Месяц червень 1654 года, в самом деле, оказался червонным от крови, от всполохов пламени, от разрывов каленых ядер… Трехсоттысячное войско царя Алексея Михайловича, якобы заступаясь за Хмельницкого, пошло войной на Речь Посполитую — на Польшу, — затопив железным потоком и залив кровью всю Беларусь-Литву, так до Польши и не добравшись. Хмельницкий увидел обман, стал думать о другом союзнике, переписываясь со шведским королем, но поздно. Катастрофа литвинского народа уже началась.

Люди, тем не менее, охотнее верили не в заступничество святого Ильи, а в наказание за грехи от древнего Одина. И вот уже потянулись на запад телеги и повозки беженцев с окраин города, убегающих подальше от железного потока царского войска, уже долетал до стен Вильны запах чужих костров. Другие готовили запасы продовольствия на продолжительное время, полагая, что сражение вблизи города разрешит в скором времени мучительную неизвестность.

Любянецкий, слава Богу, оказался жив-здоров и находился в Риге. Правда, этот напыщенный господин так-таки ничего путного за все это время не сделал, похоже, проведя время в распитии вин и в светских беседах с Де ла Гарды. Слуги отказались будить его ночью — Кмитич же хотел встретиться с представителем Княжества не медля.

— Черт с ним! — ругнулся полковник и отправился спать, полагая, что утро вечера и в самом деле мудренее.

Уставший Кмитич заснул, едва приняв горизонтальное положение. Два часа глубокого сна — и вот он уже спешит на встречу с послом и губернатором. Де ла Гарды принял Кмитича с любезной улыбкой, которая тут же слетела с его лица, как только он узнал, что город Вильно захвачен царем. Вальяжный, в кружевах и в мягкой широкополой шляпе, Любянецкий резко побледнел, узнав, что от того города, из которого он выехал в Ригу десятью днями ранее, уже мало что осталось.

Любянецкий и губернатор Риги стали спешно подготавливать подисание договора о взаимопомощи. Это было сделано в тот же день — 10 августа. Атмосфера в Рижском замке во время подписания документа мало напоминала ту торжественность, что царила при первом заключении Унии в Вильне, хотя вызвала колоссальный ажиотаж: зал дворца не смог вместить всех желающих, несмотря на то, что официально пригласили немногих. Кмитич принес в город весть, всколыхнувшую абсолютно всех в Риге: захвачена и горит Вильна, «славянский Карфаген», как здесь называли столицу ВКЛ, один из главных, вместе со Стокгольмом, торговых партнеров Риги! Город пребывал в шоке.

Кажется, только сейчас, при виде этой огромной пестрой толпы, представляющей чуть ли не каждый уголок родного края, Кмитич с ужасом осознал весь масштаб трагедии нынешней войны. Оршанский князь с нарастающим беспокойством думал, что эта война в корне отличается от всех предыдущих, когда для простых людей было все равно, кому платить налоги, все равно, под чьим гербом обрабатывать землю и продавать на рынке товар, а дворянству — все равно, под чьей короной жить, лить бы не трогали их свобод и поместий.

Любой агрессор не виделся опасным, если обещал сохранить маентки шляхте, свободу крестьянам, не ущемлять права горожан. Войны различных королевств, княжеств и царств до сих пор виделись Кмитичу войнами и не народов вовсе, и не государств, а в большей степени войнами сугубо королевских и дворянских семейств, споров за наследство или приданое. Уделы переходили из рук одних родственников в руки других, и, по большому счету, мало что менялось… Сейчас все выглядело совершенно по-другому. От ползущего с востока потока бежали все, ибо захватчики никого не жалели и даже принявшую их сторону умудрялись обманывать, грабить.

— Ня толькі ў сялянскіх хатах, што змаглі адшукаць, забралі, але, сялян у лясах знаходзячы, некаторых насмерць закатавалі, - жаловалась одна из полесских «королев», утирая платком мокрые от слез глаза. Жаловалась полешучка женщине из Каменца. Каменецкие девушки своими огромными наплечными красно-синими платками и красными шапочками напомнили Кмитичу шведок из Риги, а девушки из Вилейки в голубых чепцах — голландок. По традиционному «строю» мужчин и женщин и их рушникам, как по документам, можно было легко определить, кто из какой местности или даже деревни. Кмитич и гетман медленно проехали мимо телеги, где, не обращая на них никакого внимания, сидела молодая, не старше девятнадцати лет смолянка, кормящая грудью ребенка, напевая старую литвинскую колыханку:

Не хадзі, коцік, па лаўцы, Буду біці па лапцы, Не ходзь, коцю, па масту, Буду біці пa xвастy…

Молодая мама пела тихо и печально, умиледно глядя на свое дитя, не особо заботясь, что розовая круглая грудь выставлена всем на обозрение. Ее ребенок мирно сосал молоко, упершись крохотной ручонкой в материнскую грудь. То, что это смолянка, Кмитич определил по типичному для Смоленщины платью — сарафан из холстины с желто-красной вышивкой, характерной только для смоленских женщин. Белокурый локон выбился из-под платка молодой мамы, и это вдруг напомнило Кмитичу о смоленской девушке Елене. Он вздохнул, подумав с тоской о том, как же там живет в захваченном царем Смоленске его несчастная Маришка, куда подалась и чем сейчас занята самоотверженная Елена. Ну, а в том, что Елена Белова покинула вместе с Обуховичем Смоленск, Кмитич почему-то не сомневался ни на йоту. Обухович… Как дела у него? Сейчас Кмитичу казался каким-то комичным издевательством сам факт суда над смоленским воеводой, в то время как иные города не продержались и половины срока осады Смоленска.

— Вот, — кивнул в сторону юной матери гетман, поворачивая голову к Кмитичу, — жизнь продолжается, пан полковник. Вот они, наши люди! Со всей страны приехали, ищут защиту у нашего войска! Вот наша боль и забота! О них надо думать в первую очередь, а не о чести и достоинстве великого князя. Он-то не пропадет.

Однако не все беженцы уповали на защиту родной армии. Многие люди полагали, что Жмайтия — не самое хорошее убежище, и были нацелены бежать дальше, в Пруссию, в пределы Шведского королевства: в Курляндию и Летгаллию.

Над зямлею Дняпроўскай i Сожскай Праляталі анёлы смерці…

— громко пел с горячим придыханием молодой длинноволосый гусляр в длинном красном кафтане, сидя на пригорке. Уже по первым строкам его песни было ясно, что пришел гусляр, скорее всего, из Гомеля.

Навстречу гетману и полковнику по дороге шел другой песняр, дудар, высокий худой мужчина в литвинском длинном светло-сером сюртуке и черной плоской шляпе. Его длинные волосы и такие же длинные усы безжизненно висели, меха дуды выдавали жалобные трели, а сам дудар не менее жалобным высоким голосом пел:

Устань, устань, Радзівіла, А ўжо Вільня ня наша, А ўжо Вільня ня наша, Аўжo белага цара…

Гетман посерел, его брови сдвинулись. Поравнявшись с гетманом и Кмитичем, дудар снял свою широкополую шляпу с плоской тульей и низко поклонился. Гетман и Кмитич бросили в шляпу по серебряному талеру. Дудар опять поклонился и пошел дальше, вновь заводя свою волынку.

— Устань, Радзивилла, — буркнул гетман, повторяя слова песни дудара. — Ну, вот я здесь, и что? Тьфу! Падлас! — выругался Януш, не то на самого себя, не то на слова песни, не то на безнадежное состояние собственной армии.

— Что такое падлас? — спросил Кмитич. — Как я погляжу, тут все так ругаются: падлас либо падла.

— Это что-то типа нашей холеры или курвы, — объяснил Януш, — я и сам точного перевода не знаю. Местный язык, скажу по чести, беден на ругательства. В Эстляндии они вообще ругаются одним лишь словом — «бревно», что как «кэре» звучит. Хочешь сильно оскорбить человека — назови его бревном…

— Падлас… — усмехнулся Кмитич. — Повезло вам, пан гетман.

— С чем мне повезло? — не понял Януш, повернув насупленное лицо к Кмитичу.

— С народом, — ответил оршанский полковник, грустно кивая головой, — поляки бы заплевали нас здесь. Мы бы столько падласов услышали! А наши только смотрят хмуро, молчат да горестные песни поют.

Кмитич уже не мог выносить этих молчаливых осуждающих взглядов. «Уж лучше бы плевали да оскорбляли, и это было бы легче», — думал он.

— Так! Верно, — тяжело вздохнул гетман, отвечая Кмитичу, — и этим, терпением людей, многие пользуются.

«Как, собственно, и ты сам», — вновь подумал Кмитич, но вслух ничего не произнес.

По приезду Кмитича гетман вручил ему письмо от Александры Биллевич. Девушка также скучала и обещала приехать ко дню подписания Унии. «Быстрее бы», — вздыхал Кмитич, поцеловав бумажный лист с ровным почерком любимой руки его Алеси.

16-го августа между Кейданами и Ясвойнами во дворце Николая Юдицкого, что стоял в десяти верстах от Кейданов, офицеры армии ВКЛ и Швеции в последний раз обсудили текст Унии. Литвинская сторона предложила ряд изменений, с которыми Де ла Гарды милостиво согласился. На следующий день в торжественной обстановке, пусть и не такой, как в Вильне, здесь были подписаны все двенадцать статей «Декларации». От имени короля Швеции свою подпись ставил Магнус Де ла Гарды. Наконец-то была поставлена точка в долгом и затянувшемся деле — королем ВКЛ окончательно объявлялся Карл Густав, а армия ВКЛ переходила в распоряжение шведского короля. На Де ла Гарды был его красивый голубой с желтой вышивкой камзол. В пышном рыжем парике и широкополой шляпе, словно король смотрелся Богуслав Радзивилл, а гетман Януш был серьезен и больше не улыбался.

— Мы, сенаторы и все станы ВКЛ, обещаем и даем присягу от нашего имени и имени наших потомков сохранить верность Его Величеству королю Швеции как великому князю литовскому и пану нашему во всех делах, — зачитал гетман громко текст Унии. Король Швеции объявлялся королем ВКЛ. Объединялись армии Литвы и Швеции и обязывались вместе действовать против Польши и Московии. Король обещал соблюдать равенство сторон в новом союзе: «Народ будет равен народу, сенат сенату и рыцари рыцарям…» Янушу Радзивиллу торжественно вручают шведский орден Иисуса от имени Карла X Густава. Подписало же Унию пятьсот пятьдесят шляхтичей из всех поветов Княжества. Свои подписи поставили Винцент Гонсевский, жмайтский бискуп Петр Парчевский, виленский бискуп Юрий Тышкевич…

Однако, как стало известно, некоторые литвинские шляхтичи-католики, стоявшие обозом под Гродно, отказались признавать Унию, оставшись на стороне Яна Казимира. Не подписал документа и жмайтский староста Глебович, а также полевой писарь Станкевич.

Кмитич вертел головой, ища в тесном переполненном людьми зале дворца Алесю. «Неужели не приехала?» — волнуясь, думал он…

— Лаба диена! — кто-то поздоровался по-жмайтски за спиной Кмитича милым девичьим голоском. Полковник быстро оглянулся, узнав этот голос. Узнал бы его из сотен тысяч голосов!

— Алеся! — он подскочил и едва сдержался, чтобы не стиснуть девушку в обьятиях. Он крепко-крепко схватил ее руки, сжал в своих сильных теплых пальцах, пожирая взглядом, смотрел ей в глаза. Оба смеялись. Это был смех радости от долгожданной встречи.

— Ты изменился, — сказала пани Биллевич, счастливо улыбаясь, — твой костюм!

— Плевать! Не до костюмов с туфлями на красном каблуке! — Кмитич на этот раз был в своем привычном литвинском камзоле, меховой шапке с ястребиными перьями и уже не смотрелся, как в Вильне, светским франтом. Алеся же вновь надела платье, в котором была в Вильне — это был ее лучший наряд.

— Таким ты мне нравишься даже больше! — говорила Алеся Кмитичу, гладя его по плечам светло-коричневого камзола, и ее таза светились счастьем. — Я только что из Россиен. И прямо сюда! Вильно! О, это ужасно! Но как ты думаешь, что-то изменится?

— Конечно! Теперь мы выбьем их из города! Сейчас в казне гетмана грошей больше, чем даже перед войной. Присылают люди. Партизаны отнимают деньги у московитян и тоже шлют гетману. Представляешь, какой-то командир повстанцев, войт Евлев, кажется, прислал целую казну для найма войска числом в тысяч пять солдат, да еще пленного воеводу Ивана Пушкина в придачу! Ну, а как там у вас, в Россиенах? Что говорят люди о всей этой бадье?

— Что? — Алеся, улыбаясь, глядела в глаза Кмитичу. Она словно думала о чем-то своем и даже не слушала его. — Ах, что говорят? Ничего толком не говорят! Городишко у нас маленький, какая разница, что говорят! Говорят: «Miszka su Lokiu abu du tokiu», что значит: «Что те, что другие — один черт», или дословно: «Локис и медведь — одно и тоже».

— А что за локис? — спросил Кмитич.

— Ну, мишка у жмайтов значит бурый медведь, а локис — черный медведь. Но таких уже не водится в Жмайтии. Одно время только здесь локис и обитал. Локисы были больше бурого медведя, темнее окрасом и, говорят, более хищные, могли на человека нападать, тогда как бурый медведь человека избегает всегда. Вот его, локиса, и истребили перестаравшиеся жмайтские охотники. Теперь локиса можно увидеть лишь на гербе Жмайтии. И поговорка тоже сохранилась. Ее часто говорят в тех случаях, когда мы произносим: «Два сапога — пара», ведь локис такой же, в принципе, медведь был, что и бурый мишка.

— Понятно. Значит, для местных мы и шведы одним миром мазаны?

— Выходит, что так.

— Ну, и пусть, раз так. Прав был Януш, говоря, что жмайтам все равно. А что там за шум?

В углу зала раздавались громкие голоса, испуганно вскрикивали женщины…

На этот раз на подписании Унии присутствовали не только представители Литвы и Швеции, были и люди от Хмельницкого. Приехал Иван Володыевский, заявивший, что Русь также желает присоединиться к Унии со Швецией. Были, однако, и те русские из Укрании, кому здесь не очень были рады. Особенно не рад был Иван Володыевский своему кузену Юрию Володыевскому, католику и рьяному защитнику короля Польши и Речи Посполитой.

— Это же сущая измена королю Речи Посполитой! — возмущался Юрий Володыевский, а его православный родственник ему возражал:

— Аты, пане, чи не сам зрадыв свою батькивщину?[3] А Берестецька битва! — вспомнил Иван 1651 год и разгром на Волыни казацко-татарского войска, где погибли и семьи казаков. Иван Володыевский обрушился по этому поводу на друга Юрия князя Степана Чарнецкого, «русского воеводу», как тот сам называл себя, воевавшего против своих же, за Польшу, в печальной для Хмельницкого Берестецкой битве. Юрий стал заступаться за Чарнецкого. Темпераментные русины устроили драку прямо на балу. Точнее, драку завязал не в меру взрывной ротмистр Юрия Володыевского, который схватил за грудки Ивана. В свою очередь Володыевский выхватил кинжал, висевший на поясе, и полоснул наглеца по пальцам.

— Моя рука! — взвыл ротмистр. На пол упал его отрубленный палец. Какая-то дама испуганно завизжала и упала в обморок — тугие корсеты не позволяли светским женщинам сильно волноваться. «Маленький рыцарь» Юрий Володыевский — а он и в самом деле был на голову ниже своего кузена — выхватил саблю. Обнажил саблю и Иван Володыевский. Выставили клинки и два товарища подольского князя, кроме раненого ротмистра, упавшего на колени у колонны. Однако охрана тут же развела в стороны забияк, польских русин схватили и бросили в тюремную камеру.

— Пусть остынут, — спокойно отреагировал Януш на протесты Кмитича, что не пристало подольского знаменитого князя держать в сырой тюрьме.

— Ось тепер ми справді перемогли поляків! — шутил Иван Володыевский…

24-го августа из Вильны в радзивилловский обоз в Кейданах выехал царский посол Лихаров. Решился-таки царь на переговоры с гетманом. Посол предлагал Радзивиллу службу «под рукой светлого царя» и обещал сохранить автономию ВКЛ с прежней свободой вероисповедания, как и сохранить привилегии шляхте. Но на гетмана обещания не подействовали. Он отвечал царскому послу по-своему:

— В виленском повете ратные царские люди селян, женщин и малых детей секут всех, да хаты палят… О каких свободах вы мне тут говорите! Какие привилеи?! Вы нас, как косец рожь в жнивне, косите!..

Лихаров печально кивал головой, соглашаясь:

— Так, господин гетман. В тридцати верстах вокруг Вильны — никого. Предлагайте царю-батюшке свои условия. Я ведь человек маленький.

Конечно, гетман был бы полным идиотом, если бы не стал предлагать свои условия. Он хотел мира, но для этого царь должен был вывести свои войска из захваченных городов, выплатить контрибуцию за разорения. Ничего другого либо меньшего Великий гетман, истинный литвинский рыцарь, просто не мог требовать. Не мог, не хотел и никогда бы не стал. Иначе он бы сам назвал себя трусом и предателем.

А вот полевой гетман Гонсевский оказался куда сговорчивей. Он украдкой шепнул послу Московии, что не против создания антишведской лиги вместе с царем. Чем же угодил полевому гетману царь и навредили шведы? Похоже, Гонсевский уже не верил, что московское войско можно остановить силой и победить. Ну, а царь пытался договориться и со шведами. Он слал листы Магнусу Де ла Гарды, настойчиво отговаривая его и шведского короля от притязаний на Литву, обещая взамен не оккупировать Курляндию и Пруссию. Этим московский государь возмущал ливонского губернатора, ибо с таким же успехом король Испании мог требовать у шведов каких-то уступок, взамен не претендуя захватить Лапландию и Финляндию.

Лихаров выехал обратно в Вильну, а с ним вместе отправился и Орда, литвинский парламентер от Великого гетмана. То, что полевой гетман ведет свою игру вразрез с Радзивиллом, стало полностью ясно, когда к группе Лихарова примкнул и Мядешка — человек Гонсевского. Кмитича сей момент возмутил. Он еще до битвы за Вильну видел, что между полевым и Великим гетманами пробежала черная кошка и что Гонсевский постоянно норовит все по-своему сделать. Но тут!

— Вот кого нужно бросить в камеру вместо Володыевского! — говорил Кмитич Янушу. — Разве не видишь, что рядом с тобой стоит человек, держащий за пазухой нож, чтобы в твою спину вонзить при первом удобном случае?!

— Успокойся, Самуль, — хмурил брови гетман, — я знаю. Не один такой этот Гонсевский. Сапега похуже будет. Потом как-нибудь про него расскажу. Тут в избытке есть гниловатеньких панов. Всех и не пересажаешь. И Гонсевский — не худший из них.

— Удивляюсь вашему, пан гетман, терпению, — покачал Кмитич головой. Он хорошо знал, что в последнее время отношения гетмана с Гонсевским совершенно расстроились. Великий гетман и подскарбий в конце прошлого года однажды подрались: Януш бросился на Гонсевского с саблей и даже ранил.

Все эти движения и метания литвинской шляхты не ускользнули и от внимательного ока представителей Шведского королевства, и вот в Кейданы в начале сентября приехал губернатор Эстонии Ските и шведский генерал Густав Левенгаупт. Вновь прибыл и Де ла Гарды. Его мужественное лицо с рыжеватыми усами и бородкой клинышком более не излучало радушия и удовольствия. Между этими господами и Янушем в присутствии сенаторов, шляхты и магнатов начались новые переговоры о дополнительных условиях и обязанностях сторон. Как оказалось, шведы все-таки намеревались, подписывая Унию, заполучить больше прав и власти над ВКЛ. Радзивилл настаивал на закрепленной 17-го августа автономии Княжества. Он в эти дни постоянно повторял Кмитичу:

— Я ж не дурень какой-то. Я ведь не вечно собираюсь за шведскую юбку держаться. Вот разобьем врага, вновь вернем себе независимость. Уже полную. Выйдем из Речи Посполитой, выберем себе короля своего. Богуслава, к примеру, или, вон, Михала, дружка твоего…

Но для жмайтских представителей — бискупа Парчевского и других шляхтичей Жмайтии, — кажется, «локис все же отличался от бурого мишки».

— Король Швеции хочет Жмайтию себе. По-моему, мы от этого можем только выиграть, — слышал гетман, как шепчутся два местных шляхтича-литвина по-жмайтски, думая, что их никто не понимает. Но Януш неплохо знал жмайтский язык. Он лишь усмехнулся в усы. Да, жмайты, как и предполагал гетман, держали как раз больше сторону Швеции и были полностью готовы на все уступки королю Карлу Густаву. Жмайтия была и впрямь не против отделиться от Княжества и войти в состав Швеции, как соседняя Ливония или Эстония. Сие, правда, не огорчило гетмана. Он этот сценарий предвидел. А вот Кмитич заволновался.

«Это же может статься, что между мной и домом Алеси пройдет граница! И как тогда мы сможем ездить друг к другу, если вдруг случится, не дай Бог, война за Жмайтию между Литвой и Швецией? Может, срочно предложить ей руку и сердце и не расставаться более никогда? Было бы лучше!»

И вот месяц спустя, 20-го октября, снова: толпы разодетых людей, стройный ряд шведских офицеров в белом, запах расплавленного сургуча, пепел на еще не высохшие чернила договора… Четвертое торжественное подписание Унии. На этот раз свои подписи ставили тысяча сто сорок два человека литвинской шляхты и католическое духовенство. Особыми пунктами оговаривалась помощь Швеции в освобождении Литвы «до последнего камня» от московских захватчиков, подчеркивались равенство сторон, сохранение ранее достигнутых соглашений, сохранение вольностей и привилей шляхты. Гарантировались свобода голоса на сейме и свобода религии, защищались права православного и католического населения Княжества. Исключение составили лишь право выбора монарха, согласие шляхты на объявление войн и заключение мира — это, как настояла шведская сторона, должно остаться правом только короля.

Кмитичу все это переставало нравиться.

— Подписываем одно за другим соглашения, а толку никакого! Московиты как разгуливали, так и продолжают разгуливать по нашей земле, — ворчал он. Смущало Кмитича и то, что ушел Гонсевский, нет Сапеги, Де ла Гарды, и Богуслав, также не дожидаясь подписи Унии, покинул Жмайтию. Губернатор Ливонии со своим корпусом перешел Неман, соединился с двухтысячным кавалерийским подразделением Богуслава, и союзники вместе отправились в Пруссию к Карлу Густаву.

— Сейчас, кажется, уж точно все, — успокаивал Кмитича гетман, — пора действовать, а не перьями скрипеть. Уже все документы, что можно, подписали. Закон есть, теперь нужно его выполнять…

Но Кмитич не разделял оптимизма Януша. И как в воду смотрел. Чем хуже шли дела на театре военных действий, тем активнее скрипели перья по королевской бумаге с водными знаками, не принося никаких изменений. Ощущение было такое, что лишь один Магнус Габриэль Де ла Гарды проявлял отеческую заботу о Литве, а самому королю, которого пока никто в глаза не видел, до новых своих подданных не было никакого дела. Видимые изменения имели место быть лишь после акта подписания Унии в Вильне, но долгие переговоры в Кейданах и новые соглашения с новыми условиями казались Кмитичу бесполезными.

Впрочем, в остальном оршанский полковник был доволен жизнью — он проводил все свое свободное время с возлюбленной, и порой война уходила для него на второй план. Кмитич даже забыл, что по-прежнему томился в камере Юрий Володыевский, о чем он не раз первые дни после конфликта говорил с гетманом. Януш, впрочем, отпускать Подольского князя не спешил. Ну, а главной заботой Кмитича стало оформление развода с Маришкой Злотей — он окончательно решился предложить Алесе руку и сердце, понимая, что времени остается все меньше и меньше. В этом плане Самуэлю Кмитичу очень помогло то, что он являлся не католиком, не православным, а именно протестантом — в протестантской церкви процедура развода куда проще и быстрей. У Кмитича по местным кальвинистским законам для развода нашлось сразу два повода, как ему объяснил местный священник. Первый: заключение одного из супругов в местах лишения свободы. Правда, и священник, и Кмитич нашли этот аргумент достаточно слабым — пани Кмитич могла уехать из Смоленска. Второй повод — злонамеренное оставление семьи — показался обоим весьма убедительным.

— Пишите отказное письмо, — сказал священник Кмитичу, — процедура много времени не отнимет.

Ситуация в стане литвинской армии ухудшалась с каждым днем. В Вербалове часть войска ВКЛ числом около двух тысяч ратников, еще в конце августа по истечении контракта покинувшая Радзивилла, заключила конфедерацию против Великого гетмана, желая оставаться под началом короля Речи Посполитой. Врагом государства провозгласил Великого гетмана Еванов-Лапусин, появившийся невесть откуда. Возглавили же вербаловскую конфедерацию против гетмана Сапега и… Гонсевский, которого разъяренный гетман назвал трусом и предателем. Это новое войско отправилось в Подляшье, якобы на воссоединение с Яном Казимиром. Однако на деле новоиспеченные конфедераты занялись банальным грабежом находящихся в Подляшье поместий Януша.

— Давай я проберусь к ним, в качестве еще одного союзника, скручу этого суку Гонсевского и привезу тебе в мешке, как свиней крестьяне возят на рынок! — предлагал Кмитич Янушу. Полковник готов был убить Гонсевского, и самого Сапегу с ним заодно!

— Что же они творят! Что происходит?! Сошли с ума?

— Не горячись, — говорил гетман. Сидя в своем полутемном кабинете, он решил открыть Кмитичу то, о чем раньше не решался поведать:

— Я давно слежу за Пашкой Сапегой, — рассказывал гетман, попыхивая трубкой с янтарным мундштуком. — Помнишь, мы все спрашивали, где же он был первые месяцы войны? А он вел переписку с царем. Оговаривал условия перехода под его «светлую руку».

— Не может быть! — вскакивал со стула Кмитич.

— Теперь поверишь, — усмехался в пшеничные усы Януш, выпуская облако табачного дыма, — у меня там свой человек был, наблюдал за ним да мне докладывал.

— Почему не арестовал его сразу? — Кмитич покраснел от возмущения и гнева.

— Ты прост, князь. И мне это в тебе нравится. Я же мыслил так: ничего у него с царем не выйдет, и прибежит он обратно как миленький. Ведь что такое наша шляхта, пан мой любезный? Сплошное дерьмо! И всех не пересажаешь. За что ты мне нравишься, Самуль? За то, что у тебя понятие «Родина» есть! Тебе сосенка из-под Витебска так же дорога, как твой собственный дом в Гродно. Для Пашки же Сапеги, для Гонсевского, для Паца, родина — это булава полковника, это место полевого, а лучше Великого, гетмана, это их дворцы, с их же задницами внутри! Ведь как многие мыслят? Ну, придет царь, будут они и под царем неплохо жить, как жили ранее, какая, мол, разница! Ан нет, пане, не будут! И вот наш Пашенька Сапега писал листы к царю, писал, пока не понял, что Романов не собирается его провозглашать никаким Великим гетманом Речи Посполитой. У царя такой должности не предусмотрено! Страны такой, Речи Посполитой, вообще не предусмотрено! Царь вообще не собирается никакой Речи Посполитой иметь в своем царстве, как не пожелали прежние цари ни Новгородской, ни Псковской республики, ни Астраханского с Казанским ханств. Понял наш Сапегушка, недостойный своего великого родственника Льва, что царь ему предлагает просто быть одним из рядовых московских дворян, одним из полковников в его пестром, как петушиный хвост, войске. Вот и поджал свой лисий хвост Павлик и прибежал назад. А сейчас место Великого гетмана ему с другого края засветило. Как же! Радзивилл предал короля Польши и Литвы, а я, мол, нет! Дайте мне булаву гетмана, ибо Радзивилл более ее не достоин! Вот так и рассуждает наш с тобой Ян Павел Сапега! Ищет пес, где кость пожирней ему швырнут. К нему бегут и шляхтичи, которые думают не о стратегии вовсе, а о собственной выгоде только, не соображая своими умишками, что когда родина в крови и в опасности великой, то катись и честь, и спесь к чертям собачьим! А ведь за спинами этих шляхтичей люди стоят: простые пахари, цеховики, литвины, русины, жмудины, жиды, татары, немцы литвинские, торговцы, строители, студенты, учителя и печатники, стоят и ждут, когда же их спасут. «Устань, устань, Радзівіла! A ўжо Вільня ня наша!» — процитировал гетман однажды услышанную им с Кмитичем песню местного волынщика, — вот родина! Люди наши! Взывают к нам! Ко мне, к тебе взывают! Что мы все без людей делать-то будем?! — гетман впервые повысил голос, словно обращался к огромной толпе, потрясая трубкой в воздухе. — И вот этим людям не важны твои привилеи, твои булавы и присяги. Особенно, если тот, кому ты присягал, сам же тебя бросил! Они жить и работать мирно хотят, а не ломать головы над тем, благороден ли тот или иной пан или же нет! Правильно ли он поступил по отношению к великому князю или что-то там нарушил, защищая своих граждан!

— Что же нам делать, пан гетман? — Кмитич почти с мольбой уставился на Януша. Радзивилл знал, что делать. Не знал только, как рассказать этому чистому и на удивление не испорченному шляхетскими комплексами парню, который, похоже, предан ему, гетману, как сын отцу. Кмитич, этот единственный человек, которой остался с ним в самую горькую минуту и для страны, и для самого гетмана, может впервые не послушать своего командира. У Радзивилла был план по спасению и страны, и самого Кмитича. Единственным человеком, которого гетман уже не мог спасти, не знал, как можно его спасти, был он сам — человек со славой предателя Речи Посполитой, от которого резко все отвернулись, у которого кроме булавы не осталось ровным счетом ничего. «Мне надо уходить со сцены, — грустно думал гетман, — я есть кость в горле, я мешаю всем, и Кмитичу в первую очередь. Пока Кмитич чист и незапятнан, но еще чуть-чуть — и проклянут его как моего сторожевого пса. Уходить парню надо от меня, да поскорее, да со скандалом, будто поссорились мы…»

Разговор этот происходил в сентябре, когда лагерь Великого гетмана покинул полк драгун. Януш Радзивилл располагал теперь всего лишь двумя тысячами человек. На подконтрольной Швеции территории осталось не больше трех тысяч королевских солдат. И это были все силы новой Унии!

Ну, а главный виновник кровавого торжества — царь Московии, — получив благословение от Никона именоваться теперь и «Великим князем Литовским», в третий день сентября издал указ о своем официальном новом титуле. Теперь он должен был во всех документах и речах называться не иначе как «Наше Царское величество Великий князь Литовский и Белой Росии и Волынский и Подольский». 11-го сентября царь покинул окровавленную Вильну и поехал зимовать в Москву. Вместе с царем уходили и полки центральной армии.

Однако на этом боевые рейды по Литве царских войск полностью не закончились. Последние военные операции того года на территории Литвы, тем не менее, не принесли успехов царю. Еще в августе в Вильну на зимовку пришел Шереметев с семью тысячами ратников и передал командование полками гарнизонному воеводе Семену Врусову. Тот в начале ноября вместе с Баратынским вышел из Ковны на юг, чтобы захватить Брест. По дороге под Белыми Плясками московитяне разбили полки Жигимонта Слушки. После этого московские воеводы разделились: меньшие силы пошли через Одельск и Крынки до Заблудово, а главные силы двинулись через Наров и Орлю, минули Высокое и 23-го ноября вышли к берегам реки Лесной, в нескольких верстах от литвинского Берестья (Бреста).

Здесь их встретили солдаты Сапеги, которые попытались защитить мост через Лесную, но не выдержали натиска и отступили. Переправившись на другой берег, Врусов пошел на Брест, но вновь столкнулся с яростным сопротивлением и, понеся большие потери, отступил от города обратно к переправе. Сапега обошел московское войско и перекрыл отступающему неприятелю дорогу. В конце месяца состоялась очередная битва, и как бы ни отписывался Врусов царю, что одолел Сапегу, на самом деле, понеся большие потери на левом фланге, который был полностью разбит атаками литвинской пехоты и конницы, вновь отступил.

После этого Врусов и Баратынский стали уходить по раскисшей после частых дождей дороге через Беловежскую пущу. Около Нового Двора при выходе из Пущи половину этого уставшего, изнывающего после трудного перехода московского войска разгромили части лидской, волковыской и гродненской шляхты под командованием Яна Кунцевича. Побитые, уставшие и злые царские ратники вернулись обратно в Вильну в сильно поредевшем составе.

Из больших городов в Литве свободными остались лишь Брест, Слуцк да Мозырь.

Рагоза с двумя немецкими офицерами выехал навстречу парламентерам. Ответ обещали дать на следующий день. Богушевичу принесли запечатанную гербовыми сургучными печатями свернутую в трубку грамоту. Подстароста небрежно сорвал сургучные печати с двуглавым орлом. Он сгорал от любопытства: чем же вызвал столь «лестное» внимание царя к его скромной особе. Царь лично предлагал Старому Быхову и Богушевичу «государские милости к себе поискати и город Старый Быхов сдати». Писал также, что городу «помощи… ниоткуда не чаять, гетманы со всем войском побиты и столица Великого княжества Литовского город Вилна за нами». Богушевич лишь усмехнулся в усы.

— Не дождетесь! — процедил он.

За осадой небольшого, но крепкого, как орех, морского порта Старого Быхова Алексей Михайлович наблюдал лично. Его очень огорчал факт, что казаки никак не могут взять этот упрямый днепровский городок, постоянно жалуясь, что терпят большие потери от вылазок. Захваченные быховцами «языки» рассказывали обо всех планах, а «быховские осадные люди дороги все отняли и многих государевых людей в дороге побивают и в полон емлют». Даже сам полковник Курбацкий «от Быхова отступил и стоит неведомо где».

Михал едва не разрыдался. Ему было жаль Аннусю, жаль своего кузена, и он решил немедля пойти на выручку Великому гетману. Но уже через два дня Михалу принесли еще два письма прусской почтовой линии. Одно вновь от Яна Казимира, а второе… тут глаза Михала округлились от удивления — от аббата Ченстоховского монастыря Ясны Гуры Августина Кордецкого, которого он видел лишь раз в жизни, семь лет назад. И этот Святой отец, хозяин самого знаменитого монастыря всей Речи Посполитой, да и не только Речи Посполитой, помнил его день рождения! И не забыл поздравить! Это было так трогательно! Увы, после поздравлений своего «милого хлопака» аббат сообщал невеселые новости.

Михал опустил на колено лист, задумавшись. «Вот где бы Кмитич не помешал! Может, отписать ему письмо?» — подумал несвижский князь.

За день до отъезда из Кейданов Кмитич уговорил гетмана отпустить на волю Володыевского.

— Сам откроешь и выпустишь, — буркнул Януш, отдавая ключи от камер полковнику. Он абсолютно не горел желанием отпускать «маленького рыцаря», который мог еще немало бед причинить ему, Великому гетману ВКЛ. Правда, гетман знал, что неприятностей скорее нужно ждать от вчерашних друзей, чем от открытых соперников, таких, как Володыевский.

— Дзякуй тебе великий, — сказал на прощание Юрий Володыевский Кмитичу, полагая, что оршанский князь самовольно отпускает его из камеры, — уходи тоже, пока не поздно, от гетмана.

— Не могу. Да и ты не держи на него зла. Ему очень нелегко, когда все его предали.

— Он сам предал короля и Речь Посполитую.

— Но и Речь Посполитая бросила нас, литвинов, в беде. Пойми, любый мой пан Юрий, — Кмитич положил свою широкую ладонь на узкое плечо Володыевского, — сейчас не те времена, что были. Вот вы, шляхта русская, воюющая за короля польского, как рассуждаете: король польский — гарант наших прав и свобод. А иные смотрят на шведского короля, который еще больше прав и свобод обещает, да маентков добавить под чей-либо шляхетский герб. Ты полагаешь, что Януш, имеющий все, о чем можно только пожелать, вдруг предал короля Яна Казимира? Так ведь нет, любый мой пан! Януш смотрит на Княжество и видит поток литвинской крови и громыхающей стали московитской. Он не думает, сколько поместий ему отстегнет по королевской милости Карл, он думает, как спасти Отчизну, Батьковщину нашу милую! А тут Ян Казимир нам явно не помощь! Жестоко поступает гетман с великим князем? Возможно. Но и единственно возможно в тех условиях, в которых оказалась его страна. Моя страна.

Володыевский пристыжено зыркнул на Кмитича снизу вверх. Но уступать и прощать гетмана, похоже, подольский князь не собирался.

— А разве не гетман повинен в том, что армия не готовилась к нападению царя? — спросил он. — Разве не он до последнего не верил в войну с Московией?

Кмитич хмурился и молча кивал:

— Тут ты прав, княже. Проморгал Януш московитов.

Да, Кмитичу поверили, но доступ к южному редуту для него был теперь закрыт. Об этом позаботился даже не генерал, а Заглоба, пользуясь своей неограниченной властью в лагере Мюллера. Этот странный своими антихристскими замашками ротмистр, вероятно, что-то заподозрил и велел не пускать на редут литвинского полковника. Правда, согласно рекомендации Кмитича пушка молчала два дня, ее тщательно прочищали, но 20 декабря это орудие вновь возобновило обстрел южной стены, нанеся значительный урон в этом месте. Об этом на следующий день сообщил Михал в записке, которую вновь передал чешский солдат Владислав. Чех, как обычно широко улыбаясь, уж как-то слишком панибратски обращался к оршанскому князю, говоря ему по-польски:

— Hej, Szweda! Ci list.[7]

Владислав, неизменно называя Кмитича шведом (не то в шутку, не то всерьез), протягивал в ладони сложенный бумажный квадратик. Кмитич сурово взглянул на чеха, намекая, что здесь не до шуточек, развернул записку. Прочел: «Спасибо за поздравление с Рождеством. К сожалению, три драгоценных кубка у меня разбились. Как здоровье в вашей семье?» — писал Михал. несвижский князь не мог полностью доверять чеху, поэтому старался писать так, чтобы понимал один лишь Кмитич или же чтобы вообще никто ничего не заподозрил, найдя эту записку. Ну, а оршанский полковник понял все — «Спасибо за пушку. Но у нас уже убило трех человек. Напиши, как обстоят дела с ликвидацией второго орудия». Что мог ответить Кмитич? «Проклятый Заглоба!» — ругался он. Но 22 декабря Бог услышал молитвы Кмитича: в лагерь после очередной атаки принесли бездыханное тело ротмистра. Два польских солдата принесли его на носилках и положили недалеко от шатра Мюллера. На теле Заглобы насчитали три пулевых ранения: одна пуля вошла в плечо, вторая пуля угодила в левый бок, а третья — в спину, прямо между лопаток. Эта третья пуля, по всей вероятности, и стала смертельной, ибо две другие пули, похоже, лишь ранили этого мерзавца. Кмитич понял, что в опостылевшего жестокого командира стрельнул кто-то из своих. Польские солдаты лишь мрачно усмехались в усы, глядя, как негодует Мюллер. В тот же день вечером Кмитич передал через Владислава ответ Михалу: «В Сочельник, когда сядет солнце, Святой Николай в чулке принесет подарки даже плохим детям». Сие означало, что вечером 24 декабря рванет и вторая пушка. По меньшей мере, Кмитич на это очень надеялся. А про чулок он нисколько не соврал: насыпал пороха в два длинных чулка, спрятал их в полах длинного плаща и отправился «осматривать орудие», до этого на всякий случай предупредив Мюллера:

— Знаете, господин генерал, что пан Заглоба, царство ему небесное, меня не пускал на южный редут? Я и понятия не имею, в каком там состоянии пушка. Мою рекомендацию Заглоба исполнил лишь наполовину…

Мюллер ничего не ответил. Кмитич прекрасно понимал, что если его план сработает, то нужно будет срочно уносить ноги из лагеря в один из потаенных ходов крепости. Глупо было рассчитывать на то, что его, Кмитича, не арестуют после второго взрыва. «Не такой уж дурак этот Мюллер», — думал Кмитич. Поэтому в монастырь вместе с чешским солдатом ушла и такая записка: «Ждите у южной двери».

Осадное положение монастыря как нельзя лучше ложилось на строгий предрождественский пост Сочельника, либо Вигилии — бдение. В монастыре по этому поводу готовили лишь сочиво — сваренное с медом пшено и ячменные зерна.

— пели монахи. Днем прошло очередное богослужение. И не только по наступающему Рождеству, но и по девяносто шести погибшим от обстрелов, атак и умершим от ран защитникам Ясной Гуры — страшные потери для маленького гарнизона Ченстохово. С первой вечерней звездой пост Сочельника закончился. В этот момент Михал отправился с подзорной трубой на стену, предупредив всех, чтобы ожидали Кмитича у южных тайных дверей. Всем стрелкам приказано было быть наготове.

— Ничего не видно! — ругался Михал, осматривая редут в подзорную трубу. Сплошная темень. И вдруг… Яркая вспышка озарила все вокруг, как в майскую грозу. Громкий разрыв, словно раскат грома, тут же последовал за вспышкой.

— Огня! — крикнул Михал. Пушки и мушкеты защитников заговорили. Варшицкий с группой всадников вышел из ворот крепости, чтобы прикрыть Кмитича, который в эту минуту должен был бежать из неприятельского лагеря. Все сработали на отлично. Кмитичу не пришлось стучаться в двери — польские всадники подобрали его раньше. Михал радостно бросился навстречу другу, едва люди Варшицкого ввалились шумной толпой в двери, поддерживая Кмитича, всего в снегу, мокрого, но со счастливой улыбкой.

— Постой, — Кмитич выставил вперед руку, не давая Михалу обнять себя, — лучше не трогай меня! Кажется, я сломал ребра и руку… — и тут же улыбнулся:

— Витам вшистких![8]

Кмитич рассказал, что его вновь швырнуло ударной волной, причем сильнее, чем в прошлый раз. Полковника спасло лишь то, что за несколько последних дней намело сугробы, и снег смягчил удар о землю.

— Если бы не снег, я сломал бы все кости, — улыбался Кмитич.

В монастыре все ликовали. Вот теперь пришло настоящее Рождество! Кордецкий велел принести из погреба бочонок красного вина, и все на славу повеселились. Кмитича осмотрели лекари — он в самом деле сломал два ребра и сильно растянул руку — Кмитич висел на одной руке на стволе пушки, пока закладывал туда носок с порохом. Полковнику-герою прописали несколько дней строгого постельного режима. Но выпить бодрящего вина ему, тем не менее, разрешили. Даже настаивали на этом.

Пока Мюллер осаждал Ясну Гуру, Ян Павел Сапега, приняв обещание Яна Казимира о булаве Великого гетмана, по Варшавско-виленскому тракту добрался с войском до Тикотина и 17 декабря подошел к стенам Тикотинского замка — крепкой, хорошо укрепленной фортеции. Януш с возмущением отказался открывать ворота Сапеге, отказался подчиняться Яну Казимиру, отказал на все его требования и пригрозил Сапеге смертной казнью за ослушание — ведь месяц назад Сапега сам слал лист шведскому королю с признанием Унии.

— Тебе что царь московский, что польский король — все едино! — кричал Януш на оробевшего перед харизмой Великого гетмана Сапегу. — Тебе лишь бы булаву Великого гетмана атрымать! Вот тебе булава! — Януш выставлял под длинный острый нос Сапеги смачный кукиш. — Тебе и твоему королю! Пока же только я командую армией Речи Посполитой!

Кандидат на должность Великого гетмана окружил замок и велел обстреливать крепость из пушек. Сапега не знал, что в последний день уходящего года в замке более не было Януша Радзивилла. Не знали этого ни полковник Юшкевич, ни личный урядник гетмана Герасимович, которые в последний раз виделись с Радзивиллом утром 31 декабря. Воспользовавшись затишьем — видать, в лагере Сапеги готовились к Новому году — оба офицера отправились к гетману, чтобы узнать, какие планы будут на ночь. На их стук в дверь никто не ответил. Но сама дверь была не заперта. Зайдя внутрь, оба замерли. Гетман спал. Он, полностью одетый, только без шапки, мирно лежал на спине в кровати со спокойным, даже умиротворенным видом.

— Выпил и спит, — шепнул Герасимович Юшкевичу.

— Буди его! — толкнул Герасимовича под локоть Юшкевич.

— Уж лучше вы, пан полковник, — смутился Герасимович, зная, как нелюбезен гетман, когда его нетрезвого будят.

— Пан гетман, — позвал полковник, — проснитесь! Уже скоро двенадцать! Может, проводим старый год за чаркой доброго вина? — и он подмигнул Герасимовичу, мол, вот как надо будить Радзивилла.

— Он уже, видать, проводил, — усмехнулся Герасимович, глядя на заставленный пустыми бутылками и кубками стол. Они подошли к кровати. Януш Радзивилл лежал не шевелясь, большой и какой-то желтый, словно вылепленный из воска.

«От курева», — подумал Герасимович, вспомнив, как много в последнее время пил и курил Великий гетман.

— Пан гетман! — вновь громко позвал полковник. — Просыпайтесь! Так и Новый год проспите!

Герасимович вопросительно взглянул на Юшкевича, приблизился и потряс Радзивилла за плечо. Офицеры испуганно переглянулись, когда рука Януша соскользнула с груди и безжизненно обвисла над дубовым полом.

— Матерь Божья, — дотронулся до руки гетмана Герасимович, — да она холодная! Пульса нет…

Оба сняли шляпы, крестясь, ошарашенно глядя сверху вниз на своего почившего командира.

— Как же так? — бросил Юшкевич на Герасимовича недоуменный взгляд. — Он же нормальный утром был! Или отравил его кто? Может, сердце?

— Все может быть, — Герасимович снова перекрестился, — царство ему небесное. Отмучился, — он закрыл глаза ладонью, словно думая или как будто ослепленный ярким светом, и постоял так несколько секунд. В голове Герасимовича крутился какой-то вихрь непонятных мыслей и чувств.

Юшкевич взглянул на стол, там, среди бутылей и кубков, лежало запечатанное письмо и записка — «Передать Кмитичу. Секретно».

— Странно, — рассеянно провел рукой по лбу Герасимович, — пару дней назад он мне давал задание вообще отравить Кмитича за то, что тот покинул его, потом, правда, сам отменил приказ. Но я и не собирался его выполнять. Может, сам отравился? Он часто жаловался, что его дело проиграно полностью и жизнь закончилась.

— Надо прочитать письмо Кмитичу, — кивнул Юшкевич, — тогда, может, разберемся. Это явно предсмертная записка.

— Нельзя, пан полковник, — пригладил усы Герасимович, косо взглянув на Юшкевича, — тут написано «секретно».

— Но если Кмитич его предал? Какие могут быть секреты?! И где тот Кмитич?! Как мы ему передадим письмо?

— В самом деле, — покивал головой Герасимович, — и где мы того Кмитича найдем в нашем-то положении!

Они сорвали печать, развернули письмо.

— Падла! — выругался Юшкевич, лишь взглянув. — Оно не по-нашему написано! Что за язык? Не польский, и не латинский вроде, хотя… похоже. Но я-то латинский знаю! Эго не латинский, точно.

— Это жмайтский, — вздохнул Герасимович, швырнув письмо обратно на стол, — и у нас, к сожалению, во всей крепости, как назло, ни одного жмайта нет!

— Зачем он писал тогда, если и Кмитич по-жмайтски не читает?

— Непонятно. Но это и неважно сейчас. Бедный гетман. Это трагедия для всех нас, пан Юшкевич. Принимайте командование, пан полковник. Сдаваться мы, надеюсь, все равно не намерены этому седому ублюдку Сапеге.

— Не намерены, пан Герасимович!

Оба бросили печальные взгляды на лежащего в кровати гетмана.

— Будто уснул, — вновь тяжело вздохнул Герасимович.

— Такое ощущение, что он чувствовал надвигающуюся смерть и написал какое-то проклятие или предупреждение, или же предложение Кмитичу, а чтобы не прочитал никто, написал по-жмайтски. Ладно, наш долг передать Кмитичу этот лист при первой же встрече. Может быть, не все так и плохо между ними было. Кмитич честный человек. Я в него верю. Думаю, он бежал лишь потому, что не привык сидеть сложа руки. Кстати, ведь писал же гетман по-жмайтски в войне с Хмельницким, когда посылал особо секретные письма, чтобы казаки не прочитали!

— Писал, — кивнул Герасимович, — вот и сейчас написал. Но то уже не наше дело. Надо за священником послать, гроб готовить, пан полковник, да еловые лапки. Вот такой уж у нас Новый год! — и он зябко поежился.

За окном выл холодный декабрьский ветер. Шел мелкий снег. Шли последние минуты 1655 года.

Впрочем, царь и сам искал мира с Речью Посполитой, ибо война за ВКЛ оказалась куда как более тяжелым и дорогостоящим предприятием, чем он рассчитывал изначально. Царя раздражали постоянные напоминания патриарха Никона о необходимости похода на Варшаву и Стокгольм. Польша его не интересовала в качестве дальнейшего продолжения Московского государства. Куда как привлекательней для царя, как и для Никона, были прибалтийские земли шведов. Так, может, вместе с поляками вдарить по прибалтам? Почему бы нет! Боялся царь и того, что польский король может неожиданно стать союзником шведского.

Из Москвы к Яну Казимиру отправился Федор Зыков с царской грамотой, в которой было предложение о совместной войне против Швеции. Ян Казимир принял предложение. Наивный поляк не догадывался, что в буйной голове московского царя уже созрел не так чтобы оригинальный, но вполне определенный план, ибо еще Иван IV пытался сие осуществить — стать царем Речи Посполитой и Московии, объединив две этих страны. Конечно, с аналогичным успехом можно было объединить Монголию и Голландию, но идея царю нравилась, пусть о подобную идею и разбил себе лоб его предшественник Иван Ужасный. Увы, Алексей Михайлович как раз анализировал не то, как провалилась эта идея, а то, как она начиналась. Царь изучал старые пожелтевшие письма и указы Ивана Ужасного, чтобы понять, как скандально известный царь готовил войну с Ливонским орденом.

В феврале в Москву из Австрии отправился варшавский маршалок Петр Галинский как посол польского короля. В листах к царю предлагалось заключить мир. Бояре московские подталкивали царя соглашаться, и в Москве стали готовиться к переговорам.

Шведский же король с первых дней нового, 1656 года активно искал союзников среди поляков и литвин, все еще клятвенно обещая Княжеству отобрать у царя Смоленск до последнего камня. Царь тоже готовился. Главным воеводой северной армии, чьей целью был захват Инфлянтов и Карелии, он назначил Трубецкого, отличившегося в Литве. Центральную армию возглавлял атаман Черкасский, который согласно плану должен был идти на Двинск через Витебск и Полоцк, а из Двинска — на Ригу. Старые русские торговые центры некогда знаменитого торгового союза Ганза, Новгород и Псков, стали теперь опорными базами для новой агрессии московского государя. В эти города стягивали обозы с боеприпасами. Сюда приходили челны аж из Сибири. Решил Алексей Михайлович подключить к своему антишведскому походу и Данию, старую соседку-соперницу, постепенно теряющую свое былое могущество в Скандинавии из-за усиления Швеции. В Данию к королю Фридриху III отправился говорливый и хитрый стольник Данила Мишецкий, задачей которого было перетащить датского короля в свой лагерь. Но как ни старался Мишецкий, Фридрих тоже оказался не глуп, понимая, с кем имеет дело. Данила свою миссию, увы, так и не выполнил.

— Ну и время нынче, пан Радзивилл, ну и время! — причитал пан Тарковский, уводя Михала куда-то по темному узкому коридору. — Идите за мной, пан.

Вдруг Тарковский ткнул суховатой рукой стену, и она повернулась, как дверь. Михал последовал за хозяином в потайной ход, освещенный лампами, стоящими на полках. Весь коридор, по которому, как по лабиринту, пробирались Тарковский и Радзивилл, был заставлен полками, ломившимися от статуэток, больших и малых картин, сосудов и ваз, каких-то закупоренных бутылок темно-зеленого стекла, банок, свертков бумаг, кукол, богато инкрустированных пистолетов, странных мечей с длинными рукоятями, шкатулок, толстых книг и прочего, чего даже невозможно было запомнить.

«Ничего себе!» — думал Михал, сворачивая следом за Тарковским уже за третий поворот. Он словно попал в иной мир, мир детских сказок и снов. Пахло какими-то чудными ароматами, иногда нос Михала улавливал знакомый по мастерской Вилли запах краски, холстов… Порой он чуял что-то похожее на французские изысканные духи… Вот череп, вырезанный из хрусталя, а вот чудная модель испанской каравеллы, на которой плавал Христофор Колумб.

— У вас тут как в раю! — не выдержал восхищенный Михал. — Я бы жил здесь!

— О, пан Радзивилл! Не вы одни жили бы здесь! Здесь собраны чудеса со всего света!

Тарковский остановился напротив одной из полок, снял огромную книгу, раскрыл. В книге были записи от руки, видимо, самого пана Тарковского. Он открыл последнюю страницу и стал водить по ней пальцем, что-то отыскивая.

— Рембрандт, «Польский всадник», — произнес наконец Тарковский.

— Ну, не Рембрандт, а Вильям Дрозд. И не «польский», а… «огненный» или «литвинский», — поправил Михал Тарковского.

— В самом деле? — Тарковский вопросительно покосился на Михала. — Я не знаю никакого Вильяма Дрозда. А вот картина Рембрандта у меня имеется. Поверьте мне, молодой человек, я отлично знаю, как накладывает мазки этот гений кисти.

— Дрозд пока неизвестен, — ответил Михал, — он ученик Рембрандта, и нет ничего удивительного в том, что мазки у них с Рембрандтом схожи. Так картина у вас, пан Тарковский?

— Так, пан Радзивилл, у меня. Если мы говорим об одной картине. Уж очень разнятся наши с вами мнения по ней.

Михал занервничал. А вдруг, в самом деле, что-то напутали? Вдруг не та картина?

— Покажите мне ее побыстрей, пан Тарковский!

У Яна Казимира собралась армия на тысячу солдат больше. Польский король считал, что победа у него уже в кармане, но Кмитич, пользуясь своим авторитетом у короля Речи Посполитой, пытался развенчать это убеждение.

— Шведы и немцы очень хорошие солдаты, Ваше величество, и прекрасно умеют воевать и обороняться. У них артиллерия лучше. Поэтому нам не следует атаковывать их первыми, — советовал оршанский полковник.

— Мой друг, — снисходительно улыбался Ян Казимир, умиленно взирая на полковника своими большими влажными глазами, — разве ты не видел, с каким патриотизмом мои солдаты шли на Варшаву? Они даже не жалели своих жизней! Моральный дух увеличивает наши силы втрое. Посмотрите, князь! — король протягивал Кмитичу подзорную трубу. — На берегу Вислы у этих германцев совершенно тонкая линия обороны: пикинеры, мушкетеры и строй драгун. Как мне доложили, все они финны, эсты да балты Ливонии, вояки слабые. Мы их сомнем одной лишь атакой.

На восточном берегу реки линия обороны Карла Густава и в самом деле представляла из себя достаточно узкую линию мушкетеров с пикинерами и латышскими драгунами. Это не ускользнуло от внимания не только Яна Казимира.

— Мы их враз разобьем! — заверяли короля почти все офицеры, зная, что шведская пехота набрана из финнов да карелов — «плохих вояк», как характеризовали их сами поляки. Теперь и Кмитичу стало казаться, что победа вполне по зубам польской коннице и будет достаточно легко достигнута.

— Тогда я атаковал бы как можно быстрее, пока они не укрепились, — высказал свое мнение Кмитич.

Приказ атаковать последовал незамедлительно. Польские гусары, кирасиры и драгуны под развевающимися знаменами храбро ринулись на этот узкий участок обороны альянса. Поляки обошли кустистые участки, стали подниматься на пологий берег. Гусары и драгуны наскочили на узкие позиции пикинеров, преодолевая ожесточенный огонь мушкетеров и… отскочили назад. Вновь, разогнав коней, налетели под огнем своих драгун и снова отпрянули. С какой бы стороны ни налетали тяжелые всадники, их встречали мушкетные залпы и острые длинные пики. Узкая полоска вражеских копейщиков стояла на удивление твердо: второй ряд пикинеров выставил свои пики между двумя первыми рядами, а третий ряд прилег так плотно, что пики второго и третьего рядов выходили наравне, и польская конница не могла прорвать этот частокол. Острые пики впивались в морды коней, те вставали на дыбы, сбрасывая седоков… Огонь польских драгун частично расстроил ряды эстляндских, финских и карельских пикинеров и пехотинцев, но, тем не менее, «плохие вояки» под четкие команды своих офицеров быстро перестраивались, оттаскивая убитых и раненых, и держали оборону крепко. Пришлось подключить пехоту и кавалерию Сапеги. И лишь после этого к вечеру солдаты Карла Густава оставили позиции и отступили. На этом день и закончился, хотя и с некоторым конфузом, но с позиционной победой Яна Казимира, пусть в стане польского короля все были несколько обескуражены таким неудачным началом первого дня боя.

— Не все так уж гладко проходит, как нам казалось, — говорил своим офицерам Ян Казимир, — срочно пошлите гонцов за Чарнецким. Пусть прибудет на помощь.

— Нам нужно отступать, мой король! — тревожно говорил Фредерик Вильхельм Карлу. — Обоз с провиантом мы оставили в Модине. Пищи у солдат всего на три дня.

— Ни шагу назад! — сдвигал гневно брови Карл. — Строить редуты напротив польских! Мы продолжим битву до полной победы с едой или без еды!

Следующий, субботний день начался с того, что брандербуржский командующий Фредерик Вильхельм занял холм для своих пушек, которые принялись тут же активно обстреливать с высоты польские позиции около Бялолукского леса. Чарнецкий все еще не появлялся. Попытки атаковать пушки польскими хоругвиями вновь не принесли успеха. Более того, пока поляки тщетно атаковывали батарею немцев, шведско-немецкие кавалерия и пехота незамеченными прошли по правому флангу и заняли новую позицию под носом у Яна Казимира, что сделало невозможной оборону польского короля на этом не готовом для защиты участке. Этот дерзкий маневр шведского короля стал самым неприятным сюрпризом для Яна Казимира. Благодушное настроение главнокомандующего Речи Посполитой окончательно улетучилось. Польский король даже и предположить не мог, что количество сил и диспозицию его войска Карлу выдал французский представитель де Лумбре, отряд которого шведы и немцы встретили под Варшавой. Узнав от де Лумбре, что у Яна Казимира до тысячи литвинских элитных гусар, Фредерик Вильхельм стушевался:

— Предлагаю все-таки отступить, — советовал он шведскому королю, — поляков и литвин больше, и я, Ваше величество, не горю желанием сталкиваться с литвинскими гусарами Радзивилла и Сапеги.

— Нет, мы примем битву! — настаивал Карл Густав. — Разве не прекрасно, мой друг, что поляки уже не воюют с нами как разбойники, а собрались на честный бой!..

Увидев перед собой вражеские шеренги, Ян Казимир тут же приказал Яну Павлу Сапеге без промедления атаковать новые позиции врага, боясь, что шведы атакуют первыми.

— Пусть атакуют, — попытался спорить Сапега, — нам обороняться здесь, среди дюн выгодней, чем штурмовать их в лоб.

Но Ян Казимир настаивал на атаке. Гусарская хоругвь Сапеги развернулась к штурму неприятельских укреплений. Здесь в первых рядах рядом с гетманом находились и русский галицкий князь Собесский, и племянник Сапеги Александр Полубинский, и Михал Радзивилл с боевым товарищем, бравым гусаром Яном Ковалевским — всего девятьсот пятьдесят «крылатых гусар», элита литвинской тяжелой кавалерии, молодые шляхтичи, в основном католики, полные решимости порубать чужие латы за славу короля и отечества. Сапега их всех намеревался бросить в бой, но Полубинский, не в пример своему дяде, трезво оценив не очень подходящий для атаки ландшафт, убедил атаковывать силами не более шести сотен, а в случае неудачи тремстам остальных поддержать их. В случае же прорыва три сотни также должны были помочь довершить разгром врага, по мнению Полубинского. Однако триста пятьдесят гусар, оставшихся в резерве, Ян Казимир тут же распорядился перебросить на другой фланг, боясь прорыва.

— Но ведь там их тысячи две, не меньше! — высказывал опасение Михал, указывая пальцем на неприятельские позиции у Бялолукского леса. — Нас мало против них. Нужна поддержка, Ваше величество!

— Ерунда! Это пехота и пикинеры! Прорвем по фронту и погоним прочь, — успокаивал крестника Ян Казимир, — в случае чего я лично со своей хоругвью поддержу вас.

И вот шестьсот гусар спешно выстраивались для атаки. Мимо Михала Радзивилла проскакивали незнакомые и знакомые шляхтичи-католики: вот усатый и улыбчивый Кржижановский, вот молодой Ежи Выговский, дважды бывавший вместе с отцом в гостях у Радзивиллов в Несвиже, вот хороший знакомый менский шляхтич Ян Хлебович, у которого гостил не раз сам Михал… Над головами в блестящих шлемах шумели на ветру белоснежные Георгиевские знамена и двуострые белые с красными крестами прапора на концах пик. Нетерпеливо фыркали кони, позвякивали уздечки.

Михал оглядывался, то и дело приветствуя кивком головы знакомых. Он нервничал и, чтобы укрепить свой дух, бросил взгляд на своего старшего товарища, двадцатипятилетнего русинского князя Яна Собесского, человека уверенного, с сильным характером. Правда, лица Галицкого князя Михал так и не увидел из-за лицевого щитка богато инкрустированного шлема. Михал перевел взгляд на Яна Ковалевского, молодого и вечно веселого пана, с каким-то буйным цыганским темпераментом и такими же цыганскими темными локонами, выбивающимися из-под островерхого шлема. На веселых балах Ковалевский всегда был заводилой и автором различных шуток и смешных розыгрышей, парнем он был лихим и неунывающим, и его белозубая улыбка и весело блеснувшие навстречу взгляду Михала карие глаза в самом деле чуть успокоили несвижского ордината. Но далеко не совсем. Ковалевский был все-таки ровесником Михала и, возможно, просто скрывал за своей веселостью такие же волнение и страх, что сейчас так не вовремя предательски скребли Михала по спине острой кошачьей лапой.

Младший сын Римко Шулковича, семнадцатилетний Якуб, парень с длинными белокурыми волосами, похоже, тоже волновался, нервно сжимая сигнальный горн. Михал кивнул Якубу, затем оглянулся и отсалютовал левой рукой в железной рукавице Александру Полубинскому, который улыбнулся в ответ, подъехал. На левое плечо Полубинского была наброшена леопардовая шкура, подбитая темно-красным бархатом. Смотрелся польный писарь как сошедший с небес Архангел: нарукавники, набедренники, кираса, шлем — все новенькое, все ярко блестит на солнце… Опытный Полубинский видел, что Михал волнуется, знал, что парень еще не очень опытен в кавалерийских рубках, и поэтому тщательно проверил оснащение седла несвижского князя: подергал, проверяя на прочность, нагрудный и подхвостный ремни его коня. Ремни сидели прочно, они должны были обеспечить всаднику твердую опору при ударе копьем на полном ходу. Проверил Полубинский, есть ли пистолет у левой седельной луки, приторочен ли кончар — четырехгранный панциропробойник… Михалу при этом стало даже как-то неудобно.

— Вы, право, пан Алесь, меня смущаете. Как нянька, меня проверяете. Не первый год уже… — тихо произнес несвижский князь, бросая смущенные взгляды на Ковалевского, с ироничной улыбочкой наблюдавшего за ними.

— Ладно-ладно, — буркнул в ответ Полубинский, — я командир сотни, я знаю, что делать. У всех уже проверил, кроме тебя. Крепче при ударе копье держи. Ремни у тебя крепкие, конь хорошего хода. Все будет добра. А нервы… у хорошего воина перед хорошей битвой нервы должны пошаливать. Иначе ты и не воин, а дурень полный. Уразумел, пан Михал?

— Так, — кивнул Радзивилл в ответ, пряча вспыхнувшее красной краской лицо.

И Полубинский тоже кивнул в ответ своей блестящей новенькой каской, рифленой под еловую шишку, отчего шлем польного писаря блестел, как церковный купол. Левую щеку Полубинского «украшал» шрам, нанесенный зимой Богуславом под Тикотином.

— С Богом! — крикнул Сапега, выкинув вперед руку с блеснувшей на солнце острой карабелой. Якуб Шулкович, приложив мундштук к губам, уже давал сигнал атаки, как вдруг с удивленным лицом опустил горн. Лошадь гетмана, слишком сильно потянутая за повод, заржала, дернулась, встала на дыбы, а Сапега, как-то нелепо взмахнув руками, вывалился из бархатного седла и рухнул в траву, громко закричав:

— Ох! Нога! Нога!

Несколько гусар бросились к упавшему гетману.

— П-р-р! Сто-ой! — осадил коня Полубинский, натянув повод. — Черт! Шулкович! Отбой! Что там такое? — воскликнул он раздраженно, все еще успокаивая своего горячего скакуна, рванувшего было с места. Конь храпели недовольно косился на своего седока.

— Кажется, сломал ногу! — крикнул Сапега. Ему быстро поднесли носилки, положили. Михал стоял дальше других на левом фланге, он, привстав в стременах, склонился к шее коня, пытаясь увидеть, что же там происходит в центре.

— Что случилось? — крикнул он хорунжему Хворостовскому, что со знаменем в руке стоял ближе к позиции гетмана.

— Кажется, наш гетман сломал ногу! Плохая примета, пан Михал! — ответил хорунжий.

Два гусара бегом пронесли Сапегу прямо мимо Михала. Гетман, без шапки, полулежал на носилках, опираясь на локоть. Его белоснежные долгие усы и такие же седые и длинные на затылке волосы колыхались в такт быстрым шагам гусар. На лице гетмана Михал прочел… облегчение!

— Ave caesar imperator! Morituri te salutant![9] — к чему-то негромко произнес Хворостовский.

Михал нахмурился. Иронию Хворостовского понял, но не одобрил.

— Пан Полубинский! Командуй, племянник! Не подведи! — кричал гетман с носилок.

«Не специально ли он упал? — мелькнула мысль в голове Михала, и враз в памяти всплыли все недобрые слова, что говорил о Сапеге Кмитич. — Нет, не может быть! Случайность… Досадная случайность…»

Полубинский поднял высоко саблю, привстал в стременах, его шлем блеснул солнечными зайчиками.

— Хоругвь! Вперед! — громко прокричал Полубинский. Сигнальщик тут же протрубил атаку.

Строй вздрогнул. Шух-шух-шух! Крылья за спинами гусар, прикрепленные к седлам, издавали характерный шум, когда кони неспешной рысью сорвались с места. Передние ряды ощетинились длинными копьями. Второй ряд высоко воздел вверх сабли, отражающие солнечные лучи теплого летнего дня. Шесть сотен «крылатых всадников» на рослых жеребцах приближались к шведско-немецкому строю, поднимая клубы пыли. Из-за пыли уже не было видно задних рядов гусарской конницы.

— Руби! — прокричал Полубинский. Гусары перешли на галоп, воздух наполнился хором громких криков подбадривающих себя всадников. Нарастал бег коней, дрожала земля под копытами сотен конников. Крылья за спинами кирас издавали уже не ритмичный шум, но свистящий гул, слившийся с протяжным криком людей в мистический вой. Михал дал шпоры коню и несся как ветер по полю на железную стену немецких рейтар. Волнение полностью исчезло, появился лишь азарт предстоящего боя.

Т-т-тах! Брандербужцы с колена дали залп из мушкетов, чтобы не мешать второму ряду стрелять стоя. Засвистели злые пули. Вываливались из седел раненые и убитые гусары, падали, спотыкаясь, сраженные кони, всадники летели через их головы. Но пули уже не могли остановить железную лаву. Впереди размахивал саблей Полубинский. Он что-то кричал, но Михал ничего не мог разобрать: в этот миг раздались новые залпы мушкетов. Рядом с Михалом, между ним и Ковалевским, вылетел из седла гусар — пуля попала ему в голову. Загрохотали пушки где-то со шведской стороны. Михал летел вперед, не понимая, в кого же бьют эти орудия. Ж-ж-ж-ж-ж! — артиллерийская граната пролетела прямо над головой. Где-то сзади послышались разрывы. «По нам бьют», — успел подумать Михал. Но ему было уже не до этого. несвижский князь несся, выставив вперед копье, перекладывая длинную шпагу из-за бедра на правую кисть, чтобы иметь руку свободной для копья. «Руби-и-и!» — взревел могучий хор шестисот голосов.

Гусары с громким боевым кличем обрушились на правый фланг брандербужцев и смяли один за другим первых шесть-семь рядов. Многие гусары из первого ряда при этом сами остались на вражеских копьях пикинеров, но их кони, уже без седоков, мощным тараном прошли вперед. Задние ряды чуть притормозили, чтобы не создать толчею. Началась жестокая рубка. Немцы, среди которых были и жители Инфлянтов, стали быстро отступать под чудовищным напором сотен железных всадников. Весь фронт шведско-брандербужского войска стал пятиться, обещая вот-вот показать спину.

— Ага! Что я говорил! Полубинский их бьет! Наступают наши! Ничего не вышло у нашего друга Карла! — радостно кричал Ян Казимир, отрывая глаз от подзорной трубы, оборачиваясь к своей хоругви. Он вытащил из ножен саблю, готовясь отдать полякам команду поддержать победный триумф их братьев-литвин.

Ситуация для Карла Густава и Фредерика Вильхельма становилась критической. Кажется, все шло к победе железных литвинских всадников. Правда, численный перевес на этом участке все-таки был за шведской стороной. Но гусары Литвы оборачивали это преимущество в ничто. Шаг за шагом теснили литвины врага. Карл Густав выхватил саблю, сигналами собрал вокруг себя офицеров и громко прокричал:

— Widerstehen![10] — король говорил по-немецки, чтобы понимали и брандербуржцы, и саксонцы, и пруссы, и рижские немцы, и сами шведы. — Wir haben keinen anderen Auswahl! Sterben wit oder kämpfen und siegen![11]

Карл Густав со своими кирасирами пошел навстречу литвинам, сам возглавляя атаку. Сшиблись два закованных в сталь конных ряда. Развернулись и сошлись с гусарами немецкие конные гренадеры, а также драгуны Богуслава Радзивилла. Сам Богуслав старался держаться рядом с королем — Карл Густав отвел ему роль личного охранника. Здесь литвины Полубинского уступали числом в три раза.

Вокруг Михала стоял грохот и лязг металла, слышались крики и брань на немецком, русском, шведском, польском, финском, латышском… словно рухнула Вавилонская башня, смешав все народы в одну огромную разноязычную толпу. Раздавались выстрелы седельных пистолетов немецких гренадер, кто-то из гусар вываливался из седла. Вскрики людей, хрип и ржанье коней слились в единый гул жестокого боя. Чуть ли не каждую секунду падал литвинский гусар — враг напирал со всех сторон. Михал тревожно оглядывался, выставив вперед руку с карабелой. Тревожиться было от чего: куда ни кинь взгляд — напирают ряды вражеской конницы. Справа, слева, по центру… Кто-то стукнул Михала по голове палашом, и шлем слетел с несвижского князя. На пару секунд Михал был оглушен ударом. Копье вывалилось из рук.

Атака тяжелой конницы уперлась в жесткое сопротивление. Теперь вперед продвигаться не было никакой возможности. Гусары сами отбивались от «девятого вала» атаки врага. Вновь захлопали пистолетные выстрелы — на этот раз со стороны шведских кирасир. Под хорунжием Хворостовским вздыбился сраженный пулей конь, рухнул мертвым наземь. Хворостовский и его красно-белая хоругвь с «Погоней» исчезли из поля зрения.

— Глядзі! Наш сябар Карла! — крикнул Ковалевский, указывая пальцем Михалу.

Михал вытянул шею и впервые увидел шведского короля. До него было не более десяти-двенадцати шагов. Карл Густав оказался вовсе не таким, каковым его представлял себе молодой хозяин несвижского замка. Это был вовсе не высокий атлетически сложенный блондин-скандинав, но достаточно тучный человек с длинными темными волосами и черными усиками. В черных блестящих латах, которые мог носить только король, и в шляпе вместо шлема, Карл Густав являл собой очень бравого командира, резко двигался в седле, кричал, распоряжался, махая палашом. Его охраняла группа высоченных кирасир, стараясь заблокировать подступы к королю со стороны гусар Полубинского, но храбрый король сам лез на переднюю линию.

— Йяху-у-у! — воскликнул Ян Ковалевский, вскинул свою пику и направил коня прямо на шведского короля. Словно молот, врубился литвинский гусар в гущу вражеских всадников и ткнул пикой в бок Карла Густава. Король вздрогнул и подался назад. Пика увязла в латах короля, между левой рукой и боком, едва ли задев его тело либо ранив незначительно.

— Ян! Назад! — крикнул Ковалевскому Михал, ибо его товарищ опасно увяз во вражеском строе и, кажется, не собирался уступать.

— Ян! Назад!

Ковалевский отдернул пику и замахнулся для нового удара, уже более точного и наверняка смертельного, но… Бах! Рядом прозвучал пистолетный выстрел, Ковалевский вскрикнул, выронил копье и, схватившись за окровавленное лицо рукой, упал вниз под копыта коней. Михал тут же оглянулся на выстрел.

— Богуслав! — он узнал кузена, с его каштановой буйной шевелюрой с красными бантами и в щегольской шляпе с загнутым вверх бортом.

Богуслав все еще держал дымящийся пистолет в руке, пристально вглядываясь — кого же он только что подстрелил? Кажется, он узнал Ковалевского, с которым не раз встречался на балах в Вильне и Варшаве. Два года назад Ковалевский даже выполнял роль секунданта Богуслава на одной из дуэлей… Стрелял же Слуцкий князь в Ковалевского примерно с шагов десяти-двенадцати, и для него, прекрасного стрелка, промахнуться с такого расстояния было бы сложно. Как и не узнать Ковалевского. Карл Густав не ошибся, когда поручил свою охрану именно Богуславу. Слуцкий князь сквозь грохот боя, тем не менее, услышал крик Михала и посмотрел в его сторону.

Однако Михал уже не смотрел на кузена, он направлял своего коня к Ковалевскому, чтобы поднять того с земли, но… На том месте стучали подковы вражеской конницы. Ковалевского, даже если он был только ранен, уже наверняка затоптали кони. Литвинских гусар уверенно теснили шведские кирасиры с одного боку, брандербуржские конные гренадеры с другого, и собственные земляки под командованием Богуслава — с третьего. С тыла вдарили летгальские драгуны, чьи пистолеты дали рваный залп. Один за другим падали штандарты литвин… Вот уж их нет и вовсе. Полубинский лихорадочно озирался.

— Шулкович! Труби отступление! — крикнул он, оглядываясь на только что маячившего сзади молодого сигнальщика. Но там, сзади, уже никого не было.

— О, дьявол! — взревел Полубинский. Даже подать сигнал к отступлению было больше некому.

— Где поляки, черт бы их побрал! — кричал Полубинский, непонятно кого спрашивая. Поляков Яна Казимира и в самом деле видно не было. Как и не было куда отступать. Либо сдаться, либо умереть. Похоже, оставшиеся в живых гусары выбрали второе.

Кмитич в это время стоял во главе крымских татар, пытаясь определить издалека, как разворачивается битва. Он видел, как врубились в строй шведов и немцев гусары, как смяли ряды врагов, но, похоже, сейчас дела там обстояли не лучшим образом.

— Скачи к королю, спроси, можно ли поддержать наших атакой, — приказал полковник своему заместителю, и тот мгновенно, пришпорив коня, умчался…

Ян Казимир в свою подзорную трубу отлично видел, что атака Полубинского захлебывается, гусар берут в кольцо, еще чуть-чуть — и литвины будут полностью окружены. Великий князь Речи Посполитой быстро сложил подзорную трубу, поднял саблю, повернулся к польской хоругви.

— Pomóc naszym braciom![12] — крикнул он, призывая всех к атаке. Ответом королю была странная тишина. Сигнальщик вновь протрубил атаку, но никго не двинулся с места. Молодые всадники растерянно оглядывались, непонимающе взирая на своих товарищей, которые лишь угрюмо бросали молчаливые взгляды из-под плоских козырьков шлемов. Резко подул ветер, колыхнулось обвисшее было красное полотнище с белым орлом, но сами всадники так и не пошевелились, не решаясь присоединиться к боевым товарищам, которых считали, видимо, уже обреченными на смерть… Возмущению Яна Казимира не было предела. Он развернул коня и поскакал галопом вдоль молчаливого строя, размахивая саблей, призывая помочь Полубинскому и Радзивиллу с Собесским:

— Polak, jeśli ma w ręku nawet tylko szable, broni do ostatka swego honoru![13] — кричал король, взывая к совести своих кавалеристов при помощи крылатого выражения, что так часто повторяли польские шляхтичи… Тщетно. Лишь ветер отвечал Яну Казимиру, трепля его бурую буйную шевелюру парика. Огромная шляпа с пером съехала на затылок… Никто не тронулся с места. Тут же прискакал человек от Кмитича с просьбой поддержать гусар.

— Разрешаю! — крикнул король. — Требую!

— Вперед, басурмане! — скомандовал своим всадникам Кмитич.

— Алла! — татары без колебаний ринулись лавой вперед, чтобы спасти гибнущих товарищей.

Увы, первая атака нарвалась на кинжальный огонь латышских драгун и пехоты. Прицельно били брандербуржские пушки с холмов. Гранаты разрывались в самой гуще конной лавы, разметая коней и людей. Татарские лучники выпустили тучу стрел по стрелявшим по ним драгунам. Это древнее оружие оказалось не таким уж безнадежным, как изначально полагал Кмитич — стрелы со свистом впивались в морды и крупы коней, ранили всадников и причинили-таки некоторый урон драгунам.

Но все равно, то была капля в море. «Позапрошлый век против нынешнего», — в сердцах подумал про себя Кмитич, глядя на вооружение крымчан и их тактику, которая предусматривала лишь большое численное превосходство. Но его, увы, не было. Драгуны альянса, дав два залпа, с клинками наголо ринулись в контратаку на расстроенную пулями и ядрами лаву татар, отчаянно уклонявшуюся от смертоносного свинца. Пехота продолжала поддерживать атаку драгун стрельбой из мушкетов. Татары храбро набросились на неприятеля, зазвенела сталь, захрапели злые кони, заряженные от своих седоков бешеным азартом боя… Но Кмитич, чтобы не загубить всю конницу, приказал отходить. Затем он повторил атаку, и вновь его встретил пистолетный огонь драгун и мушкетный пехоты. И третья атака была отбита неприятелем.

Понеся значительные потери, Кмитич вернул крымскую конницу назад на позиции, понимая, что все тщетно. Хотя кое-какую пользу эти атаки принесли — хотя бы как-то отвлекли драгун от избиения гусар Полубинского. Если бы не крымские татары под командованием Кмитича, то с тяжелой конницей литвин уже давно расправились бы.

В это время гусар Полубинского взяли в плотное кольцо. Подоспели ливонские драгуны, расстреливая литвинов с близкого расстояния из длинных кавалерийских пистолетов. Ожесточенный бой перешел в стадию избиения панцирной конницы Полубинского. Михал без шлема с растрепавшимися длинными волосами, запекшейся кровью на губе и порезом от сабли на левой щеке остервенело отбивался, прижимаясь к Полубинскому, который дрался с отчаянностью льва. Болтался в седле, похоже, серьезно раненый Собесский с залитыми кровью руками и лицом. Михал испугался за жизнь Собесского. Их семьи дружили, но рано умер отец Яна, затем двадцатилетний Ян Собесский был тяжело ранен в Берестейской битве, а еще через год в жестокой сече у Багота погиб его младший брат Марек.

— Ян! Держись, сябар! — крикнул Собесскому Михал и направил своего коня к галицкому князю.

Рослые шведские кирасиры на огромных конях, не менее рослые немецкие гренадеры, летгальские всадники, прусские и саксонские наемники, литвины Богуслава плотнее и плотнее сжимали кольцо вокруг лихорадочно отбивающихся гусар, которых уже оставалось двадцать с небольшим человек от шести сотен! Исход битвы не предвещал им ничего хорошего.

— Где наши?! — как заведенный повторял Полубинский. — Какого черта! Где поляки?!

Полубинского уже однажды разбил Богуслав Радзивилл. «Этот дьявол непобедим!» — с отчаяньем думал Полубинский, мысленно прощаясь с жизнью. Сдаваться он был не намерен. Смирился со смертью и Михал. «Кажется, это все!» — с ужасом думал он, видя плотный круг вражеских кавалеристов вокруг себя, прикрывая корпусом своего коня подступы к раненому другу. Ян Собесский уже не сопротивлялся, он склонил голову к шее коня, обхватив ее руками, и просто пытался удержаться в седле. Михал выхватил пистолет из кобуры у седла и выстрелил в набросившегося на беззащитного друга усатого гренадера с красным лицом. Дым заслонил все перед глазами юноши.

— Михал! — неожиданно услышал несвижский ординат зычный окрик. Это кричал Богуслав, Михал сразу узнал его голос. Юный князь повернулся — Богуслав высоко привстал в стременах и куда-то указывал пальцем, крича:

— Уходите быстрее! Быстро, кому говорю!

Михал оглянулся назад, куда тыкал пальцем его двоюродный брат. Там, куда указывал перст кузена, литвинские драгуны — союзники шведского короля — расступились, давая гусарам Полубинского возможность вырваться из кольца. Дважды повторять Михалу не пришлось. Он из последних сил пришпорил своего коня и потянул за собой поводья коня Собесского.

— Пан Полубинский! За мной! Уходим! — крикнул несвижский князь, обернувшись на польного писаря. Полубинский уже не рубил, а просто, выставив саблю, защищался от ударов. Он, однако, тут же откликнулся на призыв Михала и поскакал за ним следом. И еще пятеро литвин успели проскользнуть в спасительную «дверь», устроенную их земляками. Остальных это уже не спасло…

— Дзякуй! — крикнул Михал, пролетая мимо драгуна Богуслава…

Ян Казимир не узнал Михала: все лицо в крови, волосы растрепались и слиплись от кровавых брызг, вся кираса порублена саблей.

— Кто вы? — удивленно спросил король.

— Ваше величество! У нас нет больше тяжелой конницы, — почти в истерике кричал Михал, и слезы, перемешанные с кровью, капали с его щек, — лучших сынов Литвы… Все шесть сотен! Почему нас никто не поддержал?

Только сейчас, по голосу, король признал в окровавленном всаднике своего крестника.

— О, Матка Боска! Простите! — лишь простонал великий князь, обхватывая Михала руками и прижимая к груди…

Всего лишь восемь гусар спаслись из этой адской мясорубки, да и то благодаря не Яну Казимиру, и даже не Кмитичу, а Богуславу. Хотя оршанский полковник, как бы там ни было, подстраховал своего друга, вновь и вновь атакуя с фланга позиции кавалерии неприятеля, что хотя и не дало значимых результатов, но все-таки отвлекло всадников Карла и Фредерика от преследования. Из офицеров после этой жуткой рубки остались лишь Михал, Собесский и Александр Гилларий Полубинский. На шлеме польного писаря литовского зияла вмятина, а вся левая щека и сторона шеи были залиты кровью. Шлем спас Полубинского от удара, по-видимому, скользнувшей пули, но очередную контузию князь таки получил.

Уже сгущались сумерки, а Кмитич еще дважды остервенело налетал с татарской конницей на шведско-немецкие позиции, но успеха это так и не принесло. От двух тысяч крымской конницы осталась едва ли половина. Но перед глазами Кмитича стояла только что погибшая пацирная кавалерия литвин. Пятьсот девяносто два молодых шляхтича сгинули под жерновами мощной шведско-немецкой военной машины. «А ведь не один полк царский эти шесть сотен могли бы опрокинуть там, в Литве!» — горестно думал Кмитич.

День прошел в полной конфузии войска Речи Посполитой. Армия потеряла только за один день две с половиной тысячи человек убитыми. Двадцатитысячная польско-литвинская армия, на тысячу превосходившая шведско-немецко-литвинскую Карла Густава и, кажется, имевшая все преимущества еще сутки назад, сейчас уже почти на две тысячи уступала армии врагов, а от морального духа не осталось и следа. Поэтому Ян Казимир приказал срочно уводить свой обоз из Варшавы и всю пехоту срочно переправлять через Вислу под покровом короткой июльской ночи, пока Кмитич отвлекал неприятелей своими атаками. Это вызвало недовольство в стане польского короля. Многим казалось целесообразней укрыться за стенами Варшавы и оборонять город. Увы, Ян Казимир уже был полностью разочарован в своей армии и не верил в ее стойкость. Едва часть обоза с имуществом короля покинула столицу, Варшаву стали в панике покидать и остальные войска. На мосту через Вислу образовалась давка, в которой уже погибло несколько десятков солдат и несколько лошадей. Офицеры сорвали голоса, наводя порядок на переправе. Солдаты, ратники и ополченцы разбегались из Варшавы. Панику усугубляла вражеская артиллерия, которая с рассветом, около четырех часов утра, начала интенсивный обстрел города. Ян Казимир построил за городом отряды прикрытия и лично готов был повести их навстречу врагу, но полевой маршалок брандербуржцев фон Спарр более часа бомбил из пушек позиции польского войска, а затем атаковал конницей, вклинившись в строй поляков, вновь внеся панику и разгром. Бегство по мосту из Варшавы продолжалось. Утром город оставили остатки посполитого рушения. Степан Чарнецкий, едва появившись, чтобы поддержать своих товарищей, теперь увел все свои двенадцать полков кавалерии. Последними Варшаву покидали, как ни странно, части Павла Сапеги и полк Михала Радзивилла.

Организованного отступления никак не получалось. Поддерживать порядок и как-то контролировать ситуацию на мосту пытался лишь пан Ревера, как поляки прозвали князя Станислава Потоцкого.

— Nerwem![14] — кричал Станислав Потоцкий своим офицерам и солдатам, торопя их, но, кажется, лишь все окончательно испортил.

Солдаты, те, что еще держали строй и порядок, посчитали, что их торопят, потому как в Варшаву вступили шведы с немцами. Началась жуткая паника, все с криками бросили выставленные Потоцким заслоны, люди вываливались через перила в воду, с громким плеском упала в реку пушка, испуганно ржали кони. Один вороной жеребец, обезумев от криков и давки, сам прыгнул в Вислу…

— Не стважать тулму![15] — слышались команды польских и литвинских офицеров, но, увы, поздно. Давка увеличивалась, мост грозил вот-вот рухнуть.

— Остановитесь! Что вы делаете! — в ужасе кричали офицеры, пытаясь сдержать обезумевших людей, которые переваливались через перила, падали под ноги своих же товарищей, толкали друг друга в спину… Вниз, в Вислу падали лошади, пушки, трещали опоры моста…

— Nie dalej do mostu! Może zapaść![16] — закричал Потоцкий, но его уже никто не слушал.

Армии не было, была перепуганная толпа людей. Потоцкий пришпорил коня и также бросился на мост, боясь, что тот рухнет раньше, чем он перейдет сам. Но… пан Ревера просчитался. Мост, по которому в этот момент перевозили пятнадцать пушек, со страшным треском и грохотом рухнул. Груды человеческих тел, орудия, повозки, кони — все с ужасным плеском ухнуло в черную воду главной польской реки. Потоцкий также оказался в воде. Он начал тонуть под грузом намокшего плаща, тяжелой сабли, сапог и камзола.

— Помочь! — кричал несчастный пан, барахтаясь в мутной воде, кишащей головами солдат и офицеров. Крики и шум заглушали все на свете. Пан Потоцкий умудрился отстегнуть саблю, но избавиться от намокшего плаща не получалось, и тот тянул князя ко дну, словно ужасное морское чудовище… Потоцкого спас его конь, за уздечку которого судорожно уцепился пан Ревера, уже хлебая ртом воду. Добрый конь, сделав полукруг, вернулся к берегу.

За всем этим с ужасом наблюдали Михал Радзивилл и Собесский с западного берега. Их как раненых перевезли в первую очередь на повозках.

— Матка Боска! — с возмущением и горечью восклицал Михал. — С таким трудом взяли город, и вот!..

Вдруг он вспомнил, что так и не смог повторно посетить Тарковского. «Огненный всадник» вновь ускакал в дымку неизвестности.

— Столько трупов, и все зря! — слабым голосом отозвался с соседней телеги перевязанный Ян Собесский. — Как крысы, бежим! Михал, ради чего мы положили почти щесть сотен наших парней?!

— Шесть сотен… Десять тысяч, — глухо отозвался Михал, — десять тысяч, дорогой мой Ян. Столько полегло, штурмуя Варшаву.

Польские драгуны не без труда, неся потери, сдерживали шведско-брандербуржские атаки. Но это дало возможность отремонтировать мост. Наконец на противоположный берег переправили-таки оставшуюся артиллерию и пехоту. Перешел и Кмитич, бледный, как полотно, проклинающий все на свете, более всего жалеющий, что вообще поддался уговорам Михала и встал в строй этой неорганизованной толпы — так называемой армии Яна Казимира.

Ну, а сам Ян Казимир настолько обезумел, что приказал быстро поджечь мост, не то позабыв, не то не обращая внимания, что на восточном берегу все еще оставалось до десяти тысяч польских драгун, сдерживающих неприятеля. Драгуны, лишенные возможности переправиться, бросились отступать в южном направлении по узкой дороге, представляя для шведов и немцев очень удобную мишень для атаки. Офицеры Карла Густава немало удивились такому странному маневру поляков и не преминули этим воспользоваться. По драгунам, уходящим тонкой колонной, вдарила кавалерия альянса, тогда как сами драгуны не могли выстроиться на узкой дороге в привычный строй для мало-мальской обороны. Все закончилось разгромом и бегством польской кавалерии и большим количеством пленных. Пятьдесят орудий было разбито, захвачено либо утонуло в Висле. Варшава вновь сдалась шведам.

Карл Густав, Богуслав Радзивилл и Фредерик Вильхельм провели на улицах вновь захваченного ими города торжественный парад победителей. Все три предводителя войск альянса при полном параде, в широкополых шляпах с пышными перьями гордо возвышались на быстро сооруженном помосте, украшенном знаменами Радзивиллов, Швеции и Брандербурга, окруженные охраной в белой офицерской форме. Перевязанный бок Карла Густава немного болел, когда он поворачивался в сторону Фредерика Вильхельма, высокого широкоплечего мужчины с длинными светло-рыжими волосами, ниспадавшими ниже плеч, и крупным лицом. В отличие от Карла и Фредерика, чьи лица светились гордостью победителей, Богуслав взирал на парад победы с печалью. Богуслав смотрел на бравых немецких и шведских кавалеристов, мушкетеров, а видел окровавленных литвинских гусар Полубинского, устлавших своими телами красную от крови траву. Вновь в памяти всплыл эпизод с умершим на морозной дороге мальчиком. Богуслав тряхнул головой и зажмурился, чтобы отогнать видения и разогнать грустные мысли. Он обернулся на Фредерика. Тот, глядя, как мимо них под звуки флейт и барабанов проходят шведские и саксонские кирасиры, будучи заметно выше шведского короля, чуть наклонился к Карлу Густаву и негромко сказал:

— Нужно все-таки было преследовать и добить поляков, Ваше величество. Они были в наших руках.

— У нас не так уж много людей, герр курфюрст, — улыбаясь, отвечал Карл Густав, гордо взирая на кирасир.

— Мы потеряли всего 1300 человек. Это очень мало.

— Это много, герр курфюрст. В Польше становится невыносимо воевать. Я собираюсь заключить с поляками мир.

Богуслав, услышав эти слова, улыбнувшись, не то поклонился, не то просто кивнул шведскому королю. Именно он, Слуцкий князь, несколькими днями ранее уговорил короля заключить мир с поляками в случае победы. Карл Густав сдержал слово.

И в самом деле, шведский король предложил Яну Казимиру заключить мир, но предложение было отвергнуто. Нет, не самим Яном Казимиром, а его решительной женой, а также Степаном Чарнецким. Их не устраивали условия Карла Густава, поляки не намерены были уступать своих земель.

Война продолжалась.

Обозы двух делегаций разделяла нейтральная зона, где были выставлены часовые и установлен помост со столом и лавками, устланными мягкими коврами. Открылись переговоры тем, что московские послы неторопливо начали с «ликбеза» по поводу царских титулов. Они зачитывали правильный официальный титул московского царя с указанием на все многочисленные ошибки, которые допускают иноземные дипломаты и, в частности, послы Речи Посполитой. Прошло полчаса, а московитяне все говорили и говорили. Кмитич, с богато украшенной саблей-карабелой на боку, стоящий в почетном карауле, не выдержал, нагнулся и шепнул Красинскому:

— Слушай, Ян, похоже, это надолго. Нужно этих мешков остановить, а то ничего не выйдет сегодня.

— Не хвалюйся, пан Самуль, — шепнул в ответ полоцкий воевода, — у меня есть что им ответить на этот бред.

И как только московиты сделали паузу, полоцкий воевода встал, извинился, развернул лист и громко начал:

— Я тут маленькую ремарку вставлю по поводу якобы наших ошибок в ваших титулах царя. Сейчас я зачитаю копию письма вам же, царю Московии, от Крымского хана, которого вы почитаете как главного наследника Орды и которому дань исправно платите. Итак: «…царское величество в титуле своем пишет «Великой и Малой Руси». У крымского хана Малая Русь была под рукою лет семь, но хан Малою Русью не писался, а ныне Бог ведает за кем та Малая Русь будет… В вашей грамоте написано по-прежнему: «восточной страны отчичь и дедичь и западной и северной страны отчичь и дедичь, наследник и обладатель». Таких непристойных титулов предки ваши не писали. Где Москва? Где восток? Где запад? Между востоком и западом мало ли великих государей и государств, можно было бы это знать и не писаться всех вселенных отчичем, дедичем и обладателем; так лживо и непристойно писать непригоже!»

Вот, господа послы, мнение о ваших титулах умного человека, Крымского хана, которому вы дань все еще платите! Нам, русским людям, литвинам, тоже непонятно, почему главную Русь с «матерью городов русских» Киевом вы именуете Малой Русью, тогда как всем известно, что Малая Русь — это Галиция и Волынь. Великая Русь — сам Киев, Украния то есть, и Подолье. Почему, тогда как Малая Русь вам не подчиняется, а все еще лежит под польской короной, вы называете себя ее государем? Не совсем ясен ваш термин по поводу Великой Руси. Это, вроде, Киев? Хотя тут ладно. Вы с ним некую унию заключали.

Теперь дальше пойдем: почему себя именуете Белой Русью и те наши земли, что уже захватили? Тоже не ясно. Донские казаки называют себя белорусцами, что тоже значит Белая Русь, но только по вере, отклонившейся от русского Киева. Новгородско-псковскую территорию по религиозному соображению аналогично именовали Белой Русью, ибо тоже не считали там они Киев главным русским духовным центром, но считали таковым Новгород. Мы так иногда называем Полоцкое воеводство и Смоленское, ибо для них Полоцк есть духовный центр, не Киев. При чем же тут Московия, господа послы?

Белой Русью могут называться полочане, ибо наш Полоцк с Софией православной также считает себя столицей епархии. Но какое отношение имеет Москва к Полоцку? Новгород захвачен вами, и он уже не столица, как и Псков, как и мой родной Полоцк, захваченный вами. Посему в титулах ваших путайтесь сами, а нас запутывать не надо. Мы же будем обращаться к вашему царю предельно просто — Ваше величество царь Московский, ибо, как только что зачитал, у нас с вами разное толкование терминов. Нужно придерживаться устоявшихся толкований, а то один и тот же договор мы с вами по-разному прочтем, ибо Белая Русь для вас — это Москва, для донца-казака — это Дон, для новгородца — Новгород, для литвина — Смоленск с Полоцком…

Шесть батарей царского войска принялись беспощадно бомбить Ригу. Помимо чугунных ядер и гранат на город обрушились зажигательные снаряды — каленые ядра, а среди мортир применялись новейшие камнеметы — пушки с тонкостенными стволами, способные метать каменные ядра. Производя сопоставимые с гранатами разрушения, снаряды этих мортир не были дорогостоящими и сложными для заряжания, в отличие от «гранат больших» — мортирных бомб. За первые сутки по городу было произведено 1700 выстрелов изо всех видов орудий. Жители города были жутко перепуганы этим огненным градом, обрушившимся на их мирный торговый порт. К губернатору потянулись люди, умоляющие сдаться на волю победителя и уберечь Ригу от полного разгрома и пожара.

— Мы скорее умрем, чем сдадимся этим гуннам! Вы разве не слышали ничего о Ливонской войне с Иваном Васильевичем Ужасным? — хмурил в ответ рыжеватые брови несгибаемый швед. — Я не рассчитываю на милость этих варваров, а вот на помощь с моря — рассчитываю.

И вправду — хотя московиты обложили город, морские пути Риги были полностью свободны. Солдаты заверили губернатора, что будут сражаться до последней капли крови. И помощь, в самом деле, прибыла: прямиком из Швеции 12 сентября в рижский порт вошли суда, доставившие гарнизону крепости подкрепление в количестве 1400 солдат.

Магнус Де ла Гарды в черном медном кирасирском шлеме и в черной кирасе на вороном коне в сопровождении ста тяжелых всадников стремительно скакал вглубь лагеря, туда, откуда появлялся краснобородый стрелецкий сотник. Из-под сотен копыт рослых скакунов брызгами летели грязь и вода.

— За мной! Ищите краснобородого! Только он мне нужен! — кричал скачущим за ним кирасирам губернатор Риги. А вот и тот, кого он искал! В белой рубахе, с саблей в руке, краснобородый сотник метался возле шатра, что-то крича в беспорядке бегающим стрельцам. Кирасиры с ходу налетели на растерявшихся московитов, рубя их налево и направо. Рыжебородый сотник выстрелил из пистолета в кирасира, отшвырнул бесполезное оружие, схватил второй, стал целиться… В какой-то момент он в ужасе замер. Прямо на него несся черный всадник — лишь длинные светлые волосы выбивались из-под шлема, но и они в темноте ночи казались почти вороными. Что-то роковое и страшное было в этом приближающемся всаднике со сверкающим клинком в руке, выставленным вперед прямо на сотника. Черные брызги воды и мокрой земли вылетали из-под копыт его вороного коня. Рыжебородый с открытым ртом в страхе смотрел на наплывающего на него, словно само возмездие, всадника, и ему казалось, что это если не Архангел Михаил, то уж точно демон пришел за его грешной душой, ну а грехов у него хватало, и сотник сам это знал… Всадник летел на него как-то медленно, словно во сне, но стрелецкий командир ничего не мог поделать против судьбы. Лишь с ужасом взирал на приближающуюся смерть… Со страшным свистом сверкнувший в ночи палаш словно разрубил черное полотно тьмы. Голова рыжебородого отлетела и, как пустая тыква, покатилась по земле. Обезглавленное тело с пистолетом в руке еще секунды две постояло, а затем с шумом рухнуло прямо в грязную лужу. Де ла Гарды остановил коня, спрыгнул, поднял брошенную кем-то пику, с силой насадил на нее голову с выпученными от ужаса глазами и еще более красной от крови бородой и воткнул в землю.

— Теперь будешь пугать собственного царя своей дохлой рожей, — произнес губернатор, удовлетворенно хмыкнул и вновь впрыгнул в седло.

А вокруг громыхали взрывы, белые пороховые облака клубились по всему лагерю московитов, трещали мушкеты, звенела сталь клинков, раздавались крики, фыркали кони. Пехотинцы рижского гарнизона исправно били залпами, их поддерживали драгуны, быстро перезаряжая свои морские мушкетоны. Кирасиры добивали последних, пытающихся обороняться стрельцов. От царских канониров уже не осталось ни единого. Захватчики были застигнуты врасплох, никто со стороны царского войска не мог наладить оборону. Но Де ла Гарды не желал искушать судьбу. Он приказал быстрее отступать обратно за стены Риги, пока не подтянулись свежие силы с других концов лагеря. Более всего ливонский губернатор опасался английских солдат старого опытного наемника Авраама Лесли. Эти бравые британцы знали свое ратное дело на отлично. Защитники спешно ретировались. От укреплений московитов остались лишь дымящиеся руины, перевернутые разбитые пушки, груды убитых, воронки от взрывов пороховых бочек, застывшая в грязных лужах кровь…

И вот день свадьбы настал. Святой отец Владимир был счастлив обвенчать такую знатную красивую пару как знаменитый оршанский князь и россиенская княжна-красавица. Перед выездом из дома, где собралась дружина жениха, Михал немало позабавил и удивил Кмитича. Памятуя, что оршанец любит народные приметы, за что часто корил «испорченного итальянской модой» несвижского князя, Михал поставил жениха под потолочную балку, ударил по ней три раза крест-накрест кнутом и сказал громко:

— Боже, кладу Твой крест животворящий на прогнание всех врагов и супостатов нечестивых, неправедных, колдунов и волшебников! От колдуний и ведуний, от всех злых и лихих людей!

И только после этого Михал разрешил всем выходить и при этом вновь колдовал:

— Идет вперед Михаил Архангел, грозный воевода. Отступите, все нечистые духи, колдуньи-ведуньи и ведьмары! Очисти нам путь от всех злых и нечистых!..

На свадьбу сбежался весь городок. Особенно много в Евье оказалось жителей Псковщины, которые эмигрировали из Московии и осели здесь, образовав целую общину. Псковские девушки и ребятня перегородили звенящему бубенцами поезду жениха дорогу с песней:

Михал откупался коржами да наливкой, ставя бутылки на каждый край стола, поставленного на дорогу.

Первым к дому невесты подходил поджаничий. Михал все еще размахивал своим кнутом, как бы разгоняя нечисть. Но на этом необходимость в его знании северных литвинских обычаев закончилась. Невесту не пришлось выкупать — Алеся была против этого. Она желала по-лютерански, чтобы ее в церковь привел ее дядюшка, но и эту протестантскую традицию пришлось свернуть, ибо церковь все же была православной. Поэтому Кмитич просто забрал из дома невесту, усадил к себе в повозку, и все отправились венчаться. А Михал скакал рядом на своем вороном жеребце, размахивая кнутом, очищая дорогу поезжанам от нечистой силы, да кричал: «Я дружка, верная служка!..» Молодой Радзивилл веселился, словно мальчишка.

— Кто таков? — к Богуславу, сидящему на траве со связанными толстой веревкой руками, подошли два татарина и литвинский офицер в лисьей шапке с пером. Богуслав узнал литвина — это был новогрудский полковник Троян-Станислав Войнилович. Татары сразу поняли, что к ним в руки попал некто знатный, а тут и некий литвинский солдат опознал слуцкого князя и доложил полковнику Войниловичу. Войнилович с сорока всадниками прискакал в расположение крымчан, чтобы забрать Радзивилла. Рядом с Богуславом также со связанными руками сидел понурый Суловский.

— Ваше имя, пан? — повторил вопрос Войнилович.

Богуслав искоса посмотрел на полковника, в надежде, что тот не признал его «разукрашенную» кровью физиономию.

— Я Францыск Иванкович. Ротмистр, — соврал Богуслав. — Можно мне умыть лицо и перевязать голову? Я ранен. Мне дурно, пан.

«Боже, какой позор! Я в плену! — думал в отчаяньи слуцкий князь, невзирая на головокружение от контузии. — После Бастилии я дал себе слово попасть в руки к врагам только мертвым! И вот…»

— Да какой же вы ротмистр, пан Радзивилл! — усмехнулся Войнилович, глядя на залитое кровью лицо Богуслава. — Я вас прекрасно узнаю, даже в таком виде. Ну и птичка же попала в нашу клетку! А ну-ка к Гонсевскому его!

Татарин схватил веревку и дернул Богуслава к себе, давая понять, что пленник его. Но Войнилович сделал знак своим людям, те подошли и бесцеремонно оттолкнули татарина, затем потянули за веревку Богуслава, призывая его подняться на ноги. Радзивилл с трудом встал и чуть вновь не упал на землю — солдат опять с силой потянул веревку. Шатающегося из стороны в сторону слуцкого князя привели к смоленскому князю Винценту Гонсевскому.

— Ну, день добрый, пан Богуслав, — усмехнулся Гонсевский, стоя около своего коня в доспехах панцирного товарища, рядом с только что установленным шатром, — для вас, конечно, сегодняшний солнечный день не очень добрый, а вот для меня очень даже неплох. Вам нужен врач? Сейчас я пришлю лекаря. Эй! Лекаря сюда! — крикнул Гонсевский в сторону.

— Что вы намерены со мной делать, изменник Литвы? — гордо взглянул на полевого гетмана Богуслав, с трудом поднимая запекшиеся от крови веки. Взгляд при этом получился еще более надменный, чем даже хотелось самому слуцкому князю. Высокий чистый лоб Гонсевского покраснел, на нем выступили жилы.

— Это вы предатель, пан Богуслав! Вы воюете с врагами его королевского величества!

— Почему же! — усмехнулся Богуслав, шатаясь и едва стоя перед Гонсевским. — Я воюю с врагами моего королевского величества, — он особенно выделил слово «моего».

— Вас следует казнить! — багровел Гонсевский, сжимая кулаки. — Повесить как изменника родины.

— Ну, так казните. Мне трудно стоять, пан гетман. Трудно даже говорить. Лежать в земле или висеть будет намного легче.

Тут к ним приблизился Михал. Без шляпы, в белой рубахе, с развевающимися на летнем ветру светло-каштановыми волосами, в новых скрипучих ботфортах, в прекрасном расположении духа. Михал увидел, что Гонсевский разговаривает с каким-то пленным, и… обомлел. Пленным был его кузен!

— Богуслав?! — Михал подбежал к двоюродному брату. — Ты ранен? Пан Винцент! Велите его перевязать! Опять ты здесь, братко!

— Остыньте, полковник! — остановил Гонсевский несвижского князя. — Это не просто ваш кузен, а прежде всего изменник и военнопленный!

— Вот и ведите себя, пан Гонсевский, соответственно шляхетскому кодексу чести касательно военнопленных неприятельских командиров! — взорвался Михал. — В противном случае я буду на вас жаловаться королю!

У Гонсевского нервно задергалось веко. Он боялся прогневить Яна Казимира. Вступать в конфликт с Михалом смоленский князь также считал опасным для своей карьеры. Он хорошо знал, как близки Ян Казимир и Михал Казимир Радзивилл.

— Добре, — буркнул полевой гетман, — берите своего родственничка и делайте с ним, что хотите. Только учтите: он пленник крымчан, Супана Казы-аги, с ним и договаривайтесь. Ну, а по поводу лекаря я уже распорядился. Сейчас ему промоют рану.

— Дзякуй, Михал, — улыбнулся краешком рта Богуслав.

— Пошли, тебя умоют и перевяжут, — взял под руку Богуслава Михал, — выглядишь ты ужасно.

— Хорошо, что не видит Анна Мария.

— Что у тебя с Аннусей?

— Я люблю ее.

— А она тебя?

— Души не чает. Боюсь я за нее, Михал. Вначале отец. Сейчас вот я. Ну прямо mało ominę.[18] А девушке нет еще и шестнадцати!

— Заткнись, никакой ворожбы нет. Просто ты не с теми связался. Никто тебя здесь не тронет, — сердце Михала сжалось. Он впервые видел Богуслава таким раздавленным и сломленным, но думающим при этом об Аннусе.

— А ведь я так и думал! — вздохнул Михал.

— Что думал?

— То, что у вас каханне!

Богуслав не ответил. Он единственный из всего окружения своей воспитанницы Анны Марии Радзивилл сомневался в искренних ответных чувствах своей подопечной. Любил ее и не верил, что и любовь юной девушки к нему так же сильна. Хотя все знали, что дочь Великого гетмана влюблена в Богуслава по уши. Девушка пыталась скрыть свою греховную страсть к двоюродному брату отца, но это у нее не получалось. Они постоянно переписывались, посылая друг другу нежные послания. На трогательные письма Аннуси Богуслав порой отвечал с нескрываемой ревностью, умолял быть осторожной со всякого рода извращенцами типа Михала Паца. Также Богуслав неизменно просил Аннусю уничтожать его письма сразу после прочтения.

Ну а в последнее время тетушка Анны Марии Катажина Глебович как-то уж чересчур настойчиво принялась подыскивать для «сиротки Аннуси» женихов. Это просто выводило из себя Богуслава.

— Говорят, ты вывез тело Януша из Тикотина? — слабым голосом спросил Богуслав, опираясь на плечо кузена.

— Так, вывез. Мог бы это сделать и ты! Ты ведь был там раньше меня.

— Но я не успел и не мог. У меня под носом был Сапега. Но все равно, дзякуй тебе великий.

— Дзякуй, — недовольно передразнил кузена Михал, — вечно все на меня сваливаете. Почему-то я один должен думать о вещах, на которые всем Радзивиллам наплевать! Забрать Януша из крепости была в первую очередь твоя обязанность. Ну да ладно. Где сейчас Аннуся?

— В Курляндии. В Митаве. Бедная девочка! Мир ополчился против нее!

— Почему? Что еще? — заволновался Михал.

— Муж сестры Януша Юрий Кароль Глебович ultimis diebus[19] с пеной у рта отстаивает свое право на наследство Януша. Эта сука считает, что у его жены Катажины на наследство покойного кузена нашего больше прав, чем у Аннуси, его единственной дочери!

— Вот же сволочь этот Глебович!

— Тут, думаю, даже не он сволочь, а больше тетушка Катажина, которая его подстрекает. И не зря она так активно подыскивает пассию для моей Аннуси.

— Ладно, в суде разберемся! Я этого дела так не оставлю.

— Поздравляю с назначением. Ты уже полковник! — перевел разговор на другую тему Богуслав.

— И не только, — буркнул Михал, — я нынче подчаший литовский. Не слышал? Умер дядя Михал Кароль.

— Кузен твоего покойного отца?

— Так.

— Жаль! — Богуслав перекрестился. — И этот умер. Уже третий Радзивилл откинул копыта.

— Его должность и перешла ко мне. Кстати, ты знаешь, что там, под Варшавой, ты застрелил Яна Ковалевского?

— Я не разглядывал, в кого стреляю, а лишь обеспечивал надежную охрану короля, — недовольно буркнул в ответ Богуслав, — козырек от шлема скрывал лицо. Сожалею, — он остановился. Ковалевского Богуслав, конечно же, узнал тогда, но уже не мог, чтобы не выстрелить — иначе погиб бы Карл Густав. Богуслав, в самом деле, сожалел об этом случае, успокаиваясь лишь тем, что спас остальных: Михала, Собесского, Полубинского… Там, у Бялолукского леса, Богуславу так же, как и Михалу, было тяжко видеть зазря погибший цвет литвинской тяжелой конницы. Лица падающих из седел под немецкими и шведскими палашами и пулями гусар еще долго стояли перед тазами Богуслава. Но в этом он винил лишь Яна Казимира и его глупейший приказ атаковать превосходящие силы Карла Густава всего шестью сотнями гусар Сапеги. Вот только не осталось у слуцкого князя больше сил, чтобы объяснять это Михалу. несвижский ординат и сам должен все понимать, считал Богуслав, не маленький хлопец уже младший из Радзивиллов.

— Подчаший, говоришь… — Богуслав усмехнулся, прикладывая ладонь ко лбу. — Ну, раз ты подчаший, то принеси мне чашу красного вина. Я потерял много крови, — Богуслав тихо застонал, и Михал подхватил его под руку — иначе его кузен упал бы.

— Носилки! — крикнул Мйхал. Как раз в этот момент подбежал лекарь со своей походной сумкой, а два мушкетера уже несли носилки, на которые осторожно положили обмякшее тело Богуслава Радзивилла. В ушах слуцкого князя все шумело, и язык отказывался говорить.

В это время, 9 октября, к комиссарам Речи Посполитой пришла королевская грамота, уведомлявшая, что король согласен передать в наследство корону царю или царевичу при условии, что мир между двумя государствами будет заключен на основе Поляновского договора 1634 года, что означало возвращение всех захваченных за 1654–1655 годы земель от Вильны до Рославля. Тогда, в 1634 году, Речь Посполитая уступила Москве только маленький городишко Серпейск, проведя государственную границу под Брянском, Вязьмой и Ржевом — также некогда литвинскими городами, кроме Вязьмы, но уже без надежды их когда-либо вернуть.

Пойдет ли на такое соглашение царь? Умная женщина Гонзаго знала почти точно — нет, пусть она и боялась всегда непредсказуемого царя. Ян Казимир был уверен, что нет. Тем самым они, говоря царю «да», говорили и тут же «нет», причем устами самого же царя, который явно не согласится возвращать завоеванное. Хитрый, но не так чтобы очень уж тонкий ход королевской четы.

И вновь в путь, сквозь холодный осенний ветер, сквозь мелкий дождь, по мокрой траве и скользкой глине. Очередной короткий осенний день начался тихо. День обещал быть теплым, а на солнце лучи даже чуть-чуть припекали, словно вернулось лето. На чистом голубом небе ни облачка. Разукрашенный осенней палитрой лес стоял в печальном безмолвии. В этой мирной тишине только и слышно было, как фыркают кони, позвякивают уздечки да глухо шуршат копыта по влажным желтым листьям. Кмитич покачивался в седле, поглядывая по сторонам, и размышлял, все меньше и меньше понимая смысл этой войны со стороны царя. Зачем все рушить и всех убивать? Какая польза захватчикам в том? Так могли воевать лишь древние дикие кочевники, которые на корню уничтожали своих врагов. А царь ведь желал быть государем в Литве! Неужели ему нравится быть царем среди груды камней, обугленных головешек и обглоданных собаками костей? Ведь, судя по рассказам пленных, особо некому будет заселить разоренную и выжженную землю из самой Московии. «Это варварская, дикая война, война без логики и смысла, война ради войны», — думал Кмитич, почти засыпая в седле, как вдруг…

— Гляди, полковник! Это не может быть совпадением! — указал на трех всадников при выезде из леса Полишук. Те стояли и, кажется, тоже смотрели в сторону отряда Кмитича.

— Тихо, вперед! — приказал Полишуку Кмитич, подняв руку — Остальные — на месте! Постараемся подъехать к ним. Вероятно, это партизаны. Может, они за нами и следили все это время.

Кмитич и хорунжий не спеша, рысью, поехали навстречу трем силуэтам наездников. При этом один из загадочных всадников тут же ретировался, а два других остались на месте. За полторы сотни шагов Кмитич разглядел, что одеты два оставшихся всадника в литвинскую одежду: шапки с пером, плащи, характерно заколотые на груди.

— Кажись, наши, — произнес Полишук. Они подъехали к всадникам. Те стояли и напряженно наблюдали. По виду вроде как шляхтичи. «Может, кто из местной шляхты прячется в лесах?» — подумал Кмитич.

— День добрый, панове! — поздоровался первым Полишук. Кмитич незаметно перенес правую руку на пояс, положив ее на рукоятку пистолета. Поводья держал так, чтобы левой рукой, чуть что, быстро выхватить саблю. Левой он фехтовал не хуже правой. Всадники, два хмурых усатых человека, кивнули в ответ. Один, что постарше, спросил, обращаясь к Полишуку:

— Вы случаем не пан Кмитич?

— Я же говорил, наши! — улыбнулся Полишук, взглянув на Кмитича, а потом вновь повернулся к всаднику:

— Точно, это мы!

Всадники переглянулись. Один, что был постарше, лет эдак сорока, чуть заметно кивнул второму. На все это ушло полсекунды. Второй молниеносно выхватил пистолет и разрядил его прямо в лицо Полишуку. Старший стрелял в Кмитича секундой позже. Все произошло так быстро, что Кмитич не успел выхватить свой пистолет или хотя бы отвернуться от пули, выпущенной ему прямо в лицо…

Но он все еще был жив! Ничего не понимая, Кмитич огляделся. Все стояли, словно замерев. Клубы дыма из пистолетных стволов медленно-медленно клубились, а прямо в лоб оршанскому полковнику летел блестящий шарик со скоростью сонной мухи. «Пуля!» — тут же сообразил Кмитич. Он боковым зрением увидел, что все еще сидит прямо в седле Полишук, а из его головы красными струями тянутся… брызги крови, застывшие в воздухе, как сосульки. «Дедушка Филон!» — только и успел вспомнить Кмитич и наклонился вбок, убирая голову от летящей пули. Однако она была уже так близко, что медленно вошла в край плеча Самуэля. Острая боль обожгла плечо, и тут же все вернулось в прежнее русло: вывалился из седла сраженный наповал Полишук, а Кмитич уже выстрелил в упор в противника. Тот охнул и с дырой во лбу и очумелым выражением лица медленно упал на левую сторону. Второй всадник с побелевшим лицом, видимо, не понимая, как Кмитич остался жив да еще убил его напарника, выхватил саблю. Послышались крики и выстрелы за спиной. Кто-то напал на отряд Кмитича. Но оборачиваться полковник не мог. Он рубанул карабелой убийцу Полищука. Тот отбил удар, выставив свою саблю, тоже карабелу. Теперь уже Кмитич отбивал атаку. Он вовремя вспомнил о втором пистолете, заряженном, выглядывающем своим набалдашником из седельной кобуры. Бах! И враг, сраженный в грудь, вывалился из седла. Сзади послышался топот копыт. Кто-то скакал к ним.

— Хутчей! — слышались крики.

Кмитич стиснул коленями коня, придавая тому ускорение, и бросился вперед, скрываясь от преследования.

— Не тот! — кричали сзади. — Вон тот Кмитич! Держите его! Стреляйте!

Полковник оттянул вниз пятки, перенес вес тела на ноги, словно упирая их коленями в землю. Его конь несся, как ветер. Бах! Бах! Бах! В Кмитича стреляли. Раз пять, не меньше. Одна пуля просвистела возле уха. Еще одна обожгла его чуть выше правой лопатки. Кмитич дернулся, но постарался удержать спину прямо, двигая телом в такт бегу коня, помогая тому скакать на пределе.

«Меня! Меня хотят только! — колотилась мысль в голове. — Кто они? Вроде же свои? Точно не московиты!»

Топот коней преследователей слышался уже не так близко. «Оторвался», — Кмитич оглянулся через плечо. За ним скакали трое. Дорога стала сужаться, превратившись вскоре в тропку среди густого леса, где листва еще не вся облетела. Трое всадников по-прежнему «висели на хвосте». Кмитич, не обращая внимания на боль и прилипшую к спине окровавленную рубаху, придержал коня, вскочил на седло с ногами и с проворством рыси запрыгнул на сук дерева, зацепившись за него обеими руками. Потом подтянулся, залез на толстый сук и скрылся в желто-бурой поредевшей кроне.

Вскоре под ним проскочил один всадник, за ним второй. Все были в черной форме конных стрельцов. Но, судя по их выкрикам, это были литвины. А вот и третий. Его Кмитич и ждал. Он, словно кошка, прыгнул на спину всадника, и оба они, рыча, покатились по влажной земле, разбрасывая опавшие листья и ломая лежащие на земле ветки. Схватка была короткой. Кмитич, тяжело дыша, уже сидел верхом на незнакомце, приставив нож к его горлу. Человек был также одет в черное платье конного московского стрельца. Но это явно был не московит.

— Кто? Кто вас послал? — Кмитич вдавил нож в горло негодяя так, что пошла кровь.

— Не убивай! — прохрипел тот. — я все скажу!

Кмитич слегка ослабил хватку, он тяжело дышал, глаза горели, казалось, еще чуть-чуть — и от его врага полетят клочья.

— Говори! А то сейчас отрежу самое твое сокровенное! А потом!..

— Почекай! Я скажу! Полковник… Ян Лисовский!

Ян Кароль Лисовский… В голове Кмитича блеснула слабой вспышкой информация, что прошлой осенью он уже слышал это имя. Так, Лисовский пошел на соединение с Сапегой под Брест, по дороге грабя все, что можно. Значит, Сапега!

— Это… Это Сапега? Он приказал убить меня? — побагровел Кмитич, вдарив кулаком в скулу «лисовчука».

«И почему я не удивлен?» — пронеслось в голове Кмитича.

— Не ведаю, пане, про Сапегу! Я же говорю, Лисовский! Лисовский пришел и раздал всем денег. Сказал, что Кмитича надо убить. Без свидетелей.

— Зачем?

— Не знаю! Ничего не знаю! Просто он заплатил и сказал! Он следить за вами заставлял, а потом приказал убить.

— Почему? — лицо Кмитича налилось кровью.

— Я… я не знаю! Может, и Сапега заказал, но то мне не ведомо!

— А тебе, значит, на меня накласть? Лишь бы заплатили?

— Нет… я… я… выполнял задание! — тяжело дышал человек. Лет ему было, поди, под тридцать. Смуглое лицо с черными усиками, абсолютно незнакомое.

— Значит, тебе и на войну, и на родину, на все плевать! Тебе бы заплати, так и мать родную продашь?

— Нет… я… не убивай меня! Война же! Не убивай! Ты же обещал! Я же тебе все рассказал, что знал! Я в самом деле не знаю, что именно имеет против тебя Лисовский! Скорее всего, ничего личного. Тут… Может, это московский царь тебя заказал Лисовскому? С царем же сейчас мир! Мне никто не объяснял! Никго!

— Здорово же ты живешь! Ты что, не литвин? Твой дом не захвачен и не разграблен?

— Литвин! Захвачен! Мне же жену, детишек кормить надо!

— Отлично! — взревел Кмитич. — Семьей, значит, предательство прикрываешь! А у тех, кто сражается против захватчиков, кто погибает, значит, семей нет! Им не надо кормить детишек! Мне не надо! Так? Нет, ты есть грязь! Тебе плевать на семью! У тебя и нет ее! Тебе главное за деньги убивать! Получай! — Кмитич с силой ударил его ножом в ногу.

«Лисовчук» взвыл:

— Не на-а-до! Пощади!

— Это чтобы ты долго помнил! Чтобы, когда ходил по ограбленной и проданной тобой земле нашей, рана тебе напоминала твои грехи смертные перед ней! Помни хорунжия Полишука, убитого вами предательски! — и Кмитич ударил его по второй ноге. Кровь брызнула во все стороны и попала на лицо Кмитича.

Наемник орал и выл. Просил пощады.

— Я с тобой еще мягко обхожусь, — показал ему Кмитич окровавленный нож и обтер лезвие прямо об лицо «лисовчука», — но это тебе памятка обо мне. Никогда больше не вставай на моем пути! Ни ты, ни Лисовский, ни Сапега! Никто!

Кмитич поднялся с воющего наемника, пнул его два раза сапогом, взял его пистолет, оглянулся и скрылся за деревьями. Скоро должны были вернуться два других преследователя. Они и вернулись, спешились, подбежали к своему товарищу, корчащемуся на земле.

— Где он?

— Ушел! В лес! — прокричал раненый. — Он проткнул мне обе ноги!

— Точно! Сущий дьявол! Ну его к черту! Десятерых потеряли на этом гнилом деле! Пусть сам Лисовский за ним гоняется, если такой умный!

После вызволения из плена Богуслава привезли в Крулевец, а оттуда в Лабеву. Там Богуслав узнал, что прусский курфюрст уже выслал человека с тремя тысячами червонных злотых для выплаты выкупа татарам за Гноинского. Богуслав отправился в Фраенбург, где его встретил лично шведский король, выбежав без шляпы на улицу, обняв Богуслава со слезами на глазах. От Карла Густава Богуслав получал патент на фельдмаршала и гонорар на восемьдесят тысяч талеров. Деньги он принял, а от фельдмаршальства слуцкий князь вежливо отказался — Богуслав пытался держать слово, данное Михалу, и больше не воевать за шведов. Но в одном с ними строю находиться пришлось еще долго: в составе корпуса армии Карла Густава Богуслав отправился в путешествие к самому сердцу Трансильвании, в страну легендарного венгерского господаря Влада Цепиша, прозванного за жестокость Дракулой (Драконом), для подписания соглашения с королем Ракоши и Хмельницким по разделу территории Великого княжества Литовского, Русского и Жмайтского. Путь лежал прямиком через всю Галицию, с севера на юг. Богуславу было крайне любопытно пересечь эту русскую страну, откуда, по некоторым слухам, шли корни его далекого предка друида Лиздейки. Именно черноволосые кельты галлы, древние жители Галиции, в честь которых и назвали так страну, а также кельты-карпы, от которых пошли называть Карпатскими горы, считались отменными колдунами и волхвами. Таковым и был Лиздейка, или Род, давший корни древу Радзивиллов.

Отряд шведского короля с Богуславом шел горными дорогами, уютными галицкими деревеньками с жителями, мало отличающимися по одежде от литвин Брестчины. Ровные древние Карпаты, без скалистых выступов и острых пик, привечали Богуслава поросшими брусничными зарослями плато, стадами белых овечек, пасущихся ниже на склонах… Проплешины сменялись хвойными и буковыми рощицами и лесами, а высокие хребты в виде широких округленных валов, порой болотистых, разделенных широкими долинами с пологими скатами, к югу становились заметно круче. В западных Карпатах все крупные галицкие села почти везде теснились к венгерской границе, остальное пространство занимал дремучий нетронутый человеком лес. Девственные буковые леса покрывали территорию от Раховских гор и Черногорья до гор Буковске Врхи и Вигорлат в Словакии.

Где-то впереди Богуслава британские наемные кавалеристы грянули дружную песню, и по ее словам можно было легко догадаться, что это в основном ирландцы, а их песня предназначена в первую очередь англичанам:

Go on home, English soldiers, Go on home, Have you got no fucking home Of your own? For four hundreds years we fought You without fear. And we will fight for Four hundreds more…[22]

Пели ирландцы на грубом английском, с шипящим акцентом, что, тем не менее, не мешало разобрать слова. Богуслав же, неплохо знающий родной язык Шекспира, лишь усмехнулся, бросив взгляд на ехавшего рядом молодого белокурого голландца Августина Маннергейма.[23] Тот тоже улыбнулся в ответ, покачав головой, как бы говоря: «Ну что с них, грубых и неотесанных ирландцев, взять?» Ехавший рядом Карл Густав хранил непроницаемое молчание. Не то не понимал английского, не то не прислушивался к песне.

Однако Богуслав думал не так, как Маннергейм. Он недолюбливал англичан, а ирландцев в чем-то считал товарищами литвин по несчастью, имея в виду ослабление литвинского Княжества с одной стороны Польшей, а с другой — постоянными нападениями Московии. «Четыре сотни лет мы бились с вами без страха…» Богуслав думал о том, что и литвины за 420 лет существования Княжества постоянно бесстрашно отбивались вначале от татар, потом от крестоносцев, затем от московитов и вновь от татар, вновь от московитов… Но слуцкий князь, не зная, как отреагируют на песню шведский король и голландский офицер, промолчал, ибо не просто уважал голландцев и шведов — а даже восхищался ими. Эти северяне, по своей численности явно уступая литвинам, крепко стояли на земле в своих деревянных выдолбленных башмаках, являя миру пример прагматизма, логики и процветания. Голландцы создали лучшие в мире флот, живопись, сыр, первое буржуазное государство. Шведы — лучшую армию и новейшее оружие. «Что нам мешает быть такими же успешными? — спрашивал себя Богуслав и сам же отвечал: — Польский король и его ревнивая шляхта!»

— В таких местах тролли живут, не иначе, — уже без тени улыбки Августин Маннергейм подъехал к Богуславу, покачивающемуся в седле рядом с Карлом Густавом, и указал рукой на конусы гор и зеленые полосы хвойных лесов. Лиственные деревья уже стояли полностью голыми. Впереди журчал и прыгал по гладким черным камням быстрый горный ручей, искрясь брызгами на редком в это время года солнце. Копыта коней ирландцев уже глухо барабанили по легкому деревянному мостику, заглушая последний куплет песни.

— Тролли? — переспросил Богуслав, с любопытством повернув голову к Августину. Он вряд ли стал бы переспрашивать, если бы не знал, кто такой этот юный офицер (он был на целый год младше Михала). Отец Августина голландский купец Хенрик Маннергейм лет двенадцать назад перебрался из Голландии в Швецию, занявшись горным промыслом, и вскоре стал командиром роты бюргерской гвардии. Ну а его младший сын Августин ныне состоял на службе у самого графа Аксешерна при его эстонском поместье. Аксешерна уважал даже сам король — граф был богатейшим магнатом Швеции.

— Да, мой друг, те тролли, которых норвежцы называют турсами или тоссерами, — ответил, кивнув, Августин. — Говорят, эта нечисть все еще живет в Скандинавских горах на севере и даже не прочь жениться на христианках, ибо их собственные дети чаще рождаются слабыми. Под землей у них свои храмы, и после полуночи они выгоняют наружу пастись свой скот голубой масти.

— Тролли? Женятся на девушках? — Богуслав что-то не совсем понимал Августина. Он бросил косой взгляд на Карла Густава, но король лишь утвердительно кивнул, мол, так оно и есть.

— Да, все это звучит как сказка, мой друг, — произнес Карл Густав, — но в Швеции есть вполне уважаемые семьи, до сей поры хранящие подарки эльфов-турсов и рассказывающие истории их приобретения.

Если бы все это говорил кто-то другой, то Богуслав, отпускавший едкие шуточки даже в адрес кузена Михала, когда тот рассказывал о призраке Барбары Радзивилл, не стал бы даже напрягать слух, ибо не верил ни в привидений, ни в вампиров, ни в эльфов с русалками. Слухи о привидении несвижского замка ироничный Богуслав считал глупой страшилкой для маленьких детей. Но сейчас об этой нечисти говорили два виднейших в Швеции человека! Богуслав, склонив набок свою широкополую шляпу с загнутой полой, с нескрываемым любопытством слушал.

— К жене королевского советника Харальда Стейка однажды летним вечером пришла эльфийка и попросила свадебное платье, чтобы надеть его на свою свадьбу, — рассказывал шведский король, — женщина уступила ей. Через несколько дней платье вернулось, при этом каждый шов его был расшит золотом и жемчугами, a на вороте висел золотой перстень. Этот перстень Стейки хранят до сих пор, и я его видел.

— Простите, Ваше величество, — растерянно улыбнулся Богуслав, — но ведь эльфы, как говорят, маленькие!

— Не все. Турсы как раз высокие, — ответил за короля Августин Маннергейм, видимо, интересующийся этим загадочным народом гор, — их кожа белая или даже голубоватая, ибо живут они под землей в горах без солнечного света. Когда турсы, надев специальный хам — тюленью кожу, — выходят через подводные гроты наружу, то мы их видим в виде морских нимф. Такого раз поймали советники датского короля Розенспар Старый и Христиан Холка в 1619 году, плывя в Норвегию на тинг. Туре выглядел как молодой мужчина высокого роста. Говорил по-датски. Чем-то он их напугал, пригрозив, что если его не отпустят, то до Норвегии не доплывут. Его посадили в лодку и отпустили. Но лодка тому не пригодилась. Он выпрыгнул из нее, нырнул и был таков. В Норвегии и Швеции проще найти человека, который видел турса, русалку или другого эльфа, чем того, кто не верил бы в них абсолютно. Вот так, мой друг!

— А вы, мой король, верите во все это? — спросил Богуслав, поворачивая голову к Карлу Густаву.

— Я не Фома Неверующий, мой верный князь. Мне не нужно трогать пальцами дыры от гвоздей на теле Спасителя, чтобы поверить в нашего Христа. Если Стейки так говорят, если датский король Христиан Четвертый такое рассказывал, значит, так оно и было.

— Так, мой король, — согласился Богуслав, а про себя подумал: «Шведы — все еще сущие язычники! Как, впрочем, и добрая половина литвин». Богуслав пока что даже и не подозревал, что на следующий день и сам станет чуть-чуть язычником. Но шведский король, словно услышав мысли слуцкого князя о язычниках, как-то по-приятельски улыбнулся, неожиданно сменив тему разговора:

— У вас прекрасная страна, мой друг.

— Пардон? — чуть наклонил голову Богуслав, ибо не знал, что Карл Густав имеет в виду.

— Я говорю, завидую вашей стране. Нет, не всей Речи Посполитой. Поляки — чванливый народ, их судьба предрешена даже не мной, Богом. А вот вы, русские, ушли куда дальше и поляков, и нас, шведов. Другой такой страны в Европе, как Литва, нет. Нет государства, где нет короля, а всем управляет парламент. Вы вернули времена славной Римской республики, мой друг.

— Обо всем этом нужно говорить в прошлом времени, мой король, — горько усмехнулся Богуслав, — как и о Римской республике.

— Так, мой друг! — Карл усмехнулся, бросив взгляд из-под прикрытых век. — Увы, мой милый князь, но безграничная демократия есть большая опасность в нашем жестоком мире. Вы очень верно сделали, что пошли под нашу корону. Новгородская республика не выжила со своей демократией и парламентом перед лицом деспота царя. Однако, не будь царя, Новгород все равно захватили бы другие деспоты, раньше или позже. И с вами бы приключилось то же самое.

— И вновь вынужден вас поправить, мой добрый король, ибо это уже приключилось, — грустно улыбнулся краешком рта Богуслав, думая про себя: «А в курсе ли Карл Густав о том, что вообще случилось в Княжестве? Или об этом сведущ лишь один Магнус Де ла Гарды?»

— Это и есть горькие плоды вашей свободы, — продолжал вещать король, и его темно-серые глаза, как и румяное слегка одутловатое лицо светились, словно Карл произносил важную тронную речь. — Вот вы думаете, а зачем мне, королю Швеции, Польша, так? Зачем мне Литва? Вы думаете, а не слишком ли уж великодушен Карл Густав, что защищает Литву и берет ее под свою опеку? Так, мой друг? Вы ведь так думаете?

Богуслав скривил подобие милой улыбки. Он так не думал.

— Так, Ваше величество, — сказал он, тем не менее, вслух.

— А почему, мой милый Богуслав, вы сами не нападаете на Московию, не захватываете ее города, но уже более чем столетие как наблюдаете за пожиранием своей территории царями Московии? — Карл, усмехаясь, посмотрел на Богуслава.

— В 1612 году мы попытались объединить Литву и Польшу с Московией…

Король не дал договорить Богуславу:

— И что из этого вышло? Ничего! А почему? Потому, что вы пытались объединить этих дикарей по законам рыцарства, права, чести. А этих вещей там никто не понимал и никогда не поймет! Их нужно банально завоевывать, мой друг! Вот почему я завоевываю Польшу! Я несу им процветание и защищаю свою собственную страну! Вы это делаете?

— Увы, мой король, — Богуслав смутился. Карл, похоже, говорил правду.

— Почему, увы?

— Потому что мы слишком слабы. У нас нет армии.

— А кто в этом виноват? Почему вы довели своей свободой ситуацию до такого момента, когда вас можно безнаказанно завоевывать?

Король приподнял свой полный подбородок и почти с издевкой взглянул на Богуслава. Слуцкому князю стало как-то не по себе. Карл Густав резал правду-матку.

— Князь! — продолжал шведский король. — Вы с 1500 года десятилетие за десятилетием теряете свои земли под напором царей Московии! Почему вы сами не нападаете? Почему сами не завоевываете это азиатское царство? Ведь ваше войско лучше обучено! Ваши гусары — самая сильная кавалерия в мире! Вам не стыдно, мой милый князь?!

Богуслав поправил пальцами полу шляпы. Он пребывал в полной растерянности от доводов своего дальнего родственника.

— Вы, Ваше величество, правы, — глухо произнес Слуцкий князь, — но что вы сейчас посоветуете?

— Вы, наверное, слышали ту дерзкую песню ирландцев? — вновь повернул Карл Густав к Богу славу свое лицо с ироничной улыбкой на губах, отвечая вопросом на вопрос.

— Да, Ваше величество, слышал, — Богуслав стал ждать гневной тирады в адрес ирландцев, но ошибся.

— Проблема несчастной Ирландии в том, что она геройски бьется с англичанами, не объединяясь с сильным союзником. Через четыреста лет, как бы там ни пели ирландцы, думаю, англичане перебьют их всех.

— А я-то думал, вы, мой король, благоволите англичанам, — Богуслав почти испуганно посмотрел на Карла.

— Так, мой друг, англичане мне симпатичны. В конце концов, они тоже мои земляки, точнее, были ими тысячу лет назад, пока не уплыли на кельтский Британский остров. И они полностью не правы по отношению к ирландцам. А все потому, что Британскую империю начали создавать воины, а Швецию создавали в первую очередь торговцы. Нам, шведам, было выгодно мирно сосуществовать с народами, живущими по пути из Швеции в Грецию. Мы строили Ладогу, Выборг, Туров, Смоленск и другие города по Днепру не только для себя, но и для местных финнов, балтов и славян. Мы всегда знали, что нам хорошо никогда не будет, если не будет хорошо от нас местным туземцам. Англичане просто поколотили всех, кто оказался вблизи на их острове, и думают, что обеспечили себе мирную жизнь? Кромвель молодец, что узурпировал власть и всех прижал своей могучей рукой. Но… Надолго ли это все? Вдруг и у ирландцев появится свой Кромвель? И обратись к нам ирландцы за помощью, мы бы ее им оказали. И поверьте мне, мой милый друг, Швеция в отличие от Англии нашла бы общий язык с кельтами. Хмельницкий, пусть и думал больше года, но также принял правильное решение.

— Натравил на нас московитов этот правильный Хмельницкий, — проворчал Богуслав, — в тюрьме его место.

— Зачем же так! — усмехнулся Карл. — Поимейте выгоду с Хмельницкого. Раз он натравил на вас московитов, значит, он ваш должник. Учтите это на переговорах.

— Постараюсь, — Богуслав помялся, но все же спросил:

— Скажите, мой король, вот вы все правильно рассудили. Но в таком случае я все равно не понимаю вашей авантюры с Польшей! Зачем было проливать столько крови поляков и солдат Его величества?

— Польша — это наша защита в виде нападения, — спрятался на миг Карл за полой своей черной шляпы, — нужно было наказать дерзновенного Яна Казимира, набравшегося наглости претендовать на корону Швеции. Я не хочу вашего варианта с наглыми царями. Я хочу видеть свою страну защищенной. Никто не должен претендовать на наш трон кроме тех, кому он принадлежит по праву. Моя кампания в Польше — это всего лишь урок, урок жестокий, но призванный отбить в будущем у поляков всякое желание тянуть свои ручонки к шведскому трону. Вы московитам такого урока не преподнесли. Зря. Московиты целовали крест перед покойным Владиславом, царствие ему небесное, которого сами же призвали, а позже сами же и оттолкнули. Вы это легко проглотили. Вы легко позволяете московским царям называться государями всех русских людей. Опрометчиво, мой милый друг! Я же подобного не прощаю.

Слуцкий князь глубоко вздохнул.

— Вы чертовски правы, мой король. Но что мне сейчас делать? Как выходить из всей этой ситуации моей истерзанной стране?

— Берите власть в свои руки, Богуслав, — продолжал король, оборачиваясь на колонну своих солдат, — вы здраво мыслящий человек, не в пример вашему юному кузену Михалу. Думаете, мне не жаль тех литвинских гусар, что понапрасну сложили головы под Варшавой? Лучшая христианская конница! Жаль, особенно если учесть, что их подвиг был совершенно не нужен Польше и Яну Казимиру. Берите власть в Литве в свои руки. Не допускайте ошибок ваших шляхтичей!

И Карл Густав, ткнув шпорами коня, помчался в голову колонны, давая понять, что разговор окончен.

«Берите власть в свои руки, — мысленно повторил слова короля Богуслав с горькой усмешкой на устах. — Надо еще посмотреть, что мне достанется от Литвы после всех этих переговоров с Ракоши и Хмельницким!..» Богуслав нахмурился и, чтобы отогнать дурные мысли, бросил взгляд на темно-зеленый еловый лес, покрывавший склон большой горы…

На ночь войско короля остановилось в трех маленьких деревушках, растянутых вдоль горной лесной дороги, украшенных живописными православными церквушками, вырезанными из бука. Остановились Богуслав и генерал Спинбок в доме местного старосты, мужчины с виду настороженного и не сказать чтобы сильно приветливого. Утром в дом постучался и вошел высокий огромный человек, в белой свитке и в черном отороченном мехом жилете, стриженный под горшок, с черными пышными усами. Лет ему было около пятидесяти. Мужчина поздоровался и по-польски обратился к Богуславу, но Слуцкий князь тут же оборвал человека:

— Пан есть поляк?

— Нет, руський, — застенчиво мял черную каракулевую шапку в руках мужчина.

— Ну так и размовляй со мной по-русски! — гневно блеснули орехового цвета глаза Богуслава. — Я вам не Собесский, не Чарнецкий! И не Юрий Володыевский! Я свои корни, свои язык и веру не продаю в угоду польскому королю! Какого черта Галиция превращается в Польшу?! Почему?

— Звыняйте, пан, — продолжал мяться огромный мужчина на пороге, словно школяр перед учителем, — мы-то, простые люди, помним свои корни и язык, и веру. Мы же не паны, не шляхта. Это у наших шляхтичей родина там, где спать ляжешь. А мы как жили тут, так и живем, как говорили, так и говорим.

Богуслав несколько остыл, понимая, что его претензии к этому человеку явно излишни.

— Вы кто? — запоздало спросил Слуцкий князь.

— Я есть голова из соседней деревни Паре. Пришел вот по какому делу. Тут у нас, вы уж только дослушайте, пан, опыри завелись. Житья от них нет.

«Боже! И здесь нечисть! И здесь какие-то вампиры!» — почти с ужасом подумал Богуслав, понимая, что даже одно название деревни — Паре — звучит более чем странно: так в Литве называли злых духов. Уж не спит ли он? Уж не сошли ли все с ума, включая Карла Густава с его троллями?

— Опыри? Ты говоришь о вампирах, что пьют у человека кровь? — уточнил Богуслав, указывая старосте на стул. Тот перекрестился на икону Божьей Матери в углу хаты, поклонился Богуславу, сел, вздохнул широкой огромной грудью:

— Эхе-хе, пан. Нет. Опыри не кровь пьют. Это все сказки. Они соки жизненные из человека сосут, как мужик горилку пьет из бутылки. Тут вот с чего все началось. Похоронили мы пана Брынзу в прошлом году. Но вскоре он стал являться как видение своей жинке Гануле. Она жаловалась, что часто видит его. Раз и сын его видел. Ни на кого он не набрасывался, никаких острых зубов не показывал. Просто приходил, весь какой-то серый, как через туман, порой ног его не было видно, иногда что-то говорил и потом пропадал. Ганна стала себя хуже чувствовать, зачахла, да и померла вскоре. Но Брынза продолжал приходить, но уже к сестре своей. И вновь его видели несколько человек. И сестра стала жаловаться, что чахнуть начала. Тогда мы пошли, вскрыли могилу, а в ней Брынза как живой лежит, румяный, словно не полгода назад, а три дня назад похоронили. Ну, мы ему кол из осины загнали в грудь, голову отрезали да кирпич в рот вставили. Опырь и пропал с тех пор. Но нас наказали власти. Дело в том, что священник отказался участвовать в этом, как он выразился, паганском деле. Сами вскрывали все, под мою ответственность. Наказали нас, одним словом, за богохульство, за ведьмарство да ворожбу антихристианскую. За глумление над покойником. Семья Брынзы большой штраф заплатила, я штраф как голова заплатил и выговор получил, грозили снять меня. И вот теперь Ганна стала являться по ночам. Дети видят часто ее. То в доме видят, то около. Если и ее не похоронить как опыря, то все повторится. Это ведь как болезнь, ясновельможный пан. Оно вроде как заразно. Как холера, вроде. Но вновь вскрывать могилу мы боимся. А вот при вашем одобрении письменном да при вашем присутствии нас никакие урядники больше не накажут, не оштрафуют. Я им бумагу покажу, мол, при ясновельможном пане Богуславе Радзивилле все это имело место быть да при представителе самого свейского короля. Згодны, пан?

Богуслав недовольно нахмурился и перевел всю суть дела генералу Спинбоку. Тот рассмеялся и посоветовал отправить пана голову домой выспаться. Но Богуслав не заметил, чтобы пан голова был пьян. Богуслав много слышал сказок про трансильванских вампиров, но о том, что они уже переместились в соседнюю Галицию, слышал впервые. Впервые он слышал и о том, как именно эти гости из другого мира влияют на людей. Все, правда, звучало как-то странно и неубедительно. Богуслав не верил словам пана головы про призраки умерших, полагая, что сей простой деревенский увалень что-то явно путает. Однако полностью не доверять этому явно серьезному мужу у Слуцкого князя не было причин. Ведь и в Несвиже Михал рассказывал о призраке Барбары Радзивилл. И вроде бы тоже — это могло привести к смерти кого-либо из домочадцев… «Что-то здесь есть, но что?» Князю стало любопытно посмотреть на то, как все это происходит — вскрывают гроб, вгоняют в грудь кол… Тем более, если его просят как представителя власти. Хотя чья сейчас власть была в Галиции, один Бог ведал. Скоро будет венгерская власть, и всеми этими опырями пусть занимается тогда король Ракоши.

После обеда, пан голова вновь зашел за Богуславом. Они с двумя солдатами и полковым лекарем Штеллером отправились в сторону кладбища, что располагалось почти в лесу, окруженное осиновой рощей. Там, на кладбище, уже переминались с ноги на ногу четыре человека с лопатами и две женщины, прикрывавшие рты пестрыми платками. Все стояли молча, с хмурыми лицами. Небо соответствовало моменту — по нему низко над землей плыли серые угрюмые облака с рваными краями.

— Вот могилка Ганули, — вздохнул пан голова, подходя к православному шестиконечному кресту на холмике. Люди с лопатами принялись за работу. Копать мерзлую землю было непросто, поэтому могильщики часто менялись. Вскоре лопаты стукнулись о крышку гроба. Еще немного, и гроб вытащили и поставили на кучу земли. Богуслав достал надушенный платок и поднес к носу. Он не любил подобных зрелищ. Князь был более чем уверен, что сейчас увидит полуразложившийся труп и лично убедится в том, что все это сплошное суеверие недалеких деревенских жителей. Но… когда крышка гроба была снята, то пахнуло отнюдь не смрадом, а неким приятным, словно цветочным, ароматом. Женщины вскрикнули, зажав плотнее рты платками. Богуслав с удивлением опустил руку с батистовым платочком, снял шляпу. В гробу лежала пожилая, но еще не старая женщина. Ее лицо и руки выглядели вполне розовыми и живыми. Она словно спала.

— Сколько дней назад ее похоронили? — спросил удивленный Богуслав, почти уверенный в том, что женщину похоронили спящей или в глубоком обмороке.

— Так уже четвертый месяц пошел! — ответил пан голова. У него на лбу выступили капельки холодного пота. «Боится», подумал про себя Богуслав, глядя на бледное лицо пана головы.

Но и Слуцкий князь не мог не поразиться виду усопшей, вспоминая тело Януша спустя менее месяца после смерти. Януш выглядел тогда намного хуже, чем эта женщина.

Странный аромат все еще доносился из гроба, Богуслав даже подался вперед, чтобы посмотреть, что же это так приятно пахнет. Две женщины, видимо, родственницы усопшей, беспрестанно крестились, шепотом читая молитву «Отче наш». Пан голова также перекрестился. На дне гроба Богуслав увидел какую-то беловатую молочно-медового цвета густую жидкость. Этой жидкостью было залито все днище гроба. Пан голова также посмотрел.

— У Брынзы такой белой жижи было еще больше. И она была вперемешку с кровью. Еще чуть-чуть, и тело Брынзы плавало бы в ней. Вот и здесь. И запах тот же. Точно опырь. Дзякуй вам, пан Богуслав, что не отказали.

— А что это за жидкость? — Богуслав посмотрел на Штеллера, который с любопытством уставился в дно гроба. Лекарь не ответил. Он обмакнул платочек в странную жидкость и поднес к глазам.

— Das ist sehr seltsam,[24] — бормотал, качая головой, Штеллер, рассматривая беловатую густую жидкость, похожую на цветочный мед.

— Это есть как зветочный мьед, — предположил немец, глядя на пана голову.

— Так, пан фельдшер, — покивал тот головой на своих квадратных плечах, — опырьская кровь. Но она в самом деле наподобие меда засыхает. В Трансильвании некоторые намазывают ее на себя, думая, что оберегаются от опыря. Может, и мы?

— Не сметь, пан голова! Вообще ни к чему не прикасайтесь здесь, — строго сказал Богуслав, обведя людей сердитым взглядом, — давайте кол, вбивайте и все дела! Кто знает, что это за чертовщина! Хотя пахнет, как духи.

— Як квитки в поле, — произнес один из мужчин. Ему, видимо, сие тоже было уже знакомо. «Так вот почему деревня называется Паре! — догадался Богуслав. — У них тут, наверное, во все времена такое было, а не только сейчас». После рассказа про турсов Слуцкий князь уже верил и в существование опырей, каковыми их расписал пан голова.

Но лекарь стал протестовать.

— Не можно кол вбифать! Она быть есть жифая! Нацюрлих!

— Без воды и пищи четыре месяца? — удивился пан голова.

— Них чиетырье месяза! — не верил Штеллер. — Цвай, трай день!

— Засвидетельствуйте, господин Штеллер, жива она или же мертва! — приказал лекарю Богуслав и отошел в сторону.

Доктор достал маленькое круглое зеркальце, поднес его к лицу покойницы. Однако зеркальце так и не запотело, как и не было никакого пульса у погребенной женщины.

После того как лекарь засвидетельствовал факт смерти, Богуслав дал команду людям побыстрей выполнять их «варварские ритуалы».

Женщины достали чеснок, нанизанный на нитку, и побросали его в гроб, а могильщики бросили лопаты и на время превратились в истребителей вампиров. Один приставил кол, другой лопатой забил кол в грудь мертвеца. При этом какая-то жидкость пошла из раны, вроде, кровь, но опять-таки вместе со странным белым субстратом.

Что делали дальше, Богуслав не видел. Он отошел в сторону, достал часы из кармана и посмотрел, который час. Нужно было идти к королю на совещание.

* * *

— Не знаю, что это было, — рассказывал Богуслав позже Спинбоку и хозяину дома, — но тело покойной в самом деле было как живое. И странный пряный запах какой-то белой густой жидкости…

Хозяин хаты, будучи до сего момента молчаливым и мрачным мужчиной лет пятидесяти, теперь предстал перед Богуславом и Спинбоком радушным и болтливым. Он выставил на стол все, чем была богата хата, наливал горилки и выдавал массу любопытной информации про вампиров.

— Дякую вам, пан Радивилла, — говорил хозяин, — вы спасли и нас также. Мы эту Паре за километр обходили, ни мы к ним, ни они к нам не заходят. А все пачалося, когда еще в прошлом веке там сербы поселились. Бежали от турок. Вот от них, от сербов, и пошла та зараза. Сами они все вымерли как-то быстро. А кто с ними роднился, те начали призраков своих умерших родственников видеть да плохо чувствовать себя при этом. Оно ведь, верно, как пан голова казал, как холера, передается от одного родственника к другому. А сербы, первыми из словен столкнувшись с турками, у этих басурман сию болезнь и подхватили, как иной мужик хворобу на свой инструмент у блудливой девки подхватывает. Вот и их помещик Владимир Цепич, жестокий по отношению и к своим крестьянам, и к туркам, коих бил, стал главным распространителем опырей в Трансильвании.

— Цепич? Это не граф ли Влад Цепиш? — переспрашивал Богуслав. — Он же мадьяр из Трансильвании? Известный как Дракула.

— Он был сербом, пан Радивилла, — уверял хозяин, словно лично знал Дракулу, — и не Цепиш, как мадьяры его называют сейчас, а Цепич — сербское прозвище. Дракула — это по-сербски значит дракон и акула вместе взятые. Слово смешанное. И не граф он был вовсе, а простой помещик. Графом его позже нарекли, для солидности. Врет пан голова, что это только зараз пачалося в Паре. Там такое уже лет сто отбывается. Потому мы и не ходим к ним и окружили их кладбище осиновой рощей. Только осина — это ничто для опыря. Суеверие одно! Тьфу! Ему, опырю, все равно, какой кол вгонять. Главное, отрезать голову и пробить сердце. Там, в Трансильвании, вы к сербам не подходите. Один черт знает, как эта зараза передается. Дальше держитесь — целее будете. Нехай сербские опыри сами себя жрут! Да и в Паре больше не ходите. Мы не ходим, потому и живем более-менее без нечисти разной…

Тем не менее Богуслав, немного одуревший от рассказов про турсов, русалок и вампиров, подписал опись вскрытия могилы, выписал также пану голове охранную грамоту, чтобы его больше не штрафовали.

И далее без приключений отряд Карла Густава добрался к декабрю до границы с Трансильванией, венгерско-румынской страной, окончательно отколовшейся от Венгрии в 1526 году. Проезжая по северу и востоку Залесья, как переводится название этой страны с латинского, Богуслав и Карл Густав обнаружили достаточно пестрый состав местного населения: тут и немцы-саксонцы, и венгры, и, в самом деле, сербы, и румыны, и евреи… И даже русинские деревеньки все еще попадались на пути. Богуслав нашел трансильванский Раднот маленьким и милым, типично лютеранским городишком. В принципе, Богуславу, как и Карлу Густаву, очень импонировало то, что Трансильвания с ее королем Ракоши превратилась после периода султанского правления в оплот протестантизма в Восточной Европе. «С таким королем будет легко договориться», — думал Богуслав, но… просчитался.

В первые дни декабря за крутым столом именно между Богуславом и Дердем Вторым Ракоши пылали самые жаркие дебаты касательно раздела Речи Посполитой. Хмельницкий, приславший на переговоры Ивана Ковалевского и Ивана Грушу, претендовал на весь Берестейский повет, всю южную область Менского воеводства, а также на Мстиславльский повет до самого Смоленска, для чего гетман согласился отрядить войска для освобождения Мстиславля и Смоленска от Московии. Ракоши же больше не ограничивался одной Малой Польшей с Краковом и Галицией. Этот очередной Влад Цепич, или Цепиш, как мысленно прозвал Ракоши Богуслав, наточил свои дракуловские клыки на всю оставшуюся после Хмельницкого территорию Литвы, «милостиво» оставляя Богуславу лишь Новогородской повет. Основную часть ВКЛ разделяли, таким образом, между Русью и Трансильванией, а непосредственно ВКЛ отходил клочок земли, тот, с которого в 1240 году начинал собирать русско-литвинские земли легендарный князь Миндовг. Богуслав протестовал.

— Я согласен с вами, паны, — обращался он к Ковалевскому и Груше, — что мы, братья, должны вообще жить в едином государстве. Но ведь так же мы думали и с поляками. Лучше уж каждый в своем собственном доме пусть живет. К тому же я не ручаюсь, что повидавшие всякого от ваших казачков литвины с хлебом и солью войдут в вашу Русь.

На самом же деле Богуслав думал не так дипломатично, как высказывался. «Под суд бы отправить вашего Хмельницкого, а не отдавать ему землю нашу! — думал Радзивилл, глядя на лица киевских послов. — То, что вы устроили в Литве со своими головорезами, не искупить никакими молитвами! Киевскую Русь он собрался строить! С кем?! С этими нерусскими дикарями казаками, что еще вчера были половцами и нападали на тот же Киев? Ну, научились они говорить по-русски, креститься научились, а как были степными кипчатскими варварами, так и остались! Тоже мне Русь! Боже! Ну и в компанию я попал! Один — одуревший от вида крови мадьяр, второй — запутавшийся в союзниках русин, а третьему уже на все наплевать, он свое уже получил!»

Богуслав взглянул на Карла. Тот слегка улыбаясь, постукивал пальцами по столу, глядя на литвинского князя, как бы спрашивая: а чем вы, собственно, недовольны, мой друг? К королю Швеции отходили земли Великой Польши — с этим никто не спорил.

— Вы учтите, что вы не король, — заметил Ракоши Богуславу, — вы всего лишь князь. Вы и получите свой княжеский кусок пирога.

«Ах ты Дракула ненасытный!» — возмущенно думал Богуслав, чуть не скрежеща зубами от злости, с трудом избавляясь от желания дать по длиннобородой физиономии наглого мадьяра.

— Не король? — гневно блеснули глаза Богуслава. — Так буду королем!

Эти слова прозвучали несколько дерзко по отношению к Карлу, в чьем королевстве, согласно Унии, состоял сам Богуслав, но шведский король деликатно промолчал. Он уважал Богуслава, зная, что род Радзивиллов в самом деле будет познатней и познаменитей многих королевских домов в Европе, того же Ракоши. Земли Радзивиллов занимали площадь размером с Бельгию, не меньше.

— Мой добрый король Дердь! — несколько вызывающе усмехнулся Богуслав. — Зачем вашей мадьярской Трансильвании такие далекие и чуждые вам славянские земли?

Богуслав прямо буравил смуглое лицо венгерского короля своими глазами. Ракоши сердито прятался в своей длинной темной бороде с седыми прожилками и не отвечал, бросая вопросительные взгляды в сторону Карла Густава.

— Чем вы, мой дорогой Дердь, тогда лучше московского царя? Тот тоже возомнил себя государем всей Литвы! — не унимался Богуслав. Ракоши, впрочем, недолго молчал в свою буйную бороду.

— Я до сей поры полагал, что вы, господин Радзивилл, есть одно государство с королем Карлом Густавом, — произнес Ракоши, стреляя темными очами то на шведского короля, то на Слуцкого князя.

— Литва всего лишь заключила Унию со Швецией, а не вошла полностью в ее состав! — Богуслав чувствовал, что начинает выходить из себя. В глазах потемнело от злости.

— Оно ведь верно пан Богуслав говорит, Ваше величество пан Дердь, — кивал пан Груша длинными рыжеватыми усами, — держать под своей рукой такие далекие земли вам не с руки! — и Груша усмехался собственному каламбуру.

Так при поддержке послов Хмельницкого Богуславу удалось-таки отстоять виленский и Полоцкий поветы вместе с центральной частью Менского. Тем не менее, Княжество разрывали на три части.

На шестой день декабря договор решили таки подписать и действовать. Дольше всех сопротивлялся Богуслав, но в конце концов решил поставить и свою подпись. «Плевать на эту бумажку, — думал Слуцкий князь, обмакивая перо в чернильницу, — Унию со шведами три раза подписывали, но и это ничего существенного не дало. А Хмельницкий и Ракоши пусть пока помогут царя выдворить. Получается, я все равно их надурил».

Богуслав бросил взгляд на острие заточенного гусиного пера, глядя, как собирается и вот-вот упадет чернильная капелька. В глазах вновь потемнело… Не то старая контузия давала о себе знать, не то… Князь с удивлением смотрел на кончик пера — оно превратилось в острый осиновый кол, темно-синие чернила оказались багровой густой стекающей кровью вампира. Богуслав закрыл глаза и снова открыл. Видение исчезло. «Вбиваю кол в собственную страну, — вздохнул Радзивилл и поставил подпись на белом листе. — К черту! — думал он, бросая хмурые взгляды на сдержанные улыбки Ракоши и обоих послов Богдана Хмельницкого. — Тысячу раз еще все поменяется! Пускай попотеют хлопцы за мою страну».

Даже на Полесье люди жаловались, что «лисовчуки» их грабят пуще москалей. Когда позже, уже вновь на стороне Речи Посполитой, Лисовского судили, то на вопрос, зачем он так поступал, этот полковник с наивностью младенца отвечал: «Так ведь война же была!»

Но все равно, что бы ни говорили полешуки, такого, что творили захватчики, не снилось даже лисовчукам. Пуст и выжжен стоял Менский повет, а в городе Койданово, что под Менском, неразрушенными остались всего двести домов, которые, тем не менее, были полностью разграблены. Весной Менский повет выдержал очередное нашествие — полевые мыши. Эти маленькие серо-желтые бестии заполонили неубранные поля, полагая, что наступил мышиный рай.

Шкловский повет захватчики так разорили и пожгли, что сами не смогли там прокормиться и отступили к Смоленску. Ошмянская шляхта жаловалась царю, что московские залоги «гумна молотят, местечка и села наезжаючи, людей мучат… животину, что сыщут, всю емлют, ды яшчэ пагражаюць, што «имеют приказ рубити и в полон их имати»». И так по всей стране.

Янка с незатейливой кличкой Полевничий (Охотник) жил с двумя собаками, коровой, лошаденкой и с «отарой» из пяти овец. Был также черный кот, который постоянно сидел, полностью сливаясь с черной стенкой дома, и напоминал о своем существовании только парой больших зеленых глаз. С этой живностью лесник и разговаривал круглыми сутками. Человеческие имена животных — кот Василь, собаки Ясь и Кастусь, лошадь Янина, корова Людовика — тому способствовали. Появление Кмитича в его лесной обители обрадовало Янку Полевничего. Он полагал, что наконец-то появился собеседник, который тоже умеет говорить. Но за годы отшельничества Янка, похоже, разучился правильно общаться с людьми, предпочитая высказываться самому и редко слушать их вопросы. Поэтому половину своих вопросов Кмитичу приходилось повторять по два, а то и три раза. Да и ответы хозяина приходилось зачастую переспрашивать, ибо Янка Полевничий говорил невнятно, так, словно на его языке лежала горячая каша. Собственно, внятно говорить коту, собакам, корове, лошаденке и пяти овцам никогда не было особой надобности.

Не проходило дня, чтобы и Маришка не вспоминала о своем «любимом Самуле». Она думала о нем, представляла его притягательные серые глаза, его теплые ладони и жаркие поцелуи… Скучала. Подружки жалели Маришку.

— Бедненькая, — говорили ей они, — три месяца замужней побыла всего лишь! А слышала? Говорят, твой Самуль разбил московитов в Несвиже и под Двинском. Говорят, москали бегут от его меча, как черт от ладана! И скоро в Смоленск придет с хоругвией своею.

— Эх, побыстрее бы, — жалобно вздыхала Маришка.

А за спиной Маришки подружки шептались:

— Дура-дурой наша Маришка! Такого мужа упустила! Ведь сам Обухович звал ее поехать к нему!

— Там ее тятенька все решает! Суровый человек!

— Ну так пусть и живет со своим тятенькой, дуреха!..

— Это был он! — говорила Труде Алеся, и ее глаза светились, когда они выходили из церкви.

— Откуда вам, пани, такое может быть известно? — удивлялась женщина.

— Имя Самуэль и в самом деле не московское православное имя! Это он был, говорю тебе, Труде! Он сюда заходил! — и Алеся огляделась, словно Кмитич мог за ней наблюдать. — Если где появляется дьявол — это точно мой муж! Его иначе никто и не называет у московитов.

— Может, вы и правы, — вздохнула Труде, — но поехали домой, милая пани. Теперь, когда ваш муж покинул этот город, искать тут его нет смысла.

— А вот это верно, — кивнула Алеся. Труде облегченно вздохнула. И не только потому, что ее хозяйка решила-таки вернуться домой, но и потому, что лицо пани за долгие недели впервые ожило и засветилось, а губы вновь наполнились розовым соком, и их озаряла улыбка…

Купаловской ночью Кмитич пробирался по густому темному лесу, глядя под ноги. Вот что-то мутно засветилось в кустах. Он раздвинул ветви. Там лежала сабля и светилась, словно гигантский светлячок. Кмитич схватил красивую рукоятку сабли, но клинок обернулся змеей. Гад изогнулся, норовя укусить Кмитича в руку. Он в страхе отшвырнул змею, а голос брата Миколы посоветовал: «Лучше заряди пистолеты»…

Кмитич проснулся, вскочил на ноги, стал озираться, хватаясь за место, где должна была висеть сабля. Сабли не было. Ужасный холод сковывал все тело, зуб на зуб не попадал, он был без шубы, без шапки, босой. Вокруг… Какой-то пустой заброшенный хлев. И никого.

— Так, что-то случилось! Надо вспомнить — что! — негромко сказал сам себе Кмитич, вытаскивая из-за пазухи два пистолета. Не заряжены. Надо быстрее зарядить! Голова… Волосы слиплись от запекшейся крови. Кмитич потрогал голову, скривился от боли. Ранен… Но кровь уже засохла, рана, кажется, не опасная, словно кто-то ударил чем-то небольшим, тупым. Или же пуля задела. Кмитич бросил взгляд на двери хлева. Закрыты, подперты оглоблей.

Память медленно возвращалась к Кмитичу. Но… не вся. Он прекрасно помнил, как ехал по лесной тропе, мимо вековых елей, и вдруг… удар — бах! — и потеря сознания. Скорее всего, пуля шла в голову, но меховая шапка защитила — пуля прошла вскользь. «Наверное, я упал на шею коня, и тот меня вывез», — смекнул Кмитич, лихорадочно заталкивая пулю и пыж в дуло пистолета с трудом гнущимися синими от холода пальцами. Потом… Что же было потом? Потом Кмитич уже более-менее все вспомнил. Он убегал, стремглав, как заяц. Но от кого? Кажется, то были московиты или казаки. Они стреляли и нагоняли Кмитича, пока он не скинул полушубок, не сбросил сапоги и босиком, словно комар-водомер по поверхности пруда, молнией не полетел по снегу в два раза быстрее, чем вязнувшие в сугробе кони, первым достигнув темнеющих в синем вечере хат. То был брошенный хутор. Абсолютно никого — ни людей, ни домашних животных. Кмитич забился в хлев. Так! Он вспомнил, как через дверную щель два раза выстрелил в подошедших к хлеву преследователей, одного, по меньшей мере, ранил… Но где они сейчас? Ах, вот и они! Кмитич услышал голоса. Вскоре кто-то крикнул:

— Эй! Выходи! А не то подожжем хлев и подпалим тебя! Не сдашься, так съедим копченым! — и издевательский хохот. Кажется, смеялось человек десять как минимум. Кмитич попытался определить, где находятся эти люди, но… кромешная тьма не давала этого сделать. Кажется, была ночь или же раннее утро. Голова предательски ныла. Вновь по щеке струйкой потекла кровь. «Черт! Дернул рану!» — выругал себя Кмитич… Удар в дверь. Сон? Перед этим Кмитич уже проваливался в дремотный туман. Новый удар в дверь! Кмитич окончательно проснулся. Он даже не заметил, как его преследователи подошли к самому хлеву. Полковник выставил перед собой оба пистолета, готовясь, что враги вот-вот ворвутся. Сабли не было. «Видимо, мешала бежать. Бросил», — догадался он. Третий удар распахнул двери, подпирающая оглобля отлетела в сторону. На пороге черными силуэтами возникли люди. Кмитич нажал спусковые крючки. Ба-бах! Почти одновременно выстрелили его пистолеты. Один из нападавших вскрикнул и ничком упал прямо к ногам Кмитича. Второй упал назад и с криком стал отползать. Остальные, кажется, их было двое, испуганно ретировались. Оршанский князь ударом босой ноги захлопнул дверь, вновь подпер ее оглоблей. Склонился над убитым — пуля попала тому прямо в грудь. По одежде Кмитич даже не мог определить, кто это. Московиты, люди Лисовского или же просто мародеры? Но сабля у убитого была литвинской карабелой. Скорее всего, замаскированные царские казачки — решил Кмитич. Он схватил саблю. Сел, перезаряжая пистолеты. Голова болела так, что Кмитич качнулся в сторону, упершись рукой в землю, чтобы не упасть. Туман застилал таза. Снаружи кто-то кричал:

— Поджигай!

«Мне конец», — решил Кмитич и вдруг обрадовался, что в огненном пламени он наконец-то отогреется от сковывающего все тело холода.

И вдруг… Волк! Вдалеке раздался протяжный волчий вой. Почти тут же с другого конца — надо полагать, соседнего леса — ему ответил другой вой. Нет, как бы Кмитичу ни было плохо от лютого холода и головной боли, он распознал, что вой странный, не совсем волчий. Через минуту третий протяжный вой — еще ближе. Кровь холодела в жилах от этого страшного воя, громкого, какого-то потустороннего, не звериного и не человеческого. «Волки так явно не воют», — испуганно подумал Кмитич, крестясь. Снаружи все стихло. Шаги и крики врагов смолкли. Видимо, и их напугал странный вой, от которого волосы вставали дыбом. В следующий раз вой раздался еще ближе, и ему ответило сразу три голоса — громких, протяжных, надрывных. Не человек и не зверь… Кто же так ужасно воет? Кмитич почувствовал, что кроме холода, сковавшего его ноги и пальцы, которыми он уже не мог зарядить пистолеты, его тело обволакивал липкий суеверный страх.

И тут… Душераздирающий крик. Потом выстрел мушкета. Вновь крик, сдавленный, словно в горло человека вцепилось зубами дикое животное, и вновь выстрел. Еще три выстрела и вновь крики людей, словно до смерти напуганных чем-то ужасно страшным. Кто-то явно нападал на осаждавших хлев, где схоронился Кмитич, и рвал их зубами — именно такая картина нарисовалась в мозгу теряющего сознание оршанского князя. Но эти кто-то могли скоро добраться и до самого Кмитича! Полковник подумал как раз об этом и, выставив перед собой саблю, отступил назад, на кучу смерзшейся в углу соломы. Голова кружилась, все смешалось, и он… не то уснул от холода, не то вновь потерял сознание.

Очнулся Кмитич вновь от холода и от ощущения, что над ним кто-то присел. И это была явно женщина — Кмитич понял это по шороху одежды, по запаху и еще по каким-то даже ему самому неизвестным признакам. Он открыл глаза… Какой-то бред. На него смотрели два голубых глаза, таких же, как были у Елены Беловой, там, в Смоленске. Но эти глаза принадлежали явно не ей, а волку, точнее, волчице. Волчьи уши, волчьи бакенбарды… «А, наверное, я умер и уже в аду», — подумал Кмитич и тут же услышал голос:

— Ну, здравствуй, сероглазик. Ты и вправду меня нашел. Как и обещал.

Кмитич часто заморгал, но глаза Елены с волчьими ушами никуда не исчезали. Он пристально всмотрелся. Точно — Елена, правда, черты лица стали резче, но глаза, белокурые волосы и голос — ее, и шапка-маска из волчьей шкуры. Все равно бред… Откуда она здесь?

— Лежи, — Елена-волчица остановила рукой попытку Кмитича приподнять голову, — ты ранен, тебе нужно согреться и лежать.

Кмитич только сейчас обратил внимание, что лежит он в каком-то помещении с низким дощатым потолком.

— Елена, это ты? — произнес он. — Девушка из Смоленска?

— Не совсем, — улыбнулось странное видение, — но когда-то меня в самом деле так звали. Теперь я Багров.

— Что?

Кмитичу показалось, что он и в самом деле бредит.

— Ты — Багров? — он подумал, что в его воспаленном мозгу все перемешалось, порождая чудовищ.

— Так, — кивнула Елена, — но Багров погиб, я взяла его имя и возглавила отряд. В принципе, не обязательно людям знать, что Багрова убили. Скажем так: он перешел в меня.

— Ты, молодая девушка — командир отряда?

— Так, пан хорунжий.

— Уже полковник.

— Поздравляю. Да ты весь дрожишь от холода, — Елена сняла с себя волчью шапку-маску и подложила под голову Кмитича. Вот теперь она еще больше стала похожа на ту прежнюю Елену, что помнил Кмитич по Смоленску. Тем не менее, она изменилась. Лицо не то осунулось, не то стало строже.

— Ужасно холодно, — процедил Кмитич, только сейчас понимая, что лежит под шкурами и тулупами на какой-то лавке или деревянном лежаке. Но гора теплых вещей не грела его замерзшее тело.

— Что вообще происходит? — спросил он.

— Все в порядке, — она улыбнулась ему, — главное, что ты жив. Правда, похоже, перемерз на холоде. На тебя напали люди Чернова. Каратели. С ними у нас была уже стычка. В ней и погиб Багров. Они нас ищут. Их специально прислали, чтобы разделаться с нами и с отрядом Тышкевича. Они посчитали тебя нашим человеком и хотели схватить, пытать и все узнать о месте расположения отряда. Твое счастье, что наши разведчики на них быстро вышли. Тебя спалить в хлеву собирались.

— А где они сейчас?

— Все перебиты. Но их там немного было — двенадцать человек. Похоже, разведывательный разъезд только. Кстати, ты одного из них убил и двух хорошо подранил. Молодец.

— Где они?

— В аду. Этих оставлять нельзя. Опасные люди. Мы вообще пленных не берем. Если только они сами к нам не приходят и не просятся в отряд добровольцами. Вот недавно поп-расстрига из Друцка пришел грехи замаливать. Мы его приняли. Раненых лечит.

Тут в землянку вошли еще два человека. Это были парни чуть старше двадцати лет, длинноволосые, с заплетенными в волосы ястребиными перьями и легкими молодыми окладистыми бородками. На их головах были точно такие же, как и у Елены, волчьи маски. У одного на плече висела колесная лира, отчего он походил на ряженого на Каляду хлопца, готового запеть: «Ого-го козанька, ого-го сера». Его голубые глаза показались знакомыми Кмитичу либо о ком-то напоминали.

— Ну, как он? — спросил тот, что был с лирой на плече.

— Лучше, Василь, дзякуй табе, — ответила Елена, — вы, хлопцы, идите. Не стойте тут.

Парни что-то бросили с металлическим лязгом в угол и вышли.

— Эти двое, бывшие студенты, первыми обнаружили карателей и спасли тебя, — сказала Елена. — Пить хочешь?

— Волчий вой…. Это они?

— Да, это наш условный знак. Ну, и страху нагоняем, понятно.

— Лынтупы… Ваша работа?

— Почти. Точнее, их, студентов.

— Это же так далеко отсюда?!

— Далеко, точно. Они потом к нам навстречу двинулись. Мне их трюки с когтями и воем понравились.

— Когтями? Когтями локиса?

Брови Елены удивленно приподнялись:

— Откуда ты знаешь, как мы их называем?

— Да уж догадался. Не трудно. Должен сказать, этот трюк действует. Народ не на шутку напуган. Но… Мне ужасно холодно. Я никогда не согреюсь, — почти простонал Кмитич.

Елена грустно взглянула на него, провела ладонью по лбу и щеке.

— Ты ужасно замерз. Даже горелка не помогла. Но я знаю способ, как тебя согреть.

Не успел Кмитич ничего сообразить, как Елена скинула с себя шубу, платье и уже стояла полностью обнаженной. Полковник с удивлением смотрел на ее стройное, словно подростковое тело с узкими бедрами и небольшой грудью. Девушка тут же ловким движением юркнула под покрывала, наваленные на Кмитича, и оршанский князь ощутил ее теплое тело на себе. Руки Елены заскользили по его животу, бедрам.

— Сейчас ты вернешься к жизни, — смущенно улыбнулась она, и Кмитич в самом деле чувствовал, как его ноги, руки, грудь, возбуждаясь, наливаются теплом… Все поплыло в каком-то сладострастном тумане. Еще немного, и они слились в одно целое, Елена жарко дышала в его лицо, а сам Кмитич словно возвращался с того света…

— Боже, я вновь женщина! — шептала Елена, ласково гладя Кмитича по волосам. — Как же давно это все было!..

* * *

Полковник Чернов тоже любил войну, но не по той же причине, что и Ванька Пугорь. Чернов не имел потребности возвыситься за счет слабых и не испытывал жажды безнаказанно грабить. Грабеж и воров он терпеть не мог и сам казнил воров из московских ратных людей. Чернов имел другую страсть: обожал пытки и казни, как иной человек любит охоту. Любил устраивать засады и ловить врага. Никто толком не знал, из какой страны, из какого народа пришел в Москву на ратную службу этот симпатичный на первый взгляд человек с тонкими восточными чертами смуглого лица. Одни говорили, что он из южных русских степей, другие говорили, что он из турок, попавших в плен к казакам, а третьи уверяли, что Чернов родом из Трансильвании — не то венгр, не то серб, не то немец… Полковника и вправду можно было бы назвать красавцем, если бы не колючий неприятный взгляд его больших миндалевидных глаз. Кто бы ни разговаривал с Черновым, от простого ратника до воеводы, у всех по спине пробегал неприятный холодок, ибо Чернов словно оценивал собеседника на предмет наиболее подходящей для него пытки. Он словно бы думал при этом: «Вот этого я бы затравил собаками…»

— Этот Чернов меня путает. Он нездоров, пусть и делает свое дело умело, — говорил полушепотом, чтобы не слышал стоявший рядом, гордо подбоченясь, командир гарнизона Горчаков, Ивану Хованскому его сын Петр на площади Могилева, наблюдая, как бьет хлыстом по спине могилевского шляхтича, помогавшего партизанам, сам полковник Чернов. Полковник так мастерски работал плетью, что после каждого удара от окровавленной спины отлетал кусок кожи или мяса.

— Да, он болен, — кивал Иван Хованский, — в нем явно возродился дух Малюты Скуратова, но для войны такие люди нам пока нужны. Он и его головорезы за час сделают то, что мы не сможем за целый месяц. А вот после войны… Очень бы я хотел, чтобы в последнем бою Чернова убили. Но пока только этот человек способен принести мне на серебряном блюде голову Кмитича.

Хитрый и осторожный, как лис, злобный, как хорек, Чернов пьянел от вида крови, изучал самые извращенные казни времен Ивана IV, и под его пытками люди выдавали любые секреты. Чернов клятвенно обещал извести отряды Тышкевича и Багрова, выбившие московитские гарнизоны из Друцка, Казимира и атаковавшие Борисов… Но и партизаны оказались не простаками. Стычка с Багровым не привела к полной победе Чернова — партизаны ушли, а сами каратели потеряли до пятидесяти человек убитыми. Еще двенадцать человек из разведывательной группы было истреблено партизанами совсем недавно, при попытке поймать «языка». Под пытками один пленный повстанец проговорился, что Багров — это молодая женщина, а сам отряд Багрова собирается в Казимир на воссоединение с Тышкевичем, чтобы вновь попытаться отбить Борисов и помочь Могилеву. «Багров — женщина?!» Чернов был удивлен, затем взбешен и жутко заинтригован. Он, словно сухой порох, загорелся мыслью во что бы то ни стало перехитрить отряд Багрова и Тышкевича и разбить их поодиночке до того, как они сольются в одно подразделение — иначе справиться с партизанами, в самом деле, будет намного труднее. Самолюбивый и азартный московитский полковник не мог себе позволить, чтобы его обошла какая-то баба!

Отряд Багрова тоже торопился. Елена спешила в Казимир, зная, что времени мало. Стычка с карателями Чернова и спасение Кмитича задержали продвижение партизан, но Елена считала, что все это стоит свеч — теперь с ними Кмитич, опытный вояка, боевой полковник, и дела пойдут лучше. Как бы ни уважали Елену в отряде, самой ей явно не хватало сильной мужской руки и плеча, которые пропали с гибелью командира Багрова. Теперь же она очень надеялась на Кмитича. К тому же, в отличие от Багрова, этот человек был ей далеко не безразличен. Она полюбила Кмитича с первого взгляда еще там, в Смоленске, впервые увидев его на коне — такого красивого, мужественного и простого, запросто разговаривающего с ней, уличной девкой, без всякого желания унизить ее, оскорбить, как порой делали богатые шляхтичи. Но то была другая жизнь, и она была другой… Сейчас же Елена, видя, что Кмитич смущен их близостью, размышляет, как же относиться к ней дальше, сама подошла к нему и, взяв за руку, сказала:

— Все мы сделали правильно. Не думай ни о чем. Но мы не можем быть вместе. Ты князь. Я непонятно кто. Волчица. И ты женат.

— Женат… — Кмитич рассеянно улыбался. — Кажется, это все осталось в другом мире, нереальном и заоблачном. Сейчас я такой же волк, как и ты.

— Этот заоблачный мир станет скоро реальным, и, когда закончится война, ты вернешься к своей семье. Помнишь солнечное затмение? Нам обоим в какой-то миг стало страшно, показалось, что тьма победила солнце и теперь постоянно будет ночь. Тьма на мгновение объединила нас, а свет вновь разъединил. И свет победил, победил и наше греховное влечение друг к другу. Победит свет и сейчас.

— И ты думаешь, это скоро будет? — Кмитичу не верилось в скорую победу. Уж слишком много разрухи и крови видел он с одной стороны и неразберихи с другой, чтобы говорить о быстрой победе так уверенно, как Елена.

— Так, Самуль, скоро. Московское войско подавлено и готово бежать. Лишь Хованский представляет из себя какую-никакую силу. Тут однажды пришел к нам отряд Матвеева, чтобы расправиться с нами. Его встретили в лесу. Посидели в веске Лошица, поговорили, предложили уходить без боя. Он так и сделал. Ушел, доложив, что нас разбил. А сказал он следующее: «Мы уже сыты по горло этой войной. Сам не знаю, что мы здесь делаем, лишь умираем сотнями. Все равно скоро уйдем, земля здесь не наша, и воюем не понять для кого и чего». И если так говорят московитские командиры, то царь здесь долго не продержится. Московитяне уже сами не хотят воевать, понимая, что зашли слишком далеко. Их силы иссякают, их уверенность пропадает. Но… иной человек Чернов. Он есть бешеный волк. Пока его не убьешь, он не успокоится. Ему плевать на смысл войны и конечный результат. Он просто любит ловить и казнить людей…

Рана на голове Кмитича заживала. Два раза к нему в землянку приходил поп-перебежчик из Друцка, осматривал рану, перевязывал, успокаивал, говоря, что раненый идет на поправку. Кмитич смотрел на попа, находил его отдаленно похожим на того, которого он повстречал во время собственного «рейда» в Друцк, но все же другого, без бороды, решительного, храброго, да и явно моложе. Был в лагере и еще один московит — бывший царский пехотинец Кузьма. Этот меря также говорил по-русски с сильным окающим акцентом и на расспросы Кмитича, почему же он оставил своих, отвечал:

— Свои остались в Пайке. Царь мне не свой. Не свои мне и священники и командиры его войска. У нас боги запрещают людей убивать, а у них убивать можно.

— Ну, ты, это, поосторожней насчет христианского бога, — нахмурился Кмитич, — многого ты еще тут не знаешь. Что касается православия, то ты его пока и не видел настоящего.

— Может, и так, — кивал Кузьма своей молодой белокурой бородкой, — но все равно не понимаю я этой войны. Вот разобьем царя побыстрее, я и вернусь домой, где все понятно и знакомо…

Отряд располагался в лесу между двумя весками. В лагере царил веселый задорный дух. Скорее всего, оттого, что было много молодых людей. Уже знакомый Кмитичу Василь крутил свою колесную лиру, напевая то песню о славном Витовте, то другие старинные рыцарские песни литвинов. «Кого-то он мне все равно напоминает», — думал Кмитич, глядя на Василя… Из почти тысячи партизан более двухсот составляли женщины и дети. Партизаны запросто ходили в две соседние вески в гости, где пополняли свой запас провианта. К удивлению Кмитича, они часто отправлялись туда по двое или трое совершенно безбоязненно, женщины ходили вместе с детьми без мужчин. Это тревожило Кмитича, он спрашивал Елену, но та успокаивала полковника:

— Тут мы дома. Тут нет московитов нигде за сотни верст.

Елену Кмитич и вправду с трудом узнавал — спокойная, серьезная, решительная. Она мало напоминала ту смоленскую жрицу любви, хотя, в принципе, почти не изменилась внешне.

Как только оршанский полковник окончательно выздоровел, отряд из семи сотен человек спешно собрался и двинулся по заснеженным тропам к городу Казимиру. Около пятидесяти мужчин остались в лагере. Зима уже заканчивалась, но февраль литвины не зря прозвали лютым: переход осложнялся тем, что все время шел снег, сыпавший то мелкой крупой, то густыми хлопьями, из-за пелены которого едва была видна спина впереди ехавшего всадника. И, видимо, из-за этого снежного хаоса отряд сбился с дороги. Кажется, крыши и башни Казимира должны были вот-вот появиться из-за деревьев, но вместо этого отряд проехал через какие-то заваленные снегом сопки не то выжженного леса, не то высохшего болота. Партизаны въехали в ельник.

— Где город? — спрашивал Елену Кмитич. Та взволнованно задавала тот же вопрос проводнику. Уже темнело, а отряд все еще блуждал.

— Ничего не пойму! Ворожба нейкая! — выглядел также растерянным проводник. Его лицо побелело, как полотно, он несколько раз по-православному перекрестился. — Сейчас впереди веска Королевская слобода будет. Должна быть. Я уже ни в чем не уверен. Там деда Алеся знаю, он все ведает. Там и спросим, как короче к городу подъехать. Или же заночуем там. Словно в воду канул этот Казимир!

— Лешак нас водит. Знакомое дело, — подъехал на коне один партизан средних лет, — у нас под Витебском деревня есть, Кривая называется. Так там иногда вот что случается: человек по ягоды пойдет, его три дня нет, ищут, находят, а человеку кажется, что всего пару часов его не было. Леший водил, не иначе. Или русалка морочила.

— У нас под Могилевом еще пуще было, — ответил проводник, — бабка моя из вески по грибы и ягоды пошла. Лес как свои пять пальцев знала. Минула знакомые заросли, видит — город. Удивилась. Что за город? Откуда? Оказалось, к Могилеву вышла, до которого… сорок верст! Все удивляются — как она прошла такое расстояние! А она и не проходила — сразу вышла. Ее только поздно вечером привезли какие-то добрые люди. Может, оно и сейчас то же самое происходит?

Кмитичу от этих разговоров стало не по себе. Елена испуганно взглянула на него, как бы говоря: «А вдруг и в самом деле?..»

— Хорош, ребята! — поднял Кмитич руку. — Что вы как дети, ей-богу! Давайте в Королевскую слободу вначале въедем. Там и выясним, леший нас водит или же просто заблудились.

Они двинулись дальше, углубившись в молодой ельник. Снег шел не переставая, становясь все более влажным. Отяжелевшие мокрые хлопья уже не кружились в воздухе над лесом, а почти отвесно падали каплями на землю. Одежда намокла, стала тяжелой. Ремни всадников резали плечи. Чем дальше продвигались вперед, тем тяжелее становились мушкеты, бердыши да сабли. Уже с трудом тащили на санях казавшиеся ранее легкими картечницы. Через милю ельник сменился тоже молодым, но более густым кустарником, и колонна партизан, круто завернув влево, остановилась у края небольшой лесной вески. Уставшие кони вышли на небольшую поляну, в центре которой возвышалась крытая гонтом хата и несколько приземистых, словно присевших к земле, сараев. Все эти будынки, с куском пахотной земли, на которой росло лишь несколько яблонь и пару вишен, были огорожены высоким частоколом, и только ворота с калиткой были из досок. При приближении к ограде во дворе залаяла собака.

— Во! Это и есть хата деда Алеся! — радостно кричал проводник. — Собака лает — это хороший знак! Значит, все чисто. Правильно я вас вел, хлопцы!

— Дед Алесь! Отчиняй сенцы! — проводник громко постучал в калитку. Собака залаяла еще сильнее.

Вскоре калитка открылась, и появился человек в шубе, огромной меховой шапке и с мушкетом наперевес.

— Хорошо же ты встречаешь гостей, дед Алесь! — усмехнулся проводник.

— А нынче народ по гостям не ходит! — сердито смотрел бородатый хозяин хаты, держа на мушке почему-то именно Кмитича.

— Свои мы, — сказала Елена и спрыгнула с коня, — згубились трошки из-за снегопада. Едем в Казимир.

— Проехали вы его! Хотя что на пороге говорить! Заходьте в хату!

Кмитич вошел, снял мокрую шапку, стряхнул капли и окинул взглядом комнату. Она была обставлена довольно просто: в углу, слева от двери стоял крепкий продолговатый дубовый стол, покрытый белой, расшитой синим орнаментом скатертью, а вдоль стен вытянулись широкие, с резными спинками скамейки. У стены справа, за печным выступом красовалась большая кровать.

На одной из выбеленных мелом стен висел деревянный крест с вырезанной фигуркой распятого Христа. Домочадцы, если они и были, не подавали признаков жизни. «Тоже правильно, — отметил про себя Кмитич, — осторожность превыше всего в наше время».

— Вы переночуйте в веске да уезжайте поутру, — говорил дед Алесь, сам ставя на стол глиняные кварты и огромную мутную бутыль с брагой, — выпейте, согреетесь.

Кмитич стоя выпил, утер рукавом губы.

— Эх, добрый у вас, дед, напой!

— У нас говна нигде нет, — ответил дед Алесь, и Кмитич засмеялся такой местной святой простоте.

Но Елена не улыбалась.

— Вы говорите, мы проехали Казимир?

— Точно. По центральной улице.

— Не были мы там, дед Алесь.

— Неужто нам нечисть и впрямь глаза ослепила? — усмехнулся Кмитич. — Не видели мы никакого города. Через пустырь какой-то ехали. Скорее всего — высохшее болото.

— Аккурат по этой дороге приехали, что идет от центральной улицы. Что? Никого там не увидели? — дед Алесь как-то недобро усмехнулся. — Так там уже Чернов побывал. В пятьдесят шестом город казаки Ивана Золотаренко захватили. Тоже лютовали, но город хотя бы не вымер. Потом казаки частью вернулись на Русь по приказу Хмельницкого, а частью перешли на нашу сторону. Тышкевич город занял. И вот Чернов пришел. Два дня громыхало все. Тышкевичу досталось добра! Ушел он на запад, потеряв многих. Чернову тоже досталось, видимо, поэтому он всех жителей, что оставались, согнал в церковь да взорвал. Взорвал и все остальные оставшиеся каменные будынки, чтобы в них Тышкевич более не сидел и не стрелял из окон.

Елена и Кмитич недоуменно переглянулись.

— Стало быть, те самые заснеженные сопки — это все, что осталось от домов и самого города? — удивился Кмитич. — А где же люди, где хоть развалины домов?!

— Говорю же вам, все пожгли. Там даже кирпичи плавились и рассыпались от огня. Дома деревянные сгорели, печи рухнули, каменные дома — взорвали, пушками разрушили. Ну нет больше города! — дед Алесь выкрикнул последнюю фразу, словно разозлившись на Кмитича и Елену. Он тут же как-то обмяк, перекрестился и тихо произнес:

— Шестнадцать годков прожил город всего-то. И вот же как Бог дал! Ведь именно в шестнадцать годков скончался и польский королевич Зигмунд Казимир, в честь которого королева и приказала заложить город.

— Зачем же Бог так несправедлив с нами? — нахмурившись, спросил Кмитич.

— Бог на небе, — горестно усмехнулся дед Алесь, — а дьявол на земле! Это его, рогатого, злые шутки.

Желваки заиграли на лице Кмитича.

— Для московитов здесь один только дьявол. Это я. И я им отомщу. Страшно отомщу, дед Алесь. Все будут гореть в огне, как Казимир-город.

Лицо Елены побелело. Она, до этого сидя у стола, встала и спросила каким-то бесцветным голосом:

— Давно это было?

— Что?

— Расправа над Казимиром?

— Нет, три дня тому назад. Эти головорезы постояли там до ночи и поутру ушли.

— Куда?

— Может, на Рогачев. По той дороге пошли, по крайней мере. Теперь и там гамон устроят полный.

— Много их? — спросил Кмитич. На его лице заиграли желваки. Было видно, что он готов хоть сейчас пуститься в погоню.

— Думаю, человек под тыщу будет. Хотя у них тут много людей погибло, когда Тышкевича из города выбивали. По тому, как хоронили, насчитали мы могилок восемьдесят, не меньше.

— А сам Тышкевич жив? — спросила Елена.

— Так, может, и его убили. Кто знает? Небольшой отряд к западу отступил. Вот все, что знаю, — дед Алесь развел в стороны руки и тоже залпом выпил, — вот, паны ясновельможные! Был город, и нету боле! Отомстите за него, Христом Богом вас прошу. Чернов — нехристь, он есть дьявол во плоти человека.

«Посмотрим, чей дьявол окажется сильней», — подумал Кмитич, сжимая кулаки.

— Дед Алесь, — спросил Кмитич так, словно вспомнил что-то, — у тебя есть бумага и чернила?

— Имеется, — ответил хозяин хаты.

— Мне нужно срочно написать три письма. Можешь пообещать, что отправишь их?

— Отправить могу, — усмехнулся дед Алесь, — а вот пообещать, что дойдут, — нет. Сейчас всякое на дорогах бывает.

— Ну, хотя бы одно их трех писем точно дойдет.

— А кому письма?

— Одно королю Речи Посполитой Яну Казимиру. Два других — Михалу и Богуславу Радзивиллам.

— Ого! — дед удивленно округлил глаза. — Серьезные листы писать вздумал, пан полковник.

— Да, батя, серьезные! Очень!..

* * *

Переночевав в веске, отряд на рассвете тронулся дальше. На востоке небосвод окрасился лилово-розовым светом.

— Как красиво! Нарисовать бы! — выдохнул один из всадников где-то за спиной Кмитича. Полковник оглянулся. То был Василь. Лира все еще висела за его спиной. С этим инструментом этот боец-лют, похоже, не расставался никогда.

— Умеешь рисовать? — спросил его Кмитич.

— Когда-то умел. Сейчас… не до того.

— Верно, сейчас не до того, — кивнул Кмитич и отвернулся. «И все-таки где-то я его раньше встречал, — думал Кмитич, — не только глаза знакомые, но и голос». Кмитичу тоже понравились насыщенные краски восхода, но такое юношеское восхищение красотой восходящего солнца идущего в бой партизана глубоко тронуло оршанского князя.

В это время в свои права вступал первый весенний месяц сакавик. Солнечные лучи грели все сильнее с каждым днем. Снег темнел, коченел и таял, дороги и тропы превращались в жижу и топь. Но партизаны радовались этому.

— Это нам на руку! — говорила Елена. — Чернов тащит четыре пушки. С таким грузом мы его догоним, обгоним и устроим засаду.

Легко вооруженные мушкетами и саблями, с небольшими заплечными мешками, партизаны, в основном люди молодые, думая о предстоящей схватке с карателями, которым жаждали отомстить за кровавую расправу над Казимиром, шли бодро, изредка перебрасываясь друг с другом короткими фразами. Однажды по дороге попалась увязшая в грязи пушка с поломанным колесом. Вокруг нее в мокрой земле можно было разобрать отпечатки многих следов конских копыт и сапог.

— Смотрите! Они бросили пушку! Не стали чинить колесо! — партизаны обступили орудие.

— Нам оно тоже ни к чему, — отвечал Кмитич, — нам хватит тюфяка.

Картечницу-тюфяк тащили уже не на санях, которые оставили в лесу, а на трех лошадях. Для удобства транспортировки этой легкой пушки Кмитич придумал разборный лафет.

— Судя по следам, они были здесь совсем недавно, — изучал Кмитич поляну, — мы их почти догнали! Теперь нам нужно двигаться вдоль дороги, выставить круговое наблюдение. Выслать вперед пару мелких групп.

Решено было сделать завал на лесной дороге на пути карателей и резко атаковать их с двух сторон — вначале обстрелять из тюфяка и мушкетов, затем силой конницы окончательно разбить.

— Будет бой — не лезь вперед, — говорил Елене Кмитич. Та улыбалась в ответ.

— Боишься за меня?

— Не только. Командир не должен подставлять лоб под пули. Без него отряду будет конец. Ну, а у Чернова головорезы опытные. Сеча может быть жестокой.

— Хорошо, мой защитник, — вновь улыбнулась обычно серьезная Елена Кмитич взглянул на нее и подумал, что с улыбкой Елена выглядит вновь той самой семнадцатилетней озорной девушкой из Смоленска. Он взял и чуть сжал ее руку. Кмитич и в самом деле ужасно боялся за Елену. Он видел накануне сон — распластанное на земле тело в волчьей шкуре и он сам, оплакивающий убитого. «Какой-то близкий мне человек может погибнуть в бою с Черновым», — думал Кмитич. Из близких в отряде была одна Елена. О ней и волновался больше всего оршанский князь.

— Я ведь люблю тебя, — как-то спокойно сказал Кмитич, глядя ей в глаза, — и не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

— Вот как? — игриво усмехнулась Елена. — Но я тебе уже говорила, не надо в меня влюбляться. Хватит того, что я однажды влюбилась в тебя. Ведь ты женат, слава Богу, уже не на этой глупышке Маришке.

— Женат, — кивнул Кмитич и усмехнулся, не веря собственным словам, — все это осталось в другой жизни. Никто не даст мне гарантии, что я увижу свою жену вновь. Сейчас я здесь, и вокруг война.

— Твой мир, твоя былая жизнь скоро вернутся, — Елена мягко взглянула на Кмитича, — я уже говорила тебе об этом. Скажу снова: ты князь, а я непонятно кто. Когда закончится война, наши дороги разойдутся. Сейчас эта тропа одна. Тропа люта. И только на ней мы сможем выжить и добиться победы. Но воевать вместе вечно мы не можем.

— Почему ты про себя говоришь так, — нахмурился Кмитич, — почему ты непонятно кто?

— Ты, наверное, хочешь меня спросить, да из деликатности не спрашиваешь, почему я в уличных девках оказалась? — Елена пристально взглянула ему в глаза.

— Хотел, — смутился Кмитич, — а потом и расхотел. Мне-то какое дело! Значит, жизнь так к тебе повернулась.

— То есть ты не хотел выслушивать слезные байки или думал, что мне будет трудно рассказывать историю моей нелегкой жизни?

— Что-то вроде того.

— Брось! — Елена засмеялась. — Не верь, когда люди, начиная оправдывать себя, свои грехи объясняют несправедливостью судьбы. Если вор стал вором, значит, он так и хотел, ибо честный человек, даже умирая от голода, не будет воровать. Я же… Значит, и мне быть солдатом любви когда-то понравилось. Вот это и есть правда. Я так сама захотела, ибо чувствовала в себе что-то, но понять и объяснить по молодости не могла. Меня просто распирали эмоции и желание хоть что-то делать. Однажды, когда мне было двенадцать лет, я сказала своим, что ненадолго пришла в этот мир и что буду в этом мире королевой. Мой воспитатель усмехнулся, сказав, что королевой я, может быть, и в самом деле стану, если в меня влюбится принц и увезет в свой каменный дворец. Не помню, откуда я все это взяла, но я сказала, что королевой я буду одна, без принца, а мой дворец будет не из камня, а из деревьев. Тогда все списали это на мои детские выдумки. Но мои слова сбываются. Вот я и стала королевой, королевой отряда партизан, а лес — это и есть мой дворец. Моя смоленская жизнь — в самом деле другой мир, который ко мне больше не вернется, как и Смоленск.

— Ты хочешь сказать, что в Смоленск ты больше не вернешься?

— Смоленск сам больше не вернется к нам. Мы победим, это так, но город останется за царем.

— Почему? — брови Кмитича сдвинулись. Он любил Смоленск и даже слушать не желал о том, чтобы уступать город врагу. Уж слишком много крови было пролито в этом городе.

— Чувствую, — грустно посмотрела на Кмитича Елена, — я же волчица, воин-лют. Чувствую, что врага прогоним, но Смоленск останется за ним. Это и хорошо. Не будет соблазна возвращаться к прежней жизни.

— Нет, это плохо, — покачал головой оршанский князь, — я буду биться с московитянами до последнего камня нашей отчизны. Биться за Обуховича, за Януша Радзивилла, за моего ротмистра Казацкого! — и он, пришпорив коня, поскакал в голову колонны.

* * *

Партизаны ускорили продвижение. И вскоре они настигли тех, кого искали. Отряд Чернова растянулся по лесной тропе, волоча за собой три орудия. Кмитич был удивлен — разведчики доложили, что у Чернова не более пятисот человек, на триста меньше, чем предполагали сами партизаны.

— Видимо, изначально их было вовсе не тысяча. Может бьггь, они оставили где-то пару сотен человек, — сказал Кмитич, — но это, браты, не важно. И нельзя обольщаться, что их меньше. Эти люди все равно опасны. Они знают, что мы таких, как они, не берем в плен, и драться будут, мерзавцы, до последнего.

Все вышло, как спланировали Кмитич и Елена. Уже под самым Рогачевом, на лесной дороге партизаны устроили завал и подпилили еще два дерева — чтобы закрыть путь к отступлению и разбить колонну врага на две части. У стволов деревьев, за буреломом голых ветвей кустов притаились люди с мушкетами и картечницей-тюфяком. Всадники с саблями наголо приготовились к атаке чуть глубже в лесу, ожидая сигнала. Кмитич в последний раз навел прицел тюфяка на тропу. Потом выпрямился и подошел к Елене.

— Еще раз, — сказал он, положив руку ей на запястье, — не суйся вперед. Контролируй бой из-за деревьев. Если кто ринется к тебе — стреляй из пистолетов. На! — он протянул ей свой пистолет.

— У меня их два, — ответила Елена, улыбаясь, словно ей говорят какие-то детские глупости.

— Бери, — и Кмитич настойчиво сунул ей пистолет в руку, — стреляй с близкого расстояния. Подпускай поближе, тогда не промахнешься.

— Дзякуй, — она едва заметно погладила Кмитича по руке, — я тебе обещаю не лезть на рожон.

— Вот и добра, — Кмитич вернулся к своему месту.

Отряд Чернова появился скоро. Наткнувшись на упавшую прямо посередине дороги ель, колонна карателей остановилась.

— Зарядить мушкеты! Выставить посты и убрать дерево! — распорядился Чернов, оглядываясь по сторонам. Он чуял, что может быть засада. И тут… Позади с шумом рухнула высокая сосна, перегородив дорогу и сзади. Мышеловка захлопнулась.

— Это Багров! — крикнул Чернов, выхватывая саблю, но его негромкий голос тут же утонул в шуме третьего падающего дерева. Огромная ель рухнула прямо посередине колонны, разбив карательный отряд на две части. Сухо пальнула картечница. Из-за стволов затрещали мушкеты. Пули и картечь валили людей Чернова одного за другим. Каратели метались, кричали, падали убитыми и ранеными, пытаясь принять боевой порядок. Сам Чернов упал на землю, повалив коня и спрятавшись за ним. Над его немецким рейтарским шлемом с ярким пером свистели пули и картечь. Тут же из-за янтарных стволов сосен и темно-зеленых лап елей вылетела партизанская конница и с диким воем устремилась на врага. Как и предполагал Кмитич, каратели дрались с отчаянностью обреченных, понимая, что поднять руки и сдаться в плен здесь невозможно. Партизаны рубили и кололи врагов, стреляли в упор из пистолетов и мушкетонов. Но и те огрызались, отстреливались, остервенело бросались на партизан с саблями. Елена, увлеченная боем, выскочила на дорогу, выстрелила почти в упор в конного карателя. Тот вывалился из седла.

— Назад! — крикнул ей Кмитич, махая рукой. Елена кивнула, мол, все понятно. Кмитич устремился на Чернова — он сразу узнал его: Чернов был облачен в черные немецкие рейтарские латы офицера, на гребенчатом шлеме торчали яркие красно-желтые перья. Смуглое лицо Чернова выглядело, впрочем, спокойным. Он, распоряжаясь, что-то коротко выкрикивал и размахивал саблей, строя своих людей для обороны… Кмитича опередил Василь. Он с обнаженной саблей первым бросился на московитского полковника. Тот пару секунд молча сидел на коне, словно оценивая Василя. Затем Чернов усмехнулся, не спеша вытянул руку с пистолетом, словно издеваясь, и выстрелил. До Василя было слишком близко, чтобы промахнуться из длинноствольного кавалерийского пистолета. Парень взмахнул руками и выпал из седла.

— Подымите Василя! — крикнул Кмитич. «Получи и ты пулю, гад!» — процедил он, хватаясь за седельную кобуру — до Чернова было также близко, Кмитич не мог промахнуться. Но… в кобуре пистолета не оказалось! «Как же я забыл! Пистолет у Елены!» — чертыхнулся Кмитич на самого себя. Он с саблей устремился в погоню за Черновым, чей конь уже перемахнул через упавшую ель. Похоже, царский полковник не желал сабельного боя, куда как лучше, чем саблей, владея кнутом и удавкой. Конь Кмитича был не столь резвым, как у его врага, и оршанский князь проскакал между деревьями в обход заваленной тропы… Сосны и ели мелькали перед глазами Кмитича, но он, словно ястреб, вцепился взглядом лишь в одну цель — убегающего полковника Чернова.

— Чернов! — кричал Кмитич. — Остановись! Сразимся!

Но главарь карателей не желал сражаться в честном бою. В принципе, само понятие «честный бой» для Чернова разительно отличалось от аналогичного понятия для Кмитича. Для царского карателя честным поединком считался «китайский поединок», где главное — обмануть врага, обойти сзади, ударить в спину, поразить его спящим… Все это не считалось постыдным, а воспринималось как хитрый ход — ты его перехитрил, значит, ты сильнее… Сейчас же Чернов полностью полагался на своего скакуна, а конь Чернова был и в самом деле добрый, лучше, чем у Кмитича.

— Вот же дьявол! Уйдет же! — в сердцах крикнул самому себе Кмитич, видя, что его конь начинает заметно отставать. Шум боя уже не долетал до ушей Кмитича — в погоне он углубился в чащобу. Лес, правда, резко оборвался. Теперь сосны из стройных и длинных стволов превратились в корявые одинокие деревца. Зеленые ели вообще исчезли, а перед глазами замелькали ольха, береза, осока и прошлогодний жухлый вереск, только что показавшийся из-под стаявшего снега. Копыта коня зачавкали по влажному мху. Кмитич осадил своего скакуна: впереди виднелись бурые кочки болота. Оршанский князь окинул взглядом болотистую местность. «Тут можно и утонуть», — подумал Кмитич и стал медленно и осторожно продвигаться вперед. Чернов уже был едва виден, его конь мчал прямо через болото, разбрызгивая воду и грязь.

— Ну, что! Взяли? — кричал радостно главарь карателей, торжествуя.

И вдруг… московитский полковник, уже праздновавший успех, словно шухнул в пропасть вместе с конем. Падение было таким резким, что Чернова выбросило из седла, и он пролетел вперед, ввалившись в серо-бурую жижу болота. Сразу понял: под ногами нет никакой опоры — сплошная трясина. «Назад!» — лихорадочно соображал Чернов. Он попробовал повернуться, разгребая руками болотную топь, но лишь больше погружался в нее. Рядом, в двух-трех шагах, судорожно дергал головой и шеей конь, также пытаясь выбраться. Но, как и хозяин, несчастное животное не находило опоры. Чернов быстро отстегнул пояс, саблю с кинжалом, резким рывком повернулся на живот, но это мало что дало, лишь еще глубже осел он в трясину в своих тяжелых латах. Вокруг московитского полковника была лишь сплошная бурая жижа и ни кустика, ни куска земли, ни деревца… Но вдруг… Рядом по твердой земле стукнули лошадиные копыта… Чернов повернул голову. Невдалеке верхом сидел Кмитич, со спокойным, ничего не выражающим лицом взирая на Чернова сверху вниз.

— Помоги! — процедил Чернов. — Не хочу тонуть в этой грязи! Лучше расстреляй меня! Повесь лучше!

Кмитич спрыгнул на землю, встал на колени, протянул руку и зацепил коня Чернова за уздцы, с силой потянул к себе. Животное, чуя помощь, подалось в сторону Кмитича, отчаянно дергая шеей. Оршанский полковник с рычанием от натуги, упираясь коленями в мокрую прошлогоднюю траву, потянул к себе коня. Тот нащупал, наконец, передними ногами твердую землю и стал с помощью человека выбираться на берег. Видя, что конь спасен, Кмитич поднялся на ноги, вытер пот со лба. Первое интуитивное желание было помочь выбраться и этому мерзавцу, чтобы привести его в отряд. «А зачем его вытаскивать? — мелькнула мысль. — Ведь мы его все равно казним. Так пусть остается здесь. Пристрелить бы его, да нечем. Нехай кикиморы болотные его судят. Если утонет в трясине, то это будет самое подходящее для этого убийцы наказание». Кмитич забрался обратно в седло.

— Дай руку! Помоги же! — сдавленно выкрикнул Чернов. Кмитич не ответил. Он, собираясь уезжать, лишь оглянулся. Чернова же этот молчаливый литвин вдруг вверг в холодный ужас. Лучше бы литвин издевательски смеялся, оскорблял, но только не молчал с таким вот безучастным лицом! Это была настоящая пытка, пытка, до которой сам Чернов никогда бы не додумался.

— Сволочь! — заорал он. — Ну, хотя бы убей меня! Пристрели! Если нет пистолета — заруби саблей! Слышишь! Ты что, оглох?! Убей меня как солдат солдата!

Кмитич вновь молча посмотрел на Чернова сверху вниз. Московит сорвал все еще сидевший на голове круглый немецкий шлем, ухватив его за перья, и попытался швырнуть в Кмитича. Шлем, мелькнув ярким пером, глухо, словно пустая кастрюля, брякнулся у ног коня. Оршанский полковник вновь спрыгнул на землю, пнул шлем, и тот улетел обратно в болотную топь.

— Ответь мне! Скажи хоть что-нибудь! — орал Чернов. — Ударь меня по голове саблей. Слышишь, ты, сволочь литовская!

Над поверхностью болота оставалась одна лишь бритая голова предводителя царских карателей. Кмитич вновь безучастно вглянул на лысину царского полковника, вновь впрыгнул в седло и бросил взгляд на коня Чернова, ковылявшего в сторону леса.

— Сволочь! — кричал Чернов с перекошенным от бессильной злобы и страха лицом. — Сволочи вы все! Всех бы перерезал! Ненавижу! Вернись! Слышишь! Вернись! Будь ты проклят! И все вы! — и затем что-то еще прокричал полковник на непонятном языке.

И словно возмутившись последними словами Чернова, глухо зашипело болото, выпустив множество малых и больших пузырей. Чернов выдавил слабый крик. Кмитич в это время не спеша ехал вслед коню царского полковника. Он лишь однажды обернулся. Чернова уже не было видно.

— По деяниям твоим и смерть, — тихо сказал оршанский князь и поспешил обратно к месту боя. Его теперь волновал Василь — жив ли? По дороге Кмитич подхватил под уздцы коня Чернова, и тот послушно последовал за своим спасителем.

Когда Кмитич вернулся, бой был уже закончен полным разгромом карателей — их тела устилали всю лесную дорогу, с которой партизаны уже стащили упавшие деревья. По количеству пороха, что везли бойцы Чернова, было ясно, что от Рогачева они намерены были оставить кучку пепла, как и от Казимира. Но, как и боялся оршанский полковник, бой не вышел легким, даже с учетом внезапности нападения. Если вторую группу в хвосте колонны удалось разгромить достаточно быстро, то в головной группе кипел нешуточный бой — карателям удалось оказать сильное сопротивление, а человек десять даже прорвали кольцо и ушли лесом неизвестно куда. Погибли девятнадцать партизан, еще шестеро были серьезно ранены. Им спешно оказывали помощь, положив раненых на расстеленные на влажной земле тулупы. Тут же лежал и Василь с простреленным животом. Он выглядел, кажется, бодрее других, и даже улыбался успешному исходу боя, но — и Кмитич это знал — рана в живот только кажется легкой.

Кмитич склонился над Василем. Тут же находились еще три молодых партизана — друзья Василя: Александр Сичко из Ковно, Винцент Плевако из Вильны и мстиславец Альберт Заяц. Они были с такими же длинными волосами с заплетенными в концы перьями ястреба. Одного из них, Зайца, и видел вместе с Василем в первый день в землянке Кмитич.

— Кажется, отвоевался я, пан полковник, — грустно улыбнулся Василь, который только что о чем-то тихо переговаривался с Зайцем.

— Не хвалюйся, вылечим, — слегка похлопал Кмитич парня по плечу.

— Я прошу у вас прощения, пан Кмитич, — вновь усмехнулся Василь, — я вам так и не открылся. Вы меня не признали, а я все искал подходящее время… Меня по-настоящему зовут и не Василь вовсе. Вы должны меня помнить как… Вилли Дрозда из Несвижа.

Кмитич в ужасе уставился на бледное лицо Василя с растрепанными волосами. Глаза… Голос… Точно! Это Вилли Дрозд! Но как же он изменился за эти шесть или даже семь лет! Тогда это был скромный застенчивый хлопец с робким взглядом, а сейчас — стройный, высокий, уверенный в себе воин!

— Это правда ты? — наконец-то произнес Кмитич, проводя ладонью по своему взмокшему лбу.

— Что здесь такое? — подошла и присела на корточки Елена.

— Василя ранило, — чуть не плача ответил ей Заяц, — в живот.

— Крепись, парень, — Елена приложила ладонь ко лбу Вилли, — ты должен бороться.

— Ты знала, что его зовут Вилли Дрозд? — повернулся к Елене Кмитич. — Он художник, ученик Рембрандта. Ты знала?

Елена взглянула в глаза Кмитича. Ее взгляд был спокойным, как бы говорящим: «Я все знаю».

— Мы все были кем-то раньше, — ответила она, — если он захотел стать Василем, то кто мог бы запретить ему это?

— Я виноват перед вами, — слабым голосом произнес Вилли Дрозд, он же Василь, — я написал ваш портрет, Михал купил его. Теперь портрет пропал. Его ищут и Рембрандт, и Михал, и я искал. Где-то в Польше затерялся. Мне бы надо было его вам подарить. Я не должен был брать за него деньги. Не должен.

— Все это сущая ерунда, — улыбнулся Кмитич, успокаивающе похлопывая Василя по плечу, — мне плевать, что ты сделал со своей картиной. Кого бы ты ни изобразил — картина все равно твоя. Если она в Польше, Михал найдет картину, не волнуйся. Он же такой любитель живописи, что рано или поздно все нужные ему картины сами приходят к нему в руки!

— Хорошо бы, — отозвался Вилли, — не хочу, чтобы она осталась в Польше или попала обратно к Рембрандту. Это на самом деле моя картина, не его…

Вилли умер, не дождавшись заката. Партизаны-студенты оплакивали его — он был их первым командиром до соединения с Багровым. В руки Вилли вставили и зажгли свечку, Заяц положил рядом с другом его любимую лиру. Но Кмитич забрал лиру себе:

— Это будет моя память о Дрозде. К тому же эта лира не должна умолкать. Будет играть, как и при живом хозяине…

Убитых похоронили здесь же, на месте боя. На кресте Вилли Дрозда Кмитич написал под его именем — «мастак». А город Рогачев был спасен, даже не подозревая, какая над ним висела опасность.

Ну а Тикотинский замок все еще стоял неприступной твердыней, и войска Сапеги ничего не могли поделать с последним бастионом Януша Радзивилла. Словно дух упрямого гетмана оборонял крепость. Руководили обороной по-прежнему полковник Юшкевич и Герасимович. Яна Казимира все это изрядно утомило. В последнее время он перестал быть похожим на деликатного и дипломатичного короля — любящего отца всех подданных. В его приказах, листах и устных обращениях все чаще стали проскакивать непечатные словечки и раздражительные нотки, явно недостойные прилежного католика. Все чаще сравнивал он своих подчиненных со свиньями, козлами, трусливыми курицами, безмозглыми овцами… Так, в письме к Михалу Пацу, который по весне сменил Сапегу под стенами Тикотина, польский король писал буквально следующее:

Ян Казимир, видимо, считал достижением Лапусина то, что зимой удалось заключить перемирие с защитниками замка, в течение которого из крепости вывезли тело Януша Радзивилла и на сторону польского короля перешли некоторые солдаты гарнизона. Однако все это устроил именно Михал.

Разношерстное воинство короля Ракоши хозяйничало в Бресте. Казаки уже не помышляли о битвах, но собирали богатую добычу. В Русь из Бреста отправился обоз с награбленным. Венгры, немцы, казаки и румыны в армии Ракоши постоянно ссорились и дрались. Дисциплина падала, а Сапега с восемью тысячами солдат бездействовал. Он ждал помощи от «союзного» московского царя, «будущего польского короля» без короны и надежд.

— Только бы царь прислал ратных людей, и тогда я отобью Брест! — говорил всем своим офицерам Сапега. Но царь и не думал помогать какому-то гетману, с которым не договорился в 1654 году. А вскоре и перестал быть союзником. От короля же Сапега получил приказ ударить по основным силам Ракоши с тыла. Тем временем в Бресте оставался гарнизон всего лишь из шести сотен солдат трансильванского войска. Сапега велел Михалу собрать добровольцев из местного населения и отбить город.

— Только не торопись и не рискуй, — отечески советовал Сапега Михалу, который из приятных обьятий неожиданной, но уже любимой невесты вновь очутился в холодных обьятиях войны, — пусть твои люди пешими подберутся как можно тише, чтобы и пера никто не уронил, к стенам и внезапно атакуют.

Михал лишь скрипнул зубами. Опять ему досталось подчищать огрехи Сапеги. Но делать нечего. Настроение князя все равно было хорошим. Он ждал свадьбы с Катажиной: на 7 августа запланировали венчание в Старой Веске, а через неделю после — свадьбу во Львове. Шок от неожиданного знакомства с сестрой Собесского быстро прошел и уступил место влюбленности. Теперь Михал только и мечтал, как бы вновь вернуться к Катажине, ощутить ее поцелуи, упасть в ее жаркйе объятия…

Общая численность полка Хованского достигала девяти тысяч человек. Алексей Михайлович, заключив пусть и унизительный для себя мир с Карлом Густавом, видя, как временно улучшилось для него положение в Литве, начал готовиться к наступлению на дерзкую Варшаву. Для усиления армии Хованского к нему был выслан полк Степана Змеева в составе «шквандроны» (шесть рот) смоленских рейтар, переметнувшейся на сторону царя витебской, могилевской и кричевской шляхты, полочинских «фунтовых» и донских казаков, наемных солдат Треля и «шквандроны» из «генеральского полка» англичанина Авраама Лесли во главе с его сыном Робертом, общей численностью 2400 человек.

В мае 1660 года на подходе к Слуцку многолюдный полк Змеева обратил в бегство войска полковников Оскирки и Мурашко, а также новогрудского хорунжего Франсковича и преследовал их до самого Слуцка. 27 мая этот полк присоединился к армии Хованского. Еще один воеводский полк стал создаваться 23 мая под руководством брата Ивана Хованского — Семена. На усиление его отряда по указу от 8 июня направлялось два солдатских полка числом в 2000 человек по реке Днепр из Киева. Во вновь захваченном царем Борисове находились приказ московских стрельцов и «добрые и полные» дворяне московских чинов (250 человек й даточные), которые должны были пристать к полку Семена Хованского. Тогда же к Хованскому были направлены Нежинский и Черниговский полки наказного гетмана Войска Запорожского Василия Золотаренко. В целом, по планам наступления на Варшаву, войско князя должно было увеличиться до 40 000 человек.

В конце мая сейм стартовал. Перед первым вопросом — рассмотрением кандидатуры наследного короля и великого князя Речи Посполитой — на сейме было торжественно объявлено о заключении со Швецией мира, что было встречено бурной овацией всех присутствующих.

— Огромное спасибо мы должны сказать не только Крыштопу Пацу, но, прежде всего, нашему знаменитому адмиралу Лапусину! — объявил счастливый Ян Казимир.

Но вначале — наследник. Мария Гонзаго предлагала на обсуждение жениха своей племянницы Анны Генриетты Юлии Баварской французского принца Анри Жюльена Бурбона. Михалу все это жуть как не понравилось. Он вообще осторожно относился к Франции и французам, уважая, тем не менее, эту великую страну. Еще его отец Александр всегда считал, что литвины и поляки — северяне, а французы — южане, и они несовместимы, как лед и пламя. Он также не одобрял брак своего друга Яна Казимира с француженкой, да еще итальянских кровей. Но еще резче высказывался друг Радзивилла — отец Яна Собесского… Михал вместе со многими другими шляхтичами, как польскими, так и литвинскими, высказался за то, чтобы не спешить с очередным французом — первая попытка призвания на трон французского кандидата обернулась бегством последнего из Польши.

В начале июня на сейм приехал не кто-нибудь, а сам Богуслав Радзивилл, представитель Менского воеводства ВКЛ. Михал был ужасно рад видеть кузена в добром здравии, пусть и слегка похудевшего, вновь в своем огромном кудрявом парике с заплетенными красными бантами, в ярко-красном камзоле. Богуслав был тоже рад видеть Михала.

— Дзякуй, братко, за все. Я твой должник, — говорил Богуслав, имея в виду свою амнистию перед королем.

— Няма за што, — отвечал, улыбаясь, Михал и предупреждал: — Только без драк, как на моей свадьбе, ладно?

— О чем ты, братко! — разводил руки в кружевных манжетах Богуслав. — На твоей свадьбе я и не дрался вовсе, просто заехал в рыло этому Комаровскому, да и то только после того, как он сам бросился на меня с кулаками! Эти ляхи не умеют пить! А напьются — лезут в драку! А ведь Комаровского я очень даже benignissime excepit (вежливо принял — лат.).

— А ваша едва не начавшаяся дуэль с Собесским? Если бы не я…

— Пустое, — вальяжно прервал Михала Богуслав, кладя руку кузену на плечо, — Собесский тоже, когда напился, то стал поп sine periculo (не совсем безопасный, лат.). Русский вроде, а пить не умеет, как и его любимые ляхи! Ополячился, браток!

Однако Богуслав был верен себе. Когда он поднялся со своего места и принялся высказываться по поводу кандидата на престол Речи Посполитой, то польские шляхтичи, и без того коршунами смотревшие на Богуслава, схватились за сабли — Слуцкий князь предлагал кандидатуру сына курфюрста Брандербургии, Карла. За него он и предложил выдать Бенедикту — вторую племянницу Марии Гонзаго.

— Мало нам германцы крови пустили! — со своего места встал Юрий Володыевский, имевший зуб на Радзивиллов. — Ты хочешь их еще на трон впустить! Ганьба!

— Не слушайте этого изменника! — орали другие шляхтичи, поддерживая Володыевского. — Не нужны нам немцы!

— Вы сами не лучший вариант предлагаете с французом этим! — отвечали сторонники Богуслава. — Нам пруссы и шведы ближе по уму и характеру, чем эти взбалмошные лягушатники!

— По поводу изменника спросите у Володыевского, того, что зовется Ежи! — крикнул Богуслав, указывая на Володыевского и называя его по имени на польский манер.

— Это я-то изменник? — возмутился «маленький рыцарь».

— Конечно! — засмеялся ему в лицо Богуслав. — Я в 51-м рубал несчастных русских казаков, а Юрочка Володыевский, наверное, рубал их с другого боку. Плакал, небось, при этом.

— Я солдат короля, мать твою! — не сдержался Володыевский, задетый за живое. Он схватил саблю и ринулся на Богуслава.

Богуслав, недолго думая, схватил высокий голландский стул, обитый черной кожей, и обрушил его на голову Володыевского. Подольский князь растянулся на полу, в сторону по скользкому начищенному полу полетела его сабля, звеня об мрамор лезвием. Поляки ринулись заступаться за Володыевского. Литвины — за Богуслава. Началась драка, слава Богу, на кулаках.

— Порядок! — кричал король, но его уже не слушали. Ян Казимир призвал на помощь аркебузиров. Как из-под земли выскочили и драгуны Богуслава Радзивилла. Солдаты стали волтузить друг друга прикладами мушкетов… Михал сидел, прикрыв глаза рукой. «Боже, где Богуслав, там и драка», — думал он, сгорая от стыда и негодуя. Но дерущихся быстро растащили, Богуслава и двух его противников выдворили из зала. Одного, Володыевского, пришлось выносить. «А как же доклад по Менскому воеводству и ВКЛ?» всполошился Михал. Он выскочил на середину зала и, раскинув руки, громко крикнул:

— Панове! Давайте вернем Богуслава Радзивилла! Пусть извинится и вернется в зал! Не так уж и плоха его позиция относительно кандидатуры наследника! Вспомните, ясновельможные паны, чем закончилась попытка усадить на наш трон еще одного Анри, но по фамилии Валуа! Его в качестве короля выдвигали еще при моем дедушке Радзивилле Сиротке! И отец, и дедушка много возмущались по тому поводу — француз сбежал из Речи Посполитой уже через год! Вспомните, Панове! Дед мой, князь Миколай Криштоф Радзивилл Сиротка, лично ездил с коронными послами, приглашавшими в свое время Валуа на трон, чтобы вернуть беглеца. В Париже французу поставили ультиматум: или он король и великий князь Польши и Литвы, или же нет. Анри Валуа лично отказался от короны, посчитав Речь Посполитую слишком грубой для себя страной. И это он сказал о Великой Польше, паны ясновельможные! Ибо в Литве Анри и не было вовсе! Ясновельможные паны! Я не хочу проводить сравнений между тем Анри и нынешним, но нам надо взять это на заметку: французы у нас не уживаются. Поэтому давайте выслушаем Богуслава до конца, он привез очень важный доклад по состоянию дел в Литве!

— Хорошо! — согласился Ян Казимир. — Пусть вернется, но извинится перед сеймом.

Богуслав вновь появился в зале под смех одних и под недовольный гул других. Князь согласился извиниться, но извинения у него получились в свойственном ему чисто издевательском стиле:

— Я прошу прощения, спадарство, что проявил грубость и бестактность в ответ на еще большую грубость и бестактность моих не совсем воспитанных коллег…

Богуслав вернулся и вновь заспорил, на этот раз с самим королем. Радзивилл, к неудовольствию Яна Казимира, стал активно заступаться за права ариан — протестантских антитринитариев, которых особенно много было как раз не в Польше, a в Литве, благодаря литвинскому просветителю Сымону Будному. Ян Казимир демонстрировал нетерпимость к этому протестантскому течению и выдвигал закон, запрещающий «богохульную секту». Король предлагал изгнать из страны последователей Будного либо заставить их перейти в католицизм. Между старыми друзьями — Богуславом и королем — началась перепалка.

— Я не всех протестантов имею в виду, как вам, должно быть, показалось, пан Богу слав! — гремел, гневно сверкая очами, Ян Казимир. — Я хочу очистить реформацию удалением богохульников! Ведь они не почитают Христа как Бога, но только как пророка Бога!

— Так давайте выгоним магометян тоже! — парировал Богуслав. — Они тоже чтут Иисуса Христа, как и Магомета, не как Бога, но как его пророка! Что в том дурного? Бог все равно един для нас всех! Вы же уподобляетесь московскому царю! — громко говорил Богуслав, и его веко нервно дергалось. — Арианами были в свое время готы, захватившие Рим. Значит, Бог помогает им! Нужно быть хотя бы веротерпимыми!

В зале вновь поднялся недовольный шумок. Шляхтичи, кажется, поддерживали короля. Ну, а король искренне переживал, что Литва как вотчина Ватикана окончательно утрачена. После того как Радзивилл Черный в 1557 году провел в Вильне первый учредительный синод литвинских протестантов, количество ушедших в реформаторские течения выросло более, чем того хотелось и Риму, и Варшаве. В Новогрудском воеводстве из шестисот дворянских семей католиков и православных лишь шестнадцать остались в православии, а остальные пятьсот восемьдесят четыре ушли в протестантизм. Похожая картина была по всему Великому княжеству Литовскому, Русскому и Жмайтскому. Об этой проблеме Ян Казимир разговаривал еще с отцом Михала в 1648 году на собственных выборах, и Радзивилл также переживал, что количество католиков составляло пятнадцать процентов от всех верующих в Княжестве, хотя в начале столетия их было почти сорок процентов. И эта цифра продолжала уменьшаться в геометрической прогрессии за счет кальвинистов, ариан и лютеран…

^{Михаил Радзивилл}

Ян Казимир вопросительно взглянул на Михала, ища поддержки у крестного сына. Михал встал.

— Ваше величество! Шановные паны! — оглядел он зал. — Давайте будем реалистами и решим сначала свои проблемы, а потом уж проблемы Ватикана. Хотя, конечно, вопрос политический. Однако нам придется приобретать поддержку Папы ценой притеснения своих же подданных! И это — во время войны! Я советую не преследовать антитринитариев или ариан, словно сатанистов, а взглянуть на проблему по-другому. Значит, литвины не хотят быть католиками! А это значит, что мы, ревностные католики, что-то упустили! Может, в самом деле разрешить людям петь псалмы на их родном языке? Это же удобно! Рыба плывет, где глубже, а человек живет там, где лучше, паны мои любые! Давайте не нарушать принципов нашей знаменитой демократии и оставим в покое ариан! А что скажут магометане, живущие у нас со времен Витовта, также ставшие шляхтичами и уважаемыми в обществе людьми? Не убегут ли они после всего в Турцию? Нужно самим меняться, а не искать причину неудач в одних лишь протестантах. Протестанты — такие же патриоты и честные граждане нашей страны! И это именно они, а не Ватикан, защищают Вашу корону! Вспомните пана Кмитича, панове!

Однако по недоуменным взглядам Михал понял, что его друга тут не знают. Впрочем, ему было плевать. Главное — Кмитича и его подвиги по защите Ясной Гуры и Варшавы знал король.

При упоминании имени Кмитича Ян Казимир опустил голову. Перед его глазами всплыли неприятнейшие сцены гибели хоругви Полубинского, когда чудом спасся его крестный сын, а поляки так и не пришли на помощь. Королю было горько за шесть сотен погибших литвинских шляхтичей, элиту кавалерии всей Речи Посполитой, стыдно, что его кавалерия струсила, он чувствовал себя более чем обязанным Михалу и сейчас не мог возражать ему.

— А что вы предлагаете? — посмотрел на Михала Ян Казимир, скрестив на груди руки и пряча всю бурю негативных эмоций, связанных с напоминанием подвигов оршанского князя.

— А предложение мое такое: усилить миссионерскую деятельность иезуитов. Пусть они лаской зазывают людей в костелы, а не запрещают протестантские течения. Но… люди все равно не пойдут, если не углядят там выгоды. Что-то нужно им пообещать и обязательно это обещание выполнить. Может, обедами бесплатно кормить, может, на праздники вино раздавать, а может, позволить молиться каждому на своем языке… Тут нужно подумать. У меня все!

Богуслав громко захлопал в ладоши, встав со своего места. Зааплодировали и другие немногочисленные протестанты. Католики, а их на варшавском сейме все же было большинство, молчали, иные тоже хлопали, полагая, что Михал Радзивилл говорит дело.

Король, покраснев лицом, кивнул головой. Видимо, это было не то, что он ожидал услышать от Михала, но возразить тоже было нечего. Михал же ждал гневного отпора своему вдохновенному спичу, но Ян Казимир и не думал перечить крестнику. Пусть с трудом, но удалось-таки принять компромиссное решение.

Куда острее встал вопрос о финансировании армии. Наступательная кампания на оккупационные московские войска только начиналась, а из-за невыплат жалованья польские и прочие наемные солдаты, сражавшиеся в Укрании против московитов, отказались продолжать боевые действия. Командующий этим войском князь Потоцкий вынужден был увести свою армию обратно в Польшу. Солдаты даже создали собственную конфедерацию, выбрав своим полководцем опытного офицера пана Свидерского. Кое-кто из поляков по сему поводу предлагал вновь заключить мир с царем, отдав ему Литву. И приличная часть польской шляхты это предложение поддержала.

— Что?! — и Михал, и Богуслав аж встали, услышав такое. Заволновались и другие литвинские представители сейма.

— Как можно иметь дела с вами, поляками, если вы плевать хотите на нас, литвин? — не сдержался и перешел с дипломатического тона на уличный даже Михал.

— Правильно про вас Януш говорил! — крикнул со своего места Богуслав. — Из окон выбрасывать да к дверям виленского замка на пушечный выстрел не подпускать!

В зале вновь поднялся ужасный гвалт. Шляхтичи кричали друг на друга так, что ничего и разобрать нельзя было.

— Тише, панове! — стучал деревянным молотком председатель, сидевший рядом с королем. Михал посмотрел на Яна Сапегу, до сих пор тихо сидевшего на своем стуле. Их взгляды встретились. Сапега кивнул, медленно встал, поднял руку и сказал:

— Я как Великий гетман Речи Посполитой одно могу сказать: если вы подпишете мир с царем и отдадите ему все захваченные Московией города наши, то мы, Княжество Литовское, начнем войну и с Короной Польской. Мы тогда разорвем унию по Речи Посполитой. Нам такой союз не нужен.

И сел на свое место. В зале повисла звенящая тишина. «Браво, гетман! Можете же, когда захотите!» — подумал Михал, кивнув благодарно Сапеге.

Польские шляхтичи возмущенно загудели.

— Тише! — стучал по столу молотком уже сам Ян Казимир. — Предложение в самом деле слишком дерзкое и неприемлемое! Оно отклоняется, панове! Не забывайте, те, кто так пренебрежительно относится к Литве, что если граница Московии пройдет по Бугу, то точно так же встанет вопрос и о праве на существование самой Польши! Царь, пока все славянские земли не завоюет, не успокоится! Поверьте мне, панове!

Польские шляхтичи пристыженно замолчали. Вопрос закрыли полностью. Со своего места вновь поднялся Богуслав. Михал напрягся: «Хотя бы сейчас без ругани и драки!» Но Богуслав был настроен по-деловому. Он зачитал поистине ужасающую сводку по Великому княжеству Литовскому: от трех миллионов населения края оставалось не более полутора. Особенно Богуслав подчеркивал плачевное состояние Менского воеводства.

— Столбцы и окрестности выжжены, indigenae (жители — лат.) либо перебиты, либо должны были migrare (мигрировать — лат.), либо пленены. Дважды сожжен соседний Несвиж, лишь замок пана Михала Казимира отбился оба раза, а наше фамильное имение в Мире враг оба раза захватывал вместе с Мирским замком. И его состояние плачевное. Выжжен и пуст сам Менск. Если по стране в целом отсутствует один из трех жителей, то в Менском воеводстве из трех не хватает двух. Это катастрофа, спадары! В целом по Княжеству полностью сожжено, по неполным данным, до ста больших и малых деревень, и почти полностью разрушен город Казимир, где сейчас нет вообще никого — ни московских войск, ни беженцев, ни даже погорельцев. Мало что осталось от Мстиславля.

Богуслав развернул длинный список и зачитал не менее печальную статистику.

— В Менском воеводстве из 31 240 дворов уцелело лишь 12 380. Это всего лишь треть от довоенного количества дворов! В Витебском воеводстве из 65 990 крестьянских дворов целыми остались лишь 22 920. В три раза уменьшилось число дворов там! В Бресте из 1500 дворов уцелело только 869 — половина. В Кобрине из 478 уцелело 102 — менее четверти! Вот такая правда, паны ясновельможные! Везде жутчайшая разруха! Как, Ваше величество, вы планируете восстанавливать эти опустошенные земли? — вопрошал Богуслав.

Ян Казимир мрачнел, слушая сухие цифры потерь населения Княжества.

— Согласен, потери страшные, — соглашался король, — и для Столбцов, как и для Городзеи, и Несвижа с Миром, мы дадим привилей для свободной торговли и ярмарок. Катастрофа налицо, но… По нашим данным, в Польше сейчас около двухсот тысяч беженцев из ВКЛ. Примерно столько же в Пруссии, Курляндии и Жмайтии. Думаю, привилей даст этим несчастным людям возможность не только вернуться в свои дома, но и основать новые вески под Столбцами и Несвижем, стимулировав там торговлю и развитие края. Туда нужно отправить прежде всего беженцев из Смоленского повета, ибо эту территорию мы не скоро отвоюем. Пусть люди возвращаются на те литовские земли, которые мы уже отвоевали, но где никого нет. В Минск-Литовск также надо вернуть всех бежавших в Польшу беженцев и шляхту. Около ста тысяч литвинских крестьян сейчас ждут своего часа в Жмайтии и Курляндии. Мертвых же мы, паны ясновельможные, уже никак не вернем. Возможно, придется приглашать людей из-за границы, создавая привлекательные условия для жителей Италии, Франции, Саксонии, Пруссии, Силезии, Моравии, Дании, Брандербурга. Пятьдесят процентов недостачи населения — это катастрофа, без сомнения. Плохо и то, что в казне нет денег. Воюем в долг под грабительские проценты, которые я не знаю, как буду отдавать…

— И еще, — Ян Казимир встал, развернул бумажный лист и показал его всем, — до меня чудом дошел сей лист от пана Самуэля Кмитича.

Михал и Богуслав удивленно переглянулись. В зале зашушукались.

— Откуда? Откуда пишет пан Кмитич? Где он? — послышались вопросы с мест.

— Это обращение к сейму, — продолжал король, — обращение краткое, видимо, написанное из лесной вески какой-нибудь, ибо пан Кмитич сейчас возглавляет отряды повстанцев, часто меняя дислокацию своего отряда. Так вот, путешествуя по Литве, наш благородный князь оршанский, минский и гродненский обратил внимание на то, что особенно пострадали от московитов и их наймитов как раз те населенные пункты, которые расположены по главным дорогам. Пан Кмитич советует для будущей безопасности восстанавливать и строить новые вески и местечки вдали от дорог, в глубине территории Княжества, чтобы в будущем неприятель не смог легко на них выйти.

— Я полностью поддерживаю эту инициативу пана Кмитича и Вашего величества по восстановлению края Литвы! — поднялся со своего места Богуслав. — Это здравая идея! Новые вески, хутора, а возможно, и небольшие города нужно строить именно в глубине территории, вдали от основных дорог на случай новой агрессии царя. Мы все были свидетелями, что армия Московии сжигала села и хутора, двигаясь по главным магистралям. Если же поселения будут в глубине, скрытые лесами, то в этом я вижу nihil nisi bene[26]

— А как же коммуникация между сельскими жителями? — спросил кто-то. — Это же затруднит их связь и торговлю друг с другом. Дороги — это пути сообщения, как реки для судов!

— Затруднит сообщение, говорите? Зато спасет им жизнь! — ответил за Богуслава Ян Казимир. — Мне и самому понравилась эта идея пана Кмитича, который, видимо, уже давно обратил внимание, что населенные пункты, отдаленные от больших дорог, преимущественно уцелели. Нам нужно существенно менять структуру наших дорог и поселений на востоке Речи Посполитой. Думаю, это очень важный вопрос, ибо натиск на наши границы со стороны царя со временем лишь нарастает. А если мы последуем совету пана Кмитича, то затрудним будущее продвижение вражеского войска, лишим его фуража, и не будет больше такого чудовищного урона в сельских жителях, которые есть наши кормильцы и поильцы.

— Згодны, — кивали все головами.

— Кстати, Кмитич такие же листы посылал и вам, паны Богуслав и Михал Радзивиллы. Вы их получали? — спросил король.

— Нет, Ваше величество! — Радзивиллы лишь развели руками. Письма, посланные дедом Алесем по просьбе Кмитича, все же не дошли до них. А вот королевская почта оказалась более надежной.

«Молодец Кмитич! Дельную мысль предложил», — подумал Михал, улыбнувшись, вспоминая лицо Кмитича. Богуславу же показалось, что Михал улыбнулся ему, и Слуцкий князь посалютовал кузену рукой. Конечно, расположение деревень вдали от главных дорог осложняло коммуникацию этих поселений, но — что главное — сохраняло им жизнь. С этим, в принципе, никто в зале и не спорил. Зато повис в воздухе вопрос о финансировании армии. Решено было лишь выплатить премии нескольким отличившимся военачальникам. Также, ввиду дефицита бюджета, решено было поднять налоги, а в войска направить доверенных комиссаров для разъяснительной работы.

— Прошу прощения! — Михал вновь встал. — Я не думаю, что решение с комиссарами правильное! Поверьте, я сам воевал и знаю солдат. Комиссар, объясняющий солдату, что тот должен и дальше сидеть в окопе или в шанце и воевать пока без денег, в долг, за идею, может получить рано или поздно в темноте нож в спину. Или пулю в лоб. Солдат рискует жизнью и понимает все так, что король просто ждет, когда же его убьют, чтобы вообще ничего не платить. Вот как думают солдаты!

Ян Казимир, услышав все это, неожиданно улыбнулся и ответил:

— Вот почему за ваш опыт и дипломатический такт мы предлагаем назначить именно вас, Михал Казимир, комиссаром на предстоящие переговоры с Московией. Это важно. Будем совершать обмен пленными. Нам в первую очередь нужно обменять Гонсевского, — и король метнул сердитый взгляд в сторону Сапеги, — я очень волнуюсь за пана польного гетмана. Мы ему уже наметили новую должность: быть главой денежно-войсковой комиссии…

— Я вновь прошу прощения, панове! — опять поднялся со своего высокого стула, обитого черной кожей, Богуслав, прерывая речь короля. — Но не слишком ли уж рискованное для Республики место вы уготовили пану Гонсевскому? Я за то, чтобы в самом деле вызволить польного гетмана из плена, но к деньгам этого прохвоста я бы не допускал.

Зал вновь возмущенно зашумел.

— Вспомните, что Гонсевский тайно вступал в сговор с царем, получая от него деньги и меха! — перекрикивая шум в зале, продолжал Богуслав. Ян Казимир метнул гневный взгляд уже в сторону Слуцкого князя. И даже Михал не вступился за кузена на этот раз. Этот вопрос решено было закрыть. Пройдет меньше года, и все, возможно, вспомнят предупреждения Богуслава после того, как Гонсевский из-за махинаций с финансами, невыплаты денег конфедератам и из-за попытки столкнуть лбами жмайтскую дивизию с канцлером великим литовским Криштопом Пацем будет жестоко убит разъяренными солдатами. Вспомнят ли участники сейма о том, что лишь один Богуслав пытался предупредить о грядущей трагедии?

Вспомнит, пожалуй, лишь один Михал, попытавшийся предложить освободившуюся булаву польного гетмана именно Богуславу. И даже Мария Гонзаго будет не против, но ее условие — женитьба Богуслава на ее племяннице Бенедикте — Слуцкий князь не примет. Для него существовала лишь одна-единственная девушка в мире — Анна Мария Радзивилл. Ну, а пока предупреждение Богуслава утонуло в общем шуме и громких ударах деревянного молотка председателя. Как только тишина вновь воцарилась, Ян Казимир снова повернулся в сторону Михала:

— Очень благодарен вам, полковник, за все, что вы сделали родной стране, за то, что всегда остаетесь верным солдатом своего короля. Мы за ваши геройства и подвиги награждаем вас очередным повышением с присвоением вам должности виленского каштеляна.

Все зааплодировали. Раздались крики: «Виват!» Те, кто только что волком смотрел на Михала, улыбались ему. Молодой князь по-мальчишески смутился, поклонился королю, шляхте…

— Как ловко, однако, король ушел от твоего замечания по комиссарам, — ухмылялся Богуслав после окончания сейма, поздравляя Михала с очередным повышением, — но браво, Михась, браво! Ты сегодня был звездой всего сейма, не то что я со своей дурацкой грубой манерой общения non sine etiam vitae meae periculo (даже не без угрозы для моей жизни — лат.)\ Дзякуй, что поддержал меня с защитой прав протестантов, и ариан в частности. После смерти Януша я, похоже, единственный, кто этим хоть как-то занимается в сейме.

— Не единственный. Я всегда буду поддерживать и защищать права и протестантов, и православных, и иудеев, и мусульман перед польским королем. Здесь ты прав, они порой забывают, что в Речи Посполитой далеко не все католики.

— Поздравляю тебя и с первенцем. Уже как-то назвали мальчика?

— Богуславом.

— Да ну! — брови Богуслава взметнулись вверх.

— Пусть ты и плохой дипломат, — улыбнулся кузену Михал, — но я хочу, чтобы мой сын вырос таким же смелым и успешным воином, как ты. Ну, а дипломатии я его научу…

Они медленно шли по коридору, минуя зеркала, картины и латы рыцарей времен Ягайло, этого первого литвина в польской короне, который так и не научился говорить по-польски. Каблуки гулко стучали в пустом коридоре, слегка скользя по начищенному до блеска мраморному полу.

— Иногда мне кажется, Михась, что и не ты меня младше на пятнадцать лет, а я тебя!

— Мне так тоже порой кажется, — улыбнулся Михал.

— Я в твои годы все же был менее терпеливым! Всегда готов был правду сплеча рубить. Но… это плохая черта в политике.

— Это уж точно. Я, кстати, думал, как же тебе исправить твою пошатнувшуюся репутацию у поляков и придумал.

— Да что ты говоришь?!

— Точно.

— И что же мне нужно сделать?

— Ты, Богуслав, прекрасный рассказчик, пишешь вдохновенные гимны. Как внимательно, открыв рты, тебя слушают не только молодые паненки, но и умудренные опытом паны, прямо затаив дыхание, когда ты рассказываешь про бои с испанцами, про дуэли, Бастилию, про то, как чуть не погиб в шторме на море, про разгром Хмельницкого и татар! Напиши про все это роман, только обязательно на польском языке, или если не можешь роман, то хотя бы автобиографию. И мы эту книгу издадим в Польше.

— Шутишь? — Богуслав аж остановился, с удивлением глядя на кузена. — Бастилия, говоришь? А что насчет того, как я громил Полубинского и Короткевича? Как гонял, словно зайца на охоте, Сапегу и отстрелил под Варшавой башку Ковалевскому? А как насчет Трансильвании, где я делил земли Речи Посполитой вместе с Ракоши и Хмельницким, словно речь шла о серебряных ложках умершей бабушки Альжбеты?

— А вот про это ты вообще ничего не должен писать. Свой союз с Карлом Густавом распиши как временную вынужденную меру, мол, Родина была в опасности и никто не помогал, ну, а потом-де вернулся в лагерь любимого Яна Казимира. Ну, не мне же тебя учить, что стоит писать, а чего нет! — всплеснул руками Михал и, неожиданно покраснев, добавив:

— Вот послушай. Может, это тебя натолкнет.

Михал неожиданно отвернулся от Богуслава, подошел к окну и, глядя сквозь мутное стекло на дворцовый двор внизу. принялся читать:

Руды певень драпежна б ’е хціваю дзюбай, Нахілілася долу зламаная сліва… Крумкачы ў прадчуваньні крывавай пагубы Завялi карагод над харугвай маўклівай… Паўтараючы сэрдцамі покліч Айчыны, Удыхаючы прагна паветра абшарау, Конным шыхтам загаду чакаюць ліцьвіны, Ваяры маладыя, шэсьць соцень гусараў… Нібы грымнула зь неба: «Абранцы Радзімы! Абаронім жа гонар братоў паспалітых!» Шаблі вырваўшы з похваў, ашчэрыўшы дзіды, Рушаць вершнікі ў бой — на варожых наймітаў! Для паэтаў вайны не бывае сумневаў, Подых вернае згубы спыніць іх ня здольны… Залп гарматаў… у чорнага дыму cпавeвa… Гінуць шчырыя бойцы, і гінуць няўмольна. Звон ляза… Грукат латаў… Хрып коняў… I стогны… Посьвіст куляў сьмяротных… крывавая поўня 3 плачам коціцца зь неба на сьнег бел-чырвоны… Усе меней на полі штандартаў з «Пагоняй». Злоснай хеўрай сьціскаецца ворагаў кола… Ды жыве ліцьвіноў непарушная вера! Решткі слаўнай харугвы ня хіляцца долу: «Хто жывыя? Да зброі! Гусары, наперад!» Дапамогі ня будзе. Ня будзе ратунку, Будзе вечны спакой. Будуць гонар і слава… У Бялолукскім полі апошні прытунак Напаткалі ліцьвіны. Шэсьць Соцень Гусараў.

Михал замолчал, упершись горячим лбом в оконное стекло, глядя, как внизу расходятся группами шляхтичи, живо жестикулируя и обсуждая насущные вопросы… Богуслав тоже молчал, подперев подбородок пальцами. В его глазах заблестели слезы. Михал обернулся на кузена и остолбенел — он явно не ожидал такой сентиментальности от своего вечно ироничного родственника. Богуслав тряхнул головой, кивнул:

— Впечатляет, Михал. Сильно, пан брат, очень сильно. Это мне следовало написать такой верш. Ты ведь никогда ранее не писал, в отличие от меня?

— Так. Не писал. И этот верш написал вовсе не я. Это Самуль, наш пан Кмитич, прислал из своего лесного отряда. Вот же чудак! О себе лишь две строчки начертал, а потом на целую страницу вот эту поэму, посвященную Ковалевскому, Хворостовскому и другим героям. Вечная им слава. Если бы не ты, Богусь, я бы тоже остался там, под Бялолукским лесом. Странно, не правда ли? Меня твое присутствие спасло, Собесского и Полубинского тоже, а вот Ковалевского погубило.

Богуслав хотел что-то сказать, но Михал положил ему на плечо руку, продолжая сам говорить:

— Я ведь в той трагедии нашей тяжелой кавалерии раньше винил в первую очередь Карла Густава, Фредерика Брандербуржского и даже тебя. Но вот время прошло, и теперь мне кажется, что больше виноваты я сам и мой крестный. Сапега остался чистеньким, умело изобразив травму ноги. Кмитич… Он вообще не хотел во всем этом участвовать и ушел от Яна Казимира после того, явно в обиде и на меня.

— Ковалевского и остальных погубил не ты, и даже не я, а Ян Казимир, — глухо ответил Богуслав, опустив голову, — поляки смотрели, как гибнут литвинские гусары за Варшаву, а потом бросились бежать, оставляя свой город. Позор им и всему королевскому войску.

— Каюсь, — словно и не слышал кузена Михал, — я и на тебя зуб имел, думал, вот Богуслав, какого черта он делает в той армии шведов. Только сейчас я понимаю: ошибался и я не меньше. Ведь я считал, что чем быстрее выбросим из Польши Карла, тем быстрее поляки кинутся помогать нам выбрасывать из Литвы московитов.

— Точно так же рассуждал и я, — грустно улыбнулся Богуслав, — думал, чем быстрее шведы и немцы помогут разбить Яна Казимира, тем быстрее помогут выбросить из страны царских гуннов. Какой смысл был в том, что под Варшавой погибла большая часть всей элитной конницы Литвы? Какой смысл в том, что гибли и мои драгуны и гусары? Но я и сейчас так же думаю, как и тогда: неужели нашим католикам дороже престиж короля, чем собственная Спадчина? Ведь эти шестьсот молодых гусар могли запросто опрокинуть не один стрелецкий приказ под Слуцком, Менском или Оршей!

— Верно, Богусь. Все так закручено на этой войне! — вздохнул Михал. — Если бы все знать наперед, любый мой брат! Если бы! Тем не менее я твой должник и теперь тоже хочу спасти тебя. Напиши оправдательную перед великим князем биографию, Богусь!

— Что ж, идея хороша, — усмехнулся Богуслав, — хитрюга ты все же, братко! Ой, хитрюга! Пожалуй, в этом в самом деле есть necessitatem.[27] Только думаю, что на бумаге мой слог не столь красив, сколь на устах.

— Не важно. Ты, главное, напиши. Нужно твое возвращение. Видишь, в Польше все более-менее утряслось: шведы и немцы ушли, Ракоши разбит и выплатил солидную контрибуцию. Скоро и царя додавим. В этом, уверен, есть и заслуга тех павших шести сотен наших гусар.

— Ну, котелок у тебя, Михал, определенно варит вкусные каши! И на фоне твоей мудрой дипломатии вот такой возникает вопрос, который я не успел тебе задать во Львове, на твоей свадьбе: как так получилось? Почему? Как ты так вляпался к этим Собесским с твоим-то умом?

Михал вздохнул и усмехнулся:

— Оно верно, все началось очень даже смешно и глупо.

Они, заложив руки за спину, шли по дворцовому коридору, а Михал вкратце рассказывал историю знакомства с Катажиной. Богуслав смеялся, аж слезы выступили из глаз.

— Это хорошая тема для французской комедии! — хлопал в ладоши и хохотал Богуслав. — Ты тоже можешь описать все это! Хоть бы и под чужим именем! Ну, братко, и ты не жалеешь, что вот так женился?

— Представь себе, уже нет. Даже счастлив! Тогда, когда я лежал с Катажиной в постели после всего, мне было так хорошо, как еще никогда не было! Я лежал и думал, что никуда бы не ушел — лежал бы с Катажиной так всю жизнь.

— Значит, влюбился, — усмехнулся Богуслав своей ироничной улыбочкой, — ну и слава Богу. А то я подумал было, что ты женился из своей знаменитой жалости и чувства сострадания. Или, — Богуслав скривил презрительно губы, — чтобы породниться с Собесским.

— А что такого уж плохого в Собесском?

— То, что он норовит окончательно стать поляком! Как и ты, между прочим. Еще чуть-чуть и…

— У соседних народов это, Богуслав, часто происходит. Вот Петр Кмит был краковским воеводой, поляком. А теперь Кмитичи — русские литвины! Твой любимый Карл Густав тоже с немцами переплелся ветвями.

— Плохой пример! — махнул перчаткой Богуслав. — Карл, Кмиты… Кмиты, как раскидистый дуб, упираются своими ветвями во все стороны света. Ты лучше наш род возьми. В нашей семье были и немцы, и шведы, и голландцы, и поляки, однако мы всегда помнили свои корни, свой дом. Собесский — русский, живет в русском Львове, но считает себя, русского галицкого князя — поляком. Одни русские люди не видят ничего дурного в похожей польской мове и католицизме, тоже, вроде бы, похожей религии, другие не видят ничего особенно дурного в православии вроде бы тоже почти русского царя Московии… Так мы, братко, через сто лет вообще исчезнем. Поделят нас московиты и поляки! Pro pudor! (Каков позор! — лат.) Что же это за бесхребетность такая! Мне было противно наблюдать на вашей свадьбе всех этих пшекающих католиков. Уши режет, когда твоя Катажина постоянно вставляет в свою речь польские словечки!

— Мне, к примеру, не нравится, как ты вставляешь латинские словечки! Но я тебе об этом не говорю!

— Уже сказал. Хотя не обо мне речь. Твоя кабета хотя бы один язык в совершенстве знает?

Тень набежала на симпатичное лицо Михала. Богуслав говорил сущую правду — образование Катажины оставляло желать лучшего.

— Ты прав, Богуслав, грамматике она, может, обучена и плохо, но женской мудрости в ней сполна! — Михал нервно провел рукой по лбу. — А польский язык, так уж сложилось, им ближе. Но ты на это как-то слишком уж болезненно реагируешь! Я понимаю твою нелюбовь к полякам. Но давай будем честными: кто нам сейчас помогает в войне с царем? Шведы? Нет! Поляки все-таки!

— Да уж, — усмехнулся Богуслав, — помогают! Сегодня чуть во второй раз Литву москалям не сдали со всеми потрохами. А шведы, между прочим, пусть и не так, как хотели все мы, но единственные нас поддержали в начале войны. Хоть какие-то города, но защитили. А что делали поляки в те дни? Да они по собственной глупости с этими же шведами развязали войну! Вот закончится все, надо вернуться к временам Витовта- своего великого князя провозгласить! Тебя королем сделать! Чего улыбаешься? Наши радзивилловские земли по территории не уступают площади Бельгии! Ну, хорошо, не тебя, так меня! Что ты к этим полякам так прилип? Смотри, у норвежцев тоже есть свой король, признающий первенство то датского, то шведского! И мы, если надо, признаем главенство польского короля как главного монарха, но в случае войны у нас все же должен действовать свой король и свой главнокомандующий! И не надо будет сидеть и ждать решений из Варшавы. Из-за этой Варшавы, любый мой Михась, и польского короля всей Речи Посполитой нас не только варварская Московия поляками считает, но и просвещенная Франция! Раз король поляк — значит, все поляки. Княжество Литовское? Ну, наверное, это Восточная Польша — вот как думают французы и испанцы! И так и будет. Если мы страна, держава, народ, в конце концов, то нужен и свой король. Ведь не отказались мы от собственного сейма, от монеты собственной и армии!

— Ты прав, но, — Михал остановился и на каблуках по скользкому полу резко повернулся к Богуславу, — это нужно было делать до войны. Ты сам зачитывал про наши потери. Они просто ужасны. Отделяться от Речи Посполитой в такое сложное для Литвы время считаю преждевременным. Мы сейчас без Польши пропадем. Хотя свой король, конечно же — дело заманчивое.

— Только вначале нам нужен переходный король, — поднял вверх указательный палец Богуслав. — Что я имею в виду? Нужен такой польский король, который сам скажет о том, о чем мы только что говорили, и сам предложит двукоролевие. Иначе может вспыхнуть гражданская война. Я же хочу, чтобы переход к двукоролевию был amicabiliter compromistum.[28] Еще одной войны мы не выдержим. И вот теперь давай вернемся к нашим Собесским.

— К тому, что породниться с Собесским ты считаешь плохим делом?

— Наоборот! Твое родство с Собесским — это просто прекрасно!

Михал вновь остановился и удивленно уставился на Богуслава. Только что Богуслав поливал Собесского из всех орудий, а сейчас уже хвалил.

— Что-то я тебя не пойму, — Михал вопросительно упер круглый набалдашник своей трости в грудь кузена. Тот лишь лукаво улыбнулся:

— Сейчас поясню. Ты заметил, что наша семья после смерти твоего отца утратила всякое влияние на Яна Казимира?

— Как уж тут не заметить! — развел руки в стороны Михал. — Похоже, теперь лишь лапки Марии Гонзаго прочно руководят нашим великим князем.

— Так, Михась! И эти, как ты правильно выразился, цепкие лапки повернули нашего увальня лицом к Франции, словно с французами Польша подписала Люблинскую унию, а не с нами.

— Ты предлагаешь переизбрать короля?

— Ну, этого сейчас никто не позволит. На переправе коней не меняют — плохая примета. А вот после войны на трон Речи Посполитой понадобится новый король. Наследника у Яна Казимира так и не родилось. Француз не должен пройти никак, и, думаю, не пройдет. Кто же?

— Я бы избрал Кмитича. Это был бы второй Витовт!

— Ну, — Богуслав сморщил нос, — Кмитич не подойдет. Он — мужик.

Михал метнул сердитый взгляд на Богуслава:

— Не оскорбляй моего сябра! Он благородный и честный человек, и мужицкого в нем нет ничего!

— Я тоже восхищаюсь Кмитичем, — успокаивающе выставил вперед ладони Богуслав, — тут notandum (нужно заметить — лат.), что сам Кмитич не захочет сидеть на троне со скипетром и державой, важно раздувая щеки. Скорее лесником пойдет работать, чем согласится на роль короля!

— Это точно, не захочет. Здесь ты прав.

— Вот и я том. Кмитич слишком умен и независим, чтобы обременять себя самой неблагодарной на свете профессией. И я тоже никогда бы не стал королем. И ты! Если бы даже уговаривали. Радзивиллы должны стоять у трона, но не сидеть на нем. Сидеть же на троне должен человек не умудреный, но жаждущий повелевать и властвовать. При этом он должен не уметь руководить, ибо это будем с успехом за него делать мы — Радзивиллы.

— И ты считаешь, что Ян Собесский такой вот любящий власть идиот? — вновь оскорбился Михал, теперь уж точно понимая, почему упомянул Собесского Богуслав.

— Не идиот он! — замахал множестом завитушек на светло-буром парике Богуслав. — У него есть большой плюс: он свой и для поляков, и для русин, и для литвинов, и его все за своего считают. Сам же Ян — простодушный и храбрый человек, но не без некоторого тщеславия, и он, что важно и что очень хорошо, не семи пядей во лбу, как и его сестренка! То, что надо, мой братко Михал! А разве твоя жена откажется быть сестрой короля? И у тебя, насколько я заметил, с ним очень доверительные отношения!

— Это так. Он делится со мной самым сокровенным, — задумчиво поглаживал подбородок Михал. Ему идея Богуслава уже начинала нравиться. Михал не совсем разделял мнение, что у Княжества должен быть свой король. Этим, как ему казалось, окончательно разрушалась бы Речь Посполитая. Михал не хотел развода с Польшей. Кризис 1654 года, когда Литва осталась наедине со своей проблемой, он объяснял политическим кризисом не только Литвы, но и Польши, тоже ставшей легкой жертвой. Польша в те дни не могла помочь ни себе, ни Литве. Сейчас же все возвращалось с головы на ноги. И уж если королем Речи Посполитой будет, к примеру, Собесский, то Михал в том видел лишь благо для всей Республики, как и отпадающую необходимость отделяться от Польши. Вероятно, если будет королем Собесский, то не понадобится и выбирать своего короля Литве, ибо Собесский будет «свой», dobry król (добрый король — польск.) и для поляков, и для всех русских граждан ВКЛ.

— Если мы сможем заставить всю литвинскую шляхту проголосовать за Яна Собесского, — сказал Михал вслух, — что, уверен, будет очень легко сделать, то у нас на троне будет стопроцентно свой человек. И возможно, даже двукоролевие не понадобится, ибо мы, Радзивиллы, через меня и Катажину сможем ad negotia Reipublicae admissus (быть допущенными до дел Речи Посполитой — лат.), — на манер Богуслава вставил латынь Михал, лукаво взглянув на кузена.

— Это только если Ян нас будет хорошо слушаться, — задумчиво кивнул Богуслав, — но… власть людей иных меняет до неузнаваемости, милый мой Михал. Я все же за то, чтобы использовать твоего родственника именно как ступень к отделению от Польши.

— Уф! — Михал с досадой вздохнул. Богуслав-таки не разделял его мнения по сохранению Речи Посполитой.

— Добре, согласен, — неожиданно произнес несвижский князь, — но мы сейчас говорим так, будто выборы уже на следующей неделе. Все это слишком преждевременные разговоры, Богуслав, — Михал продолжал задумчиво поглаживать подбородок, — победим царя, тогда и поговорим, братко. Расскажи лучше про ваши дела с Аннусей. Глебовичи отстали со своими грязными претензиями на ее наследство?

— Претендуют, мрази, на Биржи! А для меня он как для тебя Несвиж! Мой официальный титул, если ты еще не забыл, даже не «Слуцкий князь», как меня все именуют, а «князь на Биржах и Дубинках».

— Глебовичи не имеют никакого права на Биржи. Борись. Я же, со своей стороны, сделал все, чтобы ты здесь вот так запросто ходил и выступал на сейме.

— Дзякуй тебе, Михал… Кстати, а где именно находится сейчас наш упомянутый всуе друг Кмитич?

— Партизанит. Но точно не знаю где. Ушел в леса, собрал партизан, да и наводит страху на московитов по всему Полоцкому и Витебскому воеводствам. Говорят, даже пару городов отбил.

— Ну и молодец. Сам себе армия. Всегда завидовал его самодостаточно сти!

— Он свободен, — тихо произнес Михал.

— Что? — не понял Богуслав, нахмурив темную дугу брови. — Что значит «он свободен»?

— Это значит, что мы с тобой не свободны так, как Самуль. На нас цепями висят обязательства, гонор… Кмитичу плевать на все это. Я тоже завидую, что у него так все легко получается. Но мы — Радзивиллы. У нас так никогда не получится.

— Проклятый род? — Богуслав вопросительно уставился на Михала.

— Не проклятый, — возразил Михал, — а Богом избранный. А эта честь всевда тяжела, Богуслав. На нас ответственность лежит.

— Вот именно, — вновь поднял вверх указательный палец Богуслав, — и я эту ответственность уже чувствую, как она давит мне на плечи. Если мы не определимся с кандидатурой будущего короля Речи Посполитой сейчас, то очень скоро это окажется вообще поздно делать. Мы обязаны опередить конкурентов. Ты со своего бока и с бока жены своей намекни Яну, что вся Литва пошла бы за Собесским, выдвинь он свою кандидатуру на пост короля.

— Хорошо, — кивнул Михал, — ну, а пока я хочу все-таки вытащить Самуля из его любимых лесов, а то совсем в медведя превратится! Уже второго гонца посылаю к нему. Хочу, чтобы помог воевать против Хованского.

— Да уж, Хованский от одной его фамилии бежать будет до Смоленска, — усмехнулся Богуслав, даже не подозревая, насколько его слова окажутся пророческими.

— И последнее, — Михал остановился, повернулся к Богуславу, но опустил голову, не решаясь смотреть ему в глаза, — меня очень волнует судьба Аннуси, Анны Марии Радзивилл.

— В каком смысле? — нахмурившись, насторожился Богуслав.

— Ты, Богуслав, откровенно не прав в отношении своей воспитанницы. Ты ее любишь. Это я знаю. Любишь, но боишься своей любви и скрываешь ее и от Аннуси, и от себя самого. Что в результате? Ты отшиваешь женихов одного за другим. Да, Михал Пац не пара ей. Тут ты прав. Но ведь тебя никогда никто не устроит. В тебе кипит жгучая ревность, — Михал только сейчас поднял глаза на кузена, ожидая бурю гневных эмоций с его стороны. Но Богуслав стоял абсолютно молча и мирно слушал, слегка склонив голову, словно раздумывая.

— Девушке пора замуж, — продолжал Михал, — с твоей ревнивой опекой она может не получить вообще никого. Подумай. Решись хоть на что-нибудь.

— Хорошо, — Богуслав неожиданно улыбнулся и потрепал Михала по плечу, как бы говоря: «Все будет добра!»

— Что значит «хорошо»? Ты что, просто успокаиваешь меня или…

— Или! Не хвалуйся, братко. На следующей неделе, а может, даже раньше, я пошлю к Аннусе своего надежного человека с маленьким, но очень важным подарком.

— С каким?

— Угадай.

— Мне хотелось бы, — Михал явно волновался, аж пот выступил на его чистом высоком лбу, — чтобы это была красная бархатная шкатулочка с обручальным золотым колечком.

— Ты ужасно догадлив! — засмеялся Богуслав.

— Нет, ты серьезно? Ты это сделаешь?

— Так, мой милый Михаська! Дзякуй, что натолкнул меня на мысль! — лицо Богуслава сияло. — Сегодня у тебя все получается. Сегодня твой день, пан виленский каштелян!

— Ну, виншую, Богусь! Наконец-то! — Михал крепко обнял кузена, а из его глаз брызнули слезы, слезы радости за двоюродного брата, слезы, которыми он оплакивал свою первую, безнадежную любовь. Как много стоило Михалу сказать Богуславу то, что он сказал только что! Как много он над этим думал! Но Богуслав полагал, что его кузен плачет от чистого счастья. Слуцкий князь, смеясь, хлопал Михала по спине ладонью:

— Ну-ну! Тише! И не жми меня так! Задавишь!.. Ты мне лучше ответь, мудрец, найдется ли в Речи Посполитой священник, которым я буду humanissime exceptas (очень хорошо принят — лат.), который благословит нас?

— В самом деле, — Михал оторвался от кузена, вытер платком влажные глаза и пристально посмотрел на Богуслава, — это не праздный вопрос. Ведь ты кальвинист, протестант! Но… протестанты не решат твоей проблемы, а над католиками есть Папа Римский.

— А этот старый хрыч жаден и продажен, — радостно хлопнул по плечам Михала Богуслав, — и мы его просто-напросто купим! Я напишу заискивающее письмо Папе и пошлю ему увесистый сундучок. Как?

— Пойдет, — улыбнулся Михал, — тебе Папа сделает снисхождение, это уж точно. Особенно за сундучок.

И оба кузена весело рассмеялись.

Едва расставшись с Михалом, Богуслав бросился к кафедре и отписал два письма: одно — Папе Римскому, второе — Аннусе. В письме он напрямую предложил руку и сердце. Впрочем, Богуслав знал, что его возлюбленная ждет этого предложения лично, но объясниться на письме казалось ему проще. Он писал, что ждет благословления и разрешения от Папы Римского. Боясь, что Аннуся усомнится в его чувствах в случае отказа Папы, Богуслав добавил:

«…Ежели от Папы Римского разрешения не будет, то в таком случае Ваша Княжеская Милость хотела бы выйти за меня, слугу своего? Во-вторых, если мы поженимся без папского благословения и это вызовет шум, упреки, умножающиеся проблемы, не станет ли Ваша Княжеская Милость ставить мне в вину, а сносить все терпеливо и не показываться в тех местах, где подстерегать Вашу Княжескую Милость могут неприятные впечатления, с этим связанные? И ежели бы мне пришлось в ущерб нам обоим некое решение принять, wo, будучи даже в неких чужих краях, Ваша Княжеская Милость хотела бы участь мою разделить и за фортуной моей вслед идти? Потому как сила силенная у нас недоброжелателей, и ко всему готовыми мы быть должны, ибо зла в мире больше, чем добра, ожидать приходится. Будь снисходительна, Ваша Княжеская Милость, что так открыто пишу, исполненный искреннего, доброго и любовью возвышенного чувства. Уже я буду изыскивать все возможные способы для нашего соединения. Прошу же, моя любимая мшостивая Княжна, будь ко мне любезна, не забывай того Богуся, который есть и будет до гробовой доски твоим…»

— Город на ладан дышит. Один сильный удар — и мы ворвемся в Борисов, — запальчиво говорил Кмитич своим ратникам, — главное, договориться с горожанами, чтобы открыли ворота. И тогда смерть захватчикам!

— Это глупо. Гарнизон в Борисове силен и многочислен, а наших сил очень мало для штурма. Я не даю добро, — возражала Елена.

— Тогда я сам со своими хлопцами осуществлю задуманное, — пристально смотрел в глаза Елены Кмитич.

— Я запрещаю, — холодно отвечала Елена.

— А я и не спрашиваю. Просто ставлю тебя в известность, — холодно отвечал ей оршанский князь…

Сапега, Чарнецкий и Пац сидели на конях, принимая парад. «Молодец все же Кмитич, — думал, улыбаясь, Чарнецкий, глядя на поющий строй, — на все руки мастер наш полковник!» Русский воевода с улыбкой взирал на отросшую за время партизанства бороду Кмитича, считая появление этого «лесного волка» в своих рядах добрым знаком. «С таким удальцом-молодцом победим!» — говорил сам себе Чарнецкий.

Рядом с Чарнецким угрюмо восседали худой, седой как лунь гетман с длинными усами, в пурпурном кунтуше и плоской магерке из соболиного меха с пером, приколотым золотой брошью, и упитанный, темноволосый Пац с маленькими черными усишками, слегка напоминающий издалека шведского короля Карла Густава в своей широкополой шляпе.

Этих двух полководцев обуревали противоречивые чувства при виде бравой хоругви Кмитича и самого полковника. С одной стороны, нельзя было не восхититься Кмитичем, его удалью и влиянием на солдат; а с другой — черная зависть съедала Паца, так же, как он любил съедать гусиную печенку. Его, Кмитича, ничем не лучшего, чем Пац, князя, почему-то любили и боготворили все молодые девушки Княжества. Нет, конечно же, Пац знал, почему Кмитича любили больше, но… так или иначе, не мог с этим согласиться — ведь этот оршанский Кмит не знаменитей и не лучше Пацов! Почему же оршанцу падают с неба звезды прямо в руки?! Почему ему, а не Пацу?

Если Пац ревновал Кмитича ко всем молодым паненкам, то Сапегу заботила лишь одна-единственная — Александра Биллевич. Гетман понимал, что без этого молодого полковника его армия потеряет и моральный дух, и опытного боевого командира, и, возможно, даже успех всей кампании. С другой стороны, Великий гетман отмечал для себя, что не стал бы убиваться, если бы этого на редкость живучего Кмитича вдруг убили бы. Полоцкий князь быстро бы отправил сватов во второй раз, уже к настоящей вдове пана Кмитича, и уж наверняка бы выпросил ее руку и сердце, усыновив ребенка…

Тучи сгущались над Слонимом. С целью разведки дислокации противника в сторону Слонима был выслан московитский отряд под командой Нащекина, но Чарнецкий стремительно атаковал его, нанес поражение и вынудил отступить к основным силам князя Хованского. Выслушав доклад Нащекина, Хованский скрипнул зубами.

— Дьявол! — рубанул он кулаком воздух. — Ну да ничего! Мы используем фактор неожиданности! Ночью перейдем через Полонку и врасплох атакуем чертовых поляков!..

Однако неожиданности у Хованского не вышло. На рассвете 28 июня авангард московской армии, переправлявшийся кто по мосту, кто увязнув в топких берегах литвине кой речушки, вновь был атакован войсками Чарнецкого. Предрассветный туман и дым от подожженных литвинами домов скрывали истинную их численность, составлявшую до 8000 конницы и до 4000 пехоты. Ну, а разведке Хованского показалось, что силы Чарнецкого почти вдвое меньше. И это была еще одна хитрость русского воеводы, успешно реализованная. Ничего не знал московский князь и о присутствии своего недруга Кмитича с его «лютичами»…

— Атаковать Чарнецкого! — приказал Хованский, видя завязавшийся на переправе бой. Московиты пошли на польский авангард большими силами. Затрещали мушкеты, ухнули пушки. Поляки под огнем и новой атакой массы неприятелей стали спешно отступать.

— Они отступают! — усмехнулся, сидя в седле, Хованский. — Вперед! Нужно не дать им опомниться!

Щербаков и Змеев, сидя рядом на своих белоснежных скакунах, не разделяли оптимизма князя.

— Не стоит рисковать! — говорил Змеев. — Мы не знаем, сколько там поляков у Чарнецкого! Сколько у них там литвин, тоже не знаем!

— Не рисковать? — презрительно усмехнулся Хованский. — Без риска нет побед! Я приказываю атаковать!

Ну, а Чарнецкий завлекал врагов в «расставленные сети». Старый русский прием ложного отступления все еще действовал. Полк Змеева силами верной царю литвинской шляхты ринулся преследовать русского воеводу и при переправе через топкую реку угодил-таки в засаду: драгуны Чарнецкого с двумя пушками открыли яростный огонь сбоку по мосту, а затем солдат и шляхту Змеева атаковали коронные гусары с палашами и длинными копьями. На мосту и в реке все смешалось. Люди падали, прыгали в воду, вмиг окрасившуюся кровью… Московитяне бросились обратно к берегу, но и на берегу разрывались ядра и свистели пули.

— Построиться! — кричал в бешенстве Семен Змеев, матеря про себя Хованского. Рядом разорвалась граната. Когда ее белесый дым рассеялся, то конь Змеева лежал мертвым на земле, а сам воевода с трудом выкарабкивался из-под тела животного. Левой рукой он держался за окровавленный бок.

— Бежим, воевода! Спасайся! — кричали Змееву ратники.

— Назад! — попытался встать Змеев, но… упал замертво. Кругом свистели пули, картечь, звенели клинки и шумели крылья гусар польских и литвинских. Словно воинство Архангела Михаила спустилось на землю, чтобы покарать грешников.

— Руби-и-и! — зычным криком сопровождали себя всадники литвинов.

— Проклятье! — воскликнул Хованский. Теперь он понял свою ошибку. Князь выхватил саблю и лично повел в атаку весь правый фланг — около шести тысяч человек. Его ратники сшиблись с идущими вперед литвинами и поляками. Ожесточенный бой завязался и в воде Полонки, и в ее трясине, и на суше. Конные литвины Полубинского налетели вихрем, рубили врага, теснили его, втаптывали копытами коней в топкие берега, сбрасывали в воду. Хованский знаками и криками собирал вокруг себя своих всадников и вновь бросал их в атаку. Но даже его энтузиазма и храбрости не хватало, чтобы остановить напор литвин. Подскочивший к московскому князю литвинский гусар ткнул Хованского копьем в голову, тот пригнулся, но получил скользящий удар. Искры посыпались из глаз Хованского, кровь хлынула налицо. Телохранитель Хованского выстрелил в гусара из пистолета, схватил под уздцы коня московитского воеводы и стал увлекать его вон от переправы.

Но литвины уже сидели на плечах и рубили неприятеля в хвост и в гриву. Московитян спасли немецкие рейтары. Они рассыпались по берегу и открыли огонь из мушкетов. Для Полубинского дело осложнялось болотистыми берегами Полонки, где вязли его кони. Но вот копыта наконец-то застучали по твердой земле — гусары преодолели топь. Однако теперь на них уже летели отборные боярские полки и немецкие рейтары. Неприятели с громким кличем сблизились, сшиблись, и все вновь смешалось в водовороте отчаянного сражения.

— Вперед! Всем вперед! — командовал, сидя на траве, Хованский, пока ему перевязывали голову. Весь оставшийся резерв его войска бросился в атаку на армию Речи Посполитой. Сейчас, казалось, московитяне своей массой задавливали литвин и поляков, окружали и поглощали их своей лавой. Но… Со стороны войска Речи Посполитой вновь грянули пушки, вдарили картечницы, мушкеты, засвистели пули… Едва усевшись в седло, Хованский тут же из него вывалился — на этот раз пуля скользнула по лбу князя, и Хованский на несколько секунд потерял сознание. А с фланга уже громыхали залпы — то солдаты литвинского полковника Войниловича обстреливали левое крыло московского войска. К Войниловичу присоединился и Пац со своей жмайтской дивизией. Смяв фланг ратников Хованского, солдаты Войниловича ударили в тыл неприятеля, налетели на позиции пушкарей, спрятавшихся в зданиях местного поместья. По литвинам из-за стен буцынков открыли смертоносный огонь из орудийных и мушкетных стволов. Ядра и пули стали косить литвинскую и жмайтскую пехоту, люди падали снопами на землю.

— Огня! — кричал Пац, сидя на коне, за спинами жмайтских и аукпггайтских солдат.

— Огня!!! — надрывался Войнилович, очертя голову бросаясь вперед.

Где там! Никто не мог перезарядить мушкета, даже вытащить шомпол или достать пороховницу не было времени.

— Наперад! Смерць нярускай схізме! Не адыходзім! Дапаможа нам Бог! — кричал, размахивая саблей, Войнилович, бегущий вперед, увлекая за собой солдат своих и Паца. В этот момент все понимали, что отступать нельзя: показывать врагу спины — значит понести еще более страшные потери. И солдаты, пригибаясь от свистевших повсюду оловянных пуль, бежали в атаку навстречу задымленным от пальбы зданиям. Бежали, не в состоянии ответить хотя бы одним выстрелом.

Фьють-фьють! — свистели жадные до расправы пули над головами, у виска, мимо лица, попадая в грудь, в живот, в руки, в ноги… Литвины, жмайты и аукштайты бежали, бежали что есть мочи вперед, теряя раз за разом своих людей, чьих-то сыновей, мужей, братьев, отцов…

— Смерць схізме! Наперад! — кричал Войнилович, видя, как некоторые солдаты, пригнувшись, останавливаются. — Не спыняемся! Рухаемся наперад! Толькі наперад! Божа з намі, браты!

Солдаты, подбадриваемые криками своего храброго полковника, вновь бросались вперед. Кто-то падал, кто-то продолжал бежать, держа перед лицом мушкет, заслоняя себя от пуль.

— Наперад! Нельга адыходзіць! Нельга! Нельга! — кричал до хрипа Войнилович, понимая, что от его крика зависит все: мужество его солдат, успех всей его атаки, успех всего боя, а может, и успех всей войны.

Наперад…

Вперед и вперед бежали солдаты в серых зипунах под бело-красно-белым стягом, под хоругвью Погони, под жмайтскими стягами с изображением Колюмнов и Локиса. Вот упал один стяг, упал второй, кто-то тут же подхватывал их, вновь падал, вновь кто-то подымал с земли упавшие хоругви, и солдаты вновь бежали к изрыгавшим дым и пламя будынкам… Московиты лихорадочно перезаряжались, в полной панике, видя, что никакие ядра и пули не могут остановить бегущих на них разъяренных людей.

— Простите!!! — хрипел сорвавшимся голосом где-то сзади Войнилович, стоя на коленях, с окровавленной рукой — полковнику ядром оторвало левую кисть руки… Уже четверть роты полегло перед стреляющим зданием, но солдаты не о станавливались.

— Руби-и-и-и-и-и!!!! — грянул нестройный мощный хор. С криками литвины и жмайты ворвались во вражеские укрепления, зазвенела сталь, зазвучали новые выстрелы, глухо били по телу приклады, слышались ругань и крики на русском, жмайтском, мордовском, татарском… Войнилович с простреленной ногой упал, пополз вперед, лихорадочно отталкиваясь от земли здоровой рукой и коленями, приподнялся, бешено вглядываясь в туман порохового дыма, окутавшего полуразрушенные здания поместья. Слыша, как его солдаты с криками врываются в разбитые двери и окна зданий, не имея возможности примкнуть к своим людям, полковник плакал.

— Наперад! На… Нале… — кричал Войнилович, но его сорванное горло уже передавливали рыдания, не то от боли, не то от бессилия, что не может собственноручно вести в бой своих храбрецов…

— Братки! Браточки… Браты мои любые! — почти шептал, плача, Войнилович. — Наперад! Простите! Простите меня!

Полковник рыдал, опираясь на воткнутую в землю саблю правой рукой.

— Простите! Простите!..

Из трехсот тридцати атакующих позиции Хованского солдат Войниловича и Паца сотня уже лежала на мокрой от крови траве. Но остальные двести солдат под огнем пушек и рушниц врага ворвались-таки в укрепления московской батареи. Все смешалось в серых от дыма и пыли помещениях поместья. Но как бы отчаянно ни оборонялись московиты, понимая, что и им отступать некуда, фортуна была на стороне их врагов. Литвины и жмайты били, рубили, кололи неприятеля, выбрасывали его из окон и дверей. Уцелевшие пушкари и стрельцы бежали в поле, где на них налетели и пехотинцы Паца, и гусары Полубинского, рубя саблями и пронзая пиками. Чарнецкий же атаковал центр войска Хованского. Польские драгуны захватили мост и, при поддержке кавалерии, также ворвались на позиции московской артиллерии, и сейчас гнали и рубили канониров и стрельцов Хованского.

Кмитич восседал на коне, внимательно прислушиваясь к грохоту пушек, наблюдая за движением облачков белого дыма и перемещением пестрых масс войск на берегу Полонки. Он задумчиво покусывал травинку, ожидая приказов от посыльных, но, похоже, все забыли о резерве.

— Ну, когда же мы пойдем? — волновались гусары, рвавшиеся в бой.

— Рано, хлопцы, рано, — то и дело не оборачиваясь говорил полковник, периодически прикладываясь к подзорной трубе.

В задачу оршанского князя входила защита тыла на случай прорыва Хованского. Но Хованский не прорвался. Кмитич отчетливо видел, что московитов гонят по всему фронту. Неожиданно полковник понял, что в своей засаде он может вообще пропустить все сражение, и врага разобьют без его участия. Оршанский князь выхватил саблю, повернулся к гусарам, крикнул:

— Паны мои шаноуные! Похоже, мы собираемся пропустить знатную гулянку! А ну, ваяры, поучаствуем же в пиршестве! Гей! С Богом! Трубить атаку!

Застоявшиеся кони сорвались с места и почти сразу перешли в галоп. Частокол взметнувшихся вверх сверкающих клинков пустил солнечных зайчиков. Кмитич в новых начищенных доспехах со стороны московитского войска в лучах яркого солнца выглядел как плазменный сгусток, словно пылающий в огне всадник.

— Руби!

Гусары Кмитича захлестнули скомканные ряды московской тяжелой конницы бояр и почти сразу же опрокинули ее.

— Руби!!!

Боярская конница, теряя людей, коней, бросилась прочь от всепоглощающей железной лавы. Князь Щербатор что-то кричал, пытаясь остановить бегущих, но и сам не заметил, как оказался среди медного блеска литвинских касок. Пути к отступлению для него больше не было.

Московитские солдаты и стрельцы бежали. Они укрылись в березовой роще, где приняли оборону, соорудив засеку, атаковывать которую Кмитич не решился.

— Я не буду вести бой среди деревьев, — сказал Чарнецкому Кмитич, — это не конницы работа! Тащи, пан, пушки. Будем их выкуривать!

В былые времена русский воевода покраснел бы лицом, затряс бы бородой да начал бы орать, чтобы Кмитич выполнял приказ, но уже не тот был Чарнецкий.

— Добре, — кивнул он и отозвал кавалерию, приказав подкатить орудия. По березам открыли огонь, ядра крошили деревья и засеку. Неся потери и не видя возможности дальнейшего сопротивления, московские командиры приняли единственно правильное решение — сдаться. Но когда московиты вышли из засеки для сдачи, Чарнецкий подумал, что его атакуют.

— В атаку! — скомандовал он своим гусарам… От страшной резни спаслись и смогли бежать только восемьсот стрельцов и четыре сотни солдат, вновь укрывшиеся в роще. Позже семьсот из них сдались, выбросив белый флаг.

Сам не понимая как, Иван Хованский был разбит и в панике бежал к Ляховичам с маленькой горсткой ратников. Самого князя несли на носилках, быстро сооруженных из копий. Но Ляховичи, к ужасу московского князя, оказались до сих пор не взятыми. В жутком беспорядке отряд Хованского бросился дальше, к Менску. И как только пыль от ускакавших из-под Ляховичей беглецов осела на землю, к воротам городка подъехали четыре конных ратника из новгородского корпуса. Происходило что-то явно странное: ратники, словно парламентеры, но без какого-либо белого флага спокойно въехали в гостеприимно распахнутые навстречу ворота. Въехав в город, они спешились. К ним навстречу с приветливой улыбкой шел худой и длинноногий пан с длинным острым носом. Ну вылитый бусел!

— День добрый, пан Бусел! — новгородский офицер пожал руку литвину. — Как поживаете, пан бурмистр?

— День добрый, пан Семен, — улыбался в долгие усы пан с такой подходящей к своей внешности фамилией, — что сегодня покупать будете?

— Мы проститься приехали.

— А что так?

— Снимаем осаду. Хованский утек сегодня в Менск. Ну, и мы вслед ему поедем. Хватит. Отвоевались.

— Ну, — пожал плечами бурмистр Ляховичей, — хозяин, как говорят у вас, барин.

— Правда, у нас одно дельце к вам деликатное осталось, — Семен усмехнулся в светло-рыжую бороду и, понизив голос, продолжал:

— Тут год назад к нам стрелка из московского полка приставили. Ивана. Вы его помните, — указал большим пальцем через плечо Семен на застенчиво стоящего около лошади светловолосого парня, с круглым курносым лицом и большими светло-голубыми глазами. Парень явно нервничал, смущенно комкая руками шапку.

— Кавалер нашей Ганульки? Как же! Знаком! — усмехнулся Бусел.

— Пуще коржей и хлеба, что нам носила ваша Ганулька, наш Иван полюбил ее саму. Уезжать не хочет, говорит, лучше пристрелите.

— Эй! — махнул рукой пан Бусел своему ратнику. — А ну сгоняй, браток, за Ганной, дочкой пекаря! Хутенько!

Ратник тотчас метнулся в город.

— Так нехай остается, — вновь повернулся к новгородцу бурмистр, — парень хороший. А у Ганны старшого брата на войне два года назад забили. Им в хозяйстве мужик нужен.

— Ну, а сами-то они не против?

— Так ведь Ганулька чахнет по этому хлопцу тоже. Все время спрашивает, когда приедут новгородцы вновь, чтобы только с ним повидаться.

В это время прибежала раскрасневшаяся семнадцатилетняя девушка в белом льняном платье и платке. Едва Иван и Ганна увидели друг друга, как всем тут же стало понятно: влюбленные они. Девушка и парень, ничего не замечая вокруг, отошли в сторону, о чем-то живо переговариваясь, взявшись за руки.

— О! — засмеялся новгородский офицер. — Как чешет по-русски! А ведь год назад, когда его к нам определили, он по-нашему и двух слов связать не мог. Из финской эрзи он. Из-под Рязани. Бывший охотник. Парень ладный. Стрелять в людей не любит, грехом страшным считает.

— Правильно, — кивнул Бусел своим длинным острым носом, — настоящий христианин.

— Так ведь почти язычник! — вновь рассмеялся новгородец. — Короче, берите, пока даем. А мы его как убитого во время осады спишем.

— Лады! — пожал руку новгородскому офицеру пан Бусел. — Вот тебе и война, пан Семен!

— Да уж, — кивнул новгородец, — жизнь, она свою тропку везде найдет.

Новгородцы и драгуны в тот же день сняли осаду и спешно двинулись на север, к Полоцку. Ну, а в Менске Хованский так и не успел перевести дух. К городу уже шли хоругвии литвин под началом Кмитича, который считал делом чести первым войти в город. Местный гарнизон волновался, а многие из него бежали без оглядки кто куда, рассказывая жуткие истории о мести литвин всем захватчикам, о заговоренном от пуль и сабель полковнике Кмитиче…

— Тело этого воина из железа, пули от него отскакивают, а сабли ломаются, — рассказывал об оршанском князе один мордовский стрелец остальным, — он, робяты, черту душу продал, и лоб его, говорят, тоже железный. И еще он оборотень.

И Хованскому вновь пришлось бежать, бежать далее, уже до самого Полоцка. И как только московский князь покинул Менск, в него, 3-го июля, вступили литвины. И так уж получилось, что в первых рядах вступающих в Менск литвинских ратников был Кмитич, тот самый храбрый полковник, последний из его защитников, что до последней минуты оборонял сей город ровно пять лет назад. Въехавшим в Менск гусарам оршанского полковника предстала унылая картина: совершенно необитаемый город с брошенными телегами и пушками на улицах, с обилием полуразрушенных домов, с непохороненными телами неизвестно кого, с беспорядком и хаосом… И ни одной живой души не вышло встречать освободителей. Даже бродячих собак не было видно нигде.

Хованский же был в ужасе: он потерял три с половиной тысячи человек только убитыми и восемь сотен пленными — всего 4300 человек, более половины своих сил, тогда как потери Чарнецкого и Сапеги составили 300 человек убитыми. То был перелом в войне. Это поняли Чарнецкий, Пац, Сапега, особенно ощущал это Кмитич, понимал Михал, но Иван Хованский еще надеялся на реванш.

Освободительный поход по литвинским землям продолжался. Осенью Сапега стал настаивать на объединении литвинских дивизий, чтобы идти на левый берег Днепра. Но упрямый Пац не хотел. Вновь амбиции и капризы шляхты грозили срывом всей кампании. Пац же решил, что с его жмайтской дивизией лучше уж объединиться с Чарнецким, а не со скользким и ненадежным Сапегой. Великий гетман в свою очередь не хотел объединяться с польскими силами. Разозлившись на Паца, Сапега грозил применить силу. В конце концов Сапега предложил объединить дивизии лишь на время кампании, а не навсегда, объяснив выгоду от слияния сил с чисто финансовой точки зрения.

— Это нам поможет подтолкнуть сейм на финансирование армии, и мы получим от великого князя и короля свои деньги! — краснел, тряся кулаками перед Пацем, убеждал Сапега. Пац согласился. Так в сентябре 1660 года армия ВКЛ наконец-то обрела единого командующего. «Уже намного лучше!» — думал Кмитич. Несколько дней войско стояло между Могилевом, созревшим для бунта против царя, и избавившимся от московитов Шкловом. Затем армия перешла на левый берег Днепра. Здесь третьего дня октября состоялся новый смотр войска, благо начавшееся бабье лето способствовало параду: тихая солнечная погода сменила две недели беспрерывных дождей, а в воздухе между гусарскими пиками легкий ветер гонял длинные серебристые нити паука-бокохода, «снегиря» бабьего лета. «Словно нет никакой войны», — думал Кмитич, разглядывая блестевшие на солнце тонкие нити паутинок.

А между тем к Могилеву двигались силы царского воеводы князя Долгорукого, к которому из Полоцка на помощь маршировали потрепанные полки Хованского. Ожидались также и казаки Василия Золотаренко. С войском в сорок тысяч человек Долгорукий встал лагерем около вески Гаспода, в сорока верстах от Могилева. Здесь ему стало известно от местного населения, что Михал Пац всего с четырьмя тысячами солдат находится недалеко от Горок в деревеньке Углы. Долгорукий ужаснулся:

— Между нами не более десяти верст! Нужно быстро атаковать их и разбить, пока не поздно!

Однако от Сапеги к Пацу уже шел на помощь Полубинский с Кмитичем. К ним подключился и Степан Чарнецкий. Время Долгоруковым было упущено, но битва назревала. Неприятелей разделяла лишь узенькая заболоченная речушка Бася, приток Прони, впадающая в величавый Сож.

В этот самый момент израненный и едва не погибший на Полонке князь Хованский получил от царя новый указ: выступить с новгородским полком против Речи Посполитой «куды лутчи и пристойнее тотчас без всякого мотчанья».

Долгорукий двинул войска навстречу Сапеге… Армии стояли друг против друга сутки у села Углы на огромном поле. Затем начались артиллерийские обстрелы позиций друг друга. Вспыхнули короткие разведывательные бои. Извечно крайне осторожный Сапега сейчас решил действовать более решительно. Пять конных хоругвий, ведомых Кмитичем, переправились через Басю и завязали бой с московским войском прямо на его позициях. Кмитич по старой литвинской традиции предложил заманить московитов в засаду ложным бегством. Так и сделали. И враг, в который уже раз, заглотнул эту хитрую наживку: в поле, во время преследования, московиты наткнулись на засаду и, понеся потери, спешно отошли. Через день — вновь стычка, вновь не принесшая победы Долгорукому. И вот 8 октября, на восьмой день после переправы через Днепр, во мраке ночи Великий гетман вывел все свои войска на берег Баси, подготавливая шанцы и артиллерию, чем активно занимался также и Кмитич. Утром был отправлен трубач к Долгорукому, вызывая войско царя на бой.

После очередной артиллерийской дуэли полки Долгорукого, укрываясь за деревянными передвижными укрытиями пехоты гуляй-городом — пошли в атаку на правый фланг, где оборонялся Чарнецкий. Закипел отчаянный бой. «Русский воевода» запросил помощи. Сапега послал на подкрепление Чарнецкому полторы тысячи солдат и сотню гусар Кмитича. Они атаковали и заставили неприятеля отступить. Теперь царские войска вновь скрылись за укреплениями и, казалось, не собирались оттуда выходить.

— Что, битва закончилась? — подъехал Кмитич на коне к Чарнецкому. Тот выглядел жутко рассерженным.

— Трусы! — взревел русский воевода и, пришпорив коня, с двумя офицерами поскакал прямо к позициям московитов.

— Мы пришли сюда сражаться, а не лынды бить! Вечер уже близко! Выходите, трусы несчастные, на честный бой! — кричал, словно былинный богатырь, Степан Чарнецкий, размахивая саблей прямо перед царскими мушкетами. Возможно, это уже второе приглашение к битве подействовало на Долгорукого, и он вновь дал сигнал к атаке.

И вновь деревянные укрепления гуляй-города пошли вперед на позиции литвин, озаряясь вспышками выстрелов и окутываясь облачками порохового дыма. Кинулись вперед конные стрельцы и наемные немецкие драгуны. Вновь жарко пришлось Чарнецкому. Но помощи почти не было. В резерве сидел один лишь Денис Мурашко со своими казаками. Он и поспешил на подмогу Чарнецкому и Кмитичу, чтобы сдержать мощный приступ неприятеля. К Мурашко присоединились добровольцы из местного населения. Прибежали люди из обозов. Кмитич смотрел на этих людей, боясь повтора Варшавы. Но здесь иные были добровольцы, с иными лицами, с иным поведением. От кого-то порой несло легким запахом самогона — хлебнули для храбрости, — но такого раздрая, как под Варшавой, слава Богу, уже не было. Добровольцы были собранны, серьезны и настроены решительно. И атака была отбита. Царские ратники отошли, уволакивая раненых и убитых товарищей.

— Нужна контратака! Нельзя дать им перегруппироваться! — вновь подскакал Кмитич к Чарнецкому. — При малейшей паузе веди своих гусар, а я своих. Одному мне — слишком малые силы!

— Добро! — согласился воевода. — Труби атаку!

Закованные в железо крылатые гусары с пиками наперевес пошли вперед и смяли передние ряды московской пехоты, смешали ее с осенней грязью. В ход пошли палапш. Московитяне, главным образом наемники, бросились бежать. Тяжелая польская конница, громыхая доспехами, гнала и рубила противника. Аналогичная ситуация сложилась и на фланге Кмитича. Он вместе с Оскирко вел в атаку своих гусар. Литвины на рослых сильных скакунах опрокинули укрепления, копыта загрохотали по деревянной поверхности перевернутых щитов гуляй-города. Кмитич с пронзительным свистом припадал на правый бок коня, мастерски рубя своей карабелой — только брызги крови летели во все стороны. Гусары смяли пикинеров, смешали ряды наемных солдат и погнали их, рубя саблями. Сотня драгун московского воеводы Христофора также была смята железной лавой гусар. Враг в панике бежал к обозам. Окровавленное поле боя, сколько хватало глаз, устилали тела убитых и раненых пехотинцев Долгорукого. Это же происходило и на левом фланге, где Полубинский и Пац обратили в бегство немецких солдат. Но, громя врага на флангах, ни Кмитич, ни Чарнецкий, ни Пац, ни Полубинский не видели, что творится в центре, где руководил сам Сапега и находился Михал Радзивилл. Атака конницы, в которой участвовал и Михал, захлебнулась под плотным мушкетным огнем. Не удалось преодолеть и ощетинившийся частокол копий немецких пикинеров. несвижский князь в этой жуткой сече чуть не погиб: под ним убило коня, он упал и даже потерял сознание от удара копытом по голове — каска смягчила удар. Два солдата оттащили Михала назад и, перекинув через седло, повезли в лагерь. В это время, пригибаясь к земле от пролетающих ядер, отходила и литвинская пехота, понеся значительные потери. Врагу оставили несколько пушек и знамен, брошенных при хаотичном отходе. Сапега, который и сам чуть не погиб, также потеряв коня, вернулся в свой лагерь под защиту наступившей октябрьской ночи.

Битва не принесла ожидаемой победы Долгорукому, скорее поражение на флангах. Не принесла она и полной победы Речи Посполитой — слишком уж туго пришлось центру войска, в плен попало и жмайтское знамя полка Паца. Но глядя на шесть трофейных знамен гусарских, казачьих и рейтарских рот противника, Долгорукий не ощущал удовлетворения. Он отписал царю, что его «сотни многия и сотенные люди из розных сотен с бою побежали к своим обозам, и рейтарские два полки Рычерта Полмера да Томаса Шала все побежали к обозам же, и драгуны Христофорова полку… и солдаты Филипнусова полку фон Буковена и Вилимова полку…»

Под вечер все московское войско вернулось в свой лагерь. Армия литвинов отошла за Басю. За время боя они захватили семь пушек и пятнадцать боевых знамен противника. В плен попал наемный московитский полковник фон Буковен — его за волосы с коня стащил сам Кмитич, узнав по внешности старшего офицера-наемника. Долгорукий потерял убитыми и ранеными почти тысячу двести человек. Шляхтич Ян Пачабут-Одленицкий в своих записях сетовал на тяжелые потери литвинского войска: «Гэты дзень, заліты крывею, паклаў на месцы шмат годных маладых людзей і сыноў мілай айчыны…» В центре битвы потери Сапеги составили около 600 человек — вдвое больше, чем на обоих флангах. Но Сапега был рад: Долгорукому, у которого войск было почти втрое больше, «дали прикурить», сорвали его планы, в плен попал ненавистный Адам Кашанский, изменник, шляхтич, что однажды уже переходил на сторону врага, вернулся, его простили, и вот он вновь в армии Москвы, второй раз предал родину. Литвины решили больше не прощать негодяя. Его приговорили к смертной казни, но Великий гетман заменил бочку с порохом, на которую решили посадить Кашанского, на более благородную экзекуцию — расстрел, видимо, увидев в обличьи Кашанского и самого себя.

Как бы не печалились литвины из-за погибших товарищей, моральная победа все же была на их стороне — враг понес намного большие потери. Викторию над московским войском отметили вином, распеванием гимна «Цябе, Божа, хвалім!». Сапега, поднимая кубок перед войском, громко сказал слова, что очень понравились Кмитичу: «Если бы всегда литвины хотели так отважно сражаться, то весь свет бы под нашим могуществом был!» И ему вторили раскатистые салюты из пушек, которые сильно напугали московитов, подумавших, что к Сапеге прибыло подкрепление и литвины собираются вновь атаковать отступивших неприятелей. Царские солдаты похватали мушкеты и сидели, ожидая нового штурма, до самого утра. Однако через несколько дней уже в московском лагере также началось что-то невероятное: стрельба пушек, радостные крики людей, песни — аж земля содрогалась от грохота орудий и мушкетов!

Кмитич послал захватить пленного и расспросить, что же там происходит. «Языка», немецкого солдата, хорошо говорящего по-русски (уж лучше, чем некоторые московитяне!), вскоре привели, и тот немало всех удивил, сказав:

— Мы празднуем победу.

Кмитич, Полубинский и Михал при этих словах даже засмеялись, думая, что солдат не лишен чувства юмора. Но немец стоял перед ними с невозмутимым видом. Он и не думал шутить:

— Пришло поздравление от царя, — говорил наемник, — он наградил воеводу, и мы все отмечаем это событие. Царь так и написал, что «сами не ведаете, каковое будете иметь пожалование от величества царского». Вот мы и празднуем…

— Ну и черт с ними, пусть так считают! — усмехнулся Кмитич. — Мы же пойдем громить других.

Сапега ревниво наблюдал, как полковники игнорируют его, Великого гетмана, обсуждая планы на будущее.

— Пусть Пац и Полубинский стерегут тут Долгорукого, — приказывал Сапега, — а мы с тобой, Михал, двинем по этому наглецу Хованскому. Кмитич и Оскирко, вы с тысячью гусар идите вперед, к Черее, и не допустите объединения Долгорукого с Хованским…

— Послал пан гетман тех, кого не жалко, — говорил Кмитичу Оскирко, хмуря бровь. Он-то хорошо знал, как относится к ним обоим Сапега — как к людям Януша Радзивилла.

— Ты знаешь, — успокаивал Кмитич, хлопая по плечу, Оскирко, — а я вот согласен в кои-то веки с Сапегой! Сейчас надо идти по всем направлениям и давить их, пока не опомнились. Говоришь, тысяча мало? Так! Мало. Но мы и этими силами их разобьем. Сейчас Бог на нашей стороне. Испытывал нас пять лет Боженька, а теперь награждает.

— Лишь бы ты был прав, Самуль, — отвечал полковник.

— У меня с Хованским давние счеты, — продолжал Кмитич, — это он меня первый дьяволом нарек. Ну, что ж! Будет ему очередной ад! Как же прав был Януш в свое время! Это он мне говорил, чтобы я наступил на собственную гордость и забыл обиду, объединившись с Сапегой. Мы сейчас должны быть все вместе. Только вот боюсь, что из-за невыплат денег Пац уйдет. Да и многие разбегутся. На шляхту у меня надежд мало. Вот на таких, как ты, обычных полковников да людей простых куда как больше надежды.

Полковников неожиданно поддержал и успокоил Степан Чарнецкий.

— Вы идите вперед, а моя дивизия будет следовать за вами. Если нарветесь на Хованского, завлекайте этого голубца прямо ко мне! — улыбался в длинную бороду русский воевода польского войска.

И в этот же день к бежавшему из плена Жаромскому, старающемуся теперь вернуть родную Вильну, поскакал гонец с приказом оставить для осады столицы посполитое рушение, а остальное войско вести к Сапеге.

Ну, а Кмитич в самом приподнятом настроении ринулся к Черее, чтобы не дать своему старому сопернику Хованскому прийти на помощь Долгорукому. И там, недалеко от Череи, хоругвь Кмитича и Оскирко налетела на московский авангард Хованского. После короткой стычки гусары изобразили смятение и стали быстро уходить к Талачину. Там вновь состоялась стычка, вновь гусары развернули коней, и стрельцы продолжили преследование, предвкушая окончательный разгром ненавистного Кмитича. И вот, совершенно неожиданно для московитов, по стрельцам и царским ратникам ударила польская дивизия Чарнецкого. Под мушкетным и пушечным огнем поляков, под атакой драгун, стрельцы и ратники стали отходить, неся большие потери. Тут-то по ним всей силой вновь вдарили круто развернувшиеся гусары Кмитича и Оскирко. Несмотря на то, что у Хованского было втрое больше людей, литвины разгромили неприятелей наголову. От трех тысяч авангардного корпуса уцелело лишь восемь человек, прискакавших в Череи с ужасной для Хованского вестью — убиты все! Но Кмитич не остановился на этом и набросился на основные силы Хованского в самих Череях. Московиты уже начали строить там укрепления, но побросали все и, отбиваясь от постоянных атак гусар, спешно ушли, торопясь укрыться за крепкими стенами Полоцка.

А к Черее уже подходили колонны Сапеги, разбившие лагерь в пяти верстах от городка. Сапега ждал атак из Череи, даже пока не догадываясь, что враг в панике покинул город под ударами палашей гусар Кмитича. Немало удивился гетман, узнав, что Кмитич, который вместо того, чтобы погибнуть в неравной схватке, сам разгромил врага в пух и прах. В городе частично остался брошенный московитами обоз и две пушки. Остальные пушки, по приказу Хованского, потащили другой дорогой к Лепелю, коротким путем к Полоцку. Сам же воевода, через болота и леса, теряя в трясине орудия, коней, повозки и даже людей, шел в Чашники. И как бы ни спешил Хованский, его воинство двигалось медленно, то и дело переходя с одной стороны накопившей влаги дороги на другую. Сапоги желдаков и копыта коней скользили по жидкой грязи, а ноги лошадей, тащивших пушки, разъезжались в стороны. И лишь ночью, с трудом, обессилевшие солдаты, грязные и измотанные трудным переходом по лесным тропам и через бурелом чащоб, вышли к большой дороге. Не досчитался Хованский и нескольких дворян, и части рейтар, которые, похоже, разбежались в пути.

В погоню за Хованским устремился Кмитич в компании с Крыштопом Сапегой, молодым племянником гетмана, а также Липницким и Дольским. Литвины нагнали-таки основные силы Хованского, и вновь завязался ожесточенный бой. С трудом отбивая атаки, вновь неся ощутимые потери, московиты ускорили отход, избавляясь от всего, что могло задерживать их продвижение: от телег, пушек, ослабших лошадей и бросая на дороге раненых и больных.

Перед рекой Суя, за двадцать верст до Полоцка Крыштоп Сапега и Кмитич вновь атаковали арьергард Хованского. Гусары, рейтары и мушкетеры литвин взломали загородительные укрепления московитян и налетели на их пехоту. Началась жестокая рубка. Гусары били врага саблями, кололи пиками, мушкетеры косили неприятеля залпами. Конец войска Хованского близился, но князь Московии бросил в бой свои основные силы, и лишь это спасло его от полного разгрома. Атака литвин была отбита, но слишком большой ценой.

В плен попали рейтарский полковник Уваров и полоцкий воевода Косовский. Вся артиллерия арьергарда также была захвачена Крыштопом Сапегой и храбрыми гусарами Кмитича.

Хованскому казалось, что он попал в сущий ад. Ни дня отдыха, ни ночи сна! Литвины атаковывали в любое время суток, их мушкеты могли дать залп из-за деревьев каждой рощи, каждого леса… К атакам армии Речи Посполитой примешивались партизаны, которые могли появиться прямо из-под земли в любой момент. Лишь стены Полоцка спасли гибнущую на литвинской земле армию захватчиков. Уже сидя в городе, Хованский писал царю, что его ратники «не видев неприятельских сабель, бегут неведомо от кого». Люди его армии и в самом деле выглядели уже не бряцающим оружием грозным войском, а толпой перепуганных насмерть людей.

Оправдываясь перед царем за то, что разбит столь малой силой врага, Хованский сразу же по прибытии в Полоцк отписал трясущейся рукой письмо в Москву: «…Неизвестно, от Бога ли это на наши прегрешения или они, литвины, своей злобной хитростью, чародейством и волхованием ужас напустили на нас…» Вспомнились Хованскому и слова Авраама Лесли, сказанные под стенами Смоленска о Жанне д’Арк. «Кмитич — их Жанна д’Арк, — думал, холодея от страха, Хованский, — пока он жив, у меня ничего не получится. Мы обречены в этой стране волхвов и чародеев!» Хованский просил, молил царя о помощи.

Московский монарх в бессильной злобе мял в кулаке листы Хованского и швырял их в угол светлицы. Чем еще он мог помочь?! Откуда брать войско? У него же не рог изобилия! В октябре против Московии выступил этот проклятый отпрыск Хмельницкого Юрий, новый киевский гетман! И тоже при поддержке польско-литвинских сил разбил войско царя под Чудовом. И туда нужно послать подкрепление! Тем не менее Алексей Михайлович наскреб подмогу Хованскому: 893 ратника под началом Максима Ртищева вышло из Могилевщины. Из Смоленска отправился на запад корпус воеводы Петра Долгорукого о четырех с половиной тысячах ратников. В ноябре этот корпус уже добрался до Шклова — город был пуст, литвины покинули его в погоне за Юрием Долгоруким и Хованским. Кричев, Мстиславль — московиты жаждали также вернуть эти города под царскую руку.

Воевода Юрий Долгорукий выслал из Могилева войска на Кричев и Мстиславль, а полки Максима Ртищева и своего брата Петра — на Шклов. В Шклове была лишь одна рота драгун, и Петр Долгорукий надеялся на легкий захват города. Но… Когда из Смоленска по Днепру московские ратники под командованием полковника Пятикрута перевозили на стругах хлеб и порох в Могилев и Старый Быхов, около Шклова на них напали. Шкловцы вначале обстреляли струги из пушек, а затем, выскочив на лодках, учинили настоящий морской бой. Московитяне потеряли двадцать одного ратника, в том числе и самого полковника, много оказалось и раненых… Литвины захватили несколько стругов, а остальным пришлось уйти обратно в Смоленск.

Ртищев и Петр Долгорукий обложили Шклов, обстреливали город из пушек, забрасывали его грамотами с предложением о сдаче — все тщетно. В свою очередь защитники города сделали вылазку и после четырехчасового боя разгромили московитян. Поняв, что легкой прогулки в Шклов не получилось, московские воеводы принялись рыть шанцы и готовить долгую осаду. Но сам Петр Долгорукий при этом не питал никаких надежд. В письме брату Юрию он писал что «шкловцы, жилецкие люди, осаду крепят и хотят сидеть в осаде накрепко; и с твоими ратными людьми ныне к Шклову итти не для чего». Так Петр Долгорукий вернулся в Могилев ни с чем. Но израненный, наполовину разрушенный и сожженный Мстиславль вновь перешел в руки московитян. Как и Кричев. Однако кричевцы согласились сдаться только русским казакам, и 23 ноября в город вошел Стародубский полковник Петр Рославченко. Московские же войска под ударами Липницкого и Бобровницкого, партизан, повстанцев и городских мещан сконцентрировались теперь в Могилеве, еще даже не подозревая, какая же участь их там ожидает.

— Мы не хотим более царской власти, — жаловались Леоновичу могилевчане, — они другие! Моски совсем не русский народ, не похожи они на нас! Даже русский язык не многие среди них знают! Пусть убираются из нашего города и живут там, где раньше жили. Что нам делать, пан бурмистр?..

— Люди созрели, — говорил Леонович Кмитичу, — более чем. Терпеть москов уже здесь никто не хочет. Хотя есть и такие, что просто понимают: москам гамон по всей Литве, надо возвращаться к своим.

— Если бы пять лет назад были ваши жители такими, то отстояли бы Могилев. Ведь половина явно поддерживала нас, а другая сидела сложа руки, что было на пользу только московитам, — корил бурмистра Кмитич.

— Ладно, все в прошлом, — нахмурился Леонович, также сидевший сложа руки зимой 1655 года, — одно я понял, пан Кмитич: свобода, принесенная извне, это не свобода вовсе, а неволя и захват твоей земли чужими людьми. Свобода — это когда ты сам управляешь своим городом, своей страной. Пять лет тому назад я был наивен, как молодой хлопец, полагая, что православный царь поймет и уважит православных жителей нашего города. Я рассуждал, что куда лучше будет православным при православном царе, чем при католическом короле. Дураком был, одним словом. Сейчас понимаю: дело не в названии народа, не в его вере даже, а в культуре. Вот пришла к нам иная культура и не приживается никак, как ее ни сажай, как ни удобряй! Не растет и точка! И что остается? Вырвать ее из земли, как сорняк, да вышвырнуть вон из огорода нашего! Как действовать-то будем, пан полковник?

— Короче, мой план таков: вы готовите восстание внутри города, а мы вдарим снаружи. Но сил у нас не хватит, чтобы, как Радзивилл пять лет назад, тупо штурмовать город. Мы пойдем на хитрость. Вы выведите группу горожан с домашним скотом за стены, и потом пусть эти люди прибегут в город: мол, напали литвины. Нам нужно часть гарнизона выманить за ворота. Когда они выйдут, то ваша задача — ворота запереть и стрелять по москове со стен. Моя задача — атаковать их из засады у стен с другой стороны. Потом ваши открывают ворота, и мы приходим на помощь вашему гарнизону.

— Добре, — кивнул Леонович, — это вы, пан Кмитич, отлично придумали. В городе семь тысяч стрельцов и ратников. А это очень много. Если мы их разобьем на две части, то гладко все пройдет. Я дал команду, чтобы в ночь на 10 февраля, а 10-го и планирую начать, хозяева, где квартируются стрельцы, вытащили кремни из замков их стрельб. Или как-то поломали замки.

— Это правильно, — кивнул Кмитич, — значит, десятого числа?

— Так. Сигналом будет колокол на ратуше.

В эти же дни литвины постоянно осаждали Борисов, принуждая московитов сдать город. Но царский воевода Хлопов, несмотря на критическую ситуацию, недостаток людей и провианта, не сдавался. 27 июня Хлопов писал царю: «К Менску и Борисову учали польские и литовские люди через реку Березыню переправляться, и я, холоп твой, видя в Борисове малолюдство, острогу всего держать нечем, две доли острогу выжег, а треть острогу в прибавку к городу по ворота укрепя, большою крепостью оставил для воды и твоих, великого государя, хлебных запасов». Эти запасы перевезти в замок не было никакой возможности, так как «запасных порожних житниц в городе не было, а всего острогу было выжечь нельзя, чтоб к острогу и городу проток из Березыни, а из того протоку воду емлють в город».

1 июля к Борисову подошли войска Чарнецкош, Боловича, Русецкого и отряды «литовского полку» Павла Сапеги с пехотными людьми. В августе здесь объявилась и немногочисленная хоругвь легких всадников Кмитича. Борисов вызвал печальные ассоциации у оршанского князя, связанные с неудачным штурмом, гибелью почти трети всего отряда и пленением самого полковника. Поэтому убедившись, что Хлопов все еще упорно держит оборону крепости, Кмитич повернул свою хоругвь против вернувшегося Хованского. Этого воеводу Кмитич опасался пуще других.

— Одолеем Хованского, значит, одолеем и всех захватчиков, — повторял Кмитич своим ратникам.

Ну, а к концу лета князь Иван Хованский зализал-таки раны, собрал подкрепление — полк Ордина-Нащокина в Полоцке, присоединил созданных по его приказу гусар Новгородского полка и вновь вернулся в Литву с войском в двадцать тысяч человек. Воевода московский теперь горел желанием отомстить и Кмитичу, и всем остальным литвинам за позорный разгром и потерю значительной территории Литвы в минулом году.

Этот хищник тревожил Кмитича больше других, тем более что в армии Речи Посполитой вновь наметились разброд и шатание, что было на руку Хованскому: раздосадованные постоянными невыплатами солдаты ВКЛ, видя, что Сапега и Пац деньги все-таки получают из казны, окончательно послали к черту Сапегу, Михала Паца и Юдицкого. Новым главнокомандующим литвинских войск был избран Казимир Хвалибога Жаромский, бывший виленский воевода, маршалок конфедерации войска ВКЛ. Жаромский избежал московского плена после захвата Вильны, согласившись вроде бы служить царю, но сам вновь возглавил борьбу против оккупантов. Новый главнокомандующий выслал навстречу Хованскому кавалерию, а пока спешно достраивал мост, чтобы переправиться через Двину в старый брошенный Хованским лагерь.