого Брандта и впрямь околдовала болотная нечисть, и приучила жить в лесу и зимой, и летом, и что даже ружье Большой Брандт давно уже вернул отцу и обходится теперь в лесу один безо всякого человеческого оружия. И что умеет он теперь удивительные вещи — под водой остается на добрые десять минут, отец сам засекал, по хорошим немецким, еще в фатерланде сработанным часам. И рыбу ловит голыми руками. И может хоть всю ночь голышом просидеть на болоте, и ни один комар его не укусит. И так ему, Большому Брандту, эта новая жизнь понравилась, что он и отца своего пытался в нее втянуть. И Старый Брандт не увидел в том сперва ничего плохого — умения-то все сплошь полезные, всякому человеку пригодны. И стал он было к сыну на болото захаживать — пока не увидел, какой хозяйкой обзавелся в этом своем лесном доме Большой Брандт.

Пришел однажды Старый Брандт к Молодому в гости, в лес. Посидели, покурили на крылечке — то есть это Старый Брандт курил, а Молодой теперь про табак и думать забыл. Но курить с ним было приятно — под разговор, под комариное жужжание, которое было даже приятным оттого, что пока Старый Брандт был рядом с Молодым, и его тоже никакая тварь не кусала. А потом вдруг Молодой Брандт и говорит Старому: хочешь, говорит, отец, я тебя со своей хозяйкой познакомлю. Что за хозяйка, удивляется Старый, я тебя не женил, ты в церкви не венчался — во грехе живешь? Оно, конечно, дело молодое, но дальше так нельзя. С невестой твоей познакомлюсь я, конечно, с удовольствием, будь она хоть русская, хоть татарка, хоть кто. Старый Брандт, он человек просвещенный, он безо всяких там филистерских предрассудков. Но первым делом нужно тогда сговорить венчание, и свадьбу устроить, чтобы все по-людски. И людей пригласить, для веселья, и музыку, чтобы всем было ясно, что Старый Брандт сына женит по всем правилам, честь по чести. А Молодой ему на это и говорит — не торопись, отец, так-то оно так, да вот проблема в том, что не уверен я, хочется ли мне венчаться в церкви. А в том, что хозяйке моей вовсе этого не хочется, так в этом, говорит, я уверен так, что крепче не бывает.

Что ж, говорит Старый Брандт, у тебя за невеста такая? И какой она такой веры, что не желает в нашу, правильную христианскую веру перейти? Раз живет здесь с тобой, значит, судя по всему, родителей у нее либо нет совсем, либо же они ей не указ. А раз родители ей не указ, так и власть над ней вся твоя. Ты ей, по сути если разобраться, муж, и как ты порешишь, так для нее это должен быть закон. Если хочет с тобой жить — пусть живет по-человечески. А если нет — так не будет вам тогда моего родительского благословения.

Погоди, отец, говорит ему Молодой Брандт, не спеши. Ты ж ее еще не видел. И то верно, говорит ему Старый — ну, давай зови, показывай. Молодой так даже и встать с места не встал, и слова не сказал, а только повернулся в сторону — глядь, выходит оттуда девица, ну просто сказать — красавица, да и только. И на руках у нее — ребенок маленький.

Ах ты, хитрец, говорит Старый Брандт Молодому. Знаешь, чем старика отца купить. У них тут уж внуки готовы, а они меня на свадьбу звать не хотят. Сердце у него, конечно, растаяло, и с крылечка-то он встал, чтобы к невестке подойти поближе, присмотреться к ней, да и на внука поглядеть. И тут вдруг — как сделал он к ней шаг, взяло его сомнение. Все вроде бы в девице так, а что-то все ж таки не так. Какая-то смазанная она ему кажется, какая-то будто зыбкая, как отражение в воде. И платье на ней как будто мерцает, и цвет меняет — не сразу, а так, потихоньку, то в зеленый, а то будто бы в голубой. И молчит. Стоит, смотрит на него, губы сжаты — и сыну тоже ни слова, и он ей, как будто в молчанку сговорились играть. И ребенок тоже — шевелится, ребенок-то, ручонками-ножонками сучит, и ротик вроде открывает, и — ни звука. Как будто под водой все это происходит. И такая вдруг жуть напала на Старого Брандта. Ведь колдунья. Точно колдунья. Или хуже того, русалка, дева речная. Заколдовала парня, немтырь болотная, а сама небось жабры под шалью прячет. И ребенок этот — подменыш, кобольд, бесенок пакостный. Протянул он было к девице руки, чтобы ребенка у нее выхватить, да поглядеть на него поближе, а та вдруг хлоп, и растаяла прямо в воздухе, как не было ее — и только сзади где-то шорох, словно зверь побежал. Обернулся Старый Брандт и окаменел — потому что хоть многого заметить не успел, но и немногого достало. Потому что успел ухватить краем глаза, как метнулся от дома в сторону, в самую чащу, какой-то зверь косматый. И ростом этот зверь был как раз с невесту. И бежал на задних лапах. А передними держал такого же косматого звереныша. Повернулся тогда Старый Брандт и, не оглянувшись даже на сына, побежал на хутор, выкрикивая на бегу слова святых молитв. А на хуторе запряг двуколку и — к людям, на Лизель, чтобы посоветовали они ему, что ему теперь, несчастному, делать.

Собрались тогда на Лизели мужчины, взяли ружья и во главе с пастором отправились на Плётцезее. До лесного домика добрались они быстро, благо Старый Брандт дорогу показывал. Большой Брандт сам вышел им навстречу и начал было их уговаривать, что ничего-де тут противоправного не происходит, что он живет и никого не трогает, и шли бы они себе по домам, а его с женой и ребенком оставили в покое. Только народ его слушать не стал, а все кричал: выводи, мол, покажи им ведьму с ведьменком. Оглянулся Большой Брандт — и вышла на крыльцо та самая женщина с ребенком, красивая, пригожая, но только люди-то знали, что все это сплошной обман и отвод глаз. А потому, как только она переступила порог, один из лизельских немцев поднял ружье и выстрелил в нее, и она упала. А Большой Брандт вовсе рехнулся, выхватил нож и кинулся на стрелявшего. Был он огромный и сильный, и многих людей тогда побил-поувечил, пока его не связали. А пока его вязали, раненая — или убитая — ведьма с крылечка куда-то исчезла, и никто так и не понял, куда, потому что дом-то заранее со всех сторон обложили, чтобы никто из него не ушел.

Большого Брандта привезли на Лизель и стали там держать в подвале, на хлебе и воде, и пастор приходил к нему каждый день и беседовал с ним, убеждая отказаться от связи с бесами и вернуться в лоно истинной христианской веры. И через год плоть Большого Брандта совсем ослабла, и бесовский дух в нем угас, и он принял причастие, и снова стал добрый христианин и брат всем добрым христианам. Однако из подвала его не выпускали еще года полтора, и было ему это вроде епитимьи, и проводил он дни в молитве, посте и воздержании. А через полтора года умер Старый Брандт, и Зееслау по наследству перешло к Большому Брандту, тут его и выпустили, женили его на хорошей девушке из своих же, из местных, и отвезли в Зееслау. И зажил Большой Брандт в Зееслау, только не все там у него в Зееслау было чисто. Во-первых, молодая его жена, крепкая цветущая немецкая женщина, пропала через полгода после того, как поселилась с мужем на хуторе. Причем приключилось с ней это несчастье на глазах у множества людей, которые приехали к Брандту молоть зерно, так что на Брандта никто ничего плохого подумать не мог — его при этом не было, он в амбаре помогал грузить мешки. Просто шла она по берегу мельничной запруды, поскользнулась на ровном месте, упала в воду и сразу же — как будто канула. Ныряли за ней, ныряли, искали-искали, да так и не нашли. Думали, тело под какую корягу на дне течением забило, и Брандт даже пруд спускал — но и тогда все равно ничего не нашли.

Во-вторых, год или два спустя стали поговаривать, что Бранд-то взялся за старое. И колдовал, и порчу снимал, и сглаз, и всякими травами людей лечил, причем так лечил, как ни один доктор лечить не умеет, самых тяжелых больных, бывало, на ноги поднимал за день, за два — а народ не обманешь, народ, он все понимает, и что дело здесь нечисто — так это в первую голову. И все-то у Большого Брандта получалось, как ни у кого другого по всему левому берегу Волги. Рыба у него ловилась так, что всем, кто это видел, аж дурно делалось от такого улова, да еще в таком нерыбном месте. На огороде он и часа не проводил за все лето, а росло все — как на дрожжах, и ни осота тебе, ни порея, ни репейника. Одна капуста, и что ни качан — чуть не в полпуда. А потом как-то раз по осени прибежал на Лизель один местный охотник, без шапки, глаза сумасшедшие, и говорит, что сидел он в засидке, с утра пораньше, караулил зверя. И видит, идет по тропинке Большой Брандт, да не один, а с ним еще двое. Поначалу-то, издалека, охотник этому значения не придал — дымка была, не видно, кто там. Брандта он сразу узнал — у того жилет был красный, один такой жилет на всю округу. А двое других — ну, приехали к нему люди, зерно привезли, ну, посидели, пива выпили, пошли по лесу прогуляться, жирок порастрясти. Он поначалу даже озлился на них — вот, мол, ходят, зверье пугают, даром он, выходит, тут столько времени караулил. Подошли они ближе — и тут наш охотник чуть не поседел в одночасье. Потому что идут рядом с Брандтом не люди, а два огромных демона, все в шерсти, и страшные, как черт. И идут все трое молча, и смотрят перед собой как завороженные. Стрелять он, ясное дело, не стал, а подождал, не дыша, пока они мимо прошли и пока их ни видно, ни слышно не стало. Хотя слышно-то их и раньше не было. И — рванул прямиком на Лизель, через двенадцать верст, не разбирая дороги.

Тут уж народ мешкать не стал. Собрали, опять же, всех в ружье и поехали в Зееслау. Брандта они там не застали, видно, предупредили его лесные бесы об опасности. Но дом спалили и окропили после пепелище святой водой.

Впрочем, тамошние места многим лизельским немцам пришлись по нраву — да и мельница там уж больно удобно стояла. Не прошло и десяти лет, а на месте прежнего хутора выросла целая небольшая деревушка с прежним названием, Зееслау. И мельницу отстроили заново. Но только слава про те места все равно шла дурная. Брандта ведь никто так мертвым и не видел. А вот живым видели. И неоднократно. Если только не был это Брандтов призрак. Или не мерещился людям со страху. Едут, бывало, люди из гостей на тарантасе, песни поют. Проезжают мимо леса — глядь, стоит на опушке Брандт в своем красном жилете и рукой им грозит. Они за ружья — а его уже и след простыл. Приезжают домой, а дома-то и нет, сгорел дом. Или еще: идут по лесу охотники на крупного зверя. Расходятся по номерам. И вдруг смотрят, идет между ними Брандт и пальцем молча в каждого из них тычет. Ну, они, естественно, открывают по нему пальбу. И сколько раз такое ни случалось, обязательно попадут в кого-нибудь в своего, да так, что либо насмерть, либо человек калекой потом всю жизнь доживает.

В Зееслау после темноты вообще детей из дому не пускали на двор — пугали Брандтом. Да и взрослые старались по домам сидеть. А на самих тамошних жителей в других окрестных селах и деревнях тоже привыкли поглядывать с опаской — все они там колдуны. Всем им Большой Брандт коль не родной дядька, так двоюродный. А на любого пришлого человека смотрели с удвоенной подозрительностью, вне зависимости оттого, старый он был или молодой, худой или толстый, и на каком он говорил языке — а вдруг это Брандт прикидывается. Или кто из брандтовых детишек, которых, как рассказывали люди на Лизели и на Плётцезее весь прошлый век и всю первую половину века нынешнего, Брандт со своей болотной нечистью наплодил в лесах и топях видимо-невидимо. Поэтому тамошние немцы грибы в лесу не собирали, по ягоду не ходили, да и рыбу предпочитали не в реках и в озерах ловить, а покупать у татар да у русских.

— Забавная сказка, — проговорила Ирина. — Сами придумали?

— Сказка — и в самом деле сказка. Причем не чисто фольклорная — здесь вы тоже правы. Хоть и созданная на основе фольклорных источников. Написал ее один немец, из местных, еще в конце прошлого века — и опубликовал в Катериненштадте, там была своя маленькая типография, печатала всякие разности на немецком языке. А что написал он ее не на пустом месте — на то есть материалы фольклорных экспедиций, как прошлого века, так и начала нынешнего. В заволжском немецком фольклоре Брандт — фигура весьма заметная. И если лесных зверообразных колдунов можно провести по статье влияния местных мордовских и тюркских сказок — если, конечно, не верить в то, что йети в тех местах действительно живут, и живут давно, — то Брандта немцы придумали сами. Или списали с чьей-то реальной биографии, в чем лично я нисколько не сомневаюсь.

— Так, хорошо, — вмешался в разговор Ларькин. — Но давайте от сказок перейдем к делу. Предположим, в достаточно густозаселенной местности есть несколько лесных и заболоченных участков. Предположим, они настолько велики, что там может существовать целая популяция некого до сих пор неизвестного науке животного. Но — вопрос первый: почему они до сих пор настолько редко попадаются людям на глаза, что сколь-нибудь достоверных сведений о встречах с ними фактически не существует? А, Сергей Вадимович? Что вы на это скажете?

— А ничего в этом удивительного, на мой взгляд, нет. В прежние времена там жили в основном немцы, а они в леса и болота не особенно и совались, да и лесов с болотами тогда было куда больше, чем теперь.

— А теперь?

— А теперь, как я уже говорил, особенно после ввода в строй Волгоградской ГЭС, когда в районе от Шумейки до Карамана, то есть фактически от северных окраин Энгельса и до самого Маркса ушло под воду огромное количество земли — причем ушло не полностью и сформировался уникальный массив проток, островов, внутренних озер, лесов и заболоченных заросших камышом луговин — места для жительства у йети стало едва ли не больше, чем прежде. А если учесть, что в эти протоки даже рыбаки стараются не заходить, то йети есть, где жить. Там такая путаница, что заберешься, не выберешься, и каждый год, после каждого половодья, рельеф местности меняется, и иногда довольно существенно. Была протока, нет протоки. Не было на озере мели, появилась мель, а еще через пару лет — целый остров. К тому же йети, судя по косвенным источникам вроде сказок, да и по свидетельствам очевидцев, — животные сумеречные или даже ночные. Если они, конечно, вообще животные. А уличного освещения в тамошних местах, сами понимаете, нет.

— То есть, — Ирина приподняла брови. — Что значит — «если они вообще животные».

— Если верить сказочным сюжетам, вроде вот этого, о Брандте, самки йети могут рожать детей от человека. И наоборот.

— То есть вы хотите сказать — вы хотите сказать, что йети — это какая-то заблудившаяся ветвь человеческой эволюции?

— Именно это он и хочет сказать, — невозмутимо вмешался в разговор Ларькин. — Причем не только он один. Это одна из самых распространенных теорий о снежных людях и их происхождении. Скажем, случайно выжившие в труднодоступных местах неандертальцы, которые проиграли в свое время войну с кроманьонцами за контроль над основной территорией планеты — и перешли к партизанским действиям. Англо-саксонские и вообще западные исследователи очень любят ссылаться в этой связи на свой фольклор — на сказки об ограх, великанах-людоедах, которые в западноевропейском сказочном бестиарии занимают одно из самых почетных мест. Неандертальцы, кстати, каннибализмом отнюдь не пренебрегали. Хотя — есть одно существенное возражение. Неандертальцы знали огонь. А сюжетов о йети, которые, греясь у костерка, поют под гитару блатные песни, я что-то не припомню.

— Но это не обязательно должны быть именно неандертальцы, — сказал Кашин. — Это может быть какая-то более ранняя ветвь, которая проиграла как раз не кроманьонцам, а неандертальцам, и ко времени кроманьонско-неандертальских баталий уже занимала ту нишу, которую занимает теперь.

— Ну, хорошо, — кивнул Ларькин, — от кого бы они там ни произошли, это не решает еще одной проблемы — а чем, интересно, эта ваша популяция питается? Существа они, судя по всему, достаточно крупные и, соответственно, пищи им тоже нужно довольно много.

— Здесь вообще все проще простого. И, кстати, это еще один аргумент в пользу того, что это не неандертальцы. Неандертальцы были охотниками. А йети, вероятнее всего, вегетарианцы. Хотя и не берусь утверждать, что чистые вегетарианцы. Есть данные, что в их меню входит рыба. Большой Брандт научился ловить рыбу руками именно у них — у кого еще? Но если основу их рациона составляет растительная пища — то не вижу никаких проблем. Корневища осоки, рогоза, тростника — прекрасная питательная пища, богатая белком, углеводами и растительными маслами настолько, что и люди ей тоже, смею вас уверить, иногда не брезгуют. А уж этого добра — я имею в виду осоку, рогоз и тростник — там пруд пруди. Рыбу во внутренних водах, в отличие от коренной Волги и от прилежащих к деревням проток, вообще никто не ловит. То есть люди, конечно, там ее не ловят. Так что и рыбы там должно быть навалом. И к тому же все ближнее Заволжье — это овощеводство на орошаемых землях, рассчитанное не только на потребности Саратова, но и на вывоз в более северные районы. В том числе, кстати, и в Москву. Хозяйство там ведется вполне советскими методами — то есть сажают столько, что обрабатывать все равно не успевают, и едва ли не треть огуречных и помидорных плантаций попросту зарастает дурнишником, лебедой, щерицей и пасленом. Которые — все без исключения — также вполне съедобны. Представляете, какое раздолье для сумеречных жителей, желающих разнообразить свое обычное меню? Людей по ночам в полях практически не бывает. Так что — гуляй, не хочу.

— Ладно, летом они отъедаются. А зимой? Что они едят зимой? Ни овощей, ни свежей зелени, рыба вся подо льдом — что вы на это скажете?

— Ну, во-первых, корневища рогоза и зимой никуда не деваются. Более того, именно к зиме они набирают наибольшее количество питательных веществ. А во-вторых, согласно мордовским, например, поверьям, они зимой впадают в спячку — да я же вам уже об этом говорил! И еще…

У Кашина они просидели до двух часов ночи. А потом поехали обратно в гостиницу — собираться. Потому что на утро запланировали свой первый выезд. В Сеславино. Кашин их убедил. Да и шофер тот своего снежного человека сбил именно на тамошнем повороте.

R.

Аборт Ирина сделала на следующий же день. Просто отправилась в клинику и попросила избавить ее от плода. Никто не задавал ей никаких вопросов. Она боялась, что ей начнут задавать вопросы, отговаривать ее и всячески давить на психику. Она даже придумала заранее целую легенду, в которой правда перемежалась с реальностью и где Олег — Олег? — не выглядел такой уж сволочью. И страшно боялась, что если все-таки начнут задавать вопросы и давить на психику, то она попросту съедет с катушек и устроит у них там бог знает что. А они, кстати, ни в чем не виноваты. Даже в том, что задают вопросы. Но вопросов ей никто задавать не стал — просто заполнили какие-то формы и велели идти в отделение. А потом просто сделали операцию. Довольно неприятную, но Ирина думала — будет хуже. А потом она просто полежала часок, оделась и ушла.

А потом ей стало просто все по фигу. Потому что все кончилось, и ни впереди, ни позади у нее не было ничего хорошего, а только тьма, тьма и тьма без просвета; и даже детские воспоминания стали казаться смешными и жалкими, как засаленные открытки с мимозами и цифрой восемь над затхлой койкой полубезумной старухи. Потом начались какие-то непонятные ночи-дни, когда было совершенно не ясно, светло в данный момент на улице или темно, и к тому же данное обстоятельство не имело ровным счетом никакого значения. Появились вокруг полузнакомые стертые лица, бледные и с припухшими глазами, мужские и женские — и это тоже не имело значения, мужские они или женские, лишь бы только пореже выныривать с ними вместе наружу. И лишь бы только смутный, покачивающийся и подернутый мелкой рябью мир относительного забытья время от времени сменялся забытьём полным.

На что они все — и она в том числе — покупали бухло, она тоже не понимала, не помнила и не желала понимать. Помнила только, что бухло становилось все хуже и хуже. В первый же вечер, вернувшись из клиники, она пошла в ларек на углу, купила бутылку водки и прямо тут же, у ларька, стала пить ее прямо из горлышка. Водка была теплая, она обжигала горло, и от нее тошнило. Желудок не желал принимать ее в себя, но Ирина сознательно, собрав всю волю в кулак, заставила организм выполнять команду. К ноге, сука. Сказано пить, пей. И нехрен кобениться. Сколько она тогда успела в себя влить, прежде чем отключилась, она не запомнила. Запомнила только, что проснулась в чужой комнате рядом с каким-то храпящим мужиком, от которого шел смрадный запах перегара. И что у нее очень болел низ живота. Она тихо встала, нашла на полу свои вещи, оделась, вышла и захлопнула за собой дверь.

Потом начался полный туман. В общагу она возвращалась только изредка — забрать что-нибудь из вещей, потому что денег у нее не осталось. А потом и вовсе перестала возвращаться, потому что проблема денег отпала как-то сама собой. Всякий раз находился кто-то, кто готов был купить ей водки. Или даже коньяка. На худой конец — дешевого портвейна. Ирине было все равно, что пить, и она довольно скоро научилась удивительно быстро напиваться до бесчувственного состояния, когда ей было уже все равно, что с ней происходит дальше.

Потом какое-то время она жила на квартире у спившегося художника. Звали художника Павлик. Павлику было под пятьдесят. Покойный Павликов отец тоже был художник, причем известный. И у Павлика в квартире был чулан, в котором были папины картины. Когда кончались деньги, Павлик открывал чулан, вынимал наугад одно из полотен — часть была натянута на подрамники, часть была в рулонах — и уезжал с картиной в центр. А потом возвращался с деньгами, жратвой и выпивкой. Это было удобно и не требовало от Ирины лишних телодвижений. А ей совершенно не хотелось делать лишних телодвижений. И она их не делала.

Павлик пил потому, что понял, что ни как художник, ни как личность он не состоялся. Отца он искренне презирал — и как художника, и как личность. И твердо знал, чего в жизни и в живописи делать не следует. Но вот насчет того, что делать следует, уверенности у него не было никакой. Он честно пробовал. Он рассказывал Ирине о том, что он пытался делать в жизни. Она слушала и ничего не запоминала. Он показывал ей немногочисленные уцелевшие после тотальных актов самокритики полотна разных периодов и объяснял, почему тот или иной его творческий период окончился полным крахом и почему вот это конкретное полотно ничем не лучше отцовской мазни. Хотя идея была неплохая. В начале. Но потом и она тоже оказалась — полная жопа. И отец тоже был — жопа. Но за отцовские картины, в отличие от собственных Павликовых, любого периода, платили хорошие деньги. Деньги тоже были не критерий, но в итоге Павлик и себя презирал не меньше, чем отца, и любил об этом поговорить. Была у него такая специфическая стадия опьянения — садомазохистская. С одновременным бичеванием всего вокруг, с чем приходится сосуществовать, и самого себя, как самой главной неприятности, с которой приходится сосуществовать. Зато ни в трезвом виде, ни в пьяном он не задавал Ирине вопросов. Скорее всего, просто потому, что его по большому счету ничто, кроме запутанных коллизий истории становления и падения собственной творческой личности, и не интересовало. И он этого не скрывал. Но Ирину такое положение дел вполне устраивало. Он ее кормил, он ее поил и не задавал ей вопросов.

Сны ей снились теперь постоянно, но были они такими тусклыми и безжизненными, что почти ничем не отличались от действительности. В снах были пересохшие реки со склизкими глинистыми берегами и лужицами грязной, дурно пахнущей (даже проснувшись, она подолгу не могла отделаться от этого запаха) водой. Она разучилась ходить и ползала по этим лужам, пытаясь выбраться из бесконечного извилистого русла, но руки скользили по глине, и она всякий раз тяжело оседала обратно, свозя с собой целый пласт жирной грязи с какими-то мерзкими копошащимися в ней насекомыми. И только однажды она увидела себя на зеленом утреннем лугу, между прядками тумана, со спины, в длинном ярко-желтом платье, и за руку ее держался маленький светловолосый мальчик, который все время её о чем-то спрашивал, а она отвечала, только не было слышно, и мальчик смеялся, и она смеялась тоже, то есть смеялась та, в желтом платье, и уходила, уходила все дальше и дальше, и уводила за собой ребенка. Ирина проснулась в слезах и постаралась заснуть еще раз, чтобы приснилась глина.

К Павлику ходили гости, они засиживались допоздна за разговорами, которых Ирина все равно не слышала, потому что старалась набрать свою норму в первые полчаса. Максимум — в сорок минут. Гости ее за это не любили, считали законченной алкоголичкой и не понимали, что такой талантливый человек как Павлик нашел в этой молчаливой, тупой и вечно пьяной телке. Павлик сам этого не знал, а потому отмалчивался. Ирина этих разговоров чаще всего не слышала — просто потому, что начинались они уже тогда, когда она бывала в отключке. А если даже и слышала, то никак на них не реагировала. Ей было все равно. Она просыпалась, догоняла еще полстакана, брала пару затяжек травки и отваливалась обратно в небытие. Иногда Павлик угощал ею приятелей. Она ничего не чувствовала и воспринимала это как вполне законную плату за постой, за еду и водку.

Потом она попробовала настоящий гашиш — принес один из Павликовых приятелей. Гашиш ей понравился даже больше чем водка, самим качеством получаемого опьянения. От него не было быстрых алкогольных перепадов от состояния к состоянию и от настроения к настроению. Это была медленная тяга, с подвешенностью между сейчас и нигде, и даже отходняки по тем цветам, в которые они окрашивали окружающую полуреальность, вполне подходили Ирине. Она пробовала и кокаин и даже, один раз, дозу героина. Но слишком яркие картинки ей не были нужны. Ей нужно было просто отключиться, и чем монотонней выходила отключка, тем лучше. Иногда она удивлялась, почему до сих пор не забеременела — предохраняться она не предохранялась, а мужчинам, которых она время от времени почти с удивлением обнаруживала то рядом с собой, а то и в себе, такое бы и в голову не пришло. Потом она пришла к выводу, что первый в жизни аборт был последним в ее жизни абортом. Что-то там у нее внутри сломалось. И детей у нее просто физически больше быть не может. Она слишком хотела того, первого ребенка. И это был ее последний шанс. Она сперва хотела было поплакать, а потом решила, что так оно даже лучше. Меньше проблем, а ей, судя по всему, осталось не так уж и долго. Рано или поздно Павлик выставит ее за дверь. Идти на вокзал, зарабатывать на дозу пластилина?.. Она не пойдет. Незачем. Самоубийц она с детства не любила и не одобряла — и еще было стыдно перед мамой и папой. Только поэтому она до сих пор и не наложила на себя рук. Но все к тому шло.

А однажды среди бела дня, когда Павлик пошел продавать очередную картину, а Ирина была в отключке, в квартиру пришли воры. Они взломали дверь и вынесли все, что еще оставалось у Павлика в чулане. Ирина очнулась, лежала на тахте и смотрела из-под ресниц, как они ходят, как пьют на кухне водку, как увязывают шпагатом картины. Глаз она не открывала не потому, что боялась, а потому, что веки весили по два пуда каждое. Она узнала среди воров двоих Павликовых приятелей. Наверное, поэтому ее и не тронули — знали, как она отключается, подошли, понюхали и решили не связываться.

Павлик пришел ближе к вечеру. Он не кричал, он не стал бить Ирину и допытываться, как так получилось. Он просто сидел и смотрел на нее, сидел и смотрел. Она поняла. Она собралась с силами, встала, кое-как оделась, нацепила курточку и вышла за дверь. За дверью был подъезд, а за подъездной дверью — летний вечер и шум большого города. Направо было светло, там ходили люди и ездили машины. Налево стояла непроглядная тьма, и только на фоне еще не совсем потемневшего неба вырисовывались силуэты двух башенных кранов. Ирина немного постояла на крылечке, а потом, пошатываясь, пошла налево.

1 июля 1999 года. Саратов. 05.35.

В дорогу тронулись рано утром. Солнце вставало из-за Волги, и когда «уазик» въехал на мост, у Ирины захватило дух — долгих лет, проведенных в Москве и во всяких прочих местах, как будто не бывало. Она опять была восторженная, уставшая от школы и от прочих разных «надо» девочка, которая в какие-то веки раз вырвалась на Волгу. С моста видно было километров на двадцать в обе стороны. Справа, за зелеными дебрями Тянь-Дзиня и Сазанки, Волга делала широкий разворот и ныряла под железнодорожный мост. Налево уходили два широких русла, не считая иных, более мелких, а посередине раскинулся Зеленый остров — который только назывался островом, а на самом деле представлял собой целый конгломерат пересеченных протоками больших и малых островов. Первый форпост начинающегося чуть севернее и восточнее, за Шумейкой, главного лабиринта. Куда они, собственно, и держали путь. Где, если и не будет никаких йети, можно будет и впрямь неплохо оттянуться. Всякая большая работа, как говаривал Лесник, начинается с большого перекура. Вот и эту, первую настоящую работу можно будет начать с двухнедельного отпуска. Причем не за свой счет. Причем на подъеме лета — вода, конечно, еще не та, что в июне, но и не августовский зеленый кисель. К тому же в протоках и во внутренних озерах она имеет обыкновение нагреваться куда быстрее, чем на коренной. Да и общество вполне подходящее.

Ирина покосилась на Ларькина. Тот сидел за рулем как влитой — здоровенный загорелый мужик, почему-то уже загорелый в самом начале лета. Должно быть, эта командировка у него не первая. В любом случае компаньон не из худших. Поглядим, поглядим, как он плавает. Сама Ирина плавала как рыба, воду просто обожала и больше всего страдала в Москве от невозможности каждый день летом ходить купаться в настоящей, живой воде. И в каждом новом месте, в которое она только ни приезжала, первым делом — если сезон, конечно, был подходящий — разведывались пляжи. Или любые другие места, где, за отсутствием пляжей, можно было войти в воду.

Едва приехав в Англию — а дело было отнюдь не в Брайтоне, где до октября температура воды двадцать градусов по Цельсию, а на восточном побережье, в Уоше, — она провела рекогносцировку и вечером отправилась к морю, причем английские коллеги никак не могли взять в толк, зачем ей на берегу Северного моря может понадобиться купальное полотенце. Ирина показала им — зачем. И едва не утонула, потому что не учла одного известного каждому местному жителю с рождения обстоятельства. Перед началом прилива, особенно на пологих отмелях, в море далеко уплывать не стоит. Ирина, привыкшая к Волге и к «карманным» черноморским приливам и отливам, об этом, естественно, и знать не знала. Вода была — градусов восемнадцать. И чего, интересно, эти англичане жалуются на недостаток пляжей, подумала Ирина, положила на всякий случай вещи на высокий камень подальше от воды и поплыла себе, держа курс на туманный британский горизонт. А обернувшись минут через пятнадцать, с удивлением обнаружила, что берег едва просматривается где-то в противоположной стороне горизонта. Она повернула, перешла с брасса на кроль и минут двадцать месила воду, пока ей не показалось, что она давно уже должна была упереться лбом в береговые скалы — как в бортик бассейна. Она подняла голову — до скал было еще порядком. И самое неприятное: она начала замерзать.

Дальнейшие обстоятельства своего первого знакомства с заливом Уош Ирина помнила смутно. Она старалась экономить силы, вкладывая в каждый гребок как можно больше энергии на последнем, самом выгодном с точки зрения движения вперед этапе. Она отдыхала на спине, продолжая грести обеими руками, но имея зато возможность дышать столько, сколько захочется, и не останавливаться при этом, и не слишком терять в скорости. Она-таки добралась до прибрежной отмели, но тут выяснилось, что расслабляться рано. Потому что главное испытание — впереди. Волны, которые вдали от берега казались пусть по-океански крутоватыми, но не слишком большими, здесь, на песчано-галечном пляже, выросли до гигантских размеров. И каждая, протащив сначала Ирину метров на тридцать, на сорок вперед, норовила потом подмять ее под себя, закружить, ударить для верности со всего маху о дно и уволочь обратно, на те же самые тридцать, сорок, а то и на все пятьдесят метров. И не выработай Ирина после первого десятка безуспешных попыток встать на ноги собственной тактики борьбы с приливом — сколько бы, интересно, она так продержалась? Экономь силы, пока тебя несет к берегу. Не жадничай — как только волна начнет свой окончательный рывок — отставай от нее и жди следующую. А потом, если повезет, пытайся прорваться. И тут уже сил жалеть не приходится.

Только выбравшись, наконец, к утесам, измотанная, исцарапанная в кровь об острые камни — когда ее, уже бегущую по песку, несколько раз сбивала с ног и уволакивала обратно, в самый кипеж, очередная волна, — Ирина поняла, что домой придется возвращаться в чем есть. Потому что камня, на котором остались вещи, давно уже не было видно. А потом, еще минут пять спустя, когда ей удалось-таки — чудом — отследить в прибое и выручить куртку и совершенно теперь бесполезное полотенце, она поняла, что выберись она на берег на сто метров южнее, и на этом ее визит в Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии можно было бы считать оконченным. Потому что в ста метрах южнее прилив кипел между торчащими из песчано-водно-пенной суспензии огромными черными камнями, и сверху это было похоже на истекающую слюной пасть огромного бешеного пса. По пути туда она прошла мимо этих камней, не придав им никакого значения. Тем более что от них до кромки воды было не меньше километра. Сейчас же… Удариться разок о такой вот камушек. Закрутиться. Хлебнуть тамошнего месива. И все, привет. Как говаривала ей когда-то мама, отпуская одну купаться — утонешь, домой лучше не возвращайся.

Брр! Ирину передернуло дрожью при одном только воспоминании о том английском заплыве. Нечего сказать, устроила себе инициацию. Ритуал посвящения в агенты международного масштаба. Ладно, проехали. В Волге будем плавать совсем по-другому. Здесь я — дома.

И действительно — проехали. Она, должно быть, задремала или просто отключилась надолго, потому что, пока ее не было, Ларькин уже успел проскочить пыльные энгельсские улицы и выехал на балаковскую трассу. «Уазик» шел на приличной скорости. Ирина от него такого не ожидала. Мелькнул мост через Саратовку, и потянулись однообразные, обсаженные вдоль дороги вязом и акацией поля. Теперь — километров сорок прямой или почти прямой дороги, до самого поворота на Сеславино.

— Поедем прямо в село? — спросила Ирина.

— А, проснулась? — Виталий на секунду оторвал взгляд от дороги и улыбнулся ей. — Какая такая пакость тебе снилась?

— А с чего ты взял, что мне снилась какая-то пакость?

— Жаль, что ты себя не видишь, когда спишь. У тебя, как и у всякого порядочного разведчика, все на лбу написано. Большими буквами. Я не знаю точно, от кого или от чего ты там во сне спасалась, но спасалась, и уж чего-чего, а эротических видений в твоем сне точно не было.

— Я что, действительно спала? Знаешь, совершенно не заметила, как заснула. Вспоминала, как однажды чуть не утонула в Англии, выплыла в море во время прилива, такая была дура… Аборигенов, как ты совершенно правильно заметил, всегда нужно слушаться. Или по крайней мере присматриваться к выражению их лиц. Потому что когда я в тот раз подхватила полотенце и пошла к морю, лица у них были более чем странные.

— Представляю, какие будут лица у местных аборигенов, когда мы к ним заявимся со всей этой аппаратурой и примемся шнырять по всей округе, распугивая рыбу и культурно отдыхающую молодежь.

— Боюсь, молодежи там не слишком много. Кашин сказал, что сельцо вымирающее. Оно, насколько я поняла, особенно большим-то никогда и не было…

— Н-да, совхоз имени товарища Брандта. Вот бы с кем пообщаться.

— А твоя аппаратура — она и призраков тоже ловит? Кстати, об аппаратуре, — Ирина вопросительно подняла брови и указала на приборную панель и через плечо — назад, в кузов.

— Вспомнила тоже, — расхохотался Ларькин, — ты вчера спать пошла, а я остался машину готовить. И, честное пионерское, устранил все замеченные неисправности. До единой. Так что мы теперь можем, не смущая ничьих ушей, обсуждать любые интересующие нас темы. Вплоть до самых интимных. Как то — ты готовить умеешь?

1 июля 1999 года. Саратовская губерния. Марксовский район. Село Сеславино.

Готовить Ирине не пришлось. Повезло с хозяйкой. За тридцать рублей в день она предоставила им и кров, и стол. Две комнаты в большом, изрядно обветшалом доме, где кроме хозяйки и всяческой надворной и надомной живности жил еще только хозяйкин сын, двенадцатилетний мальчик с синдромом Дауна, безобидный и добрый деревенский дурачок, проблем с которым ни у матери, ни у постояльцев не было никаких. И двухразовое питание — завтрак и ужин. На обед Ирина с Виталием решили не закладываться. Как-никак, полевые исследования. Хозяйку звали Ольга Нестеровна Семенова, и, судя по отчеству и общему суховатому, с постоянно поджатыми, как будто бы неодобрительно, губами, Ирина решила, что она из староверов. Хотя поджатые губы и общую настороженность можно было объяснить и проще. Ольгу Нестеровну в деревне недолюбливали: и муж у нее погиб, и сын придурок, и вообще… Собственно, вот это самое «вообще» и послужило основной причиной, по которой они решили остановиться именно в этом доме, и ни в каком другом. Но — все по порядку.

Кашин посоветовал им не ехать прямо в Сеславино, а завернуть сперва в соседнее село, Подлесное, бывшую центральную усадьбу бывшего здешнего совхоза. И указал человека, с которым в Подлесном непременно надо бы пообщаться. Мордовченко Николай Михайлович, местный поэт и учитель математики в подлесненской средней школе. Сочетание слов «поэт», «учитель математики» и «подлесненская средняя школа» ничего хорошего не обещало, к тому же Кашин заранее предупредил их, что Мордовченко — человек не очень приятный, а если точнее, так и совсем неприятный. Но он тоже своего рода уфолог и местную ситуацию в этом отношении знает лучше, чем кто бы то ни было. Он все расскажет, и, главное, — с кем из местных нужно будет найти общий язык. Потому что, подмигнул Кашин, и в глазах у него зажегся все тот же безумный огонек, местные, они гораздо больше нашего знают. Они ведь там живут. Только говорить не хотят. Он, Кашин, несколько раз там бывал, и с Мордовченко, и без Мордовченко. Вот только, и Кашин погрустнел, не сложились у него отношения, с местными. Он даже водку пытался с ними пить. Но на водку он, Кашин, слаб и после второго стакана, как ни крепись, отключается совершенно. И вот, после того как он таким образом пару раз отключился, его окончательно записали там в городские сморчки и совершенно перестали уважать. Но — у Кашина не получилось, может, у Рубцовой с Ларькиным получится. Поэтому Кашин с ними туда не поедет. И не уговаривайте. Хватит, наездился, теперь ваша очередь. Слава Богу, хоть делом настоящим наконец-то наши органы занялись. Не все им порядочных людей со свету сживать. А Мордовченко там тоже не любят. В смысле в Сеславине. Его там вроде бы как-то раз даже били. За что — этого он, Кашин, не знает. Но вероятнее всего за жлобство. Потому что жлоб он, Коля, конечно, законченный. Так что заехать к нему лучше всего перед Сеславиным. И никому в Сеславине потом об этом не рассказывать. Да и в Подлесном этим знакомством лучше не слишком козырять. Только себе напортите.

Коля Мордовченко оказался здоровенным бородатым мужиком лет сорока, полноватым и — прав был Кашин — с каким-то неуловимо романтическим выражением серых, слегка навыкате глаз, которое безошибочно выдавало в нем полного жлоба. Когда Ирина с Виталием зашли к нему в школу — занятия кончились, но учителя были озабочены какими-то бумажными и хозяйственными делами, и потому сидели по кабинетам — он пребывал во взвинченном, почти истероидном состоянии духа, до странности не вязавшемся с его телосложением. Говорить он поначалу вообще отказался, сославшись на страшную занятость. Но потом сменил гнев на милость и даже пригласил «московских гостей» к себе домой, предварительно извинившись за то, что в доме у него шаром покати, ведь зарплату им задерживают, и вообще без сада-огорода здесь не проживешь, а он — человек, к ведению сельского хозяйства совершенно не приспособленный. «Московские гости» намек поняли, достали из приготовленного еще в Саратове для подобных целей ящика бутылку «Ликсара», кое-какие консервы и явились, как им показалось, во всеоружии. Но учитель Мордовченко, судя по всему, ожидал от них большего, а потому к его утренней взвинченности прибавилось еще и обиженное выражение лица — то есть не впрямую обиженное, но выражение обиды, которую он, как и положено интеллигентному человеку, старательно загоняет вглубь своей широкой поэтической души.

А по сей причине особой пользы от Мордовченко, как им поначалу показалось, не было. Он говорил какими-то туманными намеками, явно давая понять, что знает больше, чем даже большинство местных жителей, но не очень-то хочет распространяться на заявленную тему. На школьное начальство он был обижен, на власть — от сельсовета и до президента включительно — тоже. И даже к Кашину, на которого сразу сослались Ирина с Виталием, у него, как выяснилось, тоже были какие-то претензии, связанные не то с борьбой каких-то мутных уфологических группировок, не то просто с общей вздорностью Колиного характера. При этом Коля старательно держал мину и изъяснялся посредством витиеватых конструкций, позаимствованных не то из Достоевского, не то из Гоголя, делал намеки на некие обстоятельства, полагавшиеся общеизвестными, в силу которых его поэтический талант не признан не только в столицах, но и в редакции местного журнала «Волга», хотя в Германии его печатают, и в Бельгии печатают, и еще…

Виталий с Ириной вежливо слушали его подогретый водкой самовлюбленный треп — местные уфологи, похоже, все были слабы на голову. Коля раскраснелся, стал размахивать руками и путаться в своих «не соблаговолите ли вы» уже после третьей, что, если учесть массу его тела, было просто поразительно. Зато понятно, почему местные его не любят. Потому как любить его, собственно, не за что.

Уехали они из Подлесного уже под вечер, получив одну-единственную зацепку, ценность которой еще предстояло проверить. Коля настоятельно рекомендовал им поселиться у Вдовы — как он, с неизменной жеманной миной, называл Ольгу Нестеровну Семенову. На Вдову он тоже был обижен, про ее сына-дауна говорил «это просто кошмар», но давал понять, что если кто и может в Сеславине навести «москвичей» на след местной аномальной фауны, так это именно Ольга Нестеровна, и никто другой. В йети он верил так же свято, как в Господа Бога, а в Господа Бога Коля веровал истово и давал понять, что живет в этой страшной глуши только по той причине, что наложил на себя нечто вроде епитимьи и ждет во пустыни обращенной к нему благой вести. Сам он снежных людей не видел, но что они здесь есть — знал наверняка, и вроде бы даже их побаивался. Не явно, не до дрожи в коленях, но в лес, как выяснилось, не ходил и рыбу в протоках не ловил. Чем он в таком случае занимался в свободное от школьных трудов время, ни Ирина, ни Виталий так и не поняли.

В Сеславино они приехали уже в сумерках. Дом Ольги Нестеровны стоял в самом конце единственной на все сельцо улицы; сразу за домом дорога разбегалась на несколько тропинок и исчезала в лесу. Дом был большой, двухэтажный, нижний этаж обложен кирпичом, верхний — из потемневшего от времени дерева. Сразу за домом начинался небольшой сад, в основном вишни и яблони. За садом — огород с малинником, картошкой и еще всякой неразличимой в темноте съедобной зеленью.

Ольга Нестеровна, несмотря на внешнюю замкнутость и даже, как им поначалу показалось, враждебность, квартиру им сдала сразу и на таких условиях, которые коренному москвичу Ларькину показались даже не райскими, а просто сказочными — потому что в суровой действительности так не бывает. Две комнаты с кормежкой на двоих за тридцатник в сутки! Он даже хотел было набавить, просто из врожденной порядочности, как он объяснил Ирине, посетовав сперва, что комнаты раздельные.

Но Ирина быстро доказала ему, что особо трясти кошельком здесь не стоит. Во-первых, местные жители, а вернее те из них, кто работает только на бывший совхоз, как бы он теперь ни назывался, живые деньги видят раз в год по обещанию, и четыреста рублей за две недели для одинокой женщины — это совсем неплохой приработок, особенно если учесть, сколько она получает на основной работе. Во-вторых, на кормежке она никак не разорится, потому что, опять же, все свое. А в-третьих, если Виталию так уж захочется отблагодарить хозяйку за радушный прием и за сказочные условия — лучше съездить под конец в Маркс и купить ей там чего-нибудь, какую-нибудь обновку, и оставить вдобавок то, что останется у них от ящика ликсаровской водки. Ларькин подумал и согласился.

Ольге Нестеровне было от силы лет тридцать пять. Миловидное продолговатое лицо, светлые волосы, забранные под неизменный платок, который в сочетании с поджатыми узковатыми губами и общей, несколько деревянной манерой двигаться придавал ей вид едва ли не монашеский. Поселила она их во втором этаже, где от узкого коридорчика отходили в обе стороны по две небольшие комнатки — им достались соседние, окнами на запад. Ирина, сразу взяв переговоры на себя, объяснила, что они не муж с женой, и не влюбленная парочка, а ученые-зоологи, которые приехали изучать всякую местную живность. Про йети она, естественно, не сказала ни слова. На первый раз довольно будет бобров, ондатр и бесчисленных здешних птиц. А там поглядим. И поскольку они коллеги, то им нужны непременно две комнаты. Последнее обстоятельство Ольге Нестеровне вроде бы пришлось по вкусу, из чего Ирина сделала для себя окончательный вывод: монашка.

На ужин была томленная в чугуне, в настоящей русской печи картошка, горячая, со студеным утрешним молоком из погреба. Предложенные гостями к общему столу сервелат и сыр Ольга Нестеровна приняла спокойно — и с благодарностью. Как и бутылку приличного сухого вина — этот стратегический запас Ларькин привез с собой из Москвы, открыв недавно для себя в Гнездниковском погребок, в котором по более или менее оптовым ценам торговали вполне приличными северокавказскими винами. Мальчик-даун воспринял постояльцев спокойно, поздоровался, назвал свое имя, а за ними за обоими старательно повторил, опустив отчества: Ирина, Виталий. За столом сидел очень тихо, поев, убрал за всеми посуду и пошел в кухню, мыть.

— Он у меня труженик, — сказала Ольга Нестеровна и посмотрела вслед сыну. С гордостью, с удивлением, подметила для себя Ирина. Провалиться мне на этом месте, с гордостью.

— Ольга Нестеровна, — начал было Виталий.

— Да будет вам, — перебила его хозяйка. — Зовите просто — Ольгой. Я ненамного вас старше. Да и Андрею так удобнее.

Сына она называла — еще раз отметила для себя Ирина — исключительно полным именем — Андрей. Безо всяких уменьшительно-ласкательных.

— Договорились. Так вот — Ольга. Мы особых хлопот вам не причиним. Уходить будем довольно рано. Иногда — очень рано, но постараемся вас не беспокоить. Хотя вот с возвращениями могут быть некоторые проблемы. Может так получиться, что мы будем пропадать на несколько суток. Или возвращаться очень поздно. А может так случиться, что и среди бела дня. Так что, наверное, будет лучше, если вы просто дадите нам ключи — а мы постараемся не шуметь.

— Да бросьте вы, — в первый раз за весь вечер улыбнулась хозяйка. — Ключей я вам не дам… — И, заметив, как Ирина удивленно вскинула брови, улыбнулась еще раз. — Нет у меня никаких ключей. То есть вообще-то они есть. Но только я все равно не помню, куда их задевала. Дверь-то у нас не запирается. Вроде не от кого двери запирать. Так что когда придете — тогда и хорошо. Завтрак я вам буду с вечера на холоде оставлять. Только чай лучше не на газе грейте, а на дворе, там печка с плитой. И дрова там, и лучина, всегда. Андрей у меня за этим делом следит. А если вас поздно не будет — ужин буду на столе оставлять. И днем, если захочется чего пожевать, а меня нету — лезьте в погреб, там чего-ничего, а найдете. И огород — вон он. Редиска есть еще. Огурцы пошли. И зелень у меня всякая растет — невпроворот. Хлеб в хлебнице. Станете рыбу ловить — приносите, сготовлю. Вообще-то у меня Андрей ловит. Но и от вашей не откажемся. Если, конечно, она у вас ловиться будет.

Ты смотри-ка, подумала Ирина, а тетка не так проста, как кажется. Нет, надо будет повнимательнее к ней присмотреться. Что-то в ней есть такое. Что — пока не пойму. Но есть.

После ужина Ирина и Ларькин поднялись наверх. Уже в коридорчике, толкнув плечом свою дверь, Виталий сказал:

— Зайди на минутку.

Ирина, глядя ему прямо в глаза, взяла под несуществующий козырек.

В комнате Ларькин вынул из сумки еще одну бутылку «Каберне».

— Ты как?

— Это приказ?

— Это предложение.

— Предложение чего?

— Не руки и сердца. И даже не интимных отношений. Просто не знаю, как тебе, а мне трехсот граммов сухого мало. А поговорить есть о чем.

— Мне, честно говоря, и двухсот не досталось.

— Своя рука — владыка.

— И левая не ведает, что правая уже наливала.

— Так я не понял, ты — за?

— За.

— Тогда воспользуюсь любезным приглашением хозяйки и сбегаю в огород за зеленью.

— Слушай, неудобно. В первый же вечер, да еще после ужина.

— А разрешения спрошу и прощения попрошу заранее.

— Ну, ты нахал.

— Не нахал, а фуражир-общественник.

Ларькин загромыхал вниз по лесенке. Через минуту снизу донесся его голос — на басах, но слов не разобрать. И хозяйкино негромкое, но ясное контральто: «Ну, конечно. Чего спрашивать. Берите, сколько нужно».

Ирина вздохнула и принялась резать сыр. Через пять минут, когда вернулся Виталий, стол был уже накрыт. И первый же глоток терпковатого вина вслед за пережеванным с укропом, кресс-салатом и прочей зеленью кусочком сыра был как откровение Господне. Честно говоря, обсуждать программу боевых действий Ирине сегодня не хотелось. Устала. Просто устала с дороги. Но посидеть вот так, за бутылкой вина в приятной компании — а Ларькина она уже окончательно провела по разряду приятной компании — вот именно этого и хотелось. И еще — искупаться завтра. С самого утра.

Запивать сыр вином ее научил именно Ларькин. Еще в поезде. Совершенно не по-русски. Не пить сначала, а потом закусывать. А именно так — глоток вина после того, как вкус зелени и вкус сыра смешаются во рту в одно целое. В поезде ей это показалось — ничего. А сегодня ей уже хотелось пить именно так, и только так.

По первой выпили без тостов, просто отсалютовав друг другу стаканами. Второй тост, как выяснилось, в ГРАСе был традиционный. Ларькин поднял стакан и провозгласил:

— Ну, за успех безнадежного дела.

— За успех безнадежного дела, — подтвердила Ирина и глотнула от души. Внутри стало тепло, и комната, чужая поначалу, выглядела теперь куда уютней и какой-то — на дачный манер — одновременно жилой и нежилой, чтобы пожить две недели в удовольствие и уехать, и забыть.

— А знаете, коллега, — Ларькин отправил в рот веточку петрушки и взялся разливать по третьей, — знаете, на что я обратил внимание, когда скакал между грядками и драл хозяйскую зелень?

— На что? — спросила Ирина, внутренне готовясь к тому, что это начало очередной ларькинской провокации, и даже радуясь возможности поиграть в эту успевшую за последние несколько суток войти едва ли не в привычку игру. Будь готов! Всегда готов! И не к труду, а к обороне.

— На то, — сказал, ставя на столик бутылку, Виталий и поднял глаза, — что у нашей милейшей во всех отношениях хозяйки очень странно распланирован участок. Зелень — да. Малинник — да. За малинником картошка — в лучших традициях. Но вот с картошкой рядом, за тем же самым малинником, немалая такая делянка. Кстати, с дороги ее, должно быть, не видно совершенно. Тем более что дом крайний.

— И что она там выращивает? — Ирина никак не могла понять, серьезно он говорит или это все-таки начало очередного прикола. — Справа мак, а слева конопля? Она глава местной наркомафии? Крупнейший производитель чернушки и травы от Тянь-Шаня до самых Карпат?

— Нет, Ириша, там не мак с коноплей. — Глаза у Ларькина были серьезные. — Там все гораздо интересней. Там целая делянка — и немалая, заметь, делянка — паслена. Повсеместного здешнего сорняка, который ни один крестьянин, будучи в здравом уме и трезвой памяти, не станет не то что выращивать, но и полоть побрезгует. К чему бы это, а, Ир?

За окошком было черным-черно. И Ирине как-то вдруг расхотелось идти одной в свою — темную — комнату.

2 июля 1999 года. Сеславино.

Все утро первого дня Виталий занимался наладкой и подгонкой многочисленного снаряжения. Ирине — скорее всего, по одной простой причине, чтобы не путалась под ногами, — было дано задание привязаться к местности. Картами, хорошими, подробными картами всего саратовского левобережья, они были обеспечены в избытке. То есть в двух экземплярах. На картах значился год последней съемки и, следовательно, внесения самых свежих корректив. 1992-й. Ирине не пришлось углубляться в самые дебри, чтобы убедиться, что с этого года здесь не изменились разве что основные пропорции самых крупных островов, проток и озер.

Виталий вооружил ее резиновой лодкой, двумя камерами, фото- и видео- непромокаемыми и снабженными целым арсеналом различных объективов, так что снимать можно было хоть в воде, хоть под водой — ламинированной, то есть непромокаемой картой, компасом, ножом в ножнах, рацией типа уоки-токи, биноклем и репелентом и отправил восвояси, наказав вернуться не позже трех часов пополудни, а пока присмотреть места потенциального скопления снежных людей. А если станут попадаться группами — кольцевать только самых наглых. А с прочих брать подписку о невыезде.

Ирина так это задание и поняла — не путаться в первый день под ногами. А потому, поболтавшись для порядка пару часов по протокам, нашла песчаный бережок — на ветерке, чтобы не лезла из камышей всяческая насекомая пакость, поскольку мазаться среди бела дня, по самой жаре, пакостью химической ей совершенно не хотелось, — и предалась душевному распутству и разврату. Водичка была — мечта. Немного мутноватая после паводка, но только немного, и плавать в свое удовольствие это Ирине не мешало. Солнце, горячий песок, по-июньски прохладная вода, да разве могла она мечтать, что ее настоящая работа начнется вот с такого импровизированного отпуска! Да еще в таком месте, где, казалось, каждая травинка, каждый всплеск волны был свой в доску, и места эти радовались ей так же, как она им. И пусть ее убрали из Москвы по той же причине, по которой Ларькин убрал теперь из дома: чтобы не путалась под ногами. Пусть большие дядьки из больших контор разбираются в своих БОЛЬШИХ делах. Она пока человек маленький. Она может и на солнышке полежать.

За первые два часа ближайшие окрестности она оглядела. Прямо от дома Вдовы — она поймала себя на том, что вслед за Колей Мордовченко называет ее про себя Вдовой, и даже с Колиной жеманной интонацией. Что поделать, легко поддаюсь дурным влияниям. Так вот, прямо от дома Вдовы в обе стороны — на юг и на северо-восток — уходила не слишком широкая, но достаточно глубокая протока. Вдоль нее прямо за домом начинался лес, настоящий, не пойменный: дуб, липа, береза. Немного осины. Достаточно густой подлесок. Вдоль по краю протоки лес кое-где был слегка заболочен. Но только слегка. У противоположного конца села, там, где шла дорога к трассе, эта протока, на карте так и названная — Сеславской, — впадала в другую, более крупную. Та, под странным названием Немка, уходила на юго-восток, и ее Ирина обследовать не стала. Как-нибудь в следующий раз. Сеславская протока дальше к северо-востоку впадала или, вернее, вытекала из Сорочьего озера, того самого Плётцензее, из кашинской сказки. Сорочье озеро Ирине не понравилось. Да это, по сути дела, было даже и не озеро, а так, заросшие тростником пространства с пробивающимися кое-где окнами зеленоватой воды. Хотя где-то там, внутри, озеро, наверное, все же существовало, потому что оттуда через камыш выходило несколько рукавов с довольно сильным течением. Судя по карте, с севера в озеро теперь тоже втекали две протоки, разбегавшиеся потом целым веером таких же вот рукавов и рукавчиков.

А вот на запад отходила всего одна, но зато она вела в самый что ни на есть лабиринт, и Ирина отправилась было ее искать, ориентируясь по карте, но вскоре эту затею бросила. Если уж в Сеславской и в Немке карта отнюдь не дословно повторяла линию берегов, то здесь, где берегов вообще не существовало, о карте можно было забыть. Она так и сделала, ориентируясь больше по солнцу, по общему направлению и по маячившим кое-где над высокими стенами камыша верхушками деревьев. И была вознаграждена, выйдя примерно минут через сорок скитаний по тростниковым лабиринтам в узкую протоку с прозрачной водой и сильным течением, и протока эта шла прямо на запад. Очень быстро у протоки появились берега, причем довольно крутые, поросшие поверху все тем же дубово-липово-березовым лесом. Ирина прошла километра полтора на запад, подгоняемая течением, любуясь живописными берегами и старательно запоминая мельчайшие подробности, — это часть протоки, как ни странно, довольно точно соответствовала изображенной на карте голубой ленточке. Что-то подсказывало Ирине, что она здесь не в последний раз. Протока называлась Гнилая, хотя почему она так называлась, Ирина понять не могла. Вода здесь из всех виденных ею до сей поры местных водоемов была самая чистая. Но, опять же, в этимологии лучше не вдаваться.

Лес постепенно стал меняться. Появились осокори и ветлы, подлесок стал гуще, берега — ниже. От протоки в разные стороны уходили небольшие ответвления, и все чаще и чаще, и за ними угадывались, да и на карте значились, довольно крупные внутренние озера: Щучье, Похмелкино, Силиверстово. В последнее Ирина и свернула, и здесь обрела свою мечту последних двух-трех часов, если даже не считать вчерашней тоски по волжской воде. Пляж — именно такой, какой должен быть — песчаная коса у входа в озеро, длиной метров, наверное, в сто. Пара больших ветел на песке, у самой воды. За спиной — лес, и краешек озера виден, если смотреть вдоль этого леса дальше на север. На противоположном берегу — тоже лес, густой, дремучий, непролазный. В такой попадешь, не выберешься: сплошной шиповник с диким терном и еще какой-то порослью, наполовину сухой, но удивительно плотно сплетенной и сплошь увешенной вдоль берега длинными пегими бородами засохших водорослей — остались с половодья.

Ирина вытянула лодку на берег, разделась — совсем, благо никого вокруг не было, да и быть не могло — и, разогретая, распаренная, вошла в показавшуюся поначалу ледяной воду. Она всегда любила купаться нагишом, любила ощущение полной свободы, не скованной никакими условностями жанра — да и тело чувствовало себя совершенно иначе, как во сне, в том самом, про полеты и про умение дышать под водой.

Ирина наплавалась так, как не плавала, наверное, со времен залива Уош. И замерзла почти так же. Но песок был горячий, и даже в кружевной тени узколистых ветел приятно пригревало солнышко. Ирина откинулась на спину, надев на всякий случай трусики от купальника, полежала, потом осмотрела в бинокль противоположный берег и ту часть озера, которая была видна из-за леса. Потом снова откинулась и — не заметила, как уснула.

Сны, которые снятся днем, да еще если спишь на солнце, вообще бывают странными. Но Ирине приснился очень странный сон.

Все началось с ветра. Она еще не понимала, что спит, и решила, что просто изменилась погода. Очень резко изменилась. Первый порыв был настолько сильным, что тополя на противоположном берегу протоки согнуло в дугу. По воде как будто песком бросили — протока вскипела, и цвет поверхности изменился с небесно-голубого на молочно-серый, хотя небо оставалось по-прежнему голубым. Должно быть, гроза начинается, подумала Ирина. Подошла грозовая туча. А я, пока купалась и загорала, не заметила ее за деревьями. На островах так часто бывает. Тем более что грозы идут обычно с запада, а как раз западного горизонта тут не видать совершенно. Не степь.

Однако версию о подкравшейся внезапно грозе вскоре пришлось оставить. Потому что к могучим порывам ветра добавились прочие, не менее странные природные явления. Сперва через протоку пролетело взявшееся невесть откуда облако разноцветных осенних листьев. В июне, в начале лета. Четко очерченное облако — и приземлилось, а, вернее, приводнилось, у самых ног Ирины, и все листья, до единого, тут же ушли под воду. Потом, когда обе ветлы, под которыми прикорнула Ирина, начали двигаться, корежась в странном ломаном танце, она наконец окончательно удостоверилась, что уснула, и стала с интересом смотреть, что будет дальше. Дальше началась полная фантасмагория. Водное зеркало раскрылось, и Ирина обрела способность видеть одновременно то, что происходит над и под водой. Под водой, у самого берега, стояла стая огромных, на щук похожих рыб, только это были не щуки. У них была бледная, лишенная чешуи кожа, длинные, на щучий манер вытянутые морды и огромные пасти с невероятным количеством зубов. Каждая была в длину не меньше трех метров, и Ирина, хотя и отдавала себе отчет, что спит, передернулась дрожью. Если эти рыбы стояли здесь все то время, пока она плавала, она может поздравить себя с редкой удачей. Если они чуть-чуть опоздали и подошли как раз в тот момент, когда она выбралась на берег, — тоже ничего хорошего. Ей еще плыть обратно на утлой резиновой лодчонке. И одного удара хвоста вот такой вот баклешки-переростка вполне достанет, чтобы Ирина оказалась в воде. А как щуки умеют — рыбы все-таки здорово были похожи на щук, несмотря на «лысую» шкуру, — хватать с поверхности, с кувшинок и тому подобных плавсредств, лягушек, Ирина знала не понаслышке. Видела как-то раз в детстве. Вот сидит на зеленом плоском листе лягушонок, и даже не у самого края. И — в доли секунды — всплеск, лист уходит под воду, лягушонок делает попытку прыгнуть, моментальный проблеск пятнистого щучьего тела, и все, только круги расходятся по воде, и плавает как ни в чем не бывало непотопляемый лист кувшинки.

Неожиданно для самой себя Ирина вдруг почувствовала, что на нее накатывает волна страшного, неконтролируемого бешенства. Она помнила, что это сон и что, если ее начнут по-настоящему есть, она, вероятнее всего, проснется. Она потянулась за пистолетом. Табельное оружие всегда под рукой. Пистолет был на месте, но когда она сняла его с предохранителя, навела на ближайшую рыбину и спустила курок, не последовало даже щелчка. Пистолет был как ватный, и здесь, на территории сна, стрелять отказывался. Ну, ничего. Ничего. Есть и более надежные средства. Механика во сне — вещь непредсказуемая. Обойдемся без механики. Ирина вынула из ножен длинный и узкий, наточенный до бритвенной остроты нож, встала и вошла в воду. Границы между воздухом и водой она, как и следовало ожидать, не почувствовала вовсе. Вода не мешала двигаться. Вода была как чуть более плотный, чуть более густой воздух. И чуть менее прозрачный. Ирина оттолкнулась ногами и пошла, поплыла вдоль песчаного дна, не заботясь о том, чтобы выныривать хотя бы время от времени. Вода со знакомым — свежим — ощущением заполнила легкие и как будто сообщила рукам и ногам дополнительную силу и ловкость. Рыбы, которые, если смотреть с берега, стояли, казалось, у самой кромки воды, отодвинулись теперь несколько глубже. То ли и впрямь отошли, то ли просто обман зрения.

Ирина вдруг увидела — вот именно увидела, а не услышала или поняла — их имя. Не написанное большими буквами на воде, нет конечно. А как будто впечатанное в самих этих рыб, в самую их сущность. Стражи границы. Они назывались стражами границы. Она удивилась — как раньше этого не знала. При одном только взгляде на этих рыб это имя должно было выплыть из памяти само собой. Они всегда так назывались. Ты же не станешь вспоминать, как называется сом. Или окунь.

Стражи границы сошлись теснее. Их брусковатые тела подрагивали от напряжения, плавники неслышно шевелились, борясь с боковым течением. Глаза, желтые крокодильи глаза, смотрели прямо на Ирину. Ирина подобралась, спустилась пониже, к самому дну, и, оттолкнувшись от него ногами и выставив перед собой нож, с невероятной, как ей показалось, скоростью, метнулась вперед, в атаку. Стражи границы разошлись, пропуская ее сквозь ряды, и нож никого из них не задел. Испугаться, что сейчас вода закипит и они бросятся на нее со всех сторон разом, и сверху, и снизу, и отовсюду, и она со своим ножом не успеет сделать ровным счетом ничего, Ирина не успела. Потому что, взмахнув руками и уйдя ко дну, чтобы обезопасить хоть одно потенциальное направление атаки, она увидела стройно, не по-рыбьи стройно вытянувшиеся в линейку бледные животы стражей границы. И неподвижные хвосты. Рыбы уходили. С какой-то безумной, невозможной в реальной воде скоростью, не шевеля ни единым плавником, сохраняя безупречный строй. Секунда — и вода была пуста.

Ирина каким-то образом оказалась опять на берегу, вложила нож в ножны и, дрожа всем телом, легла обратно на песок. Ощущение страшной, всепоглощающей опасности накрыло ее только сейчас. Песок был мягким и грел, и она начала успокаиваться, а потом поймала себя на том, что подставляет голову под чью-то руку, которая гладит и гладит ее по мокрым волосам, и от этого ей становится теплее и уютней на душе. Это еще что за новость, подумала Ирина, и закинула голову назад. И проснулась с криком.

Потому что рука, которую она там увидела, не была рукой человека. Пальцы были расставлены не так. И кожа была не такая. И по всей тыльной стороне, и выше, до локтя — а дальше Ирина увидеть не успела — рука была покрыта лоснящейся жесткой шерстью. И между пальцев — перепонки.

2 июля 1999 года. Село Сеславино Саратовской области.

История эта началась, как выяснилось, три года тому назад, когда Коля Мордовченко впервые побывал в Сеславине — нужно было пообщаться кое с кем из родителей его, Колиных учеников в среде, так сказать, естественного обитания. В Сеславине народу жило раз два и обчелся, своей школы, естественно, не было, и дети каждое утро ездили на совхозном «уазике» в Подлесненскую десятилетку.

Каким образом познакомились Коля Мордовченко, учитель этой самой подлесненской средней школы, и Ольга Семенова, мать мальчика-дауна, не подлежащего обучению не только в десятилетке, но и вообще ни в одном образовательном учреждении, — этого Виталий выяснять не стал. Это было не слишком важно. Важно было другое: сам ход дальнейшего развития событий. Коля был мужик застоявшийся, и по каким-то его, Колиным соображениям сеславинская вдова как женщина устраивала его куда больше многочисленных и доступных подлесненских вариантов. Скажем, относительно молодых коллег по средней школе, которые Коле делали неоднократные авансы.

Коля повадился ездить в Сеславино чуть не каждый день. Ольга с самого начала дала ему от ворот поворот, по совершенно непонятной для Коли причине. Мужик он видный, не то чтобы богатый, но зато малопьющий, что по деревенским меркам — уже сокровище. Ольга жила одна, ухажеров никаких не имела — на этот счет Коля заранее навел справки. В деревне каждая собака все про всех знает. Или делает вид, что знает. Но Колю результаты опросов общественного мнения убедили в том, что здесь особенных проблем не будет. Жениться ему на Ольге Нестеровне или не жениться, об этом он пока не думал. Время покажет. Но ему нужна была, во-первых, постоянная женщина, а, во-вторых, хозяйка. Сколько можно самому себе готовить, и за одеждой следить, и в доме убирать. У человека должна быть женщина — эту истину Коля усвоил с юности, и хотя его прошлые эксперименты в этом плане особой длительностью не отличались (он был человек тяжелый, легко обидчивый и чуть что норовил хлопнуть дверью), но охота к экспериментам от этого не прошла. Ну, а в том, что за него, за такого положительного, любая одинокая женщина хоть в Подлесном, хоть в Сеславине, хоть в любом другом окрестном центре цивилизации уцепится с радостью, он нимало не сомневался. И был поражен до глубины души, когда Ольга Нестеровна при первой же с его стороны попытке объясниться отказала ему наотрез, и более того, сказала, чтобы он и думать о ней забыл и впредь видов никаких не имел.

Для Коли это был полный нонсенс. Это не укладывалось ни в одну из его моделей мира — ни в математическую, построенную на сугубо рациональной логике в сочетании с махровым прагматизмом, ни в поэтическую, построенную сплошь на романтических моделях самого что ни на есть лотреамоновского образца (обе модели в Колиной вселенной сосуществовали мирно, взаимно не соприкасаясь и друг другу не мешая; а потому и декадансный театральный жест, и запредельное жлобство во всем, что касалось материй экономических, были ему свойственны в равной степени). Коля не понял. А не поняв, стал требовать сатисфакции.

Он ездил в Сеславино чуть не каждый день. Он подкарауливал Ольгу Нестеровну в обеденный перерыв, или вечером, на дороге к дому, или совсем уже поздно, когда она выходила за водой. Он рисовал ей перспективы безбедной жизни за его широкой спиной. И готов был ради нее пойти на что угодно — вплоть до конфронтации с местными молодыми людьми.

Местные молодые люди в количестве трех штук Ольгу Нестеровну, конечно, как объект ухаживаний навряд ли воспринимали всерьез. Но был извечный как Волга деревенский императив — всякий чужак, имеющий наглость строить куры «нашим девкам», да будет жестоко наказан. По разряду «наших девок» Ольга Нестеровна тоже никак не проходила — хотя бы в силу возраста. Но один из молодых людей был племянник ее бывшего мужа, и к извечным как Волга законам по охране деревенского генофонда прибавились понятия о семейной чести, довольно смутные, но вполне способные спровоцировать на мордобой. В особенности если учесть, что Колю и без того в округе недолюбливали.

Трое сеславинских народных мстителей подкараулили Колю как-то раз, когда он поздно вечером возвращался домой в Подлесное после очередного долгого и нудного — а по-другому Коля не умел — разговора с Ольгой. То есть на грунтовой дороге, по которой можно было добраться до проходившей в пяти километрах трассы. И побили. Побили, по деревенским меркам, не сильно — так, поучили. Но следы побоев у Коли на лице остались, и довольно явственные, и на следующий же день Коля предъявил их, эти самые следы, в Марксовском райотделе милиции, и по факту хулиганских действий, выразившихся в нанесении легких телесных повреждений, а также материального ущерба на сумму в полторы тысячи рублей (Коля включил сюда разбитые очки, безбожно завысив их стоимость, и порванный учительский костюм в мелкую клетку, довольно старенький, но вполне приличный) был составлен протокол. До суда дело не дошло, поскольку молодые люди, а также их родители очень постарались уладить дело миром. Коля покочевряжился (можете себе представить), получил отступного на всю сумму иска, не считая мелких, но довольно многочисленных знаков внимания, и заявление забрал. И с тех пор обрел в Сеславине полную свободу рук, поскольку запуганные перспективой суда родители молодых людей сами были с ним теперь отменно вежливы и сыновей понуждали к тому же.

В Сеславине уже смирились было с мыслью, что Коля теперь — почти что свой. Плохонькое, как говорится, но свое. И очень удивились, когда буквально через несколько дней, вместо того, чтобы воспользоваться, наконец, плодами победы над закосневшими в предрассудках аборигенами и с присущим ему упорством пропилить-таки упрямую вдову, Коля вовсе перестал наведываться в Сеславино и с тех пор носа туда не казал. Для всех местных жителей это было и оставалось до сих пор неразрешимой загадкой — чем, интересно, Ольга Семенова могла отпугнуть зануду Мордовченко, которому, по общему сложившемуся мнению, легче уступить, чем объяснить, почему тебе не хочется этого делать.

А вышло все так. Коля уже торжествовал победу. Приехав в очередной раз в Сеславино на попутном молоковозе — сеславинские, смирившись с его присутствием, стали его даже подвозить, — он заявился под вечер к Ольге Нестеровне, одетый в опять же не новый, но вполне приличный по деревенским меркам костюм, с букетиком нарванных по дороге полевых цветов и даже с шоколадкой, что для Коли было мотовством просто запредельным.

Ольга Нестеровна пустила его на сей раз в дом. Коля торжествовал. Курочка — она, как известно, по зернышку клюет. Вчера на порог, сегодня в дом, не завтра, так послезавтра и до спальни дело дойдет. И тем отраднее была эта маленькая победа, что не далее как вчера он рискнул пойти ва-банк и, чувствуя за собой право победителя, предложить, как он выразился, «новый формат» их будущей совместной жизни. Коля переедет в Сеславино. Поможет подправить дом. Казенную квартиру в Подлесном вернет администрации и станет получать положенные ему квартирные. Сумма, конечно, небольшая, но ведь не помешает, верно? Единственное, чем придется поступиться Ольге Нестеровне — это сыном. Потому что Коля просто физически не может себя представить под одной крышей с этим придурком. Он, кажется, именно так и сказал — придурком. А что, разве это не так? Он, конечно, мог принять в расчет материнские чувства и тому подобную патетику. Но разве сама Ольга Нестеровна не страдала от того, что ребенок у нее, ну, скажем так, не совсем нормальный. А для не совсем нормальных детей существуют специализированные заведения. Где их и учат, и лечат — тех, кто поддаются лечению и обучению. И мальчику самому там будет лучше. Там будет профессиональная помощь. А Ольга Нестеровна снимет с себя тяжкий груз. И к тому же — она ведь еще молодая женщина. У нее могут быть другие дети, нормальные. К чему ставить на собственной жизни крест, если один раз не повезло? Правильно, совершенно это ни к чему. И он, Коля, может ей в строительстве этой новой жизни, светлой и прекрасной, помочь.

Ольга Колю выслушала. От первого до последнего слова. А потом очень его попросила больше к ней не приходить. Потому что он такой ей совсем не нужен. Она сама знает, как устроить собственную жизнь. Ей, собственно, та жизнь, которой она сейчас живет, очень даже нравится. И ни в Колиных советах, ни в Колином участии, ни даже в Колином присутствии она совершенно не нуждается. Это если перевести на интеллигентный русский язык общий смысл того, что сказала ему Ольга. А вот на следующий день она пригласила зайти в дом и поставила чай.

За чаем она, конечно, повторила вчерашнюю просьбу: оставить их с Андреем в покое. И больше в Сеславине не появляться. И намекнула на некие неясного характера опасности, которые подстерегают Колю в том случае, если он к этому ее совету не прислушается — то есть, собственно, даже не намекнула, а так прямо и сказала, что опасность есть, и опасность смертельная. Какого рода эта опасность, она, правда, разъяснять не стала. Но очень старалась, чтобы Коля ей поверил. Только что за руки не хватала. Из чего Коля сделал вывод, что в душе у нее идет напряженная борьба между привычкой — к одинокой размеренной жизни, к сыну-идиоту, к не совсем приятным взглядам односельчан и к постоянной самообороне — и между тягой к новому, то есть к нему, к Коле. И эта борьба выливается в такие вот фантазии. Коля давно предполагал, что и антипатии местного населения к нему, к Коле, тоже не на пустом месте возникли. Что и это тоже для гражданки Семеновой был доступный ей способ самообороны от новой жизни. И что побили Колю тоже если не с ее ведома, то по ее наводке. Но Коля настолько увлекся, что готов был простить ей даже это — тем более что сам этот эпизод послужил в конечном счете его же, Колиному, возвышению.

Так что когда допили чай и Ольга выпроводила Колю восвояси, еще раз настоятельно попросив его прислушаться к ее словам и не подвергать себя неведомой опасности, Коля кивнул, пожелал ей спокойной ночи и пошел в сторону трассы во вполне даже приподнятом настроении. Дело сдвинулось с мертвой точки, и, если так пойдет и дальше, к осени можно будет переселяться в Сеславино. Щенка этого полоумного отправим в интернат — там ему самое место. Ольга, конечно, первое время потоскует, да и ездить к нему туда станет чуть не каждую неделю. Но он постепенно убедит ее, что каждый ее визит только расстраивает ребенка и не самым лучшим образом сказывается на его психике. А потом сделает ей другого ребенка, своего, нормального. И ей будет чем заняться. И про дауна своего она постепенно забудет.

На дороге было темно. Луна маячила где-то над самым горизонтом, но ее заслоняли облака, и Коля шел практически в полной мгле. Впрочем, ему не впервой. Дорогу он знал как свои пять пальцев — до последней выбоины. Так что бояться было нечего. Бояться нечего, еще раз подумал про себя Коля и вдруг почувствовал, как по спине у него пробежал неприятный холодок. С чего бы это, удивился Коля. Темноты он не боялся никогда, даже в самом далеком детстве. Потому что не верил в то, что в темноте мир другой, чем при белом свете. А в бабу-ягу он перестал верить года в три. Папа у него тоже был математик и сторонник рациональной картины мира. И приложил максимум усилий, чтобы объяснить маленькому Коле, что все чудеса — и страшные, и не очень — люди придумали для того, чтоб оправдать собственные страхи и собственную глупость. А бояться в мире нечего — если не считать самих людей, конечно.

Но теперь-то холодок был вполне ощутим. Такой же, как тогда, когда Коле навстречу вышли из придорожных посадок трое местных молодых людей и Коля понял, что его сейчас будут бить. Боли он боялся всегда, и тогда ему, конечно же, было страшно. Но сейчас он никого не видел и не слышал. Да и вряд ли местные еще раз решатся на что-либо подобное. Он их проучил. Как они того и заслуживали.

— Эй, придурки, — на всякий случай крикнул Коля, обращаясь к темным деревьям справа от дороги. — Еще раз увижу, что вы за мной ходите, всех к чертовой матери пересажаю.

В ответ никаких внятных звуков Коля не услышал. Ни треска веток под удаляющимися шагами, ничего. Да, скорее всего ничего и не было. Так, атавизм. Наследие дикой природы. Мы все произошли от обезьян, и наше тело, вне зависимости от волевого и рационального контроля, унаследовало обезьяньи страхи. Все приматы боятся змей и пауков. Почему змей — еще можно объяснить. Почему пауков — совершенно непонятно. Из известных Коле пауков могли ощутимо укусить только тарантул, да еще крупный крестовик. Но Коля неоднократно ловил себя на том, что брать в руки паука, любого паука, ему неприятно до крайности. На уровне физического отвращения. В то время как жуки и бабочки в нем никаких подобных чувств не вызывают. А тем более раки. Эти вызывают совершенно иного рода чувства — гастрономические. Но пауки — брр. Ничего не поделаешь. Генетическая память. То же и с темнотой. Знаю же, что ничего здесь этакого нет. А тело — боится.

Позади хрустнула ветка. Коля обернулся. И вдруг на фоне полной, непроглядной ночной темноты увидел самого себя. Мертвым. Он был трезв, он не спал, и в то же самое время как будто грезил наяву или видел сон. Тьма перед его глазами рассеялась, и он увидел берег реки, и камыши, и себя, одетого в джинсы и майку, с синим лицом утопленника, с неподвижными руками и ногами, прибитого к берегу течением.

Так, этого только не хватало, подумал Коля. Рехнуться, не дожив до сорока. И, главное, с чего? Никаких предпосылок, никаких симптомов начинающегося психического заболевания.

Тьма опять сгустилась. Картинка пропала. Коля встряхнулся, как собака, пытаясь окончательно избавиться от наваждения. Привидится же такое. Нет, к психиатру все-таки надо будет съездить. Причем не в Маркс, а в Саратов. К приличному специалисту. Показаться, все объяснить и расспросить, как с этим бороться. Любую болезнь надо пресекать в корне — это Коля усвоил с самого детства. Если заныл зуб, нужно срочно бежать к зубному, а не ждать, пока разнесет всю челюсть. Так и здесь — есть симптом, нужно искать, откуда он взялся, и давить в корне. Чтобы не было потом больших проблем.

По спине опять пробежал холодок. Так, снова начинается, подумал Коля. Надо взять себя в руки. Нельзя поддаваться панике. Никак нельзя. Запаникуешь — свихнешься окончательно. Коля обернулся. Никого. И ничего. Он пошел быстрее. До трассы оставалось максимум километра два. Виден был даже отсвет от фар проехавшего со стороны Энгельса автомобиля. Самой машины, правда, видно не было — мешали посадки. И слышно тоже не было. Почти. Слишком громко звенели в траве кузнечики. Не перекричишь.

Ощущение холодка на спине не проходило. Коля сорвался сперва на быстрый шаг, а потом и вовсе побежал, уверяя себя, что это вовсе не паника. Что просто он хочет побыстрее добраться до трассы, где его там подхватит какой-нибудь грузовик и довезет до поворота на Подлесное. Всего-то двенадцать километров. И от поворота до дома — еще полтора километра. Но там светло. Там скотный двор, освещенный, и от него светло на дороге. Там ничего не страшно.

И вдруг у Коли как будто ноги приросли к земле. Он понял, что нужно остановиться и повернуться направо. Почему-то очень нужно. Остановиться и повернуться направо, к деревьям. Коля так и сделал. Остановился и стал медленно-медленно поворачиваться на месте. Поначалу он ничего не заметил. Ничего особенного. Деревья. Бурьян у дороги, подсвеченный выглянувшей — слава Богу — луной. А когда заметил, ледяная волна паники только что не швырнула его плашмя на землю. По спине, вдоль позвоночника, как будто прошелся мощный разряд электрического тока. И ноги сразу стали ватными и перестали слушаться. Потому что в бурьяне, перед деревьями, метрах всего-то навсего в пяти-шести от Коли кто-то стоял. И этот кто-то был не человек, хотя стоял он на двух ногах. Но он был больше человека. Выше — метра, наверное, два с лишним. И мощнее. Могучие плечи. Голова без шеи, как будто вросшая в глыбистый торс. Все его огромное тело сплошь было покрыто довольно густой шерстью — цвета шерсти Коля, естественно, не разобрал, но что шерсть была, это он помнил точно. И глаза. Два небольших, отсвечивающих красным глаза, которые в упор глядели на Колю, и даже не на самого Колю, а как будто внутрь его, туда, где билась загнанная в угол Колина душа.

И Коля откуда-то знал, что это ему не грезится. До этого — грезилось. А теперь — ни-ни. Что этот зверочеловек — настоящий. И что это и есть та самая страшная опасность, о которой предупреждала его Ольга.

Едва он помянул про себя имя Ольги, и тут же тьма опять рассеялась, и она появилась перед ним как живая. И рядом с ней Андрей, ее сын-даун. Они стояли в обнимку и постепенно удалялись, удалялись, как будто возносились в небо. Только удалялись они не вверх, а в сторону, назад, к Сеславину. Коля стоял и смотрел. А что ему еще оставалось делать. Бежать он не собирался — все равно догонит. А он с детства помнил, что опасного зверя провоцировать нельзя. Стой спокойно. И он, глядишь, тебя не тронет. А вот если избежишь — значит, ты для него уже дичь. И тут уж пеняй на себя.

Ольга с Андреем виднелись теперь едва-едва, как будто стояли от Коли в нескольких километрах. Потом картинка начала расплываться, и Коля вдруг подумал — а откуда, интересно, я знаю, что эта горилла мне тоже не привиделась. Откуда во мне такая уверенность? Если это болезнь, если я схожу с ума, то вот такие уверенности как раз самый верный путь свихнуться окончательно. До тех пор, пока я отличаю явь от бреда — надежда есть. Как только откровенная бредятина обретет для меня статус яви — пиши пропало. Себя я видел мертвым — явный бред. Ольга с мальчиком, парящие среди ночи над землей в четырех километрах от села, — такой же точно бред. А что же эта обезьяна? В тысячах километров от ближайшего обезьянника, не говоря уже о местах естественного обитания этаких вот образин. Тоже бред. Надо просто заставить себя поверить, что это бред. А для этого лучше всего сойти с дороги, сделать десяток шагов вперед и пробить рукой пустоту на том месте, где мне мерещится сейчас эта нежить.

Так он и сделал. То есть попробовал сделать именно так. Но едва только он сделал первый шаг, как предполагаемый призрак упредил его намерения и сам первый двинулся навстречу, и Коля, оторопелый, все более и более поражаясь собственной наглости, стоял и ждал, когда ОНО подойдет поближе. ОНО не торопилось, ОНО двигалось плавно, с грациозностью просто поразительной в таком крупном теле — как будто бы не шло, а парило над поверхностью земли, совсем не касаясь ее ногами. И ни звука, ни шороха не было слышно. Потом огромное это косматое существо с горящими, отблескивающими в лунном свете призрачно-красным мерцанием глазами как-то вдруг оказалось совсем рядом, нависло над Колей и подняло — как будто для удара — покрытую тускло блестящей шерстью руку. Пальцев на ней было пять, как и положено. Только расположены они были не совсем по-человечески — большой палец был слишком маленький и слишком далеко отстоял ото всех прочих. И еще между расставленными пальцами Коля увидел перепонки. Как на лягушачьих лапках.

Рука висела на фоне темного неба, а Коля стоял и ждал удара. Но удара не последовало. Рука вдруг исчезла, как будто сама собой растворилась в бархатно-черном ночном воздухе. А вместе с ней растворилось и само существо. Но у Коли осталось ощущение, что оно до него все-таки дотронулось. И это ощущение — чужого, не человеческого и не звериного прикосновения — осталось у Коли по сей день. А потому с той самой ночи Коля не появлялся в Сеславине. И не ходил ни на речку, ни в лес. И старался не выходить из дому после наступления темноты.

2–7 июля 1999 года. Село Сеславино Саратовской области.

Итак, один живой свидетель у них уже был. Вернее, свидетелей-то, вероятно, было пруд пруди: кроме Коли был еще тот водитель, который сбил на Сеславинском повороте какого-то не слишком расторопного йети (уж не того ли самого, который так старательно отваживал Колю от этого Богом забытого сельца?), были двое отдыхающих из-под Энгельса, поймавших маленького йети и попытавшихся неудачно его продать, и была, в конце концов, сама вдова, и был мальчик-даун, которые — и здесь уже сомневаться не приходилось — жили, так сказать, в самом эпицентре аномалии. И уж Ольга-то Нестеровна наверняка что-то такое знала об этой самой аномальной фауне, о чем все прочие даже и не догадывались. Иначе с какой бы стати она стала предупреждать Колю о грозящей ему опасности? И вовсе, надо сказать, не голословно. Следовательно, копать имело смысл именно с этой стороны.

«Колоть» Ольгу Нестеровну было поручено Ирине. Однако, как она ни старалась, получалось только хуже. Задушевные разговоры, особенно в первые два дня — это пожалуйста. Ольга, похоже, и впрямь была не избалована простым человеческим общением. Подружек у нее не было — деревенские по какой-то неведомой пока причине относились к ней более чем сдержанно. Без враждебности. По крайней мере без явной враждебности. Но так чтобы посудачить с кем, чайку вдвоем-втроем попить — ничего подобного. А с сыном, конечно, общение у нее выходило более чем странное, по крайней мере на сторонний взгляд. Андрей все понимал: по крайней мере, простейшие бытовые надобности его пониманию были вполне доступны. Он говорил — немножко своеобразно, каким-то деревянным языком, точно так же, как двигался. И словарный запас у него тоже был очень маленький. Но Ольга Нестеровна общалась с ним постоянно — а с кем еще ей, собственно, было поговорить. Они обсуждали какие-то бесконечные хозяйственные мелочи, что сделали за день, что нужно сделать завтра, и так далее. Понятно, что обычное деревенское общение на восемьдесят процентов именно из таких бытовых мелочей и складывается. Идиотизм деревенской жизни, если вспомнить Карла Маркса. Но так же понятно, что есть и другие двадцать процентов. И что они — едва ли не главные.

Ирина решила эту нишу заполнить и посвятила первые два вечера — после совместных с Виталием экспедиций по островам и протокам, с целью поиска следов гипотетических снежных людей и с целью установки в наиболее перспективных местах различной записывающей аппаратуры — наведению мостиков. Общие женские темы. Нелегкая бабья доля, что в городе, что в деревне. Пришлось поделиться кое-чем из собственного прошлого, пришлось кое-что и додумать. Лучше всего воспринималось, как ни странно, не про мужиков и не про тряпки-мебеля, а про заграницу. Об Англии и об Африке Ольга могла слушать часами. Кстати, не только Ольга. Андрей пристраивался к матери под бочок и тоже слушал, и тоже, судя по всему, что-то свое понимал. При этом выражение у них на лицах — у матери и у сына — становилось одинаково отрешенным и мечтательным, при всей понятной разнице между приятным, хоть и несколько скованным лицом все еще молодой и не лишенной привлекательности женщины и топорной, словно по лекалу тесаной физиономией дауна.

Однако стоило только Ирине затронуть основную тему — насчет местной фауны и ее особенностей, как лицо у Ольги делалось таким же непроницаемым, как у Андрея, и она под любым предлогом меняла тему или вообще прекращала разговор. Почти такой же запретной территорией было собственное прошлое вдовы. То есть самые общие вехи: да, была замужем, а мужа звали Витей, да, родила ребенка, да, муж погиб, несчастный случай во время рыбалки; самые общие вехи секрета, конечно, не составляли, но даже и об этом она говорила крайне неохотно и старалась тут же перевести разговор обратно на Иринины обстоятельства. Из чего Ирина сделала вывод: вдова не просто что-то знает. Ее собственная биография в какой-то точке пересеклась с таинственной жизнью местных лесов и болот, причем переплелась настолько плотно, что любое стороннее вторжение может причинить ей серьезную боль.

Логично было предположить, что связано это было именно со смертью мужа. Виталий смотался как-то днем в Маркс, в архив тамошнего УВД, и поднял дело о смерти Виктора Прокопьевича Семенова, 1957 года рождения, уроженца села Генеральское, проживавшего в селе Сеславино Марксовского района и состоявшего в браке с гражданкой Семеновой Ольгой Нестеровной, 1961 года рождения. Гражданин Семенов, Виктор Прокопьевич погиб в результате несчастного случая. А проще говоря — утонул, запутавшись в собственных сетях. Каким образом Виктор Прокопьевич умудрился, выбирая и распутывая сети с носа небольшой плоскодонной лодки, а если по-местному, ершика, упасть головой вниз в воду и запутаться в полотне «рижанки», осталось до конца непроясненным. Анализ крови показал достаточно высокое содержание алкоголя. Но Виктор Прокопьевич вообще был человек пьющий, и на координации движений у него, судя по свидетельствам очевидцев, такая доза — порядка трехсот граммов водки, принятых не позже чем за два часа до смерти, — обычно не сказывалась. В сети рядом с ним оказалась довольно крупная щука, килограммов на восемь: что и неудивительно, сетка-то была «рижанка», то есть на крупную рыбу, с пятидюймовой ячеей. И это отчасти объясняло случившееся. Потянулся за крупной рыбой. А рыба была не только тяжелая, но и живая, а следовательно, сильная. Рыба забилась. Он пытался ее удержать. Потерял равновесие. А поскольку тянулся он за ней руками вперед и головой вниз, то именно в такой позе ушел под воду. И запутался в полотне сети так, что даже и всплыть не смог.

Как бы то ни было, версию насильственной смерти следствие полностью исключило, поскольку никаких следов насилия, если не считать многочисленных повреждений, полученных в результате попыток выпутаться из сети, на теле покойного обнаружено не было. А эти повреждения, в свою очередь, говорили о том, что в сетке он запутался в здравом уме и трезвой памяти и до самого последнего вздоха пытался бороться за жизнь. И единственная возможная версия насильственной смерти отпала сама собой. У местных браконьеров подвесить на сеть — обычный способ борьбы с нахалом, который ворует из чужих сетей рыбу. Но здесь даже и сеть была своя, что признали все местные. Все, как один, такие же браконьеры, как и покойный Виктор Прокопьевич Семенов.

Во всяком случае, йети здесь явно были ни при чем.

На следующий день Виталию в голову пришел радикальный вариант. А что, если попробовать не через Ольгу, а через Андрея? Даун врать не умеет. Пока он просто отмалчивается. Но — если войти к нему в доверие…

И началась совсем другая работа. Пока Ольга бывала на ферме, а Ирина загорала с аппаратурой, Ларькин «отрабатывал» мальчика. Возился с ним. Строил какие-то деревянные крепостицы с домиками и подъемными мостами. Ходил с ним на рыбалку и восхищался — причем на сей раз совершенно искренне — тем, как ловко у этого обычно скованного в движениях ребенка получается ловить рыбу всеми мыслимыми и немыслимыми способами. За полтора часа рыбалки, пока Виталий со своим почти профессиональным рыбацким снаряжением успевал надергать десяток красноперок и подцепить на спиннинг щуренка и пару окуней, Андрей умудрялся наловить до полутора ведер. И не какой-нибудь шелупони. Лещ, крупная густера, судак, небольшие сазанчики, весьма приличных размеров лини, и даже не частые на Волге в районе Саратова, после того как построили Волгоградскую плотину, стерлядки. Он, конечно, знал места. Но из мест своих тайны не делал и ставил Виталия там, где с его точки зрения рыба должна была идти валом. Виталий стоял полчаса и вылавливал с полдюжины сорожек. После него становился Андрей, и сорожка сменялась линями, а лини — сазанчиками. А раков он и вовсе ловил — загляденье. И никаких тебе хитростей. Вот мель вдоль берега протоки, с ершистой, на колючую проволоку похожей травой. Вот маска и пара рук. Виталий идет по берегу и собирает урожай. А Андрей знай себе ныряет. И что ни нырок два-три разлапистых, ошалело поводящих клешнями и срывающихся время от времени в бешеную пляску на хвосте рака. Полчаса — ведро.

Андрей, не избалованный вниманием посторонних людей, очень быстро привык к Виталию и стал воспринимать его как своего. Причем не просто как своего. С точки зрения Ирины мальчику в жизни больше всего должно было недоставать двух вещей: общения с отцом и дружеского общения со сверстниками. Отца, понятное дело, просто не существовало в природе. Местные же мальчишки, жестокие, как все дети, обращались с Андреем именно как с деревенским дурачком. Он, как ни странно, понимал свою ущербность и свою непринятость в «нормальный» круг обычных мальчишеских игр — и сторонился их сам. А потому Виталий был со всех точек зрения фигурой для налаживания отношений с мальчиком просто идеальной. И за отца, и за друга. Была во всем этом какая-то не слишком приятная отдушка, ведь по большому счету они просто использовали больного ребенка в своих личных целях. Но — ребенок получал от этого общения радость, Виталий тоже постепенно привязывался к нему, так что все получалось как бы само собой, и корыстные намерения лихих столичных аномальщиков вовсе не торчали шилом из мешка. Иначе, думала Ирина, Ольга давно бы пресекла все Виталиковы поползновения на дружескую близость с сыном.

Помимо пользы для дела в этом Виталиковом приятельстве с Андреем Ирина видела немало радостей самого низменного чревоугоднического характера: свежая рыба во всех видах у них теперь не переводилась. А Ирина так по ней соскучилась — разве в Москве приличной рыбы купишь? Да и некогда с ней возиться. О раках и говорить нечего. Виталий что ни день мотался в Маркс за пивом — вполне приличным и весьма дешевым местным пивом со странным названием «Баронское». Потому что было подо что это пиво пить. Слава Богу, укропа у Ольги в огороде было разве что чуть меньше чем паслена.

Время между тем шло. Жизнь в Сеславине была — лучше некуда, ни с каким отпуском не сравнить. Но дело-то покуда стояло на месте. Куча косвенных доказательств существования йети, причем именно в этом районе. Устные свидетельства. И больше ничего. Ни единой полновесной улики. И — ни единого доказательства, добытого собственными руками, если не считать, конечно, тогдашнего Ириного сна.

На шестой день Виталий решил, что время настало. Они с утра ушли на рыбалку на Кривую протоку — довольно далеко от деревни, часа полтора хода. Виталий предложил съездить туда на лодке, но Андрей объяснил, что пешком удобнее. И, главное, быстрее. На лодке пришлось бы наматывать лишние километры, огибая острова и заросшие камышом мелководья. Пешком же они доберутся до места в два раза быстрее.

Вещи, снасти, наживку и еду они упаковали в два рюкзака, приспособив лямки как можно выше. Идти приходилось то берегом, то сушей, но Андрей умело выбирал дорогу, так что их босым ногам ничто не угрожало. По большей части шли по мелководью, берегами проток — и под ногами песочек, и комары не едят, — и только время от времени совершали быстрые рывки через остров на другую сторону, по известным, наверное, одному только Андрею тропинкам. Тропинки всякий раз выходили к бродам, так что даже Андрей вполне свободно переходил на ту сторону по дну, подняв рюкзак над головой. Виталию же вода доходила разве что до середины груди. По дороге Андрей то и дело показывал места, где хорошо берет на спиннинг щука, где — язи. Только кидать нужно осторожно, потому что на дне тут — сплошные коряги, и глубоко зацепишь — прощай блесна. Но если вести вдоль во-он того бревна, как раз самое язиное место. Вон на ту косу с утра выходит из глубины судак. И берш тоже. И окунь, причем крупный, глубинный, «горбатый». А вот на этом озерце полным-полно линя. Если с прикормкой, ведрами можно ловить, не особо напрягаясь. Вот здесь хорошо ловить сомов. Когда Андрей подрастет, он только тут сомов ловить и будет. А пока он слишком маленький и легкий, и сом, если крупный сядет, просто утащит его за собой в воду, и все.

— А мы на кого идем? — спросил Виталий.

— На сазана. Там сазан берет весь день. Нигде так не берет. И хороший сазан, большой. Я туда один не хожу. Сазан — он тоже сильный. Сильней сома. Если сом такой же. Я один раз туда один пришел. Поставил. Сазан взял. Хорошо, я леску сразу за дерево привязал. А то бы утянул он меня. И хорошо — поводок был прочный. А то бы сорвался. Я под леску ветку подставил, чтоб пружинила. Он так быстрее устает. А потом сам его тянул. Он, когда голову над водой высунет, уже совсем биться перестает.

— И на сколько же был тот сазан? — с интересом спросил Ларькин, понимая, что Андрей на обычные рыбацкие байки попросту не способен.

— Кило на двенадцать. Еле вытянул. Когда он совсем слабый стал. Я его потом ножом убил.

— А как же ты его домой-то нес?

— А я в тот раз на лодке был. На ершике. И я его там сразу выпотрошил. И голову отрезал. И все равно еле-еле в лодку перекинул. Очень тяжелый.

На место пришли к половине девятого. Андрей еще загодя, с противоположной стороны острова, велел Виталию вести себя потише. Сазан, у него слух хороший. И осторожный он. Очень.

К берегу подошли так, чтобы особо не высовываться. Берег был обрывистый и выходил к небольшому, но, очевидно, весьма глубокому заливчику, где мимо стоявших по краю камышей течение закручивалось спиралью. Под самым берегом был, видимо, омут.

Как только они вышли к берегу, Андрей молча указал Ларькину на поднимающиеся тут и там со дна цепочки пузырьков.

— Вот они, — шепотом сказал он. — Все тут.

Распаковав свой рюкзак, он достал две донные удочки, с тяжелыми плоскими свинцовыми грузилами, толстенной леской и с прочными металлическими поводками. Насадка была — клейкая затируха из муки и вареного картофеля. Насадив на каждый крючок по изрядных размеров колобку, Андрей сам забросил удочки подальше, на течение, а потом подтянул их на глубину, поближе к берегу. Свою удочку он замотал за ствол ближайшего молоденького вяза, пропустил через гибкую вязовую ветку и принял на согнутый палец, слегка приподнимая ее время от времени, чтобы проверить натяг. Виталий сделал так же.

— Чуть дернет, сразу подсекай, — шепнул Андрей. — А то выплюнет. Он хитрый.

— Ладно.

Ларькин попробовал леску. Ничего особенного. Он хотел было намотать леску на палец, для верности, но Андрей, заметив это, протестующе замотал головой. Ларькин размотал палец и стал ждать. Прошло минут двадцать. Ларькин начал понемногу разочаровываться и уставать. Пузыри по-прежнему поднимались со дна, время от времени течение проносило мимо них облако мути, на которое Андрей с торжествующим видом указывал пальцем. Но поклевок не было.

— Может, с наживкой что-то не так? — шепотом спросил Виталий, обернувшись к Андрею, и тут же почувствовал пальцем, как леска несколько раз тихонько натянулась и опала. Он резко дернул в сторону и вверх и ощутил на том конце нити биение могучего рыбьего тела. Ответный рывок был такой силы, что, будь у него палец замотан леской, остался бы он сейчас без пальца. Леска натянулась и даже зазвенела тихонько, резанув попутно Виталия по пальцам.

— Тяни! — услышал он голос Андрея и стал из всей силы, упираясь в берег ногами, откинувшись корпусом назад, вытягивать рыбину с глубины. Леска провисла.

— Выбирай, выбирай, — кричал сбоку Андрей. — Он сам сюда идет! Хочет у берега с крючка сорваться!

Ларькин, быстро перебирая руками, успел перехватить леску прежде, чем сазан, подошедший и впрямь к самому берегу — вода взмутилась и вскипела, — рванулся вбок. Леска снова зазвенела, прорезав Виталию кожу на сгибе руки. Но момент он поймал верный. Над водой показалась огромная тупая сазанья морда.

— Тяни на себя! — крикнул Андрей. — Смотри, чтоб он через спину не захлестнул!

Виталий из последних сил рванул леску на себя, и ошарашенный сазан воткнулся в полосу прибрежного песка, чуть сбоку от обрывчика. Андрей тут же соскочил на песок. В руке у него была невесть откуда взявшаяся увесистая дубинка. И этой дубинкой он несколько раз сильно ударил рыбину в том месте, где голова переходила в спину.

— У него вот тут, — он указал на основание спинного плавника вяло дергающейся рыбы, — пила. Если леску на пилу поймает, дзеньк! — и все, нет лески.

Виталий тоже спрыгнул с берега и подхватил сазана по обе стороны головы под жабры. Поволок вверх. В рыбине было килограммов пятнадцать, не меньше.

— Все, — сказал Андрей. — Рыбалки больше не будет. Они осторожные. Снова можно ловить только днем. Но нам и этого за три дня не съесть. Зачем больше. Больше не надо. Потом еще поймаем.

Они отволокли все еще подрагивающего сазана подальше от воды. Ларькин достал из рюкзака бутерброды и термос с горячим крепким чаем. Сейчас бы чего-нибудь посущественнее чая, подумал он, заметив, как у него подрагивают пальцы. Азарт борьбы с сильной рыбой, ощущение ее неподатливого тела на другом конце лески все еще не покидало его.

Он разлил чай по пластиковым стаканам. Дал Андрею бутерброд с копченой колбасой и веточкой укропа. Андрей сел прямо на траву и принялся быстро-быстро заглатывать еду, запивая ее маленькими глотками чая.

— Послушай, Андрей, — сказал Ларькин.

Даун перестал есть и поднял голову.

— Рыба у вас тут действительно крупная.

— Да, — согласился тот, — крупная. Но ты сегодня хорошо поймал. Мой мельче был. Но тоже крупный.

— А звери крупные у вас тут есть?

— Есть, — кивнул головой мальчик. — Лоси есть. Кабаны есть. Бобер, он тоже большой. Когда старый. У Силантьевых один раз бобер в сетке запутался, метров пять порвал. И сам удавился. Они его потом ели. Я тоже ел. Вкусный. Килограмм восемь был бобер.

— Это понятно, — терпеливо гнул свою линию Ларькин. — Но это все звери обычные. Такие везде есть. А необычные звери у вас тут водятся?

Мальчик долго смотрел на него не мигая. У кого-нибудь другого такая пауза могла означать сомнение — можно ли доверять собеседнику. Но Виталий, уже успевший привыкнуть к повадкам мальчика, знал, что тот просто ворочает тугой неподатливый механизм своей памяти.

— Нет, необычных зверей у нас нет, — сказал в конце концов Андрей и снова принялся за бутерброд.

Виталий ощутил легкий укол разочарования. Этот врать не станет. Если сказал, что не знает, значит, действительно не знает. Хотя… И он решил пойти ва-банк.

— Андрей?

Даун опять оторвался от еды и поднял глаза на Виталия, мутные, ничего не выражающие глаза.

— А такие вот большие существа, вроде как люди, только лохматые, все в шерсти. И перепонки между пальцами…

— А, болотники, что ли? — спокойно спросил Андрей, откусывая очередной кусочек хлеба с колбасой.

— А не поздники?

— Не, поздники — это они в Подлесном так называются. Там мордва живет. Там поздники. Только они там не показываются. Там люди про них только так рассказывают, а сами не знают. А у нас — болотники.

Виталий почувствовал, что спина у него покрылась холодным потом. Этот мальчик говорил о йети как о чем-то само собой разумеющемся, как говорил пять минут назад о бобре, попавшем в сеть, а десять минут назад — о сазанах. Для него это была обыденная реальность, и, учитывая особенности именно этого мальчика, можно было предположить, что не только для него.

— А ты сам их видел? Этих — болотников?

— Видел. Как же их не видеть? Он к нам все время ходит.

— Куда это — к нам?

— Домой. Ну, не совсем домой. На огород. И мы к нему ходим. С мамой. И я один хожу. Он добрый. Он рыбу загоняет. И грибы нам растит. И кабанчиков ловит. И мы с ним играем. Он сильный.

— А как его зовут?

— Кого зовут?

— Болотника.

— Никак не зовут. Болотник.

— Он что, один здесь?

— Нет, почему один. Их, других, много. Они — болотники. А он — Болотник.

— А мне ты можешь его показать?

— Он чужих не любит. Не любит, чтоб чужие.

— А кто чужой?

— Все чужие. Мама не чужая. Андрей не чужой.

— А я — чужой?

— Ты — чужой. Нет, ты не чужой. Нет, чужой. Не знаю. Но лучше не надо. Он если подумает, что ты чужой, может тебя убить.

— Он же хороший.

— Хороший.

— И я хороший?

— Хороший.

— Зачем же он будет меня убивать? Видишь, ты сам говоришь, что я не чужой. Или, по крайней мере, не совсем чужой. Давай так, ты мне устроишь свидание с этим твоим болотником, а я тебе подарю бинокль, давай?

— Это не мой бинокль. Это твой бинокль. Зачем мне твой бинокль? Не надо. Я тебе так его покажу.

— Когда?

— Давай завтра?

— Давай.

— Значит, завтра. Сутра. Поедем к нему.

— Это далеко?

— Далеко. Пешком трудно идти. Надо на лодке.

— Ну, тогда прямо с утра возьмем нашу резиновую и поедем. До обеда управимся?

— Нет, резиновую нехорошо. Он не любит. Поедем на ершике. Ершик он знает.

— Хорошо, поедем на ершике.

— Только ты не бери с собой никаких железок, хорошо? Он не любит, когда железки.

«Эт-о в мои планы не входит, — подумал Виталий. — Но, впрочем, есть железки и железки».

— Ладно.

— И еще. Маме не говори. Ничего не говори. А то она не пустит. Тебя не пустит и меня не пустит. А если скажешь, она меня спросит. И я ей скажу. И тогда не пустит.

Система была сложная, но Виталий примерно понял, о чем идет речь.

— Хорошо. Маме — ни слова. Значит, договорились. Как рассветет — выходим. Договорились?

— Договорились.

Они допили чай, упаковали сазанью тушу и двинулись в обратный путь.

8 июля 1999 года. 04.45.

Утро выдалось теплое и туманное. Виталий проснулся в без пятнадцати пять, тихо оделся, стараясь не скрипеть половицами, подхватил собранный с вечера рюкзак и спустился во двор. Воздух влажный, теплый, плотный, переполненный отстоявшимися за пару предутренних часов в этом молочном киселе запахами пойменных трав. Где-то неподалеку прокричал невидимый петух — гулко и глухо, как будто из колодца. Сзади скрипнула дверь. Виталий обернулся. На крыльце, пытаясь спросонья безуспешно попасть рукой в рукав брезентовой курточки, топтался Андрей.

— Привет, — тихо сказал Виталий и подошел к крыльцу.

Андрей по обыкновению промычал в ответ что-то невразумительное, но в мутноватых его глазах Виталий уловил нотку интереса и — как будто бы даже азарта. Рукав, наконец, попал по назначению, и Андрей скатился с крыльца, выставив вперед лобастую голову.

— Ну, — сказал Виталий, — давай веди.

Андрей все той же своей нелепой, будто деревянной походкой проковылял через двор и мотнул головой. Идти, судя по всему, нужно было через заднюю калитку. Виталий закинул рюкзак на плечо и пошел следом. Андрей обогнул сарай, снял с калитки служившую вместо запора проволочную петлю, пропустил Виталия вперед и аккуратно вернул петлю на прежнее место. Туман стоял такой густой, что даже осокорей на ближайшей протоке не было видно, да и малинник угадывался едва-едва, не говоря уже о спрятавшемся за ним картофельным полем. Андрей быстро зашагал вперед, что никак не вязалось с его общей неловкой манерой двигаться, так что Виталию пришлось перейти с ленивого прогулочного шага на широкий, строевой, чтобы только поспеть за уходящей в туман фигуркой дауна. Из тумана выплыли смутные силуэты деревьев, до странности неподвижные, лишенные даже самого элементарного — от листа к листу — движения, без которого не обходится даже в совершенно безветренную погоду, и от этого все происходящее стало похоже на сон: неподвижные растения вокруг, вблизи невероятно четкие, как будто по контрасту с расплывшейся у них за спиной зыбкой неопределенностью, странная фигурка впереди, шустро ускользающая все дальше и дальше в туман, и полная, как будто уши заложило ватой, тишина.

Потом впереди плеснула вода. Гулко, сильно — должно быть, щука гоняет красноперку у прибрежных камышей, подумал Виталий. Фигурка впереди нырнула куда-то вниз и исчезла из виду. Когда Виталий подошел к берегу, Андрей уже успел вынуть из ближних ракитовых зарослей два коротких весла и отвязать от причала ершик. Виталий осторожно, чтобы не опрокинуть шаткую лодчонку, шагнул через борт и тут же сел на кормовую банку, поняв, что грести ему сегодня не придется — Андрей с таким хозяйским видом приладил уключины и взялся за весла, что все возражения отпали сами собой. К тому же не я его везу, а он меня. К тому же лодчонка-то легкая, вода тихая, и даже с таким, как я, слоном на корме ему это будет не слишком тяжело.

Андрей оттолкнулся веслом от причала, и ершик заскользил по воде, против течения, в сторону Сорочьего озера. Через какое-то время Виталий понял, что пойдут они той самой протокой, которую в первый же день совершенно случайно открыла Ирина. Ирине он о сегодняшней своей экспедиции, конечно же, сказал. И, хотя никакого «железа», как и договаривались, он с собой не взял, но маленьким радиомаячком все-таки запасся. И Ирина контролировала теперь все его перемещения — и не только по направлению, но и по дальности, так что при наличии подробной, скорректированной за последнюю неделю карты она вела его сейчас совершенно свободно, с открытыми, так сказать, глазами. Ни оружия, ни приборов Виталий и в самом деле не взял с собой никаких. Во-первых, если эти самые болотники и в самом деле обладают хотя бы половиной тех запредельных свойств, про которые рассказал ему вчера на обратном пути Андрей, то они все равно обнаружат и приборы, и оружие, и просто не пойдут на контакт. Если они вообще на контакт пойдут. Во-вторых, если контакт состоится, и состоится правильный контакт, то о приборах можно будет вспомнить чуть погодя. А вот если он состоится неправильный… Что ж, тогда придется рассчитывать на владение боевыми искусствами и на то, что по крайней мере к мальчику они, судя по всему, относятся более чем лояльно и не станут убивать его, Виталия, на глазах у своего протеже. Ладно. Никак не быть не может. Как-нибудь, да будет. А маячок — маячок это так, на всякий случай. Последняя, так сказать, ниточка, на случай чего. У Ирины и с приборами, и с оружием все в порядке. И с техникой владения и тем, и другим.

В Гнилую протоку вошли довольно быстро — Андрей провел лодчонку каким-то другим рукавом, который не попался Ирине на глаза по вполне очевидной причине — и вход в него, и выход были скрыты невысокими поросшими камышом «грядками» глинистого хряща. Перевалить через такую грядку даже и больших размеров корабль было бы делом несложным. С ершиком справился бы даже один Андрей — что он, собственно, и сделал. Но дорога стала короче ровно вполовину. То-то Ирина сейчас удивляется, следя за маячком по карте, подумал Андрей. У нее мы на вполне приличной скорости перемещаемся по сплошным камышовым зарослям.

Дойдя до того самого плеса, на котором нежилась на солнышке и смотрела сны Ирина, Андрей круто повернул лодку к берегу и зашел в такую же, как и проход в камышах, незаметную с воды протоку — только здесь ее скрывали нависшие над самой водой ветви деревьев и длинный коряжистый мысок, создававший впечатление сплошного берега. Течение в проточке было довольно сильное, и веслами Андрей работал теперь только для порядка, обходя одному ему известные подводные препятствия.

Эта проточка перешла в другую, такую же узкую. Потом была цепочка небольших озер, круглых, как бусины, и нанизанных на почти прямую неглубокую протоку. Озера буквально кипели рыбой, и Виталий для себя это обстоятельство отметил. Лес по берегам стоял совершенно девственный. Длинные бороды иссохшей тины по береговым корягам, ветви деревьев, сплетающиеся между собой в пяти-шести метрах над головой, близкий стук дятла — ни дать ни взять берендеево царство из детского фильма-сказки. И сказочный же проводник, карлик с лицом эмбриона-переростка, который сидит на веслах и правит, и ведет лодку сквозь непролазный для всех прочих лабиринт, куда-то туда, где героя ждет встреча то ли с лешим, то ли с водяным, то ли с другим каким стихийным духом. И придется разгадывать загадки — или биться с чудищем. А победителю достанется… А что, собственно, достанется победителю? Составление отчета о проделанной работе, уважение коллег и разговор с начальством по поводу перерасхода отпущенных на командировку средств.

— Приехали, — сказал Андрей.

Виталий огляделся. Лодка воткнулась в бережок у невысокого, похожего на бобровую хатку холмика, круто обрывавшегося в воду. На холмике росло дерево, дуб, большой и крепкий, с могучими коряжистыми ветвями и узловатыми пятернями корней, вцепившимися в хрящеватый глинистый грунт. Под дубом было чисто — травка, никакого подлеска, и стоял у самых корней вылезший раньше срока (впрочем, здесь все-таки юг, может, и сроки другие?) здоровенный поддубник на темно-красной ножке. Если только это не сатанинский гриб. С виду-то не отличишь. Собственно лес начинался дальше за холмиком — дубняк с просветами березы и липы. Хороший лес. Чистый. И пахнет — так бы всю жизнь и дышал.

Андрей уже спрыгнул на берег и вытянул нос ершика на прибрежный дерн. Виталий осторожно, стараясь держаться середины, сделал два шага и тоже оказался на берегу. Андрей уже вынул карманный нож и срезал гриб. Ножка на срезе тут же начала синеть. Нет, не сатанинский, подумал Виталий.

— Нет, это гриб хороший, — сказал у него прямо над ухом Андрей, как будто подслушивал мысли, — тут плохих грибов не бывает. То есть такие, что есть нельзя сразу, такие есть. Мухоморы есть. Но они тоже хорошие. Только знать надо, как. А плохих нет. Тут болотники грибы выращивают.

— А тебе не страшно, что ты их гриб взял?

— Мне можно. Я сюда по осени специально за грибами езжу. И к Болотнику. Мы с ним играем.

Андрей, по-прежнему держа в руках гриб, шагнул в лодку и оттолкнулся от берега.

— Эй, ты куда? — спросил Ларькин.

— Я домой поеду. Болотник говорит, чтоб я домой ехал. Он хочет, чтобы ты был один.

— А он здесь? — Ларькину это нравилось все меньше и меньше. Но прыгать в воду и хвататься за лодчонку, как за единственное спасение, было, конечно, глупо.

— Конечно, здесь, — удивленно пожал плечами Андрей, так, как будто только слепой мог не видеть здесь этого самого болотника. И еще Виталию не понравилось это слово — «говорит». Лично он ничего не слышал. Но вопросы задавать было уже поздно. Андрей макал в воду весла метрах в двадцати от берега. Виталий помахал ему рукой, поднялся на холмик, сел рядом со свежим грибным срезом, прислонившись к дубу спиной, и стал ждать. Около самой левой ноги он заметил еще два крошечных поддубничка, только-только вылупившихся из земли. Он погладил их по влажным, слизистым еще головкам, но рвать не стал.

R.

Из дома Ирина вышла не с пустыми руками. Бутылка водки, заранее заначенная в сумочке, да еще во внутреннем кармане куртки два тугих — на полную — косяка.

Вышла из дому. Подумается тоже. Какой там дом! Павликову квартиру она никогда домом не считала, а уж теперь-то и подавно. Все, отрезали. Пошла в свободное плаванье. И вот, нате вам, на пороге вырвалось как-то само собой это нелепое — дом. Дома у нее нет. И никогда уже не будет. И вообще, скоро все это кончится. Теперь уже откладывать некуда.

Идти было трудно. Ноги ее не очень слушались, к тому же впереди была темнота, и только где-то далеко стояли многоэтажные дома, а перед ними, должно быть, на другой стороне этой большой и погруженной во тьму строительной площадки с башенными кранами и какими-то похожими на окаменевшие и крайне фрагментарные скелеты гигантских мастодонтов конструкциями из бетонных балок, сияли два мощных прожектора; они ничего не освещали под ногами, но слепили глаза — и оттого идти становилось еще труднее. Ноги поминутно проваливались в какие-то рытвины, Ирина теряла равновесие и один раз даже вынуждена была сесть на землю, чтобы не упасть.

А сев на землю, она подумала — а зачем ей, собственно, идти дальше. Чем это место на карте города Москвы лучше или хуже всех прочих мест на картах всех прочих городов и весей. Она подогнула под себя ноги, вынула из сумки бутылку водки, отвинтила пробку и сделала затяжной глоток. По горлу и где-то там, внутри, разлилось ощущение тепла и — предощущение — привычного забытья. Она завинтила пробку, сунула бутылку обратно в сумочку и полезла во внутренний карман куртки. Косяки были на месте, зажигалка тоже. Она достала один, раскурила и выпустила дым в небо. Села она, похоже, не слишком удачно. Земля оказалась влажной. Сразу она этого почему-то не почувствовала, но теперь влага окончательно пропитала старенькие джинсы, и сидеть стало мокро. А впрочем, и черт бы с ним. Еще пара таких глотков, докурить до конца — и ее накроет. И тогда будет пофигу, сухо тут или мокро. Не о здоровье же ей, в конце концов, заботиться. Ирине стало вдруг отчего-то очень смешно, и она расхохоталась в голос. Ой, не могу. И некому будет мне сопли вытереть. А проснется она скорее всего в ментовке. Если вообще проснется. Если ее тут кто-нибудь ненароком не пристукнет.

Со стороны прожекторов замелькали какие-то тени. Ну вот, накаркала. Видно-то и по-трезвой было бы не очень хорошо, а так она воспринимала только судорожное мельтешение, рябь черной-черной тьмы и яркого слепящего света — но на подсознательном уровне шевельнулось чувство угрозы, и угрозы серьезной. Тело — помимо всякого волевого контроля — сделало попытку встать. Но Ирина сжала зубы и заставила себя сесть обратно — в явственно хлюпнувшую на сей раз грязь. Сидеть. С животным чувством самосохранения давно уже пора завязывать. Это за тобой идет жизнь. Она дала тебе маленькую отсрочку, чтобы ты получше распробовала, как бывает на этом белом свете. А вот теперь решила окончательно расставить все по своим местам. И слава Богу. Пусть расставит.

Тени подошли ближе, и до Ирины стали доноситься голоса. Много голосов. Пять. Может быть, семь. Подростки, лет по шестнадцать — семнадцать. И датые подростки. Или обкуренные. Обкуренные подростки с московской рабочей окраины. На темной стройке, ищут приключений. И по дороге им попадается такая же пьяная и обкуренная девка, по уши в грязи. Перед смертью придется помучиться. Самое обидное — если они ее в конце концов так и не убьют. Надо их разозлить. Так разозлить, чтобы им сперва захотелось ее убить, а уже потом — куражиться. Ну, что ж, это мы умеем. Мы умные.

Голоса были уже совсем близко. И шаги. Дробный такой, спотыкающийся топот. Под положенный, на каждой кочке, гнусавый матерок. Вдруг и шаги, и голоса стихли. Судя по всему, ее заметили. Потом кто-то сказал, как Ире показалось, над самым ухом, хотя между ней и шпаной было еще метров сорок, не меньше: «Баба сидит». Короткая пауза. Они ее разглядывали, одновременно прикидывая про себя план дальнейших действий. «Ддд-атая, что ли?» — неуверенно спросил кто-то другой, ломким баском, съедая безударные гласные. Ребятишки, похоже, и впрямь были на бровях. «А… ее знает, может, и датая», — отозвался другой голос, с этакой ма-асковской ра-астяжчкой. «Оно и лучше. Орать не будет. Ну чо, мужики, отхарим паровозом?» — «На раз» — ответил кто-то из общей кучи. Они, похоже, не отдавали себе отчета в том, что она их слышит, — или же просто не считали нужным делать на это скидку. Все равно она от них никуда не денется. Как и зачем она сюда попала — не важно, но место глухое, и можно не торопиться, не убежит. А криками здесь никого не удивишь и не растрогаешь. Влипла. Компания стронулась с места, подошла поближе и остановилась.

— А че, ниче телочка, — протянул все тот же гнусавый голос, — я бы ею занялся.

Пробный, так сказать, шар. Проверка реакции. Побежит — загонят на стройку и там уже завалят. Станет орать — выключат сразу. Начнет умолять-упрашивать, вот тогда они развернутся.

Ирина решила, что время вступить в разговор самое подходящее.

— Чем бы ты занялся, онанист прыщавый, — крикнула она, подняв голову и щурясь на далекие прожектора. — Иди-ка ты домой, залезь в сортир и займись привычным делом.

— Смотри-ка, б-блин, она еще и разговаривает? — присвистнул кто-то из заднего ряда.

— Она у меня щас договорится, — сказал гнусавый, похоже, он у них был за главного.

— Ладно, Копченый, ну ее на…, — не очень уверенно пробасил другой. — Не видишь, что ли, обдолбанная в никуда. Оттого такая вежливая.

— Вежливая твоя мама, когда на пачку маргарина на углу сшибает, — разногласия в рядах противника в Ирины планы не входили. Чем злее они будут, тем быстрее все кончится.

— Ты смотри, какая смелая. Ты что, сестренка, совсем нюх потеряла? За честь свою девичью — не боишься?

— Боюсь, не до каждого дотянусь, когда за дело возьмусь, — Ирина достала из сумки бутылку, приложилась еще раз, а потом грохнула ее о давно мешавший ей под правым бедром камень и прямо так — мокрая, грязная, с раскоординированными движениями и с «розочкой» в руке — стала подниматься на ноги.

Как она и предполагала, это их задело сильнее, чем ее слова. Человека три отделились от общей массы и стали обходить ее справа и слева. Остальные медленно двинулись вперед.

— Чего вола тянете, козлы вонючие? Давай, давай, подходи по одному, я из вас мусульман делать буду, — Ирина неловко махнула перед собой «розочкой» и едва не упала, перед глазами поплыло, и она подумала, что накрыло ее в самое время. Они уже достаточно завелись. Еще бы и впрямь одного-другого зацепить, желательно в рожу, вот тогда они уж точно не остановятся.

— Алло, молодые люди, а чем это вы здесь занимаетесь? — раздался вдруг голос у юношей за спиной. Они дружно, как по команде, обернулись. Ирина сделала шаг в сторону и в проем между одетыми в черные куртки на молниях и в бесформенные «распашонки» придурками увидела говорившего. Так себе мужичонка. Средних лет. Росточку скорее маленького, невзрачный и с пустыми руками.

— А тебе, гондон штопаный, чего здесь надо, — проговорил гнусавый — он же копченый. — Иди, тебя детишки дома ждут. А то не дождутся. Обидно будет.

— Шли бы вы, ребята, отсюда по-хорошему, — спокойно сказал мужичок, — не троньте барышню. Ей и без вас хреново.

— Вот кому сейчас хреново будет, так это тебе, — срежиссированная Ириной злость, похоже, нашла себе новый объект. Да и гасить взрослого мужика куда интереснее, чем пьяную девку. Тем более что девка от них все равно никуда не уйдет.

Копченый обернулся к одному из своих.

— Колян, пропаси телку. А мы пока тут с братаном базар разрулим. Братан, понимаешь, свой попался, все понимает, все соображает. Только медленно.

Ирина выругалась про себя. Что за идиот. Они же его убьют. Она пересчитала темные фигуры — восемь человек. Даже при том, что они пьяные, шансов у мужика никаких. Влез не в свое дело, пропадет ни за что. Надо срочно что-то делать. Она откашлялась и крикнула:

— Уходите отсюда. Я вас не просила мне помогать. Это наши с ними дела.

— Ты смотри, заголосила, — обернулся Копченый. — Колян, я же тебя как брата просил — займись ею. Пацаны, если мы этого козла отпустим, он сюда мусоров приведет, мы ничего и не успеем.

— Наверняка приведет, козлина, — с готовностью откликнулся кто-то.

— Ну и что же нам с ним делать? — не унимался Копченый.

— Да замочить его, суку, и все дела.

— Слышь, мужик, мы тебя щас мочить будем. Может, маме твоей что передать?

Темные фигуры перегруппировались. Те трое, которые прежде пытались обойти Ирину, двинулись теперь по флангам в противоположную сторону. Похоже, тактика у них отработана, подумала Ирина, приглядываясь к подходящему к ней Коляну. Колян был высокий, худой, и в руке у Коляна был нож. Ирина смотрела на узкое заточенное с одной стороны лезвие, на котором отблескивал свет далеких прожекторов, и поняла вдруг, что представляла себе собственную смерть совсем иначе — просто как выключить свет, раз, и больше нет ничего. Она даже ждала, наверное, боли и была к ней готова, но боли абстрактной. Но вот этого — острого холодного металла, и тихого звука, как будто порвалась суровая нитка, когда лезвие войдет в плоть, — этого она не ожидала. Она ойкнула, выставила перед собой руку с острым краем отбитого горлышка и стала отступать назад. Колян ухмыльнулся:

— Куда ты, цыпонька? Я у тебя сегодня первый. Мы ведь все успеем, пока ребята шутят. Правда, успеем? Ну-ка, брось бяку. Брось, по-хорошему говорю. А то придется мне стать некрофилом. А братва у нас не любит извращенцев. Просто на дух не переносит. Брось стекло, падла, быстро!

Ирина, поняв, что все равно не сможет ударить его «розочкой», отбросила ее далеко в сторону. Стекло звякнуло обо что-то невидимое в темноте. Колян сделал еще один шаг вперед.

За спиной у него раздался крик. Началось. Колян, сделав на всякий случай выпад ножом, так, что Ирина инстинктивно отшатнулась назад, с ухмылочкой оглянулся через плечо. И остолбенел. Потому что увидел там совсем не то, что ожидал увидеть. Ирина подалась в бок — и тоже увидела.

Один из нападавших лежал на земле, неловко подвернув руку, а другой держался за левую половину лица. Остальные кольцом окружили мужика, но, похоже, первая атака сорвалась, и кольцо было довольно широким. У двоих в руках были ножи. У третьего — короткая резиновая дубинка. У четвертого — обрезок железной трубы. Еще один разматывал велосипедную цепь. Последний, судя по всему, это и был Копченый, поигрывал надетым на левую руку шипастым кастетом. Дело обещало быть интересным, и пацаны выжидали момент, переглядывались между собой и перебрасывались какими-то короткими отрывистыми словечками (Ирина с удивлением поймала себя на том, что пытается отследить возможную этимологию незнакомых жаргонизмов). Мужичок, встав в стойку, вкрадчивыми скользящими движениями перемещался внутри круга, по восьмерке, ни на секунду не оставляя без внимания ни одного возможного сектора атаки.

Копченый крикнул. Сразу с трех сторон на мужичка кинулись трое — спереди с трубой, справа с дубинкой и сзади с ножом. Мужичок тут же перестал крутиться на месте и кувыркнулся вправо, под ноги одному из нападавших. Тот отпрянул, чтобы не наступить на противника, и приготовился ударить, но мужичок оттолкнулся от земли плечом и рукой, и его нога, описав в воздухе широкую дугу, пришла парню прямо в челюсть. Парень охнул, выронил дубинку и упал плашмя, затылком вперед. А мужичок уже встал на ноги и скользил дальше вбок, а перед ним отступал, делая быстрые выпады, второй противник, с ножом — и оба как будто знать не знали, что на мужичка бежит сзади увесистый бритоголовый облом, и примеряется ударить обрезком трубы. Но как только облом навис над мужичком и изготовился ударить, случилось неожиданное — да так быстро, что никто и глазом не успел моргнуть. Мужичок каким-то нелепым, каракатицеобразным движением откатился назад, и вот облом уже оказался в воздухе, прокрутился через себя и упал прямо на ошалевшего и выставившего вперед нож парня. И тут же оба оказались на земле — один с ножом в нижней части спины, голосящий благим — и не только благим — матом, а второй — скрючившийся в позе зародыша от резкого, нанесенного под прикрытием падающего тела удара в солнечное сплетение и, следом, слева носком ботинка в висок.

Троих оставшихся на ногах хулиганов опыт товарищей, похоже, ничему не научил, и они готовились к новой атаке. Самый крепкий из них мерно крутил над головой велосипедной цепью. Двое других — невысокий юркий мальчик с широкой уркаганской финкой и Копченый, у которого, кроме кастета в левой, в правой тоже появился нож, но только узкий, выкидной, американского типа — стянулись к нему справа и слева, держась, правда, на безопасном расстоянии от лязгающей в воздухе цепи. Сзади, пошатываясь, встал на ноги еще один — самый первый пострадавший в атаке боец. Колян, не оглядываясь на оставшуюся у него за спиной Ирину, проверил на пальце лезвие ножа и пошел в темноте в обход. Мужичку, похоже, надоело танцевать. Он нагнулся, вытряхнул очумело болтающего головой поверженного баклана из куртки-косухи и намотал ее, кожаную и блестящую заклепками, себе на левую руку. А потом встал, выпрямился во весь рост и пошел прямо на стоявшую перед ним троицу, немного уклоняясь вправо, туда, где подскакивал на месте парень с финкой.

Все случилось очень быстро и как-то по-деловому. Парень с финкой, похоже, немного струхнул и сделал шаг назад. Амбал с цепью, наоборот, шагнул вперед, на расстояние удара, и послал цепь — рубящим коротким движением — в голову противника. Тот все тем же неуловимым и немного нелепым движением катнулся вперед, навстречу цепи, принял удар — у самой руки амбала, так что цепь с хрустом намоталась на его обернутую курткой руку — и резко дернул на себя. Амбал, увлеченный инерцией движения, потерял равновесие и полетел вперед, закручиваясь вокруг мужичка как привязанный.

Обведя его по кругу, мужик подсек ему ногу, и амбал полетел на Копченого, который чудом увернулся от этого бронепоезда, но вот от цепи увернуться ему уже не удалось — поскольку цепь теперь была в руке у мужичка и он, похоже, времени терять не собирался. Удар пришелся не по голове, а по плечу, с захлестом на спину. Копченый слетел с ног и откатился в сторону. Юркий мальчик, судя по всему, вообще разуверился в победе дружественных сил и быстро отступал в темноту. Обошедший было мужика с тыла Колян тоже решил ретироваться. Копченый встал было на ноги, но правая рука у него висела вдоль туловища, безжизненно, как плеть, и ножа в ней не было. Он поднял левую с кастетом, но потом выругался и, спотыкаясь, побежал куда-то в сторону.

Мужичок оглядел еще раз поле боя, бросил цепь, отряхнул руки и пошел к Ирине. Ирина сидела на земле и тупо смотрела на него: вот он подходит, вот нагибается, о чем-то ее спрашивает, заглядывает ей в глаза. В ушах стоял гул, перед глазами плыло. Наступившее было на время драки протрезвление разом куда-то делось, и Ирине хотелось сейчас одного, чтобы ее оставили в покое.

— Оставьте меня в покое! — громко сказала она и поразилась, что сама едва услышала собственный голос, хотя была уверена, что почти крикнула. Мир вокруг как будто был окутан ватой, мир умолк и перестал издавать звуки. Миру надоело звучать — точно так же, как ей надоело жить. — Мне надоело жить! — все так же громко и все в ту же вату сказала она, глядя из-под ставших вдруг страшно тяжелыми век в лицо склонившегося к ней человека, а если точнее, в постепенно расплывающееся бледное пятно с двумя темными пятнами — глазами, и еще одним, которое время от времени беззвучно распускалось и снова гасло — должно быть, рот. Тело тоже все было как ватное, как будто кости разом растворились и перестали составлять единое целое, называемое — скелет. Ей вдруг очень понравилось это слово — скелет. Оно забавно щелкало, даже не на языке, а где-то под языком, и отдавалось в голове.

— Скелет! — произнесла она, и следом еще одно слово, всплывшее из ниоткуда, должно быть, чье-то имя, только она не помнила — чье: — Олег!

Она еще успела почувствовать, как он поднимает ее. А он нес ее куда-то, а она плавала в тяжелом вязком полусне, и уплывала, уплывала куда-то далеко, и удивлялась какой-то частью своего сознания — как это может быть, чтобы она плыла вот так, неторопливо, парила в пустоте, а ее при этом кто-то куда-то нес. Потом она поняла, что это, наверное, и есть конец, что еще немного, и все кончится, и больше ничего не будет. И она сказала, почему-то по-английски, вспомнив идиотскую, с детства запомнившуюся поговорку:

— All is well that ends well…[1]

И тут же увидела бездонный колодец, водоворот, к которому ее несло медленным, но понемногу убыстряющимся течением, и мерный ритм прекратился, а течение стало сильнее, и от колодца, из темной тамошней бездны она уже слышала шум — как будто одновременно играл десяток симфонических оркестров, только очень далеко, и разную музыку, но музыка была при этом вся здесь, и одна мелодия не противоречила другой, а все они говорили с ней, с Ириной, и звали ее нырнуть, погрузиться с головой в молочно-серое нечто, в котором она плыла, и тем быстрее уйти в водоворот. И понемногу и впрямь будто стало затягивать в водоворот, или к ногам кто-то невидимый привязал две гири, и гири становились все тяжелей и тяжелей. Она вспомнила, чему ее учили в детстве — попадешь в водоворот, ни в коем случае не борись с ним, только потеряешь силы, и вот тогда наверняка конец. Поддайся течению, а перед тем как тебя окончательно засосет, набери побольше воздуха и еще толкнись, чтоб побыстрее уйти под воду. А уже там, под водой, когда тебя прижмет ко дну, уходи в сторону, и толкайся ногами, и плыви из всех сил вбок и вверх. Так она и сделает. Она уйдет под воду. Только выныривать не станет. Незачем ей выныривать. Водоворот — он правильный водоворот. И очень вовремя. Она с готовностью толкнулась руками, но руки были ватные и не слушались, а потом тяга снизу ослабла, а потом и вовсе отпустила, и стало отчего-то очень холодно и дискомфортно, и в глаза бил свет. Воды кругом было полно, и она время от времени захлебывалась, но это была уже не та тускло-жемчужная жидкость, в которой она плыла к водовороту, а обычная вода, аш два о, без вкуса и запаха, а если вернее, то с весьма специфическим вкусом и запахом — хлорированная вода из московского водопровода.

Ирина открыла глаза. Она, прямо в одежде, сидела в белой эмалированной ванне, а давешний мужичок, переодетый в спортивные брюки и желтую футболку, поливал ее из душа холодной водой. Увидев, что она пришла в себя, он отложил душ в сторону и сказал:

— Ага. — И тут же, тоном решительным и не допускающим никаких возражений: — Раздевайся.

Ирина послушно принялась расстегивать непослушными пальцами пуговицы на блузке. Мужичок смотрел. Она сняла куртку с блузкой вместе и взялась за мокрые, а оттого еще более неудобные джинсы. Когда молния, наконец, поддалась, мужик стянул с нее грубую отмокшую джинсу вместе с трусиками, выбросил одежду из ванны вон и снова включил душ. Очень горячий душ. Ирина вскрикнула и сделала слабое движение, пытаясь уйти от раскаленных струек.

— Сидеть, — скомандовал мужик и положил ей на плечо тяжелую руку.

Как только она более или менее привыкла к горячей воде, он переключил на холодную. Потом снова на горячую. И снова на холодную. Ирина вскрикивала, с шипением втягивала между зубов влажный, полный пара воздух, но тяжелая рука на плече давила, да и водные процедуры, похоже, начали действовать: в голове прояснилось, туман прошел и появилось ни с того ни с сего страшное чувство голода. Ирина поняла, что она вообще не помнит, когда в последний раз ела.

— Хватит, — жалобно попросила она, — правда, хватит. Мне уже лучше. И еще — я есть хочу. Страшно хочу есть.

— Вот это хорошо, — сказал мужик и действительно выключил душ. — Это просто замечательно.

Он помог Ирине выбраться из ванны и принялся растирать ее полотенцем. И Ирина вдруг расплакалась — навзрыд, захлебываясь, как школьница. В последний раз ее вытирал вот так, большим лохматым полотенцем, после горячей ванны, после долгого проведенного на Волге дня отец. Именно отец, а не мама. Мама готовила на кухне ужин, а ее засунула в ванну, отмокать, а потом отец принес ей свежее белье, и выгрузил из ванны и принялся вытирать как маленькую, и ее тогда это немного смутило, но было очень-очень приятно, что с ней возятся вот так, как с маленькой, и почему-то даже тогда немного хотелось плакать.

Мужик растер ее до красноты, обернулся, снял с крючка большой махровый халат и протянул Ирине.

— На, одевайся.

Ирина послушно надела халат и завязала пояс. Он кивком указал ей на тапочки. Она сунула ноги в тапки и пошла за ним на кухню.

На кухне он поставил на плиту какую-то кастрюльку, нарезал хлеба, достал из холодильника зеленый лук и банку майонеза и сел напротив нее за столик.

— Подожди немного. Сейчас будет еда.

— Спасибо, — сказала Ирина. — Простите, а как вас зовут? Мне вообще очень неловко, а оттого что я не знаю, как вас зовут…

— Еще менее ловко, — он воспользовался мгновенной паузой, пока она подыскивала нужное слово, и закончил за нее фразу. — А никак меня не зовут. Для тебя я — Лесник. Как и для всех прочих.

— Что, прямо так и обращаться — Лесник?

— Да, прямо так и обращаться — Лесник. В личных беседах. В иных прочих случаях мы с тобой договоримся, как друг к другу обращаться. А тебя, кстати, как по имени-отчеству?

— Ирина. Ирина Вячеславовна. Ирина Вячеславовна Рубцова. Можно просто — Ира.

От кастрюльки на плите разошелся по кухне густой дурманящий запах щей. Настоящих, домашних, по всем правилам приготовленных щей, каких Ирина не ела, наверное, лет несколько. Да точно, с тех самых пор, как погибли родители, она их и не ела. Тетка щей варить не умела, ей было некогда, и когда она вообще готовила первое, это всегда были казенные супы из пакетиков. Ирине вдруг очень захотелось именно щей, именно этих, которые там, в кастрюльке, наваристых, густых, ароматных…

— Кажется, щи у вас уже согрелись, Л… Лесник, — сказала она, запнувшись на имени.

Лесник встал и снял с огня кастрюльку. Открыл крышку. И прямо так, через край, через густое облако пара налил полную тарелку. Там как раз и было — на полную тарелку.

— А вы? — спросила Ирина, не отрывая глаз от его рук, которые взяли тарелку за края и поставили на столик, прямо перед ней.

— Я не хочу, — ответил Лесник. — Я сыт. Ешь давай, не разговаривай.

Ирина не заставила себя упрашивать. Щи оказались роскошными не только на запах и на вид, но и на вкус. И хлеб с ними тоже был сам по себе — блюдо. Да с майонезом. Да с лучком. Она уплетала за обе щеки, а он сидел и смотрел на нее, и взгляд у него был спокойный и даже как будто немного настороже — как будто он чего-то от нее ждал.

И дождался. Ирина вскочила из-за стола и пулей бросилась в туалет — слава Богу, заметила, где он, пока шла из ванной. В туалете ее вырвало, страшно, до конвульсий и головной боли. Она спустила воду, на ватных ногах перебралась в ванную, умылась, прополоскала рот и вернулась обратно на кухню. Лесник, похоже, слил щи обратно в кастрюлю и теперь разогревал их еще раз. Рядом с кастрюлькой шумел чайник. В остальном на кухне ничего не изменилось.

— Скажите, Лесник, — хриплым голосом, с трудом выталкивая слова через саднящее горло, сказала Ирина. — У вас случайно не найдется водки. Просто водки.

— Нет, не найдется, — спокойно глядя ей в глаза, ответил Лесник. — Для тебя — не найдется. С водкой вообще на ближайшие полгода придется завязывать. И с травкой тоже. И еще много с чем помимо водки и травки.

В Ирине поднялась вдруг мутная волна тяжелой и тупой злости.

— Слушайте вы, Лесник, или как вас там еще. Вы мне никто. Ясно? И командовать мной не имеете права.

— Имею. На тебя — имею все права, какие только есть.

Где-то я уже слышала что-то похожее, успела подумать Ирина, и тут на нее накатила волна дикого, неконтролируемого бешенства. Очередной мужик. Очередной козел в штанах. Герой труда и обороны. Прыщ на ровном месте.

— А иди ты, — сказала она, из последних сил сдерживаясь, чтобы не схватиться за лежащий на столе нож.

— Не пойду. И ты никуда не пойдешь. А нож лучше не трогай. А то будет больно.

— Что? Что ты сказал? Ах ты, козлина! — Ирина убрала на всякий случай руки за спину, от греха, и прижалась лопатками к прохладной стене. — Ты что же думаешь, отбил меня у жлобья, и ты теперь на коне? Да не фига подобного. Да ты сам такой же как они, ничем не лучше. Трахнуть меня тебе надо? Чистенькой? Грязная — не устраиваю? Ну, пойдем, пойдем, где у тебя тут койка? Я все отработаю. И даже денег с тебя не возьму — за помыв и кормежку. И за спасение жизни.

— Прекрати истерику, — спокойно сказал Лесник.

— Какую истерику? Какую, к чертовой матери, истерику? Да в гробу я тебя видала, понял? Ты понял меня? Ты думаешь, спас мне жизнь, и я тебе по гроб жизни обязана? В ножки тебе поклонюсь? Да я сама, понимаешь? сама нарывалась! Потому что жить больше не могу! И не хочу! А ты пришел и все испортил! Ты все, все испортил! Ты — сволочь! Я не просила меня спасать! Мне не нужна жизнь, пойми ты это своей тупой башкой, не нужна…

Лесник оттолкнулся от подоконника и сделал шаг к ней навстречу.

— Не подходи! — нож со стола будто сам собой прыгнул Ирине в руку. — Не подходи, мразь, убью!

— Лови! — крикнул вдруг Лесник и бросил чем-то в Ирину. Она автоматически поймала левой рукой в воздухе — спичечный коробок — и тут же в глазах у нее потемнело от резкой боли в щеке, из глаз брызнули искры, и она услышала, как звякнул об пол выпавший у нее из руки нож.

Она сползла по стенке вниз и села. И не сопротивлялась, когда он поднял ее за плечи и повел по коридору в комнату. Он снял с нее халат и осторожно подтолкнул к кровати, застеленной чистым бельем. Он уложил ее на подушку, укрыл одеялом, подоткнул, а сам сел рядом и принялся как кошку, как собаку гладить ее по голове и нашептывать что-то ласковое, из чего Ирина, прежде чем провалиться в сон, разобрала только: «Раз тебе не нужна твоя жизнь, она нужна мне». А потом она заснула. И ей приснился отец, молодой и веселый, за штурвалом идущего по Волге катера, а она сидит сзади и, перекинув руку за борт, играет с тугой плотью теплой летней воды; и отец, смеясь, оборачивается к ней и, перекрикивая рев мотора, что-то пытается ей объяснить. Она ничего не слышит и спрашивает: «Что? Что? Говори громче, я ничего не слышу? Что?» — и ей очень важно услышать то, что он скажет, но она понимает, что даже если приставить ухо к самым его губам, то все равно смысла сказанных слов она не поймет. И от этого ей хочется плакать, и она плачет, безнадежно и горько, а отец все говорит и говорит, и улыбается ей, и постепенно плакать становится легче, и хочется сидеть вот так долго-долго, слушать его, не понимая, и плакать, и это, наверное, тоже счастье.

Она проснулась на следующий день почти в полдень. И подушка была мокрая от слез.

8 июля 1999 года. Сеславино. 23.11.

В дверь постучали. Два раза, очень тихо. Ирина, уже успевшая достать пистолет и снять его с предохранителя, отступила в угол, за стол, так чтобы дверь была перед ней, а вот окна чтоб за спиной у нее не было. Пистолет она положила на стол и прикрыла его первой попавшейся под руку тряпкой. Схватить его и нажать на курок — доли секунды. А в том, что в случае чего она не промахнется, Ирина была уверена.

— Кто?

— Ира, открой, это я, Ольга, — голос был какой-то странный, как будто придушенный.

— Не заперто, — все так же негромко сказала Ирина. — Входи.

Дверь медленно открылась. В коридоре действительно стояла Ольга, одна, и держалась рукой за горло.

— Входи, — еще раз сказала Ирина. — И закрой за собой дверь.

— Да ты не бойся, — как-то невесело, краешком рта ухмыльнулась Ольга. — Тебя он не тронет. Если сама нарываться не станешь. А я одна. Точно, одна. Не бойся. Просто не хотела Андрея будить. Уснул он. Тоже переживает. Пусть спит.

— Пусть спит, — согласилась Ирина. — Проходи. Садись. Чаю хочешь?

— Это на кухню спускаться надо. Ну его к богу.

— Да нет. Не надо. У меня кипятильник. Две минуты согреть.

— Тогда давай. А то разговор у нас — двумя минутами не обойдешься.

Ирина поставила воду, достала из сумки чай, конфеты, колбасу и сыр. Хлеб уже лежал на столе, в полиэтиленовом пакете. Ольга села к столу. Ирина поставила на стол два стакана.

— Ну что? — спросила Ольга.

— Что — что? — не поняла Ирина.

— Обманули меня? Зверушек они ищут. Зарекалась я сто раз не пускать постояльцев. Только денег — откуда взять? А Андрею вон пальто на зиму покупать надо. Из старого-то совсем уже вырос. Руки торчат чуть не по локоть.

— Почему обманули… — начала было Ирина.

— Не перебивай. Наворотили вы дел, теперь расхлебывать. И, умные какие, через Андрея решили все разузнать. Поняли, что врать не умеет.

— А чего мы такого, собственно, наворотили? — Ирине этот Ольгин наезд совсем не понравился, и она решила отыграть немного назад. — Мы делаем свою работу. Нам за это деньги платят. А что через Андрея — так через тебя-то ничего бы не вышло. Да и не делай вида, что с самого начала не поняла, зачем мы сюда приехали. Все ты поняла. А вот деньги на самом деле нужны.

— Да, это ты права, — Ольга кивнула головой, и тон у нее стал несколько мягче, хотя и с самого начала Ирине в ее правоверный гнев не слишком-то верилось. — Все я поняла. И с самого начала. Только думала — не выйдет у вас ничего. Не вы первые, не вы последние. Тут приезжали уже разные, и из Саратова, и еще откуда-то. Один даже по-русски не говорил.

А вот это уже интересно, подумала Ирина. Кто это тут такой приезжал, не говорящий по-русски, о ком ни они, ни местное ФСБ ничего и знать не знали? Надо будет этим заняться. Потом.

— Приезжали-проезжали, — продолжала между тем Ольга, — и никто так ничего и не нашел.

— А они тоже все у тебя останавливались?

— Да нет, в том-то все и дело, что не у меня. Люди такие деньги хорошие на них зарабатывали, а вреда никакого. Вот я и подумала — а чего бы и мне…

— Ладно, — Ирина понемногу начала перехватывать инициативу в разговоре, — давай-ка ближе к делу. Так чего такого мы с Виталием наворотили?

— А того, что попрощайся ты теперь со своим Виталием. Угробили они его.

— Кто — они?

— А то ты не знаешь, кто. Болотники, кто еще.

— А ты откуда знаешь, что они его угробили?

— А ты думаешь, он иначе Андрея-то отослал бы обратно, да с лодкой? Твой этот друг, он ведь по незнанию-то в самое их гнездо сунулся. Там как раз он и живет, наш-то болотник. Если бы Андрея не уговорил, он бы и вовсе туда дороги не нашел. Заплутали бы они его, глаза бы отвели, и ходил бы он как дурак по кругу, и не видел ничего перед собственным носом. А Андрей — что, Андрей там как у себя дома.

— А почему он там как у себя дома?

Ольга как-то вдруг вся подобралась, и губы у нее стали еще уже, чем обычно. Ирина решила не давить. Вода как раз вскипела. Она заварила чай, разлила его по стаканам и нарезала для бутербродов колбасы и сыра. Потом подошла к Ольге и положила ей руку на плечо.

— Да не переживай ты так. Виталий — он профессионал. Он выкрутится. Как — не знаю. Но как-нибудь выкрутится. А завтра я туда съезжу. Сама. Виталий был без оружия. Я поеду с оружием. И найду его обязательно.

— Ты что, с ума сошла? — вскинулась вдруг Ольга, и Ирина увидела, что глаза у нее стали совершенно бешеными, пустыми и непроницаемыми, совсем как у Андрея. — Уезжай! Уезжай отсюда немедленно! Завтра же утром и уезжай! Сегодня ночью они тебя не тронут. У меня — не тронут. И спать будешь со мной, в моей комнате. Тогда точно не тронут. А завтра… Куда ты собралась, дура? Да еще с оружием? Они же тебя… Да от тебя же…

Ирина взяла Ольгу за оба плеча и резко встряхнула.

— Давай-ка говори все, что знаешь. Я должна понять — ты понимаешь? — понять. Иначе, как ты говоришь, я наворочу чего-нибудь не того. И на совести у тебя будет не только Виталик, но и я. Говори.

Ольга обмякла, и из глаз у нее потекли слезы — без плача, без всхлипов, просто текли и текли по щекам из полуприкрытых глаз.

— Рассказывай.

— Хорошо. Хорошо. Я все тебе расскажу. Все как есть.

Голос у Ольги был на удивление ровный, как будто слезы не имели к тому, что происходит у нее внутри, ровным счетом никакого отношения.

До шестнадцати лет Ольга была обычной деревенской девчонкой. Вот разве что покрасивее и побойчей своих одногодок. Училась в подлесненской школе. Жила дома с родителями. Вернее — с отцом, потому что мать умерла, когда ей только-только исполнилось восемь лет. Перитонит. Не отследили вовремя. Болит живот и болит — мало ли что. Вот так и остались без матери.

Отец в основном рыбачил. То есть в совхозе он тоже кем-то числился, и даже время от времени делал какую-то работу, копался в моторах, а потом долго и тщательно отмывал дома руки от машинного масла. Терпеть не мог запаха машинного масла. И запаха металла вообще. Даже и на лодку никогда не ставил мотора. Обходился по-простому, веслами. Тем более что на коренную выходить все равно никакого смысла не было, в протоках рыбы все равно больше. Да и любой шторм в протоках не страшен.

Ловил он, естественно, сетями, что было строжайше запрещено. Рыбу возил и в Маркс, и в Энгельс, и в Саратов — какая покрупнее, потоварнее. И еще, конечно, вяленую: на эту спрос был всегда устойчивый, и без денег они не сидели. Местный рыбнадзор его, естественно, знал как облупленного, но поймать его все никак не могли. Протоки, опять же, не коренная. Это там лодку за пять километров как на ладони видно — где человек встал, зачем он там встал и чем он в данный момент занимается. А на озерах внутренних, да в рукавах — канул как в омут, ищи-свищи. Сетей он дома не держал и для просушки на заднем дворе не развешивал. Сети все хранились по островам — была у него там пара-тройка мест, стояли небольшие времянки, где можно было и отсидеться в непогоду, и улов спрятать, и сети.

Ловил он и зимой, и летом. Зимой вырубал во льду лунки, цепочкой, и пропускал по этим лункам сеть. И рыбы было чуть ли не больше, чем летом. А если возникали лишние вопросы — откуда, мол, рыба, да еще в таком количестве — ответы были самые что ни на есть простые. Поймал. На удочку. Как? Вот так и поймал. Научи тебя, как, ты и сам ловить будешь. Только пойди сначала, поищи дурака, который тебя учить станет.

Но самым урожайным временем была, естественно, весна. Когда, под половодье, рыба выходила на заливные земли нереститься и буквально сама лезла в сети, выволочь-то эту сетку одному не было никакой возможности. Поэтому и Ольга зачастую пропускала занятия в подлесненской средней школе — выбирала сети. И разбирала сети. И развешивала для просушки. И сортировала рыбу. И солила ее. И ставила под спуд. И вымачивала, и сушила. Все места, где стояли отцовские сети, она знала как свои пять пальцев. И иногда, когда у отца начинался запой — а с ним это случалось не часто, но случалось, — уходила на веслах на день, на два и возвращалась с полной лодкой рыбы.

Все кончилось весной, в конце апреля, когда Ольге только-только исполнилось шестнадцать. Отца повязал рыбнадзор. Ольги с ним в тот день не было, но привезли его сперва домой и протокол составляли прямо за обеденным столом. Отец был, конечно, под хмельком — кто же выдержит столько времени в ледяной воде по локоть, да чтобы не принять чуть-чуть на грудь? Но это была не главная его ошибка. Никак не главная. А главная называлась — сопротивление при аресте. Привезли его с разбитым в кровь лицом и со сломанной рукой. С ним были двое из рыбоохраны и трое милиционеров. И у троих из этих одетых в форму людей вид тоже был далеко не парадный. Силой Бог отца не обидел. Но получил он в результате шесть лет по трем статьям. И говорили, что легко отделался.

О том, что отца посадили, Ольга узнала много позже. И узнала об этом совершенно другая Ольга, потому что через два дня после ареста отца с ней, собственно, и произошло то событие, которое круто перевернуло всю ее дальнейшую жизнь.

Прождав два дня и поняв, что штрафом на сей раз отец не отделается, Ольга поняла — нужно ехать снимать сети. Отца взяли совсем рядом — на Сорочьем. Только потому и взяли, что рядом, иначе бы не нашли. А тут скорее всего еще и помог кто-то из местных. Характер у отца был не самый легкий, и недоброжелателей у него среди местных хватало. Пока составляли протокол и выясняли, сможет ли девочка прожить какое-то время без отца, отец успел шепнуть ей, что конфисковали только ближнюю сеть, с Сорочьего. Все дальние в целости и сохранности. Когда все уляжется — вынешь. И с голоду не помрешь, и на конфеты хватит.

Ольга оделась потеплее, взяла с собой на всякий случай на два дня хлеба, сала, пару соленых огурцов, села в лодку — у них тогда был не ершик, а длинная и вместительная плоскодонка, которая ходко шла и под веслами, и под шестом с кормы — и отправилась по заветным местам. Управиться она намеревалась примерно за сутки, но — кто знает. В половодье на Волге всякое случается.

И — как накаркала. Она успела выбрать две сетки — самые дальние, специально ушла подальше, чтобы на обратном пути не делать лишних концов. Рыбы было много. В «четверку» влетела целая станица ровной как на подбор густеры — килограммов сто двадцать. Этих завялить, и торгуй хоть до осени. С точки зрения выгоды больше можно было бы и не рыпаться — лодка и так была полна чуть не вкрай. Но рыбу в сетках оставлять было никак нельзя. Сгниет. И выбирать потом противно, и сетку подпортит, да и на душе будет гадко, что такое количество хорошей рыбы пропало зазря. Так что Ольга добралась до ближайшей отцовой времянки, раскопала припрятанные на зиму запасы соли и принялась обрабатывать рыбу. Засоленная, она хоть год тут пролежит, в песке, под спудом. Потом останется только переправить ее домой, вымочить немного, потом просушить — и в дело. Провозилась она до самой ночи. А ночью вода резко пошла вверх.

Ольга, умотавшись за день, ночью ничего не слышала — ни рева взбесившегося потока в ближайшем узком русле, ни плеска подобравшейся под самый порог воды. От холода она закуталась в тулуп с головой, а, следовательно, и с ушами, так что даже треск выворачиваемых с корнем прибрежных деревьев ее не потревожил — показалось спросонья, что просто разгулялся ветер и ломает на открытых местах сухостой.

Когда она проснулась, вода только что не заливала полати. Во времянке было по колено. Вода шла лесом, наваливаясь на стволы деревьев, выдирая из земли все, что недостаточно крепко вцепилось в нее корнями, нагромождала между деревьями завалы из принесенного с собою хлама и ревела, прорываясь сквозь них, проламывая себе дорогу. Русла бывших проток можно было угадать только по наитию, да еще по тому, что течение там было раза в три сильнее, чем в лесу, и вода волокла — на сумасшедшей скорости, комлем вперед — вывернутые деревья. О том, чтобы догрести по такой воде до дома на веслах, нечего было и думать. Даже если по случайности удастся избежать столкновения с идущим со скоростью торпеды бревном, вода все равно не даст пройти к берегу. А потом, когда кончатся силы, вынесет на коренную, под низовой, нагоняющий крутые «беляки» ветер. И там уже точно — перевернет и потопит.

Впрочем, как выяснилось буквально через пять минут, вариантов у Ольги все равно никаких не было. Потому что лодки в том месте, где она ее зачалила, не оказалось. Слишком сильное течение. Слишком короткая чалка. Сперва притопило, потом перевернуло, потом, под возросшим давлением воды, веревка не выдержала и — прощай, плоскодоночка. Лодка, конечно, ничего в данный конкретный момент не решала, но с ней было все-таки спокойней. А так… Так — почти верная смерть. Хватятся ее в деревне не скоро. А если даже хватятся — разве они ее отыщут, в таком лабиринте, да в такую погоду. Еды у нее еще на день. То есть можно, конечно, растянуть дня на три, но три дня она все равно не продержится. Потому что замерзнет. Времянку скоро зальет совсем — так что придется искать дерево попрочнее и забираться наверх. А там, на ветру, да мокрая по пояс — сколько она просидит? Сутки? Двое? Такие половодья бывают на Волге раз лет в десять — пятнадцать. Она такого половодья не помнила. Вот значит, заодно и познакомились.

Тем не менее сдаваться она не собиралась. Спички, соль и хлеб положила в полиэтиленовый мешочек и подвязала его повыше, под грудь. По карманам рассовала сало, нож, моток веревки. Под тулуп засунула все тряпье, которое только нашлось во времянке — старые мешки, кусок брезента, отцовские драные брюки. И взяла с собой крупного, килограмма на три, желто-зеленого налима, выпотрошив его сперва и отрезав голову. Если припрет, и сырая рыбка пойдет. А с солью — и вовсе деликатес. У налима мясо плотное, практически без костей. В самый раз.

Метрах в пятидесяти от времянки она разыскала довольно толстый и прочный на вид дуб с удобной развилкой метрах в трех от поверхности быстро прибывающей воды. Сучья на дубе тоже росли — удобнее не бывает, но с нее сошло семь потов, пока она в набухшем водой тулупе добралась, наконец, до развилки. Ничего, зато согрелась. Забравшись наверх, первым делом устроила себе некое подобие гнезда, подоткнувшись от ветра со всех сторон. А потом привязалась веревками к стволу, чтобы не упасть, и попыталась задремать — чем больше спишь, тем быстрее идет время, тем меньше мыслей лезет в голову и тем экономней расходуешь силы.

Ближе к вечеру она съела остатки сала, последний огурец и примерно половину хлеба. Хлеб она решила экономить, потому что переходить на рыбную диету вот так, с ходу, все-таки не хотелось. Вода вроде бы стабилизировалась на довольно высоком, но вполне приемлемом для здешнего леса уровне. Дерево стояло прочно. Что ж, больше чем на пару дней такая высокая вода не удержится. Потом, когда она пойдет на спад, можно будет подумать о том, как отсюда выбираться.

Времянку, конечно, снесло. Но можно было надеяться, что закопанная в песок рыба была вымыта не вся. Что там осталось хотя бы немного, застряло на дне ямы. Сгнить в холодной воде она за три дня не сгниет. Тогда будет и чем питаться. Воспаление легких ей, конечно, будет обеспечено, но до дома суток за трое можно будет попробовать добраться своим ходом. Главное — не попасть в тяжелом тулупе в слишком сильное течение. Или в водоворот. Тогда уже не выплывешь.

Холодно ей пока не было. Ствол удачно прикрывал ее от ветра. Тулуп, хоть и мокрый, грел. Всю ночь она то проваливалась в тягостный тяжелый полусон, то снова выныривала на поверхность. А под утро случилось самое страшное. Откуда-то пришла большая волна — очевидно, наверху, опасаясь за гидротехнические сооружения на Балаковской ГЭС, решили открыть все шлюзы. И разом. И саму волну ее дерево, наверное, выдержало бы с честью — хотя треск стоял по всему лесу и, собственно, этот приближающийся с северо-востока треск и разбудил в очередной раз Ольгу. Но волна много чего с собой несла. И на самом ее гребне шли большие тяжелые бревна. И одно такое бревно всей массой ударило в Ольгин дуб.

Ольге повезло хотя бы в том, что дерево упало не сразу. Она успела перерезать веревки и потом, когда ствол упал-таки в воду и ушел сразу к самому дну, оказалась не с нижней, а с верхней его стороны. Иначе ее просто придавило бы для начала всей массой огромного дерева. А потом — понятно, что потом. Но и так было ясно, что жить ей осталось от силы час. Дуб вынесло в протоку, развернуло поперек и с бешеной силой поволокло вперед, то и дело ударяя о другие деревья. Пытаться отцепиться от ствола не было никакого смысла — повсюду, сколько хватало глаз, из бурлящей воды выныривали, как будто живые, как будто продолговатые хищные головы доисторических водоплавающих ящеров, осклизлые черные комли и мчались напролом по течению. Пока она держалась за ствол, она хотя бы двигалась с более или менее общей скоростью, хотя, конечно, во время неожиданного затора вполне можно было получить один-единственный сокрушительный удар, которого вполне хватило бы, чтобы плыть потом себе и плыть до самого города Волгограда, где в отстойнике перед ГЭС, глядишь, кто-нибудь и заметит твое изменившееся тело.

Когда она потеряла сознание, Ольга не помнит. Помнит только, что пришла она в себя в каком-то странном месте, а может, не пришла в себя, а может, она просто видела сон, в котором была просторная и абсолютно темная нора и ощущение присутствия рядом большого мохнатого тела. И яркие вспышки света, и он, Болотник, который нес ее на руках по затопленному лесу, удивительно тихому и солнечному, и вода казалась такой простой, приятной и ласковой, что трудно было поверить в то, что это не лето. И много еще было всяких картинок — какие-то травки и странные, сильно и пряно пахнущие катышки, которые клал ей в рот этот непонятный получеловек, полузверь, огромный, весь покрытый короткой плотной шерстью, шелковистой на ощупь и отливающей при свете солнца тусклым лунным блеском. У него были внимательные, глубоко посаженные глаза, совершенно человеческие глаза, только немного странный был у них разрез, и со зрачком что-то тоже было не так. И рука у него была не такая, с темной кожей на ладони, с низко посаженным большим пальцем и с плотными перепонками между всеми остальными пальцами, кроме большого. Ольга ничему не удивлялась, ей было хорошо и спокойно, потому что она знала, что уже умерла и что так, наверное, бывает со всяким человеком, когда он умрет.

Потом она очнулась дома. Руки-ноги у нее были целы, и даже без ссадин. И была только страшная слабость, во всем теле, и очень хотелось спать. Днем приходили соседи, щупали ей лоб, но температуры не было. Она не стала им рассказывать, где была и что с ней приключилось. Сказала, что приболела немного и решила не ходить в школу. Но сейчас дело идет на поправку, и ей нужно просто отлежаться, и чтобы ее никто не трогал.

Потом она очнулась ночью и подумала, что проснулась из одного сна в другой, такой же крепкий. Потому что у ее кровати стоял Болотник и гладил ее по голове. А когда она открыла глаза и подняла голову, он поймал ее губы пальцами, раздвинул и снова сунул ей в рот все те же пряно пахнущие катышки.

Через полгода пришло известие, что отец погиб в тюрьме. Написали, что произошел несчастный случай на производстве. А как было на самом деле — кто его знает. Ольга закончила школу, работать устроилась здесь же, в колхозе. Сторожихой. Деньги были небольшие, но на жизнь ей хватало — если учесть, что практически все свободное время она пропадала в лесу. От леса же и кормилась. Болотника своего она приняла теперь как данность и стала учиться — а у него было чему научиться.

9 июля 1999 года. 01.02.

Н-да, подумала Ирина, бывают в жизни совпадения. Лесник, он, конечно, этому Ольгиному Болотнику не брат-близнец. Если поставить их рядом. Но если при этом еще и подумать…

— И что, — спросила она, — с тех пор он тебя и «пасет»?

— С тех пор и пасет, — согласилась Ольга. — Я с тех пор ни разу по-настоящему-то и не болела. Чуть что не так — найдется, кому вылечить.

— И часто он к тебе заходит?

— А для кого же я паслен-то сею?

— Значит, это правда?

— Что — правда?

— Что они очень любят эту ягоду. Поздники. И что именно поэтому их так и называют.

— Это их не здесь так называют. Это в мордвах. Подлесненские вон тоже. А у нас — болотники. Потому что в болотах живут. У них даже между пальцев — перепонки. Как у лягушек. И на ногах тоже. И плавают, как рыбы. Но паслен любят. Мой от него прям трясется. И чуют его за сто верст. Если я его вызвать хочу, надо только…

— С медом паслена натолочь…

— А ты откуда знаешь?

— Да вот, знаю. Не знаю только, что при этом говорить нужно.

— А ничего не нужно. Я и не знала, что нужно что-то говорить. Я просто представляю себе, как он ко мне приходит, и он приходит.

— Ладно, про технику вызова лесных и болотных духов мы с тобой еще поговорим. А сейчас ты мне вот что скажи. Сдается мне, что Андрею они — или по крайней мере он, этот твой Болотник, — доверяет даже больше, чем тебе. И что Андрей знает больше, чем ты. Про болотников.

— А ничего в этом странного нет. Еще бы он собственному сыну и не доверял.

— То есть — как это — собственному сыну?

— А вот так. Потому что я только здесь, в деревне, в людях — вдова. А так-то я замужем. И давно уже замужем. Только муж у меня не совсем обычный. Как и ребенок. Но обычный муж у меня тоже был. Ни дай Бог никому. Я и вышла-то за него только потому, что…

— Почему?

— Потому что беременная была. Андреем. От Болотника. Мы ведь с ним долго встречались. И у него, в лесу, и у меня. Я этот лес, все эти острова как свои пять пальцев знаю. С закрытыми глазами. И мужчиной моим первым тоже он был — Болотник. А когда забеременела, тут, конечно, проблемы начались. В деревне так нельзя. Нужно, чтобы какого-никакого, а мужа людям показать. Ну, я и выскочила за Витьку Семенова. Он давно уже ко мне подъезжал. В прямом и в переносном смысле — он шофером работал. Болотник все понял и против не был. У них вообще ревновать в нашем, в людском понимании, не принято. Даже если бы я за Витьку не по нужде вышла, а по любви, ему бы это никак против души не легло. У них все проще. Ну, а когда Андрей родился…

— Стой, стой, — до Ирины только сейчас, наконец, дошел весь смысл услышанного, — ты хочешь сказать, что между этими — болотниками — и людьми возможно — скрещивание? То есть фактически, что разница генетического кода настолько незначительна, что нас с ними при известных поправках можно объединить в один биологический вид? Ты понимаешь, что ты говоришь?

— Я не очень понимаю, что ты имеешь в виду. А мне, собственно, и говорить ничего не надо. Вон он, мой генетический код — спит и сопит в две дырки.

— А ты уверена, что Андрей у тебя — именно от Болотника?

— Ты что, дурочка совсем или прикидываешься? Я же тебе говорю, что замуж выходила потому, что беременная была. А других мужиков у меня до замужества не было. Да и после замужества считай что не было. Потому что Витька не мужик был, а так, одно название. И потому что не нужны мне другие мужики, ни тогда были не нужны, ни сейчас.

— Погоди, а что ты говорила насчет опасности, которую болотники?..

— А по-твоему, куда муженек мой, Витька, делся?

— Утонул. Запутался в сетях. Несчастный случай.

— Смотри-ка, да вы все-все про меня знаете, а? Долго, небось, готовились к экспедиции-то.

— Да нет. Людей поспрашивали. Здесь и в Подлесном. А что? Тебя, что ли, обо всем об этом нам было спрашивать?

— Да, пожалуй что, и не меня. Тут ты опять права. Утонул мой Витек, в сетях запутался, все правильно. Один только вопрос — а с чего бы это он в собственных сетях запутался? Почти по трезвой.

— Ну, лодку качнуло…

— Вот-вот. Лодку качнуло. И качнуло ее так удачно потому, что, может, мой Болотник и не слишком на человека похож, только Витька-то совсем был не человек. Он меня сразу бить начал. Как только поженились. Я беременная ходила, а он меня бил. А потом, когда Андрей родился и он, Витька-то, понял, что синдром Дауна, тут такое началось — чуть не каждый день. При том, что он уверен был, что Андрей от него. На это у меня ума хватило. Я уж и не знала, что делать. С одной стороны, Болотнику жаловаться — так грех на себя брать. Он же Витьку-то сразу и убьет. А жить так дальше совсем не могла. Но Болотник, он сам все понимал, сам все знал. Он только ждал, когда меня совсем отчаяние возьмет. Когда мне Витьку не жалко станет. И вот, на следующий же день, как он, Витька в смысле, в первый раз Андрея ударил — лодку-то у него и качнуло. Вот такие дела.

— И Колю Мордовченко тоже Болотник отвадил?

— А кто же еще? Кольке повезло, что жив остался. Он вообще-то непонятливый, Колька, но тут все понял. Я его с тех пор, почитай, и не видела больше. Бережется.

— А говоришь, болотники не ревнивые. Что же он тогда тебя так от соперников бережет?

— Да не от соперников он меня бережет. Просто с Мордовченко этим было бы все то же самое, что и с Витькой. Это он с виду такой тихий, а дай ему волю… Он и Андрея хотел в приют сдать. А уж после такого… Вот я и говорю, повезло ему, что жив остался.

— Ладно, — сказала Ирина, — это все дела прошлые. Давай-ка теперь ближе к нынешним. Почему ты так уверена, что Виталия они непременно убьют?

— А потому и уверена. Во-первых, они вообще людей не любят. И сторонятся их как только умеют. А твой полез к ним, как к себе в огород. Они ведь с людьми не первый год рядом живут. Знают, как оно бывает. Там, где один, скоро жди сотню. Раньше-то, говорят, все не так было. Целые семьи ихние с людьми — тоже с целыми деревнями — душа в душу жили. Люди им помогали, они — людям. Только где теперь все эти их семьи? Нету. Вымерли. И следа не осталось. Так что они теперь совсем на замке. Они и на нас долгое время косо смотрели — на меня и на моего мужа болотного. Но он у них что-то вроде начальника. Не самый главный, а один из главных. Они его слушаются, уважают. Но и то… По их законам он меня и спасать-то не должен был, не то что из лесу потом выносить. А про все остальное и говорить нечего. Но ко мне-то ладно, привыкли. У них, говорят, вообще такое время от времени случается. Так что не я первая, не я последняя. Но если кто чужой залезет, тут у них разговор короткий. На Волге, что ни год, народу пропадает — тьма. Одним больше, одним меньше, какая разница.

— А во-вторых?

— А во-вторых, он ведь, Виталий твой, Андрея заместо живца использовал. Как приманку. Сдружился с ним, воспользовался, что сынок-то у меня простой, бесхитростный. Но проблема-то в том, что они как раз не простые. Они все понимают. И все видят. А за Андрея они кого хочешь со свету сживут. Я-то ладно, я для них все равно чужая. А он — он свой. Он же по крови как-никак болотник наполовину. И если я только с одним из них знаюсь, а другие меня стороной обходят, то с Андреем все иначе. Я сама несколько раз видела, как с ним чужие болотники играют. И даже детишки ихние. А уж это — такое доверие, что дальше некуда. Значит, совсем за своего считают. И то, с кем еще Андрею здесь дружить. Со здешними детишками у него не получается. Они — другие. Думают, что умные, а на самом деле просто злые. А Андрей у меня добрый. Очень добрый. А они его шпыняют все время, что не такой, как они. У него из людей-то, почитай, — одна я. А из болотников — и отец, и других много. Он ведь летом домой приходит только мне помочь. А так все в лесу. И я за него спокойна. Ему там лучше, чем в деревне. Там он у своих, его там никто не обидит. А Виталий твой, хочешь не хочешь, а сынка моего обманул. Вот и выходит…

— Да нет, не выходит, — сказала Ирина, — сдается мне, что не все тут так просто. Дело в том, что я ведь все это время за ними — за Андреем и за Виталием — следила. У Виталия был с собой такой приборчик, который дает постоянный сигнал. А я этот сигнал принимаю. До сих пор принимаю, вот он, гляди. — Она показала Ольге приемник и карту. — И если они, как ты говоришь, такие умные, что же они маячок-то не отключили? Он и сейчас в том самом месте, куда Андрей Виталия привел. Оттуда и сигналит. Так что я по крайней мере знаю, где его искать.

— Кого ты там искать собираешься? В лесу? У болотников? Да они тебе так глаза отведут, что ты сама себя не узнаешь. В двух метрах от Виталия своего будешь стоять и в упор его не заметишь. Они на такое знаешь какие мастера. Мне мой муж лесной не раз и не два такие фокусы показывал. Помню, в самый первый раз, лежим мы с ним в лесу, на опушке, на травке, в тени. Я голая вся как есть. И он тоже, сама понимаешь, не в сапогах гармошкой. И вдруг — голоса. Я хвать за одежду. А он меня рукой за плечо взял — и к себе. Молчи, мол, не дергайся. Ну, я сижу, не дергаюсь. Гляжу, выходят из лесу грибники, наши же, деревенские, четверо. Как раз два дня прошло после дождичка, и самое время для подосиновиков. Вот, выходят они, значит, из лесу и прямо к нам. Все четверо. И внимательно так идут, подо все деревья заглядывают, по сторонам оглядываются. А лес там прозрачный, чистый, виден весь насквозь. И мы двое сидим, как два перста. И, представляешь, не замечают они нас. Ну то есть совершенно. Пятнадцать метров, десять. Потом, как метров восемь до нас осталось, повернули как по команде и так, сторонкой, сторонкой нас с ним обошли. А один потом подзадержался, отпустил своих подальше, встал под куст и дело свое сделал — это в десяти-то метрах от нас. И смотрит, главное, прямо на меня. То есть не на меня, а как будто сквозь меня. Как будто я прозрачная. А меня смех разбирает — ну и не удержалась, фыркнула. Он как подскочит! Как начнет озираться! И скорей-скорей за своими. И если бы так один раз. Нет, если они от тебя что спрятать захотят, то хошь ищи, хошь не ищи, все едино.

— А зачем же маячок-то тогда оставили?

— Да заманивают они тебя, глупая, как до тебя не дойдет? Они же, еще раз тебе говорю, не дураки. И прекрасно понимают, что все, что известно Виталию, известно и тебе. И если они уберут только его — проблемы это не решает. Так что чем быстрее ты отсюда уберешься, тем лучше для тебя. До утра они тебя, дай Бог, не тронут. В моем доме. Особенно если ночевать пойдешь ко мне в комнату. А завтра — грузись с утра на свой «уазик», и давай Бог ноги. Ты водить-то умеешь?

— Водить-то я умею. Только никуда я завтра отсюда не поеду. Пока не найду Виталия. Тут ведь еще какая штука — если бы они так хотели нас от себя отвадить, так давно бы отвадили. Шуганули бы разок — как Колю Мордовченко. Или хотя бы попробовали шугануть. Так нет же. Позволили Андрею привести Виталия в самое свое, как ты говоришь, логово. И маячок для меня оставили. А раз приглашают — надо идти. Я и пойду. Обязательно пойду.

— Ну, что ж, — сказала, поднимаясь с места, Ольга. — Тебя и впрямь не переупрямишь. Дело твое. Об одном только тебя попрошу. Если ты все-таки из всей этой передряги живой выберешься — не приводи с собой сюда больше никого. Вообще никого. Потому что я и так по большому счету мужа своего лесного предала, тем, что позволила Андрею вас навести на их след. А уж если через меня сюда куча народа привалит… Ты просто помни, что они могут разозлиться всерьез. А если они разозлятся всерьез, то первыми пострадают, сама знаешь, кто. Муж мой лесной и я с ним вместе. И Андрей. Они-то сами спрячутся. Уйдут. А вот нам всем будет худо. Впрочем, поступай как знаешь. И — удачи тебе. Надеюсь, не в последний раз сегодня видимся.

— Спасибо. За заботу и за откровенность. И — честное слово — я очень постараюсь не причинить никому вреда. И в первую очередь — тебе.

— Себе бы лучше научилась не вредить. А что до откровенности — знаешь, как у нас раньше в деревне говорили про откровенность? Можешь человеку смело все-все про себя рассказать. Если знаешь, что назавтра он утонет. Ладно. Еще только один совет напоследок. Оружия с собой не бери. Так, глядишь, они тебе и впрямь поверят. А с оружием — и не рассчитывай.

— Спокойной ночи.

— Это уж точно. Лишнее не будет. И тебе спокойной ночи.

Ольга вышла и закрыла за собой дверь. Ирина постояла, послушала, как скрипят на лестнице ступеньки, и отчего-то ей показалось, что скрипят они не под одной парой ног. Она задвинула засов и принялась собираться назавтра. А потом легла спать. И сны ей снились светлые и безмятежные. И там был Виталик, и он был жив.

9 июля 1999 года. Волга. 05.55.

Ирина отправилась в путь рано утром. Обе лодки были на месте, но она решила воспользоваться своей, резиновой.

Виталий говорил ей о том, что, по словам Андрея, болотники предпочитают гостей на знакомых посудинах. Но, подумала Ирина, с одной стороны, кто знает, когда я вернусь, и оставлять хозяев без лодки на неопределенное время совсем нехорошо. А с другой, в любых переговорах должно быть паритетное начало. Оружия я с собой и в самом деле не взяла. Ларькин у них. Встреча на их территории. Должна же я хоть на чем-то своем настоять. Вот пусть этим что-то и будет резиновая лодка. В конце концов, управляться с ней куда проще, чем с ершиком, с которым, кажется, только Андрей умеет находить общий язык.

Впрочем, насчет оружия она слегка лукавила. Нож у нее с собой все-таки был. Спецназовский, многофункциональный. Который можно было воспринимать вовсе и не как оружие. А как универсальный инструмент, незаменимый в экстремальных условиях. А в том, что условия экстремальные, сомневаться уже не приходилось. Да и, в конце-то концов, не пулемет же она с собой тащит. А приборов и в самом деле никаких. И никакой записывающей аппаратуры, что правда, то правда. В общем, все как положено в конторе — хоть в дипломатии, хоть в борьбе с терроризмом, хоть в чистой разведке. Мы соблюдаем все правила игры и все договоренности, но только в нашем собственном прочтении. И ищем компромиссы. Такие компромиссы, которые позволили бы не проиграть даже в откровенно проигрышной ситуации. Как говорят в английской разведке, разведчик должен быть джентльменом и играть по правилам. Но если правила не позволяют выиграть, он должен эти правила менять по ходу игры.

Она взяла с собой еды на пару дней, спички в непромокаемом пакете, маску и ласты — но без акваланга, — карту с помеченным на ней маячком, компас, веревку и еще всякую мелочь, вроде походной аптечки и репелента. И, укладывая продовольствие и спички, вспомнила Ольгин рассказ про обстоятельства первого знакомства с болотником. Дубль два. Осталось только найти себе горячего косматого мужчину. И удалиться от дел. И родить ему наследника лешачьего престола.

День выдался чудесный, солнечный, с почти безоблачным небом и с не слишком сильным теплым ветерком. Ни тебе холода, ни палящего зноя. Ирина быстро добралась до Сорочьего, потайных троп искать не стала и пошла знакомыми рукавами. Потом течение подхватило ее, и нужно было только вовремя сориентироваться, чтобы не пропустить нужный поворот. Минут двадцать она проплутала в поисках не обозначенного на карте входа во внутреннюю систему проток, пока наконец не сообразила просто-напросто выйти на берег и отследить потайную проточку, так сказать, изнутри. Зато потом все пошло как по маслу. И ближе к полудню она уже вышла к тому самому мысу с невысоким холмиком, а на холме дуб. А на дубе сундук, а в сундуке заяц…

Сундука никакого на дубе, естественно, не было. И вообще никаких следов человеческого присутствия. И у самых корней вызывающе торчали из земли два крепеньких поддубничка, а рядом пыжился их догнать только-только проклюнувшийся третий. Ирина огляделась. Лодка на берегу. Опушка леса метрах в пятнадцати — негустого, не испорченного, как обычные пойменные леса, непролазным подлеском. Видно далеко и во все стороны. На что, однако, полагаться не стоит. Дуб высокий, кряжистый, и сучья лесенкой. Если, не дай Бог, половодье, — есть где повторить Ольгин подвиг. Да, кстати, а что это там такое болтается на ветке, метрах в трех от земли. Так точно. Маячок. Ларькинский радиомаяк, искусно заплетенный в травяную плеть. Каковая, в свою очередь, накрепко привязана к дубовому суку. Странным таким узлом привязана. Сразу и не разберешься, как его вязать.

Вот он, первый привет от высоких договаривающихся сторон. И привязали не ларькинской веревкой, а своей. Прикладные искусства коренных народов мира. Значит, во-первых, Виталика они повязали именно здесь. А во-вторых, по логике вещей, и мне свидание назначили здесь же. Что ж, будем ждать.

9 июля 1999 года. Волга. 07.38.

Ждать пришлось недолго. Буквально через несколько минут в мире что-то изменилось. Все вроде бы осталось по-прежнему. Солнышко светит. Птички поют. И ветерок в дубовой кроне. И все бы хорошо, да что-то нехорошо.

Ирина огляделась. Художник спрятал в двух картинках пять отличий. Найдите их и напишите нам. Деревья как стояли, так и стоят, разве что цвет у листьев стал какой-то не такой. Светлее, что ли. И вообще цвета вселенной как будто решили слегка поэкспериментировать с оттенками. А так все… Нет, не все. Лодка на месте, и вода на месте. Но вот какая это вода. Та самая, из сна. Прозрачная насквозь. И видно до самого дна. А у самого дна — кто это там стоит? Те самые рыбы, похожие на щук. Стражи границы.

Пардон — Ирина повела плечами — я что, уснула? Она ущипнула себя за руку. Хорошо ущипнула. Аж пробрало. Теперь синяк останется, причем не на день и не на два. Но в одном можно быть уверенной — я не сплю, и при этом наряду с обычной реальностью (вон там, чуть подальше, обычная, ничем не примечательная вода, и цвет у деревьев нормальный) вижу реальность сна. Или — не сна? Или не моего собственного сна, а чью-то наведенную картинку, которую не просто так наводят, и наводят именно мне. Ведь тогда про руку с перепонками я узнала именно из такой же странной реальности. И уснула я тогда внезапно. Хотя — уснула. И было это не так уж далеко отсюда.

Так, попробуем поэкспериментировать. Ирина попыталась представить себе собственное тело. Отдельно от себя, сидящей под дубом. Получалось так себе. Как только более или менее складывалось лицо, тут же расплывалось все остальное. Стоило появиться фигуре — терялось лицо. И вдруг… Вдруг эта самая фигурка начала появляться в воздухе неподалеку словно сама собой, почти безо всякого Ириного участия. Да, похожа. Ирина Рубцова. Только немножко странная. Цвет кожи не тот. Красноватый цвет кожи. И как будто даже подсвечена эта странная красноватая кожа изнутри. И лицо тоже было другое. То же самое, но как будто немного деформированное. Нос куда длиннее, чем в оригинале. Лоб больше. Лицо — шире. И еще масса всяких мелких деталей, вроде взявшегося невесть откуда эпикантуса — монголоидной складки века у внутреннего краешка глаза. Отродясь ничего подобного у меня на лице не было, подумала Ирина. Ладно, хорошо, что хоть такая получилась. Ирина попробовала этой фигуркой подвигать. Поднять руку. Переставить ногу. Повернуть голову. Фигурка слушалась, хотя и неохотно. Было такое впечатление, что управляет ею не одна Ирина, а в паре с кем-то невидимым, который в то самое время, когда Ирине хочется развернуть фигурку вправо, собирался вертеть ее влево. Но этот кто-то старательно корректировал свои действия сообразно с действиями Ирины. И на том спасибо.

Н-да, есть от чего свихнуться. Две реальности, не полностью наложенные друг на друга, сосуществовали, перетекали, прорывались по краям целыми островами. Деревья то и дело меняли цвет. Видимая зона подводного мира становилась то шире, то уже. Ирина видела себя, настоящую, свои руки, ноги — и тут же рядом стояла виртуальная Ирина Рубцова и неловко шевелила пальцами. Ирина встала и пошла навстречу сама себе. И протянула руку. Та, вторая, не отпрянула, не попыталась уйти. Она просто стояла и смотрела. Рука повисла в воздухе, не дотянувшись до своего отражения буквально нескольких сантиметров. Ирина заставила «тень» поднять руку навстречу ее собственной руке. И прикоснуться. В момент прикосновения она ожидала чего угодно — вспышки, подобной электрическому разряду, или, наоборот, полного отсутствия каких бы то ни было ощущений. Воздух он есть воздух. А реальность сна к действительной реальности, по идее, никакого отношения не имеет. Но то, что она ощутила на самом деле, поразило ее до глубины души. Тепло. Просто тепло. Причем тепло живое, как будто вот-вот дотронешься до настоящего живого тела. Но живого тела не было. А вот тепло — тепло почему-то было.

Стражи границы подошли к самому берегу. Они были теперь совсем рядом, едва не упирались острыми мордами в песчаную отмель и все так же безупречно — совсем как в прошлый раз — держали строй. Ирина вынула из ножен нож и протянула его тени. Тень послушно подняла руку и взяла нож, то есть — отражение ножа, потому что сам нож как был, так и остался в руке у Ирины.

— Иди! — приказала Ирина вслух.

Тень стояла и смотрела. Человеческого языка она, судя по всему, не понимала. Тогда Ирина попыталась представить себе, как тень идет к воде, поднимает нож, бросается в атаку. Тень повернулась — и стражи границы тут же отошли на безопасное расстояние. Тень пошла к воде, и Ирина поразилась еще раз, потому что сквозь собственное поле виденья — берег, вода, спина тени — стало понемногу проступать поле виденья этой самой тени. Вода гораздо ближе, и уходящие все глубже и глубже рыбы. Ирина приказала тени обернуться. И увидела одновременно и обернувшуюся тень, и себя саму, глазами тени, стоящую на берегу с ножом в руках. И не только себя, но и огромное обезьяноподобное существо за своей спиной, на опушке леса, метрах в пятнадцати.

Ирина резко обернулась. Так точно. На опушке стоял йети, только какой-то странный, с более светлой, чем запомнила Ирина, кожей, и, самое главное, весь белый, как будто седой. Йети поднял руки и показал ладони Ирине. Что ж, по крайней мере этот жест можно считать общечеловеческим. Не бойся, я не вооружен. Впрочем — кто это я? Белый йети, судя по цвету окружающих его деревьев, явно относился ко второй реальности, не к первой. Ирина почувствовала, что начинает понемногу осваиваться в этой чудовищной многореальностной реальности. Она вызвала из-за собственной спины остановившуюся было в ожидании команды тень и двинула ее перед собой навстречу йети. И заставила тем же самым жестом, что и он, поднять руки ладонями вперед. А перед тем бросить на землю нож. Постояли. Потом белый йети поднял правую руку и указал куда-то в сторону, на другой край опушки. Ирина проводила его жест глазами и поняла, что не ошиблась насчет природы первого своего собеседника. Потому что там, у самой воды, стоял и щурился на яркое солнышко йети «правильный», темнобурый, если иметь в виду шерсть, и с темной, почти что черной кожей на лице, ступнях и на тыльной стороне ладоней.

Ирина, как в детстве, взяла нож за кончик и метнула его в землю. Нож ушел почти по рукоять. Йети тем же самым движением, что и его белая тень, поднял руки. Ирина приказала тени растаять. Тут же растаял и белый йети. Ирина сделала шаг вперед и протянула руку. Йети махнул рукой в сторону леса, как будто отсекая опушку от поляны, и тоже сделал шаг навстречу Ирине. Деревья полностью сменили цвет на нормальный. Реальность сна исчезла.

— Я — Ирина, — Ирина ткнула себя пальцами в грудь. — Я — Ирина. Ирина. — Она осторожно перевела руку в указующее положение и направила ее на болотника. — А ты? Кто ты? Как тебя зовут?

Йети снова поднял руки ладонями вперед. Потом поднес правую ко рту, пошевелил пальцами и резко бросил ладонь вниз, как будто отрезал.

В общем, понятно, подумала Ирина. Разговаривать он либо не умеет, либо не желает. Но…

Дальше она развить эту мысль не успела, поскольку болотник явно не договорил, и приходилось внимательно следить за каждым его жестом. Он провел рукой сверху вниз, примерно вдоль оси собственного тела, а потом сделал от этой оси несколько гребков, обеими руками, в противоположные стороны.

Так, подумала Ирина, деление напополам, это понятно. Причем принципиально важное деление напополам. Но вот — зачем?

Установив таким образом границу, йети покрутил левой рукой над головой и уронил левую руку на землю — слева же. Потом правой рукой указал себе на глаза и тут же уронил ее справа. И буквально в эту же самую секунду слева от него вырос седой йети-призрак.

Ирина кивнула. Способ общения понятен. Похоже, весь их язык строится на передаваемых телепатическим путем мыслеобразах, сочетающих как отдельные «пиктограммы», знаки-символы, обозначающие действия, или признаки, или абстрактные понятия, так и целые «живые картины», в которые можно уложить целые ситуации и сюжеты, не нуждающиеся в абстрактно-логическом комментировании. Агентом же действия как раз и является такая вот «тень». И засылка своей тени в поле виденья другого — это вроде как у нас окликнуть по имени. Что ж, ладно. Начинается работа по специальности. Будем выстраивать словарь и грамматику этого вашего языка. Ирина напряглась и принялась вызывать, в нужной зоне, свою тень. Получалось чуть лучше, чем в прошлый раз, но тоже не слишком. Но тут йети поднял руку, привлек к себе внимание и указал сперва на собственную голову, а потом на Ирину. И моментально с Ириной тенью все пошло как по маслу. Вот только у Ирины она выходила хоть и плохонькая, но по цвету кожи и по чертам лица похожая на оригинал. А стараниями йети в «зоне разговора» возникла все та же, как через кривое зеркало пропущенная краснокожая, длинноносая и монголоидная копия. Ну, что ж, смирилась Ирина. Значит, он такой меня видит. Пока не научусь управляться с этой видеокамерой сама, придется довольствоваться его версией собственной внешности. Кстати, он ведь и себя, выходит, видит совсем не так, как я. А на самом деле мы белые и пушистые. Вот он, собственно, и снежный человек.

9 июля 1999 года. Волга. 09.21.

За первые полтора часа «разговора» Ирина составила более или менее подходящий для элементарного общения словарик.

Вода была одним из ключевых понятий и могла, по сути, обозначать что угодно: в первую очередь память, причем память как индивидуальную, так и коллективную, общее, так сказать, знание, а также и сам процесс воспоминания, и разговор, и готовность к разговору, и понимание «сказанного», и так далее.

Летящее облако желтых листьев — неявная угроза. Если листья падают в воду, то угроза «вербальная» — если перевести на человеческий язык. Угроза памяти, сознанию, умению мыслить и общаться в привычной, «правильной» манере. Если на берег — то угроза физическая. То направление, из которого летят листья, тоже, естественно, имеет самое непосредственное отношение к смыслу «сказанного». Источник угрозы.

Рука — любая оперативная функция. Помощь, передача, физический контакт.

Масса значений была связана и с фигурой «тени». Если тень вставала на одну ногу — это фактически означало знак вопроса, причем в отличие от большинства «человеческих» языков, где знак вопроса ставится в конце фразы, либо же, как в испанском, одновременно и в начале, и в конце, здесь балансирующая в нерешительности фигурка могла появиться в любой точке, рядом с тем понятием, которое вызывало наибольшее недоумение или наибольший интерес. Впрочем, вопросительная «интонация» задавалась вообще наличием любого неравновесного фантома, вплоть до самых неожиданных, вроде стоящей на голове рыбы. Это, как позже поняла Ирина, во многом зависело от темы разговора и от индивидуальной манеры говорящего.

Приказ или настойчивая просьба выражались резким, похожим на толчок движением рук тени по направлению к тому, кто эту просьбу должен был выполнить, или же по направлению к его собственной тени. Причем в разговоре это движение могло, опять же, существовать и помимо самой фигуры тени — просто резко «толкающая» рука в пустоте, или движения, так или иначе напоминающие толчок рукой: вроде внезапно возникающего на поверхности воды направленного смерчика брызг.

Чувство привязанности, признательности или нежности — поглаживание по голове, со всеми возможными вариациями.

Ирина ничего не записывала. Она старалась как можно быстрее приспособиться к целостному восприятию мелькающих у нее перед глазами картинок, так чтобы даже самые мельчайшие детали — которые, кстати, отнюдь не следовало пропускать «мимо глаз», ибо они выражали порой весьма значимые оттенки смыслов, — сами собой вписывались в общий смысл «фразы». Иногда ее собеседник увлекался, и картинки начинали сменяться с такой быстротой, что у Ирины рябило в глазах. Поначалу она сама привлекала внимание йети резким рубящим движением руки ото лба вниз. Потом постепенно приучилась передоверять этот жест своей тени.

«Говорить» по-настоящему Ирина, конечно же, еще не научилась — для этого нужны были дни и недели упорного труда. Но немалый лингвистический опыт сделал свое дело. И уже через полтора часа она считала вправе писать отныне в анкетах в графе «какими иностранными языками и языками народов СССР владеете»: язык йети, читаю и могу общаться со словарем. Поскольку именно со словарем она в данный момент и общалась. С живым словарем в блестящей темно-бурой шерсти.

Наконец, пришло время более или менее содержательного разговора. Ирина набрала в грудь воздуха и выстроила свою первую в жизни коротенькую фразу на языке йети. Она «приснила» тень Виталия и тут же заставила собственную тень встать на одну ногу.

Ответ последовал незамедлительно. Тень Ларькина уменьшилась до размеров полевой мыши. Белый йети подошел к ней и спрятал ее в руке.

Краснокожая Ирина осталась балансировать на одной ножке.

Вместо ответа йети спродуцировал еще одну тень Ирины, тоже очень маленькую, и тоже спрятал ее в кулак.

Ирина поставила две тени, свою и Виталия, рядом и послала в них со стороны леса большое облако жухлых листьев. И снова закончила фразу знаком вопроса.

Белый йети в ответ поджал даже не одну, а сразу обе ноги и завис, подрагивая, в воздухе. Это могло означать только крайнюю степень неопределенности и неуверенности йети в дальнейшей судьбе обоих.

Ирина наштамповала десятка полтора снежных людей — не белых, а таких, каким она видела своего собеседника, сгруппировала их в кучу и заставила листья лететь с их стороны. Знак вопроса.

Белый йети на переднем плане прихлопнул воздух обеими руками сверху — знак согласия. Но потом рядом с группой медленно седеющих йети появилась другая группа, и состояла она, как поначалу показалось Ирине, из людей. Однако потом, приглядевшись, она поняла, что это не люди. Во-первых, лица были не похожи на человеческие, даже если сделать поправку на восприятие йети. Удлиненные лица с большими, очень светлыми, едва ли не белыми глазами, которые издалека казались вовсе лишенными зрачка. Крупные, заостренные кверху уши. В отличие от человеческой кожи, красной с точки зрения снежного человека, у этих существ кожа казалась скорее зеленоватой. Они носили одежду, но покрой у одежды тоже был незнакомый, как и назначение предметов, которые двое или трое из сотворенных йети фантомов держали в руках.

Ничего себе, ахнула про себя Ирина. Не хватало нам одних йети. Теперь еще и эти. Он же ясно дает мне понять, что существует некая третья — или какая она там по счету — раса. О которой мы до сих пор даже и не догадывались. Но была и еще одна деталь. Из группы окончательно поседевшей йети вылетали теперь по направлению к теням Ирины и Виталия только отдельные листики. Да и те, не долетев, падали в невесть откуда взявшуюся у них под ногами лужицу чистой, отражающей небо воды. А вот основной осенний смерч переместился как раз к этим, к новым участникам переговорного процесса. И уж эти листья по дороге нигде не оседали.

9 июля 1999 года. Волга. 11.03.

Разговор продлился еще примерно часа полтора. Поговорить, конечно, было о чем. Время от времени на Ирину накатывало ощущение нереальности происходящего. В центре России, в неполных ста километрах от крупного промышленного города сидят на бережочке два гуманоида и общаются неким странным способом, и от одного только способа их общения у любого среднестатистического гражданина может запросто съехать крыша. Потому что для того, чтобы говорить, нужно как бы спать наполовину. Но наполовину бодрствовать. То есть чтобы левый твой глаз не ведал, что творится перед правым. И наоборот. Вот так, наверное, и заболевают шизофренией, подумала часу на третьем Ирина. От постоянного присутствия двух совмещенных, но при этом взаимоисключающих картинок реальности. И лучшими переводчиками с йетиного на человеческий станут, вероятнее всего, именно клинические шизофреники. Им привычней. Однако — усмехнулась она — у меня вроде бы тоже неплохо получается. «Говорить» постепенно становилось все проще и проще. Была одна проблема — как-либо лукавить, а тем более лгать, на этом языке было крайне трудно. Может быть, пока. Может быть, без тренировки. Как ни старайся укрыть то, чего не хочешь показывать, а в «картинку» все равно пробьется. Хотя бы краешком. Хотя бы намеком. Поэтому они и не любят обмана и обманщиков — поняла Ирина. Люди для них, должно быть, подобны сумасшедшим, которые постоянно разговаривают сами с собой. То есть даже не разговаривают по-человечески, а бормочут обрывки смутных фраз, сквозь которые при этом проскальзывает смысл каждого действия, которое они еще только намереваются совершить. Что же удивительного в том, что мы их практически не встречаем. Если за километр готовы предупредить их о своем приходе — даже если не брать в расчет их хулиганского обыкновения брать эту неоформленную массу «речи» под контроль и «отводить глаза» ничего не подозревающему человеку. Но если человек думает одно, а пытается представить свои действия в совершенно ином свете — так в мире йети это же просто-напросто лишено всякого смысла. Это все равно что, намереваясь обыграть противника в карты, причем не честно обыграть, а по-шулерски, всякий раз предварительно объяснять ему тот способ, которым ты сейчас передернешь колоду. Параллельно с «разговором» Ирина придумывала для себя название самому способу подобного общения и ничего не нашла лучше всплывшего ни с того ни с сего древнегреческого слова «астомос», или «астом», если убрать лишнее в русифицированном варианте шипящее окончание. Исходный смысл, собственно, — без рта, без посредства органа речи. Два же основных, наиболее употребительных смысла другие. Если применительно к лошади, то упрямый, трудно управляемый. Если применительно к металлу, то хрупкий, требующий осторожного обращения. И то, и другое, и третье подходило идеально. Итак — пусть будет астом.

Примерно тогда же выяснилось, что начатками членораздельной речи йети все-таки владеют. Причем инициатива исходила на сей раз от самого болотника. Прервав на время разговор на астоме и «погасив» слева от себя поле сна, йети поднес руку ко рту, а потом, тут же, к уху. И сказал странным, похожим на горловой собачий лай голосом:

— Ом.

Потом еще раз, ткнув себя собранными в щепоть пальцами в грудь:

— Ом.

Тут же, взмахнув левой рукой, он спродуцировал рядом с собой группу не-людей и, ткнув в них то же щепотью, пошевелил у рта пальцами.

Ирина тут же попыталась представить себе гомонящую толпу, состоящую из таких же вот не-людей.

Йети согласно прихлопнул воздух руками.

Итак, судя по всему, звуковые имена у йети все-таки были, но пользовались ими по преимуществу не они сами, а представители этой, третьей расы, владевшей нормальной, членораздельной, не телепатической речью. И теперь, на третий час разговора Ирина знала уже достаточно и заслужила при этом достаточную степень доверия, чтобы узнать звуковое имя «хозяина дома».

Ирина сложила пальцы, как и болотник, щепотью и ткнула ими в его сторону.

— Ом, — сказала она, и йети еще раз воспроизвел жест согласия. Ирина указала на себя. — Ирина.

— Иуима, — повторил он, проглотив букву «р».

— Да, Ирина, — Ирина сначала кивнула, а потом перевела знак согласия на астом.

Первой темой был, конечно, Виталий. Ом дал понять, что Виталий находится где-то здесь, неподалеку и, насколько поняла Ирина, под водой. Хотя, учитывая свойственную астому многозначность высказывания, это могло означать и нечто совсем другое. То, что Виталий в данный момент пребывает, например, в бессознательном состоянии. Выпускать его йети не собираются, поскольку он им зачем-то нужен. Зачем — этого Ирина с ее ограниченным пока словарным запасом понять так и не смогла, как ни старался Ом ей этого объяснить. Впрочем, нельзя сказать, чтобы старался он чрезмерно.

Вопрос о дальнейшей судьбе Виталия находится не в компетенции Ома. И даже не вполне в компетенции местной колонии йети. Насколько, опять же, поняла Ирина, в ближайшее время должна прибыть делегация от этих, третьей расы существ, и тогда они вместе с йети будут решать, что делать с Виталием после того, как надобность в нем отпадет. И, кстати, что делать с Ириной. Поскольку она теперь тоже является частью общей ситуации, и отпускать ее отсюда никто пока не собирается.

В каких отношениях между собой находятся йети и эта третья раса, Ирина понять так и не смогла. С одной стороны, контакты между ними и йети были, похоже, постоянными и прочными. И если по важным вопросам — а Ом откровенно дал понять, что вопрос о дальнейшей судьбе Ирины и Виталия является для йети вопросом очень важным, — решения принимаются на базе компетентной межрасовой комиссии, это о чем-то да говорит. С другой стороны, безоблачными, судя по всему, эти отношения назвать было никак нельзя. Как только речь заходила о йети и о бледно-зеленых незнакомцах, Ом начинал так тараторить на астоме и показывать картинки с таким огромным количеством дополнительных деталей, каждая из которых, естественно, обладала дополнительным смыслом и восприниматься должна была при этом не сама по себе, а только вкупе со всеми остальными (так что даже знание «словарного» значения каждой из них не помогало делу, а Ирина знала их далеко не все), что Ирина просто терялась и останавливала Ома. Ей был ясен только самый общий смысл сказанного, да и то она не была уверена, что всякий раз понимает Ома правильно.

Когда прибывает делегация светло-зеленых? Через два дня. Они едут издалека? Они живут по-другому. Ответ совсем не ясный, но общий смысл именно таков. До той поры можно будет Ирине встретиться с Виталием? Нет, нельзя. А вернуться в деревню ей можно? Нет, нельзя. А что будет, если она попытается это сделать? Ее остановят. И Ом очень не хочет, чтобы Ирина пыталась уйти. Это будет опасно. Для кого — для Ирины или для Виталия? Для Ирины. Это был не шантаж. Держать ее на крючке, взяв в заложники значимого для нее человека, они не собирались. И, скорее всего, даже представления не имели о самой возможности подобного способа вести дела с «оппонентом». Опасность будет угрожать только самой Ирине.

Так, с этой темой можно было покончить. Поживем — увидим. Теперь — темы более общие.

Давно ли йети здесь живут? Всегда здесь жили. Раньше, чем здесь поселились люди, или позже? Чем эти люди (картинка до странности искаженной деревни Сеславино) — раньше. До них были другие люди. Чем те (картинка небольшого хутора с водяной мельницей) — тоже раньше. Но люди здесь были всегда. Совсем другие люди (смутная картинка с самыми общими видовыми признаками человеческой расы). Йети тоже были всегда. А эти, светло-зеленые? Эти никогда здесь не жили. Они живут по-другому. Они вообще живут не на земле? Живут на земле. Только не здесь и по-другому. А где-нибудь поблизости они живут на земле? Да, живут, но далеко (очень живая картинка равнинной местности с густым хвойным лесом и двумя покатыми холмами, увиденная как бы с высоты птичьего полета и очень издалека). А сам Ом там был? Нет, не был. Ом живет здесь. Если светло-зеленым нужно, они сами приходят к йети. А если нужно йети? Тогда они просят светло-зеленых прийти. И те всегда приходят? Те всегда приходят. Эта тема тоже очень быстро была исчерпана, потому что, как и в прошлый раз, с каждой следующей «фразой» картинки становились все сложнее и сложнее.

Ом бывает в деревне? Да, бывает. Ом знает Андрея? Андрей — сын Ома. Что ж, приятно познакомиться. А другие дети у Ома есть? Есть (картинка двух маленьких йети — один совсем маленький, другой — подросток). А другие «совместные» дети — у других здешних йети есть? Нет. Здесь нет. Раньше были. И в других местах — есть сейчас. Но здесь нет. Андрей говорит на астоме? Да, говорит, но не очень хорошо. Ему трудно. Всем «совместным» детям всегда трудно говорить на астоме. А Ольга? Ольга не говорит. Она пытается, но у нее получается хуже, чем у Ирины. Ирина умная. Она быстро учится. Очень быстро научилась говорить. Скоро будет говорить совсем хорошо. Другие люди так не могут. Только отдельные слова. И все время сами себе мешают. Очень много мусора, очень трудно понять. Но Ольга понимает, когда с ней говорит Ом. Когда Ом помогает ей говорить, она тоже может сказать, что ей нужно. А раньше Ом не пытался говорить с Ириной? Да, пытался. На озере? На озере. Он попробовал говорить, и у него получилось. И у Ирины получилось. Она увидела стражей границы — это уже много. Люди обычно не видят. А потом она сама пошла через границу, и стражи ее пропустили. Ирина может очень хорошо научиться говорить на астоме. Почти как йети. Почти как светло-зеленые. А светло-зеленые тоже говорят на астоме? Конечно, говорят. Иначе им с йети трудно было бы понимать друг друга. Потому что йети не могут говорить на языке светло-зеленых. Светло-зеленые говорят ртами, как люди. Но и на астоме они тоже говорят. Это у них тоже, как у йети, родной язык. Поэтому они с йети всегда очень хорошо понимают друг друга.

А Виталий? Он сможет говорить на астоме? Нет, у него не получается. С ним пробовали несколько раз. Еще в лесу, когда он ходил по лесу с Андреем. На рыбалке пробовали. Специально послали ему большую рыбу. Люди возбуждаются, когда ловят большую рыбу. А когда они возбуждаются, проще посмотреть, смогут они говорить или нет. Большие рыбы похожи на стражей границы (это, насколько Ирина поняла, было что-то вроде шутки). В последний раз с ним пробовали говорить вчера. Но он не пытается отвечать. Он видит то, что ему показывают, но говорить не пытается. Очень мутно, и много мусора. Поэтому нужен не только Виталий. Поэтому нужна еще и Ирина. Ирина сможет объяснить Виталию, чего от него хотят йети. Когда научится совсем хорошо говорить на астоме.

А где Ирина будет жить, пока не выучит язык? Она будет жить дома. Где это — дома? Под водой. На самом деле под водой или Ирину просто усыпят, чтобы она ничего не видела? (Этот вопрос, который даже для себя самой Ирина не смогла сформулировать более или менее понятно, пришлось повторять трижды, меняя по ходу дела саму «фразу» — в самом деле, как передать абстрактные понятия вроде «без сознания» на языке, в котором сам принцип образования подобных категорий в корне отличен от человеческого?) Нет, нет, никто не собирается бить Ирину по голове. И давать ей такие травы, чтобы она уснула надолго, ей тоже никто не собирается. Это на самом деле такой дом, в который проще всего зайти из-под воды. Но можно зайти и с земли, если Ирина не хочет купаться. Там Ирина будет жить и учиться говорить на астоме. Потом приедут светло-зеленые, и тогда решим, что делать дальше.

А где он — этот дом? Ты на нем сидишь. Он прямо здесь, в этом холмике, под дубом. Там много места внутри. Это нечто вроде бобровой хатки? Да, да, похоже на бобровую хатку. Только в земле. И гораздо больше. А почему люди не находят домов йети? Потому что люди не видят. Йети делают постоянный астом (накладывают чары? — как еще перевести?), и люди видят совсем другое место, чем то, которое существует на самом деле. На самом деле большой холм с домом внутри, а люди видят камыш и коряги, много коряг. И коряги неприятные, людям хочется побыстрее уехать. И очень много комаров. Люди не любят комаров. А йети любят комаров? Комары не кусают йети. Можно делать астом, и комары не будут кусать Ирину. Ом научит Ирину, как делать такой астом. Ирина поймет. Ирина умная. Ирина быстро учится.

11 июля 1999 года. Волга.

Два дня пролетели — быстрее не бывает. Изменить ситуацию было невозможно, условия были заданы жестко и заранее, так что оставалось только использовать эти условия по максимуму. Режим содержания был вольный. Из «дома» Ирина выбиралась, едва проснувшись, через довольно узкий вертикальный лаз, выходивший в сердцевину пустотелого дуба, стоявшего на вершине холмика. В дубе было огромное дупло, которое человеческий глаз просто-напросто не воспринимал благодаря наведенным на «постоянном астоме» чарам. Нужно было просто подойти к дубу с тыльной, выходившей к небольшому, но довольно глубокому заливчику у самого берега, стороны и, не обращая внимания на якобы сплошную поверхность узловатой, покрытой растрескавшейся корой древесины, шагнуть внутрь и немного в сторону, чтобы не оступиться, а попасть ногой прямо на нужную «ступеньку». Ступеньками и перилами служили удивительно «правильно» растущие дубовые корни, крепкие и упругие, которым даже немалый вес Ома явно был нипочем.

Внизу — несколько довольно обширных помещений, где и пол, и стены, и потолок были из плотно утрамбованной глины, перемешанной с какой-то жестковолокнистой травой. Каркасом служили также дубовые корни. Ом объяснил, что каждое такое жилище «выращивается» десятками, если не сотнями лет, и делают это впрок, для детей и внуков. Каждый дуб имеет свой возрастной предел (здешние йети предпочитали именно дубы — за прочность, надежность и довольно быстро растущую разветвленную корневую систему), и к тому времени, как дуб окончательно состарится и рухнет, нужно непременно подготовить себе новый, а лучше — не один и не два. Во-первых, про запас. Бывает, что в дуб ударяет молния. Случаются и другие непредвиденные ситуации. Запасная «квартира» никогда не помешает. Во-вторых, йети, народ в общем-то оседлый, предпочитали время от времени менять обстановку, и надоевший интерьер (который в каждом «дубе» был, естественно, свой), и пейзаж снаружи.

Толстый слой глинисто-травяной смеси выполнял целый ряд полезных «домашних» функций. Не давал осыпаться и оседать почве. Не пропускал корни других, ненужных растений (как и по какой такой причине он это делал, Ирина не очень поняла). Выполнял роль теплоизолирующей прослойки — зимой, судя по всему, в домах у йети было не слишком холодно, хотя информация о «зимней спячке» подтвердилась (йети не то чтобы беспробудно спали всю зиму напролет, но могли не выходить из дому целые недели, если не месяцы, пребывая в «замедленном», близком к анабиотическому состоянии), и особая жара была, конечно, ни к чему. И еще этот слой адсорбировал влагу, в достаточной степени, чтобы в доме было приятно дышать. Иначе обычная островная сырость сильно мешала бы жить. Тем более что главным входом-выходом в каждое такое жилище служил не дубовый «дымоход», а выходившая метра на полтора ниже обычного уровня воды нора, сплошь заплетенная по стенам крепкими дубовыми корнями. Йети были великолепными пловцами и ныряльщиками, могли оставаться под водой чуть ли не на десяток минут, и вообще чувствовали там себя не менее уютно, чем на суше.

Вся мебель — подстилки из той же волокнистой травы и большие плетеные из ивняка короба, служившие в основном для хранения провизии.

Огня йети не любили и прекрасно обходились в хозяйстве без него. Основной пищей служили различные коренья, грибы, побеги, листья и травы, которые готовились сотней разных способов — начиная от более или менее привычных, вроде заквашивания, и кончая весьма экзотическими, про которые Ом только и сказал Ирине, что людям обычно бывает неприятно есть такую пищу, когда они узнают о том, как она готовится. Рыбу ели в довольно больших количествах, как и раков, и моллюсков, и прочую водяную живность, вяленую, маринованную, сырую — и все это приправлялось травами. Мясо в обычном рационе использовалось не часто. Специально йети не охотились и убивали — а вернее добивали — обычно только покалеченных или по иным каким-либо причинам нежизнеспособных животных: то есть крупных животных, вроде лосей или кабанов.

Главным «неживым» продуктом была соль, за которой йети выбирались в очень порой далекие и долгие экспедиции. Собственно, большинство случайных встреч человека с йети происходило именно во время таких вот «вылазок». Ходить за солью было делом нелегким и небезопасным. Дело в том, что йети по преимуществу были невероятно тесно — с человеческой точки зрения — связаны с тем местом, в котором жили. И любая сколь-нибудь долгая разлука с домом изрядно подрывала их жизненные силы. Йети, ушедший за солью, возвращался обыкновенно изможденным и больным и приходил в себя потом едва ли не месяц. Иногда он заболевал во время своего похода настолько серьезно, что утрачивал контроль над окружающей реальностью и забывал «отводить глаза», а, следовательно, давал людям возможность себя увидеть. Но соли он приносил, как правило, целый короб, которого его «семье» хватало примерно на год. Кроме того, такие вот походы за солью выполняли в структуре «семьи» какую-то важную ритуальную роль, закрепленную исключительно за мужчинами.

Семья представляла собой довольно запутанный с человеческой точки зрения конгломерат, основанный как на чисто родственных, так и на еще каких-то не очень понятных связях, и состоявший обыкновенно из нескольких десятков мужчин, женщин и детей, причем все дети считались как бы общими, но различались по «степени родства». По сей причине и Андрей был «общим» ребенком в семье Ома, хотя Ольгу официально в семью не приняли. Для таких как она «побочных жен» существовала специальная категория, обозначаемая на астоме особой картинкой: отдельно стоящее дерево, густо оплетенное плющом или каким-нибудь иным вьющимся растением. К немалому удивлению, Ирина поняла, что, во-первых, под эту категорию далеко не всегда подпадают только человеческие женщины, а, во-вторых, что случаются не только «побочные жены», но и «побочные мужья».

Местная популяция йети состояла примерно из двух десятков таких семей, причем некоторые из них жили довольно далеко вверх и вниз по берегу Волги. Две, судя по картинкам, показанным Ирине Омом, и вовсе обитали на Сазанке, то есть в местности хоть и диковатой и местами труднодоступной и малопроходимой, но со всех сторон — кроме волжского берега, конечно, — окруженной городскими кварталами и промышленными зонами. На правом берегу, в районе между Березниками и устьем Терешки, тоже были две или три колонии. И еще одна — севернее Маркса, в районе Орловской Воложки. Но главной базой здешних йети были все-таки родные для Ома места. Социальная структура этого — племени? — также представлялась Ирине довольно расплывчатой. Однако йети всегда были в курсе того, что происходило как у их непосредственных соседей, так и довольно далеко. Пару раз в разговорах между Ириной и Омом мелькали какие-то горные местности с откровенно субтропической растительностью в долинах. Тамошние йети, судя по виду, были несколько иной породы, и образ жизни у них был иной, но это не мешало им каким-то непонятным Ирине способом поддерживать со здешними сородичами довольно тесные добрососедские отношения.

Светло-зеленые тоже появлялись на фоне самых разных пейзажей — хотя в основном равнинных. Иногда это был лес, иногда берег моря, иногда холмистые равнины. И о каждой такой общине у Ома было свое мнение, свои устоявшиеся представления-предрассудки. Светло-зеленые и йети часто появлялись на картинках вместе. И в тех случаях, когда они появлялись вместе, больше всего это было похоже на заседание какого-то координационного межрасового совета.

Ом сопровождал Ирину практически постоянно, и главной целью подобного эскорта был, как поняла Ирина, не контроль и надзор, а чисто практический расчет — ожидались гости, и к моменту их прибытия Ирина должна была довольно сносно говорить на астоме. Самая большая проблема заключалась в умении в любой момент самостоятельно создавать «параллельную реальность». К концу второго дня Ом принципиально прекратил помогать в этом Ирине и, как щенка в воду, бросил ее на произвол судьбы — принимая участие в разговоре только в том случае, если Ирина готова была, так сказать, предоставить ему площадку. По ходу дела Ирина приобрела ряд дополнительных навыков, от которых сама она была в полном восторге. Так, самой лучшей тренировкой на умение постоянно поддерживать «параллельную реальность» или (у Ирины начал понемногу вырабатываться своего рода профессиональный жаргон) «держать постоянный астом», оказалось «антикомариное заклятие». Для начала Ом долго бился над тем, чтоб у Ирины получилось замкнуть вокруг себя практически незаметную, цвета сильно разбавленного молока, сферу, которая непременно должна была рождаться из воды, «вытекающей» понемногу вверх, пока не сомкнётся у нее над головой. У Ирины постоянно что-то получалось не так: то вода текла слишком толстым слоем, то не появлялось нужного оттенка, то, фонтаном взметнувшись вверх, вода отказывалась отрываться от своего основания и утекала обратно, чуть только Ирина заставляла «базовую» воду уйти. Ом, однако, оказался на удивление терпеливым учителем, и к середине второго дня у Ирины стало получаться не только правильно строить эту сферу, но и постоянно носить ее с собой, время от времени забывая о ее существовании, но не забывая при этом ее поддерживать. Ощущения были божественные. Во-первых, когда ближе к вечеру налетели, как обычно, тучи комаров, Ирина практически в чем мать родила сидела на самом берегу, бултыхая ногами в теплой воде, и ни единая тварь даже не обратила на нее внимания. Да и само наличие вокруг комариных туч Ирина ощутила только тогда, когда, заговорившись с Омом о чем-то чрезвычайно для нее интересном, она буквально на несколько секунд «сняла периметр». Тут же весь окружающий воздух — такой ласковый, такой мягкий — загудел тысячеголосым хором (никуда не денешься — июнь!), и Ирине спешно пришлось восстанавливать статус кво, пока не сожрали, кровопийцы, к чертовой матери. Но как только сфера снова сомкнулась над ее головой, комары, потолкавшись бестолково в воздухе, постепенно растворились в медленно густеющих сумерках. Во-вторых, отталкиваясь от этой сферы, гораздо легче было «выстраивать астом», не напрягаться каждый раз заново, старательно погружая себя в некое пограничное между сном и явью состояние, а просто расширять готовое — и все дела. Ом уверил Ирину, что пройдет буквально несколько дней, и она даже во сне перестанет забывать «держать периметр». Йети умеют это от рождения. Люди — но только очень немногие люди — могут научиться.

Виталий был где-то поблизости, Ом этого не скрывал и уверял, что пока никакой опасности для него нет. Но видеться им до поры до времени запрещено было категорически. На чем был основан этот запрет, Ом сказать не то не захотел, не то просто не смог перевести сложный смысл на имеющиеся пока в распоряжении Ирины лексический и грамматический багаж астома. Что ж, раз таковы условия игры, значит, надо играть по правилам. По крайней мере до поры до времени.

R.

Ирина прожила у Лесника до осени. Из университета ее, естественно, отчислили — за непосещаемость и за несданную сессию. Из общаги, соответственно, тоже выписали. Кое-какие вещи, правда, удалось собрать — отчасти по знакомым, которые «сберегли у себя», отчасти у комендантши, которая на всякий случай хранила шмотки безвременно выбывших жильцов в кладовке возле вахты.

Лесник недаром был Лесник. Первые две недели он постоянно отпаивал ее какими-то травами, и Ирина на удивление быстро пришла в норму — и по весу (она похудела килограммов на пятнадцать, хотя и до того была отнюдь не из пышек), и по общефизическому состоянию. Если и возникла у нее за полгода наркотическая или алкогольная зависимость, то Лесниковы травы сделали свое дело четко и быстро. И Лесникова психотерапия. Потому что за пару летних месяцев он умудрился влюбить в себя Ирину полностью и беззаветно. И вернуть ей смысл жизни. Влюбить не так, как влюбляются девочки в более старших мужчин, в поисках надежности, уверенности, крепкого плеча и в расчете на долгую и совместную жизнь. Лесник, к удивлению Ирины и даже к некоторой с ее стороны обиде, не предпринимал никаких попыток воспользоваться своим правом спасителя и воссоздателя из праха. Он был просто — старший товарищ. Который мог и хотел очень многому ее научить. И она ему за это была благодарна, и с готовностью взялась за учебу. Уверенность в себе и в жизни он ей вернул не душеспасительными беседами. Бесед он вообще не вел. Он просто был, был рядом, но постоянно занимался какими-то своими делами, в которые Ирину не посвящал, но особо от нее и не прятался, и даже давал время от времени понять, что и для нее, для Ирины, найдется в этих его делах — очень осмысленных и важных — свое, только ей уготованное место.

И вот эта перспектива — перспектива осмысленности и нужности — сделала то, чего не сделала бы, наверное, никакая психотерапия. Ирине захотелось жить. Мало того, буквально через месяц она вдруг поймала себя на том, что смотрит на свой предшествующий жизненный опыт совсем другими глазами — глазами взрослого человека, для которого все эти подростковые проблемы именно и есть — подростковые проблемы. Задержалась девочка в детстве. Заигралась в дочки-матери. И устроила себе из простенькой бытовой ситуации конец света. Сама устроила. Олег, конечно, сволочь, но все свои проблемы она себе нагородила сама. Вот ее и повело. Тяга, так сказать, к самоуничтожению. Обычный выход слабых. Обычный подростковый страх перед ответственностью. За себя, за свою жизнь, за свои поступки. Страх перед выбором. Лучше вообще никакого выбора. Лучше вообще ничего. Сложить конечности на брюшке и тихо пойти ко дну.

Теперь ей отчего-то не хотелось быть слабой. Теперь ей хотелось быть сильной. И если не все самой решать за себя, то по крайней мере самой выбирать, кому она доверит принимать решения. Потому что она теперь знала, кому это может доверить. Леснику.

Она несколько раз пыталась задавать ему вопросы. Он не то чтобы отказывался ей отвечать. Он отвечал, и иногда даже очень подробно. По поводу того, чем он в жизни занимается. Работает. Всеми частями тела. Хотя предпочитает — головой. В чем заключается его работа? В том, чтоб отделять зерна от плевел. Зерна — в землю, будет урожай. Плевела — тоже в землю, и осиновый кол в спину. То, как он дрался тогда, ночью — это тоже его работа? Да, это тоже. Хотя предпочтение отдается голове. Это что, какой-то спецназ? В данном случае именно так. Спецвас. Специально для вас, гражданка Рубцова. А если серьезно? А если серьезно — тебе этого знать покуда незачем. Всему свое время. Подрастешь, перестанешь в соплях путаться, будешь сама на что-то годна, вот тогда будешь задавать вопросы об именах и целях. Ясно? Ясно. Что ничего не ясно. Но даже и в этом отсутствии ясности было что-то правильное и, главное — многообещающее. Здесь был смысл.

Лесник не был богат, но не был и беден. Все, что ему было нужно, появлялось как бы само собой, почти из ниоткуда. Раз в день приходила женщина, лет пятидесяти, очень приветливая и молчаливая. Она убиралась в квартире и готовила еду. Очень быстро и чисто убиралась, и очень вкусную готовила еду. Продукты Лесник время от времени запасал сам. Денег у него было много — Ирина сама видела. Но покупались всегда вещи только необходимые, если считать необходимой возможность позволить себе время от времени какую-нибудь маленькую роскошь. Ирине нужна была одежда — старая почти вся была либо негодной, либо потерялась — Лесник отправился с ней по магазинам, одел и обул с ног до головы, очень удобно и стильно, и выбросил, не моргнув глазом, совершенно астрономическую с точки зрения Ирины сумму. А когда она, краснея и бледнея, пообещала ему, что вернет все до копейки, как только начнет сама зарабатывать, он посмотрел на нее как-то странно и молча пожал плечами.

Постепенно, как только у них начались тренировки, выяснилось, что он действительно имеет отношение к каким-то спецслужбам, но отношение несколько, на взгляд Ирины, странное. На службу он не ходил. То есть время от времени он пропадал куда-то — на два часа, на двадцать часов, на двое суток. И, вернувшись, неизменно ложился спать. А потом вставал как ни в чем не бывало и продолжал заниматься с Ириной. Потому что занятия у них теперь шли постоянно и по совершенно потогонной системе. И даже перед тем как в очередной раз исчезнуть, он оставлял ей четкие и детальные указания: как, что и когда делать.

Он учил ее владеть собственным телом. Рукопашный бой, разные виды оружия — это все потом. Первое и главное — это владение собственным телом. Оружие — лишь продолжение тела, которое иногда может сделать больше, чем само тело. Но тогда, когда не можешь без него обойтись. Или когда тебе с ним по какой-то причине удобней. А сбивать человека с ног вовсе не обязательно, если он тебе мешает. Победить его можно, ни разу не тронув его даже пальцем. Хотя умение сбить противника с ног всегда должно быть при себе, потому что чем разнообразнее твои тактики, тем проще достигается цель.

К сентябрю Ирина понемногу начала становиться другим человеком. Собранным, уверенным в себе, знающим, чего он хочет. И в данный момент, и на более далекую перспективу. В сентябре же она опять отправилась в университет. Поначалу она собиралась было и эту страницу своей биографии перевернуть и забыть о ее существовании, но когда она сказала об этом Леснику, он только удивленно поднял на нее глаза. Главное — еще раз, для особо непонятливых — это голова. И ежедневная гимнастика для духа и мозга куда важней ежедневной гимнастики для мышц. «Кроме того, — и Лесник сделал многозначительную паузу, — мне нужен специалист по структурному анализу текстов. Любых текстов. На всех европейских языках. И, по возможности, не только европейских. Так что иди, девочка, иди и учись».

Ирина сдала экзамены за прошлую сессию. И сдала их очень хорошо. Лесник давал ей упражнения не только на гибкость суставов и на силу удара — но и на гибкость мышления, и на силу памяти. И те дисциплины, которые раньше давались ей, почти круглой отличнице, не то чтоб безо всякого труда, теперь щелкались как орешки.

В тот вечер, когда она пришла домой с радостным известием: все осталось позади, ее зачислили обратно, и даже назначили стипендию (как так вышло, она не поняла, но подозревала, что у Лесника были свои каналы воздействия на внутриуниверситетскую ситуацию) — в тот вечер Лесник позволил себе очередную небольшую роскошь. Было шампанское, настоящее шампанское из Шампани, был легкий ужин, были фрукты, и все это настолько не вязалось с привычным образом Лесника, что Ирина даже не удивилась, когда вечер закончился-таки в постели. И, в конце концов, бывают вещи, которые случаются как будто сами собой. Эта ночь осталась в ее памяти как некая отдельная реальность, как сон, не имеющий никакого — или почти никакого отношения к ее дальнейшей жизни. Или как обряд инициации. Ее приняли. Она стала — своя. И жизнь от этого не стала проще. Наоборот, она стала сложнее.

Работать приходилось теперь по восемнадцать — девятнадцать часов в сутки. Два последних курса университета Ирина поражала преподавателей неуемной тягой к знаниям и невероятными способностями во всем, что касалось систематизации и приведения к какой-то своей, самостоятельно выстроенной логике любых, даже самых далеких, казалось бы, друг от друга блоков информации. Помимо основного английского и обязательного второго французского она взялась щелкать один за другим сперва практически все германские — немецкий, датский, шведский, норвежский, голландский; потом перешла на романские — испанский, итальянский, румынский, португальский. Затем настала очередь славянских языков, под конец она взялась было и за арабский, но далеко уйти не успела — нужно было защищать диплом.

Не всеми языками она владела в совершенстве; в большинстве случаев в этом не было необходимости. По большому счету, свободно после университета она говорила только по-английски, по-немецки, по-французски и по-испански. На остальных читала. Времени на разговорную практику все равно не хватило бы. Но для того, чтобы работать с текстами, этого было вполне достаточно. Диплом между тем она защищала по структурной лингвистике — выбрав в качестве объекта исследования, для того чтобы хоть как-то увязать тему с основной специальностью, структурные изменения в негритянском варианте американского английского — в первой половине XX века, на материале криминального арго негритянских банд. Тема была несколько своеобразная, и на защите возникло несколько довольно забавных моментов, потому что та часть профессуры, которая разбиралась в структурной лингвистике, по большей части не тянула по негритянской фене — даже те, кто довольно сносно говорил на литературном английском. А для специалистов с романо-германского отделения структурно-лингвистический научный жаргон был едва ли понятней самого крутого гарлемского «базара». Однако диплом она получила с отличием — и тут же укатила на полтора года в Карелию, в тамошние тренировочные лагеря, где ей пришлось забыть на время о структурной, да и вообще обо всякой лингвистике, но зато познакомиться с Лесником в новом качестве — как с инструктором по технике выживания.

«Заброс» в Англию, к тамошним коллегам, Ирина восприняла как должный этап в системной многопрофильной подготовке. Она постепенно становилась универсальным специалистом по борьбе с терроризмом — по крайней мере в проекте. Лесник «вел» ее все это время, ни на неделю не выпуская из-под контроля. Да и у нее самой не было никакого желания из-под контроля выходить. Время от времени он давал ей разовые поручения: здесь же, в Москве, или где подальше. И она неизменно их выполняла, не спрашивая, зачем и кому это нужно. Так сказал Лесник. Другой мотивации не требовалось.

Однажды Лесник взял ее с собой на операцию — это было после карельского лагеря, но еще до Англии. Они долго летели куда-то на самолете. Они — это Лесник, еще трое незнакомых ей мужиков примерно того же, что и Лесник, возраста. Разве что один был чуть помоложе. Один — азиат. Не то казах, не то кореец. Потом был маленький аэродром, где они пересели на вертолет. На вертолете летели тоже не один час. Высадились в горах, в непроглядном тумане, который потом, когда они спустились чуть ниже, оказался низкой облачностью. Впрочем, внизу видимость была немногим лучше. В цели операции ее никто не посвящал. Между собой мужики практически не разговаривали. Лесник был старший. В горах перестали разговаривать вообще, только время от времени обменивались короткими сериями знаков. Некоторые из этих знаков были Ирине понятны — Лесник научил. Другие она видела в первый раз. Но речь явно шла о какой-то деревне и о человеке, которого оттуда надо вытащить.

Шли они тоже довольно долго, не час и не два. Потом устроили привал. Без еды. Из чего Ирина заключила, что будет бой. А то обстоятельство, что ничего нет хуже раны в живот после сытного обеда, она уже усвоила как отче наш. После привала шли еще около получаса. Потом Лесник дал сигнал остановиться и подозвал к себе Ирину.

— Останешься здесь, — шепотом, на ухо сказал он ей. — С рацией и с прочим тяглом. Автоматом пользуйся только в крайнем случае. Гранатами — тем более. На пистолет наверни глушитель и держи наготове. Если появится кто-то, кроме нас, — стреляй без предупреждения. Сразу. В голову, они могут быть в бронежилетах. Если появятся люди, которых ты не знаешь, и среди них будет один из нас, руби изо всех стволов и о тишине уже не беспокойся. А потом уходи на ту сторону горы. Там есть лесок. У леса ручей и поляна. Через три часа там будет вертолет. Никого не жди. Ясно?

— Ясно, — ответила Ирина, достала «стечкина» и принялась накручивать глушитель. Мужики тут же растворились в тумане — бесшумно, как призраки.

Минут через сорок в той стороне, откуда они пришли, стукнул камушек. Ирина легла за валун и изготовилась к стрельбе. Из тумана выплыл человек в камуфляже. Ирина выстрелила. Человек упал, успев что-то крикнуть назад, через плечо. По-арабски. Из-за спины у него тут же ударила автоматная очередь. Стрелявший, очевидно, не видел Ирины, так же, как она его, и очередь прошла боком, над тропинкой. У Ирины, однако, было преимущество. Она, прежде чем нырнуть обратно за камень, успела заметить вспышку выстрела. И метнула гранату, с таким расчетом, чтобы та упала чуть выше тропинки, а скатилась как раз к тому времени, как сработает детонатор. Раздался взрыв, посыпались камни, и звякнул о гранит упавший автомат. Ирина выстрелила еще два раза на звук, подхватила автомат и, прижимаясь к валунам, стелясь по осыпи, пошла назад. Первому она попала точно в середину лба. Второй лежал шагах в пятнадцати. Осколки попали ему в голову, шею и плечи — сзади и сверху. Одна из пистолетных пуль тоже его достала, в левый бок. Ирина сделала контрольный выстрел и вернулась на место. Достала из багажа сигнальную мину, вернулась к убитым, прошла еще метров на пятьдесят подальше, установила мину и снова вернулась к «багажу».

Через двадцать две минуты показались свои. Четверо, и с ними пятый. У пятого силы были, похоже, совсем на исходе, потому что казах и молодой практически волокли его на себе. У шедшего впереди здоровенного амбала камуфляж на левом плече был мокрым от крови, и через лоб на скулу, минуя глаз, шел глубокий кровоточащий шрам. Лесник шел последним, метрах в двадцати. Прикрывал отход.

В вертолете разлили по кожаным стаканчикам водку, открыли три банки консервов. «Пятый» отключился. Выпили. Поели. Ирина предложила раненому перебинтовать лицо и плечо.

— Да ладно, — улыбнулся тот. — Плечо я заткнул, кровь больше не идет. А это — это так засохнет. Хорошо, что глаз не задел, сука. Кинжал туповат. Точить надо, кинжалы-то. А ты, кстати, чего расшумелась? Тебе же велено было тихо сидеть — а?

— Второй из автомата стрелять начал.

— Ну, и ты его сразу гранатой. Перекричала, нечего сказать.

— Ладно, Клим, не ворчи, — подал голос Лесник. — Девочка в первый раз. Научится еще.

11 июля 1999 года. Волга. 07.22.

Гости прибыли, как и было обещано, через два дня, рано утром. Выбравшись в очередной раз из дуба, Ирина застала на поляне Ома, но не одного, как обычно, а в сопровождении двух других йети, мужчины и женщины. Оба были чуть пониже Ома ростом, но это чуть пониже в обоих случаях колебалось где-то в районе двух метров, плюс-минус таракан. После положенных довольно церемонных приветствий — как ни странно, вполне человеческих по форме поклонов, с одной только разницей, кланяться нужно было одновременно и в реальности, и в астоме, причем по-разному, — Ирине проговорили на астоме сакраментальное «следуйте за нами», они все вчетвером пошли через лес куда-то на запад. Ирина почувствовала себя пигмеем, которого три гориллы взяли с поличным на краже бананов с их любимого дерева и ведут теперь на суд какого-то своего горилльего синедриона. По дороге Ом представил Ирине спутников — Маа и Иуа. Речевой аппарат йети, судя по всему, с большим трудом воспроизводил согласные звуки. Собственно, они им были и не особо нужны, поскольку астом предоставлял такие возможности для «кодировки» информации, которые даже и не снились ни одному из существующих ныне человеческих языков. И факт этот Ирина для себя отметила.

Примерно через полчаса хода их глазам предстала небольшая, овальной формы поляна, окруженная со всех сторон старым, «коренным» дубняком. В центре поляны стоял невысокий, но кряжистый старый дуб со сломанной вершиной, в котором Ирина безошибочно угадала вход в очередную «йетярню». Но публика, живописно рассевшаяся в тени дуба, заинтересовала Ирину в куда большей степени. Ибо состояла она не только из йети — этих, если считать сюда Ома, Иуа и Маа, было шестеро. Но кроме них на поляне сидели еще и те, кого на протяжении двух с половиной дней Ирина для себя называла «светло-зелеными» — трое мужчин и две женщины. Вот только светло-зелеными они, как и следовало ожидать, были только в весьма отличном от человеческого цветовом восприятии Ома и его соплеменников. Кожа у них была совершенно иного цвета, вернее, даже не одного цвета, а сразу двух, потому что гости принадлежали к двум различным расам — у двоих мужчин и у женщины лица были серовато-сизые, как у покойников после инсульта. У оставшейся парочки цвет кожи был куда более человеческий, смуглый, коричневато-желтый, вот разве что какого-то необычно яркого для человека оттенка.

В остальном показанные Омом картинки довольно точно соответствовали «человеческой» действительности, то есть тому, как увидела их Ирина своими, человеческими глазами. Узкие удлиненные лица и головы. Крупные продолговатые, заостренные на верхних кончиках уши, плотно прилегающие к голове. Довольно близко посаженные глаза, что, впрочем, лиц отнюдь не портило. Лица были интересные, была в них некая притягательность, некая интрига. Одним словом — внешность стильная. Одеты пришельцы были в свободные балахоны довольно странного покроя. Если говорить о цветовых пристрастиях, то преобладали две основные гаммы — зеленая и красная. И Ирина поймала себя на том, что осталась довольна собственным костюмом — защитными брюками и курткой и светло-оранжевой маечкой под расстегнутой ветровкой. Своя, так сказать, девчонка. Вот только рылом не вышла, цвет кожи явно не самый модный в нынешнем сезоне среди всяческой лесной нечисти.

Ом сделал шаг вперед и затараторил на астоме что-то невероятно быстрое, а потому совершенно невразумительное для Ирины. Потом обернулся к ней и показал ей краснокожую Ирину, делающую шаг вперед. Один шаг. Ирина сделала шаг вперед и церемонно раскланялась, по всем правилам, и сама, и на астоме. Пришельцы удивленно подняли брови, двое смуглолицых переглянулись между собой — они явно не ожидали от нее такой прыти.

Йети и гости сидели кругом. В центре круга был уже довольно густо замешанный астом, и рядом с каждым участником переговоров стояла в ожидании приказа его тень. Тени гостей, заметила Ирина, были того же светло-зеленого цвета — разве что у серолицых цвет был чуть погуще. Значит, восприятие цвета у них и у йети одинаковое. Любопытно.

Тень смуглолицего мужчины сделала шаг вперед и подняла руку. Ирина приготовилась к восприятию быстро сменяющих друг друга реплик на астоме — и пропустила удар. Потому что смуглолицый заговорил одновременно на астоме, причем на довольно сложном и почти непонятном для Ирины, и на звуковом языке. Причем — как.

— We didn't expect you to be able to understand our common means of communication, — начал смуглолицый на довольно чистом английском языке. Собственно, на абсолютно чистом, если не считать того, что говорил он на диалекте, и акцент у него был выраженный, ирландский. — That's why I'm here. I'm an interpretor. Ach-lshke, if you please. Sorry but we haven't got anybody quite able to translate from your own language. But as far as we understood from what our friends had told us about you, you've been recently to some other country that looked to us quite like Old Merry Britain and that they'd seen it in your memory you speaking to the local people and understanding each other well. Did we guess right?

Мы не ожидали, что вы понимаете наш язык. Поэтому я, переводчик, сюда и приехал. Ахх-Ишке, к вашим услугам («х» в первой части имени было долгое и гортанное). Жаль, но у нас нет никого, кто смог бы прилично переводить с вашего собственного языка. Но насколько мы поняли — из того, что рассказали нам о вас наши здешние друзья, недавно вы побывали в какой-то другой стране, которая показалась нам похожей на добрую старую Британию, и, покопавшись в вашей памяти, они смогли отследить, как вы разговариваете с тамошними жителями и неплохо друг друга понимаете. Мы угадали?

Не хватало еще, чтобы и йети бойко залопотали по-английски. Тогда можно — если получится, конечно, слать в центр донесения об англо-американской шпионской сети в самом центре России. Причем кадровый состав у этой сети весьма своеобразный.

— Yes, you did, — коротко ответила Ирина.

Да, угадали.

Дальше разговор пошел по-английски, сбиваясь иногда на фантасмагорические «дебаты» на астоме, когда собравшиеся гости и хозяева не совсем точно понимали смысл той или иной сказанной Ириной фразы, или на бурную перепалку на певучем, тоже языке — если гости хотели что-то побыстрее объяснить друг другу. Йети язык гостей, очевидно, понимали плохо или совсем не понимали — и по сей причине астом был все-таки главным средством общения.

Началось все с более или менее официального представления. Двоих сопровождавших ее вместе с Омом йети Ирина уже знала. Других — оба мужчины — звали Ооаа и Ииым. Из сопутствующих именам картинок на астоме Ирина поняла, что Маа и Иуа — из семьи Ома. Ииым и Ооаа представляли еще два клана — или даже по несколько кланов каждый, поскольку Ииым был явно не здешний. В смысле не с Сеславинских островов.

Прежде чем представить Ирине своих, Ахх-Ишке представил расу в целом.

— С йети вы уже более или менее знакомы. Для обозначения рас я буду, если позволите, пользоваться не нашими словами, а теми, которые более привычны и вам, и англичанам. Итак, наши друзья йети известны вам уже и как народ, и по именам — каждый сидящий здесь в собрании — в отдельности. Теперь несколько слов о нас. Есть старое английское слово — фэйри, которым жители британских островов обозначают нас уже не одну сотню лет. Лично я не вижу в нем ничего плохого или унизительного для моего народа. Правда, с этим понятием у англичан связаны порой самые нелепые фантазии, но что поделаешь, мы сами отчасти в этом виноваты — ибо та завеса тайны, которой мы от века старались себя окружить, отнюдь не способствует ясности и полноте картины. О йети, кстати, тоже у вас рассказывают множество всяких небылиц.

Язык переводчика помимо выраженного ирландского акцента отличался еще и некоторой старомодной вычурностью. Было похоже, что, несмотря на то, что языком он владеет в совершенстве, знание это скорее носит «книжный» характер, и общаться с живыми носителями языка ему приходится не часто.

Н-да, насчет живых носителей языка — это я здорово пошутила, подумала про себя Ирина, стараясь, чтобы мысли ее текли по строго грамматическому языковому руслу, не облекаясь ни в какие образы. Она уже давно заметила, что чисто словесное, абстрактно-понятийное мышление йети, привыкших только к астому, не читается вовсе и воспринимается именно как мусор, засоряющий и без того не слишком хорошо устроенные людские головы. Оставалось надеяться, что и фэйри, подобно йети, мысли могут читать только «астоматически». Иначе — зачем бы им понадобился собственный звуковой язык?

— Меня, как вы уже знаете, — продолжал между тем переводчик, — зовут Ахх-Ишке. Вот этого сурового господина, — он указал рукой на сидящего справа от него серолицего немолодого фэйри, обладавшего, судя по габитусу, более чем изрядной физической силой и, судя по тому, как относились к нему йети и прочие фэйри, немалым авторитетом, — зовут Донн. Откуда каждый из нас прибыл, вам знать незачем. Во-первых, наши названия все равно вам ничего не скажут. А во-вторых, переводить их на язык человеческой географии совсем не в наших интересах. Ибо, как вы уже, наверное, поняли, мы никогда не были сторонниками тесного общения с вашей расой.

Тень Донна вышла вперед и выполнила в астоме церемонный поклон. Сам Донн привстал и поклонился сперва всем собравшимся, а потом непосредственно Ирине. Ни йети, ни фэйри, ни их тени никак на это не отреагировали, так что и Ирина осталась стоять как стояла.

— Его сосед, — Ахх-Ишке перевел взгляд на худого и жилистого старика рядом с Донном (хотя с чего это Ирина взяла, что привычные для человека признаки старости «работают» также и у фэйри?), — зовется у нас Балором.

Тень Балора поклонилась. Сам он, однако, даже и не попытался встать с места и ограничился легким кивком.

— Женщину моего племени зовут Ленань.

Смуглая, совсем молоденькая, как показалось Ирине, женщина-фэйри с миндалевидными ярко-серыми глазами раскланялась по всем правилам.

— Женщину племени Донна и Балора зовут Морригу.

Серолицая красавица с точеными чертами лица и темно-красными зрачками не отрываясь смотрела на Ирину. И той от ее взгляда стало как-то не по себе. Н-да, самая, пожалуй, неприятная личность во всей этой компании. И даже не потому, что она даже тень свою не удосужилась как следует нагнуть в мою сторону, что, с точки зрения местных обычаев, явный вызов, граничащий с откровенным хамством. Балор, вон, тоже не слишком напрягся. Но Балору я по крайней мере интересна. Эта же меня просто ненавидит, и все. Волну этой ненависти Ирина ощутила физически, всей кожей — как будто зимней водой из проруби плеснули, пополам с ледяными иголочками.

— Я рада встрече с каждым из собравшихся здесь йети и фэйри, и со всем уважаемым советом в целом, — ответила Ирина и некоторое время раздумывала, этично ли отправлять свою тень гладить их всех по головкам. Нет, пожалуй, не стоит. Надо быть проще. И она сотворила у собственных ног большое и спокойное озеро и пустила от него ручейки в направлении каждого из сидящих в круге. Она рисковала — подобной формы вежливости они с Омом не проходили. Но лингвистическое чутье подсказывало ей, что ничего противоречащего принятой системе правил в этом нет.

Гости снова переглянулись. Потом все тени, до единой, нагнулись, зачерпнули каждая из своего ручейка по пригоршне воды и плеснули себе на голову и на грудь.

— Вы удивляете нас, — тут же перевел возникшее следом астоматическое стаккато Ахх-Ишке. — Уважаемый Ом, конечно, сказал нам, что вы начали изучать наш язык…

— Названия для него в человеческих языках нет, и я называю его для себя астом, — подняв руку в знак желания вставить фразу и поклонившись, сказала Ирина.

— Что вы начали изучать астом, — невозмутимо продолжил Ахх-Ишке. — Но за два дня невозможно многому научиться. А вы демонстрируете знание старинных форм вежливости, которым наши собственные дети научаются далеко не с самого рождения.

— Я рада, что смогла приятно удивить вас, — в тон ему ответила Ирина. — Смею надеяться, что и дальше мы будем удивлять друг друга исключительно ко взаимному удовольствию.

Пытаться самостоятельно переводить это на астом она, однако, не стала. Главное — уметь вовремя остановиться. Если тебе повезло один раз, где гарантия, что в следующий раз ты все не испортишь? Ахх-Ишке — переводчик, вот пусть он и переводит.

— Собравшиеся здесь представители наших народов хотят, чтобы вы рассказали о себе, — сказал между тем Ахх-Ишке. — Рассказывайте как можно подробнее. Все, что угодно. Все, что с вами случилось за всю вашу жизнь. Все имеет значение. Мы хотим знать, с кем имеем дело. Можете рассказывать только на языке. Но будет лучше, если вы хотя бы отдельные эпизоды станете вспоминать и показывать нам. Мы, конечно, многого не поймем, но это будет очень интересно всем собравшимся. Если мы совсем перестанем понимать происходящее, я буду задавать вам вопросы. Вы умная женщина и понимаете, что в ваших собственных интересах — как и в интересах вашего товарища, с которым у нас еще будет возможность пообщаться…

— Он почти не говорит по-английски, — перебила АххИшке Ирина.

— Если бы он хорошо говорил по-английски, нам не нужны были бы вы. И — хотя я и рад знакомству с вами — скорее всего так было бы куда безопаснее для вас, — глядя прямо на Ирину, сказал Ахх-Ишке и, вероятнее всего против воли, просто в силу привычки переводить все сказанное на астом пустил в Ирину могучий вихрь осенних листьев. Листья удивительно быстро пропали. Но Ирина успела заметить, что большая их часть, как и предупреждал Ом, летела отнюдь не от йети.

11 июля 1999 года. Волга. 12.16.

Автобиографию Ирина Рубцова в английском переводе и с картинками излагала примерно до полудня. Допрос шел по всем правилам — начиная от проверки «на вшивость» с точки зрения соответствия одних деталей изложенной легенды другим и кончая подробнейшим анализом целей и обстоятельств прибытия в Сеславино. Причем если по биографии вопросы задавали в основном фэйри, более, судя по всему, подкованные во всем, что касалось способов существования современного городского человечества, то местный материал отрабатывали, естественно, йети. Непосредственный повод — информацию о сбитом грузовиком соплеменнике — они подтвердили целиком и полностью. Действительно, не так давно один мужчина из соседнего с семейством Ома клана вернулся из похода в степь за солью сильно израненным и описал обстоятельства, при которых получил увечья, весьма сходным образом. Он был очень измотан дальней дорогой, почувствовал близость дома и потерял бдительность. Благополучно миновав шоссе, он, привычный к тому, что вонючие гигантские механизмы, передвигающиеся по этой каменной тропе и днем и ночью на совершенно безумной с точки зрения йети скорости, практически никогда с нее не сворачивают, особенно ночью, фактически заснул на ходу, а когда очнулся, было уже слишком поздно. Ослепленный светом фар, он едва успел увернуться от прямого столкновения, но бокового удара избежать все-таки не сумел. И потерял на какое-то время сознание. А когда очнулся и сумел отвести глаза водителю, понял, что его все-таки видели.

Йети интересовали скорее сами по себе Ирина и Виталий. Их виденье ситуации. Их — хотя в данном случае речь скорее шла об одной Ирине — представления о том, в каких отношениях находились, находятся и могут в дальнейшем находиться конкретные представители человеческой расы с конкретными представителями расы йети. Фэйри мыслили более масштабно. Их в первую очередь интересовала та организация, которая стояла за Ириной и Виталием и по заданию которой они, собственно, сюда и приехали. И степень вовлеченности их обоих в эту организацию. И мера ответственности и отчетности. И было совершенно ясно, что дальнейшая судьба их обоих во многом зависит от того, что она тут сейчас наговорит.

Ирина, как могла, пыталась, не соврав, сделать так, чтобы высокая комиссия составила об их отношениях с ФСБ, с командой ГРАС и лично с майором Борисовым как можно более идиллическое впечатление. Как ни странно, выходило это у нее довольно легко. Очень помогло, во-первых, то обстоятельство, что в ГРАСе она работала недолго и о реальной сфере деятельности команды получила только самое общее представление. Так что здесь со степенью вовлеченности все было в порядке. Во-вторых, на помощь — впрочем, как всегда — пришел Лесник. Объяснить отношения с некой общностью людей тем, что один из этой группы когда-то спас тебе жизнь, было не слишком сложно на любом языке. И здесь Ирина вполне сознательно строила рассказ так, чтобы параллели с историей Ольга — Ом были как можно очевидней. Картинка ночного боя на строительной площадке стояла у нее перед глазами так живо, как будто это все случилось с ней только вчера. Она постаралась убрать — или по крайней мере заретушировать, чтобы не слишком бросались в глаза, — некоторые ненужные подробности, вроде причин того состояния, в котором она сама в тот вечер находилась. Слишком долго пришлось бы объяснять, да и все равно бы не поняли. Кстати, на пару заданных по ходу дела вопросов она именно так и ответила, и это, как ни странно, было принято как должное. Йети больше всего заинтересовали методы рукопашного боя в исполнении действительно не отличающегося излишней — внешней — физической силой Лесника. Ирина пообещала, если у нее будет, конечно, такая возможность, научить всех желающих паре наиболее эффектных приемов. Фэйри пытались вникнуть скорее в социальный аспект происшедшего. Они что, эти не совсем взрослые, просто хотели иметь с тобой любовь все по очереди и в одном и том же месте? Да, хотели, а потом хотели меня убить. А ты не хотела иметь с ними любовь? Нет, не хотела. И умирать, соответственно, тоже. (Ложь, как показалось Ирине, сошла ей с рук достаточно гладко. Хотя бы потому, что она теперешняя уже и в самом деле считала желание себя тогдашней покончить жизнь самоубийством, да еще и таким идиотским способом, просто-напросто непростительной подростковой дурью.) А как ты поняла, что они хотят тебя убить? По каким признакам в человеке можно это понять, если не умеешь видеть его астом?

А этот человек — Лесник — как он понял, что ты не хочешь иметь с ними любовь? А если бы они тебя убили, кто бы их за это наказал — твои родственники или кто-то другой? А если бы Лесник убил кого-нибудь из не совсем взрослых — его бы наказали? И так далее. Особый интерес и у тех, и у других вызвала почему-то ранняя смерть Ириных родителей: сами ее обстоятельства и то, что она росла после этого фактически сама по себе, и в жизни тоже пробивалась сама. Допрос, похоже, мог бы продолжаться бесконечно, поскольку разъяснять приходилось порой самые неожиданные вещи — вроде того, например, что такое структурная лингвистика, — но к полудню обилие информации стало потихоньку утомлять почтеннейшую публику. К тому же непривычные к дневной жаре сумеречные йети не слишком комфортно чувствовали себя на солнцепеке, пусть даже скрашенном довольно густой тенью старого раскидистого дуба — да и фэйри вроде бы яркий полуденный свет тоже был не слишком по вкусу. К тому же под конец в «междусобойчиках» фэйри начали проскальзывать нетерпеливые нотки. Они приехали сюда явно не только с чисто культурологическими целями. Была какая-то проблема, и они хотели побыстрее перейти к ее решению.

Как только солнце покинуло зенит, Ирине дали понять, что экзамен окончен. По крайней мере, первый экзамен. И что в ее дальнейшем присутствии на поляне нет никакой необходимости. Но что встреча у них между тем не последняя и что к делу они, собственно, пока не перешли. Ирина встала и откланялась. Ом выставил вперед свою белоснежную копию, поставил ее на одну ножку и показал свой дуб и берег маленького заливчика.

Ирина прихлопнула воздух руками и сказала — по-русски:

— Конечно, найду. Какой вопрос.

11 июля 1999 года. Волга. 19.49.

Совещался весь этот большой вампум почти до самого вечера. Ирина успела искупаться, позагорать, побродить по лесу, подремать в тенечке — кстати, у нее впервые получилось и во сне «держать периметр», так что обычные неприятности, связанные с желанием поспать в лесу на берегу реки, когда едва ли не поминутно приходится просыпаться, чтобы отогнать муху или сбросить муравья, ее нимало не тревожили. Ближе к вечеру появился Ом в сопровождении Ахх-Ишке. Они явно хотели продолжить разговор, но только в иной, более интимной атмосфере.

Последовал положенный обмен поклонами. Сели на берегу. Ом принес из дуба немного вяленой рыбы, мучнистой массы, состоявшей из сушеных и перетертых с травами и ягодами корней камыша и — в кожаной, вроде бурдюка, сумке — один из популярных у йети напитков, которые Ирина разделила для себя на две категории по принципу сладко — не сладко: меды и пиво. И те, и другие претерпевали по ходу приготовления многочисленные метаморфозы, и тех, и других было, наверное, по десятку всяческих разновидностей (со строгими правилами, как, когда и по какому случаю положено пить именно тот, а не иной), но особенно противных Ирина пока не встречала, а попадались очень даже ничего. Про один из них Ом — кажется, позавчера — пытался рассказать Ирине в подробностях. Но помимо простых и понятных дикого пчелиного меда и корней рогоза он перечислил такое количество незнакомых ей трав, и они появлялись в таком количестве разнообразных видов, что Ирина запуталась окончательно буквально через пять минут. И с тех пор — как и с местной едой — предпочитала не задавать вопросов, из чего и как приготовлено то, что она сейчас ест или пьет.

Ахх-Ишке, глотнув из плетеного туеска и передав туесок дальше по кругу, перешел сразу к делу.

— Вы, наверное, уже поняли, что нас в первую очередь интересовали не вы, а ваш напарник. Теперь я могу объяснить вам причину, по которой он нас интересует. Он — медик. Дело в том, что недавно мы столкнулись с очень неприятной и совершенно неожиданной ситуацией. Обычно человеческие болезни — я имею в виду те болезни, которые у вас принято называть заразными, эпидемическими — ни к йети, ни к фэйри не передаются. У нас есть свои болезни, которые, в свою очередь, не передаются вам. И свои методы лечения, совсем не похожие на ваши. Но недавно выяснилось, что одна из разновидностей заболевания, именуемого у вас «гриппом», способна поражать оба наши народа. Причем последствия оказываются куда более тяжелыми, чем для людей. Я знаю, что люди тоже время от времени умирают от гриппа. Но редко. Я знаю также, что когда-то давно, когда эта болезнь только-только появилась, она была действительно страшной болезнью — и для человека тоже. Но потом вы придумали новый тип лекарственных препаратов — антибиотики. И сделали грипп болезнью, может быть, не слишком приятной, но в большинстве случаев практически безопасной. Мы живем несколько иначе, чем вы. У нас в принципе нет того, что вы называете промышленностью. Мы не умеем производить чисто химические вещества чисто химическими способами. Давным-давно, когда вы занимались алхимией, у нашей и у вашей науки еще были какие-то точки соприкосновения. Но из той же алхимии вы взяли именно то, что нам показалось совершенно ненужным и бессмысленным с точки зрения нашей цивилизации. Наши дороги тогда разошлись — как в принципе и во всех других случаях. Но сейчас нам могут понадобиться ваши знания и ваши лекарства. И нужен человек, который смог бы квалифицированно разобраться в том, какое действие ваши лекарства будут оказывать на наши организмы, не будет ли вреда больше, чем пользы, и как нужно пользоваться вашим врачебным опытом применительно к нашим условиям. Поэтому нам потребовался ваш друг.

— Но почему именно он? Он ведь не специалист-фармацевт и не эпидемиолог. Термины понятны?

— Да, понятны.

— Он, конечно, человек весьма обширных познаний, но можно было бы подыскать специалиста в конкретной интересующей вас области…

— Да, можно было бы. Но есть еще ряд условий, с которыми приходится считаться. Вы сами вторглись на нашу территорию. Есть несколько — как бы это выразиться на вашем языке? — ну, скажем так, законов или запретов (эти слова ближе всего подходят по смыслу к нашим понятиям), которые мы никогда не нарушаем применительно к вашим соплеменникам. По крайней мере, стараемся не нарушать. Вы — разведчики, пойманные на чужой земле при попытке собрать информацию, которую мы не хотели бы передавать в чужие руки. В том числе и в ваши. Вы для нас — как у вас это называется — военнопленные.

— Но у нас военнопленных не убивают. А нам, насколько я поняла, может грозить смерть.

— У вас не убивают военнопленных? — Ахх-Ишке пристально посмотрел на Ирину, и та поняла, что по крайней мере выражение издевки во взгляде выглядит очень похоже, независимо от расы.

— Но я не вижу логики. С какой стати мы будем вам помогать, если в награду за это получим смерть?

— Во-первых, никто не говорит непременно о смерти. Есть другие варианты, и совет пока не пришел к какому-либо определенному выводу. Во-вторых, эту болезнь подарила нам именно ваша раса. Мы знаем о вас куда больше, чем вы о нас. Поэтому, если мы решим вдруг силой взять то, что пытаемся сейчас получить из ваших рук, вам это обойдется гораздо дороже, чем нам. Вы — на виду. Мы — в тени. Мы всегда знали о вас и наблюдали за вами. Вы всегда подозревали, что мы где-то рядом, но никогда не могли поймать нас за руку. Мы древнее вас, мы дольше живем на этой земле и лучше знаем ее законы. С нами не стоит ссориться. И — если думать не только о своих интересах, но и об интересах своей расы — можно пожертвовать парой жизней для того, чтобы избежать множества ненужных жертв и с нашей, и с вашей стороны. К тому же есть еще соображения, которые у вас называются множеством слов с этим латинским корнем — гуманус. Гуманистические, гуманитарные. Умирают наши дети. От болезни, от которой в вашем мире умирать не принято. Я достаточно ясно выражаюсь?

— Вполне. Но пусть тогда игра будет честной.

Ирина знала, что по-английски обаяние словосочетания fair play фактически неотразимо.

— Что вы имеете в виду?

— Нас двое. Один вам нужен как медик, чтобы избавить вас от эпидемии, которая, насколько я понимаю, способна если не уничтожить вашу расу, то по крайней мере принести ей такой вред, от которого она еще очень не скоро оправится. Ставка высокая, не правда ли? Другой — то есть я — ключ к первому, гарантия того, что он, во-первых, поймет, чего вы от него хотите, а, во-вторых, станет делать именно то, что вам нужно. Вы знаете, чего хотите от нас обоих. Но в таком случае мы тоже имеем право на то, чтобы принять участие в выработке условий совместной игры, и на то, чтобы наши интересы при этом учитывались.

— Согласен, — прихлопнул воздух ладонями АххИшке, — вы говорите открыто, и в том, что вы говорите, есть свет.

Странная все-таки у них грамматика, даже по-английски, подумала Ирина. Впрочем, понять, откуда эта грамматика идет, не составляло никакого труда. Ахх-Ишке параллельно переводил разговор на астом для Ома, и уж там и открытость, и свет были представлены так, что нагляднее некуда.

— Можно начинать формулировать наши условия? — спросила Ирина.

— Да, мы готовы вас слушать.

— Первое условие — полная свобода и для меня, и для Виталия. Я имею в виду хотя бы здесь, на острове. Я до сих пор не видела его. Ом уверяет, что он жив и здоров, и йети, насколько я понимаю, лгать не умеют — в отличие от нас и (Ирина рискнула, понимая, что очень рискует) от вас. (Ахх-Ишке быстро поднял на нее глаза и коснулся пальцами воздуха, сверху вниз. Ому он этого пассажа переводить почему-то не стал.) Так что не верить ему у меня оснований нет. Но Виталий — самостоятельный человек, и не мое дело принимать за него решения. Все решения мы будем принимать только вместе с ним. И на свободе.

— Что ж, первое ваше условие вполне законно и вполне выполнимо. Мы, естественно, не собирались постоянно держать вашего друга в том состоянии, в котором он пребывает сейчас. Нет-нет, не беспокойтесь, это всего лишь сон. Крепкий здоровый сон, который никак не повредит его здоровью. К тому же это ваше условие, считайте, уже выполнено. Вашего друга разбудили. И сделали это так, чтобы в нем не было ни страха, ни ненависти к нам. Но поймите нас правильно. Вы, как заверили нас наши друзья йети, открытая книга (есть, кажется, такое выражение?). Вы доступны для общения. Мы тогда еще не знали, что вы — такой талантливый лингвист — это так называется, да? Это, конечно, делает нашу задачу много проще. Хотя, с другой стороны, вы слишком хорошо и слишком быстро учитесь. Вы уже столько всего про нас знаете, чего человеку бы знать вовсе не следовало… Но вам действительно интересно то, что вы здесь видите. И вы не способны намеренно причинить нам зло. А вот ваш друг — он книга закрытая. И мы не хотели ничего ему предлагать, ни о чем его просить и ничего объяснять, пока не договоримся с вами.

— Примерно так я и предполагала. Что ж, значит, у нас с вами масса точек соприкосновения. Мне нравится иметь с вами дело, Ахх-Ишке. Хотя, сдается мне, не с каждым из ваших соплеменников мне разговаривать было бы так же легко и приятно, как с вами.

Ахх-Ишке снова слегка коснулся воздуха руками.

— Вот видите? Вы явно знаете слишком много.

— И хочу знать еще больше. Это — мое второе условие. Я хочу знать, кто вы такие. И вы, и, — она повернулась к Ому, — вы тоже. Откуда вы взялись. Как вы умудряетесь жить на одной с нами планете, не толкаясь с нами локтями, и никак — ну то есть совершенно никак себя не проявляя. Как…

— То есть вы хотите знать все?

— Всего вы все равно не скажете. Я хочу знать столько, сколько смогу понять. И научиться всему, чему смогу научиться. Вне зависимости оттого, что со мной будет через месяц.

— Мне нравится, как вы говорите, — сказал Ахх-Ишке, и его удлиненные к вискам серые глаза превратились в две узкие хитрые щелочки. — И сами вы мне с каждым разом нравитесь все больше и больше.

Белый призрак Ома двинулся было вперед. Но Ом остановил его, протянул руку и сам погладил Ирину по голове.

Время неизвестно. Место неизвестно.

Виталий проснулся как будто от толчка. Но глаз открывать не стал. Ни к чему это. Сквозь закрытые веки он чувствовал присутствие света. И еще кого-то или чего-то, что находилось здесь же, неподалеку, и вело себя очень тихо, и, вероятнее всего, наблюдало сейчас за ним. Так что выдавать себя никакого смысла нет. Тем более, пока не совсем проснулся. Вот проснусь окончательно, тогда…

Виталий по привычке «прозвонил» мышцы. Вроде бы все в порядке. То есть по-прежнему. Никто за время долгого и глубокого сна ничего у нас не отъел. На том спасибо. И даже есть не хочется. Хотя такое ощущение, что проспал двое суток. Ладно. Тело в порядке, голова в порядке, надо начинать рекогносцировку в интерьере. А в том, что это именно интерьер, Виталий не сомневался. И, похоже, тот же самый. По крайней мере, тишина звучит очень похоже.

Виталий осторожно, на долю миллиметра приоткрыл глаза. Потом еще на долю миллиметра. И еще. Пока не образовалась, наконец, узенькая, практически незаметная при не слишком ярком освещении постороннему глазу щель, в которую, однако, кое-что можно было рассмотреть. Особенно если очень постараться. Невысокий глинобитный потолок, подсвеченный откуда-то сбоку ровным тусклым светом какого-то странного, призрачного оттенка. Углы теряются в тенях. Так, включаем голову. В прошлый раз помещение было, вероятнее всего, то же самое. Или очень похожее.

Виталию послышалось, что где-то совсем рядом плеснула вода. И тут же у него перед глазами встал берег незнакомого черного ночного озера с лунным пролеском по воде. Волна подбежала к самым его ногам — он стоял у кромки воды, — и ему показалось, что неподалеку от берега движутся крупные быстрые тела, не то рыбы, не то какие-то незнакомые подводные твари. Самое забавное, что при этом он совершенно отчетливо продолжал видеть тускло освещенный глинобитный потолок.

Не то не совсем проснулся, не то меня эти чертовы обезьяны чем-то обкололи-обкурили-опоили. И одна из них сидит сейчас в углу за моей головой, и справа (Виталий мобилизовал все возможные резервы слуха и, как ему показалось, уловил исходящее с той стороны еле слышное дыхание). А свет? И свет оттуда же. Принесла обезьяна фонарик, положила его на пол, подперла камушком и направила в потолок. В мою сторону. А сама сидит за ним в темноте и наблюдает за мной. И ждет, когда я проснусь. Чтобы снова меня обкурить-обколоть-опоить. В прошлый раз, когда выныривал, появились какие-то глюки. И сейчас начинается то же самое. Надо с этом кончать. Я за контакты с братьями нашими меньшими, но только на равных. Это — как минимум. А посему надо отсюда выбираться, а потом вдвоем с Иринкой, с приборами ночного виденья и с обездвиживающими зарядами возвращаться обратно. И еще надо поймать, наконец, ту чертову обезьяну, которую мне сейчас нужно для начала просто вырубить. И сделать это как можно быстрее и тише, чтобы не сбежались остальные чертовы обезьяны.

Виталий еще раз проверил боеготовность мышц, смерил расстояние до потолка — и прыгнул, легко, в два приема, оттолкнувшись от пола одновременно правой рукой и ногой, а потом, уже в полете, изменил направление прыжка, скорректировав его левой рукой о невысокий потолок, и откатился вперед и влево. Так, чтобы уйти от потенциального удара в том случае, если обезьяна сидит не с пустыми руками и как раз вознамерилась чем-нибудь в него кинуть.

На лету он окинул взглядом фактически все помещение. Слух его не подвел. Никакого фонарика, конечно, не было. Было что-то вроде плетеной корзинки с высокой задней стенкой, набитой до краев светящимися гнилушками. По крайней мере, Виталию показалось, что это именно гнилушки, хотя светят они невероятно ярко. И в углу, за гнилушками, действительно кто-то был. И этот кто-то метнулся было в противоположную от Виталия сторону, но ведь Виталий — умница, он именно на это и рассчитывал. И, едва успев приземлиться, уже вложил все силы в следующий прыжок — направленный, мощный, рассчитанный на то, чтобы сбить с ног кого угодно, хоть человека, хоть обезьяну, хоть носорога.

Прыжок своей цели достиг. Левая, пущенная для разведки вперед рука Виталия зацепила что-то живое и мягкое, а потом он всей массой своего шестипудового тела, пущенного с силой вылетающей из аппарата торпеды, действительно сшиб это живое и мягкое существо с ног, ударился вместе с ним о стену и придавил его к полу. Легкость, с которой противник был сбит, Виталия удивила сразу, при первом же соприкосновении. Невидимый противник отлетел легко, просто пушинкой, что совсем не вязалось с тем образом йети, который выстроил для себя Виталий. Да и когда они оба оказались на полу, живой массы под собственным телом он ощутил всего ничего. Тринадцатилетний подросток — это похоже, но уж никак не стапятидесятикилограммовая горилла.

Виталий осторожно перевернулся и подтянул поближе корзинку с гнилушками. Гнилушки, кстати, действительно оказались гнилушками, только светили они и впрямь невероятно ярко.

В углу, у самой стенки, лежала девушка. Очень красивая и очень молодая. Одетая в какой-то невероятный балахон. И девушка эта была в совершеннейшей отключке.

— Ни хрена себе, порезвился, — вслух произнес Виталий и осекся.

Об осторожности забывать все-таки не следовало. Хотя, после таких бизоньих скачек с финальным избиением младенцев, если кто и был в соседнем помещении, наверняка бы уже нарисовался. Но девочку вынесло намертво. Даже пискнуть, бедняжка, не успела. Вот дурочка. Хоть бы сказала что-нибудь. Предупредила. Хотя — какое там — сказала. Разве ж я ей дал на это время. Вот, блин, бывает же такое. Схватили злые обезьяны невинное дитя. Бросили его в темную кутузку. Ни дать ни взять чеченские бандиты. Только косматые.

Слава Богу, хоть свет поставили. Уважили. Я-то поначалу в темноте валялся. Смотрит девочка, лежит на полу мужик в камуфляже. Здоровенный такой мужик. И тоже в отключке. Ну, думает девочка, есть все-таки Бог на свете. Проснется дядя, он меня отсюда вытащит. Дядя добрый. По лицу видать. Умное такое лицо. И доброе. И в камуфляже дядя, значит, наш. И только-только девочка приготовилась вознести благодарственную молитву, как дядя ожил. И, слава Богу, вовремя остановился. Почувствовал, что под рукой что-то не то, и постарался самортизировать удар. А то убил бы. Наверняка бы убил.

Виталий внимательно осмотрел потерпевшую. Вроде бы ничего ей не сломал. Крепкая оказалась девочка. Лет ей, конечно, не тринадцать. Но никак не больше двадцати. И какой-то странной она национальности. Смуглая, и цвет кожи какой-то необычный; при таком свете, конечно, разобрать трудно, но что необычный — это уж точно. Удлиненное лицо. Черты точеные, как тонкая резьба по кости. По благородной, древней, желтовато-кремовой слоновой кости. Маленькая, красивая грудь — и под балахоном, судя по всему, ничего кроме кожи нет. Красивая линия ключиц и шеи. Телосложения она скорее хрупкого, длинная талия, слегка укороченные, но стройные и сильные ноги. Длинное бедро, а вот голень покороче, чем у европейцев. Но череп не азиатский. Выраженный долихиоцефал. Даже слишком долихиоцефал. Я таких правильных длинных черепов, пожалуй, в жизни не встречал. Наглядное пособие для музея этнографии и этнологии. Вот, оказывается, какие бывают казусы. И лицевой угол какой-то странный. В каких же это палестинах, интересно, мамаши такое рожают. Либо какая-то невероятная даже для Нижнего Поволжья помесь всех кровей, от норвежской до малайской, либо…

Девушка пошевелилась. Виталий приподнял ей голову. Веки у нее дрогнули, на секунду мелькнули узкие серпики глазных белков. Виталий положил ее голову к себе на колени и стал осторожно массировать ей виски. Череп действительно очень странный. Губы у девушки приоткрылись, и она еле слышно, на полустоне произнесла какое-то слово.

— Что-что? — наклонился к ней Виталий. Услышав его голос; она открыла глаза, огромные светло-серые глаза необычной миндалевидной формы. Взгляд зафиксировался на его лице — и тут же зрачки поползли вширь.

— Не бойтесь, — сказал Виталий, перейдя от массажа висков к легким поглаживаниям по голове. — Все хорошо. Все будет хорошо. Простите меня, пожалуйста, я не разглядел вас в темноте, и мне показалось, что вы — одна из них.

Девушка снова приоткрыла рот и произнесла несколько слогов.

— Простите, я вас не расслышал, — замотал головой Виталий.

Она повторила. И он расслышал. Язык был не русский. И не мордовский. И не татарский. И вообще какой-то не такой. Странный был язык. Этого еще не хватало. Йети — международные террористы, занимающиеся киндэппингом в мировом масштабе. А перед нами, уважаемые дамы и господа, дочка непальского миллионера, похищенная боевиками экстремистской организации «Йети Йего Тибет» и тайно переправленная к местным соплеменникам. В обмен на возвращение пленницы террористы требуют предоставления самостоятельности высокогорной части Гималаев и создания на Джомолунгме широкой обезьяньей автономии под гордым названием «Вольный Йеть».

— У вас ничего не болит? — спросил Виталий.

Она покачала головой и чуть улыбнулась.

Он попытался поднять ее на ноги. Лучший способ проверить. Встать она, слава Богу, встала, не хватаясь ни за ноги, ни за спину, ни за прочие части тела. Но шок от удара, похоже, еще давал о себе знать, и стояла она на ногах нетвердо. Виталий подобрал с пола плетенную из какой-то травы циновку, свернул ее вдвое и усадил девушку к стене.

Она села, прикрыла на минуту глаза и тут же снова их открыла, уставившись прямо на Виталия. У того где-то на отдаленной периферии сознания всплеснул было уже знакомый образ, знакомое наваждение — темная ночная вода, волна к ногам, — но он усилием воли отогнал его прочь. Этого еще не хватало. Больше он себя выключить не позволит. По крайней мере, постарается им этого не позволить.

Виталий ткнул себя большим пальцем в грудь.

— Виталий.

— Ви-али, — повторила девушка. Потом приподняла руку, сложила пальцы щепотью и указала на себя.

— Ленань.

— Ленань, — повторил Ларькин, хотя звуки у него, конечно, выходили совсем непохожие на те, что произносились этими пухловатыми полудетскими губками.

Девушка снова подняла руку и хлопнула ей о воздух, как будто ударила сверху мячик.

— А-ам. Ленань.

Потом перевела щепоть от себя к Ларькину.

— Ленань ххэ Ви-али.

— Да. Ленань и Виталий.

— Да, — сказала вдруг девушка. — Да. А-ам. И. Ххэ. И.

Она указала щепотью на собственную руку.

— Хлли-э?

— Рука.

— Рру-хха.

— Рука.

— Руу-хха.

— Хлли-э?

— Голова.

— Гллауа.

— Да, голова.

— Да, глла-уа. Ахллим руу-хха. Руу-хха Ленань. И руухха Ви-али.

— Да ты какая у меня способная, — умилился Ларькин. — Только знаешь, что? Как бы нам отсюда выбраться. Уйти отсюда, понимаешь? — Он пробежал пальцами правой руки по ладони левой. — Идти, понимаешь? Уходить.

— Ид-йи? Ухх-ади?

Она повторила его маленькое представление, а потом резко развела ладони в стороны.

— Что значит? Нельзя? Никак? — Виталий еще раз пробежался пальцами по руке, а потом как будто обрубил бегущего человечка ребром ладони.

— Нельйа. Ниххахх.

Она поднялась на ноги и пошла в дальний угол комнаты. Потом обернулась и поманила к себе Виталия.

— Ид-йи. Ид-йи аль-Ленань.

Виталий подошел. Она указывала рукой на довольно-таки широкий лаз в скрытой за изгибом стены нише. В глубине лаза, примерно метрах в полутора от пола, плескалась вода.

— Вода, — сказал Ларькин и сделал вид, что пьет.

— Вада, — неожиданно чисто ответила Ленань. — Эххамма ид-йи. Вада. Ухх-ади ниххахх.

— Н-да-с, — вздохнул Виталий. — Влипли крепко. Но должны же они нас кормить-поить, правда? А вот с тем, кто придет нас кормит и поить, мы как раз этот вопрос и обсудим.

Ленань смотрела на него, высоко подняв тонкие, абсолютно правильной — некрутым полумесяцем — формы брови.

— Есть, — сказал Виталий и изобразил процесс потребления пищи. Тут поневоле клоуном станешь. — И пить, — и он опять опрокинул в себя невидимый стакан.

Глаза Ленань лукаво блеснули. Она отошла чуть дальше вглубь комнаты и сказала что-то на своем странном языке, полном гласных и певучих полугласных, звуков вроде гортанного долгого хх или сильного шипящего звука, похожего одновременно на ш и на щ. Потом было несколько неуловимых пассов руками, и вдруг посреди комнаты материализовался невысокий столик со стоящей на нем плетеной и кожаной посудой. И то, что лежало в посуде, даже с виду было вполне съедобно.

— Цирк собачий, — произнес Виталий, подходя к столу. — Вы, девушка, не от Дэвида ли, часом, Копперфильда?

Он потрогал столик. Настоящий. Еда пахла. И пахла вкусно. И он вдруг почувствовал, что страшно голоден. И что готов съесть сейчас хоть обезьяну, живьем, если обезьяна сейчас сюда ввалится.

— Йэсс, — сказала Ленань, указывая рукой на столик. — И пийй, — она подняла с пола невесть откуда взявшийся там бурдюк и налила оттуда некой желтоватой, слегка тягучей жидкости в плетеный туесок. Виталий, немного замешкавшись, протянул руку.

Ленань, судя по всему, поняла его колебания правильно. Прыснув со смеху и обнажив два ряда белых, ровных и мелких как жемчужинки зубов, она отпила из туеска первая, не сводя при этом глаз с Виталия. Он улыбнулся в ответ, взял у нее из рук туесок и тоже хлебнул. Что-то вроде ставленого меда. На каких-то травах. С такими напитками, кстати, нужно и впрямь быть осторожным. Не заметишь, как ноги слушаться перестанут. Впрочем, это смотря сколько выпить. И главное — с кем.

Виталию такое заточение начинало все больше и больше нравиться. Ленань уже села — по-монгольски скрестив ноги и запахнув коленки балахончиком — к столу и что-то жевала. Виталий сделал еще один глоток и сел рядом.

12 июля 1999 года. Волга. 09.09.

На следующее утро Ирина, Ахх-Ишке и Ом снова сидели на берегу небольшого залива, и Ахх-Ишке выполнял данное вчера обещание — рассказывал о йети и фэйри.

— Мы с вами — от одного корня. Но только разошлись наши ветви в разные стороны очень давно. Наша вода показывает («наша память, наши предания гласят» — автоматически перевела для себя Ирина; в английском не было многих понятий, имеющихся и на астоме, и на языке фэйри, и Ахх-Ишке часто пользовался калькой, буквальным переводом с фэйри на английский, то ли стараясь точнее передать смысл, то ли просто не давая себе труда подыскать более или менее адекватную замену), что разница между нашими и вашими предками была когда-то очень небольшой. И заключалась она в первую очередь в способах добывания пищи. Наши предки остались в лесах и у воды и питались, как и раньше, в основном растительной пищей. Ваши вышли на равнины, в луга и степи, где паслись тогда огромные стада крупных животных, и стали охотниками. Но от этого не слишком значительного поначалу расхождения произошли в дальнейшем весьма существенные перемены.

Наши предки остались жить так, как и жили, как и сейчас живут йети — небольшими семьями, жестко привязанными к той территории, которая дает им укрытие и пищу. Ваши стали образовывать более крупные племена — ведь так легче было охотиться. Мужчины и женщины стали заниматься у вас совершенно разной работой. Мужчины — охотой и войной (потому что нужно было оборонять от других племен свои охотничьи угодья, а по возможности захватывать чужие). Женщины — выращиванием съедобных растений, заботой о детях и о доме. Вы становились все более и более агрессивными, но какое-то время это нас не слишком задевало: мы не были охотниками, и наши интересы нигде не перекрещивались. Но потом настали куда более трудные времена, и тут наши дороги разошлись окончательно. Не знаю точно, что сыграло главную роль — уменьшение количества доступной дичи или какие-то внутренние изменения в племенах ваших предков, — но на определенной стадии, у вас она называется неандертальской, ваши предки стали каннибалами. Они ели и себе подобных, что уже было с нашей точки зрения совершенно недопустимо, но еще страшнее для наших предков было то обстоятельство, что теперь в качестве законной добычи ваши предки воспринимали и наших предков тоже. Это означало войну, причем войну на выживание. А воевать вы всегда умели лучше, чем мы. И шансов у наших предков — в исторической перспективе — не было никаких.

И тогда мы нашли асимметричный вариант. Уже тогда начали складываться довольно серьезные различия не только в образе жизни и в культуре наших народов. Мы стали очень отличаться друг от друга внешне. И мы пользовались совершенно различными способами общения. Ваши предки разрабатывали звуковой язык, вернее — звуковые языки, поскольку даже внутри одного племени зачастую мужчины говорили между собой на одном языке, женщины — на другом, а при совместном общении использовался третий. Вы всегда были помешаны на утаивании друг от друга всяческих секретов — мистерии, тайные общества, замкнутые секты и так далее. Наши же предки общались на каком-то древнем варианте астома, рассчитанном на всеобщее понимание и доступном для всех. И мы просто развили ряд умений, связанных с астоматическими техниками. Скажем, умение оставаться незаметным для человека, не владеющего подобными навыками. Говоря по-вашему, мы научились отводить глаза. И проблема была решена. Мы видели вас постоянно, но, поскольку делить нам с вами было нечего, мы просто наблюдали и делали выводы. Вы же перестали нас видеть. Или — почти перестали, потому что в те времена среди людей было довольно много особей, способных быстро научиться астому и даже овладеть некоторыми близкими техниками, которые у вас сейчас называются магией.

С такими мы обычно либо договаривались, либо просто убивали тех, кто пытался обмануть нас или как-то иначе причинить нам вред. Договариваться с нами таким людям было очень выгодно. Представляете, какие преимущества приобретали они по сравнению с прочими своими соплеменниками? Они становились колдунами, шаманами, волхвами — или как еще у вас это называется? Взамен мы обычно требовали не слишком много. Чтобы те места, которые мы считаем своими, стали запретными для людей. Чтобы нас никто не тревожил. Вот так у вас и возникали священные рощи и горы, священные реки, водопады или долины. Отец передавал умения сыну — и какое-то, довольно долгое время нам удавалось поддерживать статус кво именно таким нехитрым способом. Многие из этих людей действительно становились нашими друзьями, и мы принимали их как принимали своих. Другие использовали свои умения для того, чтобы добиться беспрекословного подчинения своих же сородичей, и вели себя так, что мы не могли смотреть на них как на друзей. Но до тех пор, пока они выполняли условия обычных соглашений, мы им не препятствовали поступать так, как они находили нужным. Мы не вмешивались в ваши внутренние дела. Тех же, кто пытался подчинить и нас, мы просто убивали. Сами понимаете, без этого мы не сохранились бы как раса. Кое-где в нынешнем мире такой порядок поддерживается до сих пор. Но таких мест, к сожалению, становится все меньше и меньше.

Потом опять пришло время перемен. Вы стали развиваться очень быстро. Наш язык позволил нам разрабатывать техники, недоступные вашему пониманию. Или, по крайней мере, недоступные пониманию большинства людей. Но и ваш язык, как выяснилось, имел свои преимущества. Поскольку способствовал развитию абстрактного мышления, совершенно недоступного большинству наших предков. А абстрактное мышление — это наука, это техника, это религия. И наступила такая эпоха, когда мы поняли, что если и дальше так пойдет, через какое-то время вы уйдете слишком далеко, и тогда никакие договоры с шаманами нам уже не помогут.

Вот тогда между двумя группами наших предков возник серьезный раскол. Одни настаивали на том, чтобы взять от вас всу ваши преимущества, не теряя при этом собственных, и построить такой мир, который развивался бы параллельно с вашим, не стоя у него на дороге, но и не позволяя слишком далеко вырваться вперед. Другие считали, что как только мы начнем у вас учиться, мы сами станем такими же, как вы. К тому времени вы в большинстве своем перестали есть себе подобных. Но убивать друг друга вы не перестали, более того, с каждым веком вы все больше и больше совершенствовались в этом умении. Так что в словах, а, вернее, в тех образах, что показывали нам ревнители старины, была своя логика. И очень убедительная логика. Но в результате дело кончилось тем, что наша раса раскололась. Первые после долгих тысячелетий эволюции стали фэйри. Вторые как были, так и остались йети. Между нами долгое время существовала взаимная неприязнь, никогда, правда, не приводившая к открытым конфликтам и к убийству. Но вот запрет на смешанные браки существует и теперь. Причем запрет неофициальный. Просто ни одному фэйри никогда и в голову не придет завести совместных детей с женщиной-йети. И наоборот.

— Но, насколько я понимаю, на людей этот ваш запрет распространяется не всегда, — сказала Ирина. — Или вообще не распространяется.

— С людьми все гораздо сложнее, — ответил Ахх-Ишке, бросив взгляд в сторону Ома. На астоматической периферии тут же возникли тени Андрея и Ольги, и никто не поспешил от них избавиться. — Я не знаю, каким было бы совместное потомство фэйри и йети. Никто никогда не проверял. Но с вами у нас куда более запутанные отношения, и не так уж и редко случается такое, что у человеческой женщины рождается ребенок от фэйри или от йети. И — несколько реже, но и такое бывает — у женщины из фэйри или (много реже) из йети рождается ребенок человека. И тут мы давно уже установили ряд закономерностей. Дело в том, что после сотен тысяч лет такого «параллельного» развития мы с вами давно уже стали не просто разными расами, но, пользуясь термином вашей науки под названием биология (хотя нам очень трудно понять многое из того, чем она занимается), разными видами. Генетически близкими видами. Но разными. И поэтому в подобных случаях происходят одни и те же генетические сбои. Ну, знаете, вроде как в принятой в некоторых ваших странах практике скрещивания лошадей с ослами. Когда получается мул. Не конь и не осел, да к тому же еще и лишенный возможности иметь собственное потомство.

— А что же получается у людей с фэйри и йети? — спросила Ирина. — Судя по тому, что получилось у Ома и Ольги…

— Совершенно верно. Если человеческая женщина рожает ребенка от йети, получается то, что у вас называется синдромом Дауна. Очень характерная внешность, причем всегда одна и та же. И очень характерные личностные особенности. Причем, опять же, всегда одни и те же. Впрочем, далеко не всякий даун рождается от йети. Синдром Дауна — это нечто вроде генетического «следа» йети в генокоде вашей расы. Но время от времени этот «след» возобновляется и поныне. В случае в фэйри — другой генетический след. От нас у ваших женщин чаще всего рождаются лиллипуты. Впрочем, и здесь то же самое. Отнюдь на каждый лиллипут…

— Чаще всего? А что, бывают исключения?

— Конечно, бывают. Иногда рождаются люди, по всем внешним признакам абсолютно подпадающие под синдром Дауна. Вплоть до линий на ладони. Вы, очевидно, знаете, что у даунов на ладони одна-единственная линия. Ваши хироманты голову себе сломали над этой загадкой. Так ничего и не придумали. Просто не знали, где искать. Ну, так вот. Рождается такой человек, но совершенно — с вашей точки зрения — нормальный. Я имею в виду то, что у вас называется нормой психического развития. Но чаще всего такие люди наделены некоторыми талантами, и эти таланты весьма недвусмысленно указывают на то, что без йети тут дело не обошлось. А что же до нашего потомства… Вы никогда не обращали внимания, что статистически невероятное количество ваших так называемых великих людей роста были весьма небольшого. Так вот — многие из них в действительности были полукровками. Сыновьями человеческих женщин и мужчин-фэйри.

— Вам это достоверно известно?

— Вполне. И не думайте, что это расовое чванство. Ведь, по сути дела, в противоположных случаях — если мужчина ваш, а женщина наша, происходит то же самое. Та же карликовость у большинства рожденных от «смешанных браков», и те же невероятные дарования у меньшинства. Только соотношения большинства и меньшинства у нас чуть выгоднее. Поэтому, кстати, у женщин-фэйри сложилась устойчивая легенда о том, что лучшего ребенка, чем от человеческого мужчины, не бывает. Что в свое время порождало известные казусы. Бывали настолько массовые вспышки желания иметь детей от ваших мужчин, что потомки смешанных браков составляли потом население целых общин, предпочитая общаться не с высокорослыми чистокровными фэйри, а с себе подобными. У вас их называют цвергами, альвами, кобольдами — или гномами. А многие из «удачных» сыновей, как ни странно, уходили потом обратно к людям. И становились персонажами мифов и эпических поэм. Фергус был полукровкой, и Кухулин, и Ахилл. И ваш богатырь Вольга. И Калевипоэг. И Сигурд. И многие другие. Кстати, к людям они уходили по одной простой причине. У большинства из них невероятно высокая одаренность сочеталась со столь же невероятной агрессивностью и со склонностью проявлять себя в первую очередь в боевых искусствах, а потом уже во всех остальных сферах деятельности. Оттого поэтов среди полукровок можно перечесть буквально по пальцам — вроде ирландского Ушиина, более известного в Европе как Оссиан. Зато гениальных убийц — бойцов и полководцев — хоть отбавляй.

Ом разразился бурной тирадой на астоме, в которой Ирина мало что поняла. Но Ахх-Ишке понял. Он вздохнул и добавил:

— Да, конечно, в этом наш друг Ом прав. Те наши предки, которые не захотели ни в чем подражать людям и от которых произошли нынешние йети, подобных чад не производят. И все эти герои-полукровки… По большому счету мы должны не гордиться ими, а стыдиться их. Стыдиться того, что при сплавлении человеческой крови с кровью фэйри часто получается гениальная машина для убийства. Хотя… Хотя, если разобраться, жизнь диктует нам свои условия, и эти условия далеко не всегда способствуют мирным трудам и радостям.

Ом снова заговорил на астоме, и Ирина с удивлением увидела каких-то странных существ, явно не похожих ни на йети, ни на фэйри.

— Наш друг Ом снова прав. Вам пока ни к чему знать о наших общих бедах. Довольно будет и того, что вы уже догадались о существующих разногласиях между фэйри и йети. Нет-нет, вы не угадали (Ирина автоматически представила себе серолицых и смуглолицых фэйри по разные стороны от условного центра). Мы разделились не по расовому принципу. Скорее это вопрос дальнейших отношений с вами. Вашей собственной судьбы, кстати, это касается в немалой степени, потому что вчерашний совет разошелся во мнении. Никто не хочет вас убивать. Но уважаемый Балор и уважаемая Морригу, представляющие весьма влиятельные общины, придерживаются одной позиции, и весьма жесткой. А уважаемые Донн, Ленань, ваш покорный слуга и все, как один, местные йети — другой, куда более мягкой.

— А когда и кем будет принято окончательное решение?

— Когда? Это будет зависеть от того, как пойдет работа по выработке методов лечения гриппа. Кем? Нами, кем же еще. Балор, Донн и Морригу ушли сегодня ночью. Из фэйри здесь останемся только мы с Ленань.

— И, учитывая, что вы занимаетесь мной, Ленань, должно быть, занимается сейчас Виталием? — Ирина ни с того ни с сего ощутила вдруг легкий укол ревности.

— Вы совершенно правы. Это нечто вроде реабилитации. Он должен привыкнуть к здешним условиям. Ему нужен — как это у вас называется — буфер?

— Я сама могла бы сыграть роль этого буфера, — проворчала Ирина. — Вы обещали, что мы будем вместе. И что все решения тоже будут приниматься совместно с нами.

— Так оно и будет. Потерпите немного. Мы сами заинтересованы в том, чтобы работа началась как можно скорее. Так что в ближайшем будущем вы сможете встретиться со своим другом. Может быть, даже сегодня.

— Спасибо, успокоили.

— Ничего не поделаешь. Вы — военнопленные.

— И к тому же военнопленные, задающие слишком много вопросов. Так?

— Так.

— Тогда очередной вопрос. С цивилизацией йети мне в первом приближении все ясно. Чего не могу сказать о вас. У вас, судя по всему, куда более развитая инфраструктура. Да и численность населения, должно быть, много выше, чем у йети. Как вам удается не сталкиваться с нами и не попадаться нам на глаза? Одним отводом глаз тут не обойдешься. При таком обилии всяческой контрольной и разведывательной аппаратуры, которое есть на нынешней планете под названием Земля, вас просто не могли бы не отследить. Что вы на это скажете?

— Скажу, что ваши приборы по большей части регистрируют только ту же самую реальность, которая доступна вашему собственному восприятию. А реальность — не одна. Реальностей много. Вам пока трудновато будет это понять, да и в человеческих языках просто не существует терминов достаточно адекватных, чтобы я смог точно описать реальное положение вещей. Но попробую хотя бы намекнуть. Вам знакомо такое понятие, как параллельные измерения?

— Что-то читала в детстве. В какой-то малонаучной фантастике.

— Так вот, уважаемая Ирина, это не фантастика. Это реальность. Просто другая реальность. Не похожая на вашу. Это и было в свое время тем выходом, который предложили предки фэйри. Владение астомом и близкими к нему магическими техниками еще в незапамятные времена открыло нам двери на совсем другую Землю, похожую на Землю людей, но не везде и не во всем с ней совпадающую. И потому сейчас под каким-нибудь небольшим человеческим городком в другом измерении вполне может находиться поселение фэйри. Между этими измерениями есть, так сказать, двери, слабые места, в которых переход туда и обратно не сопряжен с обычными в подобных случаях сложностями и колоссальными затратами энергии. И иногда бывает так, что вы сами по незнанию врываетесь в наш мир, а потом не можете выйти обратно. Иногда мы успеваем вам в этом помочь, блюдя, естественно, прежде всего собственную безопасность. Иногда не успеваем. И тогда у вас бесследно пропадают целые корабли или самолеты.

— И что же с ними происходит?

— Ничего особенного. Люди остаются у нас. Некоторые так и не могут адаптироваться к нашему миру и постепенно погибают. Зато у других все складывается куда более удачно. Вот у вас, Ирина, случись с вами что-либо подобное, наверняка все было бы очень даже хорошо.

— И вам всего хорошего.

— Спасибо за пожелание. Но то, о чем я говорю, имеет самое непосредственное отношение к нынешней ситуации. Балор и Морригу горой стоят за то, чтобы переправить вас в наш мир, невзирая на ваше согласие или несогласие. И оставить там навсегда. Ради нашей общей безопасности. Согласитесь, в этом есть своя логика. Йети же такой подход не может нравиться по определению. Они слишком прочно привязаны к собственным местам обитания, и представить себе, что людей насильно могут увезти в другой мир, они просто не в состоянии. Мы же с Ленань и Донном придерживаемся промежуточной позиции. Хотя, в общем и в целом, она ближе к позиции йети.

— Спасибо за откровенность, — сказала Ирина.

Перспектива, что и говорить, вырисовывалась не слишком радостная. Какой бы замечательный параллельный мир эти самые фэйри себе ни построили. Ничего себе, сходила девочка на первое задание. На задание, которое поначалу воспринималось как путевка на курорт. Вот только билет на этот курорт им с Виталием светит в один конец. И придется загорать там до конца дней. И плодить на свет Божий Кухулинов и Александров Македонских. И радоваться жизни.

13 июля 1999 года. Волга. 11.16.

Встретились Ирина и Виталий только через два дня. Им дали возможность побродить одним по острову, и даже не слишком активно «пасли». Ларькин вообще никакого хвоста не заметил, а вот Ирине уже полученные и усвоенные навыки помогли наткнуться на пару смысловых полей на самой периферии доступной для астоматического контроля зоны. Ирина, из чистого хулиганства, поставила перед каждым полем по фигурке йети и по фигурке фэйри. И обе — на одной ноге. Поля исчезли и больше не возобновлялись.

— Ну, как тебе в плену у сарацинов? — спросил, щурясь на солнышко, Виталий. — За каким, спрашивается, лешим ты сюда за мной полезла? Не могла сначала связаться с Центром? Вызвала бы подмогу — и наших, и еще кого-нибудь для хорошей компании. И освободили бы заложника.

— За лешим я сюда полезла за тем же самым, что и ты, — парировала Ирина. — А кипеж поднимать — с чем? С информацией, что капитан Ларькин уехал в лес вчера утром и к ночи не вернулся? Поскольку попал в плен к представителям параллельной цивилизации?

— Кстати, о параллельной цивилизации, — оглянувшись через плечо, сказал Виталий. — У меня тут в моем зиндане оказалась одна на редкость симпатичная барышня. Про которую я сперва подумал, что она тоже попалась — вроде меня — к братьям нашим большим, в их немытые косматые лапы. А сегодня утром оказалось…

— Что зовут ее Ленань и что она с йети прекрасно находит общий язык.

— Да ты, я гляжу, тоже времени даром не теряла. Кстати, а где у меня гарантии, что и ты не из той же шайки? Проникла в ряды с целью выкрасть и передать вражеской агентуре ценного кадра. А?

— Ладно, Виталик. Не пори чушь. Ситуация действительно весьма серьезная. И нам нужно очень постараться, чтобы выбраться отсюда целыми и невредимыми. Причем постараться одновременно и так, чтобы наши гостеприимные хозяева остались нами довольны, и так, чтобы они не настолько к нам привязались, что одна только мысль о разлуке с нами заставила их биться в конвульсиях. Что расы две и что они заодно, в этом ты, насколько я поняла, уже разобрался?

— Да уж, разобрался, — как-то странно глядя в сторону, проговорил Виталий.

— Что-то не нравится мне выражение капитанских глаз. Вы что, капитан Ларькин, в Джеймса Бонда по ночам играли? Запятнали честь мундира с вражеской шпионкой?

— Отставить обсуждать начальство. Старший группы пока еще я. И действую сообразно сложившейся ситуации. А ситуация такая, что мы, похоже, в полной жопе. Ты, кстати, не в курсе, как это они меня умудрились выключить, что я даже ничего не почувствовал?

— В курсе. И если еще чуть-чуть на местных базах потренируюсь, смогу включать и выключать старшего группы сама — по мере надобности. Или отсутствия надобности в таких начальниках, которые… — Ирина остановилась на полуслове и повисла у Ларькина на шее. — Виталька, хороший ты мой. Я, правда, до самого конца не верила, что они тебя выпустят. Они действительно многое могут. Мы с тобой по незнанию такое осиное гнездо разворошили. И наше счастье, что мы оба им нужны. И можем с ними торговаться.

Она даже носом хлюпнула. Ларькин минуты полторы осторожно подержал ее в объятиях, потом погладил по голове и, приговаривая, «ну, будет, будет, все живы, все здоровы», вышел из клинча.

— Что зачем-то нужны — это я понял. Зачем?

— Ты — как врач. Я — как единственный человек, через которого они могут с тобой договориться. Чтобы ты понял их, а они — тебя. Хотя, насколько я поняла, они попробовали подобрать к тебе и другой ключик.

Ирина взяла себя в руки и снова обрела деловой и не без стервозной — фирменной ГРАСовской — нотки тон.

— Попробовали. Но в качестве ключика это не сработало. Кстати, есть у меня такое ощущение, что сработать это может как раз в противоположную сторону. Не на них, а на нас.

— Экое у тебя, капитан, самомнение.

— А ты при случае проверь на практике.

— Подумаю. Когда отсюда выберемся.

— Вот-вот. Подумай. А пока выкладывай, что тебе удалось за это время узнать. Сдается мне, что толмача мы в ГРАС взяли все-таки не зря.

На объяснение ситуации и попытки обучить Виталия началам психотехники у Ирины ушло почти полдня. Информацию он усвоил — основную ее часть — за первые полчаса. Быстро, системно, жестко. И сразу начал задавать такие вопросы, которые Ирине даже и в голову не приходили. Вроде вопроса о причинах биологической несовместимости фэйри и йети. Почему это между каждой конкретной расой и людьми браки возможны, а вот между самими расами — нет? Исключительно в силу традиции? Ой, вряд ли. Надо с этим разобраться.

Но вот астом шел со скрипом. То есть поначалу не шел вообще. И Ирина уже почти разочаровалась в своих способностях самостоятельно создавать параллельную реальность и вводить в нее другого человека (а тренировалась она в этом едва ли не двое суток и, как ей казалось, достигла потрясающих успехов), как вдруг задела какую-то незначительную на первый взгляд мелочь, какое-то детское воспоминание, оказавшееся общим, и — как камушек с горы — пошло, покатилось, все быстрее и быстрее, набирая вес и силу. У Виталия оказалась очень мощная психологическая защита, пробиться через которую, особенно при его собственном нежелании пускать посторонних к себе в душу, было крайне трудно. Даже йети. Даже фэйри. А вот Ирине… Ну, что ж, — скромно порадовалась она за себя (хотя, по правде говоря, головка-то закружилась и захватило дух — почти как при полете) — толмач он и есть толмач.

Но головокружению от успехов длиться пришлось недолго. То есть прорыв произошел, и развивать успех, ковать железо пока оно горячо можно было до самой ночи. И — хотелось. Но вмешались хозяева. Ирина издалека почувствовала приближение нескольких сильных полей, которые, в отличие от предыдущих, нисколько не пытались скрываться. Она предупредила Виталия, чтобы занял оборону (ей не хотелось посвящать хозяев в то, что он тоже теперь в состоянии понимать астом — по крайней мере пока не хотелось), и они принялись болтать о каких-то мелочах: о причудах майора Борисова и о том, каким засранцем может быть Илюша, если на него накатит. Через несколько минут между деревьями показались Ахх-Ишке и Ом, но теперь их сопровождала Ленань.

Подошли, раскланялись, сели. Тема разговора была очевидна. Ирина и Виталий сразу пришли к общему мнению, что выполнить просьбу фэйри надо, и выполнить ее как можно быстрее и качественней. Так что в этом проблем не было. Проблема была в другом — как это сделать. Ни медикаментов, ни аппаратуры, ни оборудования у йети в лесу, естественно, не было. Найти все это можно было в городе, причем, естественно, лучше в Саратове, чем в Марксе. А дальше начиналась масса всяческих «но».

Разговор шел, как обычно, по-английски, с параллельным переводом: Ахх-Ишке на астом и на фэйри, Ирина — на русский. Выглядело все это очень забавно донельзя, особенно если видеть не только внешний, но и астоматический план, единственный, доступный сразу всем сторонам — и фэйри, и Ому, и Ирине.

— Приняли ли вы какое-то решение? — спросил АххИшке.

— Да, решение принято.

— Какое решение вы приняли?

— Мы согласны вам помочь. И мы с радостью сделаем все зависящее от нас, чтобы здоровью ваших рас ничто не угрожало.

— Спасибо вам за готовность к сотрудничеству. Когда мы можем приступить к разработке методов лечения?

— Видите ли, возникают некоторые проблемы чисто технического характера. Нам будут нужны лекарства и кое-какое медицинское оборудование. Достать и то, и другое можно будет только в Саратове. И это будет стоить денег.

— Мы предвидели такой поворот в нашем разговоре. И мы прекрасно понимаем, что это продиктовано именно интересами общего дела, а не желанием вырваться из-под нашего контроля, хотя бы на какой-то срок. У нас есть решение этой проблемы.

— Какое, если не секрет?

— Виталий должен ехать в Саратов. Но не один. С ним поедет один из нас. Вернее, одна из нас. С ним поедет Ленань. Мы понимаем, что рискуем, отпуская Виталия в город, и что рискуем еще больше, отпуская с ним Ленань. Но мы хотим играть честно. Вы, Ирина, останетесь у нас фактически на положении заложника. Ленань в человеческом городе будет в том же самом положении. Единственное, о чем мы хотим попросить Виталия — не разглашать ни того, кто она такая, ни того, зачем он будет закупать все необходимые ему лекарства. И — не связываться с вашим Центром. Это называется Центр, не правда ли?

— Да, именно так это и называется. Виталий, мы можем дать нашим хозяевам такие гарантии? — спросила Ирина.

Ларькин внимательно оглядел Ома, Ахх-Ишке и Ленань, всех по очереди. Ленань — особенно пристально.

— Да, я думаю, можем. Но остается вопрос с деньгами. Бесплатных лекарств у нас не бывает. А то, что мне придется покупать, потянет на весьма изрядные суммы. У меня таких денег нет. Эпидемия, насколько я понимаю, может оказаться довольно масштабной.

Ирина перевела все это на английский.

Ахх-Ишке улыбнулся и, сунув руку вглубь складок своего балахона, вынул довольно увесистый кожаный кисет.

— Я уже сказал вам, что мы предвидели возможность некоторых специфических обстоятельств нашего с вами сотрудничества. Здесь хватит денег на то, чтобы купить лекарства. И, я думаю, даже еще останется. Если, конечно, перевести это собственно в деньги.

И он высыпал на ладонь из кисета несколько довольно крупных бриллиантов.

Ирину поразила даже не красота камней. Ее поразила реакция на их появление со стороны Ленань и Ома. Ленань отшатнулась, глаза у нее сузились, и Ирина мигом поняла, что не только Морригу может быть весьма опасным противником. Метаморфозы, происшедшие с Омом, были еще разительней. До сих пор Ирина видела цивилизованных йети — спокойных, ровных, кротких. Теперь же рядом с ней высилась могучая боевая машина, налившаяся мускулами и готовая к удару. Но самое удивительное происходило в астоме. Там возникло вдруг такое мощное поле ненависти, что Ирину почти физически отбросило назад. И где-то на периферии зашевелились опять все те же самые существа — не фэйри, не йети и не люди…

Поле быстро погасло, однако и Ом, и Ленань, и Ахх-Ишке поняли, что Ирина не могла не заметить произведенного камушками эффекта. Эффекта отчасти рассчитанного — иначе Ахх-Ишке вряд ли стал бы вынимать камни столь неожиданно для своих на глазах у Ирины и Виталия. Значит, это запланированный вброс информации.

— Так точно, Ирина, вы правы. Я не случайно дал вам понять, что эти камни, мягко говоря, не вызывают у моих соплеменников и у йети добрых и радостных чувств. Почему и отчего — не тема сегодняшнего разговора. Может быть, мы и сочтем нужным посвятить вас в это — но много позже. Сейчас я просто хочу, чтобы вы поняли. Эти камушки достаются нам не так уж просто. Мы не пользуемся ими ни в качестве мерила ценности, ни в качестве предметов роскоши. Чаще всего они бывают нужны нам для всяческого рода сделок с людьми — ибо мы отдаем себе отчет, какую ценность они представляют в вашем мире. Весь этот кисет переходит в полное ваше распоряжение. Возвращать ничего не нужно. Все камни, которые не потребуется переводить в деньги, которые превысят сумму, необходимую на покупку лекарств, останутся у вас. Это будет платой с нашей стороны за причиненные вам неудобства — если, конечно, будет принято решение о том, чтобы отпустить вас восвояси. Я, кстати, отдаю себе отчет и в том, что могут возникнуть определенные трудности и с тем, чтобы продать эти камни. И что это может оказаться не только сложно, но и опасно. Здесь, как ни странно, может помочь Ленань. Она хороший манипулятор. То есть умеет не только видеть то, что думают разные люди, и предугадывать их поступки, но и диктовать им свою волю.

— Но она не похожа на гражданку Российской Федерации, — сказала Ирина. — На нее будут обращать внимание. На одежду, на внешность. К тому же она еще и не говорит по-русски…

— Она немного говорит по-русски, — отозвался вдруг Виталий. На то, чтобы понять последнюю фразу, его познаний в английском хватило с лихвой. — А переодеться можно будет у Ольги. Я думаю, пару летних платьев взаймы она нам одолжит безо всяких проблем.

— Да, йаа неммого гооврю п'русски, — сказала Ленань, глядя Ирине прямо в глаза.

17 июля 1999 года. Сеславино. 09.34.

В простеньком летнем платьице, купленном когда-то Ольгой в подлесненском сельпо, Ленань выглядела просто потрясающе. В сочетании с необычными, словно на древней египетской маске, чертами лица, смугло-золотистой кожей, не похожей оттенком ни на один знакомый «человеческий» цвет, и с ярко-серыми глазами, простенький покрой цветастого отечественного ситчика смотрелся слегка нарочитой изысканностью a-la-paysane стильной и богатой иностранки — не то окончившей Сорбонну дочери перуанского кокаинового короля, не то наследницы бутанского престола, у которой начались каникулы после защиты магистерской диссертации в оксфордском Тринити-колледж.

Ольга, давно уже успевшая схоронить и Виталия, и Ирину, встретила их с веселой недоверчивостью:

— А Ириша-то как за неделю изменилась — просто не узнать.

Но вопросов она задавать не стала, платье дала с радостью, и даже не одно, тем более, по ее словам, ей они уже тесноваты, да и ходить в них все равно некуда.

В «уазиках» Ленань, похоже, никогда в жизни не ездила и вообще передвижения с подобной скоростью себе не представляла. Она вцепилась во внутреннюю ручку двери обеими руками и даже тихонько взвизгивала на поворотах и обгонах, которые не лишенный чисто мальчишеского желания повыпендриваться перед девушкой Виталий умудрялся выполнять даже на этом чуде техники.

— А что, — спросил Виталий, оторвавшись на секунду от дороги и оценив состояние подопытной, — у вас на такой скорости не ездят?

— У наас на йеййат, у наас — кахх это — пахх, и тыы уййе там.

— Телепортация, что ли? Перемещение в пространстве?

— Да, перемешшен'ййе. Только нее ошш'нь далеко. И нее ссегда моййно. Ппециаль'ны место. Пахх — и тыы во другоом ппециаль'ны место. Самм тоййе моййно. Но только соссеем н'далеко. Б'ллиййко.

— Надо же, — присвистнул Виталий. Я ее тут удивляю скоростью в девяносто километров в час. А у них там вон чем народ занимается. — Надо будет у тебя научиться на досуге. Телепортации на небольшие расстояния. И показывать коллегам на досуге фокусы.

— У теб'йаа не полушшит'йаа. Ты даййе на ассоме говорийт нее умейешш'. А это ойшшен' ойшшен' ррудно. Фэйри догго ушш'асса, и некоторы не могут даййе фэйри наушш'исса.

— Да нет, я шучу, шучу, конечно. Ладно, держись крепче. Сейчас на взлет пойдем.

Наблюдая за дорогой, косясь краем глаза на свою обворожительную и яркую как тропическая птица спутницу, Виталий параллельно напряженнейшим образом размышлял над тем, что ему делать дальше. О способностях Ленань к быстрому и внятному «считыванию» мелькающих по ходу мысли картинок он помнил, а потому, по совету Ирины, старался думать исключительно «на звуковой дорожке», готовыми фразами, безо всякого видеоряда. Доверие доверием, но есть такие вещи, которые лучше держать про себя. Скажем, в Москву все равно нужно дать знать. Чтобы не беспокоились. То есть чтобы не беспокоились слишком — до приезда сюда. А то, по незнанию, наворотят черт знает чего. А у них и так сейчас забот полон рот. Вариант с захватом Ленань в заложники и с дальнейшей торговлей с лесной братией они, по взаимному согласию с Ириной, даже и не рассматривали. Джентльменские договоренности нужно по возможности выполнять, и выполнять честно. Но могут быть и маленькие исключения. Вы имеете право на один телефонный звонок.

С местными коллегами связываться не стоило однозначно. Они себя уже проявили. Только дай им шанс сесть себе на хвост — потом не оберешься неприятностей. Своих-то пускать в это дело ни к чему, а тем более этих. Конечно, через них получить необходимые деньги было бы куда проще. Но за помощь они, что вполне логично, потребуют расплатиться информацией. А это уже в наши планы не входит. Плюс ко всему — спутница у капитана Ларькина, конечно, не самая удобная. Если учесть изначальный повышенный интерес здешних товарищей к их с Ириной миссии, то ситуация складывается и вовсе забавная. Уехали на две недели в Тютюевку, ловить снежного человека. А через неделю капитан Ларькин возвращается. Без лейтенанта Рубцовой. Но зато с шикарной барышней явно не среднерусских кровей и почти не говорящей по-русски. А в кармане у капитана Ларькина бриллиантов на миллион долларов. Каковые бриллианты он очень хочет продать, а на вырученные деньги понакупить всяческих медицинских прибамбасов и отбыть обратно в Тютюевку. Продолжать ловить снежных людей. Нет, с местными коллегами связываться совсем не стоит. Но продать в чужом городе дорогие камушки можно только через черный рынок. А где черный рынок, там всегда немалые сложности. Ксива, конечно, у меня с собой, и ствол тоже. Да и с остальными необходимыми навыками тоже все в порядке. Но…

— Ленань, — повернулся он к своей спутнице.

— Да, Ви-али, — она подняла на него глаза, и ее вцепившиеся в ручку дверцы пальчики чуть ослабили хватку.

— Скажи, ты можешь увидеть в чужой голове, ну, скажем, цифры? Нам нужно будет продать эти камни. А люди, с которыми нам скорее всего придется иметь дело, доверия у меня заранее не вызывают.

— Это трунно. Ошш'ень силь'но ттарасс'а. Мало рремени, потом утта'йошш — нишш'йево нее винно.

Что ж, уже хорошо. Уже хорошо. Потому что не каждый день капитану ФСБ приходится продавать на черном рынке такие крупные камушки.

— Так вот, Ленань, ты должна мне помочь. Ирина кое-чему научила меня — я имею в виду астом.

Брови у Ленань удивленно поползли вверх.

Виталий, не отрываясь от дороги, соорудил посреди бегущей навстречу серой полосы небольшое уютное озеро и пустил от него в сторону Ленань веселый быстрый ручеек.

17 июля 1999 года. Саратов.

Перед самым въездом в Энгельс Виталий поменял на «уазике» номера. Если местные коллеги дали патрульно-постовой службе наводку, пусть гаишники не беспокоятся. Хвост ему совершенно не нужен.

Проблему с камушками нужно было улаживать быстро и тихо. Способ улаживания проблемы сомнений не вызывал. Доехав до первого — уже в Саратове — частного ювелирного магазина, Виталий припарковался, вышел вместе с Ленань из машины и в последний раз кратко ее проинструктировал.

В магазине были две девочки за прилавком и охранник в камуфляже и с кобурой на поясе. Виталий подошел к барышням.

— Прошу прощения, — начал он.

Ближайшая барышня со скучающим видом, едва озаботившись наклеить на лицо дежурную улыбку, оторвалась от кроссворда. Однако при первом же взгляде на Ленань в глазах у нее блеснула искорка интереса. Прикидывает, сколько стоило это платье где-нибудь в Лондоне или в Нью-Йорке, подумал Виталий. И как бы ей самой обзавестись чем-нибудь похожим, хотя бы за двадцатую часть исходной суммы. Столь же незамысловатым и безупречно элегантным. Открыть ей, что ли, секрет фирмы? Ивантеевская швейная фабрика. Но вслух он сказал:

— Прошу прощения. Мне хотелось бы оценить одну вещь.

— Какую вещь?

— Хорошую и очень дорогую. Я могу поговорить с вашим оценщиком?

— Почему бы и нет, — пожала плечами барышня, продолжая мерить взглядом Ленань, — пройдите вон туда, налево.

Обернувшись, чтобы кивнуть своей спутнице, Виталий обратил внимание, что и охранник тоже не отрывает от Ленань глаз. Правда, его явно интересовало как раз не платье, а то, что это платье оставляло открытым. И то, что под платьем только угадывалось. И еще он обратил внимание, что место это Ленань откровенно неприятно.

Оценщик оказался пожилым, лет шестидесяти, евреем в мятом клетчатом костюме и без галстука. Он обильно потел, и рубашка на нем была расстегнута до середины волосатой груди.

— Ну, что у вас, молодые люди?

— У нас камушки, — сказал Виталий, доставая из кармана кисет.

— Что за камушки?

Виталий развязал шнурок и выудил наугад один из бриллиантов, попутно соорудивши слева от себя астом и дав Ленань в астоме знак. Бриллиант он вынул самый крупный из тех, что попали в щепоть.

Оценщик вставил в глаз стеклышко и принялся поворачивать камушек то так, то эдак. В астоме плеснули хвостами и зависли над поверхностью две крупные серебристые рыбы. Виталий послал свою тень взять их. Астом исчез. Ленань с усталым видом опустилась в стоящее у стены кресло.

— А позвольте вас спросить, молодые люди, — оценщик поднял на Виталия глаза. — Откуда у вас такая вещь?

— От бабушки досталась. В наследство.

Виталий все еще никак не мог прийти в себя. Ленань просигнализировала ему — двести. Двести тысяч долларов. Даже если им удастся выручить за него половину этой суммы, на один этот камень можно будет скупить все аптеки города Саратова.

— Хорошая у вас была бабушка, — оценщик снова склонился над камушком.

— Большевики в свое время не нашли. А бриллианты — семейные. Старые бриллианты.

— Да, огранка не новая. И не российская. У нас так не умеют. Но это и не «Де Бирс», и не Амстердам. Вы, часом, не знаете, откуда у вашей бабушки…

— Давайте ближе к делу, — перебил его Виталий.

— Давайте, давайте, — тут же согласился оценщик. — Я могу предложить вам за этот камень, ну, скажем, тридцать тысяч.

— Мало, — сказал Виталий.

— Подумайте, подумайте, молодой человек. Это же тридцать тысяч. Это же тысяча двести долларов. И никакого налога…

— Так вы о рублях говорите? — проговорил Виталий. — Лена, пойдем отсюда. В этой шмуклевальне малахит от мельхиора не отличают.

— Погодите, погодите, молодой человек. Я беру свои слова обратно. Я готов дать настоящую цену.

Виталий обернулся и поднял бровь.

— Я дам вам восемь тысяч долларов. Нет, восемь пятьсот. Но выше я пойти не могу. Вы поймите, если сделку пропускать через официальные бумаги…

— Слушайте, папаша, — в голосе у Виталия послышались вкрадчивые интонации причерноморского налетчика. — Ваш бизнес липовый. Если вы не знаете настоящую цену вещи, вы сидите не на своем месте. Если вы знаете настоящую цену вещи, но пытаетесь втереть мне очки, я могу обидеться, поскольку вы делаете это очень настойчиво. А если я обижусь, то валет со ржавым шпалером вам никак не поможет. Папаша, я знаю настоящую цену этой вещи. И не только ей. У меня таких есть и кроме этой. Этой настоящая цена будет двести тысяч зелеными.

Оценщик ошарашенно вскинул на него глаза.

— Но вы же понимаете…

— Я все понимаю. И еще я очень спешу. А потому могу из чистой любезности, пока вы мне окончательно не разонравились, продать ее вам — или через вас, если у вас нет таких бабок, — ну, скажем, за сотню. Но не ниже. Вы это усвоили, папаша?

— Да, вы правы, вы, конечно же, правы, — засуетился оценщик. — И в цене, и в том, что у меня таких денег нет. Ни при себе, ни вообще. Но если вы согласитесь немного подождать, я могу свести вас с очень богатыми и порядочными людьми. У них хватит денег и на этот камушек, и на другие тоже. Мне нужны два дня…

— Я же сказал вам, папаша, что очень тороплюсь. И при ваших пусть даже пяти процентах навара — это если я отдам его за сто пять, я думаю, есть смысл суетиться.

— Понял, понял. Тогда — тогда сегодня, я могу созвониться с ними сегодня. Я могу созвониться с ними прямо сейчас. Погодите немного. Посидите здесь. Я на пять минут. Буквально на пять минут.

Не было его минут двенадцать.

Он влетел потный, шумный, улыбающийся.

— Все договорено, — с порога сообщил он, — если хотите, можно ехать прямо сейчас. Нас будут ждать через полтора часа. Тут недалеко. По дороге заедем куда-нибудь, перекусим. Плачу я. Вы — мои гости. И еще раз — извините великодушно за нелепую сцену, которую я перед вами тут разыграл. В наши дни не отличишь порядочного человека от какого-нибудь… — Он запнулся. — Вы, конечно, на машине?

— На машине, — коротко ответил Виталий.

— Тогда едем, я просто умираю с голода. И запомните, плачу я. Кстати, Феликс Матвеевич. А вас, простите, как?..

— Большаков, — сказал Виталий. — Илья Большаков.

И поймал на себе удивленный взгляд Ленань.

Но ее удивление было — ничто — по сравнению с тем удивлением, которое испытал уважаемый Феликс Матвеевич, которого у дверей магазина поджидал не джип и не «мерс», а обшарпанный и запыленный «уазик».

— Ну что, едем? — выглянул с водительского сидения Виталий. — Только вам, извините, придется в кузове. Не сажать же девушку на ящики.

17 июля 1999 года. Саратов. 13.48.

За столиком в «Барракуде» Феликс Матвеевич с удивлением наблюдал за Ленань — та почти ничего не ела, и только десерт из взбитых сливок с фруктами, орехами и шоколадом явно пришелся ей по вкусу. Но сама ее манера сидеть за столиком, держать ложку и смотреть на окружающих была настолько откровенно чужеродной, что оценщик волей-неволей постоянно останавливался взглядом на ней — потом быстро стрелял глазами в сторону Виталия и моментально переключался на собственную тарелку. А уж когда она открыла рот и заговорила…

После «Барракуды» поехали куда-то далеко, на самый край города — в небольшой поселок, почти сплошь состоявший из частью недостроенных «крутых» особняков с башенками, эркерами, колоннадами, террасами и прочим набором архитектурных излишеств. Оценщик указал на массивный дом из красного кирпича, стоявший на краю поселка — за высокой чугунной решеткой на могучих обложенных мраморной плиткой столбах. Во дворе стояли машины. Новенькая «Нива», элегантный «вольво» и, как положено, могучий джип, высотой с ленинский броневик, а габаритами раза в три пообъемистей. На этом фоне старенький «уазик» выглядел почти вызывающе. Ленань посмотрела на Виталия и пустила на него густую волну желтых листьев.

— Ага, — сказал Виталий. — Понимаю.

Что ж тут непонятного. Даже и без Ленань все было бы ясно. Вряд ли хозяин один ездит на всех трех машинах. Вполне вероятно, что к нему просто съехались гости. Летом, в самую жару, в середине дня. Ну да, как же, на камушки полюбоваться.

Ворота открыл симпатичный молодой человек — стриженный под ноль, совсем без лба, зато с такими могучими надбровными дугами, что Ом по сравнению с ним был — наследный принц. Наверняка большой ценитель драгоценных камней и вообще всего прекрасного. Можно было, конечно, сразу разворачиваться и уезжать. Но, с одной стороны, уже нарисовались, а с другой — где гарантия, что следующий оценщик не притащит их сюда же. Виталий незаметно снял табельный «Макаров» с предохранителя. Так, на всякий случай. Шум поднимать, да и вообще привлекать к себе внимание им совершенно ни к чему. Да и с таким, как Ленань, рентгеном бояться вроде нечего. Но — береженого Бог бережет.

Виталий оглянулся на Ленань и включил астом. Людей в доме было шестеро — не считая мордоворота-привратника. Они вооружены? Да, вооружены. Все? Нет, не все. Привратник не вооружен. И еще двое, в доме.

— Ладно, пошли, — сказал Виталий и, нагнувшись к уху оценщика, шепнул: — Глядите, папаша. Как бы вам без дивидендов не остаться. Не сердите меня, папаша. Ой, не сердите.

Оценщик явно нервничал, но постарался скроить самую благостную мину, на которую только был способен, и быстро-быстро пошел вперед.

За парадной дверью был холл. В холле было пусто, но повели их прямо, а слева в холл выходила еще одна дверь, и Ленань показала, что за ней стоят двое. И что они вооружены.

Длинным сумеречным коридором оценщик довел их до массивной резной двери — вполне антикварной, кстати, двери, до смешного не вязавшейся с дорогой безвкусицей, которая буквально бросалась в глаза на каждом шагу. Интересно, откуда они ее сняли. За дверью была большая гостиная, а в ней, небрежно развалившись в креслах, сидели двое: пожилой восточного вида красавец, с благородной сединой на висках и в безупречном легком костюме, и вертлявый мальчик в очках, в футболке и потертых джинсах. У мальчика внешность была вполне среднерусская.

Ленань просигналила, что именно эти двое и не вооружены. То есть стреляющего оружия у них нет. Хотя у молодого есть при себе какой-то странный нож, и он все время о нем, о ноже, думает. Но в комнате их не двое. Третий стоит за оконной шторой. Как в дурном боевике, усмехнулся про себя Виталий. Меньше, ребята, нужно телевизор смотреть. Еще один вооруженный человек стоял за задней дверью. Обложили по всем правилам. Тут даже и с «макаровым» будет непросто. Что ж, нужно брать инициативу в свои руки. Не сразу. Но достаточно оперативно.

Пожилой кавказец встал с кресла и жестом пригласил гостей садиться.

— Меня зовут Виссарион, — представился он. — Для друзей я просто Бесо. А это, — он обернулся к вертлявому мальчику, который даже и не подумал оторвать свою тощую задницу от кресла, — это Алексей. Мой друг и компаньон. Присаживайтесь. Отдохните с дороги. Вы ведь издалека?

— Издалека, — ответил Виталий. — Но, может быть, мы сразу перейдем к делу? Я очень спешу.

— Не обижайте мой дом, — развел руками Бесо. — Выпейте с нами. Посидим, поговорим. А потом уже и к делу. Феликс сказал, что люди вы серьезные. Может быть, наш разговор понравится и вам, и нам. И выйдет так, что сегодня мы с вами увидимся не в последний раз. Нам нужны серьезные люди. Так, знаете, надоело возиться со всякой шпаной.

По-русски он говорил очень чисто. И только на междометиях, на ударных слогах проскальзывал легкий грузинский акцент. На среднем пальце правой руки Виталий заметил перстень-наколку. Аккуратный ромб, поделен на четыре части, две закрашены, две чистые. И в середине — свастика. Все ясно. Центровой. Вероятнее всего, вор в законе. Дом скорее всего его. И братва — тоже его. А кто этот мальчик, который так беззастенчиво пялится на Ленань? На шестерку явно не похож. Да и на зама по оргвопросам.

— Спасибо за приглашение, — Виталий провел Ленань к креслу, но сам садиться не стал, а вместо этого, придвигая Ленань кресло, незаметно сместился поближе к окну и к шторе. — Наши имена…

— Да-да, Феликс мне сообщил, — Бесо плеснул коньяку в три крохотные серебряные рюмочки, сплошь покрытые густым чеканеным узором. Над четвертой рюмкой он задержал горлышко бутылки и вопросительно посмотрел на Ленань.

— Может быть, дама предпочитает вино? Настоящее грузинское вино. Не ту отраву, которую продают сейчас в магазинах.

— Еще раз спасибо. Дама не пьет. Да и я обычно не пью, пока не могу быть уверенным в собственной безопасности — и в безопасности дамы.

— Вы хотите обидеть мой дом? — В голосе Бесо звякнула неподдельная обида.

— А вы хотите сказать, что кроме нас тут никого нет, и что оружия здесь тоже нет?

— Молодой человек, я пригласил вас к себе в дом, надеясь, что вы серьезный деловой партнер…

— Ну тогда извини, земляк, — перебил его Виталий и от души навесил ногой, с разворота, туда, где должен был располагаться подбородок нарисованного в астоме громилы. И, похоже, не промахнулся. За занавеской что-то хрустнуло, и бандит сполз по стенке, уронив с глухим стуком никелированный «магнум».

Вертлявый мальчик в кресле дернулся было к заднему карману, но Бесо жестом руки остановил его, поставил бутылку на стол и выпрямился.

— А ты действительно парень серьезный, — сказал он совершенно иным тоном.

— Ага, — кивнул Виталий. Он нагнулся и аккуратно подняв «магнум», сунул его к себе за пояс. — Трофей. Если позволишь. Имею полное право. Поскольку лишь из уважения к хозяину дома не завалил двоих придурков, которые так смрадно сопели из-за двери в твоем сраном холле, что меня чуть не вырвало. Оценщик твой постарался. Накормил от души. И страшная охота была поразмяться. Но не стал. И, опять же, из чистого уважения не стану валить сейчас того козла, который торчит у тебя за дверью. Вон за той. А ты, мальчик, — обернулся он к вертлявому, — с перышком поосторожней. А то обрежешься ненароком. И перевязать не успеем. И глазки-то спрячь, спрячь. Пригодятся еще, глазки-то.

— Ты гони, да не загоняйся, — в первый раз подал голос юркий мальчик. — Ты нас не знаешь, мы тебя не знаем. Все законно. Ты вон тоже стволом запасся. На всякий случай. Ну, и мы на всякий случай. Ладно, погорячились и будет. Покажи товар.

— Покажи деньги.

— Сомневаться в наших деньгах?

— Сомневаться в нашем товаре? Оценщик камень видел. Цена — двести штук. Отдаю за сто пять. Торг неуместен.

Мальчик перевел взгляд на Феликса, который, как только запахло жареным, предпочел схорониться в дальнем углу комнаты — не то чтобы спрятался, но встал за отодвинутое почти что к самой стене кресло. Феликс кивнул. Похоже что, как ни странно, главным покупателем здесь — если и не вообще главным — был этот бойкий юноша.

— Бесо, пусть ребята принесут деньги, — мальчик с усталым видом откинулся в кресле.

Бесо подошел к столику и явно напоказ, нажал вделанную с нижней стороны столешницы кнопку, два раза. Виталий отошел к стене и расслабил мышцы.

Ведущая в коридор антикварная дверь бесшумно отворилась, и в гостиную вошел невысокий, но крепко сбитый мужик лет сорока. В руках он нес спортивную сумку. Поставив сумку на стол, он почтительно отошел в сторону и встал, сложив на животе руки. Мальчик расстегнул сумку и принялся выкладывать на стол пачки стодолларовых купюр. Отсчитав десять, он поднял голову и вопросительно посмотрел на Виталия.

— Тасуй, тасуй, — сказал Виталий.

— Неохота пачку рвать. У тебя еще есть камни. Много камней. Мы возьмем все.

— Я продаю один камень. За сто пять штук. Когда мне снова понадобятся бабки, я найду людей и продам еще. Дошли еще пять штук, и мы в расчете.

— Ты не понял, — все так же спокойно, глядя прямо в глаза Виталию, продолжил молодой человек. — Мы хотим взять все.

На Виталия плеснуло потоком желтых листьев. С двух сторон — от стоящего сложив на животе руки быка и сзади, из-за пришторенного окна.

— Слушай, мальчик, — как бы случайно убирая спину из возможного сектора обстрела за стену, сказал Виталий, — ты начинаешь действовать мне на нервы. Уважаемый Бесо, — обратился он к грузину, — как вы, такой уважаемый человек, можете работать с беспредельщиками? Если этот гнилой базар будет продолжаться и дальше, мы прекращаем торги. Мне перестает нравиться этот город. В нем порядочный человек не может спокойно продать принадлежащую ему вещь и быть уверенным, что его не собираются подстрелить в спину через окно.

Бесо и Алексей переглянулись.

— Будьте добры, — продолжил Виталий, — позовите сюда всех своих людей, и пусть они сложат оружие на пол. И без фокусов. А то, боюсь, некоторым из вас сегодня крупно не повезет.

То, что произошло дальше, длилось не более нескольких секунд, но Виталий, как обычно в серьезной драке, видел каждый жест, каждое мельчайшее движение растянутым во времени почти до бесконечности. Сначала из-за окна хлынул густой поток листьев, Ленань повернула голову, и с той стороны стекла раздался душераздирающий крик. Виталий успел увидеть в астоме, как стоящий на стремянке человек, уронив винтовку, хватается за глаза — такое впечатление, что ему в лицо плеснули кислотой. И тут же, упреждая попытку стоявшего наготове бандита выхватить сзади из-за пояса пистолет, Виталий колесом катнулся в сторону и подшиб дернувшуюся было за ним руку с пола ногой. Пистолет был с глушителем, пуля с тупым щелчком влетела в потолок — хорошо, что навесной, а то бы срикошетила. Виталий, вырубив стрелка, уже нянчил в руке «магнум» и держал на мушке открывающуюся заднюю дверь, и как только она отворилась окончательно, послал пулю ровнехонько между глаз еще одному быку, уже державшему перед собой на вытянутых руках пистолет, но не успевшему сориентироваться в переполненной движением комнате. Вторую пулю поймал Бесо, метнувшийся было к креслу, где скорее всего тоже был ствол. Третью — дернувшийся не вовремя и совершенно зря Феликс Матвеевич. Оставался мальчик, и Виталий уже повел стволом в его сторону, но то, что он увидел, заставило его удивленно опустить пистолет и напомнить себе, что человек с отвисшей челюстью выглядит до странного нелепо.

Алексей, очевидно, пытался схватить Ленань — закрыться ею как щитом, приставить ей нож к горлу, чего проще. По крайней мере левая его рука сжимала запястье девушки, а в правой был тот самый «хитрый» нож — выкидной, полированный, с длинным волнистым лезвием вроде малайского криса. Но то, что он делал, объяснить какой бы то ни было внешней логикой было абсолютно невозможно. Потому что он, не выпуская из левой запястья Ленань и удивленно, ошарашенно, потерянно глядя ей прямо в глаза, аккуратнейшим образом вскрывал себе правой рукой горло. Этим самым своим хитрым ножом. А Ленань сидела и смотрела на него, такая же спокойная и сосредоточенная, как пять и как десять минут назад. Потом осторожно высвободила руку и встала. Мальчик дернулся, как будто его отпустили с привязи, и тут же, хрипя и заливаясь кровью, упал на пол.

— Надо быстро уходить отсюда, — сказал Виталий.

Он аккуратно вытер рукоятку и спусковой крючок «магнума» носовым платком и положил пистолет на пол. Орудие убийства налицо. И, как всегда, безо всяких опознавательных знаков.

Обернувшись, он увидел, что Ленань вешает на плечо спортивную сумку с долларами.

— Ты что? Зачем ты это взяла? Положи на место.

— А равве мы не зза день'ами рри'йеххали? — устремив на него ясные серые глаза, ответила Ленань.

Вот тебе и невинная овечка. Вот тебе и священная история параллельной расы, которая рассорилась с мерзкими людьми оттого, что те имеют нездоровую наклонность к убийству. У нее это получилось ничуть не хуже, чем у профессионального киллера. С той разницей, что киллеры по большей части не обладают такой силой внушения. Ну и что теперь? Объяснять ей, что эти деньги наверняка грязные? Она вряд ли поймет, что такое грязные деньги. Хотя — кто ее знает? В любом случае деньги есть, камушки целы, нехорошие ребята наказаны и можно ехать продолжать успешно начатую гуманитарную миссию.

— Н-да, — произнес Виталий, — с тобой бы банки грабить. Цены бы тебе не было. Послушай, там еще один — на воротах.

— Он ппит, — спокойно и просто сказала Ленань. — А потом ссе ййабудет. Соссем ссе.

— И даже наши лица?

— Да.

— А эти — они все мертвые.

— Неет, не ссе. Он ййивой, — она указала на лежащего за шторой бандита. — И он, — на Феликса.

— И еще тот, что снаружи, — подытожил Виталий. — И они, что, тоже все забудут, когда придут в себя?

— Да, ссе ййабудет.

Виталий подхватил у нее сумку и пошел по коридору к входной двери. Оставалось только надеяться, что в соседних недостроенных коробках никого не было и никто не заметит их «уазик». И не запомнит. Впрочем, номера все равно липовые. А у них с Ириной алиби. В случае чего, все йети подтвердят, что в это самое время они дружной и веселой компанией пили за межрасовое взаимопонимание у Ома под дубом. А после первого же допроса следователь забудет, что по нечаянности сжег все свидетельские показания в мусорном бачке. И что он с утра вел какое-то дело. Да и вообще, что он следователь.

Вторая половина июля 1999 года. Волга.

На две недели Виталий полностью выпал из всякого сколь-нибудь человеческого — как бы странно ни звучало это слово в стране йети — распорядка жизни. Ирина видела его только от случая к случаю, когда требовалось точно перевести прибывшим из самых разных мест медикам-фэйри какое-нибудь особо заковыристое медицинское понятие. От йети в этом «мозговом штурме» принимали участие двое старых седых знахарей — настолько седых, что их порой бывало трудно отличить от их же собственных теней в астоме, а потому общение с ними напоминало какое-то сюрреалистическое кино.

Виталий и Ленань, исчезнув почти на трое суток, пригнали из Саратова «уазик», битком набитый медикаментами и медицинским оборудованием. Который целая бригада йети разгружала и перетаскивала по частям на остров целую ночь. Картинка была еще та — ни дать ни взять пандемониум. Огромные черные тела, а в руках так и летают коробки с ящиками.

Насчет конкретных обстоятельств сделки с продажей камушков Виталий не слишком распространялся, но Ирина с лету поняла, что без проблем не обошлось. Вместе с медицинскими грузами прибыла спортивная сумка, в которой осталось что-то около полумиллиона долларов сотенными купюрами. И камушки Виталий израсходовал далеко не все — если вообще хоть что-то израсходовал. Ирина присутствовала при диковатой сцене, когда капитан Ларькин, чья зарплата по основному и единственному месту работы составляла в лучшем случае долларов сто пятьдесят в месяц, пытался всучить представителю параллельной цивилизации, уважаемому Ахх-Ишке, как мешочек с камнями, так и эту самую сумку. Ахх-Ишке, однако, брать камни отказался наотрез, а от денег и вовсе отмахнулся как от чего-то не заслуживающего никакого внимания. И как ни убеждал его Ларькин в том, что деньги могут понадобиться на закупку тех же самых медикаментов, толку не было никакого. Если фэйри понадобятся деньги, у них найдется еще не одна такая коллекция камушков. И способы продать их людям и получить желаемое — тоже найдутся. А это все пусть будет подарком Ирине и Виталию в том случае, если все разрешится благополучно — на что уважаемый Ахх-Ишке искренне надеется — и они смогут спокойно вернуться в свой мир. Фэйри не привыкли оставаться в долгу перед теми, кто хочет и может им помочь.

Ирина с Виталием устроили небольшой военный совет, на котором постановили деньги и камни взять и отныне считать их золотом партии. ГРАС в дальнейшем сможет ни в чем себе не отказывать — начиная от самого современного оборудования и кончая миллионом долларов в любой момент на «непредвиденные расходы» — и купить Илюше приличную электробритву, сказал Виталий. Ирина поняла, что это какая-то дежурная ГРАСовская шутка, но смысла ее не поняла, а потому лишь заметила, что на сотую часть этих денег можно бесплатно брить все население земного шара в течение года. Ну отчего же только мужскую? — заметил циничный Ларькин. На этом прения по финансовым вопросам они решили прекратить. Деньги и камни остались в «землянке» у Ома на попечении у Ирины — Виталию теперь было чем заняться.

Он почти постоянно жил теперь на соседнем острове, где, собственно, и был оборудован временный медицинский центр. Фэйри доставили нескольких больных соплеменников. Сама Ирина их не видела, но Виталий рассказывал, что зрелище душераздирающее. Больной йети был только один, и с ним носились едва ли не больше, чем со всеми остальными, вместе взятыми, потому что вообще-то, как выяснилось, больной йети — это нечто вроде единорога: все слышали, но никто в глаза не видел. У йети с болезнями все обстояло до крайности просто — с инфекционными болезнями, конечно, а не недугами, вызванными возрастом или иными житейскими обстоятельствами, вроде длительной отлучки из дома. Заболевший йети либо выздоравливал сам собой через два-три дня, либо так же быстро, через два-три дня умирал. Именно поэтому, кстати, в былые времена те семьи йети, которые довольно тесно общались с людьми, всегда считались среди своих чем-то вроде группы риска. Именно поэтому скорее всего они, эти семьи, и вымерли едва ли не все в одночасье. Так что этот, уже третью неделю балансирующий на грани жизни и смерти йети был для межрасового консилиума под научным руководством академика Ларькина дороже папы с мамой. Были еще, конечно, добровольцы — как фэйри, так и йети, — на которых Ларькин испытывал вакцины. Но это было не совсем естественное течение болезни, а потому, когда к началу третьей недели больной йети пошел, наконец, на поправку, Ларькин впервые в жизни напился местным пивом вместе со всей своей смешанной бригадой до поросячьего визга и полного братания в астоме.

Ирина все эти три недели времени тоже не теряла. Ей попались два очень хороших учителя — Ом с удовольствием тренировал ее во всяческих лесных навыках, Ахх-Ишке преподавал основы магических техник.

В середине второй недели, во время занятий с Омом по технике «астоматического» глушения рыбы, Ирина обратила внимание на общее изменение тональности в генерируемых Омом картинках. Йети явно был чем-то озабочен. Или расстроен. Ирина принялась задавать наводящие вопросы, и Ом вдруг настойчиво стал предлагать ей остаться. Вообще остаться. Навсегда. По собственной воле. И — самое главное — заявить об этом своем желании ему, Ому, чтобы он мог сказать об этом другим уважаемым йети и фэйри. Ирина искренне посочувствовала неискушенному в интригах йети, который, с одной стороны, не должен был и не мог выдавать ей, чужой, всей той информации, которой, очевидно, обладал, а с другой стороны, не сумел не выдать. Самое забавное, что на следующий день они увиделись с Виталием, и тот сообщил ей, что Ленань предлагала ему то же самое. И себя в придачу, подумала Ирина, живо представив себе эту картину и забыв, что Виталий тоже за это время кое-чему научился. Ларькин прищурился, сказал: «Не стерви», и ей пришлось просить прощения.

И лечение, и учение шли своим чередом, но атмосфера по мере приближения Виталия к окончательному разрешению проблемы явно сгущалась. Ом ходил мрачнее тучи, в особенности после каждого очередного возвращения с какого-то расположенного довольно далеко от его собственной территории острова, на котором у йети находилось нечто вроде канала прямой астоматической связи с несколькими поселениями фэйри и, самое главное, с чем-то вроде координационного совета, объединявшего довольно значительное количество их общин.

А потом настала ночь великого исхода. Ирина проснулась в полной темноте как будто по команде. То есть, собственно говоря, именно по команде она и проснулась — приснился сон с водоворотом осенних листьев и с тенями Ома и Ленань, пробирающимися к ней сквозь этот запредельный листопад. Она успела встать, глянуть на часы (с подсветкой, что у Ома в берлоге было не лишним — половина третьего) и более или менее привести себя в порядок, когда через дубовый «дымоход» к ней спустились Виталий и Ахх-Ишке.

— Ты проснулась? — спросил Виталий, увидев в астоме ее стоящую на одной ноге фигуру.

— Что случилось? Майор Борисов пригнал на поиски дикую дивизию? — спросила она.

Виталий, вернувшись из Саратова, сообщил ей по большому секрету, что он успел позвонить в ГРАС, дорвавшись на одной из оптовых медицинских баз до телефона и улучив минуту, пока Ленань на что-то ненадолго отвлеклась. Говорить по делу он, естественно, не мог — в астоме все сразу стало бы «слышно». Но на то, чтобы произнести кодовую фразу, означающую внештатную ситуацию и необходимость задержки на неопределенный срок, — на это времени хватило. И на то, чтобы сказать еще одну фразу — «ситуация категории Бета», — Ирина эту фразу не вполне поняла, однако ясно было, что речь идет о переоценке «аномалии» по какой-то принятой в ГРАСе шкале.

— Почти угадала, — сказал Виталий. — Дикая дивизия идет. Правда, без майора Борисова. Ленань по нашей милости пошла на должностное преступление. Она единственная была на постоянной связи с каким-то их центром, и ей оттуда сообщили, что сегодня ночью принято окончательное решение. О нашей дальнейшей судьбе. Она не вдавалась в детали, но если они до нас доберутся, Саратова тебе больше не видать.

— Кто — они?

— Какая-то их группа захвата. Они, похоже, не слишком доверяют местным йети, а потому выслали сюда свою боевую команду. Ленань говорит, что ребята действительно крутые и что по сравнению с ними она — школьница. А я видел ее в Саратове в действии. Не очень было похоже на школьницу. Местным йети они, кстати, не доверяют не без основания. Как выясняется, еще неделю назад они приняли решение нас не выдавать. И Ом все это время уговаривал фэйри ничего подобного не предпринимать.

— Они бы ничего подобного и не предприняли, — вмешался в разговор Ахх-Ишке. — Но произошли некоторые весьма неприятные события, которые потребовали незамедлительной отлучки уважаемого Донна и всей его команды. А без них сторонники Балора и Морригу в совете имеют большинство. Мы с Ленань прекрасно понимаем все обстоятельства принятия этого крайне недальновидного на наш взгляд решения, а потому будем действовать на свой страх и риск. Вы очень нам помогли — Виталий позавчера закончил основную часть работы, а с остальным наши специалисты справятся и без него, — и было бы просто свинством с нашей стороны отплатить вам такой неблагодарностью. Йети тоже, кстати, все понимают, поэтому их решение не выдавать вас не будет иметь никаких серьезных последствий. То есть они не будут сопротивляться и отбивать вас у наших боевиков. Они просто переправят вас в безопасное место. А оттуда — в Саратов. В Саратов наши бойцы уже не сунутся — это было бы против всяких правил, и даже Балор с Морригу на такое не пойдут. Так что собирайтесь как можно быстрее. У нас еще есть немного времени — но совсем немного. Группа прибудет на пункт телепортации буквально через несколько минут. Йети, естественно, не поведут их сюда, но они и сами неплохо знают местность.

Собираться Ирине было собственно — только подпоясаться. То есть взять сумку с долларами и камнями. Что она и сделала и, вслед за Виталием и Ахх-Ишке, полезла вверх по дубовому лазу.

Наверху светила луна и колыхался оживленный разговор на астоме. Там была Ленань, и Ом, и еще восемь йети — все крупные и крепкие, даже для йети, мужчины. Как только Ирина выбралась на холм, йети окружили их с Виталием довольно плотным кольцом. Ахх-Ишке и Ом в телеграфном темпе забрасывали друг друга какими-то явно усеченными, для быстроты, на военный жаргон похожими картинками — почти сплошь одни пейзажи: острова, излучины проток, приметные деревья. Потом мелькнула вроде бы широкая гладь коренной Волги и какое-то село. Ахх-Ишке прихлопнул руками воздух и обернулся к людям.

— Я попрощаюсь с вами здесь. Кто-то должен встретить наших и попытаться объяснить им ситуацию — йети говорить с ними отказываются. Хотя скорее всего все мои разговоры ни к чему не приведут. Они — что-то вроде вас. Спецслужба. И они получили приказ. — Он продублировал, скорее всего по чисто переводческой привычке, свою речь в астоме — сильный толчок обеими руками вперед: группа зеленокожих фэйри, послушных движению направляющих рук.

— А что будет с вами? — спросила Ирина.

— Обо мне не беспокойтесь. Я, как это у вас называется, человек Донна. И без его ведома никто меня не тронет. Вот с Ленань сложнее. Потому что она как раз коллега тех самых ребят, которые скоро начнут вынюхивать ваши следы.

Виталий обернулся к Ленань. Она потупила взгляд и молча положила руку ему на плечо.

— Поэтому она сейчас пойдет с вами. А потом — потом разберемся.

Виталий шагнул к Ахх-Ишке и крепко пожал ему руку. Ирина взмахнула рукой. Ом рыкнул что-то маловразумительное и толкнул вперед руку. Плотная группа йети с людьми и Ленань в середине быстрым шагом направилась в глубь острова, на запад.

— Куда это мы? — шепотом поинтересовалась у Виталия Ирина.

— Фэйри первым делом станут нас искать на пути в Сеславино и в самом Сеславине, у Ольги. Поэтому нас поведут в другую сторону.

— Но там же Волга.

— Вот именно. Они переправят нас на ту сторону, а уже оттуда, через Терешку — в Саратов.

— А для Ольги это не опасно?

— Там уже заседает вся родня Ома. И не хотел бы я сейчас оказаться на месте тех приятелей Ленань, которые попробуют сунуться в дом. Впрочем, они и не станут пробовать. Как только поймут, что их обманули. Так что ни для Ольги, ни для Андрея опасности никакой.

— А зачем они взяли нас в кольцо?

— Для скорости. Там увидишь. Мы сюда шли именно таким порядком. А еще — если они будут по краям, а мы в центре, фэйри труднее будет поймать наш астом. Ладно, поговорим после. Пошли быстрее.

Йети вели их какими-то своими тропами, с такой большой скоростью, что даже тренированное тело Ирины приспособилось к ней далеко не сразу. Начался довольно густой лес. По двое йети подхватили людей и Ленань с обоих сторон под руки, и дальше был почти что полет — как будто во сне: бегущая по небу параллельным курсом луна, мелькают по бокам деревья, и земля то и дело пропадает под ногами, то на несколько секунд, то на целую минуту. Ирина бежала — то есть летела — в затылок Виталию и с удивлением наблюдала, как он, такой большой и могучий, зависает время от времени между двух огромных темных тел. Как ребенок. Как пушинка.

Иногда по дороге встречались протоки, и Ирина так до конца и не поняла, как они их перескакивали. Аки посуху. Вымокла она, конечно, по уши, но ночь была теплая, ногами — когда ноги доставали до земли — шевелить приходилось дай боже, так что замерзнуть было никак невозможно.

На берегу Волги их ждала, как ни странно, обычная лодка — приличных размеров дощаник, с уключинами и веслами, все как положено. Ом объяснил на астоме, что такого добра весной половодье каждый год несет в изобилии. И каждый год йети ловят пару лодок — на всякий случай — причем не моторных, а вот таких, гребных. Так привычней. В моторах они все равно ничего не понимают. А ближе к зиме оставляют их где-нибудь на берегу, повыше. Унесет по весне вода — ничего, другие будут. Не унесет — значит, напрягаться не надо. Обычно они плавают на тот берег своим ходом — так и быстрее, и проще. Но иногда нужно переправлять грузы. Например, ту же соль. Соляные озера есть только на левом берегу Волги, а несколько семей живут на правобережных островах. А одна — и вовсе в лесах между Волгой и Терешкой. Так что, хочешь не хочешь, приходится пользоваться человеческими приспособлениями.

Восьмерка йети осталась на берегу. В лодку сели только люди, Ленань и Ом. Гребли Виталий и Ом, по очереди. На самой середине реки пришлось остановиться и пропустить идущий по фарватеру, ближе к правому берегу, сухогруз. Ом на всякий случай включил астом, но это была чистой воды перестраховка. Ночью, на Волге — кто там будет к ним с борта присматриваться. Да, собственно, если даже и присмотрятся от скуки. Ну, сидят в лодке люди. Вышли в лунную ночь половить леща на кольцо. Ну, один из них в мохнатом полушубке. Не греет деда кровь, дрожат старые кости, вот и кутается как зимой. Опять же — комары через овчину не кусают.

Пропустив сухогруз, прижались к правому берегу — а вернее, к идущему вдоль берега длинному острову, и пошли по течению. Потом свернули в протоку. Водой идти было теперь выгоднее — дорогу Ом, конечно, нашел бы самую выгодную, но прежней скорости им в лесу, понятное дело, не видать. А другая команда йети, из местных, должна была их ждать только на том берегу, в лесу под Кошелями.

Потом был длинный залитый лунным светом пляж и на нем пять огромных, показавшихся Ирине такими родными фигур, и рядом — пять раскланивающихся седых копий. И моментальный взлет вверх по тридцатиметровому едва ли не отвесному склону, туда, где чернел лес. И снова — полет, на сей раз долгий, на полчаса, не меньше. А потом неглубокий брод через Терешку на окраине той самой деревни, которую в астоме Ом показывал Ахх-Ишке. (У Ирины в памяти всплыло название. Букатовка. Точно, Букатовка. Когда-то с родителями ездили сюда за грибами.) И пять фигур, оставшихся на левом берегу. И царский способ переправы — не замочив ног, верхом на кавалерах. Ленань на Виталии, Ирина на Оме.

На правом берегу нужно было прощаться. До шоссе оставалось метров триста, не больше. Виталий повернулся к Ленань, начал было что-то строить в астоме, потом махнул рукой и сказал:

— Послушай, может — с нами?

— Неет. С вами нне нель'ййа. Так буу'дет соссем ллоххо.

— Но Ахх-Ишке говорил…

— Ахх-Ишке тоййе нее ссе нна'йет.

— Ленань…

— Ви-али.

Ирина отвернулась, повисла на шее у Ома и чмокнула его в приплюснутый обезьяний нос, потом в щеку, а потом в широкие — почти что негритянские губы. И, едва дотянувшись, гладила, гладила его по голове.

— Спасибо тебе.

— Аа-ии-оо. И-иии-мааа.

И Ирина от души порадовалась, что Ольга, даже если бы сейчас здесь и была, не смогла бы понять всего, что говорилось в астоме.

8 августа 1999 года. Саратовская область. Вольский район. 06.23.

Машину они поймали — для столь раннего часа — на удивление быстро. Белая грузопассажирская «Газель» шла из Вольска в Саратов с каким-то мелкооптовым товаром, и водитель, уже успевший соскучиться на пустынной утренней трассе, с удовольствием подсадил не обремененную излишним багажом молодую парочку. А когда за любезность и за скорость ему сунули стодолларовую бумажку (других просто не было), он настолько очумел от счастья, что даже и трепаться перестал, а только жал и жал на газ, не заботясь уже ни о чем, кроме заказанного безумно расточительными пассажирами «с ветерком». При такой скорости до Саратова они должны были добраться максимум за полтора часа.

Самое сложное было вроде бы позади. Оставались только кое-какие мелочи: созвониться перед отъездом с местными коллегами, сделать им ручкой и слезно попросить, чтобы забрали из Сеславино стоящую там на приколе машину с аппаратурой. А аппаратуру — по возможности — переслали в Москву по такому-то адресу. Ирина поинтересовалась: а как же ГРАСовские фирменные секреты, плоды неуемного Ренатова творчества, навряд ли предназначенные для глаз саратовских чекистов.

— Не беспокойся, — ответил Виталий, — все схвачено. Ом послал к Ольге своих. А завтра наведается туда сам. Я объяснил ему, что представляет ценность, а что нет. Он отберет все необходимое и спрячет где-нибудь у себя в берлоге. А потом как-нибудь на досуге, ну, скажем, в свой очередной отпуск, ты сюда наведаешься и вывезешь Ренату на радость, а нам на утешение всех его железных друзей.

— О чем еще ты с ними договорился по дороге?

— Не столько я с ними, сколько они со мной. О неразглашении, как и следовало ожидать. Они нормальные — хотел сказать «люди», забавно, да? — и прекрасно понимают, что от нас потребуют отчета о проделанной работе. И что несмотря на отсутствие астоматических практик в порядке составления отчетности, отделаться банальным «искали-искали, ничего не нашли» у нас не получится.

— Ну и?

— Ну и придется отделять зерна от плевел. Свободу выбора — что говорить, а о чем молчать — они, в общем-то, предоставили нам, понимая, что более надежных гарантий требовать не имеет смысла. Раз уж они нас отпустили за здорово живешь. Так что придется нам с тобой помозговать — что давать на группу, что давать выше, и вообще — давать ли что-нибудь выше. Я так считаю, что делать этого не стоит. Нам, по большому счету, наши параллельные друзья спасли жизнь. И было бы свинством с нашей стороны подставлять их под конторские интересы.

Ирина покосилась на водилу. Но тот был занят, во-первых, дорогой, а, во-вторых, судя по тому, как у него шевелились губы, какими-то сложными финансовыми подсчетами, и на окружающую действительность не реагировал. А если бы даже и реагировал — мало ли о чем у его случайных и более чем щедрых попутчиков могла идти речь.

— Ладно, — сказала она. — Будет еще время поговорить. Что-то у меня глаза слипаются. Давай подремлем до города, а? Ночка сегодня была еще та. Спала себе спокойно, никого не трогала. И тут — на тебе — труба, гроза, свистать всех наверх, выходить с вещами поодиночке.

Договаривала последнюю фразу она уже с закрытыми глазами, проваливаясь в суматошную круговерть дорожного сна, которому не мешают ни тряска, ни кочки-колдобины, ни повороты, ни самые немыслимые положения спящих тел. Собственно, затухание тряски по кочкам-колдобинам ее и разбудило — как будто некие неведомые силы грубо нарушили условия игры.

Машина остановилась, тихо съехав на обочину шоссе. Ирина спросонья подумала было, что и шофер, глядя на спящих пассажиров, тоже заразился вирусом сна и решил немного покемарить, но тут же какая-то другая, трезвая и бдительная часть ее рассудка обратила внимание на странные цвета стоящих вдоль дороги деревьев. Астом. Это астом. Где-то глубоко-глубоко, в самом дальнем закоулке ее души начал раскручиваться тугой клубочек паники. Водитель, глядя прямо перед собой, сидел за рулем и спал с открытыми глазами. Через пятнадцать минут он проснется и поедет дальше. И даже не вспомнит, что к нему подсаживались двое странных пассажиров. А потом будет долго удивляться, откуда это у него в бардачке взялась стодолларовая купюра.

Сидевший с краю Виталий, не открывая глаз, открыл на ощупь дверцу и принялся выбираться из машины. Паника захлестнула Ирину с головой, она вцепилась в него обеими руками и закричала, но он, могучий, не реагирующий ни на что и неостановимый как слетевший с тормозов бронепоезд, даже и внимания не обратил ни на крики, ни на впившиеся ему в локоть Иринины пальцы. Ирина краем глаза заглянула в астом и увидела там Виталия, краснокожего, как и должно, оплетенного с головы до ног уходящими в лес веревками. И веревки были натянуты. И они волокли его в лес. А с опушки ползла, извиваясь, еще одна свора — скользких, всепроникающих, бесконечно протяженных, и Ирина знала, к кому они ползут.

Она обернулась еще раз к Виталию, чтобы в последний раз попытаться его разбудить, и ошалело уткнулась в радужной астоматической реальности в два выложенных поперек дороги из красного кирпича русских слова, огромными, ну то есть совершенно огромными буквами — НЕ СУЕТИСЬ.

Ирина покорно дала веревкам-змеям оплести себя и, похожая на статую Лаокоона, начала медленно, неохотно выбираться из машины. Встав на прохладный и чуть влажный асфальт (перед тем как уснуть, она скинула обувь и с ногами забралась на сиденье), она тихо пошла к лесу, глядя прямо перед собой в широкую спину Виталия, и прикидывая про себя и выписывая каждую мысль отдельной строчкой, курсивом, по-русски:

Они не могут знать, насколько мы владеем астомом.

Они вообще не должны, по идее, знать, что Виталий хотя бы видит астом.

Но если он на самом деле спит, а буквы сложили они специально для меня, чтобы я подумала…

Главное, чтобы они не поняли, что я иду сама, главное до них добраться, пока они этого не поняли.

Интересно, насколько они крутые в драке.

Интересно, сколько их здесь.

Интересно, пользуются ли они хоть каким-то оружием.

Потом она их увидела. Двоих серолицых фэйри в ставших уже привычными красно-зеленых балахонах, с той разницей, что балахоны были еще более бесформенными, чем обычно, а по левому рукаву у каждого шел какой-то сложный витой кант.

Да, астом не слишком густой, скорее всего их только двое.

Да, это просто засада.

Они на всякий случай прикрыли все ведущие в Саратов дороги.

И, наверное, не только ведущие в Саратов.

Тоже, черт возьми, профессионалы, а йети казалось, что они их перехитрили.

Черта едва они их перехитрили. Все схвачено.

Ну, ничего, с двоими мы как-нибудь постараемся справиться.

Хотя, конечно, черт их знает, какие у них в запасе прибамбасы.

Виталий говорил про Ленань, что она…

Дописать последнюю строчку она так и не успела. Виталий уже поравнялся с крайним фэйри, который вынул из складок балахона нечто вроде длинного осиного жала — второй уже тянул откуда-то настоящую, не астоматическую веревку — и сделал еще один шаг вперед. Веревки в астоме прыснули во все стороны и натянулись паутиной, удерживая его на месте. Первый фэйри шагнул к Виталию и приготовился всадить ему жало, как шприц с лекарством (а может, это и был шприц?) под лопатку. Второй тоже двинулся вперед, отматывая веревку. Пора, решила Ирина. Они заняты Виталием. Далековато немного. Сразу не допрыгну. Но — ничего не поделаешь.

И тут она оценила школу. Веревки на краснокожей фигуре Виталия как висели, так и остались висеть. Душа его, его астоматическая тень пребывала во сне и связана была по рукам и ногам. Но рядом с этой отсвечивающей красноватым сиянием копией вдруг появился оригинал — тело без души, работающее как будто само по себе, на голых рефлексах. И это тело нанесло два удара. Всего два. Вернее, и удар-то был один, вот только направлен он был одновременно в обе стороны — и вперед, и назад. Тело Виталия закрутилось вокруг своей оси, перевернулось в воздухе и выстрелило разом рукой — назад, ибо этот фэйри стоял поближе, и ногой — вперед, в челюсть второму. Рука с растопыренными, торчащими вперед пальцами угодила фэйри в переносицу и в оба глаза, снизу вверх, под углом градусов в семьдесят к горизонтали, и пальцы сразу ушли под надбровные дуги. Фэйри не издал ни единого звука — если не считать жуткого чавканья входящих в плоть пальцев. Голова у него дернулась назад, и он упал. Виталий, приземлившись на все четыре, тут же прыгнул еще раз — на отлетевшего от удара ногой и попавшего спиной на ствол акации второго фэйри, который, похоже, получил небольшое сотрясение мозга (Ирина вспомнила тренировочные лагеря, там это называлось — «поймать мутного») и никак не мог теперь сориентироваться в пространстве. Ларькин приземлился рядом с ним на обе ноги и аккуратно, как будто щепу колол, навесил ему ребром ладони по шее, под ухо. Фэйри как-то странно икнул и прилег отдыхать.

— Профессионалы хреновы, — обернулся к Ирине Виталий, сделал круговое движение головой, хрустнув шейными позвонками, и встряхнулся с ног до головы, как собака. — Привыкли, что людей можно морить астомом, как тараканов дустом, и вовсе нюх потеряли. Как, вашу мать, на скотобойне — один колет, другой оттаскивает. Нельзя — это я тебе как старший товарищ младшему по сроку службы говорю, — нельзя недооценивать противника. Ну, что ж, будем надеяться, что по крайней мере один из них в конце концов оклемается. И дотащит другого до своей телепортушки. Иначе может получиться скандал. Агроном колхоза «Красная заря» Евгений Андреич Сидоров, отойдя поутру в кустики отлить, наткнулся на два захолонувших трупа. При ближайшем вскрытии трупы оказались пришельцами из космоса. Каждому, кто сможет оказать помощь в идентификации отпечатков пальцев, оставленных неизвестным землянином на глазных яблоках правого трупа, будет выплачена денежная премия в размере на выпить-закусить.

— Ты что, действительно его убил?

— А черт его знает. Я не в курсе, какие у них черепа. Характерного хруста не слышал. Значит, переносица должна быть на месте. Но вот читать газету «Фэйри таймс» он теперь, боюсь, будет только по Брейлю. Хотя — у них же есть астом. Пусть смотрит мультики. Его пример — другим наука.

— Но Боже мой, какая сука… — продолжила Ирина.

— Не выражайтесь при наших гостях, лейтенант. Это невежливо. Гости могут обидеться и перестать баловать нас своим вниманием. Ладно, по коням. А то что-то наш рулевой совсем заспался. Для того ль рубли платили, чтоб ямщик, зараза, дрых. Тем более что платили мы ему не рубли.

9 августа 1999 года. Москва. 07.10.

Москва встретила их мелким, как через сито, дождичком. Мокрый перрон на Павелецком вокзале, торопливая толпа, беспокойные лица встречающих. Ирина и Виталий, в отличие от большинства пассажиров, шли налегке. Одна-единственная спортивная сумка у Виталия через плечо. У Ирины не было с собой ничего. Даже косметички. Даже кошелька. Поезд пришел без двух минут семь. В Хлебников, по идее, можно было ехать прямо сейчас, но въедливый железнодорожный запах, казалось, пропитал все тело насквозь, и представить себе впереди целый день во всем ЭТОМ было просто немыслимо.

— Виталь?

— Что.

— Как ты смотришь на то, чтобы первым делом съездить по домам. Помыться, переодеться, а потом уже — пред светлы очи, а?

— Исключительно положительно. С одной поправкой. Едем в одну сторону. Или к тебе, или ко мне. Тебя одну я сегодня никуда не отпущу. Да и мне одному с этой сумкой мотаться как-то не очень охота.

— Тогда ко мне. Хотя, конечно, далековато. Но нас сегодня все равно никто не ждет. Можем опоздать хоть на полчаса, хоть на целых — страшно выговорить — тридцать пять минут.

Ехали они в купе, в обществе двух весьма разговорчивых и активных дам. Так что сразу, как только поезд отъехал от Саратова и проводница собрала билеты, оба не сговариваясь завалились спать. Благо обе полки были верхние. И продрали глаза за полчаса до прихода поезда, когда проводница начала требовать от них сдать постельное белье. Так что планы на будущее были не слишком определенные.

— Договорились. А переоденусь я тогда прямо в конторе. У меня там есть во что.

Виталий заметно повеселел. Выйдя на площадь перед вокзалом, он остановил первое попавшееся такси и, не торгуясь с водилой, открыл для Ирины заднюю дверцу.

— Шикуешь?

— Не имеем права?

— Золото партии.

— Да, но кто гнул спину в рудниках? К тому же сумма еще не оприходована. И вообще. Если бы приехали не утром, а вечером, накупили бы мы с тобой нормальной человеческой жратвы, нормальной человеческой выпивки и устроили бы себе отходняк. А уже с утра поехали бы в ГРАС.

— Отходняк еще устроим. А вот есть, честно говоря, охота. Ну, ничего. У меня там, прямо под домом, маленький гастроном на все случаи жизни.

— Прошу прощения, — обратился Ларькин через спинку сиденья к водителю, — если мы заплатим вам в долларах, вы сможете дать нам сдачи в рублях?

— Какой разговор, — был ему лаконичный ответ.

— Ну вот, — Виталий вернулся к Ирине. — И не надо искать обменный пункт. Тогда — полный вперед.

9 августа 1999 года. Москва. 10.35.

Через два с половиной часа, позавтракав купленными в гастрономе деликатесами, искупавшись, переодевшись (Ирина) и побрившись (Виталий), а также накупив на обратном пути полные пакеты всякого буржуйства для перебивающихся, как обычно, с кофе на бутерброды сослуживцев, лейтенант Ирина Рубцова и капитан Виталий Ларькин вошли в Хлебников переулок со стороны Мерзляковского и, пройдя мимо книжного магазина «Англия», направились к штаб-квартире ГРАСа.

Ворота, как обычно, были не заперты, садик, буйный по московским меркам, после месяца, проведенного на волжских островах, показался чахлым и выцветшим, как будто был выткан сто лет назад на пыльном гобелене. В беседке сидел Большаков и спокойно смотрел на них, потягивая из пластикового стаканчика кофе.

— Загорели, посвежели. Отожрались на деревенской сметане. Короче говоря, пока ты грелся у доменных печей, я замерзал на продовольственных складах.

— Смотри, стервец, — буркнул Ирине Ларькин, — сам рад до черта, что мы вернулись живые и невредимые, а понты колотит. Ты погоди, это еще только начало. Пока не достанет, не успокоится.

— Ой, гляньте, люди добрые, — не унимался Илюша, — капитан шепнул на ухо ей запретные слова. Нет-нет, я все понял. Это ситуация класса Бета. Молниеносный роман на фоне южной ночи. События вышли из-под контроля и потребовали от наших полярников задержаться еще на ночь-другую. А ночь была, понятное дело, полярная, а бригада была, понятное дело, ударная…

— А в рыло ты, понятное дело, хочешь прямо сейчас или после наряда по камбузу?

— А что, поесть чего принесли? — сразу оживился Большаков. — Ну, так бы сразу и сказали. А то — мы вернулись, мы вернулись. Флаги, вымпелы, серпантин, цветы все в заднюю машину. Чайник ставить?

— Мажор дома?

— А где ему быть? Так — чайник ставить или нет?

— Ставь, ставь. Только боюсь, перерыв на обед у нас случится не раньше обеда.

— Так значит, вы не только жратвы привезли? Значит, есть что-то и по делу?

— А ну, мухой отсюда, старший лейтенант Большаков! Научили его мама с папой в родном Новогребеневе говорить — на свою и на нашу голову.

— Понял, понял, — Илюша быстрым шагом пошел к веранде. Ирина, шутки ради, пустила стервецу вослед журчащий ручеек в астоме — и вздрогнула сама, когда тот в середине шага вдруг запнулся, остановился неловко, потом мотнул головой и взлетел на крылечко. Ирина обернулась на Ларькина. Тот пожал плечами. Большаков. Чего хочешь жди в любое время дня и ночи.

Борисов ждал их в кабинете. Самое забавное, что действительно ждал. И даже устроил маленькую, совершенно несерьезную выволочку за то, что приехали в семь, а на работу опоздали аж на полчаса. Откуда узнал — да вот, узнал. Ладно, ладно. Илюшина интуиция, как обычно. Проверили на всякий случай списки пассажиров — и надо же. Вагон седьмой, места четырнадцатое и шестнадцатое.

Сам доклад — а собралась на него, естественно, вся группа, включая мрачного, матерящегося вполголоса Рената, который, конечно, так и знал, что непременно что-нибудь поломают или забудут, но чтобы все на свете, до единого винтика, нет, такого он от Виталия не ожидал — сам доклад занял примерно семь с половиной часов. Еще в Саратове, перед поездом, Ирина с Виталием решили переложить ответственность за принятие решения о разглашении-неразглашении на всю группу в целом. А потому выдать всю информацию, какая у них была, до мельчайших подробностей. А Борисова, Большакова и мало-помалу забывающего о потерях и переходящего в по-мальчишески эйфорическое состояние Рената интересовали именно мельчайшие подробности. От габитуса и социальных норм обеих «параллельных» рас до механики астома.

— И что, вы, значит, оба теперь можете говорить между собой на этом вашем астоме, а ни люди, ни техника вокруг — ни слухом ни духом? — У Рената горели глаза, и было видно, что, дай ему волю, он сегодня же помчится на вокзал за билетом, а, добравшись до Сеславина, не слезет с Ольги с живой до тех пор, пока она не познакомит его, «ближайшего друга и почти что родственника» и Ирины, и Виталия, с этим, как его, Омом, или, еще лучше, с хорошенькой девушкой из фэйри, чтобы проще было научиться языку.

— Во-первых, астом не наш, — покорно разъяснял Виталий. — А во-вторых, как выясняется, научиться этим техникам в состоянии далеко не всякий человек. Вот у Иришки это получилось как-то само собой. А со мной и она, и наши параллельные друзья мучились чуть не весь месяц, пока не начал хоть что-то понимать. Да и то — если Иришка или кто-то еще — создаст астом, я его вижу и могу говорить. А чтобы сам… Два раза всего получилось, и то случайно. Один раз был очень злой, а в другой раз — очень пьяный.

После перерыва на обед кончилось время рассказов и приколов и начался собственно анализ. И Ирина с удивлением обнаружила, что Виталий имеет на результаты «проведенного полевого исследования» точку зрения совершенно иную, нежели ее собственная. Он, на правах старшего, дал сперва высказаться ей. И она, естественно, изложила ту версию происхождения обеих рас и нынешнего положения дел внутри каждой из них, между ними, а также во всем, что касается их отношений с людьми так, как считала единственно возможным и правильным. То есть так, как ей об этом рассказывали Ахх-Ишке и Ом.

Потом взял слово сам Ларькин.

Он начал издалека. С того, что в ходе работ по созданию эффективных методов лечения представителей обеих параллельных рас от ряда разновидностей вируса, известного как возбудитель гриппа, он позволил себе одновременно провести ряд исследований клеточной ткани представителей обеих рас на предмет совместимости с… Дальше был целый залп весьма наукообразных терминов, но общий смысл был понятен. Воспользовавшись редкой возможностью и накупив на дармовщинку сложнейшего исследовательского оборудования, он, втирая коллегам по работе очки насчет того, что проводит молекулярные и генетические исследования вируса и пораженных вирусом клеток, в действительности проводил молекулярные и генетические исследования клеток здоровых. На предмет выяснения, хотя бы предварительного, кто же такие на самом деле все эти фэйри и йети. То есть прямую свою работу он выполнил честно и, главное, результативно. Глобальная пандемия гриппа им теперь и в самом деле не угрожает. Но для себя он решал совершенно иные задачи. И вот что он нарешал.

Наряду с тем, что версия о происхождении обеих рас от общего предполагаемого предка с человеческой расой, а если быть точным, от так называемого «недостающего звена» получила по ряду параметров подтверждение, он не стал бы подписываться под этой версией обеими руками. И причина в следующем. Если исходить из данных, полученных по ряду других параметров, то можно с известной долей вероятности утверждать, что обе расы имеют внеземное происхождение. И лично ему, как исследователю, эта последняя гипотеза кажется наиболее вероятной.

Ирина посмотрела на него с удивлением. Ларькин спокойно выдержал ее взгляд и продолжил — почти без паузы.

Сопоставив ряд прямых и косвенных данных, он пришел к выводу, что легенда о взаимном происхождении людей, йети и фэйри от общего предка является не чем иным, как именно легендой, рассчитанной на человеческое восприятие. Причем на восприятие именно современного человека, у которого теория Дарвина во многом подменила былые магические и религиозные схемы. В действительности йети и фэйри являются агентами некой внеземной цивилизации, которая имеет конечной целью колонизовать нашу планету. Или, вернее, имела некогда подобную цель. Потому что, вероятнее всего, в какой-то момент по неким неведомым для нас причинам контакт между базовой цивилизацией и уже высаженным на Землю «десантом» был прерван, и с тех пор обе группы внеземного населения продолжают жить в состоянии постоянного «фронтира».

При этом йети, очевидно, были изначально рабочей расой, предназначенной — если и не впрямую выведенной — хозяевами для выполнения самых трудоемких, вредных и даже откровенно опасных работ. За время, проведенное в земных условиях, то есть в условиях фактической неопределенности, отсутствия прямого управления извне и нарастающей анархии, раса йети обособилась от бывшей расы хозяев, выработала свою собственную культуру и, более того, заставила бывших хозяев признать себя в качестве более или менее равноправных партнеров. На что бывшая раса господ, то есть нынешние фэйри, была вынуждена пойти хотя бы по той простой причине, что индекс адаптации к земным условиям у йети оказался куда более высоким и что нынешняя цивилизация фэйри во многом зависит от своих прежних рабов и слуг.

Тем не менее стратегической целью фэйри является, вероятнее всего, постепенная инфильтрация в господствующую на планете человеческую расу и — в конечном счете — ее подчинение. Если бы эта цель была реально достижима хотя бы в более или менее обозримом будущем, он, Виталий Ларькин, не задумываясь провел бы ситуацию по классу альфа и постарался бы как можно быстрее мобилизовать все возможные силы на борьбу с этой угрозой. Однако все не так просто.

Проанализировав обрывочные данные, поступавшие, кстати сказать, в основном от более дружественно настроенных по отношению к «коренной» расе йети, а именно данные о неких почти непрерывных и жестоких войнах, которые ведутся между фэйри и йети, с одной стороны, и некой таинственной и могущественной третьей силой — с другой, он пришел к следующим выводам.

Во-первых, вторжение на Землю длится, мягко говоря, уже не год и не два. А вероятнее всего, срок прибытия первой и единственной волны переселенцев на нашу планету действительно имеет смысл отнести на многие десятки, если не сотни тысяч лет назад. За это время пришельцы не только адаптировались — как сумели — к местным условиям. И не только выработали свои — зачастую весьма изощренные — формы сосуществования с местными коренными расами. За это время их культуры успели пережить не один период спада и не один период подъема. И выстроить не одну мифологическую по своей природе систему, объясняющую их генезис и роль в дальнейшей истории планеты. Так, например, он совершенно уверен в том, что нынешние йети искренне верят в общее с человеком происхождение. О фэйри он этого сказать не может. Присутствующая здесь Ирина Рубцова может сколько угодно смотреть на него страшными глазами или — если найдет достойные аргументы — возражать по существу. Однако ее опыт общения связан в первую очередь именно с представителями расы йети, а уже во вторую очередь — с представителями расы фэйри. В то время как в его случае все было с точностью до наоборот.

Во-вторых, в указанном выше вторжении на Землю участвует скорее всего не одна раса (если считать йети и фэйри одной расой), а как минимум две, причем находящиеся между собой в перманентном состоянии конфликта. Следовательно, в ближайшие задачи ГРАСа имеет смысл включить обнаружение следов этой — третьей — цивилизации (если считать цивилизации йети и фэйри единой цивилизацией) и возможное налаживание контактов с ее представителями. Хотя бы для того, чтобы получить более или менее адекватную и уравновешенную картину происходящего. А затем — в зависимости от того, какая из рас представляет для человечества наименьшую угрозу, — кооперироваться с ней и договариваться либо о нейтралитете, либо даже о совместных действиях против общего врага. Либо же просто, в лучших традициях спецслужб, натравливать чужаков друг на друга до полного взаимного поедания, с тем, чтобы воспользоваться потом плодами победы. А пользоваться, судя по их с Ириной опыту, есть чем. И если те, третьи, богаты хотя бы в той же степени, что фэйри и йети, то вопрос приоритета — то есть вопрос о том, какая из спецслужб какого конкретного государства первая до них доберется, — есть вопрос отнюдь не праздный.

И третий вывод. По всей вероятности, внутри самой цивилизации фэйри-йети далеко не все в порядке. И скорее всего, даже если бы не существовало выраженной внешней угрозы, она все равно была бы обречена на постепенное вымирание. В силу чисто внутренних причин. И дело даже не в том, что они постоянно балансируют на грани гражданской войны, которая скорее всего регулярно перерастает из войны холодной в войну вполне горячую. Это, конечно, выживанию не способствует. Но есть ряд факторов, которые весьма недвусмысленно указывают на близкий призрак быстрой и окончательной дегенерации обеих половинок расы. Проще говоря — они в генетическом тупике. И постоянное стремление йети и фэйри к смешанным бракам с людьми — один из симптомов. А вернее — один из вариантов выхода. Вот только в подавляющем большинстве случаев рождаются от таких браков отнюдь не герои — что бы они тебе там, Ира, не понарассказывали. Дауны, лиллипуты — это их след в нашем генофонде. Гномы — обратный вариант. И не самый худший. Ты знаешь, Ира, каков генетический след человека у йети? Нет? Этого они тебе не сказали? Так вот, я это знаю. Генетический след человека в расе йети — это маугли. Дети-маугли. Каспер Хаузер и компания. Йети постепенно вырождаются в изначальное животное состояние, из которого когда-то, судя по всему, в результате какого-то широкомасштабного генетического эксперимента, их вывели фэйри. И женщины-йети не очень падки на человеческих мужчин вовсе не потому, что не надеются на взаимность. Вкусы встречаются самые неожиданные. Просто в девяноста пяти процентах случаев рождаются дети-маугли. Животные с телом человека, пригодные для элементарной дрессуры, но не претендующие на какие бы то ни было зачатки разумности. Вот так-то. И это — только один из множества симптомов грозящего этим расам весьма мрачного будущего.

Поэтому, кстати, наиболее трезво мыслящая часть фэйри и йети твердо настроена на постепенный «выход из подполья», на легализацию и завязывание приличных межрасовых отношений с нами. Это ведь тоже отчасти было бы выполнением их главной цели. Они должны были инфильтроваться, и они инфильтруются. А насчет господства — ну что ж, колесо повернулось иначе. Не случись что-то с их базовой цивилизацией триста — или сколько там — тысяч лет назад, были бы мы сейчас на положении йети. Или — как там у Свифта? — йеху? Вот-вот, этих самых йеху. Поэтому, кстати, Ирочка, я и замочил тех двоих спецназовцев в лесопосадке с совершенно чистой совестью. Как спел когда-то на вашем, на аглицком языке Фрэнк Заппа — Them or Us. Они или мы. Извини за произношение. Кстати, в последнем слове мне откровенно антипатично его сходство с аббревиатурой другого потенциального противника, которого нам следовало бы по всем вышеперечисленным позициям опередить, а лучше вообще не подпускать к переговорному устройству. Them or GRAS. Вот это мне больше нравится.

На том и порешили. Информацию дальше себя никуда не пускать. Пока. До тех пор, пока она не будет представлять из себя более или менее четкую картину, а из картины можно будет делать ясные выводы, а на выводах основывать свою позицию и рекомендации к действию. Режим секретности блюсти строжайшим образом — тем более что, как выяснилось, за время отсутствия Ирины и Виталия в ГРАСе было пресечено несколько попыток взлома, как компьютерного, так и самого банального, с проникновением в слабоохраняемое помещение. С какой целью? С очевидной. Информация. Кому-то (кому — пока не выяснили; или же Борисов пока предпочитал темнить, не слишком доверяя в данном случае Ирине) нужно что-то (есть соображения), что есть у ГРАСа. Или нужно просто посмотреть, что в ГРАСе знают, а чего не знают.

Просидели они в тот день в Хлебниковом переулке чуть ли не до полуночи. Обсуждая детали, и планы дальнейших действий, и распределяя — кому что. На ближайшую, не совсем ближайшую и на вовсе отдаленную перспективу. И купленная с утра Ириной и Виталием еда более чем пригодилась. Как, кстати, и деньги. Суммы на непредвиденные расходы нужны бывают всегда, и часто немалые. Где хранить золото партии, в ГРАСе знали. В самом же ГРАСе. Это надежней, чем в швейцарском банке — поскольку над тайником постарались одновременно Ренат и Илья. Виталию и Ирине, как и всякому порядочному вернувшемуся с Чукотки с полной сумкой денег командировочному дали премиальные — вне всяких ведомостей, естественно. Виталию — триста долларов. Ирине — двести. Будет охота устроить отходняк — как раз хватит.

Но охоты устраивать с Виталием отходняки у Ирины ближе к ночи не осталось вовсе. А осталась одна охота — добраться поскорей до собственной постели. Что она и сделала примерно к часу ночи. И завалилась спать. Но перед сном сняла трубку и набрала номер — Лесника, чей же еще.

10 августа 1999 года. Москва. 12.40.

— Ты это серьезно? — спросил Лесник.

Они сидели в маленьком ресторанчике на Пятницкой — Ирина, Лесник и еще какой-то незнакомый Ирине человек, при котором, как сказал Лесник, говорить можно все, что Ирина сказала бы при самом Леснике. Ну что ж, ему видней. Погоняло у этого незнакомого коллеги было то еще — Штази.

— Совершенно серьезно, Лесник. Я была — то есть мы оба были — у них в плену чуть меньше месяца. Иначе я бы так не задержалась.

— А почему они вас отпустили? Или они вас не отпускали?

— Отпустили. Одна партия в пику другой партии. За то, что мы — вернее, мой старший из ГРАСа — нашел для них способ борьбы с очень их беспокоившей эпидемией.

— Стоп-стоп-стоп, — сказал вдруг Штази. — Ты говоришь, он медик? А медикаменты и всякую там прочую медицинскую чухню на дело исцеления этих твоих йети-фэйри он в Саратове, часом, не закупал? В большом количестве?

— Закупал. В большом количестве.

Лесник и Штази переглянулись.

— Дело в том, Оленька (Лесник называл ее при Штази одним из кодовых имен — еще один повод для беспокойства), что в то самое время, когда вы, как ты говоришь, были в плену у этих твоих обезьян и безвылазно сидели на островах, кто-то очень профессиональный угробил нам операцию, которую коллеги нашего друга Штази вели на протяжении последних двух лет. Они, понимаешь ли, отслеживали каналы нелегального вывоза из страны бриллиантов, необработанных алмазов и прочих драгоценных камней. И даже умудрились внедрить в преступную группу своего человека. И вот, когда они уже совсем было собрались всю эту братву повязать, явился кто-то, на «уазике», очень похожем на тот, на котором вы разъезжали по заволжским просторам — только с другими номерами — и дважды наследил. Сначала перестреляв и перерезав всех наших подопечных, включая двоих воров в законе — Беса и Мальчика. Причем, знаешь, что забавно? Забавно, что наш тамошний эксперт голову на отсечение дает — вор в законе по кличке Мальчик сам перерезал себе горло. Представляешь? Самый крутой рэкетир во всем Нижнем Поволжье. Это до чего же нужно было довести человека, чтобы он в присутствии уже схлопотавших свое товарищей пошел на такое. А ведь перерезать самому себе горло, кстати, очень непросто. И не только потому, что это почти невозможно с чисто психологической точки зрения. Проблема в том, что режешь-режешь, а потом вдруг натыкаешься на пищевод. А его перерезать довольно трудно. Так вот, нашего друга Мальчика это не смутило. Справился и с пищеводом. И, судя по всему, очень быстро. Что, сама понимаешь, вызывает массу недоуменных вопросов.

— И еще один повод для массы недоуменных вопросов, — подхватил Штази. — С одной стороны, впечатление такое, что люди — или человек, поскольку все свидетели видели в кабине «уазика» только одного мужчину, — работали очень профессионально. Если он был один — это вообще высший класс. Завалить всю бригаду, которая была вооружена по полной программе и, похоже, была к визиту готова — это просто Голливуд какой-то. А с другой стороны, ни единого контрольного выстрела. В результате трое из потерпевших остались в живых. В том числе, слава Богу, и наш человек. На нем вообще ни единой царапины — он был у них на внешнем периметре, а проще говоря, на воротах, и его каким-то образом выключили, не прибегая к физическим методам воздействия. Так вот, профессионалы, сама понимаешь, таких ляпов не допускают. И свидетелей после них обычно не остается. Хотя все трое, по большому счету, не свидетели. Они ничего не помнят. Даже наш агент — по нулям. Они даже не помнят, как и зачем в тот день оказались у Беса в особняке. Хотя все остальные предшествующие дни могут восстановить едва ли не по минутам. Такое впечатление, что к ним применили какое-то неизвестное нам пока психотропное вещество, способное стирать избирательные блоки памяти.

— А во второй раз он наследил, когда объехал на том же «уазике» несколько оптовых медицинских баз и закупил медикаментов и оборудования на общую сумму примерно в двести пятьдесят тысяч долларов. И расплачивался именно долларами. А из особняка нашего покойного друга Беса исчезла крупная сумма денег — где-то от шестисот тысяч до миллиона долларов. И номера некоторых купюр были у нас на контроле. И часть из этих номеров всплыла на оптовых базах. Ваши комментарии, коллега.

— Это был Виталий. И Ленань.

— Кто такая Ленань?

— Я же вам говорила. Женщина из фэйри. Из тамошнего ГБ. Ее отправили с Ларькиным в город продавать бриллианты, которые фэйри откуда-то достают. Сами. Не из наших промышленных источников. И Виталий, вероятно, по случайности, вышел на этих ваших воров в законе. А они попытались его кинуть. Причем не просто кинуть, а убить. А вышло, сами видите, наоборот.

— А как насчет памяти и перерезанного горла?

— Это Ленань. Астом. Я вам тоже говорила. С перерезанным горлом — это нечто вроде гипноза. Когда тебе вроде как снятся веревки, и они опутывают тебя с ног до головы и заставляют тебя делать то, чего тебе делать вовсе не хочется. С нами на обратной дороге пытались проделать то же самое.

— Ну и как?

— Мы тоже кое-чему научились.

— Бред какой-то, — Штази откинулся на спинку кресла. — Какая-то малонаучная фантастика. Лесник, и ты, что, на самом деле ей веришь?

Ирина наскоро сотворила астом, протянула к Штази веревочки и заставила развернуться к себе. А потом аккуратно приложила его головой об стол. Лицом. Но не слишком сильно.

— Твою мать! — глаза у Штази были чуть не на затылке.

— Не ушиблись? — сочувственно спросила Ирина. — А то могу повторить. Для особо тупых.

— Тихо, тихо, девочка, — вмешался Лесник. — Ты поосторожней со старшими по званию. И сильно, надо сказать, старшими. Хотя аргумент, конечно, убойный. Ну что, Штази, она тебе внятно объяснила. Заметь, еще месяц назад я наизусть знал, что она умеет и чего не умеет. Ничего подобного она не умела. Я ее такому не учил. Потому что сам не умею.

Он обернулся к Ирине.

— Ладно, Оленька. Мы все поняли. Связь как обычно. Если что-то срочное, я сам тебя найду. Спасибо. И — до свидания.

Ирина встала, подчеркнуто церемонно отдала старшему по званию честь и вышла на улицу. Воздух был несвеж и влажен — такое впечатление, что им уже несколько раз дышали, — и московская давящая городская жара только-только набирала обороты. На душе у Ирины было неспокойно. Только вчера договорились не пускать информацию никуда — ни выше, ни ниже, ни в сторону. И первое, с чего она начала свой нынешний день, это встреча с Лесником. И ладно бы только с Лесником. Еще этот Штази. Ирине он совсем не понравился. Леснику, конечно, виднее, но что-то тут не так. Что-то тут не чисто.

Ох, нахлебаюсь я с этой двойной лояльностью, подумала Ирина, шагая вниз по Пятницкой, в сторону ближайшей станции метро. Так все было просто. Был Лесник, и никого кроме Лесника. А теперь… Ну что ж, поживем — увидим.

Главное, чтоб Штази и ему подобные не влезли туда, куда им лезть совсем не надо.

А если влезут — что тогда ты станешь делать? Рано или поздно придется выбирать.