Оригинальное название

The Japanese Myths: A Guide to Gods, Heroes and Spirits

На русском языке публикуется впервые

Научный редактор Диана Кикнадзе

Фридман, Джошуа

Японские мифы. От кицунэ и ёкаев до «Звонка» и «Наруто» / Джошуа Фридман; пер. с англ. О. Чумичевой, В. Иванова. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2022.: ил. — (Мифы от и до).

ISBN 978-5-00195-553-5

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Published by arrangement with Thames & Hudson Ltd, London, The Japanese Myths: A Guide to Gods, Heroes and Spirits © 2022 Thames & Hudson Ltd, London

Text © 2022 Joshua Frydman

This edition first published in Russia in 2022 by Mann, Ivanov and Ferber, Moscow Russian Edition © 2022 Mann, Ivanov and Ferber, Moscow

© Издание на русском языке, перевод, оформление ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

Kikuchi Yōsai, Zenken Kojitsu, 1878

Toriyama Sekien, Gazu hyakki yagyō [Pictures of the Night Parade of One-Hundred Demons], 1776

Nick Jakins

С давних времен Япония ассоциируется с мифами. Лафкадио Хирн (1850–1904), один из первых англоязычных авторов, получивших японское гражданство, поставил целью своей жизни изучение японских фольклорных преданий, сохранившихся в деревнях. Хирн хотел познакомить с ними весь мир. Его сборник коротких рассказов «Кайдан: истории и очерки об удивительных явлениях»[1] (1904) прославился на Западе, а предания о снежной женщине или горных чудовищах таким образом присоединились к экзотичным японским гравюрам и одеяниям, на рубеже веков вошедшим в моду Западной Европы и Америки. С трудов Хирна начинаются 150 лет западной одержимости японской мифологией. Сколько современных фанатов японского кино, аниме, манга, книг и популярной музыки с волнением всматривались в образы богов и монстров, населяющих туманные долины и скалистые пики далеких островов! Однако японская мифология не ограничивается недавними произведениями и легендами, она имеет очень долгую, древнюю историю.

Сегодня Япония — это сложное переплетение исторических особенностей. Одна из наиболее экономически развитых и технологически продвинутых стран мира, в XXI веке Япония, несомненно, является частью новейшего глобального Запада. Но во многом это совершенно не Запад. Существующие сейчас крепкие связи Японии с США и Западной Европой ненамного старше самого Хирна, но мифы, фольклорные сказания и легенды, которые Хирн записывал, уходят корнями в далекое прошлое. Более того, древнейшие верования переплетаются с распространенными в Японии религиями — буддизмом и синтоизмом, в которых разбираются редкие жители Европы или Америки.

Мифология не бывает статичной, хотя так может показаться при ретроспективном взгляде. Большинство знаменитых мифологий мира — египетская, греко-римская или скандинавская — принадлежали сообществам, давно уже не существующим или не сохранившим прежние мифологически-религиозные верования. Нам такие мифы кажутся словно застывшими во времени, тогда как в реальности они состоят из циклов легенд, которые могли в разное время рассказываться совершенно по-разному, а образы богов и героев в них непрестанно менялись. Но в Японии религии, связанные с традиционной мифологией, живут по сей день, современные люди по-прежнему поклоняются своим богам и почитают своих героев. И хотя понимание мифов нынешними японцами сильно отличается от того, что бытовало столетие и уж тем более тысячу лет назад, сама мифология остается во многом источником силы, питающим японское общество. Чтобы разобраться с японскими мифами, мы должны увидеть их контекст: где они возникли, чему служили в прошлом, почему всё еще актуальны сегодня.

Сегодня Япония ни в политическом, ни в культурном отношении не похожа на ту страну, какой была двести, пятьсот или тысячу лет назад. Но в то же время здесь сохраняется сильно выраженная преемственность: многие современные японцы — прямые потомки тех, кто жил здесь тысячу лет назад, причем зачастую они живут в той же местности и поклоняются тем же богам, что и их предки. Для того чтобы представить суть местных верований, мы должны понять, что саму Японию можно определять по-разному.

Страна, которую мы знаем сейчас, включает четыре важнейших острова: с севера на юг это Хоккайдо, Хонсю, Сикоку и Кюсю. Название Хонсю означает «материк», «основная земля», и это самый большой из островов; за ним по величине следуют Хоккайдо и Кюсю, а Сикоку — меньший из четырех. Но Японский архипелаг — это почти семь тысяч малых островов.

Этот архипелаг лежит к востоку от Азиатского континента, и самоназвание его по-японски — Нихон или Ниппон то есть «Страна восходящего солнца», что отражает географическое положение островов. Английское название Japan (и его русское производное Япония) появилось в XVII веке в результате небольшого искажения китайского произношения иероглифов на современном мандаринском они читаются рибен, но, вероятно, в раннем мандаринском 1600-х годов говорили чже-пен. Нихон — это королевское имя, достойное империи. Предположительно, оно появилось в годы правления императрицы Суйко (прав. 593–628), тридцатого правителя в традиционной линии наследования престола[2]. Предания гласят, что Суйко написала письмо китайскому императору Ян-ди (прав. 569–618) из династии Суй, включив в текст такое обращение: «От Сына Неба в Стране восходящего солнца (Нихон) Сыну Неба в Стране заходящего солнца». Это послание целиком вошло в хроники «Суй шу» («Книга Суй»; 636), как и следующая история[3]. Когда император Ян-ди услышал такое обращение, он был возмущен тем, что правитель варварского государства (и тем более женщина!) претендует на титул, равный тому, которым обладает император Китая. Согласно «Суй шу», Ян-ди приказал письмо сжечь и никакого ответа не давать.

Независимо от достоверности этого рассказа из хроник «Суй шу», название Нихон уже с VIII века использовали и в Японии, и за ее пределами. Оно стало официальным именем страны, принятым при императорском дворе, и отчасти поэтому оно по сей день остается самоназванием государства[4]. Но окончательно название Нихон, как и границы земель, связанных с этим именем, утвердилось лишь около двухсот лет назад. Возьмем, например, Хоккайдо, самый северный из основных островов архипелага. Сегодня он известен полями лаванды, лыжными курортами и пивом, которое варят в Саппоро. Но этот остров вошел в состав Японии лишь к концу XVIII века, а прежде считался мистической страной варваров и упоминался под разными именами. Коренное население Хоккайдо, айны, на протяжении большей части японской истории воспринимались как чужеземцы и дикари, исповедующие культ медведя, и, к сожалению, так же относились к ним и спустя многие годы после присоединения и колонизации острова.

Значительные территории на севере Хонсю в течение большей части японской истории также были опасным пограничным районом. Единство этого главного острова провозглашалось императорами уже с VII века, но земли к северу от пригородов современного Токио долгое время оставались не освоенными и малоизвестными: их медленно покоряли в ходе целой череды военных кампаний, тянувшихся вплоть до 1100-х годов. Цепочка островов, изгибающихся полукругом к югу от Кюсю до Окинавы, а затем к Тайваню, сегодня разделена на префектуры Кагосима и Окинава. Однако с XIV по XVII век это было отдельное государство — королевство Рюкю. Официально Рюкю было завоевано в начале 1600-х годов и с тех пор является частью Японии, за исключением периода американской оккупации с 1945 по 1972 год. Сегодня все эти регионы называют японскими, но исторически они не были частью Государства Японии, и это отражается в том, что можно назвать японской мифологией.

Рассвет зарождается за священной парой скал Футами в современной префектуре Миэ. Эти скалы, связанные священной веревкой, сплетенной из рисовой соломы, были объектом поклонения в расположенном по соседству святилище Футами

Rijksmuseum, Amsterdam

Почти всю свою историю определение «Япония» относилось к территории, которой правил японский императорский двор. Даже в те периоды, когда власть оказывалась в других руках, как это было при сёгунатах (военных правительствах Средневековья), император и его двор воспринимались как центр государства. В прежние века для многих японцев страна была областью, на которую заявляет свои права император, даже когда он терял реальную власть. В Новое время определение «Япония» изменилось: оно стало обозначать земли, контролируемые японцами, приобрело этнический и культурный смысл, уточняющий, что японец — это человек, говорящий на японском языке. Однако непросто установить, что именно делает людей одним народом или, в новейшие времена, нацией, даже когда речь идет о стране с относительно гомогенным населением, каковой Япония является с точки зрения самих японцев и большинства иностранцев.

РЕЛИГИЯ И ВЕРА В ЯПОНИИ

Большинство современных японцев заявляют, что нерелигиозны: доля тех, кто не считает себя приверженцем какой-либо религии, одна из самых высоких в мире[5]. Однако это довольно современный феномен. Многочисленные древние храмы и святилища со всей очевидностью свидетельствуют о давней религиозной традиции архипелага — точнее, о нескольких религиозных традициях. С тех времен, когда возникла самая ранняя письменная история страны, Япония поддерживала баланс между многими религиями. И этот баланс насыщает все традиции, от древних мифов VIII века до современного фольклора, образов поп-культуры и городских легенд.

Две ведущие религии Японии — синтоизм и буддизм. Синтоизм — коренная система японских верований, а буддизм пришел на острова очень рано, так что две религии росли и развивались в постоянном взаимодействии. Изначально буддизм появился в Индии, а в Японию был перенесен из Китая в середине I тысячелетия н. э. И это не единственная религия, пришедшая с континента: тем же путем пришло конфуцианство, наиболее важная система коренных китайских верований. Конфуцианство во многом представляет собой философию и лишь изредка выполняет роль настоящей религии, но и оно оставило существенный и весьма продолжительный след в японской культуре и вере. Еще одна важная китайская религиозная система, даосизм, оказала влияние на Японию, но, в отличие от конфуцианства, не воспринималась в качестве единого свода верований. Чтобы понять японскую мифологию, необходимо разобраться в этой сети пересекающихся религиозных учений.

Синто

Синтоизм (или синто Путь богов, — единственная исконная система верований в Японии. Во многих отношениях синтоизм совсем не похож на формальную религию: в нем нет священных текстов, и на протяжении большей части истории священнослужители входили в иерархию, подчиненную императорскому двору. Большинство современных определений синтоизма — результат усилий ученых Средневековья и Нового времени, пытавшихся понять, что является синтоизмом, а что нет. И даже в наши дни не прекращаются споры о том, входит ли в структуру синто тот или иной феномен[6].

Главное в синтоизме — почитание ками, или «богов». Объяснить, кто такие ками, не так-то просто. Некоторые из них, особенно те, что появляются уже в древнейших мифах, имеют имена и воплощения, как, например, Аматэрасу, богиня солнца, или Сусаноо, ее младший брат, символизирующий дикие силы природы. Эти ками подобны богам других пантеонов, но в синтоизме существуют и совсем иные. Природные объекты, вроде гор и рек, также обладают собственными ками, равно как и отдельные животные, растения и даже рукотворные объекты, такие как мечи или зеркала. Скажем, гора Фудзи — не только дом многих ками, но и сама по себе обладает своим отдельным ками и в то же время является местом, подвластным ками всех гор вообще. Такое одновременное присутствие различных ками не представляет проблемы, ведь ками существуют постольку, поскольку люди верят в них и знают об их существовании. У ками нет четкой иерархии, и никто не может определенно сказать, будет ли ками, живущий на горе, более или менее могущественным, чем ками, который воплощает саму гору, а если один из них могущественнее другого, важно это или нет. Дело в том, что ками определяются не тем, что они такое, а тем, где они находятся.

Дракон (ками воды и погоды) рассекает облака вокруг горы Фудзи

Rijksmuseum, Amsterdam

Ками — это сугубо местные феномены. Ками горы обладают могуществом на этой горе. Великий ками некоего природного явления будет обладать могуществом там, где присутствует в конкретный момент или где желает присутствовать. Аматэрасу — богиня солнца, но ее могущество необязательно связано собственно с Солнцем или его светом. Согласно разным легендам, она является, помимо прочего, в виде грозовых туч, змеи или пророчества. Короче говоря, если ками желает, чтобы нечто произошло, оно происходит, но только в пределах той области, где этот ками обладает властью. Для огромного большинства богов, связанных с конкретными местами, живыми существами или предметами, эта власть ограничена непосредственной областью пребывания их воплощения.

Ками служат объектом поклонения в святилищах, отличающихся от буддистских и других храмов. В японском языке есть несколько слов для обозначения синтоистского святилища. Дзинздя (или ясиро), «дом бога», наиболее распространено[7], но есть также понятия тайся, «великий дом», или дзингу, «дворец бога», — они применяются к великим или важным местам. В святилищах служат мужчины, которых называют каннуси, и женщины, мико. На протяжении большей части японской истории эти обязанности переходили по наследству, и семья, которая управляла святилищем, считалась тесно связанной с божеством и его особым могуществом. В большинстве святилищ есть деревянные ворота тории, то есть «птичий насест»: две поперечные перекладины на столбах-опорах, верхняя больше нижней. Тории обозначают вход в сакральное пространство и являются наиболее распространенным визуальным образом синто.

Знаменитые «плавающие» ворота тории святилища Ицукусима, расположенного на одноименном острове (также известном как Миядзима), современная префектура Хиросима

Library of Congress, Washington, D.C.

Деревья, скалы и другие крупные объекты, воплощающие ками, можно окружить ограждением из священных веревок, сплетенных из чистой конопли или шелка, украшенных широкими кистями и узлами. Каскады из сложенных листков бумаги и ветви с листьями вечнозеленого цветущего дерева сакаки (клейера японская, Cleyera japonica) также являются частью ритуала и обозначают границы сакрального пространства. Эти места крайне важны для синтоизма, они предоставляют верующим то пространство, внутри которого властвует определенный ками. Вероятно, еще важнее то, что эти природные объекты создают области, в которые не допускаются нечистые.

Просители моют руки, прежде чем войти в синтоистское святилище, пока жрец совершает очищение венка сакаки, висящего в воротах тории

New York Public Library

Чистота — одно из ключевых понятий синтоизма. Чистоту можно описать как естественное состояние живого мира, не оскверненного смертью или чем-то со смертью связанным[8]. Кровь, включая менструальную или плацентарную, моча, фекалии, рвотная масса, гнилая еда, застоявшаяся вода, любые частицы трупа — всё это считается нечистым и не должно оказаться во владениях ками. Перед входом в святилище непременно находится место омовения с проточной водой, где пришедшие на поклонение совершают ритуал очищения рук и рта, а иногда также тела и духа, прежде чем войти в сакральное пространство. Чистота не то же самое, что добро, а нечистота не равна злу, однако, согласно учению синто, ками любят чистоту и испытывают отвращение к нечистоте. Многие события в древних японских мифах становятся понятными исходя из такого предпочтения чистоты нечистоте и добра злу.

Синто

• Единственная коренная система верований в Японии

• Синто означает «путь богов» и строится на поклонении духам, известным как ками, духам животных, предметов, мест, например гор

• Места поклонения существуют как святилища, за ними ухаживают особые жрецы и жрицы. Такие места отмечены особыми воротами тории (насест для птиц)

• Для синто важны понятия чистоты и нечистоты больше, чем моральные категории добра и зла

Буддизм

Буддизм (по-японски буккё сложился в Индии примерно за семь веков до того, как распространился по всей Центральной и Восточной Азии. В Китай он пришел в конце правления династии Хань (206 г. до н. э. — 220 г. н. э.) и укрепился при династии Тан (618–908 гг.), превратившись в одну из основных религий Китая и оставаясь в этой роли до сих пор. Затем буддизм стал известен в Тибете, Вьетнаме, Монголии и Корее и уже из корейского государства Пэкче в VI в. был перенесен в Японию.

Исторический Будда Шакьямуни (яп. Сяка; см. главу 5) проповедует идею «целесообразных средств» — иллюстрация из «Лотосовой сутры»

Metropolitan Museum of Art, New York

За время бытования в Китае и других странах Восточной Азии буддизм заметно изменился. Ядро религии, учение Сиддхартхи Гаутамы, равно как и ряд ранних философских и юридических сочинений — священные книги, называемые сутрами (яп. кё), — стали основой для того, что сегодня в буддизме называют Тхеравада, или «Учение старейшин». Однако ряд других текстов, которые далеко не всегда происходили из Индии, считались у китайских буддистов более важными, в особенности «Лотосовая сутра» (яп. Хоккэкё). «Сутра лотоса» ввела в круг буддистских понятий идею искусных средств (санскрит упайя, яп. хёбэн). Речь шла о путях достижения просветления в течение земной жизни, возможности избавления от долгой череды перерождений, прямого познания истины. То течение буддизма, которое приняло эту идею и по сей день проповедует такие пути, получило название Махаяна, или «Великая колесница».

С формальной точки зрения в буддизме нет собственных богов. Эта религия учит, что даже боги связаны с «мирами желаний», то есть вселенной, а потому подвержены циклу перерождений. Буддисты включают в свою картину мира богов из большинства религий, так как считают их также существами, ограниченными всеобщими законами и привязанными к определенным формам бытия, — в отличие от будд, которые достигли просветления и находятся вне конкретного существования.

Пятиэтажная пагода буддистского храма Кафукудзи в Наре, второе по высоте сооружение такого рода в Японии

German F. Vidal-Oriola/Getty Images

Буддистские религиозные комплексы, в европейской традиции называемые храмами, отличаются от синтоистских святилищ. Японцы называют их дэра или дзин, обычно их названия заканчиваются иероглифами — дзи (храм) или — ин (монастырь). В храмах служат монахи-мужчины, которых японцы называют по-разному, чаще всего сё или бё. Однако в храмах могут служить и женщины-монахини, по-японски ама или ни, оба слова пишутся как Буддистское духовенство гораздо лучше организовано, чем синтоистское. Вплоть до последних веков буддистские священнослужители принимали обет безбрачия и во многом напоминали христианских монахов и монахинь. При последнем сёгунате предпринимались попытки контролировать буддистские учреждения, в частности правители требовали, чтобы духовенство вступало в брак, а храмы управлялись семьями, передававшими руководство от предков к потомкам, и эта практика сохраняется до наших дней.

Буддизм

• Сформировался в Индии и распространился по Центральной и Восточной Азии; в Японию пришел из Китая в VI веке н. э.

• Все существа, включая богов, вовлечены в ловушку бесконечного цикла перерождений; только будды, достигшие просветления, могут от него освободиться

• Места поклонения обычно называются храмами, при них живут монахи (или священники) и монахини

• Главное внимание сосредоточено на моральных и философских вопросах, например о природе реальности

Конфуцианство

Конфуцианство (яп. Дзюкё европейцы нередко называют «интеллектуальным учением», но в Китае и Восточной Азии оно имеет долгую традицию именно культовой практики. Изначально оно представляло собой набор философских идей, приписываемых Кун Цзы (551–479 гг. до н. э.), чье имя европейские миссионеры записали в латинизированной форме как Конфуций. Он был ученым и советником при нескольких царских дворах в период, предшествующий объединению Китая в единую империю. Кун Цзы путешествовал по равнинам Северного Китая из одного государства в другое, давал советы, как лучше управлять, и собрал группу учеников, следовавших его принципам. Его учение было записано учениками и собрано в канон в первые десятилетия после его смерти, книгу назвали «Аналекты Конфуция» (кит. Лунь юй; яп. Ронго). Воззрения Конфуция изучали и цитировали в течение нескольких столетий, а при династии Хань его учение стало официальной философией китайского государства. В последовавший период Северной и Южной династий (220–589 гг. н. э.) Конфуция стали почитать как божественного мудреца, а учение обрело религиозные формы, которые отличаются от чистой философии[9].

В эпоху Тан — более полутора тысяч лет спустя после жизни Конфуция — его философское и моральное учение окончательно обрело форму настоящей религии, поддерживаемой государством. По всему Китаю возникали конфуцианские храмы, активно действовало духовенство, распространяя религиозные доктрины. Именно такое религиозное конфуцианство и было принесено в Японию во времена династии Тан. И хотя на островах оно так и не оформилось в виде полноценной религии, но не было и чисто философской доктриной. Некоторые ключевые принципы конфуцианства вошли в другие системы японских верований[10].

Конфуций, в данном случае представленный как позднекитайский императорский придворный

Tokyo National Museum

Главная забота конфуцианцев — отношения между землей и небом. Под небесами они понимают не какое-то определенное место, дом тех или иных богов, а абстрактное царство, совершенное отражение того, каким должен быть мир на земле. По мере того как земля все сильнее удаляется от небес, природа и человеческое общество всё больше утрачивают равновесие и гармонию. Единственный путь вернуть землю к согласию с небесным порядком — праведные действия, включающие и следование универсальным моральным правилам, и соблюдение иерархии. Такая иерархия существует на разных уровнях: родители и дети, старшие и младшие братья, мужья и жены, господа и вассалы, правитель и подданные. Необходимо сохранять каждую из этих иерархий, потому что без них рухнет фундаментальная гармония общества[11]. Если равновесие земли и небес нарушено, не только распадается мораль, но и наступает настоящая катастрофа — природные катаклизмы и массовые восстания.

Конфуцианство

• Основано на писаниях Кун Цзы, или Конфуция, китайского ученого и придворного советника VI века до н. э. Много книг, в том числе «Аналекты» (кит. Лунь юй; яп. Ронго, V в. до н. э.)

• Изначально философия, направленная на размышления о гармонии небес и земли. Акцент на моральных качествах, сыновней почтительности и уважении к иерархии

• Постепенно трансформировалось в Китае в государственную религию с храмами, священниками и религиозными доктринами. В таком виде религиозное конфуцианство утвердилось в Японии

Добрый конфуцианец, защищая гармонию, должен соблюдать сыновнюю почтительность, уважать родителей и предков. Необходимо почитать и другие иерархические отношения, серьезно относиться к исполнению долга и строго соблюдать моральный кодекс. Кроме того, добрый конфуцианец должен учиться: изучать правильные тексты, расширять свое образование, без этого невозможно культивировать моральный дух. Конфуцианство делало упор на мораль, почтительность и ученость, в этом культе нет конкретных божественных фигур (помимо самого Конфуция и его учеников), поэтому оно легко дополняло буддизм и другие религии Японии. Таким образом, конфуцианство оказало влияние на общие установки и идеи, но необязательно проявлялось в древних японских мифах или новом фольклоре.

Даосизм и китайские фольклорные традиции

Последняя из знаменитых китайских религий, оказавших влияние на японскую мифологию, — это даосизм (яп. докё Как и конфуцианство, его часто рассматривают в качестве философской школы, а не подлинной религии; однако, как и конфуцианство, за свою историю даосизм создал и собственную систему духовенства, и храмы, и священные писания. Но, в отличие от конфуцианства, даосизм, каким мы знаем его сегодня, не вырос из единого источника или в рамках одной группы — он стал результатом слияния множества разнородных верований старинного Китая[12].

Главные тексты даосизма — это пара трактатов, созданных примерно в одно время с «Аналектами Конфуция»: «Дао дэ цзин» и «Чжуан-цзы». «Дао дэ цзин» («Книга Пути и Добродетели», яп. Дотокукиё, примерно VII в. до н. э.) считается сочинением Лао-цзы или Старого Учителя. Это собрание афоризмов и советов, по стилю и форме сходное с «Аналектами». «Чжуан-цзы» (яп. Сёдзи) приписывают Чжуан Чжоу (примерно III в. до н. э.), эта работа больше похожа на традиционный философский трактат, состоящий из ряда размышлений о природе реальности. Вероятно, эти книги изначально не были связаны друг с другом, но в IV–V веках н. э. их объединили в рамках одной традиции и стали воспринимать как две части целого[13].

Оба текста по-своему интерпретируют понятие жизни в соответствии с представлением о Пути (кит. дао, яп. до или мити). У этого понятия много значений, но центральное из них — существование в гармонии с природой. В отличие от конфуцианства, которое требует строгого следования моральным принципам с целью поддержания равновесия неба и земли, даосская философия утверждает: земля сама по себе совершенна. Лишь человек своими скверными мыслями нарушает это совершенство, гармонию естественного мира. Следовательно, жить, следуя Пути, означает избегать ловушек богатства, власти и статуса в человеческом обществе, научившись просто существовать. Есть немало способов добиться этого, но ни «Дао дэ цзин», ни «Чжуан-цзы», ни многочисленные позднейшие комментарии и производные тексты не дают ясного и конкретного указания, что именно надо сделать. Кое-кто уверяет, что сама эта неясность даосизма — тоже часть Пути.

Уже на ранних стадиях своего существования даосизм вбирал в себя местный фольклор и традиции. Благодаря этому, а также из-за внимания к природе даосизм издавна ассоциировался с магией, волшебными преданиями и легендами о множестве малоизвестных божеств. Наиболее известными персонажами даосизма являются Бессмертные (кит. сяньрен, яп. сеннин) — люди, которые обрели бессмертие, следуя Пути. Бессмертные обитают в пустынных местах и способны делать фактически всё что пожелают. Они не боги с какими-то конкретными функциями, но обладают удивительными и загадочными силами, например путешествуют на облаках или управляют течением времени. Выше Бессмертных в иерархии стоят такие персонажи, как Матушка Повелительница Запада (Сиванму в Китае), древняя таинственная богиня с почти безграничной властью. Повелительница Запада обитает на дальнем западном пределе, что ясно из ее имени, и порой ее дополняют божества других частей света. Однако, как у многих даосских божеств, ее роль и возможности меняются от легенды к легенде.

Даосское бессмертное божество Повелительница Запада (слева) с прислужницей, изображены как китайские придворные дамы эпохи Тан

Metropolitan Museum of Art, New York

Даосские святилища также по традиции называют храмами (кит. гуан или гун, в японском единого наименования у них нет). Духовенство европейцы обычно называют монахами и монахинями. Терминология в целом совпадает с названиями буддистских институций, и это может вносить некоторую путаницу. На самом деле буддистские храмы в Китае заимствовали многие архитектурно-художественные элементы более древних даосских святилищ, но размеры и стиль изображений в них различаются, и состав богов и прочих культовых персонажей у каждой из этих религий собственный. Некоторые типы построек, например пагоды, характерны только для буддистских храмов.

Даосизм также связан с китайской астрологией, гаданием и почитанием домашних божеств. Вероятно, благодаря этим ассоциациям, которые больше привлекали простых людей, а не образованную элиту, эта важнейшая китайская религия оказалась перенесена в Японию лишь фрагментарно. Хотя ключевые книги даосизма, «Дао дэ цзин» и «Чжуан-цзы», известны на островах с VII века н. э., попыток воспроизвести даосскую иерархию в Японии не было. Здесь нет ни даосских храмов, ни официальных священнослужителей. Многие магические элементы даосизма вошли в другие японские традиции, сплавились с синтоизмом и буддизмом, образовав новые формы. Японские и британские ученые говорят о невидимом или исчезающем даосизме. Это означает, что религия, столь значимая для Китая, на который ориентировалась японцы, полностью отсутствует среди сформировавшихся духовных организаций Японии. Но когда обращаешься к различным феноменам магии, волшебным преданиям и местному фольклору Японии (см. главу 3 и главу 5), непременно обнаруживаешь влияние даосизма: оно весьма широко распространено, хотя и не так очевидно, как присутствие других религий.

Даосизм

• Происходит из Китая и датируется примерно тем же временем, что и конфуцианство, соединяет элементы многих древних китайских верований, в том числе фольклор и традиционные воззрения

• Акцент на жизнь согласно Пути, то есть в гармонии с природой

• Ассоциируется с магическими традициями и волшебными сказками. К этому же направлению принадлежат китайская астрология, практики гадания и почитание домашних божеств

• Основные сочинения: «Дао дэ цзин» (яп. Дотокукиё, примерно VI в. до н. э.) и «Чжуан-цзы» (яп. Сёдзи, примерно IV в. до н. э.)

• В Японии нет известных даосских храмов и нет официального духовенства, но влияние даосизма проникало иными путями

МИФ, ИСТОРИЯ И ТРАДИЦИЯ

Японская мифология формировалась в культурной среде, представлявшей собой сложное смешение собственных традиций и религиозных элементов, привнесенных извне. Она пропитана идеологией и теологией даже в тех случаях, когда предания не имеют религиозного происхождения. Так, ками были исконной частью синтоизма, но зачастую в рассказах о них используется буддистская мораль, и наоборот, в буддистских легендах появляются японские понятия о чистоте, а божества ведут себя как типичные ками. Сыновняя почтительность была усвоена из древних конфуцианских текстов, которые стали универсальным воплощением учености для всей Восточной Азии. Применение магии в японских мифах отчетливо напоминает о даосах или, по крайней мере, о китайском фольклоре. Не имея хотя бы базовых представлений об этих идеях, читатель, не выросший в окружении японской культуры, может попросту не разобраться, что происходит в том или ином мифе, как и почему случаются те или иные легендарные события.

Современная Япония сохраняет выраженную преемственность с прошлым не только в области культуры, но и в географическом, политическом и художественном отношении. И японская мифология не является исключением. Хроники VIII века перерабатывались в XIII, XVIII и XX веках, и каждый раз добавлялись новые аспекты и интерпретации. Городские легенды современного Токио восходят к легендам о призраках эпохи Эдо, а те — к средневековому фольклору, берущему начало далеко в эпохе Хэйан. На каждом из этапов в легендах появлялось нечто новое, но сохранялось основное ядро и элементы — хоть и переработанные, но относящиеся к тому, что можно назвать традицией.

Эта книга исследует японскую мифологию в контексте меняющейся историко-культурной обстановки. Следующие главы будут представлять японскую мифологию в хронологическом порядке ее развития. Глава 2 и глава 3 посвящены мифам, зафиксированным в древнейших хрониках VIII века. Они задают основу того, что можно условно назвать синтоистской мифологией, и эти сказания сегодня широко известны. В главе 2 пойдет речь о создании мира, основных богах, упоминаемых в древнейших хрониках, и о ключевых представлениях о мироздании, существовавших в Древней Японии. Глава 3 рассказывает о первых императорах, большинство из которых фигуры легендарные, напоминающие в этом отношении героев древнегреческих и скандинавских мифов. Мы поговорим о том, как и почему эти персонажи сыграли важную роль в формировании императорского двора и классической японской культуры.

Глава 4 посвящена новым мифологическим системам классической и раннесредневековой Японии (примерно 800–1300-е гг.), в которых появляются новые боги и герои, а некоторые древние мифы вытесняются иными сказаниями. Глава 5 рассказывает о легендарных персонажах, пришедших в японский пантеон из буддизма, конфуцианства и даосизма. Глава 6 продолжает эту тему, сосредоточившись на позднем Средневековье и Новом времени (1400–1850-е гг.). По мере распространения грамотности и печатной продукции впервые была записана большая часть простонародной фольклорной традиции: призраки, чудовища, незначительные ками всяческих форм и размеров вошли в корпус зафиксированной мифологии, а древние мифы были пересказаны на новый лад. Наконец, глава 7 описывает пересечение поп-культуры и мифологии в современную эпоху. Японская мифология стала богатейшим источником аниме, манга, видеоигр, кинофильмов и других актуальных форм искусства, и заключительная глава рассказывает об этой связи.

Японская мифология — это не единый, цельный корпус сказаний, но серия разнообразных, зачастую противоречащих друг другу историй. Большинство преданий о богах, героях, императорах и злодеях имеют старинные корни, но с течением времени они менялись и продолжают изменяться сегодня. Эта книга показывает процессы трансформации, исследует глубокие связи между прошлым и настоящим, пути существования и развития легенд. Определенные элементы японского общества, культуры, истории и фольклора уникальны, но огромное число идей не ограничено японскими островами. Я искренне надеюсь, что благодаря этой книге читатели не только смогут получить представление о множественных мирах японской мифологии, но и узнают о том, как все эти мифы живут и меняются в наших собственных обществах.

Значительная часть того, что сегодня мы называем японской мифологией, датируется VII–VIII веками. Это старейший письменный период японской истории. Сказания той эпохи о богах и героях пересказывают и в наши дни, именно они составляют фундамент японского фольклора (например, легенды о героических ками, которые мы рассмотрим в главе 4). Однако нет сомнений, что истории, запечатленные в этих старинных текстах, в те времена воспринимались не так, как сегодня. Зачастую то, что было важным для людей далекого прошлого, сильно отличается от того, что хотят узнать современные ученые. И хотя подробности мифов менялись и развивались по мере того, как японское общество по-новому смотрело на различные события и явления, ядро мифологии, представленной в тех первых текстах, сохранялось и в последующие столетия.

Две старейшие книги, написанные в Японии и дошедшие до наших дней, — это исторические хроники, которые датируются VIII веком. Они называются «Кодзики» и «Нихон сёки» (или «Нихонги»), повествование в них начинается с сотворения мира и доходит до момента написания самих книг. Японские читатели VIII века считали эти тексты изложением истории, хотя в каждом из них мифы фигурировали как достоверные исторические факты, а не как аллегории или фольклорные сказания. И хотя центральные и заключительные разделы книг излагают раннюю историю императорского двора и включают подробное описание событий, подкрепленное китайскими и корейскими документами, даже в этих частях хроник немало откровенной фантастики.

Мифы, вошедшие в «Кодзики» и «Нихон сёки», дают наиболее подробное представление о верованиях древних японцев. К сожалению, эти тексты нельзя назвать ни всеобъемлющими, ни полностью понятными. На протяжении веков историки изучают обе книги, и для современных ученых они остаются предметом почтения, интереса и даже разочарования — порой одновременно. Короче говоря, хроники эти довольно сумбурны, но это всё, что у нас есть.

«Кодзики» — старейшая дошедшая до нас книга на японском языке. Она была составлена в 712 году, и название ее означает «Записи о деяниях древности». «Кодзики» открываются рассказом о сотворении мира, затем следует рассказ о правлении императрицы Суйко (прав. 593–628), тридцатого правителя Японии[14]. Сравнительно короткое сочинение разделено на три книги. Первый, или верхний, свиток повествует о небесных богах Амацуками как они появились, как послали пару близнецов, Идзанаги и Идзанами создать физический мир. Детьми Идзанаги и Идзанами были, в частности, богиня солнца Аматэрасу и ее недружелюбный брат Сусаноо . От этой пары произошли и боги плодородия во главе с Ниниги , Небесным Внуком, который породил потомство в недавно созданном мире и от которого напрямую происходит императорский род.

Второй — средний — свиток «Кодзики» охватывает правление Дзимму , первого императора и правнука Ниниги, а также рассказывает о первых пятнадцати правителях — все они представлены как герои, по своим качествам занимавшие место между богами и людьми. Третий, или нижний, свиток продолжает историю от шестнадцатого до тридцатого правителя. Многие императоры нижнего свитка жили не так долго, как их предки, и если средний свиток посвящен полубогам и легендарным императорам, нижний содержит историю правителей-людей. Они тоже потомки богов, но сами уже не являются сверхъестественными существами.

Открывает «Кодзики» предисловие, рассказывающее об истории составления книги. Изначально она существовала как цикл устных преданий, и в 680-х годах их хранил в памяти таинственный вельможа по имени Хиэда-но Арэ , чье происхождение и даже пол остаются неизвестными. Поколение спустя его или ее записи записал и систематизировал О-но Ясумаро аристократ и чиновник[15]. Предисловие написано иначе, чем основной текст «Кодзики», считается, что оно создано лишь в IX–X веках, но сами хроники цитируются уже в сочинениях VIII века, что позволяет предполагать их широкую известность, а также старинное происхождение, как о том и сообщает предисловие. Тем не менее современные ученые довольно скептически относятся к сведениям предисловия, а некоторые и вовсе находят его недостоверным, так что происхождение «Кодзики» остается загадочным.

Центральный и наиболее яркий нарратив «Кодзики» — легенда о рождении Аматэрасу и ее потомков, их нисхождении на землю и ее умиротворении и, наконец, об их воцарении в качестве императорской династии Японии. Значительное место в хрониках занимают генеалогические схемы. Почти все божества, встречающиеся с Аматэрасу и ее потомками, вступающие с ними в схватку или просто существующие в их мире, получают генеалогический комментарий. Каждая такая родословная приводит в семью, существовавшую при императорском дворе в 700-е годы, так что все они так или иначе связаны с богиней солнца и ее отпрысками.

«Кодзики» — не только история о происхождении императорской династии, но и рассказ о том, почему эта династия возникла и насколько естественно ее правление императорским двором (и всей Японией в целом). В конце концов, если чей-то предок поклялся в верности императорской семье, разве не должны его потомки занимать то же место рядом с императором? Современные ученые считают, что первоначальная цель «Кодзики» состояла не в том, чтобы собрать мифы и предания, а в том, чтобы выстроить официальную генеалогию, доказывающую, что придворные аристократы служат императорской семье, поскольку так поступали их предки начиная с эпохи богов.

«Нихон сёки» излагает те же мифы иным образом. «Нихон сёки» была закончена в 720-х годах, название означает «Хроники Японии» или «Японские лета», и оно полностью соответствует содержанию. Пространное сочинение в тридцати свитках намного длиннее и подробнее, чем «Кодзики». Первые два свитка охватывают «Эру богов», а остальные двадцать восемь рассказывают о царствовании первых сорока шести правителей, вплоть до императрицы Дзито (прав. 686–696)[16]. Изложение истории императоров в «Нихон сёки» следует образцам жанра в китайских династических хрониках, глава о жизни каждого императора делится на годы, месяцы и дни. Это придает тексту исторический характер, даже когда события откровенно легендарные, поэтому «Нихон сёки» считается более «точным» текстом, чем «Кодзики».

Однако в первых двух свитках «Нихон сёки», посвященных эпохе богов, информация представлена как единое повествование, начинающееся, как и в «Кодзики», с создания мира. Впрочем, в этой части две хроники заметно различаются. Прежде всего, свитки «Нихон сёки» о богах постоянно дают альтернативные версии мифов. Эти дополнения написаны шрифтом помельче и всегда начинаются с фразы «одна книга рассказывает», а далее следует история, зачастую радикально противоречащая той, что изложена в основном тексте. И тексты в «Кодзики» нередко являются источником таких альтернативных версий. Благодаря этому читатель может сравнивать основное повествование «Нихон сёки» с другими версиями мифов непосредственно в процессе знакомства с хрониками. Неизвестно, почему альтернативные мифы были включены в эту книгу, но такое расположение дополнений придает «Нихон сёки» более ученый вид, чем у «Кодзики».

В «Нихон сёки» нет ни предисловия, ни иного рассказа о создании текста. Мы не знаем ни кем составлена книга, ни откуда взяли использованные в ней записи. В отличие от «Кодзики», история «Нихон сёки» развивается дальше в «Сёку нихонги», или «Продолжении анналов Японии», — произведении, написанном в 797 году. «Сёку нихонги» — текст еще более пространный, чем «Нихон сёки», он охватывает период от 696 по 791 год, описывая события с поразительной подробностью. Кроме того, составители постоянно привлекают различные материалы в качестве аргументации, в том числе рассказывают об археологических открытиях и текстах VIII века, например записях Сёсоин (о них пойдет речь ниже), так что сочинение считается весьма точным. «Сёку нихонги» повествует о составлении «Нихон сёки» и представлении рукописи при дворе в 720 году. Есть упоминания и о содержании более ранней хроники, соответствующем большей части сохранившегося текста «Нихон сёки» (хотя заключительный свиток с генеалогическими таблицами к настоящему времени, увы, утрачен).

Время создания и аутентичность «Нихон сёки» под сомнение не ставится, остаются неизвестными только имена составителей. Цели создания текста также не являются загадкой: подчеркнуто исторический стиль и тот факт, что хроники получили продолжение, позволяют предполагать, что «Нихон сёки» была составлена как официальная летопись истории императорского двора. Генеалогия важна для создателей и заказчиков «Нихон сёки», но не она становится главной темой книги. Мифы тоже важны, но они служат лишь отправной точкой, вступлением к историческим свиткам. Тексты «Нихон сёки» намного подробнее не только «Кодзики» — в этом отношении они превосходят любые другие хроники того времени. На самом деле заключительные части «Нихон сёки», охватывающие события VI и VII веков, даже сегодня признаются всеми как исключительно точные с исторической точки зрения[17].

Современные ученые рассматривают и «Кодзики», и «Нихон сёки» как политические труды. Читая тексты хроник как политические документы, вы, конечно, лишаетесь части удовольствия, однако можете понять ограничения, налагаемые в том числе и недостатком общения с миром за пределами Японского архипелага, из чего и рождается сосредоточенность на богине солнца и ее потомках. Древняя японская мифология в том виде, как она представлена в хрониках, не дает объяснений устройству мира или отдельных его частей, но все легенды сводит к императорской династии и ее божественному праву на власть. По сути, эти тексты — сплошная пропаганда. Внимательный читатель не должен забывать об этом, когда обращается к историям из «Кодзики» и «Нихон сёки» или к тому, как эти предания развивались в последующие века.

Японские мифы о происхождении вселенной запутанны и сложны, как и сам акт творения. Изначально мир был бесформенным, «как масляное пятно на воде, колыхалось как студенистая медуза»[18]. В какой-то момент появился первый бог. В «Кодзики» первое божество названо Амэ-но Минакануси (Верховный Владыка Середины Неба), он явился из ничего[19]. В основном повествовании «Нихон сёки» имя этого бога Куни-но Токотати (Бог Основатель Нации), он вырос из бесформенной вселенной, «как почка тростника»[20]^, [21]. За этим первым божеством вскоре последовали новые, от одного до четырех, в зависимости от версии мифа. Все они явились без какого-либо пола или определенной формы.

И число первых божеств, и их имена, атрибуты и сфера влияния варьируются в зависимости от версии мифа. Сегодня этим богам редко поклоняются, о них мало известно. Единственный, кто сохранил значение в позднейшей мифологии, — это Такамимусуби (Возвышенный). Как и другие первые боги, Такамимусуби представляет собой таинственное и могучее созидательное начало, лежащее в основании всей природы. Хотя эти первые божества остаются на заднем плане в дальнейших мифах, именно они всегда незримо присутствуют во вселенной как ее истоки.

Вслед за первым поколением богов пришли еще шесть новых поколений. Каждое из них состояло из божественной пары. Конкретные имена и функции этих божеств различаются в зависимости от версии мифа, но обычно они ассоциируются с песком, сырой почвой и созидательными силами. Каждая пара, состоявшая из мужского и женского божеств, давала рождение следующей паре. Во всех известных версиях мифов последняя пара — это Идзанаги (Чарующий) и его сестра Идзанами (Чарующая). Шесть предыдущих поколений богов призвали Идзанаги и Идзанами на совет и поручили им создать Японские острова и, соответственно, весь остальной земной мир. Другие боги подарили этой паре «свернутое копье небес», с которого свисали две драгоценности в форме яичек. Идзанаги и Идзанами опустили копье в бесформенность вод еще не обустроенного мира, а потом вынули его. На кончике копья собралась соль, и упали с него капли, которые образовали первый из островов — Оногоросима, «Сам собой застывший остров».

Идзанаги и Идзанами спустились на Оногоросиму и воздвигли там ритуальный столп, после чего решили официально вступить в брак. Они обошли вокруг столпа и нарекли друг друга мужем и женой, но первой сделала это Идзанами, а не ее брат и супруг. Вскоре после этого Идзанами родила первого ребенка, у которого не оказалось ни рук, ни ног. Его назвали Хируко Красная пиявка[22]. Идзанаги и Идзанами поместили Хируко в корзину и пустили ее по волнам океана. Так, по морю, он покинул древние миры (но вернулся в средневековом фольклоре в качестве Эбису, давно утраченного бога удачи; о нем см. главу 6).

Второй ребенок родился как сгусток пены. Расстроенные такими неудачами и неспособностью породить что-то достойное, боги обратились за советом к Амацуками, древнейшим богам. Супругам объяснили, что неудачи с попытками родить «хороших» детей происходят из-за того, что во время брачной церемонии обеты первой принесла женщина. Пара вернулась на Оногоросиму и повторила церемонию в предписанном порядке. На этот раз Идзанаги заговорил первым, после чего стали рождаться здоровые и успешные дети — острова Японского архипелага.

Последовательность создания островов в «Кодзики», а также в основном и дополнительном рассказах «Нихон сёки» различается, но ключевые моменты во всех версиях совпадают. Сикоку и Кюсю входят в число первенцев, как и Авадзи, остров во Внутреннем Японском море Сэто. Хонсю обычно состоит из двух «островов». Некоторые небольшие отдаленные острова — такие, как Ики, Оки и Цусима в Корейском проливе и Садо в Японском море, — также появляются в определенном порядке.

После появления островов Идзанами приступает к порождению разных природных явлений и объектов: морей, рек, гор, лесов и равнин. Эти природные божества рождаются парами «мужчина и женщина», как и ранние Амацуками. Но, в отличие от своих родителей или богов островов, эти пары природных божеств не стали знаменитыми. Хотя многим из них до сих пор поклоняются в небольших святилищах, их имена малоизвестны. Они персонифицируют природные ландшафты и редко упоминаются в мифологии или фольклоре.

Согласно «Кодзики», среди последних детей Идзанами был Хи-но Кагуцути бог огня. При рождении Хи-но Кагуцути сжег лоно Идзанами, ее рвало, она мочилась и испражнялась, а потом умерла. Рвота, моча и фекалии богини тоже превратились в пары божеств: руд и металлов, текущей воды и глины. Идзанаги впал в ярость из-за смерти сестры и супруги, схватил меч и убил Хи-но Кагуцути, так жестоко изрубив бога огня, что его кровью забрызгало горы, превратившиеся после этого в вулканы.

Охваченный жаждой мести и насилия, Идзанаги начинает поиски Идзанами. Он узнаёт, что она ушла в Ёми-но куни Желтую страну, или обитель смерти. Идзанаги отправляется в Ёми-но куни и находит там Идзанами, которая прячется в доме. Она умоляет его не входить: ей будет стыдно, если он увидит ее мертвой. Но Идзанаги врывается и видит, что Идзанами превратилась в гниющий труп. В ужасе он бежит прочь от жены.

Идзанами, расстроенная предательством брата и мужа, посылает за ним вдогонку целую армию божеств грома и уродливых ведьм. Чтобы остановить преследователей, Идзанаги бросает свою повязку для волос, затем гребень и, наконец, меч. Он достигает Склона Ёми-но куни, входа в подземный мир и выхода в мир живых, выбирается наружу и закрывает Желтую страну огромным валуном. Когда с другой стороны от камня появляется Идзанами, супруги начинают переговоры. Вероятно, это самый первый развод в Японии. Идзанами угрожает «каждый день душить до смерти тысячу обитателей травянистой страны смертных». В ответ Идзанаги обещает «каждый день строить полторы тысячи домов рождения»[23].

После бегства из Ёми-но куни Идзанаги совершает омовение в реке. С очищением очередной части тела стекающая вода дает жизнь новым божествам — времени, приливов, ритуальной чистоты. В завершение Идзанаги промывает глаза и нос, создав тем самым трех наиболее могущественных природных божеств. Из левого глаза Идзанаги рождается Аматэрасу, Небесное сияние, богиня солнца. Из правого глаза Идзанаги рождается Цукуёми Лунный счёт, божество луны. Наконец, из носа Идзанаги является Сусаноо, Доблестный яростный бог-муж, божество свирепых сил природы. Идзанаги счастлив, он гордится этими тремя детьми и называет их своими наследниками и повелителями всего мира, обустроенного им самим и Идзанами. Аматэрасу получает власть над Высокими равнинами небес (Такамагахара Цукуёми становится владыкой ночи, а Сусаноо — повелителем океана.

Идзанами (слева) и Идзанаги (справа) держат «свернутое копье небес» над бесформенным хаосом, предшествовавшим творению

The Gerhard Pulverer Collection, Freer and Sackler Galleries, Smithsonian Institution, Washington, D.C.

История смерти Идзанами и путешествия Идзанаги в страну Ёми-но куни — один из древнейших известных нам японских мифов, но только в «Кодзики» он записан как важное сказание. В основном повествовании «Нихон сёки» Идзанами не умирает — она сама порождает трех небесных богов (Аматэрасу, Цукуёми и Сусаноо), прежде чем удалиться на покой вместе с супругом, завершив обустройство мира. Страна Ёми-но куни упоминается в «Нихон сёки» исключительно в дополнительных частях, которые основаны на сказаниях «Кодзики». Возможно, это связано с китайским культурным влиянием. Если принять толкование образов Идзанами и Идзанаги как воплощение инь и ян, китайских принципов, управляющих вселенной, оба божества должны оставаться живыми и активными во имя существования мира. Можно найти и другое объяснение: страна Ёми-но куни и связанный с ней миф отсутствуют в основном повествовании «Нихон сёки», потому что эта часть мифологии утрачивает значение, которое имела во времена составления «Кодзики». Но главное, что во всех версиях мифа, независимо от того, умирает Идзанами или остается в живых, пара богов-создателей в итоге передает мир своим трем детям, а Япония приближается ко временам человеческого правления.

Идзанаги

Идзанаги — фигура переходная. Он принадлежит к последнему поколению богов — творцов вселенной, но в то же время становится отцом мира. Он обладает немногими чертами личности и не владеет каким-то особым даром или конкретной областью влияния. Он сильный и цельный, воплощает мужское начало. Но вместе с тем он не лишен изъянов, им правят желания и опасения, незнакомые другим изначальным богам. Эти желания и опасения передаются его потомкам.

Обычно Идзанаги изображают как свирепого вида бородатого мужчину средних лет. Часто у него в руках копье. Начиная с XIX века его стали рисовать в одежде периода Кофун или раннего периода Асука, представляя его как бы более примитивным, чем другие — цивилизованные — боги. В современной японской поп-культуре Идзанаги если и упоминают, то, как правило, в связи с Идзанами.

По всей Японии существует немало святилищ, где поклоняются Идзанаги, но крайне редко он считается там главным божеством. Среди этих немногочисленных мест — святилище Идзанаги и святилище Оногоросима в Минамиавадзи, оба на острове Авадзи (современная префектура Хёго). Согласно легендам, это первый остров, рожденный Идзанаги и Идзанами. Великое святилище Тага в префектуре Сига также посвящено Идзанаги, считается, что это место его возвращения из Ёми-но куни. Храм Эда в Миядзаки, префектура Миядзаки, поставлен там, где Идзанаги совершал ритуальное омовение. Кроме того, паре богов Идзанаги и Идзанами часто поклоняются вместе с главными богами в храмах Аматэрасу, Сусаноо и других.

Идзанами

История Идзанами содержит указания на то, что она почиталась как богиня смерти, но ее крайне редко вспоминают в таком контексте. Обычно ей поклоняются в паре с Идзанаги как богине долгой жизни, брака и материнства. В современной традиции и в поп-культуре Идзанами, как правило, действует рядом с супругом. В ряде произведений Новейшего времени, особенно в фэнтези, основанном на японской мифологии, Идзанами воплощает собой злодейку[24].

В живописи Идзанами обычно изображают как женщину средних лет, сопровождающую Идзанаги. Ей поклоняются в большинстве святынь, где существует культ Идзанаги (хотя не во всех). Святилища, где ее почитают больше, чем Идзанаги, — Ия в Мацуэ, префектура Симанэ, и Хибаяма-кумэ в соседнем Ясуги. Считается, что святилище Ия расположено на Склоне Ёми-но куни, в том самом месте, где навсегда расстались Идзанаги и Идзанами. Храм Хибаяма-куме прославляет женское начало Идзанами и акт рождения как таковой.

Идзанаги и Идзанами

• Идзанаги (Чарующий) и Идзанами (Чарующая) — брат и сестра, пара богов-творцов, вступивших в брак

• Они создали Японские острова, а также природные явления, такие как моря, реки, горы, леса и растения

• Согласно «Кодзики», Идзанами умерла, рождая Хи-но Кагуцути, бога огня. Идзанаги пытался последовать за женой в Ёми, страну мертвых, но ужаснулся, увидев ее труп, и отверг ее. После этого Идзанаги бежал из страны мертвых, очистился в воде, и стекающие с его тела струи породили других богов, включая Аматэрасу (богиню солнца)

• В основном повествовании «Нихон сёки» говорится, что три небесных божества были рождены Идзанами, которая не умерла, они с Идзанаги мирно обрели покой

Имена Японии

В «Кодзики» и «Нихон сёки» встречается несколько названий Японии. Архипелаг в целом обычно означает весь мир смертных. Он упоминается как Асихара-но Накацукуни, Широко раскинувшаяся страна — тростниковая равнина, или Ясима-но Куни, Страна восьми островов, а иногда Акицусима, Острова стрекоз. Причины возникновения первого и третьего названий неизвестны, но второе имеет прямое отношение к мифу о сотворении островов.

Последовательность появления восьми островов различается в разных версиях мифа, но список всегда включает острова Авадзи, Сикоку, Кюсю, Хонсю, Оки, Ики и Цусима. Сикоку в легендах всегда разделен на четыре региона. Его название Четыре области подразумевает древние провинции, которые сегодня стали четырьмя префектурами. Уже в мифах остров прочно связан с числом четыре. И хотя Сикоку родился как единое божество, у острова четыре лика, каждый из них действует как отдельный бог — по одному для каждой из четырех провинций.

Остальные острова олицетворяются одним божеством, кроме Хонсю: у него в некоторых версиях может быть два божества. Каким-то из этих божеств позднее поклонялись в особых святилищах на соответствующих островах или в исторических областях-провинциях, но они редко упоминаются в дальнейших мифах и не обладают особым значением за пределами местных сообществ. Примером такого божества может быть богиня Огэцухимэ представляющая один из четырех ликов острова Сикоку. Она ассоциируется с провинцией Ава (современная префектура Токусима). Ей, покровительнице нынешней столицы префектуры, поклоняются в нескольких святилищах, самое значительное из них — храм Итиномия.

АМАТЭРАСУ, ЦУКУЁМИ И СУСАНОО

Сразу после сотворения японские острова никому не принадлежали и никем не управлялись. Их заселили яростные боги и непокорные духи, ведь идеи порядка на земле еще не существовало в изначальном разделении мира на три уровня. Аматэрасу получила небо, Цукуёми — ночь, Сусаноо — море, но саму Японию не поручили ни чьей заботе. Аматэрасу и Цукуёми мирно делили небесное пространство. Однажды они вдвоем спустились на острова. Цукуёми увидел Укэмоти богиню пищи, она магическим образом производила разные виды еды из всех своих телесных отверстий. Цукуёми пришел в ужас, что мог съесть или выпить нечто, явившееся на свет из нечистых частей тела богини. Он немедленно зарезал Укэмоти, но Аматэрасу разгневалась, узнав об этом, и прогнала его из своего дворца. С тех пор луна обречена блуждать по ночам, а солнце движется по небу днем, и они разлучены навечно.

Разрыв между Аматэрасу и Цукуёми представляется наиболее традиционным мифом, однако он появляется только в «Нихон сёки». При этом и «Кодзики», и «Нихон сёки» уделяют внимание истории Сусаноо и его ссоре с Аматэрасу. Младший из триады великих божеств, он пренебрегал своими обязанностями по управлению морем. Вместо порядка он устраивал штормы и нападал на сушу, которая стенала и рыдала от его жестокости. Согласно «Кодзики», когда Идзанаги призвал сына к ответу, Сусаноо заявил, что тоскует по матери, умершей Идзанами (здесь представлена такая версия мифа). Услышав это, Идзанаги впал в ярость и лишил Сусаноо права владеть морем.

Сусаноо бежал на Высокую Долину Небес в поисках убежища у Аматэрасу. Сначала она не доверяла брату, но потом согласилась завести общих детей. Они дали жизнь трем девочкам, которых Сусаноо провозгласил своими, и пяти мальчикам, которые стали наследниками Аматэрасу. Ни у кого из детей не было уродств, так что Сусаноо завоевал доверие Аматэрасу, и она позволила ему оставаться в ее владениях.

Несмотря на обещание вести себя хорошо, Сусаноо со временем стал устраивать безобразия и в Высокой Долине Небес. Он испортил тщательно возделанные рисовые поля Аматэрасу, испражнялся в ее ткацком зале. Наконец, он содрал шкуру с коня (от хвоста к голове) и бросил ее через крышу в оскверненный ткацкий зал Аматэрасу. Это так напугало Амэ-но Хатаримэ, богиню ткачества, что она случайно ударила себя челноком по гениталиям и умерла. Испытывая стыд за брата, Аматэрасу удалилась в глубокую небесную пещеру, а остальные боги Высокой Долины Небес схватили Сусаноо и изгнали его.

Аматэрасу пряталась, и «бесконечная ночь покрыла весь мир»[25]. Другие божества Амацуками собрались вместе и задумались, что делать. Наконец они решили выманить Аматэрасу из пещеры. Они изготовили прекрасное бронзовое зеркало, великолепные драгоценные украшения, развесили их на дереве перед пещерой, в которой пребывала Аматэрасу. Богиня танцев и радости Амэ-но Удзумэ разделась до нижнего белья и исполнила вызывающий танец, заставивший богов громко хохотать.

Удивленная тем, что у кого-то есть повод смеяться, пока она прячется от мира, Аматэрасу выглянула из пещеры. Зеркало немедленно поймало ее отражение, засиявшее ослепительным блеском. Очарованная этим, богиня солнца заметила и драгоценные подвески, а затем вышла из укрытия. Как только она это сделала, остальные боги поспешили закрыть вход в пещеру с помощью священной веревки, вынудив Аматэрасу остаться в мире. Ее возвращение вернуло свет солнца. Зеркало и драгоценные подвески, насыщенные ее божественной силой, стали двумя из трех императорских регалий. Эти предметы богиня солнца передала своим потомкам, основателям императорской династии, они существуют и по сей день (подробнее о них пойдет речь в главе 3).

Там временем Сусаноо опустился на землю Японских островов. Он прибыл в то место, где сейчас располагается префектура Симанэ — в южной части Хонсю на побережье Японского моря. Заметив пару палочек для еды, плывущих по реке, Сусаноо пошел вверх по течению и обнаружил старика и старуху, которые заливались слезами, обнимая девушку. После настоятельных расспросов пожилая чета рассказала, что они местные земные божества, Куницуками потомки божеств долины, рожденных Идзанаги и Идзанами. У стариков было восемь прекрасных дочерей, но огромный змей с восемью головами и восемью хвостами по имени Ямата-но Ороти вот уже семь лет являлся, забирал одну из их дочерей и пожирал ее. И вот-вот он придет за последней.

Аматэрасу выходит из небесной пещеры, возвращая миру солнечнее сияние, на дереве за ее спиной висит зеркало

Последнюю дочь пожилой четы звали Кусинада-химэ Принцесса-Гребень (или Дева-Гребень)[26]. В любой момент ее мог сожрать змей Ороти. Сусаноо был поражен красотой девушки и предложил спасти ее, если она станет его женой. Как только старики услышали, кто он такой, сразу согласились. Сусаноо превратил Кусинада-химэ в гребень для волос и спрятал ее в своей густой шевелюре. Затем он велел ее родителям построить восемь огромных платформ и разместить на них большие бочки саке. Прибывший за девушкой Ороти жадно заглотил напиток всеми восемью головами сразу из всех бочек, опьянел и заснул. Тогда Сусаноо достал меч и отрубил головы и хвосты спящего змея.

Отсекая один из хвостов змея, Сусаноо услышал, что его оружие звякнуло. Он с любопытством вспорол хвост выше и обнаружил в нем сверкающий новый меч. Это был Кусанаги Скашивающий Траву, последняя из трех императорских регалий. Понимая всю мощь найденного меча, Сусаноо преподнес его Аматэрасу в качестве извинения за прежние поступки. Он получил ее прощение, пообещав, что останется в царстве смертных. Довольные Сусаноо и Кусинада-химэ поселились в Идзумо, также на территории современной префектуры Симанэ. После этого Сусаноо сочинил первое в мире стихотворение:

В Идзумо, где в восемь гряд облака встают, Покои в восемь оград, Чтобы укрыть жену, Покои в восемь оград воздвиг [я], Да, те покои в восемь оград![27]^, [28]

Сусаноо отверг власть над морем, чтобы стать повелителем Японских островов. Это был первый шаг к настоящему завоеванию земного мира детьми Аматэрасу, которое не заставило себя ждать. После этого повествование «Кодзики» переходит с рассказа от сотворения стихий и великих природных явлений к событиям меньшего масштаба, которые сформировали Японию и ее императорскую династию. Тот факт, что Сусаноо обратился к Аматэрасу за поддержкой, а также преимущество богини солнца над другими богами помогли императорскому клану обосновать свои претензии на божественное право на трон.

Конечно, история Сусаноо и Аматэрасу означает намного больше, чем установление власти императоров — будущих правителей Японии. Миф дает представление о том, как древние японцы понимали природные явления. Аматэрасу — солнце, дающее жизнь, — играла главную роль, но в любой момент она могла скрыться, и требовались особые ритуалы во имя ее возвращения. Напротив, Сусаноо — шторм и наводнение — воплощал яростные, разрушительные силы природы, не поддающиеся контролю.

Аматэрасу

Аматэрасу, Небесное Сияние, — богиня солнца, прародительница императорской династии. Она правит в Высокой Долине Небес. Она также дает императорской семье божественное право на власть, поскольку сама занимает верховное положение в иерархии Амацуками. В искусстве последних веков Аматэрасу часто изображали как суровую, но красивую женщину в сверкающих одеяниях, источающую свет вокруг себя. В древних хрониках ее образы менее амбициозны, а внешний облик редко описывали в подробностях. И в «Кодзики», и в «Нихон сёки» Аматэрасу носит мужские доспехи, когда вступает в противостояние с Сусаноо, и существует гипотеза, что изначально это было мужское божество[29].

Пределы власти Аматэрасу установить довольно сложно. Она солнце, но, помимо пребывания на небе в качестве источника света, в мифах не упоминаются другие традиционные свойства светила — ни жар, ни способность обеспечить урожай. В 28-м свитке «Нихон сёки» принц Оама, будущий император Тэмму (прав. 672–686), обращается к ней за поддержкой для его армии в ходе «смуты Дзинсин» в 672 году. Аматэрасу откликается на его призыв, посылая темное облако, закрывающее небо и порождающее грозу, предвещающую победу Оамы. С XIII по XVI век Аматэрасу ассоциировали с буддистским божеством Каннон бодхисаттвой милосердия. В этом качестве ее имя произносилось в китайском стиле — Тенсё Дайдзин.

Святилища Аматэрасу существуют по всей Японии, но главным центром поклонения остается храм Исэ в современном городе Исэ в префектуре Миэ. Это одно из трех важнейших святилищ Японии, где, как считается, хранится зеркало, одна из императорских регалий. Храм представляет собой обширный комплекс из нескольких концентрических дворов. В глубине находится Внутреннее святилище (найку), посвященное Аматэрасу. С VII по XVIII век во время каждого правления избиралась незамужняя женщина из императорской семьи, которая служила верховной жрицей Исэ. Ее называли сайё что иногда переводится как Дева Исэ. Но затем эта традиция исчезла, хотя в течение долгого времени считалась чрезвычайно важной. Сегодня Исэ привлекает множество туристов. В соответствии с древним обычаем центральное Внутреннее святилище Исэ строится заново каждые 60 лет, в последний раз это произошло в 2013 году.

Святилище Исэ

• Основное место поклонения Аматэрасу, центр ее культа в современном Исэ, префектура Миэ

• Считается, что там хранится зеркало — одна из трех императорских регалий

• Комплекс включает Внутреннее святилище, посвященное Аматэрасу, и Внешнее святилище, посвященное богине еды; кроме того, там есть целый ряд малых святилищ

• С VII по XVIII век верховная жрица Исэ (Дева Исэ) выбиралась из незамужних представительниц императорской семьи

Цукуёми

Бог луны Цукуёми — странный брат, стоящий особняком в троице великих богов. Отец Идзанаги даровал ему власть над ночью, но в дальнейшем последний редко упоминается в мифах. В основной части «Нихон сёки» Цукуёми представляется виновным в гибели богини пищи Укэмоти. Но впоследствии роль главного злодея, бросающего вызов Аматэрасу, переходит к Сусаноо.

Сусаноо, представленный здесь как актер театра кабуки, поражает змея Ямата-но Ороти, извлекая из его хвоста меч Кусанаги

Artokoloro / Alamy Stock Photo

Вплоть до современного периода Цукуёми редко изображали на картинах, у него нет устойчивых иконографических черт. Его имя указывает на нечто божественное, но не вполне ясное. Мы практически ничего не знаем о его свойствах. Ему поклонялись в малых святилищах, обычно сопровождавших храмы Аматэрасу. Самое значительное из них бесхитростно называется Святилище Цукуёми, оно находится между Внутренним и Внешним святилищами Исэ в префектуре Миэ.

Сусаноо

Сусаноо, вероятно, самое почитаемое божество в Японии после Аматэрасу. Это бог внутренних противоречий: испорченное дитя, отказавшееся от своих владений, злодей-трикстер, оскорбляющий Аматэрасу, из-за его проделок мир едва не лишился солнечного света, но в то же время он герой, поразивший змея Ямата-но Ороти. Исследователи не уверены, что является его главной областью управления. Хотя изначально он был связан с морями, но позднее не имел с ними ничего общего: роль бога океана в японской мифологии выполняет Ватацуми.

Имя Сусаноо указывает на скорость и силу, а его действия напоминают разрушительную мощь ветра, воды и огня — природных стихий, наносивших огромный ущерб Древней Японии. Однако в нем много обычной человеческой изобретательности, и он сокрушает другие, более смертоносные природные силы — такие, как Ороти, чья огромная, покрытая лесом спина и сверкающий кровавый живот напоминают о вулкане, самой грозной опасности для жителей Японского архипелага. Современные ученые обычно считают Сусаноо богом диких природных стихий, способным обрушить их на людей или усмирить. В этом есть определенная логика, но все же это слишком современная интерпретация сложного образа. В конце концов, Сусаноо с легкостью разрушает наши толкования, как и ожидания своей сестры Аматэрасу[30].

Сусаноо часто изображают бородатым, с дикими глазами. У него обычно прямой меч в стиле периодов Асука и Нара. Реже Сусаноо предстает молодым воином, скорее свирепым, чем красивым, вооруженным и готовым сражаться с врагами. Он явно ассоциируется с мечами, хотя и необязательно является покровителем искусства боя на мечах.

Хотя Сусаноо ассоциируется с яростью и жестокостью, как с праведным гневом, так и с несправедливым, он, как ни удивительно, стал патроном поэзии. Считается, что именно он сочинил первое японское стихотворение по случаю победы над Ороти и женитьбы на Кусинада-химэ. Этот факт упоминается не только в обеих хрониках, но и во многих позднейших документах, например в знаменитой антологии Х века «Кокин вакасю» («Антология древней и современной поэзии», 920 г.).

Культ Сусаноо связан с городом Идзумо в современной префектуре Симанэ, но его крупные святилища находятся в самых разных частях страны. Среди них храм Ясака в Киото, главное святилище знаменитого района Гион, где проходят шумные июльские праздники. В городе Фукуяма, в префектуре Хиросима, есть крупный храм Сусаноо, предположительно основанный в V веке или даже ранее. В самом Идзумо два святилища меньшего размера, но большой важности: Суса и Яэгаки, оба связаны с обширным комплексом главного храма Идзумо. Считается, что Яэгаки стоит на том месте, где Сусаноо вступил в брак с Кусинада-химэ.

КУНИЦУКАМИ И СОТВОРЕННЫЕ МИРЫ

Сусаноо женился на Кусинада-химэ и поселился в Идзумо. С этого момента он стал принадлежать к кругу Куницуками, богов земли. Большинство Куницуками были отпрысками первоначальных божеств островов и природных ландшафтов, детей Идзанаги и Идзанами. Эти божества, зачастую связанные с конкретными территориями архипелага, считаются предками местных аристократических кланов. В отличие от них, Амацуками стали родоначальниками императорской династии и ближайших к ней семейств, а также родителями богов, обитающих на небесах.

Потомки Сусаноо от брака с Кусинада-химэ перечислены в «Кодзики», а дальше хроника посвящена рассказу о представителе шестого поколения этого рода, Онамудзи. Он был младшим из множества братьев: в тексте говорится, что их было восемьдесят тысяч, то есть не счесть. Он был богом доброго сердца, любимцем матери. Братья Онамудзи многократно замышляли убить его, но каждый раз мать оживляла любимого сына, пока не решила отослать его прочь ради спасения.

В одном из эпизодов Онамудзи дарует мех голому зайцу, а затем находит дорогу в Идзумо, где влюбляется в дочь Сусаноо по имени Сусэрибимэ, приходившуюся ему двоюродной прапрапрабабушкой. Онамудзи пришлось пройти ряд испытаний Сусаноо, прежде чем он смог жениться на Сусэрибимэ. При этом он проявил находчивость, но помогли ему и мудрость самой Сусэрибимэ, и верность различных животных, в том числе мыши и, естественно, зайцев. Доказав, что он достоин Сусэрибимэ, Онамудзи принял новое имя, под которым с тех пор и стал известен: Окунинуси Правитель Великой страны.

Он принял власть в Идзумо — а значит, и на всем архипелаге — от самого Сусаноо. А тот удалился, чтобы быть ближе к своей матери, и стал владыкой подземного царства Нэ-но Катасу, Страны на твердых корнях. С этого момента Окунинуси был главой всех Куницуками. И, как бог земли и земледелия, он больше подходил на эту роль, чем его дикий и склонный к разрушениям предшественник.

Первым делом Окунинуси умиротворил земли, а затем завершил процесс творения, начатый Идзанаги и Идзанами. В этой работе к нему присоединился новый бог, явившийся из моря, Сукуна-Бикона Парень с маленьким именем. Это таинственное божество оказалось обладателем фантастической силы творения. Окунинуси и Сукуна-Бикона вместе прошли всю Японию, превращая ее в страну, пригодную для проживания и возделывания.

Окунинуси

В древней мифологии, посвященной богам земли, Окунинуси завершил творение смертного мира и поддерживал порядок вплоть до момента, когда власть приняли потомки Аматэрасу. Окунинуси играл в мифах разные роли — от молодого преследуемого героя, своего рода японского Осириса, до странствующего повелителя, а затем тщательно работающего мастера, откликающегося на запросы Амацуками. Несмотря на все это, реальные пределы его способностей определены менее отчетливо, чем у многих других японских богов.

Окунинуси завершает творение, обеспечивает стабильность земли и условия произрастания урожая. Он собирает всех Куницуками под своей властью, и это умиротворяет природные стихии. Однако Окунинуси нельзя назвать просто богом земледелия. Он также не является и божеством гор или равнин, природных ландшафтов, сформировавших острова. Вероятно, он остался как фрагмент региональной мифологии, как местное божество, изначально стоявшее на одном уровне иерархии с Аматэрасу, но принадлежавшее другому древнему царству, позднее попавшему под имперский контроль. Возможно, та же судьба постигла Сусаноо и Цукуёми.

Вплоть до современной эпохи Окунинуси редко встречался на изображениях. Сегодня его часто представляют как своеобразную версию Сусаноо — это серьезный молодой человек в одежде периода Кофун или Асука, безбородый, порой вообще без оружия. Статуи и картины с Окунинуси подчеркивают сдержанное благородство его позы и взгляда — по контрасту с характерной яростной позой и гневным выражением лица Сусаноо.

Окунинуси, в данном случае представленный как мудрый старый придворный, рядом с ним заяц, которого он спас

Metropolitan Museum

Важнейшее место поклонения Окунинуси находится в Большом храме Идзумо, в городе Идзумо префектуры Симанэ. Второй из трех величайших храмов Японии, он расположен, как считается, на месте первоначального поселения Сусаноо, которое затем было дворцом Окунинуси вплоть до появления Ниники, внука Аматэрасу и основателя императорской династии.

Святилище Идзумо в префектуре Симанэ, основное место поклонения Окунинуси много времени спустя падения больших колонн. Первоначальные размеры ученым неизвестны

B. H. Chamberlain & W. B. Mason, Handbook for Travellers in Japan, 1894

Сегодня Большой храм Идзумо представляет собой обширный комплекс деревянных построек наподобие храма Исэ, но в более простом стиле. Однако так было не всегда. В хрониках говорится о «высоком доме» Окунинуси, а на иллюстрации эпохи Камакура святилище выглядит совершенно иначе — как здание на высоких столбах. Одно из самых выдающихся археологических открытий в Японии было сделано на территории Большого храма Идзумо в 2000 году, это остатки величественных опор старинного здания. Они представляли собой многочисленные связки по три ствола, образующих колонны. Каждая из таких колонн была около двух метров в диаметре. Похоже, что высокий дом, стоявший на столбах, поднимался не меньше чем на двадцать метров, а значит, был одним из самых высоких деревянных строений до наступления Нового времени[31].

Как и в случае с мифом о смерти Идзанами и путешествием Идзанаги в страну Ёми-но куни, «Нихон сёки» почти полностью игнорирует Окунинуси в своем основном повествовании. Этот бог упоминается лишь в разделе «одна книга рассказывает», и надо отметить, что его не слишком почитали при раннем императорском дворе. Однако есть основания считать, что Окунинуси был важным местным божеством южного Хонсю, так как именно он, а не Сусаноо является доминирующим богом храма Идзумо. В древнем Идзумо была совершенно другая традиция строительства гробниц и работы по металлу, чем в других районах архипелага: технология, использовавшаяся в Идзумо в первые века нашей эры, больше похожа на ту, что существовала в древнекорейском королевстве Силла[32]. Вероятно, Правитель Великой страны Окунинуси изначально был покровителем царства, в далекие времена поглощенного японским императорским двором, так что божеству пришлось воздавать честь потомкам Аматэрасу и в мифах, и наяву.

Великое святилище Идзумо

• Изначальное место поклонения Окунинуси, также место почитания Сусаноо

• Отмечает место первого поселения Сусаноо на земле, а также дворец Окунинуси

• Считается, что святилище было построено в честь Окунинуси легендарным одиннадцатым императором Суйнином (трад. прав. 29 г. до н. э. — 70 г. н. э.), чей немой сын принц Хомуцувакэ после этого чудесным образом обрел дар речи

• В 2000 году археологи раскрыли остатки больших опорных колонн, сохранившиеся от древнего святилища; этот первоначальный «высокий дом», вероятно, был около 20 м в высоту. Современное святилище представляет собой обширный комплекс деревянных сооружений

ГЕОГРАФИЯ ЯПОНСКИХ МИФОВ

Вселенная «Кодзики» и «Нихон сёки» выглядит довольно путаной. Отчасти это результат того, что между текстами нет прямой преемственности. В обеих книгах довольно мало информации о том, где что находится. Царство смертных — Асихара-но Накацукуни — совершенно очевидно совпадает с Японским архипелагом. К несчастью, остального реального мира для жителей островов словно не существует. Вместо этого упоминаются несколько «стран» (куни), причем то же слово означало в древние времена провинцию. Эти «страны» в некоторых точках соприкасаются с Асихара-но Накацукуни, однако существуют в каких-то фантастических пространствах, например на дне моря.

Самым важным из подобных внешних царств было Такамагахара, Высокая Долина Небес. Это страна Амацуками, а точнее, Аматэрасу и ее двора. Иногда это царство идентифицируют с небом, однако это не то же место, что ночные владения Цукуёми (любопытно, что у его страны вообще нет своего имени). Такамагахара описывается исключительно как мир, находящий над Асихара-но Накацукуни. Чтобы попасть в мир смертных, некоторые божества, например Идзанаги и Идзанами, а также все послы Аматэрасу к Куницуками, используют особое устройство, известное как Плавучий небесный мост (ама-ноукихаси). Описаний моста не существует. В более поздние времена его рисовали по-разному — то как обычный мост, то как волшебный лифт.

Умирая, Идзанами отправляется в страну Ёми-но куни. Физически туда можно попасть из Асихара-но Накацукуни, хотя в текстах не уточняется, где именно находится вход в этот мир, есть только его название — Склон Ёми-но куни. Для этой страны используют иероглифы, также обозначающие серные источники. Они заимствованы из китайского, где описывают потусторонний вулканический пейзаж. Произношение «ёми» не китайское и никак не связано с другими китайскими понятиями; вероятно, оно может быть исконно японским. В стране Ёми-но куни живут уродливые старухи-ведьмы, а также божества грома, склонные к разрушению. Помимо древних японских хроник, эта страна почти никогда не упоминается — ни в средневековой истории, ни в фольклоре раннего Нового времени.

Обычно считается, что Ёми стало новым домом Сусаноо — Нэ-но Катасу, та самая Страна на твердых корнях. Туда ушел бог, передав власть над Асихара-но Накацукуни своему преемнику Окунинуси. Как ни странно, других упоминаний об этом месте нет. Название ассоциируется с подземными корнями, растущими в глубину. В одном раннем мифе Сусаноо объясняет свои слезы страстным желанием быть рядом с матерью, Идзанами, которая пребывает в Ёми-но куни. На основании этих двух фактов исследователи приняли решение связать два места, хотя проблемы с их атрибуцией по-прежнему остаются. Самая главная из них: Ёми-но куни не является подземным миром, а Нэ-но Катасу, судя по всему, расположена под землей.

Идзанаги (слева) и Идзанами (справа) стоят на Плавающем небесном мосту

British Museum, London

Еще один мир, упоминаемый в хрониках, — это страна морского бога Ватацуми Обычно предполагают, что она лежит на дне океана, но там есть сады, рисовые поля, дворцы и прочие атрибуты наземного мира. Первоначально эта страна принадлежала Сусаноо, пока он не отказался от нее, проливая горькие слезы. Как и владения Цукуёми, морская страна не имеет своего названия. Ее населяют ками, имеющие форму морских существ; возможно, их описание позаимствовано из китайских рассказов о водных драконах. Если Ёми-но куни и Нэ-но Катасу — это конкретные места, в которые можно попасть из мира смертных, то царство моря, как и Такамагахара, являются потусторонними и недоступными для людей. В страну Ватацуми можно попасть только с его согласия.

ЗАВОЕВАНИЕ ЗЕМЕЛЬ

После того как Окунинуси завершил творение, Аматэрасу решила установить на островах и над объединенным царством земли и неба власть Амацуками. Она выбрала старшего из пяти сыновей, рожденных ею от Сусаноо, Амэ-но Осихомими и решила послать его к Окунинуси, чтобы тот отказался от управления землей. Но Амэ-но Осихомими не хотел брать на себя труд по умиротворению своенравных божеств земли, а потому отказался. Тогда вместо него Аматэрасу послала второго по старшинству сына, Амэ-но Хохи

Амэ-но Хохи послушно спустился в мир смертных. Там он встретился с Окунинуси и был так очарован Куницуками, что за три года не удосужился сообщить Аматэрасу, как идут дела. Рассерженная Аматэрасу послала к Окунинуси бога по имени Амэ-но Вакахико Но и он перешел на сторону Куницуками и женился на одной из дочерей Окунинуси. Прошло еще восемь лет, Аматэрасу приказала фазану лететь в царство Окунинуси и узнать, почему Амэ-но Вакахико не сообщает о своих успехах. Амэ-но Вакахико выстрелил в фазана, но стрела вернулась и убила его самого.

Тем временем Амацуками собрались, чтобы обсудить, как действовать дальше, и приняли решение отказаться от дипломатических усилий. Аматэрасу обратилась к Такэмикадзути, богу силы и бури, отцом которого был клинок, использованный Идзанаги для убийства бога огня Хи-но Кагуцути. Перед Такэмикадзути стояла задача захватить двор Окунинуси.

Такэмикадзути спустился на землю с несколькими спутниками и на побережье у Идзумо вступил в переговоры с Окунинуси. Тот собрал свой совет из числа богов Куницуками, который возглавлял его сын, бог знаний Котосиронуси Сын порекомендовал отцу не сражаться с Амацуками, и Окунинуси после некоторых колебаний согласился. Он уступил требованиям Аматэрасу и передал ей власть на земле. Взамен за отказ от управления архипелагом он захотел возглавить религиозные дела ками и поселиться в Великом дворце в Идзумо — там, где теперь находится храм.

Так Амацуками официально установили превосходство Аматэрасу над всеми созданиями. Теперь нужно было определить, как править смертным миром. Для этого Аматэрасу обратилась к своему первому внуку, старшему сыну Амэ-но Осихомими. У этого внука много имен, и большинство из них содержит элемент «Ниниги», так что теперь его так и принято называть.

Конохана-но Сакуябимэ, жена Ниниги и прародительница императорского клана

New York Public Library

Как и отец, Ниниги был богом рисоводства. По отцу он был потомком Аматэрасу, а его мать была дочерью Такамимусухи, одного из божеств, появившихся на свет раньше, чем Идзанаги и Идзанами. Таким образом, Ниниги соединил в себе солнечное правление Аматэрасу и более древние силы вселенной.

Ниниги позвал с собой несколько спутников из числа небесных богов, помогавших выманить Аматэрасу из пещеры, и вместе они спустились на землю. Прежде чем покинуть Высокую долину небес, Ниниги получил от Аматэрасу императорские регалии: меч Кусанаги, зеркало с образом Аматэрасу и подвески, которые поднесли богине, когда она скрывалась в пещере. В царстве смертных Ниниги и его товарищи встретились с богом грома Такэмикадзути. Прибывшие поселились в месте под названием Химука (Обращенный к Солнцу), это современный город Хюга в префектуре Миядзаки. Ниниги женился на Конохана-но Сакуябимэ, богине цветов и дочери горных богов, потомков Идзанами. Их брак стал союзом между одной из главных линий Киницуками и потомством Аматэрасу, так что силы природы слились в нем с могуществом солнца.

Такэмикадзути

Такэмикадзути — бог грома, но он сильно отличается от других громовых божеств древних хроник, появившихся на свет как слуги Идзанами или как разрушительные силы. Такэмикадзути еще и бог отваги и праведной битвы. Он посланник, которому удалось осуществить претензии Аматэрасу на власть в Асихара-но Накацукуни над всеми Куницуками. Такэмикадзути не отступил перед ними, как сделали предыдущие посланники, а позднее стал одним из советников Ниниги. На самом деле он больше напоминает бога войны, чем одно из божеств грозы и грома. Его статус военачальника и изначальная важность вне истории императорского двора заставляют задуматься, не был ли он в древности центральным божеством одного из малых государств или регионов. Если так, то, значит, в мифах Такэмикадзути стал покорным Аматэрасу во имя установления новой имперской иерархии.

Начиная с позднего Средневековья, Такэмикадзути считался покровителем боевых искусств, особенно боя на мечах. С того времени его начали изображать как воина с мечом, сурового, но невозмутимого. Первоначальное святилище Такэмикадзути — это храм Касима в городе Касима, в префектуре Ибараки к северу от Токио. Позднее появились его святилища в нескольких местах на территории южного Хонсю, самое значительное из которых находится в Великом храме Касуга в Наре.

Шествие мико, или жриц храма, у Великого Святилища Касуга в Наре

New York Public Library

Ниниги

В древних хрониках у Ниниги множество имен, но большинство из них заканчиваются тремя слогами, под которыми он сегодня широко известен. Как Небесный Внук, наследник Аматэрасу на земле, он явился в царство смертных, чтобы править от имени Амацуками.

Более длинные имена Ниниги содержат слова, обозначающие рисовые колосья, поэтому исследователи полагают, что изначально он был богом земледелия. Однако сельскохозяйственными делами занимались местные ками. Ниниги чаще почитается как правитель и покровитель властителей. В мифах он предстает более человечным, чем другие божества, а главная его роль — родоначальник императорской династии.

Его не часто изображают на картинах. Даже в новые и новейшие времена портреты Ниниги встречаются довольно редко. Обычно он предстает на них юношей в старинной японской одежде, но индивидуальных признаков у него на удивление мало. Поклоняются Ниниги лишь в нескольких святилищах. Самые важные из них — храм Кирисима в городе Кирисима и храм Нитта в Сацумасендай, оба в префектуре Кагосима. Есть еще важное святилище Имидзу в Такаоке, префектура Тояма.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ИМПЕРАТОРСКОЙ ДИНАСТИИ

У Ниниги и Конохана-но Сакуябимэ родилось несколько детей, в том числе двое сыновей: старший Ходэри Яркое Пламя, и Ховори Мерцающее Пламя. Конохана-но Сакуябимэ объявила о своей беременности первенцем уже наутро после бракосочетания с Ниниги! Супруг был поражен тем, как быстро это случилось. Обеспокоенный тем, что жена могла носить ребенка от прежнего возлюбленного, Ниниги насильно отправил Конохана-но Сакуябимэ в родильную хижину, а затем поджег ее. Пламя не причинило вреда богине, чей ребенок и впрямь был от законного мужа. Она явилась целой среди пепла, нянча младенца на руках. Имя Ходэри отражает такое огненное рождение.

Ходэри стал знаменитым охотником, находить дичь ему помогало знание гор, унаследованное от матери и деда с ее стороны. Его младший брат Ховори вырос не менее знаменитым рыболовом. Однажды юноши поспорили: Ходэри утверждал, что может ловить рыбу не хуже брата. К несчастью, это было не так, и он не только уступил брату, но и потерял в водах океана особый каменный крючок для рыбной ловли, принадлежавший Ховори. Ходэри попытался отдать другой взамен, но Ховори заявил, что у каждой вещи свой ками и что подменить крючок — как подбросить одного ребенка вместо другого. Тогда Ходэри решил нырнуть в воды океана, чтобы вернуть принадлежавший брату крючок.

Ходэри погрузился вглубь, но вместо крючка обнаружил на морском дне потрясающий дворец. Это был дом Ватацуми, бога океана, вероятно, унаследовавшего эти владения после того, как Сусаноо отказался от них. Молодой бог оставался у Ватацуми в течение нескольких лет. Он полюбил дочь Ватацуми, богиню сокровищ по имени Тоётама-химэ Они поженились и решили вместе отправиться на сушу.

В новом для нее мире Тоётама-химэ дала супругу магическую драгоценность, которая контролировала приливы. Ходэри вновь ввязался в спор с Ховори, а потом с помощью этой драгоценности наловил рыбы больше, чем брат. Ховори признал свое поражение, сказав, что Ходэри сумеет править страной лучше, чем он сам. В итоге Ходэри стал наследником Ниниги, получив право на управление землей.

Тоётама-химэ, дочь Ватацуми, бога моря; спутанные волосы и дракон на спине намекают на ее истинную природу

New York Public Library

Брак Ходэри принес в зарождающуюся императорскую семью еще один дар — власть над морем. Теперь потомки Аматэрасу не только обладали правом на все Японские острова и окружающие воды, но и в буквальном смысле связали себя брачными узами с землей и водой.

Тоётама-химэ забеременела и готовилась родить их с Ходэри первого ребенка. Она сказала мужу: несмотря на знакомый и приятный ему облик супруги, она все же дитя моря, а потому должна рожать в уединенной и закрытой хижине. Она умоляла его не смотреть внутрь, когда придет время родов. Но любопытный Ходэри не удержался и заглянул в хижину. Вместо любимой жены он увидел там морское чудовище, мучавшееся родами! Разные тексты дают различающиеся описания того, что именно он там увидел: «Кодзики» говорит, что это была акула, а «Нихон сёки» — дракон.

Тоётама-химэ родила мальчика и назвала его Угаяфукиаэдзу В его имени упоминаются перья баклана, из которых, согласно легенде, была сделана кровля волшебной родильной хижины. Она передала ребенка Ходэри со словами, что никогда не сможет простить ему пренебрежения к ее просьбе. Затем она навсегда погрузилась в глубины океана. Она отправила на землю свою сестру Тамаёри-химэ богиню предметов, наделенных сакральной силой, чтобы та позаботилась об Угаяфукиаэдзу.

В мальчике соединились линии Амацуками, Куницуками и морских божеств, и все же Угаяфукиаэдзу не смог принять мантию императора, предназначенную потомкам Аматэрасу. Ни в одной версии мифа не объясняется, почему так произошло, но можно предположить, что на него отбросил тень разрыв между родителями, нарушенное обещание. Повзрослев, Угаяфукиаэдзу женился на своей тете Тамаёри-химэ, и таким образом морская линия бесконфликтно вплелась в общую наследственность. Они произвели на свет четырех сыновей, из которых больше всех известен младший, получивший императорское имя из двух слогов — Дзимму Оружие Богов[33]. Именно он стал легендарным первым императором Японии.

Ватацуми

Бог океана Ватацуми удивительно редко появляется в древних хрониках. Ками отдельных вод всегда имели большее значение в стране, состоящей из череды островов, ведь Ватацуми владел именно безграничным пространством океана, лежащего за пределами конкретных мест и водоемов.

На самом деле Ватацуми — тройное божество. Сначала он и два его брата рождаются у Идзанаги из воды, использованной при очищении после визита в страну Ёми. Братья Сокоцу-Ватацуми Бог, Пересекающий Морское дно (или Сокоцуцуново Тот, кто Пересекает Дно); Накацу-Ватацуми Бог, Пересекающий Середину Моря (или Накацуцуново Тот, кто Пересекает Середину) и Увацу-Ватацуми Бог, Пересекающий Поверхность Моря (или Увацуцуново Тот, кто Пересекает Поверхность) в мифах про Ватацуми становятся единым божеством.

Ватацуми поклоняются в многочисленных святилищах по всей Японии. Самое знаменитое — Большой храм Сумиёси в Осаке. Храм Сумиёси изначально был огромным священным комплексом, построенным прямо на берегу моря, к югу от старинного порта Нанива. Сегодня святилище оказалось в нескольких километрах от океана из-за культивации земель и изменения береговой линии, но оно и теперь привлекает множество туристов и подарило название целому городу, который вырос по соседству. Любопытно, что трое братьев Ватацуми в Сумиёси стали тремя отдельными объектами поклонения. При императрице Дзингу о которой пойдет речь в следующей главе, для них построили три небольших одинаковых святилища, расположенных неподалеку друг от друга.

ПЕРВЫЙ ИМПЕРАТОР ДЗИММУ

Дзимму — переходная фигура между миром богов и миром людей. Он получил власть от Аматэрасу, своей божественной прародительницы, и объединил в себе разные линии сотворения мира. От прабабушки Дзимму унаследовал власть Куницуками и их искусство управления землей. От матери и бабушки — власть над морем. В отличие от отца, он не был отмечен знаком нарушенного обещания. Таким образом, Дзимму воплощал союз природных сил, способный обеспечить архипелагу мирное существование. Он также стал первым мифологическим персонажем, который в равной мере был богом и человеком. Первый император не имел прямого отношения к Высокой Долине Небес, за исключением связи с предками. Все его деяния были направлены полностью и исключительно на заботы смертных: контроль над территорией, разгром местных врагов.

Имя Дзимму по китайской традиции составлено из двух слов-иероглифов. Такой стиль именования императоров стал популярен у правителей VIII века и остается официальной формой вплоть до наших дней. Однако в хрониках его именуют тронным именем Камуямато Иварэбико или Благородный Принц из Иварэ в Ямато, Благословенный Богами[34]. Это поразительно длинное имя включает название деревни на том месте, где император построил дворец Иварэ, возле современного Сакураи в префектуре Нара.

Дзимму, Первый император, поражает Цутигумо с помощью большого лука и священного посоха. «Восьминогий ворон» Ятагарасу сидит на его луке на фоне солнечного сияния

Tokyo Metropolitan Library

Молодой принц был четвертым, младшим сыном Угаяфукиаэдзу и Тамаёри-химэ. Он вырос в местечке Химука, на юго-восточном побережье Кюсю. У него было три старших брата: Итусэ, Инаи и Микэири. Только старший из них, Итусэ, становится действующим лицом повествования. Инаи и Микэири лишь мельком упоминаются в «Кодзики», а в «Нихон сёки» они оба покидают основное место действия: Инаи отправляется на дно моря, став богом-акулой, а Микэири уходит на поиски Токоё страны вечной жизни. Итусэ связывают близкие отношения с младшим братом, так что он остается рядом с Дзимму.

Угаяфукиаэдзу и Тамаёри-химэ умирают, когда их сыновьям уже больше сорока лет. Вскоре после этого Дзимму во время охоты случайно видит хвостатого человека по имени Сиоцути Это один из Куницуками, и он клянется принцу в верности. Сиоцути снится сон, что с ним говорят богиня солнца Аматэрасу и бог грома Такэмикадзути. Они приказывают ему передать детям Угаяфукиаэдзу, и в первую очередь Дзимму, чтобы они отправились на север. Там, в глубине острова Хонсю, они найдут долину Ямато, опоясанную горами и напоенную реками. Аматэрасу желает, чтобы Ямато стала центром царства смертных. На пути к этой прекрасной земле неизбежны столкновения с недовольными Куницуками, и Дзимму вместе с Итусэ должны покорить их. Сиоцути, имя которого ассоциируется с приливами, сопровождает Дзимму в качестве корабельного мастера. В помощь принцам Аматэрасу отправляет в дорогу с ними еще одного бога — Ятагарасу трехногого Ворона восьми мер величиной. Ятагарасу указывает им путь на север и объявляет о прибытии божественных наследников и их едва зарождающегося двора.

Дзимму и Итусэ путешествуют вдоль побережья, делают остановки то в одном, то в другом месте (точный список стоянок заметно различается в разных хрониках). И каждый раз им противостоят Цутигумо Земные Пауки. Эти длинноногие и длиннорукие Куницуками сопротивлялись власти Аматэрасу над землей. Некоторые Цутигумо в конце концов вступили в войско Дзимму и Итусэ, другие сражались против них, но неизбежно были разгромлены.

Дзимму, Первый император

• Его власть происходит от богини солнца Аматэрасу, его прабабушки

• Он наполовину человек, наполовину бог, а потому озабочен делами смертных подданных

• Он возглавил войско для покорения Ямато (современная префектура Нара), разгромил различных Куницуками (божеств земли), не покорявшихся Аматэрасу и ее Амацуками (богам небес)

• Женился на Химэтатара-Исудзу-химэ, которая происходила из линии чистых Амацуками

• Ученые спорят, существовал ли Дзимму на самом деле. Посвященные ему святилища и место погребения являются поздними сооружениями

Наконец два принца и их свита достигли порта Нанива, который сегодня стал городом Осакой, — от Нанивы ближе всего добираться морем до Ямато. Когда принцы попытались причалить, один из правителей Ямато из числа Цутигумо, которого звали Нагасунэбико развязал одно из самых беспощадных сражений в истории этого похода. В бою Итусэ был поражен мощной «стрелой, боль несущей». Дзимму дает сигнал к отступлению. Когда его войско покидает поле битвы, он внезапно понимает, что они сражались, обратившись лицами на восток, против солнца, а надо было вступать в бой, оставляя Аматэрасу за спинами. Именно это стало причиной поражения.

Итусэ умирает от ран, с последним вздохом проклиная свою судьбу. Дзимму остается последним наследником солнца. Он собирает своих воинов и отплывает на юг, огибает полуостров Кии и высаживается в Кумано (сейчас это город Сингу в префектуре Вакаяма). Согласно «Нихон сёки», Дзимму получает доброе знамение от Великого Бога Кумано, загадочного местного божества. В «Кодзики» это знамение подает сама Аматэрасу. Независимо от того, кто послал знамение, оно благоприятно, так что войско Амацуками отправляется в глубь острова. Они идут через горы полуострова Кии, следуя древнему паломническому пути, известному как Кумано Кодо (в наши дни этот маршрут включен в список Объектов культурного наследия ЮНЕСКО).

Дальнейшее повествование «Кодзики» о завоевании новой земли войском Дзимму почти милосердно коротко. Принц переходит горы и оказывается в котловине Нары, где вступает в бой с силами Нагасунэбико у горы Кагуяма — невысокой, всего 152 метра, больше похожей на холм, но тем не менее включенной в число Трех Священных Гор Ямато. На ее склоне Дзимму наносит поражение Нагасунэбико.

«Нихон сёки» сообщает обо всем этом гораздо подробнее. Рассказчик уделяет внимание каждому из подручных Нагасунэбико и тому, как именно Дзимму и его войско сумело их победить. В этих историях появляются темы, которые в дальнейшем будут повторяться в новых повествованиях, например мотив противостояния близнецов, один из которых оказывается добрым, а другой злым. Вскоре после вступления в Ямато Дзимму встречается с двумя братьями — Ёсики и Отосики. Они соглашаются принести ему клятву верности в большом зале дома Ёсики. Отосики втайне приходит к Дзимму и сообщает, что Ёсики приготовил ловушку: в потолке зала спрятана груда камней, которая обрушится на принца во время церемонии и убьет его. Дзимму посылает своих людей разведать, так ли это. В последовавшей схватке Ёсики случайно запускает механизм ловушки и погибает в ней сам. Отосики приносит честную клятву верности и становится одним из военачальников Дзимму.

Другой мотив, который станет повторяющимся в дальнейшей литературе, — рассказ «Нихон сёки» о том, как Дзимму одержал победу с помощью переодевания. Он собирался обойти гору Кагуяма, но обнаружил, что проходы блокированы войсками Нагасунэбико. Принц распоряжается, чтобы Сиоцути и Отосики приняли обличие старика и старухи. Под таким прикрытием пара идет к горе, выдавая себя за паломников, которые хотят помолиться божеству Кагуямы. Вражеские воины хохочут и издеваются над нищими стариками, но дают им пройти. Пройдя заставу, Сиоцути и Отосики похищают с горы священную глину и возвращаются к Дзимму. Из глины принц делает кубок и с его помощью гадает на свою победу.

В обеих версиях кульминационным моментом вступления в Ямато становится битва на вершине Кагуямы. Войска Нагасунэбико рассредоточены по плоской широкой верхней части горы, а отряд Дзимму атакует прямо, наступая с окружающей равнины. Принц лично возглавляет наступление и без особых трудностей сражает Цутигумо. В обеих хрониках он воспевает свою победу в нескольких песнях. Они насыщены похвальбой в честь его мастерства обращения с мечом и того, как быстро он разгромил Нагасунэбико. Песнопения эти стали ритуальными и получили название кумеута или кэму, их исполняли представители особого клана, служившего императорской семье. Вот один из примеров песни Дзимму, исполненной сразу после убийства Нагасунэбико:

На просяном поле Могучих молодцов Кумэ У изгороди Трава камира — один стебель, Как ее корень с почками вместе стягивают, [Чтобы выдернуть], Так [врага] истреблю![35]

Первый император Японии вступил на престол в первый день нового года, после усмирения Ямато. Он выстроил дворец на северо-восточном склоне горы Унэби, еще одной из Трех Священных Гор Ямато. Современный храм Касихара в префектуре Нара был построен поверх того места, где, предположительно, находился дворец Дзимму.

Первое, что сделал Дзимму, став императором, — занялся поисками подходящей жены. Хотя в Химуке он был женат, теперь ему нужна была супруга, по происхождению достойная статуса наследника Аматэрасу. До него дошли слухи о красавице внучке местного правителя, которую зачали при весьма странных обстоятельствах. Несколько десятилетий назад дочь этого правителя испражнилась в реку, которая текла с горы Мива, еще одной священной горы, расположенной к востоку от котловины Нары (но не входившей в число Трех Священных Гор Ямато). Девушку увидел бог этой горы по имени Моносиронуси потомок Такамимусухи, одного из изначальных богов, сотворенных во время первого акта создания мира, а потому бывшего рангом выше Амацуками.

Моносиронуси понравилась эта девушка. Он превратился в красную стрелу, пролетел сквозь поток и попал точно в ее гениталии. Она вскочила, и в следующее мгновение бог обернулся прекрасным мужчиной и склонил ее к любви. От этого союза родилась поразительной красоты девочка по имени Химэтатара-Исудзу-химэ В ней также текла кровь истинных Амацуками, так что она отлично подходила в жены новому императору. Дзимму послал гонцов проверить, действительно ли девушка красива и безупречно ли ее происхождение, и они вернулись с подтверждением. Тогда он женился на Химэтатара-Исудзу-химэ и дал начало императорской династии, которая сохранилась в Японии до наших дней.

Дзимму правил 76 лет, пока ему не исполнилось то ли 160, то ли 170 лет (здесь хроники расходятся). После смерти тело положили в первый императорский мавзолей. Считается, что это гробница у подножия горы Унэби, неподалеку от его дворца. Примечательно, что древних насыпей-гробниц нет нигде в районах, которые старинные хроники называют местом его захоронения. Одна поддельная гробница была возведена в конце XIX века в рамках государственного синтоизма, проекта, который закончился вместе со Второй мировой войной.

Отсутствие гробницы Дзимму озадачивало авторов древности и Средних веков. Некоторые задавали вопрос, действительно ли умер Первый император. Другие вообще сомневались в его реальности (той же позиции придерживаются большинство ученых Новейшего времени). Можно сказать наверняка, что императору Дзимму никогда не поклонялись так же, как его предкам или другим ками. Все святилища в его честь — исключительно недавнего времени, как и та поддельная гробница.

В отличие от своих предков, Первый император не был богом, и с его смертью эра богов подошла к концу. Какие бы деяния ни совершали в дальнейшем представители императорской династии, какие бы приключения ни переживали, какие бы таланты и силы ни проявляли, все они определенно принадлежали к миру людей. Именно об этом мире и пойдет речь в следующей главе.

Эта глава тоже основана на сказаниях древних японских хроник «Кодзики» и «Нихон сёки», но не на первых свитках, посвященных богам, а на продолжении, в котором речь идет о людях. Эта часть рассказывает о предках императоров, о том, как они установили свою власть по всей Японии. Сказители создают идеализированный образ государства и выстраивают схему того, как следует толковать раннюю японскую историю. Их идеи принадлежат VIII веку, когда были записаны «Кодзики» и «Нихон сёки», но столетие за столетием они оживали вновь, даже если общество и культура Японии значительно менялись. В некоторые эпохи эти идеи игнорировались, в другие, напротив, на них делали акцент. В наши дни хроники считаются источниками по истории и по идеологии давно минувших времен, неприменимыми к современной Японии. Мифология первых императоров — это идеал императорской власти, не больше и не меньше. И идеал этот остается важен и сейчас.

Статья 1 Конституции Японии гласит: «Император должен быть символом Государства и единства Народа, получая свое место по воле народа, с которым разделяет суверенную власть»[36]. Эта конституция, принятая в 1946 году и написанная представителями американских оккупационных сил, определила характер японского правительства и роли его лидеров после катастрофического разгрома Японии во Второй мировой войне. Но тот факт, что первая статья начинается с объяснения места императора и его роли в системе правления, показывает, какой важной фигурой он остается и в современную эпоху.

Коронационная церемония императора Хирохито (прав. 1926-1989), изображение исполнено в стиле классического свитка. На заднем плане два такамикура, два крытых престола для императора и императрицы

Ullstein bild/Getty Images

Статья 1 Конституции содержит две ключевые идеи: первая — император является символом Японии и японского народа; вторая — его власть получена от народа, а не существует сама по себе. Первая идея очень древняя. Вторая новая, она отличается от всего, что существовало ранее, однако не стала шокирующим переворотом. Во время Второй мировой войны императора воспринимали как живого бога, этот идеал внедрялся в умы правительством, системой образования и многими аспектами японской культуры. Однако такая сосредоточенность на императоре как боге не была постоянной нормой на протяжении всей японской истории. В разные времена роль императора понималась по-разному, ему не всегда поклонялись как божеству. В определенные периоды они даже не оказывали реального влияния на деятельность правительства! Американская оккупационная администрация обратилась именно к таким временам, чтобы снизить роль императора, сохранив его преимущественно как символ единства государства.

Тэнно

• Основной японский термин для обозначения императора. Буквально означает «небесный правитель»; происходит от имени мифического раннего императора Китая (кит. тяньхуан)

• Иногда ассоциируется с Полярной звездой, указывая на место императора в центре Японского государства

• Функции тэнно представляют собой нечто среднее между назначением человека и ками

• Может управлять японским календарем (см. ниже)

• Поскольку за всю историю Японии существовала одна династия, у императорской семьи нет фамилии

Император Хирохито (прав. 1926-1989) представлен сразу после коронации в окружении военных и придворных

Metropolitan Museum of Art, New York

В японском языке есть несколько слов, которые переводятся как «император», и каждое из них имеет особое значение. Сегодня основным, наиболее употребительным является термин тэнно, буквально «небесный повелитель». Первоначально это было имя мифического владыки Древнего Китая. В более поздних китайских источниках так называли правителя небес, а иногда — Полярную звезду, которая ближе всего к линии земной оси. Древнекитайские астрологи заметили, что небо словно вращается вокруг северной Полярной звезды, а потому считали, что там находится небесный престол[37]. Из этого они сделали вывод, что правитель небес подобен Полярной звезде, если не является ею буквально, а значит, земной правитель и его местоположение (по крайней мере, в Китае) должны соответствовать небесному порядку.

И в «Кодзики», и в «Нихон сёки» все правители, начиная с Дзимму, именуются императорами, но ни одно из соответствующих слов не употреблялось ранее конца VII века. Первым, кто назвал себя императором, был Тэмму (631–686, прав. 672–686), сороковой правитель Японии согласно официальному счету. Тэмму получил трон после короткого, но яростного конфликта, известного как смута Дзинсин (672 г.): он низложил племянника, который был наследником престола. Согласно «Нихон сёки», Тэмму гадал на деревянных дощечках и узнал, что ему предназначено стать следующим правителем. Богиня солнца и божественный матриарх Аматэрасу утвердила его право на престол, заполнив небо над провинцией Ямато грозовыми тучами[38]. Тэмму провозгласил себя не только земным правителем, но и посланником, направляемым волей богов и небес, — и тут использовал понятие тэнно. Предшествующие правители носили титул ооокими, который можно перевести по-разному: «великий господин», «правитель» или «царь».

Мы будем использовать слово «император», поскольку так говорят хроники, но наиболее авторитетные книги по японской истории не применяют этот термин при рассказе о правителях до Тэмму. Титул тэнно указывал на центральное положение властителя в Японии. Но, как и с Полярной звездой, такое положение не предполагало подвижности и активности — Полярная звезда ничего не делает, она просто находится в центре, и благодаря этому ее благородному положению весь мир вращается вокруг нее. Теоретически таким должен быть и тэнно: он существует в центре власти, и все остальные двигаются по орбитам вокруг него, а сам он не нуждается в том, чтобы действовать, ему достаточно быть. Конечно, существует немало исторических примеров деятельных императоров, а в новейшие времена они осуществляют практические функции от имени народа (приветствуют иностранных лидеров, следят за соблюдением порядка в отношении исторических мест, связанных с императорской семьей). Это напоминает двусмысленное положение современных европейских монархов, которые при демократических режимах осуществляют церемониальные обязанности, зависят от государственных выплат и не имеют реальной власти. Но на фундаментальном уровне тэнно — фигура статичная, это образ, который служит ориентиром для всех остальных.

Начиная с эпохи Хэйан гораздо чаще стали употреблять термин микадо. Это коренное японское слово, буквально означающее «величественные врата» или «высокие врата». Это указание на ворота, которые вели во внутренний дворец, где скрывался от посторонних взглядов император и его гарем. Хотя в VII и VIII веках императоры часто возглавляли крупные события и действовали активно, к IX веку они всё чаще уединялись во дворце и держались вдали от всех.

По традиции трон наследовал мальчик из императорской семьи. При японском дворе не практиковалось право первородства, при котором наследником автоматически становится старший из сыновей прежнего правителя. Любой принц императорской крови мог быть избран в качестве наследника при условии, что его мать также обладала достаточно высоким происхождением. Обычно у императоров было множество наложниц разного ранга, но только одна из его спутниц считалась императрицей, и такая женщина всегда принадлежала к числу высшей аристократии. Только ее дети — или же отпрыски наложниц самого высокого ранга — считались достойными того, чтобы претендовать на престол. Эта модель изменилась в начале ХХ века, и сегодня император имеет только одну жену, причем может выбрать любую женщину (в теории, на практике же общественное мнение вынуждает его выбирать невесту из определенного круга).

Женщины не должны были наследовать престол, но в некоторых случаях они становились императорами. Пять женщин занимали трон в период Нара, когда смерть наследников-мужчин из правящей ветви императорской семьи вынуждала выбирать в качестве наследников принцесс императорской крови. Две другие оказались на троне при сходных обстоятельствах, но намного позже — в начале XVII и в середине XVIII века. Поскольку в японском языке нет слов мужского и женского рода, эти женщины тоже носили титул тэнно. Возникали дискуссии, как называть их на европейских языках, ведь понятие «императрица» означает высший ранг в императорском гареме. В этой книге мы будем использовать понятие «правящая императрица», хотя точнее было бы сказать «император-женщина».

Император-женщина

• В истории Японии было несколько случаев, когда женщины становились императорами

• Пять императоров-женщин правили в период Нара, один раз женщина передала престол другой женщине

• Император-женщина тоже звалась тэнно. В европейской терминологии можно назвать ее «правящей императрицей»

В ЧЕМ СОСТОИТ РОЛЬ ИМПЕРАТОРА?

Основываясь на двух наиболее употребительных определениях, можно предположить, что самые известные функции императора — это находиться в центре страны и скрываться внутри дворца. Обе роли весьма пассивные. И японский император, в отличие от, например, римских, редко был активным деятелем. Он служил осью империи, а не главным военачальником. Но он делал нечто большее, чем просто существовал. Император был не только потомком богов, но и их главным представителем на земле. В этом статусе он должен был совершать церемонии во имя благополучия всей страны. Многие из этих церемоний — по крайней мере, в раннее время — были связаны с почитанием ками и закладывали основы синто. Однако были и ритуалы другого рода: буддистские, конфуцианские, пришедшие с континента и быстро перемешавшиеся между собой.

Помимо проведения церемоний император соблюдал порядок годичного календаря. Будучи метафизическим центром империи, он отвечал за то, чтобы события происходили в правильное время и в должной последовательности. Для этого император давал имя новому правлению, запуская календарь с первого года новой эры. Эта практика сохраняется в Японии до наших дней: наряду с западным календарем существует традиционный японский со счетом лет по годам царствования. Сейчас страной правит император Нарухито, вступивший на престол в мае 2019 года. Тот год стал первым в новой эре Рэйва, что означает «прекрасная гармония». 2020 год стал вторым годом Рэйва, 2021-й — третьим и так далее. Смена календаря происходит в день вступления на престол нового императора, так что с января по апрель 2019 года прошли четыре месяца 31-го года эры Хэйсэй (правление императора Акихито, отрекшегося от престола).

До 1868 года японский календарь строился исключительно по годам правления. Хотя современным императорам по закону запрещено менять название эры в течение правления, прежним правителям это дозволялось. Такой церемониальный перезапуск календаря должен был успокоить народ, если происходили неблагоприятные события: эпидемия или война поражали страну. В одном исключительном случае в течение одного солнечного года сменились три эры: 749 год начался как 21-й год Тэмпё, потом стал первым годом Тэмпё Кампо, а несколько месяцев спустя — первым годом Тэмпё Сёхо! Решение изменить название эры, выбрать два или четыре обозначающих ее иероглифа принималось на государственном совете. В наши дни имя выбирает группа ученых и политиков, и в случае с Рэйва (эра нынешнего императора Нарухито) прошли серьезные публичные дебаты на эту тему.

Набор гравированных листов конца XIX века «Зерцало почитаемых богов и уважаемых императоров нашей страны», представляющих самых знаменитых мифологических и исторических персонажей

Scripps College, Claremont, California

Роль тэнно необязательно включала функции политического лидера. Придворная верхушка, а позднее правительство сёгуна брали на себя решение большинства важных и текущих повседневных забот государства. Японский император был пассивным источником власти, запертым внутри дворца, периодически он (или в редких случаях она) взаимодействовал с ками и другими силами, которые создали эту страну. Император представлялся как ось мира, вокруг которой вращалась вся империя, он оставался наиболее значительной связью между людьми и ками. Эти качества проистекали из мифов о первых императорах.

Император и японский календарь

• Император отвечает за управление календарем

• Вступая на престол, он выбирает название для своей новой эпохи, перезапуская календарь с года первого

• В прежние времена можно было повторять процедуру в случае необходимости, например при значительном событии (позитивном или негативном), чтобы дать истории новое начало

• В Новейшее время император совершает ритуал только один раз

• В Новое и Новейшее время название эпохи подбирает совет из ученых и политиков, а император только утверждает их выбор (поскольку сам больше не обладает политической властью)

ЛЕГЕНДАРНЫЕ ИМПЕРАТОРЫ

Первый из трех свитков «Кодзики» заканчивается рождением Дзимму. Второй свиток этих древних хроник начинается с описания юности Дзимму, завоевания им Ямато и восхождения на престол в качестве первого императора (см. главу 2). Этот свиток доходит до правления пятнадцатого императора, известного как Одзин (по традиции годами правления считаются 270–310). Третий свиток «Кодзики» начинается с рассказа о сыне Одзина, императоре Нинтоку (по традиции годами правления считаются 313–399). С момента Реставрации 1868 года до окончания Второй мировой войны в 1945 году эти хроники считались буквальной историей[39]. В ту эпоху школьные учебники подавали жизнеописания легендарных императоров как собрание подлинных исторических фактов, включая невероятную продолжительность жизни и правления. Значительная часть такой учебной программы, по сути, была пропагандой, направленной на прославление Синтоистского государства и системы императорского правления, какими они виделись с периода Мэйдзи до войны.

Восемь «неучтенных» императоров

Дзимму умер после 75 лет правления. Его наследником стал второй сын от супруги Химэтатара-Исудзу-химэ по имени Суйдзэй (по традиции годами правления считаются 581–549 до н. э.). Он открывает серию из восьми правителей, о которых хроники практически ничего не сообщают: Суйдзэй, Аннэй Итоку Косё Коан Корэй Когэн и Кайка Современные исследователи называют их неучтенными или незарегистрированными императорами. Их имена названы и в «Кодзики», и в «Нихон сёки», к этому добавлено местоположение их дворцов и гробниц, даты жизни и правления, имена жен и детей, но больше не известно ничего. Каждый из этих императоров — старший или второй по старшинству сын предшественника. В целом их правление длилось более семисот лет — слишком долгое время, чтобы не происходило ничего примечательного.

Учитывая отсутствие информации об этих восьми императорах, ученые не раз задавались вопросом, почему эти имена вообще были включены в список легендарных правителей. Одна гипотеза состоит в том, что такая вставка позволяла отодвинуть царствование Дзимму в более глубокую древность. Благодаря восьми невероятно долгим правлениям потомков Дзимму оказывается на расстоянии не в несколько сотен лет от момента создания хроник, а более тысячелетия.

Такой прием позволил двору периода Нара претендовать на более значительную древность и историю, сопоставимую с историей императорского двора Китая, если не более продолжительную. Кроме того, за счет такого «удлинения» другие претенденты из соперничающих кланов, имевшие собственные мифы о предках, лишались шансов бросить вызов императорам, родословие которых описывалось в древнейших частях обеих хроник.

Почему некоторые императоры считаются легендарными?

• Современные ученые сомневаются, что первые пятнадцать императоров, упомянутых в «Кодзики» и «Нихон сёки», существовали на самом деле

• Нет никаких археологических или достоверных исторических свидетельств их существования

• Хроники наделяют этих императоров невероятно долгой жизнью и временем правления, порой более века длиной

Император Судзин

• Десятый император хроник и первый после Дзимму, о ком известны подробности правления

• На пятый год его правления случилась эпидемия. Его тетя была одержима ками Омо-но Нуси (Великий Повелитель Всего), который потребовал, чтобы Судзин поклонялся ему

• Отдал приказ построить святилище Омо-но Нуси на горе Мива, чтобы покончить с эпидемией; предположительно, построил и святилище Омива у подножия горы

• Умер в возрасте 118 лет, как говорят хроники

• Выбрал младшего сына Икумэ своим наследником, тот стал императором Суйнином

Построение государства: Судзин и Суйнин

Десятый император в хрониках известен под именем из двух иероглифов — Судзин (по традиции годами правления считаются 97–30 до н. э.). Судзин первым после Дзимму предстает в повествовании с подробностями правления, а не только с указанием, где стоял его дворец, где императора похоронили и как звали его жен и детей.

Согласно хроникам, Судзин был вторым сыном предыдущего императора по имени Кайка. На пятый год правления Судзина разразилась эпидемия, выкосившая население центральных провинций (современный регион Кансай). Несмотря на молитвы, обращенные к Аматэрасу и другим великим богам, облегчения не наступало. Судзин решил посвятить Аматэрасу новый храм за пределами дворца и поставил его верховной жрицей одну из своих сводных сестер. Однако она заболела. Тогда он выбрал другую сводную сестру, но та не только заболела, у нее еще и выпали все волосы[40].

Вскоре после болезни второй сестры стала одержимой тетя Судзина: она начала говорить голосом могущественного ками, которого звали Омо-но Нуси буквально Великий Повелитель Всего. Это был бог горы Мива, одной из тех, что окружают узкую котловину Ямато и находятся напротив предполагаемого места дворцов Дзимму и его потомков. Омо-но Нуси потребовал, чтобы Судзин поклонялся ему наравне с Аматэрасу. Для этого ками приказал назначить его жрецом человека по имени Отатанэко За это Омо-но Нуси обещал покончить с эпидемией.

Судзин был потрясен тем, что такой важный ками оставался неизвестным и никем не почитался. Император немедленно отдал распоряжение о прославлении священной горы Мива и установке святилища у ее подножия. Затем повелитель распорядился, чтобы по всей Японии искали человека по имени Отатанэко. Его нашли в Кавати (восточная часть современной префектуры Осака), привели к горе Мива и назначили верховным жрецом Омо-но Нуси. Как только Отатанэко совершил необходимые ритуалы, эпидемия пошла на спад. «Кодзики» объясняет, что на самом деле Отатанэко был сыном молодой женщины и самого Омо-но Нуси, поэтому и стал самым подходящим служителем бога, то есть собственного отца[41].

Святилище Омива («Святилище Великого Бога») и по сей день стоит у подножия горы Мива. В отличие от большинства синтоистских храмов, в Омива нет главного зала. Его роль выполняет сама гора, на вершину которой ведет множество древних троп. По ним поднимаются мужчины, которые хотят общаться с ками горы Мива. Изначально женщин на гору не допускали из страха разгневать Омо-но Нуси, но в последние десятилетия эта практика изменилась.

Судзин был не только первым после Дзимму императором, удостоившимся подробного повествования, но и тем, кто продолжил начатый Дзимму процесс объединения Японии. Преодолев кризис Мива, он направил войска на покорение всех четырех четвертей страны. Каждую из них он «умиротворил», поставив в подчинение наследникам Аматэрасу. Хотя хроники уверяют, что к тому моменту миновало не менее шестисот лет со дня смерти Дзимму, с точки зрения императорского двора большая часть архипелага оставалась дикой и непокорной. Сегодня исследователи полагают, что эти «бунтующие» части империи были мелкими племенами и королевствами, названия которых затерялись в истории. Правители Ямато покорили их, видимо, не ранее III или IV века н. э. Но в рассказах хроник эти земли нуждались в мире и разумном правлении, так как прежде ими владели ужасающие силы зла, восстававшие против законных императоров, власть которых освящена волей ками.

На шестидесятый год своего правления Судзин пожелал взглянуть на сокровища храма Идзумо. Он направил своих посланцев в это святилище, расположенное в нескольких днях пути от его дворца, чтобы они принесли сокровища ко двору. Хранителем сокровищ был властитель Идзумо по имени Идзумо Фурунэ но он отправился по делам на север Кюсю, и его младший брат Идзумо Иринэ передал сокровища императорским посланцам. Вернувшийся Фурунэ пришел в ярость. Он пригласил Иринэ в баню, приказав тайно подменить его меч на деревянный, пока брат будет в бассейне. Затем Фурунэ вызвал Иринэ на дуэль, фальшивый меч молодого человека сломался, и Фурунэ убил его. Новость об этом дошла до Судзина, который был в ужасе и немедленно послал войско во главе с двумя генералами, чтобы наказать Фурунэ. И они в этом преуспели.

Согласно обеим хроникам, Судзин умер в возрасте 118 лет. Чтобы решить вопрос о престолонаследии, перед смертью он вызвал двух сыновей от главной жены и попросил их поведать ему свои сны. Старший сын, принц Тоёки видел во сне, как поднимается на вершину горы Мива. Там он восемь раз вонзил в землю копье и восемь раз взмахнул мечом в направлении неба. Младший сын, принц Икумэ тоже видел сон о восхождении на гору Мива. Однако на вершине он обнаружил участок, огороженный священными веревками, а внутри воробьи ели просо. Икумэ пробежал вокруг этого участка, распугивая воробьев и спасая просо. Выслушав сыновей, Судзин понял, что именно Икумэ предназначено обеспечить народу процветание, и выбрал наследником младшего сына.

Икумэ стал императором под именем Суйнин (по традиции годами правления считаются 29 до н. э. — 70 н. э.). О его правлении хроники рассказывают меньше, чем о правлении отца, но всё же упоминают, что он решил несколько важных задач. Одна из них — основание Великого храма Исэ, который по сей день остается центром культа Аматэрасу. Он находится в современной префектуре Миэ, на тихоокеанском побережье к югу от города Нагои. По прямой — всего несколько километров от Нары, но путь преграждают скалистые горы Ига. Даже сейчас, чтобы попасть в Исэ, надо либо идти морем вокруг полуострова Кии, либо пробираться речными долинами и горами на север. Удаленное место для святилища выбрала дочь Суйнина, принцесса Ямато-химэ когда отец попросил ее найти дом для Аматэрасу, который богиня сочла бы достойным поклонения ей. Ямато-химэ двадцать лет искала такое место, прежде чем выбрать побережье Исэ. Принцесса стала первой верховной жрицей нового святилища Сайо (Деву Исэ).

Внутреннее святилище Исэ в 1910-1911 гг. Считается, что его архитектурный стиль воспроизводит форму древнеяпонских хранилищ периода Кофун или даже более раннего времени

New York Public Library

Сайо была молодой незамужней женщиной из императорской семьи, и в дальнейшем именно таких девушек выбирали в главные жрицы Аматэрасу в Исэ. Каждая новая Сайо жила в Исэ вплоть до назначения следующей жрицы, что обычно происходило при смене императора. Процесс передачи такого служения включал ряд церемоний и обрядов очищения, а затем Сайо должна была до конца своего проживания в Исэ воздерживаться от нечистых занятий, в том числе от секса. Эта традиция сохранялась до позднего Средневековья и только потом была утрачена. В эпоху Хэйан, когда роль жрицы была наиболее важной, Сайо часто представлялась фигурой романтичной. Ритуальная неприкасаемость жрицы делала ее потенциальной героиней трагических романов. И хотя история Ямато-химэ присутствует и в «Кодзики», и в «Нихон сёки», археологические свидетельства, а также упоминания в поэтической антологии VIII века «Манъёсю» позволяют датировать появление первой жрицы Исэ правлением императора Тэмму, то есть концом VII века[42].

Суйнин женился на Сахо-химэ (Госпожа Прекрасных Перьев), которая приходилась ему племянницей. Сахо-химэ была близка со своим старшим братом Сахо-хико и тот очень расстроился, когда сестра вышла замуж за правителя. Он потребовал у нее ответа, кого она любит больше — брата или мужа. Сахо-химэ была озадачена и смущена, тогда Сахо-хико напомнил ей, что она начнет стареть и Суйнин перестанет ее любить, а он, брат, никогда не разлюбит. Убедившись в верности сестры, Сахо-хико уговорил ее убить Суйнина, пока тот спит. Сахо-химэ дождалась, когда император заснул, положив голову ей на колени, а затем достала кинжал и попыталась поразить мужа в шею, но поняла, что не в силах сделать это. Трижды пыталась она осуществить это намерение и трижды опускала руку. Тут проснулся Суйнин и спросил, почему у жены кинжал. Разрыдавшись, Сахо-химэ рассказала Суйнину о заговоре против него, а потом бежала из дворца.

Сахо-химэ и Сахо-хико скрывались в своем укрепленном доме в северной части котловины Нары. Суйнин привел туда войска и осадил мятежников. Тогда Сахо-химэ сообщила императору, что беременна от него и готовится родить сына. Суйнин снял осаду и позволил жене дождаться родов. Отвергнутой императрице было указано передать ребенка мужу. В воротах Суйнин поставил стражников, приказав схватить Сахо-химэ, когда она пройдет мимо них с ребенком на руках. Однако Сахо-химэ узнала об этом замысле, побрила голову, сделала из волос парик, а потом надела платье из ткани, выдержанной в саке и оттого подгнившей. Когда стражники попытались схватить ее, парик и обрывки одеяния остались у них в руках, а Сахо-химэ вывернулась, оставила новорожденного принца на земле и убежала назад, к брату. Сахо-хико в очередной раз спросил сестру, кого она любит больше, и теперь она без колебаний ответила — своего брата. Суйнин тем временем приказал войску ворваться в дом. В бою погибли и Сахо-хико, и Сахо-химэ.

Сына Суйнина и Сахо-химэ звали принц Хомуцувакэ Согласно «Кодзики», даже когда он вырос и его борода «стала длиной в восемь ладоней», он так и не научился говорить[43]. Однажды Хомуцувакэ увидел в небе прекрасного лебедя и попытался что-то сказать. Суйнин был удивлен и послал охотника поймать птицу. Тому удалось сделать это в стране Коси (позднее провинции Этидзэн, Эттю и Этиго; современные префектуры Фукуи, Тояма и Ниигата). Лебедя доставили во дворец и показали принцу Хомуцувакэ. Принц снова пытался заговорить, но не смог. Ночью разочарованному Суйнину приснился странный сон: некий голос поведал ему, что великий дух Идзумо желает, чтобы в его честь поставили святилище. Император проснулся и понял, что сможет исцелить сына, если поставит новый храм в честь Окунинуси, который некогда правил страной Идзумо.

Суйнин отправил Хомуцувакэ и несколько других принцев в Идзумо. По дороге с ними происходили разные приключения, но Хомуцувакэ по-прежнему не обладал даром речи. Наконец они прибыли в Идзумо, воздали честь Окунинуси и построили большое святилище, сегодня известное как храм Идзумо (в современной префектуре Симанэ). Когда они собрались уезжать, принц Хомуцувакэ оглянулся назад и внезапно воскликнул: «Как прекрасно выглядит это святилище!» А затем спросил, действительно ли оно построено в честь Окунинуси. Услышав его голос, собравшиеся вокруг принцы и их спутники пришли в неописуемую радость. Известие дошло до императора, и тогда Суйнин направил еще больше людей, чтобы расширить и украсить святилище.

Правление Суйнина примечательно еще несколькими моментами. Он впервые определил систему провинций внутри империи, дал имена им и населявшим их народам. В начале правления он устроил соревнование по борьбе, которое, вероятно, происходило у подножия горы Фудзи (хотя это не является точно установленным фактом), и то соревнование дало начало борьбе сумо. Наконец, при Суйнине стали возделывать земли по всему южному Хонсю. Император умер в возрасте 138 лет, и на престол вступил его сын Отараси-хико Осировакэ, принявший тронное имя Кэйко (по традиции годами правления считаются 71–130 н. э.).

Изображение святилища Идзумо, выполненное для подготовки к его обновлению, 1875 г.

National Archives Japan, Tokyo

Хотя некоторые сказания о тех временах довольно кровавые и жестокие, они должны были показать, насколько бессмысленно противостоять императорскому двору. Императоров защищали могучие ками, и восстание против правителя было обречено на поражение. Даже императрица (например, Сахо-химэ) не могла избежать кары за бунт против супруга. Хотя современные исследователи не считают ни императора Судзина, ни императора Суйнина реально существовавшими деятелями, однако и в «Кодзики», и в «Нихон сёки» их деяния воспринимаются как достоверные исторические факты. В рассказах о них, как это часто бывает в истории, есть безусловная предвзятость: стремление показать императорский клан не только могущественным, но и единственно возможным. Однако значение императоров не сводилось только к их божественному праву на правление. Истории о создании имперских святилищ в Миве, Идзумо и Исэ подчеркивают: суть правления не только в завоевании и подчинении, но и в строительстве. Этот мотив будет сохраняться и в дальнейшем повествовании о следующих императорах, причем результаты будут еще более выразительными.

Насилие и победа: Кэйко и Ямато Такэру

Как и его отец Суйнин, Кэйко был избран наследником престола в обход старшего брата. Прежде чем назвать своего преемника, Суйнин спросил двух принцев об их самых сильных желаниях. Старший брат пожелал лук и стрелы, а младший (будущий император Кэйко) — всю империю. Довольный амбициями второго сына, император Суйнин сделал его своим наследником. Кэйко извлек максимум из осуществленного желания, расширяя границы императорских владений, как делали до него отец и дед. В «Нихон сёки» рассказывается о путешествии Кэйко в южную часть Хонсю и на Кюсю — он хотел осмотреть свои земли, возглавить войска и сокрушить врагов. Путешествие Кэйко столь далеко от дворца было необычным делом для императора и в легендарные времена, и в периоды точно зафиксированной истории.

Правление Кэйко было примечательно и деяниями одного из его сыновей. Принц Оусу или Маленькая Ступка, позднее получивший известность под прозванием Ямато Такэру Храбрец из Ямато, был младшим из двух сыновей, рожденных первой императрицей, супругой Кэйко. Старшим братом был принц Ёусу или Большая Ступка. Однажды Кэйко заметил, что Ёусу давно не появлялся при дворе, а потому послал Оусу узнать, что происходит. Оусу был известен свирепым нравом и тягой к битве, и, обнаружив, что Ёусу не желает подчиняться распоряжениям отца-императора, он впал в ярость, убил старшего брата, оторвал у него руки и ноги, а затем доставил тело во дворец и положил перед троном.

Кэйко был шокирован, даже испуган жестокостью сына. Однако Оусу желал лишь служить отцу. Тот предоставил принцу такую возможность, удалив его от дворца, чтобы другие члены семьи оставались в безопасности: Кэйко направил его сражаться с врагами империи. Прошел слух, что далеко на юге, на самой оконечности острова Кюсю, живет народ кумасо, возглавляемый сильным и гордым лидером по имени Кумасо Такэру Храбрец из Кумасо. На западе, в стране Идзумо, вокруг святилища поднял восстание другой вождь местного племени — Идзумо Такэру Храбрец из Идзумо. Кэйко решил отправить принца Оусу на юг, чтобы тот разгромил Кумасо Такэру, а затем на запад, против Идзумо Такэру. В честь назначения сына военачальником Кэйко присвоил ему имя Ямато Такэру, то есть Храбрец из Ямато.

Сначала Ямато Такэру отправился в Исэ, где встретил свою тетю Ямато-химэ, которая все еще была верховной жрицей. Она дала ему женскую одежду и проводила в дорогу. Оттуда он проследовал дальше на юг, пересек Внутреннее море и высадился на южном побережье Кюсю. Оказавшись в стране Кумасо, он облачился в женское платье, подаренное тетей. Красота его была поразительна, он прекрасно выглядел и как мужчина, и как женщина. И бунтовщик Кумасо Такэру немедленно увлекся новой дамой. Не зная, кто перед ним, он попросил незнакомку стать его женой. Ямато Такэру застенчиво согласился, но спрятал в свадебном наряде меч. После пиршества они с Кумасо Такэру остались наедине, и тогда Ямато Такэру сбросил женское платье, явившись в своем истинном виде, и убил «мужа» прямо на приготовленном ложе. Затем он сложил и пропел стихи о победе. Тогда умирающий Кумасо понял, кто перед ним, и признал власть императора над своей землей.

Покорив страну Кумасо, Ямато Такэру отправился в Идзумо, где, к его удивлению, Идзумо Такэру принял его очень сердечно. Несмотря на гостеприимство хозяина, Ямато Такэру не забывал о своей цели и на следующий день после прибытия подменил тайком меч Идзумо Такэру на деревянную подделку, прежде чем бросить вызов на бой. В поединке фальшивый меч Идзумо Такэру сломался, и Ямато Такэру пронзил противника. Таким образом, он повторил трюк Идзумо Фурунэ, одного из противников императора Судзина, жившего двумя поколениями раньше, использованный тем против собственного брата. Вероятно, обе легенды являются отголосками одного события.

Ямато Такэру вернулся ко двору, и император Кэйко поздравил его с успехом в умиротворении запада и юга. Однако он по-прежнему опасался сына и потому решил поручить ему еще одну кампанию. На дальнем северо-востоке лежала страна эмиси, народа, который отказывался подчиняться империи. Кэйко хотел, чтобы Ямато Такэру покорил и их. Передав принцу свой приказ, Кэйко немедленно проводил его в путь. Ямато Такэру, расстроенный резкостью отца, снова начал путешествие с посещения святилища в Исэ и беседы с тетей. Ямато-химэ утешила племянника и подарила ему священное сокровище — меч Кусанаги, Скашивающий Траву. Именно его извлек Сусаноо из хвоста змея Ямата-но Ороти, и этот меч стал одной из трех императорских регалий (см. главу 2). По версии «Кодзики», Ямато-химэ также дала племяннику мешочек с кремнем.

Ямато Такэру (стоит в центре) покоряет эмиси в Северной Японии

Los Angeles County Museum of Art

Жена Ямато Такэру по имени Ото-Татибана-химэ попросила супруга взять ее с собой в поход в страну эмиси. Здесь в «Кодзики» включена история, отсутствующая в «Нихон сёки». Во время путешествия на север отряд Ямато Такэру прибыл в провинцию Суруга (современная префектура Сидзуока), где их встретил местный губернатор, заключивший тайный союз с эмиси. Он направил Ямато Такэру на охоту, а затем послал своих людей поджечь поле, где тот находился. Обнаружив предательство, Ямато Такэру вытащил меч Кусанаги и одним движением подсек траву на поле, оправдав знаменитое имя этого клинка. Затем он достал мешочек, подаренный теткой, и вытащил кремень. С его помощью принц поджег срезанную траву и пустил встречный огонь, который обеспечил ему путь к спасению[44].

Ямато Такэру

• Рожден как принц Оусу, Маленькая Ступка, позднее получил имя Ямато Такэру, то есть Храбрец из Ямато

• Убил старшего брата за то, что тот не подчинялся приказам отца-императора

• Отец, император Кэйко, отправил его на многочисленные завоевания по всем границам, где Ямато Такэру убивал и покорял врагов

• Он и герой-завоеватель, и жестокий палач, заставлявший всех страдать

• Владел мечом Кусанаги (Скашивающий траву), одной из трех императорских регалий

Обе хроники продолжают рассказ эпизодом о прибытии Ямато Такэру в провинцию Сагами (современная префектура Канагава), откуда он собирался пересечь внешнюю часть залива, сегодня известного как Токийский. Все погрузились на корабль, но на середине пути небо потемнело, с моря налетел внезапный шторм. Люди Ямато Такэру были напуганы, но неожиданно заговорила Ото-Татибана-химэ. Она заявила, что шторм — это воля Ватацуми, бога моря, и, если он примет ее в жертву, остальные смогут благополучно достичь берега. Ямато Такэру и все его воины плакали и восхищались отвагой Ото-Татибана-химэ, провожая ее в бурные воды. Она прыгнула за борт и утонула, и шторм немедленно утих.

Ямато Такэру с отрядом отправился дальше на северо-восток, в провинцию Каи (современная префектура Ибараки). Оттуда они начали военную кампанию против народа эмиси, перебили его вождей, вынудили сельских жителей покориться и признать господство императора. Задание было успешно выполнено, но Ямато Такэру горевал по утраченной жене. Возле горы Цукуба (сегодня в городе Цукубе, префектура Ибараки) он встретил старика, согнувшегося под тяжестью лет и горя. Вместе они сложили прекрасные стихи.

Затем Ямато Такэру с отрядом повернул на юго-запад, направляясь домой. От горя и ярости герой стал неосмотрительным, и, проходя мимо горы Ибуки (на границе современных префектур Сига и Гифу), он решил подняться на склоны и поохотиться на кабанов. Увидев огромного зверя, Ямато Такэру выстрелил и ранил его, но вепрь сумел убежать. Однако охотник не знал, что это был не простой кабан, а ками горы Ибуки, который сильно разгневался из-за раны. Ямато Такэру двинулся дальше, но внезапно его охватил непонятный недуг. Герой стал бледен и вял, за несколько дней утратил силы и здоровье. Спутники пытались приободрить его, но стоило им замолчать, Ямато Такэру читал очередной стих, и каждый новый был печальнее предыдущего. Сочинив четвертое стихотворение, он содрогнулся и умер.

Едва его спутники установили последний камень над могилой Ямато Такэру, из-под него выпорхнула белая птица и улетела на юг. Согласно версии «Нихон сёки», птица полетела в Ямато, затем в Кавати, а потом взмыла в небо и исчезла. Люди пытались проследить ее путь, отмечали места, где она опускалась. Позднее на этих двух местах возвели святилища[45]. Их называют Сиратори, святилища Белой Птицы. Узнав о смерти сына, император Кэйко погрузился в печаль.

Легенда о Ямато Такэру — одна из самых знаменитых в японской мифологии. Даже сегодня ее знают все японские школьники, на ее основе написаны романы, сняты фильмы, есть манга и аниме, полностью пересказывающие эту легенду или использующие ее элементы. По сей день существуют святилища Сиратори. Хотя они не относятся к числу наиболее популярных, но их воспринимают как место для молитвы об удаче вообще и в романтических отношениях в частности.

Впрочем, хотя легенда о Ямато Такэру прекрасно известна, ее довольно сложно понять, даже имея научную подготовку. У эпизодов этой легенды много толкований, некоторые из них вовсе не так благожелательны по отношению к императорскому двору, как другие.

Императрица Дзингу и ее пленник

Library of Congress, Washington, D.C.

С одной стороны, Ямато Такэру — доблестный герой, верный сын, повергающий врагов своего государства от имени царственного отца. Он соответствует и образу героя-завоевателя, и воплощению конфуцианской добродетели сыновней почтительности. В то же время он жесток и лишен рыцарственности, а его верность отцу и завоевания по приказу Кэйко приводят к кровопролитию, смертям, отчаянию и разрушениям. Хроники не скрывают, какими сокрушительными были последствия завоеваний Ямато Такэру, как он прибегал к обману и подлости, чтобы победить противника. И все же он тоже приносил жертвы — время и силы, свою жизнь и даже любовь — во имя исполнения желаний императора.

Вероятно, самое важное в этой легенде то, что Ямато Такэру был чистым. Он выполнял приказы императора с чистой, безупречной покорностью, он поражал врагов империи чистой силой. Его не назвать героем в современном смысле слова, но и злодеем он не был.

Вера и завоевание: императрица Дзингу

Как и большинство легендарных императоров, Кэйко прожил невероятно долгую жизнь — 143 года. Его трон наследовал сын Сэйму (по традиции годами правления считаются 131–190). Анналы Сэйму вновь состоят из списка жен и детей, местоположения дворца и гробницы. Вероятно, его тоже следует отнести к числу неучтенных императоров, добавленных в общий ряд, чтобы удлинить династию и отодвинуть правление легендарных императоров в далекое прошлое. После Сэйму на престол вступил его племянник, сын Ямато Такэру, который правил под именем Тюай (по традиции годами правления считаются 192–200). Тюай женился на девушке по имени Окинага-Тараси-химэ, больше известной под тронным именем императрицы Дзингу Она никогда не правила от своего имени (то есть не была императором-женщиной). Ее титул звучал как кого, буквально «позади властителя», — так называли женщину самого высокого ранга в императорском гареме.

И «Кодзики», и «Нихон сёки» сообщают, что на восемнадцатый год правления Тюая беременной Дзингу явился бог моря Ватацуми. Он приказал, чтобы Тюай повел японские войска за море на запад и вторгся в Корею. Тюай посмеялся над этим, что разгневало Ватацуми, который заявил, что император не будет «более править всем поднебесным»[46]. Вскоре Тюай умер, внезапно упав на цитру (струнный инструмент, который во время игры держат на коленях). Регентом стала Дзингу, немедленно исполнившая волю морского бога. Хотя она уже ждала сына от Тюая, это не помешало ей присоединиться к войскам и возглавить поход за море. Легенда гласит, что она силой воли удерживала роды, чтобы ее сын появился на свет уже после завоевания Кореи и стал ее властителем.

Войска Дзингу сначала высадились в регионе Кая, где находилась конфедерация мелких городов-государств (сейчас это южнокорейская провинция Южный Кёнсан)[47]. Оттуда они прошли в глубь полуострова, покоряя южные королевства Пэкче и Силла. Обе хроники утверждают, что после капитуляции каждого правителя Дзингу принимала от него дань и оставляла на троне, но уже в качестве вассала Японии. Среди дани был и меч с семью ветвями, преподнесенный Дзингу королем Пэкче.

Три года спустя после начала похода императрица вернулась на Японские острова во главе победоносной армии. Она привязала камни к подолу, чтобы ребенок оставался в ее утробе, пока она не ступит на японскую землю. Добравшись до Кюсю, Дзингу немедленно родила сына, принца Хомутавакэ Он вырос и вступил на престол под именем император Одзин (270–310).

История императрицы Дзингу, вероятно, одна из самых противоречивых японских легенд. Нет никаких достоверных исторических или археологических свидетельств того, что японская армия ранее XVI века захватывала или как-то иначе контролировала какую-либо часть Корейского полуострова. Однако здесь нам заметно не хватает источников по истории Кореи до наступления Средних веков: самый ранний сохранившийся до нашего времени корейский исторический труд (включающий и мифологизированную историю) — это «Самгук саги» («Записки о трех королевствах», 1145 г.). Китайские исторические источники также не содержат сведений о японском присутствии на полуострове, но они вообще дают совершенно иной взгляд на Японию, не совпадающий ни с одним сказанием древних японских хроник. Несмотря на отсутствие явных свидетельств, многие японцы раннего Нового и даже Новейшего времени твердо верили в реальность Дзингу и ее героическое японское завоевание Кореи. На эту легенду даже ссылались в оправдание позднейшего вторжения на полуостров и жестокости по отношению к корейцам.

Слава Дзингу в Японии привела к ее устойчивой ассоциации с богом Ватацуми, императрице даже поставили святилище в его храмовом комплексе Сумиёси, одном из важных центров синтоизма (в современной Осаке). Когда в 1870-х годах правительство Мэйдзи провозгласило создание Синтоистского государства, Дзингу вошла в учебники истории наряду с другими легендарными императорами. В 1910 году ее имя включили в кампанию по объяснению японской аннексии Кореи, и все тридцать пять лет жестокой оккупации, продлившейся до Второй мировой войны, Дзингу оставалась пропагандистским образом. Тоталитарное правительство представляло ее отважной женщиной, чьи усилия, предпринятые почти 2000 лет назад, в Новейшее время получили закономерное продолжение в виде японской колонизации полуострова.

Для многих корейцев легенда о Дзингу связана с горькими воспоминаниями. В таком контексте попытки доказать или опровергнуть историческую достоверность легенды оказываются слишком тесно связанными с историей войны и колонизации и сложными отношениями двух стран.

ПОЛУЛЕГЕНДАРНЫЕ ИМПЕРАТОРЫ

Сын Дзингу, император Одзин, — последний из правителей, которых исследователи называют легендарными императорами. Начиная с его сына Нинтоку мы переходим к правлению «полулегендарных» императоров. Это не означает, что все рассказы о них считаются достоверным описанием реальной истории, однако археологические раскопки и данные китайских хроник подтверждают существование небольших государств на Японском архипелаге начиная с IV века н. э. В некоторых случаях сохранились и имена, подозрительно похожие на те, что упоминаются в «Кодзики» и «Нихон сёки». Первый государь, в реальности которого никто не сомневается, — это Киммэй (509–571, прав. 539–571), двадцать девятый император в традиционном списке[48]. Тринадцать его предшественников, начиная с Нинтоку, нельзя однозначно признать исторически достоверными, однако ученые соглашаются, что их жизнеописания могли иметь в качестве основы какие-то подлинные сведения. Это отличает их от первых пятнадцати, которые считаются совершенно легендарными. Неясность в отношении второй группы, в рассказе о которой соединяются достоверные факты и вымышленные истории, и заставляет называть этих императоров полулегендарными.

Одзин — последний император, о котором говорится в Среднем свитке хроник «Кодзики». Третий, заключительный свиток начинается с рассказа о Нинтоку. «Нихон сёки» разделена на множество книг-свитков, а потому там сложнее провести разделительную черту между легендарными и полулегендарными императорами. В обеих хрониках заметно, что начиная с Нинтоку жизнеописания правителей становятся менее насыщенными фантастическими событиями и сверхъестественными явлениями. Значительно сокращается продолжительность жизни императоров и длительность их правления, цифры становятся более правдоподобными. Ками всё еще вступают в контакт с представителями императорской семьи, но их активность резко снижается. Другие кланы, страны и народы (в том числе и королевства Кореи) становятся более выразительными участниками повествования.

Период Кофун (ок. 200–538) ассоциируется с этими полулегендарными императорами, так что рассказы хроник подтверждаются археологическими находками. Гробницы и курганы упоминались в преданиях и раньше, но теперь в рассказы включаются подробности о земледелии и работе правительства, и эти детали тоже неплохо коррелируют со сведениями археологии.

Важно подчеркнуть, что мифология не заменяется реальной историей внезапно, в одно мгновение. Переход — это тонкий процесс, и для тех, кто писал «Кодзики» и «Нихон сёки», вероятно, никакого перехода и не было видно, поскольку они соединяли рассказы о легендарных и полулегендарных правителях в единое целое, воспринимали их как часть общей официальной истории мира, каким ее видели при дворе периода Нара. Однако, описывая события V и VI веков, составители хроник давали гораздо больше информации о жизни Японии, чем в сказаниях о ранних императорах.

Начало культуры: Одзин и Нинтоку

Правление Одзина, последнего из легендарных императоров, отмечено первым появлением в Японии континентальной культуры — письменности, искусства и ремесел наподобие тех, что существовали в Китае и Корее. Для развития нарратива хроник Одзин не столь важен, чем его мать Дзингу или сын Нинтоку но именно в его правление появились некоторые впечатляющие новшества.

Словно игнорируя прежние претензии Дзингу на получение дани от корейских королевств Силла и Пэкче, Одзин принимает гостей с полуострова. Одним из них был Вани (кор. Ван-ин), ученый муж выдающихся познаний. Вани привез в Японию списки классических китайских сочинений, в частности «Аналекты» Конфуция и «Тысячесловие» (кит. Цянь цзы вэнь, яп. Сэндзимон). Эти две книги использовались для обучения детей и молодых людей чтению и письму на китайском языке по всей древней и средневековой Восточной Азии. Вани взялся обучить принца, сына императора (старшего брата того, кто в итоге стал императором Нинтоку)[49]. Приезжие с континента привезли с собой и новые способы гадания, и технологии, известные за морем. Одзин тепло принимал их и позволил обучить своих придворных новым знаниям и мастерству.

Император Нинтоку в одеянии в стиле эпохи Хэйан обозревает свои земли

British Museum, London

На самом деле «Тысячесловие» было составлено в Китае не раньше V века, так что сообщение о нем в анналах Одзина — явный анахронизм. Однако эта история может отражать реальный опыт культурной памяти. Чтение, письмо и разные технологии, принесенные из Китая, появились в Японии или в период Кофун, или в начале периода Асука (538–710). Передвигая подробности этого процесса в более древние, отчасти мифологические времена, связывая их с деятельностью одного из ранних императоров, составители хроник превращали эти воспоминания в нечто большее. Технологии и знания ко двору Одзина принесли иностранцы, но они прибыли в Японию, чтобы почтить ее правителей, а не смотреть свысока. С точки зрения Древнего Китая, не говоря о ранних корейских королевствах, архипелаг представлял собой весьма отсталое место. Однако хроники претендуют на то, чтобы даже это показать с выгодной стороны: японские императоры заслуживали того, чтобы из-за рубежа им привозили и подносили дары, причем добровольно и с почтением.

У Одзина было одиннадцать жен и множество детей. Фаворитами были принц Оямамори сын второй жены, и Осадзаки сын супруги наивысшего ранга. Оба они были сильными и благородными, преданными отцу. Оямамори был старше, но ранг Осадзаки был выше. Одзин пригласил их к себе на беседу, чтобы выбрать наследника. Вместо того чтобы бороться за престол, Оямамори отказался в пользу своего сводного брата. Но Осадзаки сделал то же самое, ссылаясь на то, что он младше и было бы нарушением сыновнего долга забегать вперед Оямамори. Трижды оба раскланивались и обменивались любезностями, уступая друг другу первенство. Одзин был поражен моральными качествами сыновей. Затем Оямамори умер, вероятно, чтобы наступила полная ясность с наследованием престола («Кодзики» утверждает, что он скончался от болезни, а в «Нихон сёки» причины не названы). Таким образом, Осадзаки оказался на троне и стал императором под именем Нинтоку. Именно он открывает в хрониках череду из тринадцати императоров, которых сегодня считают полулегендарными.

Вскоре после восшествия на престол Нинтоку впервые в империи перенес дворец за пределы провинции Ямато (современная префектура Нара). Дворец разбирали и перемещали при каждой смене властителя, чтобы защитить нового императора от ритуальной нечистоты, вызванной смертью предшественника. Но Нинтоку перенес свой дворец в порт Нанива (сегодня это часть Осаки). Согласно «Нихон сёки», дворец поставили прямо над портом и прорыли канал, чтобы облегчить торговлю. На третий год правления Нинтоку поднялся на гору, чтобы осмотреть свои владения. Он был удивлен, заметив, как мало дымков поднимается над разожженными очагами, обратил внимание и на скверное состояние крыш и полей. Нинтоку немедленно провозгласил указ: жителей на пять лет освободили от налогов. На седьмой год правления он снова поднялся на гору и был рад видеть, как много очагов горят кругом, как зеленеют поля и какими ухоженными стали кровли. Его щедрость вызвала всеобщую любовь простого населения, отсюда и его имя из двух китайских иероглифов: Нинтоку означает «справедливый и добродетельный».

Однако самая знаменитая история про Нинтоку связана с мотивом супружеской измены. Его первой женой была Ивано-химэ происходившая из могущественного клана Кадзураки. Нинтоку был очень нежен с ней, и между ними царила любовь. Затем император отправился в страну Киби (современные префектуры Окаяма и Хиросима) и там влюбился в свою двоюродную сестру, принцессу Ята Слухи об их романе достигли Ивано-химэ, оставшейся в Наниве. Расстроенная императрица удалилась в горы. Там она сочинила четыре стихотворения о любовной тоске, впоследствии включенные в знаменитую поэтическую антологию VIII века «Манъёсю». Стихи ее сложны, они выражают и тоску по императору, и нежелание выносить сложившуюся ситуацию. Вот, например, второе из четырех стихотворений:

Чем мне так жить, Тоскуя о тебе, О, лучше б умереть, Чтоб изголовьем стало Подножие высоких этих гор[50].

Стихи Ивано-химэ непохожи на другие старинные песни, сохраненные в составе «Кодзики», «Нихон сёки» или «Манъёсю». Некоторые исследователи полагают, что на самом деле это стихи VII или VIII века, которые были приписаны Ивано-химэ, чтобы связать их с трагической любовной историей. Согласно хроникам, ее стихи произвели нужное впечатление: Нинтоку вернулся в Наниву, обнаружил, что первая жена покинула дворец, и отправился на ее поиски. Он пообещал всегда любить ее, и Ивано-химэ вернулась. Хотя принцесса Ята и три другие наложницы остались при дворе Нинтоку, только Ивано-химэ считалась императрицей, и она стала матерью его наследников.

Легенда о Нинтоку и Ивано-химэ ставит поэзию в центр нарратива. Начиная с VIII века умение сочинять стихи стало обязательным навыком японских аристократов, популярно это искусство и по сей день. В Японии существует богатая литературная традиция, и некоторые ранние поэтические произведения упоминают персонажей и события из древней мифологии. Однако важнее, что поэзия стала способом выражения чувств. Многие великие произведения японской литературы включают эпизоды, когда герои обмениваются стихами, соблазняя, показывая свое горе, любовь, тоску. В этом контексте стихи Ивано-химэ дают мифологический образец того, как может быть использована поэзия.

С Нинтоку связывают несколько важных памятников периода Кофун, однако безусловных доказательств, что они принадлежат его правлению, у нас нет, так что он остается фигурой полулегендарной. Эти памятники либо исторически связаны с ним, либо намекают на существование подобного правителя в подходящее время. Вероятно, самым поразительным сооружением является курган Дайсэнрё Кофун, крупнейшая могильная насыпь в Японии. Она находится в современном городе Сакаи в префектуре Осака, в нескольких километрах к юго-востоку от древней Нанивы. Расположение кургана вполне может подходить императору Нинтоку, о его гробнице говорится и в «Кодзики», и в «Нихон сёки», а ученые XIX века были убеждены, что Дайсэнрё и есть та легендарная гробница. Проблема в том, что мы понятия не имеем, кто построил курган, хотя он, несомненно, был возведен могучим местным правителем. Основание насыпи в восемь раз превышает пирамиду Хеопса в Египте, форма напоминает замочную скважину. Считается, что для создания кургана две тысячи человек должны были трудиться более шестнадцати лет. Из-за того, что официальный статус памятника — могила древнего императора, здесь запрещено проводить археологические раскопки, хотя в октябре 2020 года такой запрос достаточно серьезно рассматривался в японском правительстве. На данный момент курган продолжает хранить свои тайны.

От мифа к истории

У Нинтоку и Ивано-химэ было четыре сына. Старший наследовал отцу как император Ритю (400–405). Он был вторым (после несчастного Тюая) императором с коротким сроком правления и первым — с реалистичной продолжительностью жизни. После смерти Нинтоку сын от одной из наложниц низкого ранга поднял восстание, в результате которого Нанива была сожжена дотла. Ритю бежал в Ямато, древнее владение императорского клана. Проезжая мимо горы Икома (на границе современных префектур Осака и Нара), он увидел в отдалении дворец, охваченный пламенем. В печали Ритю сочинил стихотворение и только потом двинулся дальше:

Склоны Нанивы, Остановившись, бросаю взгляд: Дрожащий воздух, Группа горящих зданий Вокруг дома моей жены[51].

В итоге Ритю подавил бунт, но вскоре умер. Двое его братьев стали императорами вслед за ним, и это первый пример в хрониках, когда несколько властителей принадлежали одному поколению. Сначала императором стал Хандзэй (406–410), гигант три метра ростом с огромными зубами, как описывает его «Кодзики». Хандзэй взошел на престол, хотя у Ритю остались два сына, которые тихо исчезают из повествования. Но правление Хандзэя также оказалось кратким, пять лет спустя умер и он, и на престол вступил третий сын Нинтоку — Ингё (410–453). Он правил долго, однако не сказочно долго. Ингё пользовался популярностью, его правление было по большей части мирным, и, когда он скончался, прибыли послы корейского королевства Силла, чтобы выразить соболезнования.

В хрониках появляются путаные детали реальной истории, постепенно вытесняя более стройные мифологические сюжеты. В рассказе о правителях, вступавших на трон после Ингё, очень мало сверхъестественного. До прихода бесспорно исторически подлинного Киммэя было еще девять полулегендарных императоров, которые становились всё более похожими на обычных людей. Они строили дворцы, проводили церемонии для умиротворения ками, подавляли восстания и организовывали общественные работы. Повествование хроник медленно продвигается от совсем мифических времен к современности их авторов и так же медленно переходит от эпоса к повседневности. Некоторые императоры, например Юряку (456–479), двадцать первый по списку[52], еще вступает в общение со сверхъестественными существами, обычно в романтических эпизодах или в связи с личным поединком. Юряку, кстати, считается наиболее реальным из всех полулегендарных императоров. Японский правитель со сходным именем примерно в то же время упоминается в китайских хрониках, а знаменитый меч, найденный в захоронении на территории современной префектуры Саитама к северу от Токио, сохранил надпись о владельце с таким же именем, хотя конкретные подробности правления Юряку, указанные в хрониках, проверить невозможно.

Повествование «Кодзики» фактически завершается на событиях VI века, связанных с правлением Киммэя. О следующих четырех императорах даны только базовые сведения, и список заканчивается на имени Суйко, первой правящей императрицы (императора-женщины). Текст «Нихон сёки» остается единственным сохранившимся повествованием о происходившем в VI и VII веках. Завершающие свитки этой хроники обладают для историков исключительной ценностью, так как с предельной подробностью описывают период Асука. Доходя до времени за одно или два поколения до жизни самих составителей анналов, повествование становится предельно точным. Оно по-прежнему сосредоточено целиком на императорском клане, но в текст включены и явные заимствования из других источников. На этом этапе «Нихон сёки» утрачивает мифологическое содержание, и нам пора расстаться с хрониками, которые больше не могут помочь в нашей теме.

МИФИЧЕСКАЯ ЯПОНИЯ В КИТАЙСКИХ ХРОНИКАХ

Существует еще один важный источник по мифологии ранней Японии — это китайские хроники. Письменность была изобретена в Китае где-то во II тысячелетии до н. э., и к моменту воцарения династии Хань в конце II века до н. э. уже существовала долгая история создания письменных текстов, в том числе хроник. Первое упоминание о Японии появляется в «Сань-го чжи» («Записях о трех царствах»), созданных в III веке н. э.

Эта книга представляет собой компиляцию историй царств У, Вэй и Шу Хань, образовавшихся после распада империи Хань в 220 году н. э. Анналы царства Вэй включают события, происходившие в северных степях, на Корейском полуострове и в Японском архипелаге.

«Хроники Вэй», входящие в «Сань-го чжи», включают главу «Сообщения о народе Ва». Ва  (на современном мандаринском произносится как во и записано иероглифом, означающим «маленькие люди, карлики») — это название, под которым Японский архипелаг был известен в Древнем Китае. Согласно хронике, Ва — это группа гористых островов в Восточном море, населенных низкорослыми и дикими людьми. Изначально земля эта была разделена на сотню маленьких государств, но после долгих лет сражений один человек (его имя в хронике не названо) сумел покорить всех. После его смерти страна Ва снова погрузилась в битвы, прошло еще семьдесят или восемьдесят лет, и народ решил избрать женщину-правительницу. Ею стала некая Химико (или Пимико; кит. Бэймиху), могучая волшебница. Химико заколдовала народ Ва с помощью магии, а затем окутала заговорами саму себя, укрывшись в глубине дворца.

«Сань-го чжи» поясняет, что Химико никогда не была замужем, хотя уже достигла «зрелости в годах»[53]. Лишь немногие видели саму ее во плоти. В общественных делах и управлении ей помогал младший брат, единственный мужчина, проживавший во дворце. Другими ее помощниками — больше тысячи человек — были исключительно женщины. При поддержке вооруженной стражи брат распоряжался в городе, окруженном деревянным частоколом. Страну, где правила Химико, хроника называет Яматай. Дважды Химико посылала представителей Яматай к правителям царства Вэй, и они возвращались к ней с дарами — парчой и золотыми печатями.

Судя по всему, не многие образованные японцы периода Нара и эпохи Хэйан интересовались тем, как описана их страна в «Сань-го чжи». Этот рассказ, в отличие от текстов из древних японских хроник, не получил статуса легенды, однако китайские описания Древней Японии стали широко известны в раннее Новое и Новейшее время. Сегодня многие японцы слышали про Химико, она часто появляется в массовой культуре. Почти ежегодно в книгах или телепередачах заходит спор о существовании страны Яматай, где именно в Японии она могла находиться и кем могла быть эта Химико. Эта легенда, отличная от японской традиции, вызывает много вопросов: является ли рассказ о Химико исторически более достоверным, чем мифы в «Кодзики» и «Нихон сёки»? Можно ли соотнести Химико с кем-то из легендарных императоров и членов их семей? Единственный, кто примерно подходит на эту роль, — это императрица Дзингу, но в японских хрониках ее изображают совсем иначе. Дзингу умела общаться с ками, но прежде всего была воином и политическим лидером, а не колдуньей, прячущейся во дворце. Другой возможный аналог Химико из «Сань-го чжи» — это тетя Ямато Такэру, Ямато-химэ, первая великая жрица Исэ. Но, по японским представлениям, у нее не было особой власти.

Тайна Химико по-прежнему остается нераскрытой. Вероятно, в ее истории важно то, как чужая легенда стала прорастать в местные мифы. Химико не была древней мифической фигурой, но стала таковой в Новейшее время. Она персонаж городских легенд и супергероиня аниме, звезда исторического триллера, существующая в воображении современных японцев наравне с легендарными императорами и божествами предков. Таким образом, ее история стала чем-то большим, чем историческое примечание. По мере того как мифы, видоизменяясь с течением веков, входили в жизнь японского общества, Химико приобретала известность, и в последние десятилетия она стала более знаменитой, чем многие легендарные персонажи, о которых шла речь в этой главе. Мы еще увидим такую модель смещения героя на других мифологических примерах.

Японская мифология не является чем-то зафиксированным или застывшим во времени, она растет и продолжает развиваться даже в наши дни. В следующей главе мы обратимся к историческим документам, фольклору и даже к историям реальных людей, попавших в японские мифы и превратившихся в их составную часть.

Химико и народ Ва

• История о мифической Японии начиная с III века н. э. в китайской хронике «Сань-го чжи»

• Ва было названием Японского архипелага в Древнем Китае

• Химико названа женщиной-правительницей и колдуньей, зачаровавшей народ Ва так, что люди прекратили войны и стали жить в мире, после чего она удалилась во дворец с тысячей прислужниц. Ее младший брат служил публичным лицом власти

• Нет свидетельств существования Химико, но некоторые аспекты ее истории соотносятся с материальной культурой периода Кофун (ок. 200-538)

• Химико и ее столица Яматай хорошо известны в современной поп-культуре, но для нарратива более ранних периодов не имели особого значения

В предыдущих двух главах мы знакомились с мифами, сохранившимися в древних японских хрониках, записанных в VII веке н. э. В этой главе приступим к исследованию того, как менялись японские мифы с течением времени. Японская мифология развивалась по трем путям: через приобретение новых черт, через взаимодействие с религиозными системами и за счет перемен в обществе и технологиях. Хотя мифы, с которыми мы уже познакомились, возникли и сформировались в рамках синтоизма, они постепенно приобрели черты буддизма, конфуцианства, даосизма и других философских течений. На поздних этапах они впитали элементы других религий, и в японской мифологии появились новые боги. Со времен создания древних хоник японское общество развивалось и менялось на протяжении 1300 лет и по-прежнему продолжает эволюционировать. По мере изменений в обществе меняются и способы рассказывать истории, и то, какие смыслы мы в них вкладываем. Мифология не является исключением.

В этой главе поговорим о том, как именно развивалась японская мифология, обратившись к нескольким примерам, в частности к введению новых мифов и сверхъестественных персонажей в эпоху Хэйан (784–1185), который часто называют классической эпохой японской истории. Вероятно, самым поразительным примером такого обновления можно назвать превращение живых людей в ками. Трансформация могла быть буквальной, когда человек становился богом и ему поклонялись. Могла быть постепенная перемена, начинающаяся со смертью знаменитой личности, после чего формировалось представление, что ее дух может оказывать доброе или злое воздействие на события в мире живых. Со временем дух покойного становился объектом поклонения для все большего числа людей, пока не возникала вера, что он стал могущественным божеством. Этот процесс не менее древний, чем сами хроники, такое происходило и в период Нара (710–784), когда при дворе была создана официальная история императорского клана, и намного позже.

Обожествление, то есть превращение человека в бога, никогда не было простым процессом. В большинстве случаев все начиналось с убеждения, что дух некоего человека (обычно умершего) по-прежнему обладает особой силой. Эта сила могла быть пугающей, вызывать природные катаклизмы или, наоборот, помогать, например приносить удачу живым. По мере того как распространялась молва, люди начинали молиться этому духу, обращаться с просьбами или искать защиты от него. Зачастую с конкретным персонажем связывали определенные аспекты. В зависимости от того, каким человек был при жизни, складывались легенды о том, что он делал до смерти и как действует его дух после кончины. Такой круг ассоциаций и ритуалов становился своего рода структурой верований в определенного духа — как бога некоего места, понятия или функции.

Ниже приведены пять примеров знаменитых японских ками, которые раньше были либо живыми людьми, либо связаны с конкретными персонами. Все они имеют отношение к историческим деятелям, существовавшим в реальности. Другой вопрос, насколько достоверны сведения, которые легенды рассказывают об этих людях. Впрочем, ответить на него едва ли возможно. Однако мы можем утверждать, что благодаря этим мифам каждый персонаж в какой-то момент после смерти стал восприниматься как ками. Ни один из них не упоминался в древних хрониках в качестве бога, и большинство не считались ками, пока были живы. И всё же сегодня они являются широко известными божествами, ассоциирующимися с определенными аспектами японской культуры.

Принц Сётоку (574–622) стал одним из первых обожествленных персонажей японской мифологии. Он жил и умер примерно за столетие до написания самой ранней из известных нам хроник и прославился тем, что принял буддизм — на тот момент новую для Японии религию. Однако к середине VIII века, когда сложился миф, преувеличивающий его молодость и силу, принца стали считать не просто одним из первых японцев, принявших буддизм, а духовным хранителем этой веры на всем архипелаге. Ко времени эпохи Хэйан принц Сётоку стал объектом поклонения в качестве провозвестника буддистского учения, и даже сегодня многие слышали о его магической власти и религиозной значимости как первого японского поборника буддизма.

Имя Сётоку означает «Святая добродетель». Согласно «Нихон сёки», изначально его звали иначе, а благочестивое прозвище принц принял в конце жизни[54]. При рождении принца назвали Умаядо (буквально Дверь конюшни), он был сыном императора Ёмэя (540–587, прав. 585–587). Также будущий буддист известен как Камицумия Его отец Ёмэй был вторым из четырех детей Киммэя, первого исторически достоверного правителя Японии (см. главу 3). Ёмэй вступил на престол после старшего брата Бидацу (538–586, прав. 572–585), однако вскоре заболел и умер. Поскольку у обоих братьев было немало сыновей, принц Умаядо не считался одним из первых в линии престолонаследия.

Принц Сётоку (в центре), изображенный с двумя сыновьями

Tokyo National Museum

Умаядо был известен своим умом, но в «Нихон сёки» крайне мало говорится о его детстве. Когда он подрос, при дворе разразилась схватка между древним кланом Мононобэ сторонниками древних ритуалов и почитания местных ками, и кланом Сога иммигрантами с континента, принесшими в страну буддизм. Споры обернулись коротким и ожесточенным военным конфликтом. Согласно «Нихон сёки», Умаядо, еще подросток, задался вопросом, может ли клан Сога обеспечить себе победу исключительно военной силой. По собственному почину он срезал ветви китайского сумаха (Rhus chinensis, яп. нурудэ) и украсил ими образы Четырех небесных царей, божеств-стражей буддизма[55]. Принц закрепил образы у себя в прическе, и эта магия защитила силы Сога, позволив им одержать победу.

Сога, продвигавшие в Японии буддизм, доминировали при императорском дворе с 580-х до 640-х годов, и принц Умаядо вошел в число их главных союзников. После смерти отца трон перешел к другому сыну Киммэя, императору Сусюну (умер в 592-м, прав. 587–592), который скончался, не оставив наследников. Поскольку никто из сыновей Бидацу и Ёмэя еще не достиг взрослого возраста, вдова Бидацу, бывшая к тому же и его сводной сестрой, а значит, особой императорской крови, вступила на престол как императрица Суйко (554–628, прав. 593–628) и стала первой достоверно известной женщиной — правителем Японии. Когда принц Умаядо повзрослел, Суйко назвала его преемником, и принц при своей тете был скорее регентом, чем просто формальным наследником.

В «Нихон сёки» говорится, что Умаядо отдавал приказы и вершил суд, всегда проявляя исключительную честность. Совместно с буддистскими монахами и монахинями он создал на средства императорского дома целую сеть храмов, два из которых и сегодня относятся к числу самых знаменитых: Ситэнно-дзи в Осаке и Хорю-дзи в городе Икаруга, в префектуре Нара. Он составил «Законоположения в семнадцати статьях». Хотя этот документ и не был конституцией в современном смысле слова, но именно он впервые в истории дал японскому двору систему базовых законов, зафиксированных в письменном виде.

Любого из этих действий хватило бы, чтобы имя принца осталось в истории, а с учетом всех трех надо признать, что он и при жизни стал образцом религиозной и государственной доблести. Именно это обеспечило ему посмертное имя Сётоку, широко известное вплоть до наших дней. Принц умер в 622 году, на семь лет раньше тети-императрицы, так и не вступив на престол. Его детей убили в результате дворцового переворота, так что прямых потомков не осталось. С политической точки зрения он мало повлиял на дальнейшее развитие событий.

История, сохранившаяся в «Нихон сёки», — единственный подробный рассказ о жизни принца, написанный до того, как он стал религиозным символом. Умаядо умер за девяносто восемь лет до того, как была составлена хроника, и никаких записей из его собственного времени не сохранилось. В версии «Нихон сёки» есть явные преувеличения, и самое примечательное из них — текст «Законоположения в семнадцати статьях»: в нем заметны анахронизмы и термины, которые никак не могли быть в употреблении ранее периода Нара[56]. Однако в «Нихон сёки» принц предстает обычным человеком, при всех его выдающихся талантах и благочестии. Но уже в конце VIII века, примерно через поколение после создания «Нихон сёки», принц Сётоку стал почитаться в буддистских храмах почти как божественная фигура. Он воплощал ключевые религиозные ценности, хотя никогда не был священником, а поскольку так и не стал императором, ему не могли припомнить ошибок, да и потомков, способных подпортить его репутацию, не осталось. В итоге его стали почитать как одного из главных поборников буддизма в ранней Японии. И к началу IX века легенды об исключительном уме, чистоте и благих силах Сётоку стали затмевать реальную историю принца Умаядо.

Согласно «Дзёгу Сётоку тайсиден хокэцуки», жизнеописанию принца, составленному в XI веке, он был благословлен еще до своего рождения[57]. К двум годам он прочитал весь буддистский канон и мог отменно читать сутры. Его ум и совершенное понимание буддистской теологии поражали всех окружающих. Во снах его посещала фигура из золотого сияния, открывавшая секреты магии и буддистского учения. Эти явления вдохновили Сётоку возводить буддистские памятники по всей Японии. Храм Ситэнно-дзи, посвященный Четырем небесным царям, он построил в благодарность за магическую помощь в войне между Сога и Мононобэ. Исполнив обет возвести храм, принц приобрел еще больше благодати.

«Дзёгу Сётоку тайсиден хокэцуки» — это лишь первый из нескольких схожих текстов о принце, созданных в эпоху Хэйан. Каждый следующий добавлял что-то новое к легенде о Сётоку, например рассказ о том, как принц во снах предвидел значение буддизма для Японии, как проявлял способности распознавать истинную личность незнакомцев. Одна знаменитая история восходит к «Нихон сёки». Как-то раз принц Сётоку выехал из дворца вместе с несколькими спутниками и вдруг увидел на обочине нищего. Свита принца не обратила на бродягу никакого внимания, но Сётоку спустился с коня и приветствовал его как равного себе. Он позвал нищего отправиться с ним, но тот был почти мертв от голода и неспособен двигаться. Свита была в ужасе, когда принц снял плащ и прикрыл тело несчастного, пожелав ему хорошо отдохнуть. Вернувшись к себе, Сётоку послал людей разыскать нищего, но тот уже умер. Тогда принц приказал возвести вокруг тела могильную насыпь и запечатать гробницу. Через несколько дней он снова собрал своих людей и сказал им, что тот нищий был бессмертным мудрецом. Он послал слугу к могиле и получил подтверждение, что могила открыта изнутри и пуста. Только принц Сётоку сумел распознать в бродяге такого же мудрого человека, как он сам[58].

Культ принца Сётоку достиг расцвета в эпохи Хэйан и Камакура (1185–1333). Молитвы, обращенные к его духу, считались особенно действенными для избавления от болезней и бедствий. Хотя он и не был самым почитаемым буддистским божеством, сохранилось немало священных изображений Сётоку[59]. К XI веку сложилась традиция представлять принца ребенком двух лет или совсем младенцем, с детской прической из двух хвостиков. Такие статуи не были основными объектами поклонения в храмах, куда приходили для поклонения буддам и бодхисаттвам. Однако, как и многие другие образы прославленных мудрецов и основателей буддистских школ, изображения Сётоку часто стояли в нишах или небольших молитвенных павильонах.

Принц Сётоку в образе ребенка двух лет

Rijksmuseum, Amsterdam

Сегодня культ Сётоку нельзя назвать широко распространенным в Японии, но как историческая фигура принц очень знаменит. Многие элементы его культа — например, подробности земной жизни — в наши дни сопоставляются с текстами «Нихон сёки» или даже новейшими археологическими находками, относящимися к эпохе, в которую он жил. В ХХ веке портрет Сётоку не раз помещали на банкноты. Он стал и героем популярных манга, в том числе «Принц Страны Восходящего Солнца» (Хи идзуру токоро но тэнси, 1980–1984): в ней принц владеет магией, но с моральной точки зрения оказывается весьма неоднозначным и сексуально девиантным персонажем, который манипулирует всеми вокруг, что приводит к трагическому исходу.

Принц Сётоку

• Его имя означает «Святая Добродетель», рожден как принц Умаядо, сын императора Ёмэя (прав. 585-587)

• Служил регентом при своей тете, правящей императрице Суйко (прав. 593-628); считается составителем первого письменного свода законов, принятого при японском дворе

• Обожествлен японскими буддистами к IX веку; расцвет его культа пришелся на XII-XIV века

• Говорили, что в возрасте двух лет он прочитал весь буддистский канон; часто изображается ребенком двух лет

• Сверхъестественные видения побудили его возвести буддистские памятники, некоторые из них сохранились до наших дней

ЭН-НО ГЁДЗЯ: ЛЕСНОЙ КОЛДУН

Хроника «Сёку нихонги» («Продолжение хроник Японии», 797 г.) стала официальным дополнением к «Нихон сёки», охватывающим период с 696 по 791 год. В статье под 699 годом в «Сёку нихонги» есть запись о человеке по имени Эн-но Одзуну (или Оцуну, или Оцуно; 634 — ок. 700 или 707): его приговорили к изгнанию за то, что практиковал черную магию. Там же можно прочитать короткий текст о самом Эн-но Одзуну. Он считался мастером колдовства, и у него было несколько учеников. Один из них обвинил учителя в том, что тот использует бесов, которые таскают ему воду и рубят дрова: колдун связал их заклятиями, требующими полного подчинения[60]. «Черная магия» (в тексте стоит слово дзюдзуцу, буквально «приемы проклятия» — не стоит путать с боевым искусством, которое в Европе принято называть джиу-джитсу) подразумевала призыв мертвых, а также настоящих ками и других духов, чтобы те работали на колдуна или убивали по его приказу.

Эн-но Одзуну сослали в провинцию Кии (современная префектура Вакаяма), в район крутых лесистых гор к югу от котловины Нары. Это была священная область для многих ками, в частности тех, которым поклонялись в тройном святилище Кумано. Фактически это три отдельных храма, расстояние между которыми составляет около двадцати километров, но они считаются одним святилищем с тремя местами совершения ритуалов.

Святилище Кумано с древности было знаменитым центром паломничества, в горах на пути к нему всегда находили убежище аскеты. Таких людей называли ямабуси («тот, кто пал ниц на горе») или сюгэндзя («тот, кто практикует углубленные тренировки»). В этом районе горные аскеты были представителями причудливого смешения буддистских, синтоистских и даосских верований, известного как сюгэндо («Путь углубленных тренировок»)[61].

Рассказы о ямабуси и их убежищах в горах Кии восходят к VII–VIII векам. Но начиная с IX века они утверждают, что эта практика восходит к легендарному основателю, известному под именем Эн-но Гёдзя или Эн Подвижник. Когда отшельников спрашивали, кто такой этот загадочный основатель сюгэндо, ямабуси отвечали: это не кто иной, как Эн-но Одзуну. Ранние предания изображали его как фигуру морально небезупречную, сообщали, что он связал заклятиями одного или нескольких горных божеств, принудив их служить ему, а когда его отправили в ссылку, прямо по небу улетел в Китай[62]. Однако к концу эпохи Хэйан он превратился в однозначно позитивного персонажа. Отправленный в изгнание колдун почитался уже как основатель культа, соединив в себе черты буддиста-отшельника, даоса-алхимика и целителя, поклоняющегося ками.

Эн-но Гёдзя своей волей открывает гору Фудзи

New York Public Library

Считалось, что Эн-но Гёдзя преодолел свою смертную природу и обитает в глубине гор Кии. Ямабуси и другие люди, практиковавшие сюгэндо, верили, что он стал ками, ступив одной ногой в мир буддистских божеств, а другой — в мир духов природы. Молящиеся уверяли, что он стал являться в обличье старика, одетого как типичный горный отшельник: длинная рубаха, деревянные четки, иногда соломенная шляпа или плащ. Иногда он являлся и как мальчик лет пяти, в одной набедренной повязке. Но, как бы он ни выглядел, Эн-но Гёдзя всегда ездил на большом черном быке.

Первоначально его почитали как источник благодетельной магии, эзотерических знаний или того и другого разом. Эн-но Гёдзя необязательно был горным ками, хотя являлся обычно в горах. Он стал буддистским божеством, но не утратил связи с эзотерическими персонами тантрического буддизма, сосредоточенного на скрытой природе реальности и пронизанного идеями, почерпнутыми из различных учений и школ.

Основным центром почитания сюгэндо была гора Ёсино на самой южной оконечности котловины Нары, там, где начинается дорога к святилищу Кумано. Храм Кимпусэн-дзи на горе Ёсино, расположенный высоко на северном склоне, с эпохи Хэйан стал главным религиозным центром сюгэндо. Гора Ёсино была знаменита и проводившимися на ней астрологическими ритуалами, которые совершали правители Японии в VII веке, а позднее ее стали считать обителью Майтреи (яп. Мироку), Будды Грядущего. Однако со временем связь Эн-но Гёдзя с этим местом способствовала почитанию ками этой горы, среди которых был и сам отшельник[63].

Вера в Эн-но Гёдзя и множество других божеств сюгэндо (независимо от их конфессионального происхождения) давала ямабуси огромную силу. Они могли связывать духов, исцелять от болезней, управлять природными стихиями, а с помощью особых физических и умственных тренировок поддерживать отличное здоровье до весьма преклонного возраста. За некоторые из этих талантов когда-то отправился в изгнание Эн-но Одзуну. Но, хотя ямабуси были фактически дикарями, жили вдали от цивилизации, они никогда не считались злыми, а в литературе зачастую представали как последняя надежда аристократов, страдающих от наложенного на них проклятия или тягостных обязательств. Эн-но Гёдзя тоже появляется в позднейшей японской литературе как персонаж таинственный, но благожелательный. Начиная со Средних веков в разных повестях он приходит к героям, чтобы дать совет-загадку или помочь кому-нибудь из ямабуси спасти какого-то несчастного. Времена Древнего царства, когда его сочли врагом двора и сослали, давно миновали.

Император Камму (прав. 781-806) в одеянии в традиционном китайском стиле

A. Mee, J.A. Hammerton & A. D. Innes, Harmsworth History of the World, 1907

Как и в случае с принцем Сётоку, сегодня не многие поклоняются Эн-но Гёдзя. Кое-кто еще практикует сюгэндо, а дорога к старинному святилищу Кумано стала вновь популярна после включения его в список объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО. Однако настоящие ямабуси остались далеко в прошлом, да и было их не слишком много. Святилища Ёсино и Кумано теперь привлекают туристов, а образ средневекового ямабуси вошел в круг персонажей художественной литературы, манга и аниме. В отличие от принца Сётоку, Эн-но Гёдзя гораздо меньше знаком жителям современной Японии. Сегодня многие знают, что это некое божество, но мало кто осведомлен о реальном человеке, чья жизнь стала основой для мифа, и уж совсем немногие могут объяснить, почему Эн-но Гёдзя стали поклоняться.

ПРИНЦ САВАРА: АРХИТЕКТОР МЕСТИ

В конце 781 года император Камму (736–806, прав. 781–806) взошел на престол в Наре. Ему, последнему правителю периода Нара, суждено было стать одним из самых знаменитых императоров в японской истории. Получив власть, он решил перенести столицу подальше от Нары. Точные причины этого неизвестны, считается, что одним из существенных факторов было желание Камму держаться подальше от старых аристократических кланов и великих буддистских храмов, поскольку и те и другие получили слишком сильное влияние при дворе. Для новой столицы Камму выбрал место под названием Нагаока, на полпути между современными Осакой и Киото. Нагаока находилась на реке Ёдо, одном из главных торговых маршрутов между Внутренним морем и остальными внутренними провинциями. Началось планирование города, и в 784 году состоялся переезд, ознаменовавший конец периода Нара[64].

О рубеже VIII–IX веков нам рассказывает официальная хроника «Нихон кёки» («Поздние хроники Японии», 840), продолжившая «Сёку нихонги». И хотя текст, к сожалению, сохранился лишь во фрагментах, они содержат достаточно сведений, позволяющих более или менее точно реконструировать события тех дней.

Одним из открытых противников переноса столицы был сводный брат императора Камму принц Савара (750?–785), весьма влиятельный человек при дворе. Поскольку Савара громко высказывался против перемещения, на него легко было свалить любые неудачи. В 784 году, за несколько месяцев до официального переезда в новую столицу, был убит один из глав совета по строительству нового города. Судя по всему, принц Савара не стоял за этим убийством, но Камму все равно обвинил его и казнил за измену в начале 785 года.

Переезд в Нагаоку прошел как планировалось. Но два года спустя выдалась исключительно дождливая весна, и река Ёдо затопила большую часть города. Год спустя наводнение повторилось, причинив еще более серьезный ущерб. Сегодня мы можем сказать, что город построили на заливной равнине, в узком пространстве между рекой и невысокой горой, но в те времена события объясняли действиями разгневанного ками. Гадатели усердно потрудились, чтобы выяснить, какой именно бог стоит за всеми бедствиями и чего он хочет. Провидцы установили, что виноват во всем призрак принца Савары: он не мог успокоиться из-за ложного обвинения в убийстве, а потому теперь вредил великому проекту Камму — и, похоже, успешно.

В 788 году тяжело заболел наследник Камму, будущий император Хэйдзэй (773–824, прав. 806–809). Тогда Камму решил сделать что угодно, чтобы умиротворить мстительного призрака своего сводного брата. Начал он с публичного признания принца Савары невиновным. Другой императорский указ задним числом назначил Савару наследником престола и посмертно — императором Сюдо. Эти указы Камму призваны были изменить историю так, чтобы дух Савары не остался в хрониках как предатель, а получил высочайшие почести. Призрак, вероятно, поуспокоился, потому что сын императора выздоровел. Однако Нагаока оставалась несчастливым местом, так что Камму взялся за поиски другого края. В 794 году, через десять лет после неудачного переезда, столицу снова перенесли, на этот раз в Хэйан-кё, который стал современным Киото.

История о принце Саваре поучительна: если вы ложно обвиняете родственника в преступлении, опасайтесь его замогильной мести. Ранний двор эпохи Хэйан всерьез выучил данный ему урок, и это изменило течение японской истории. Однако принц Савара не был уникальным прецедентом. Камму проредил императорский клан, чтобы обеспечить надежную передачу власти своим потомкам, он уничтожил немало отдаленных родственников, и некоторые из них тоже превратились в разгневанных духов. Бедствия, преследовавшие Камму и его сыновей в последующие десятилетия, считались кознями родственников императора, казненных в 780–790-е годы. Начиная с IX века проблема мстительных призраков стала одним из ключевых сюжетов художественной литературы и исторических хроник Японии.

В отличие от других примеров, приведенных в этой главе, принц Савара никогда не был объектом почитания в качестве божества. Его не включают и в современные списки императоров, сегодня это просто любопытная маргинальная история. Однако его легенда остается важной по двум причинам. Во-первых, проклятие Савары стало причиной основания Киото. Во-вторых, этот миф представляет собой самый ранний и самый знаменитый пример посмертного превращения человека в разгневанного ками.

Принц Савара появляется в нескольких произведениях поп-культуры, в том числе в некоторых фильмах в жанре исторического фэнтези. Хотя в наши дни он не нагоняет того страха и трепета, который вызывал у аристократов эпохи Хэйан, обиженный принц, ставший мстительным духом, все еще способен вызвать взволнованные возгласы.

СУГАВАРА-НО МИТИДЗАНЭ: НЕБЕСНЫЙ ГЕНИЙ

Сугавара-но Митидзанэ (845–903) родился в блистательной семье интеллектуалов-аристократов. Хотя они и не входили в круг высшей знати, клан Сугавара был хорошо известен тем, что поставлял императору усердных и способных администраторов. Митидзанэ был гением даже по высоким стандартам своего клана. В 870 году он с отличием окончил государственную академию и получил шанс занять должность чиновника среднего уровня, которая ожидала молодого придворного[65]. Его отметили и за выдающиеся литературные способности, особенно за умение писать классические китайские стихи (яп. канси). Митидзанэ поручили участвовать в дипломатических переговорах с корейскими и китайскими послами. Благодаря литературной одаренности он был весьма востребован — часто писал тексты от имени высокопоставленных придворных. Его звезда всходила быстро, и столь же быстро росла зависть окружения.

Когда на трон взошел император Уда (866–931, прав. 887–897), Митидзанэ написал убедительные эссе в поддержку некоторых членов двора, чем заслужил широкое признание. Он получал одну за другой всё более высокие должности. К 890-м годам Сугавара-но Митидзанэ отвечал за дипломатические связи Японии, именно он нес ответственность за разрыв отношений с клонившейся к закату китайской династией Тан[66]. Митидзанэ писал по-китайски и по-японски, его сочинения были популярны при дворе и сохранились в нескольких антологиях, включая «Синсэн манъёсю» («Обновленное собрание мириад веков», до 913 г.), «Кокин вакасю» («Собрание древней и современной поэзии», 920 г.) и «Сюи вакасю» («Собрание крупиц знаний», 1005 г.). Митидзанэ был также известен как выдающийся политик, который добивался, чтобы аристократы придерживались более морального образа жизни в соответствии с принципами конфуцианства.

Сцена из биографии Сугавара-но Митидзанэ (слева), здесь будущее божество обучает письму принцессу императорской крови

Metropolitan Museum of Art, New York

Но когда в 897 году Уда отрекся от престола, звезда Митидзанэ стала клониться к закату. Сын Уды, император Дайго (885–930, прав. 897–930) был близок с Фудзивара-но Токихира (871–909), отпрыском могущественного клана Фудзивара. Токихира обвинил Митидзанэ в заговоре против нового императора. Хотя его не казнили, Митидзанэ потерял все посты и был отправлен в ссылку. Остаток жизни он провел в Дадзайфу (современная префектура Фукуока), поселении в северной части Кюсю, в сотнях километров от столицы.

После смерти Митидзанэ на двор Дайго обрушились несчастья. Члены клана Фудзивара, выступившие свидетелями обвинения против Митидзанэ, умирали при загадочных обстоятельствах, хотя были совершенно здоровы. Затем один за другим скончались сыновья императора Дайго. Летом 930 года столицу поразила засуха, а когда стали молиться о ниспослании дождя, пришла гроза чудовищной силы. Она обрушилась на город словно из ниоткуда, в главный приемный зал императорского дворца ударила молния, и он сгорел дотла[67]. Как и в случае с принцем Саварой, собрали гадателей, чтобы те определили причину череды катастроф. Вывод был ясен: мстительный дух Митидзанэ преследует политиков, которые лишили его чинов, репутации и, по сути, самой жизни. Когда выяснили, кто насылает бедствия, Дайго приказал посмертно восстановить Митидзанэ во всех чинах и титулах, вычеркнув из официальных записей упоминания о его ссылке. В его честь в столице построили особое святилище под названием Китано. После того как Митидзанэ почтили в качестве ками, несчастья прекратились и столица Хэйан-кё смогла насладиться миром и покоем.

На протяжении следующих семидесяти лет аристократы, искавшие покровителей при дворе или стремившиеся к успехам в обучении, поклонялись духу Сугавара-но Митидзанэ. Святилище Китано Тэммангу разрослось, второй храм Тэммангу был построен в его честь в Дадзайфу, где Митидзанэ умер в изгнании. Дух Митидзанэ, известный как Тэмман Тэндзин , или Небесный Бог, который Наполняет Небеса, в 973 году был признан великим ками, покровителем учености и образования. Меньше чем за столетие этот чиновник не только превзошел принца Савару в славе и размахе причиненных двору бедствий, но и превратился в действительно почитаемое божество.

В наши дни бог, которого некогда звали Сугавара-но Митидзанэ, обычно известен просто как Тэндзин. По всей Японии есть его святилища, называемые Тэммангу (Дворец, Заполненный Небом). Они построены по образцу двух изначальных храмов, сохранившихся в Киото и Дадзайфу. Бог Тэндзин популярен у молодежи, особенно среди студентов университетов и колледжей, которым необходимо сдавать экзамены.

Хотя история о том, кем был Сугавара-но Митидзанэ и почему его обожествили под именем Тэндзин, широко известна по всей Японии, многие не воспринимают его как историческую фигуру и одновременно ками. Тэндзина редко изображают в святилищах, а если и существуют его образы, на них он предстает мужчиной в придворных одеяниях эпохи расцвета Хэйан.

В отличие от западных (и отчасти китайских) представлений о мудреце как о старике, Тэндзин обычно ассоциируется с юношеской остротой ума и прекрасным образованием зрелого человека. Удивительно, что, несмотря на широкое почитание, Тэндзин почти не присутствует в поп-культуре. Возможно, его культ стал настолько привычной частью повседневной жизни, что современным японцам неинтересно включать этот образ в сюжеты фильма или манга.

Сугавара-но Митидзанэ (Тэндзин)

• Родился в семье ученого-аристократа. Прославился литературными дарованиями

• В 890-х годах управлял японскими дипломатическими отношениями

• Поддерживал контакты с китайской династией Тан. Составил несколько антологий прозы и поэзии, популярных при дворе императора Уды

• Умер в ссылке, несправедливо обвиненный в заговоре против нового императора

• После его смерти император Дайго (сын Уды) и его двор столкнулись со множеством несчастий, которые приписали мести со стороны духа Митидзанэ

• Его ранг и титулы были возвращены посмертно, в честь Митидзанэ построили святилище. Это успокоило дух, бедствия прекратились

• Сейчас ему поклоняются как Тэндзину, обращаясь с просьбами о помощи в работе и учебе

МИНАМОТО-НО ЁСИИЭ: БОГ БИТВЫ

Эпоха Хэйан завершилась в 1192 году, когда был установлен сёгунат Камакура. Но семена распада были посеяны намного ранее. Господство клана Фудзивара в ближнем круге императоров к началу XII века было почти безоговорочным. Это привело к тому, что на престоле находились малолетние и юные властители, от имени которых правили регенты Фудзивара, забравшие в свои руки реальную власть. Когда императоры достигали совершеннолетия, они чаще всего отрекались от престола и вели дальше частную жизнь, не обремененную заботами. К началу XII века это оформилось в виде практики Инсэй — «императоры на покое»: император-ребенок находился на престоле, при нем правили один или несколько регентов Фудзивара (обычно родственники правителя по материнской линии), в то же самое время один или несколько бывших императоров были достаточно молодыми. Эти императоры на покое зачастую принимали обет буддистских монахов, но из тишины храмов продолжали тянуть за ниточки, вмешиваясь в ход политических дел.

Японская аристократия давно уже перестала вести войны, ограничившись лишь медленным завоеванием северной оконечности Хонсю, находившейся вдали от столицы. На протяжении 150 лет роль воинов постепенно переходила от знати к наследственным профессиональным солдатам, базировавшимся обычно в отдаленных провинциях. Двумя наиболее влиятельными военными кланами были Тайра (также известные под именем Хэйкэ) и Минамото (или Гэндзи). И Тайра, и Минамото, а также другие, менее значительные кланы были заняты завоеванием севера. Этот процесс начался в конце VII века и продолжался до 1100-х годов, когда территории были окончательно заняты.

Два последних вооруженных конфликта — это война Дзэнкунэн (1051–1063) и война Госаннэн (1086–1089), в которых кланы сражались против народа эмиси, того самого, который, согласно преданиям, был покорен еще Ямато Такэру несколькими столетиями ранее. К тому времени термин «эмиси» применялся ко всем, кто жил на севере Хонсю и не признавал власть императора. Настоящая этническая принадлежность и языки этих племен неизвестны, хотя японцы жили бок о бок с ними и в других частях архипелага. От этих народностей почти не осталось письменных документов, практически всё, что мы знаем о самих эмиси и о завоевании севера, основано на материальных памятниках или на версии японского императорского двора.

В войнах Дзэнкунэн и Госаннэн лидером клана Минамото был один человек — Минамото-но Ёсииэ (1039–1106). Ёсииэ был прирожденным воином, отлично владевшим и мечом, и луком, он уверенно чувствовал себя и верхом, и в пешем бою. Возглавляя относительно небольшой отряд прекрасно обученных воинов, Ёсииэ на последнем этапе войны Дзэнкунэн прорвал две осады. Завершив военный конфликт, Ёсииэ отправился в Киото, чтобы предстать при дворе и продемонстрировать трофеи, в том числе головы могущественных вождей племен эмиси. За доблесть в боях Ёсииэ получил прозвание Хатимантаро (Сын Хатимана)[68].

Хатиман был покровителем воинов и самой войны. Он не упоминается ни в «Кодзики», ни в «Нихон сёки», но о нем есть сведения в записях периода Нара, где его называют богом, которому поклонялись в провинциях, в основном крестьяне и воины[69]. Поскольку мы очень мало знаем о верованиях людей за пределами императорского двора вплоть до позднего Средневековья, образ Хатимана может иметь глубокие корни в исконных представлениях японцев. Так или иначе, воины под командованием Минамото-но Ёсииэ в XI веке верили в этого бога и заявляли, что их командир находится под его покровительством.

Через два десятилетия после своего блистательного успеха Ёсииэ вернулся на поле битвы на севере Хонсю и возглавил императорские силы, чтобы добить эмиси в ходе войны Госаннэн. К моменту смерти Ёсииэ легенда о нем уже широко разошлась по стране, заинтересовав даже столичных аристократов[70].

В 1150-х годах система Инсэй привела к вспышке ожесточенного конфликта. Несколько бывших императоров, лидеры клана Фудзивара и даже великие буддистские храмы привели вооруженные отряды на улицы Хэйан-кё. Главы враждующих сторон вызвали в столицу представителей кланов Тайра и Минамото, которые стали ударными силами аристократических семей. Потом Тайра решили остаться в городе и на некоторое время оттеснили клан Фудзивара от контроля за императорским двором. Следующая волна конфликта пришлась на 1180-е годы, когда воинов Минамото призвали для того, чтобы сместить выскочек Тайра. Дальнейшие события получили название Войны годов Гэмпэй, и они сокрушили власть аристократов, заложив основы правления военных кланов, определившего средневековую историю Японии.

Эмиси

• Противники в процессе вооруженного завоевания северной части Хонсю

• Термин «эмиси» означал любого обитателя Северного Хонсю, отвергавшего власть императорского двора

• Основная информация о них сохранилась в императорских хрониках

• Этническое происхождение и язык неизвестны. Вероятно, многие из них этнически тоже были «японцами»

На этом этапе главой клана Минамото был блестящий командир Минамото-но Ёритомо (1147–1199), праправнук Ёсииэ, унаследовавший, судя по всему, способности предка. К началу Войны годов Гэмпэй Ёритомо уже был ветераном многочисленных успешных баталий против провинциальных вельмож и повстанцев эмиси. Ёритомо славился не только как храбрый военачальник, но и как хитроумный стратег, правда со склонностью к паранойе. Он оказался равным по силам лидерам Тайра (хотя надо отметить, что он убивал и собственных командиров, заподозренных в измене). Когда в 1185 году улеглась пыль сражений, Ёритомо оказался единственным выжившим главой из двух военных кланов. Но вместо того, чтобы захватить власть в Хэйан-кё, как это сделали Тайра, Ёритомо предпочел отвести войска к себе на родину в Канто, на равнины, где сегодня находится город Токио.

В 1190 году он потребовал, чтобы император присвоил ему титул сёгуна, и два года спустя создал сёгунат Камакура, положив начало одному из важнейших этапов в истории Японии.

Минамото-но Ёритомо объявил, что его предок Ёсииэ является личным и семейным покровителем. А поскольку Ёритомо правил всей Японией как первый сёгун, его личный культ предка привел к весьма серьезным переменам в верованиях. Легенда, что Ёсииэ был сыном бога Хатимана, подводила к мысли, что сам Ёритомо находится под особым покровительством бога войны. Хатимана стали почитать с размахом, которого прежде не было. Ёсииэ и Ёритомо постепенно соединялись в общий с Хатиманом образ, примерно так же, как это происходило с легендарным императором Одзином (см. главу 3). К середине XIII века Хатиман стал военным покровителем Японии и гарантом безопасности ее народа[71].

Смута Хэйдзи (1150 г.), в которой принимали участие потомки Минамото-но Ёсииэ

British Museum, London

Связь Хатимана с воинами и особенно с Минамото-но Ёсииэ сделала его еще и богом стрельбы из лука. Обычно его изображают как японского воина средних лет в раннесредневековых доспехах, с мечом, луком и колчаном, полным стрел. Иногда в качестве Хатимана изображали Минамото-но Ёсииэ или (гораздо реже) Минамото-но Ёритомо. В позднейшие века все три фигуры слились в единого синкретического ками.

Хатимана почитают в святилищах Хатимангу по всей Японии. Самое знаменитое из них — святилище Уса, часто называемое Уса Хатимангу, в современной префектуре Оита на острове Кюсю. Оно изначально было посвящено духу императора Одзина и упоминается в текстах периода Нара и эпохи Хэйан как храм под покровительством императорской семьи[72]. Неясно, когда именно святилище стали ассоциировать с Хатиманом, потому что оно заведомо старше, чем культ ками войны. Другие важные святилища Хатимангу находятся на севере и востоке Хонсю, в областях, традиционно связанных со средневековыми военными кланами, одно из них — великий храм Цуругаока Хатимангу в Камакуре (современная префектура Канадзава), некогда основное святилище Минамото-но Ёритомо.

Сегодня Хатиману широко поклоняются в Японии, хотя и меньше, чем Тэндзину или некоторым другим великим ками. Он был одним из наиболее значимых божеств империи Нового и Новейшего времени — от Реставрации Мэйдзи до конца Второй мировой войны. Солдаты императорской армии и военные моряки почитали Хатимана как очень важного ками, ведь он был покровителем императорской семьи и японского народа-государства (хотя данная политическая целостность и сложились намного позже, чем культ Хатимана). К нему взывали во время современных войн, которые вела Япония в недавние времена, в том числе во время Второй мировой, но он в период американской оккупации и в послевоенные десятилетия отошел на задний план. Современная история сделала поклонение Хатиману более эмоциональным, чем почитание других богов, в том числе и Тэндзина. Может быть, именно поэтому он не пользуется прежней популярностью в наши дни. Официальный пацифизм нынешней Японии лишает этот культ центрального места.

Два портрета Минамото-но Ёсииэ как бога Хатимана: слева в одеянии эпохи Хэйан, справа как средневекового конного воина

Rijksmuseum, Amsterdam (слева)

Museum of Fine Arts, Boston (справа)

ЛЮДИ И БОГИ. ЛЮДИ КАК БОГИ

Граница между духом и человеком весьма зыбкая. Приведенные примеры показывают, как духи определенных людей становились после смерти объектом почитания, а со временем вырастали в нечто более крупное и значительное. Но в некоторых случаях духи людей могли оказывать влияние на мир вокруг, даже когда их носители всё еще были живы. В Японии до наступления Нового времени существовали очень детальные представления о духах отдельных персон — и живых, и умерших, а также о способах их взаимодействия с другими людьми. Эти взаимодействия могли быть как очень полезными, так и крайне негативными, вплоть до фатального исхода. Общение с духами было чревато опасностями не меньше, чем столкновение с реальными людьми.

Мы очень мало знаем о том, как древние японцы воспринимали местных духов. Хроники VII века сосредоточены на происхождении императорской семьи, создании и обустройстве мира, на других «больших событиях». В начале IX века была составлена компиляция буддистского фольклора, названная «Нихон рёики» («Записи о чудесах Японии», между 787 и 824 гг.); это самый ранний источник, фиксирующий предания, не касающиеся императорского клана. Однако создатели «Нихон рёики» были озабочены поучительными примерами, связанными с буддизмом, которые излагали в форме притч. Другие сохранившиеся художественные произведения и дневники относятся к концу IX и началу Х века. Это оставляет значительный зазор между первоначальной японской мифологией периода Нара (ок. 700-х гг.) и сочинениями благородных авторов, появляющимися в середине эпохи Хэйан (ок. 900-х гг.).

Аристократы эпохи Хэйан обычно были грамотными, но до XVI века остальные японцы редко умели читать и писать, так что, когда мы говорим о хэйанском фольклоре, мы остаемся в пространстве мифологии высших классов. Слишком мало документов фиксируют верования крестьян или бедных горожан до наступления раннего Нового времени; их взглядам будут посвящены следующие две главы. Практически все наши знания о людях и духах эпохи Хэйан и раннего японского Средневековья заимствованы из текстов, составленных аристократами, по преимуществу жителями столицы (будущего Киото).

Хэйанские аристократы верили, что делят мир не только со множеством ками, но и с духами людей. Они делили духов на два основных типа: мирных и агрессивных. Мирные не вызывали опасения. Обычно они появлялись в результате кармических связей между умершим возлюбленным или очень дорогим человеком и тем, кто остался в живых. Сильная любовь или другие тесные кармические связи из прежней жизни могли удерживать дух покойного среди живых. Согласно буддистскому учению, такая привязанность была негативным явлением, так как мешала умершим освободиться от колеса перерождений, однако в остальном она не несла в себе угрозы.

Один из главных страхов хэйанских придворных — агрессивные духи. Их называли онрё или горё, это были духи людей, кто затаил обиду на живущих, зачастую из-за того, что их предали. Горё — это духи несправедливо осужденных на смерть, их называли также сирё («мертвые духи»). Таким духом был принц Савара. Духи тех, кто всё потерял из-за предательства, но остался жив, звались икирё («живые духи»). Термин онрё относился в большей мере к духам, злым по природе, чем к просто разгневанным. Горё и онрё появлялись или после насильственной смерти, или в результате выплеска сильных эмоций у человека, который при этом оставался жив[73]. Духи блуждают по ночам в заброшенных домах, в темных или сумрачных местах и опустевших кварталах старинных городов.

Горё и онрё

• Гневные человеческие духи тех, кого предали или насильственно лишили жизни

• Горё — это духи несправедливо казненных или еще живых, но потерявших всё в результате предательства

• Онрё — более общее название злых и сердитых духов

• Становятся причиной бедствий и болезней, могут овладеть людьми и действовать в их телах. Последствия их атак затрагивают многих людей

Горё и онрё становились причиной множества бедствий. В случае с принцем Саварой или Сугавара-но Митидзанэ эти бедствия могли касаться очень многих: потопы, пожары, грозы, землетрясения или болезни становились настоящей катастрофой. В кошмарных видениях хэйанской знати мстительные духи могли порождать и менее масштабные, но суровые несчастья: обрушение дома, внезапный приступ боли, смерть, рождение мертвого ребенка. В некоторых случаях дух мог овладеть другим человеком, вызывая его страдания или смерть. Этот феномен в Японии называют мононокэ тем же словом обозначается и воздействие духов на человека. Одержимость-мононокэ могут вызывать и живые, и мертвые духи.

Призрак Югао с цветками тыквы-горлянки, поскольку ее имя означает название этого растения; заставка главы «Гэндзи моногатари» в рукописи эпохи Эдо

Tokyo Metropolitan Library

Известный пример можно найти в «Гэндзи моногатари» («Повесть о Гэндзи», ок. 1000 г.), одном из самых прославленных художественных произведений японской литературы, созданном до Нового времени. Это длинная эпическая история про принца императорской крови, утратившего свое положение, и о его романах со множеством разных придворных дам. В начале повествования главный герой Гэндзи вступает в отношения с пожилой женщиной по имени Рокудзё Потом он перестает встречаться с Рокудзё и заводит романы с несколькими другими дамами. Во время одного из свиданий Гэндзи со своей новой возлюбленной, молодой женщиной по имени Югао оказывается в заброшенном доме. Югао это место пугает, но Гэндзи успокаивает ее. Потом он просыпается, ощущая чье-то потустороннее присутствие. Он прикасается к Югао и обнаруживает, что она мертвая и холодная. Дух завывает от ревнивой ярости, дух живой и разгневанной Рокудзё. Это подтверждается в следующих главах, когда законная жена Гэндзи Аой тоже умирает при загадочных обстоятельствах.

Отношения между Аой и Гэндзи довольно сложные. Они поженились по политическим причинам, когда оба были очень молоды. У Гэндзи бесконечные романы с другими женщинами, а Аой холодна и держится с мужем отстраненно. Но между ними возникла теплота, когда Аой забеременела и ждала их сына. Во время беременности Аой отправляется на праздник Камо, и ее повозка случайно перегораживает дорогу повозке Рокудзё. Пожилая дама, все еще разгневанная тем, что Гэндзи порвал с ней, охвачена ревностью при виде его жены. Вскоре у Аой начинаются роды, и тут является женский дух, который терзает роженицу и убивает ее сразу после появления младенца на свет. Гэндзи узнаёт этот дух — тот же самый убил Югао. Затем Рокудзё просыпается в своем доме и чувствует аромат маков и дыма, исходящий от ее одежды, — тот самый аромат, который использовали, пытаясь изгнать злого духа из комнаты Аой.

В обоих случаях Рокудзё жива, когда ее дух убивает двух женщин-соперниц. Ее сознание не ведает об этих действиях, и она приходит в ужас, узнав, что сделала с Аой. Но она настолько ревнива к другим предметам страсти принца Гэндзи, что не способна контролировать себя. Пока тело спит, гневный дух Рокудзё покидает физическую оболочку и становится горё, отправляясь на поиски тех, кого любит Гэндзи, а потом убивает их в порыве ярости. Современные исследователи считают, что легенды об одержимости духом, в том числе и приступы Рокудзё, появились как попытка объяснить внезапные смерти, естественные причины которых медицина той эпохи распознать не могла, например одержимость духом считали одной из причин смерти при родах. Однако этот мотив так широко распространен, а количество вариаций столь велико, что невозможно всё свести к ревности, тем более что атакам подвергались и мужчины, причем на них могли нападать мужские духи.

Вероятно, Рокудзё — наиболее хрестоматийный пример духа живого человека в японском романе. Ее взаимодействия с Югао, Аой и Гэндзи не только обозначают ключевые сюжетные моменты «Гэндзи моногатари», но и стали основой для пьес театра но, написанных в XV веке, а также других литературных произведений раннего Нового времени. Позднее стереотипные истории о ревнивых женских духах, как мертвых, так и живых, стали довольно многочисленными, но все они восходят к «Гэндзи моногатари», а образ Рокудзё стал источником вечного ужаса.

С точки зрения японской мифологии люди не являются сверхъестественными существами, но могут обретать черты таковых. Великие личности могут стать еще более легендарными после смерти, пока их дух не станет предметом поклонения, не станет творить чудеса для потомков и почитателей. Несправедливо преследуемые могут вернуться ради мести своим обидчикам, заставляя людей трепетать от страха и выражать смирение и почтение. В малом масштабе эти сюжеты оборачиваются короткими историями о призраках и одержимости духами. В большом — рождаются культы в результате обожествления, как с принцем Сётоку, или посмертного признания, полного ужаса, как с принцем Саварой. Почитание и признание этих персон, как и сами мифы, развиваются и меняются с течением времени. Сугавара-но Митидзанэ прошел путь от знаменитого человека до грозного божества, а в итоге стал полноценным богом.

Современные ученые объясняют этот процесс на нескольких уровнях. С одной стороны, эволюция легендарных фигур и превращение их в новый объект поклонения не являются уникальным японским феноменом. Католические святые, суфийские мудрецы или индийские гуру (как и многие другие) тоже проходят подобную трансформацию и становятся культовыми фигурами. С другой стороны, легкость включения нового божества в японский пантеон зачастую поражает. Древние хроники не являются альфой и омегой для синто или другой религиозной мифологии. С течением времени потребности людей меняются, и легендарные события дают им надежду и силы, необходимые в данный определенный момент. Японская мифология обладает особым даром включать такие перемены и новшества.

Герои мифов, такие как Митидзанэ и другие, о ком шла речь в этой главе, оказываются между миром богов и миром людей. В японском фольклоре таких персонажей много. Основатели буддистских школ стали святыми, и сегодня им продолжают молиться. О злых духах, подобных Рокудзё, в сельской местности слагали множество страшных историй и поучительных сказок. Есть и другие типы духов, живых и мертвых, о некоторых мы расскажем в следующей главе.

И сегодня в японской мифологии действуют персонажи, пересекающие границы двух миров. Они образуют важную часть религиозных представлений, хотя конкретные формы культа могли значительно измениться в сравнении с прошлыми веками. Процесс нельзя считать завершенным, и это доказывает исключительную преображающую силу самого искусства повествования: легенды, выпущенные на волю, могут сделать принца святым, а казненного преступника — пророком-отшельником.

Термин «заимствованный канон» (или «чуждый канон») описывает явление, которое встречается в современных фильмах или телесериалах, основанных на романах или комиксах: в картину вводится новый персонаж, который играет важную роль в сюжете, но отсутствовал в оригинальном произведении[74]. Такой персонаж становится каноном в том смысле, что официально признаётся частью истории. Но при этом остается чуждым, поскольку его не было в оригинальной версии истории. Эту концепцию можно применять и к более древним произведениям, включая мифологию.

Мифы меняются не только во времени, но и в пространстве, преодолевая национальные и культурные границы. По мере того как люди взаимодействуют с разными социумами, их родные боги, герои и демоны проникают в другие культуры, становясь персонажами литературы, искусства и коммерческой продукции. В Японии, перенявшей буддизм, конфуцианство, даосизм и множество других религиозных традиций из Восточной Азии и стран за ее пределами, можно найти множество примеров таких заимствованных богов. В большинстве случаев они стали частью японской культуры и получили характерные японские имена и формы поклонения, а в некоторых случаях даже слились с местными ками.

В этой главе исследуется самый важный «чуждый канон» в японской мифологии — буддийский пантеон. Буддизм существует в Японии более полутора тысяч лет. Всё это время религия взаимодействовала с другими конфессиями, прежде всего с местным синтоизмом. Подобное взаимодействие происходит не только между людьми или регионами, оно также принимает форму общих или конкурирующих философий, богов и мифологий.

В этой главе рассматриваются буддийские персонажи и истории, которые соединились с собственно японскими мифами и обогатили их. Конечно, будут упомянуты чужеземные божества и из других традиций, которые также стали важны для японской мифологии, но эти другие ками не являются частью единого и довольно связного целого, известного как буддийский пантеон (общий термин для переменчивого собрания богов и других сверхъестественных существ). Таких ками мы рассмотрим отдельно в шестой главе.

Небольшое замечание по поводу обозначений и терминов: буддизм родом из Индии, и первоначально его тексты были записаны на древних индийских языках, прежде всего на санскрите и пали, но названия, используемые в Японии для буддийских божеств, мест и понятий, пришли из Китая. По этой причине обычно они представляют собой японское произношение китайских терминов, которые сами были переведены или транслитерированы на китайский язык с индийских оригиналов. В этой главе в большинстве случаев будут представлены как санскритские, так и японские (яп.) названия, а также китайские (кит.) варианты, где это необходимо. Для основных буддийских понятий мы будем использовать санскритские слова, такие как будда или бодхисаттва, вместо японских нёрай или босацу. Однако в тех случаях, когда японский эквивалент функционально отличается или же санскритское имя излишне длинное и сложное, мы будем использовать японские имена (как, например, с бодхисаттвой Каннон и царем мудрости Фудо-мёо).

Буддизм — широко распространенная религия с множеством различных течений, преданий и историей, насчитывающей несколько тысячелетий. Здесь мы сосредоточимся только на буддийских божествах и мифологических персонажах, оказавших наибольшее влияние на Японию. Они необязательно являются самыми важными героями в легендах других буддийских стран, хотя многие из них известны за пределами Японии.

Японский буддизм включает в себя несколько разных школ, но все они являются частью традиций Махаяны, или «Великой колесницы». Это одно из трех основных направлений буддизма наряду с Тхеравадой («Учение старейшин») и Ваджраяной («Алмазная колесница»). Тхеравада, широко практикуемая в Юго-Восточной Азии, фокусируется на основном наборе текстов, которые считаются самыми первыми, оригинальными буддийскими священными писаниями Древней Индии. Ваджраяна, которой следуют в Тибете и Монголии, делает упор на тантрических практиках. Махаяна, которую исповедуют в Восточной Азии, а также во Вьетнаме, включает в себя множество школ, которые верят в искусные средства (санскрит упайя, яп. хёбен) как в способ достижения буддийского спасения при жизни.

Каждую школу определяет фокус на одном или нескольких применяемых в ней средствах, например на медитации в школах дзен-буддизма. Еще одной важной особенностью буддизма Махаяны является его опора на религиозные образы: здесь больше божеств и уровней божественности, чем в школах Тхеравады или Ваджраяны. Большинство этих образов относятся к четырем уровням. Наверху — будды (яп. нёрай), это смертные, достигшие полного просветления при жизни. Они осознали истину мира и в процессе освободились от бесконечного цикла перерождений. После смерти будды достигают нирваны (яп. нэхан), состояния позитивного небытия, когда человек одновременно больше не существует, но при этом сохраняет единство со всей вселенной. Будды часто изображаются в образе монахов с бритыми головами, в простой одежде и с большими сияющими нимбами. У большинства будд есть определенная иконография, позволяющая прихожанам определить, кого именно представляет данная статуя или изображение.

Серия буддистских фигур с именами и рангами: будды (вверху слева), бодхисаттвы (внизу слева, вверху справа), дэвы и цари мудрости (внизу справа)

Metropolitan Museum of Art, New York

На втором уровне находятся бодхисаттвы (яп. босацу). Как и будды, эти существа были простыми смертными, но в момент просветления решили отказаться от завершения процесса, чтобы иметь возможность помогать другим. С бодхисаттвами легче установить контакт, но они менее могущественные, чем будды, поскольку всё еще находятся в поиске себя в «мирах желаний», то есть вселенной. Бодхисаттвы также фигурируют в школах Тхеравады и Ваджраяны, но в этих традициях им поклоняются меньше, чем принято у последователей Махаяны, в том числе в Японии. Бодхисаттв часто изображают в виде индийских принцев с распущенными волосами, в роскошных одеждах, украшенных драгоценностями. Как и в случае с буддами, определенные атрибуты (предметы и символы) позволяют определить, какого бодхисаттву изображает статуя или рисунок.

Божества Махаяны третьего уровня известны как цари мудрости (санскр. видья-раджа, яп. мёо). Это единственные по-настоящему жестокие божества в буддизме, защитники веры, которые побеждают демонов и очищают нечестивых. Они наставляют людей на истинный путь с помощью страха, а не убеждения или спасения. Чтобы отразить особенности их характера, царей мудрости в Восточной Азии часто изображают в виде страшных фигур с огненно-красными глазами, их кожа красная, желтая или синяя, они вооружены и размахивают мечами. Они могут быть окружены огнем, стоять на поверженных демонах или иным образом участвовать в сценах насилия над врагами буддизма. Как и с изображениями других буддийских божеств, цари мудрости также имеют особую атрибутику, которая позволяет отличать их друг от друга.

Четвертый уровень божеств Махаяны известен как дэвы (яп. тэмбу). Дэва — это санскритское слово, означающее «бог» в общем смысле, и многие дэвы — заимствованные буддизмом индийские божества (некоторых из них почитают в современном индуизме). Дэвы чрезвычайно могущественные фигуры, но всё же они являются частью «миров желаний», как буддисты называют многообразие вселенных. Буддийские дэвы, в отличие от дэвов в индуизме и других индийских религиях, не бессмертны. Хотя их жизнь может растянуться на тысячи и даже миллиарды лет, каждый буддийский дэва рождается и в конце концов умирает, а после смерти перерождается, как и все существа, не достигшие просветления. Многие дэвы являются хранителями буддизма и, хотя они стоят ниже царей мудрости, будд или бодхисаттв, остаются важными объектами для поклонения. Дэвы в восточноазиатском буддизме часто изображаются как персонажи из Древнего Китая (а не в своих первоначальных индийских формах), в образе либо мужчин в доспехах, либо женщин в развевающихся одеждах. Некоторые наиболее известные фигуры также имеют последовательную иконографию, позволяющую отличить их друг от друга, но нередко их объединяют в группы почти идентичных изображений.

Четыре уровня божеств в японском буддизме (Махаяна): будды, бодхисаттвы, цари мудрости, дэвы

• Будды на вершине иерархии — это смертные, достигшие просветления и свободные от цикла перерождений. Умирая, они достигают нирваны. Обычно их изображают в образе буддистских монахов

• Бодхисаттвы — это смертные, вернувшиеся обратно в мир в момент просветления, чтобы помогать другим. Обычно изображаются как индийские принцы

• Цари мудрости — яростные защитники веры с ужасающими красными глазами и оружием. Ужасом наставляют людей на правильный путь

• Дэвы являются хранителями буддизма, часто это боги из других религий, включенные в буддистскую космологию. Их изображают в образе мужчин в доспехах и женщин в развевающихся одеждах. Хотя дэвы обладают божественной природой, они не освобождены от цикла перерождений

Разные традиции и течения буддизма располагают между дэвами и людьми еще от одного до трех уровней божеств. Это сложные фигуры, которые нечасто фигурируют в основных толкованиях японского (или другого) буддийского пантеона, поэтому мы не будем их здесь затрагивать.

БУДДЫ: ПРОСВЕТЛЕННЫЕ

Существует больше одного будды. Тот, на кого ссылается большинство учебников истории, известен в буддизме Махаяны как Исторический Будда. Это Сиддхартха Гаутама, чья жизнь послужила моделью, вокруг которой сформировался буддизм около 500 года до н. э.

Исторический Будда считается лишь одним из нескольких деятелей, достигших просветления. В зависимости от школы и традиции его образ трактуют по-разному: как единственный будда в нашу историческую эпоху, единственный будда на нашем уровне существования или просто самый известный из будд.

Исторический Будда также известен как Шакьямуни (Мудрец клана Шакья на санскрите), это слово перешло в японский язык (через китайский) как Сякамуни В Японии исторического Будду часто называют Сяка-Нёрай или просто Сяка Он является основным проповедником большинства принципов буддизма, и ему приписывают многие сутры. Не все из них можно отнести к определенному периоду времени или даже к конкретной стране (некоторые, вероятно, происходят из Китая или Центральной Азии), но каждая считается собственными словами Шакьямуни. Он также является главным историческим образом и источником религиозного вдохновения даже в тех буддистских школах, которые поклоняются другим буддам.

Шакьямуни, исторический Будда

• Человек по имени Сиддхартха Гаутама, который жил на рубеже VI–V веков до н. э. Позднее он принял имя Шакьямуни, на санскрите означающее «Мудрец клана Шакья»; по-японски произносится Сякамуни, иногда сокращается до Сяка

• Первый проповедник буддистских принципов, достиг просветления

• Проявил 32 признака, указывающих на то, что он стал буддой

• Прожил много жизней, каждая из них предвещала его святость

• Очень популярен в Японии как образ спасения и просветления

Шакьямуни при рождении получил имя Сиддхартха Гаутама, он был принцем клана Шакья, правившим городом под названием Капилавасту. Местонахождение города сегодня неизвестно, но считается, что он находился либо на юге Непала, либо недалеко от непальской границы на севере Индии. Принц рос в полной изоляции от внешнего мира и не знал ни страданий, ни болезней, ни старости, ни смерти. Однажды он случайно вышел за стены дворца и узнал о человеческих муках. В ужасе Гаутама отказался от своего королевского положения и посвятил жизнь поиску причин страданий. Он присоединялся к различным сектам, которые мы сегодня назвали бы ранним индуизмом, пытаясь найти ответы на свои вопросы, но не нашел ни одного. Одна из этих сект представляла собой группу священников, практиковавших интенсивную медитацию, другая — группу аскетов, моривших себя голодом в лесу. Ни одна из них не дала Гаутаме понимания. И вот однажды он решил последовать воспоминанию об опыте, который пережил в раннем детстве. Медитируя под смоковницей, Гаутама достиг наконец истинного понимания страдания и мгновенно стал просветленным[75].

Исторический Будда Шакьямуни (Сяка) изображен в момент рождения, но уже обладающим физическими признаками просветленности. Эта фигура — часть чаши для ритуальных омовений

Tokyo National Museum

После своего просветления Шакьямуни начал проповедовать буддизм, быстро находя последователей. Он предвидел свою смерть, которая произошла именно так, как он предсказывал, что еще больше убедило его сторонников в верности его учения. Спустя столетия после его кончины, по мере того как рассказы об историческом Будде распространялись по всей Азии, к его жизни добавлялось все больше легенд, связанных со сверхъестественными событиями. Сразу после своего просветления Шакьямуни якобы проявил 32 физических качества, которые, предположительно, отличают любого будду: рост более двух метров, обретение металлической золотой кожи, большая шишка на голове, удлиненные мочки ушей, пальцы рук и ног. Большинство японских образов Сяка сохраняют эти черты, в них используется позолоченная бронза или золотая краска для изображения кожи и одежды, а также подчеркивается специфическая форма частей тела.

Исторический Будда, по легендам, также имел длинную серию предыдущих жизней, каждая из которых предсказывала его будущую святость. Истории об этих жизнях на санскрите называются джатаки (хонсётан на японском языке). Есть целые книги рассказов о джатаках, например притча «Лев, проявивший сострадание к детям обезьяны и вырвавший собственную плоть ради орла». Японская версия, изложенная здесь, взята из текста, известного как Кондзяку моногатарисю («Стародавние повести», XI–XII вв.), хотя она основана на более раннем китайском переводе санскритского оригинала.

В далеком прошлом в пещере в горах Северной Индии жил лев. Рядом проживала пара обезьян, у которых было двое маленьких детенышей. Младенцы стали слишком тяжелыми, чтобы мать могла брать их с собой на поиски пищи, но ей всё еще нужно было добывать для них еду. Лев пообещал последить за малышами, и обе обезьяны отправились за едой. Однако орел также наблюдал за происходящим и, как только обезьяны исчезли, спикировал вниз, чтобы схватить их детей. Лев встал на защиту обезьян, но орел сказал ему: «У меня тоже есть птенцы. Мне нужны обезьяньи детеныши, чтобы их накормить». Лев не хотел, чтобы голодали родители или дети, поэтому отрезал кусок от своей ноги и отдал его орлу, чтобы тот накормил своих детей. Когда мать-обезьяна вернулась, она обнаружила детей в целости и сохранности, и преисполнилась радости. Этот лев символизирует предыдущую жизнь Шакьямуни, а обезьяны — все предыдущие жизни нескольких его учеников (кем был орел, в истории не указано)[76].

Шакьямуни произносит знаменитую проповедь в Оленьем парке в Бенаресе. Его окружают бодхисаттвы, дэвы и смертные люди

Metropolitan Museum of Art, New York

Паранирвана, или Смерть Будды: Шакьямуни лежит на настиле, вокруг него скорбящие боги, люди и животные, а его мать Майя летит по небу, чтобы принять его душу

Minneapolis Institute of Art

Шакьямуни до сих пор широко почитают в Японии, это важная фигура в большинстве буддийских школ Махаяны. У него нет конкретной обители, он является общим символом спасения и буддийского просветления. Он может быть изображен стоящим, сидящим или лежащим, но его образ всегда типичен: буддийский монах в простом одеянии с коротко остриженной головой с темными кудрями. Если он стоит или сидит, то обычно находится на пьедестале в виде цветка лотоса. Лотос, берущий свое начало в виде клубня в иле на дне озера, прорастающий через воду, прорывающийся на поверхность к воздуху, является метафорой возрождения и просветления во многих индийских религиях. Движение, которое обычно отмечает, что статуя изображает Шакьямуни, известно как жест прикосновения к земле: правая рука направлена вниз ладонью внутрь, с вытянутыми вторым, третьим и пятым пальцами. Образ исторического Будды лежащего, редкость для буддийских божеств, обычно демонстрирует смерть Шакьямуни. На таких изображениях он лежит на спине на длинных носилках, окруженный плачущими фигурами богов, людей и зверей[77].

Другим важным буддой в Японии является Амитабха, Будда Бесконечного света, известный на японском языке как Амида Достигнув просветления, этот будда дал обет создать рай на крайнем западе мультивселенной. Живые существа, которые молились ему о спасении, могли переродиться, появившись в этой западной Чистой Земле, что сразу давало им просветление, а после смерти они достигали нирваны. Чистая Земля — это место живых драгоценных металлов и растущих самоцветов, залитое вечным светом и свободное от всякого греха. Это рай, но в то же время это лишь остановка на пути к просветлению, ибо нирвана, а не перерождение является истинной целью этого пути[78].

Будда Бесконечного света Амитабха (Амида), сидящий на лотосе

Metropolitan Museum of Art, New York

Амитабха — древняя фигура в буддизме. Он и его Чистая Земля упоминаются в индийских сутрах, восходящих к нескольким последним столетиям до нашей эры, ему поклоняются во всех трех основных направлениях буддизма. Центром буддийского мира Махаяны много веков был Китай, и это сильно повлияло на традиционное представление об Амитабхе, а его Чистая Земля обычно изображается в восточноазиатском искусстве как китайский идеал рая[79]. В дополнение к живым металлам и блистательной атмосфере в этом раю есть дворцы в китайском стиле, роскошная еда и волшебные служанки, которые парят в воздухе и исполняют божественную музыку. В японской иконографии Амида (Амитабха) часто изображается с одним из двух жестов: знаком медитации, в котором все пальцы обеих рук прижаты друг к другу, или знаком учения, в котором обе руки вытянуты, левая указывает вниз, правая вверх, большие и указательные пальцы каждой руки соединены в кольцо.

Амитабху обычно сопровождают два бодхисаттвы, Авалокитешвара и Махастхамапрапта. Авалокитешвара, или Каннон на японском языке, олицетворяет сострадание и является чрезвычайно важным божеством в Японии, о котором мы подробно поговорим в этой главе. Махастхамапрапта, по-японски Сэйси олицетворяет мудрость. Триада мудрости, сострадания и спасения (которое воплощает Амида) дает западной Чистой Земле силу привлекать заблудших и отчаявшихся. Подобные группы из трех фигур, как правило одного будды и двух бодхисаттв, встречаются повсеместно в практике Махаяны. Такие триады нередко образуют физические комплекты из трех икон. В некоторых случаях отличительные черты будды или бодхисаттв позволяют идентифицировать всю триаду.

Будда Амитабха (в центре) с двумя бодхисаттвами — Авалокитешварой (Каннон; слева) и Махастхамапраптой (Сэйси; справа)

Tokyo National Museum

В Китае, Корее и Японии поклонение Амиде сформировало собственные течения, известные под общим названием «буддизм Чистой Земли». В Японии это школы Дзёдо («Чистая земля») и Дзёдо Синсю («Истинно чистая земля»). Каждая из них исповедует идею, что имя Амиды, произнесенное вслух, воспринимается буддой: он слышит голос того, кто просит ввести душу в Чистую Землю для последующего перерождения. Обе буддийские школы используют искусное средство (упайя), повторяя имя Амиды в песнопении наму амида буцу («Хвала будде Амида!»), хотя по другим пунктам доктрины школы Дзёдо и Дзёдо Синсю различаются. Данное искусное средство настолько просто в исполнении, что оба течения стали чрезвычайно популярны в Японии и остаются двумя крупнейшими буддийскими школами в стране и по сей день.

Бхайшаджьягуру, Будда Медицины, — еще одна важная фигура в буддизме Махаяны. В Японии он известен как Якуси или Мастер медицины, что является дословным переводом значения его имени. Якуси известен из древней сутры неизвестного происхождения, которая повествует, как он стал просветленным, дав двенадцать обетов, каждый из которых включал исцеление физических или душевных страданий. Из-за акцента на исцелении Якуси поклоняются как дарующему физическое здоровье в жизни, а не способствующему перерождению в раю, как обещает Амида[80]. Якуси исторически отводилась более важная роль в Восточной Азии, чем где-либо еще в буддийском мире: он был одним из первых будд, которому широко поклонялись в Корее и Японии; возможно, благодаря вере в то, что он излечивает болезни. Некоторые ученые считают, что после того, как буддизм пришел в новый регион, но еще не получил широкого распространения, магические способности такой фигуры, как Будда Медицины, стали особенно привлекательными для новых верующих.

Якуси обычно изображают сидящим с небольшим сосудом в руках. Это волшебный кувшин из лазурита, в котором находится мазь, способная излечить все болезни мира. В остальном Якуси очень похож на Сяку (Шакьямуни). Будду Медицины сопровождают два бодхисаттвы, представляющие солнце и луну, известные на японском языке как Никко и Гекко Их часто называют помощниками доктора Якуси. Поклонение Якуси было очень распространено на протяжении большей части древней и классической японской истории, но в Средневековье число его поклонников сократилось. Сегодня ему поклоняются меньше, чем Сяке или Амиде.

Вайрочана, которого на японском называют Бирусана или Дайнити Нёрай является еще одним важным буддой. Бирусана — это транслитерация оригинального санскритского имени, а Дайнити Нёрай означает «Будда Великое Сияющее Солнце». Вайрочана — исконный будда, который никогда не был смертным, он являет собой сияние самого просветления, распространяющееся по мультивселенной подобно лучам солнца. Согласно некоторым учениям, Вайрочана — истинный будда, а все остальные — просто отражения просветления в различных мирах желаний. Также говорят, что Вайрочана представляет шуньяту (яп. ку или пустоту, истинную природу вселенной. Это положительное качество. Свет, исходящий от Вайрочаны и проходящий через вселенную, на самом деле является светом пустоты, раскрывающим бессмысленность миров желаний[81].

Самая известная статуя Вайрочаны в Японии — Великий Будда в храме Тодай-дзи в Наре. Ее выковали в 740-х годах, и с тех пор она остается одной из крупнейших буддийских статуй в мире. Вайрочану обычно изображают в одиночестве или в окружении множества эзотерических бодхисаттв. Его статуи чаще всего располагаются на постаменте в виде лотоса. Существует особый жест, связанный с Вайрочаной: указательный палец левой руки обхватывает правая рука, указательный палец которой сгибается сверху нее. Это представляет слияние всего сущего с самим собой.

В Японии поклонялись и нескольким другим буддам, но ни одного из них не почитали так широко, как этих четверых. Впрочем, буддийские божества более низкого уровня, например некоторые бодхисаттвы и дэвы, даже чаще представлены в японских мифах. Будды по самой своей природе больше не существуют. Их можно призвать для спасения, но они не взаимодействуют с миром, тогда как бодхисаттвы, цари мудрости и дэвы по-прежнему перемещаются в мирах желаний и могут действовать (и действуют) для спасения людей. Хотя статус этих божеств ниже, чем у будд, они оказывают больше влияния на своих поклонников, а некоторые из них широко почитаются в Японии.

Большой Будда Вайрочана «Великое Сияющее Солнце» (Дайнити Нёрай или Бирусана) и его уникальный жест

Tokyo National Museum

БОДХИСАТТВЫ: ПРОВОДНИКИ СПАСЕНИЯ

Бодхисаттвы — это фигуры, которые в момент просветления сделали выбор в пользу мира желаний как раз перед тем, как достичь состояния будды пробужденного. В результате они не являются буддами, но максимально к ним приближены и способны вести других к спасению, не покидая реальность полностью. Есть бодхисаттвы, которым поклоняются преимущественно в Японии: либо вместе с буддами, либо воспринимая их как часть триады с буддой и другим бодхисаттвой, либо непосредственно самим этим бодхисаттвам.

Самый важный в японской буддийской практике — Авалокитешвара, известный на японском языке как Каннон, гибридная бодхисаттва с гендерной изменчивостью. Авалокитешвара, чье другое имя на санскрите звучит Падмапани, олицетворяет сострадание всех будд. Это не то же самое, что земное сострадание или сопереживание: в данном контексте сострадание относится к самой земной жизни и пребыванию в ловушке цикла перерождений. Авалокитешвара стремится спасти всех живых существ от этого цикла и действует самыми различными способами.

Хотя изначально Авалокитешвара был мужчиной, в индийском искусстве его изображают и как мужчину, и как женщину. Эта гендерная переменчивость усложнилась, когда бодхисаттва в V или IV веке н. э. попал в Китай и был переименован в Гуаньинь («Воспринимающий крики»), что означает сострадание к страждущим. Однако в то время в Китае уже существовала даосская богиня, известная как Гуаньинь. Таким образом, Авалокитешвара (в то время чаще всего бывший мужчиной), индийский бодхисаттва сострадания, смешался с китайским женским даосским божеством, в результате чего Гуаньинь стала преимущественно женской фигурой бодхисаттвы с более развитыми способностями, чем у других типичных бодхисаттв[82].

Каннон — это японское произношение китайского Гуаньинь. Как и в Китае, бодхисаттву Каннон чаще всего изображают в образе женщины, хотя она может выглядеть как мужчина, бесполое существо или смесь двух гендеров. У нее несколько разных форм, каждая из которых выражает свой способ помочь страдающим достичь просветления. Тысячерукую Каннон обычно изображают с пятьюдесятью руками, каждая из которых действует двадцать раз. В руках у Каннон разные атрибуты — колесо, цветок лотоса, другие эзотерические орудия — для спасения определенного типа страдальцев.

Тысячерукая Каннон, японское буддистское божество сострадания, сидящее на лотосе. Каждая из двадцати пяти рук статуи олицетворяет сорок рук и держит один из символов спасения

Tokyo National Museum

У Каннон десять маленьких голов над ее основной головой. Все они смотрят в разные стороны, чтобы ни одно страдающее существо не могло ускользнуть от ее взгляда. Тысячерукую и одиннадцатиглавую Каннон часто объединяют в одном изображении.

Плетущая грезы Каннон имеет всего две или четыре руки и обычно только одну голову. Она плетет сеть, чтобы поймать тех, кто попался в ловушку заблуждений, таких как жадность, похоть или чревоугодие. Есть и другие, более эзотерические версии Каннон, например та, в которой она изображается в триаде с бодхисаттвой Сэйси и буддой Амидой (см. выше).

Каннон — одна из самых чтимых буддийских фигур в Японии. Она часто сама приходит на помощь своим почитателям, и существует много историй о том, как Каннон помогает нуждающимся. Вот один известный рассказ, записанный в сборнике «Кондзяку моногатари-сю» XII века. В провинции Битю (современная префектура Окаяма в центральной части Хонсю) жил человек по имени Кая-но Ёсифудзи. Он был купцом и разбогател на торговле металлическими монетами. Однажды Ёсифудзи прогуливался и увидел красивую женщину. Он спросил ее имя, но она не назвала, и он решил проследовать за ней до ее дома. Хоть он и прожил в этом городе всю свою жизнь, Ёсифудзи никогда раньше не видел дома этой женщины. Он оказался величественным особняком на холме, в котором было полно слуг. Очарованный красотой женщины и богатством ее дома, Ёсифудзи решил стать ее любовником и остаться с ней.

Семья Ёсифудзи начала о нем беспокоиться, ведь он исчез без каких-либо объяснений. После тщетных поисков они соорудили образ Каннон и стали ежедневно молиться о благополучии хозяина. Однажды в город прибыл странный человек с посохом буддийского священника. Не спрашивая дороги, он направился прямо к развалинам дома, сгоревшего несколько лет назад. Мужчина направил свой посох на развалины, из-под которых вдруг в ужасе начали разбегаться лисы. Через несколько минут на свет медленно выползло покрытое грязью обезьяноподобное существо. Это был Ёсифудзи! Он думал, что поселился в новом доме, а на самом деле особняк оказался всего лишь иллюзией, созданной лисами.

Семья немедленно забрала Ёсифудзи домой, а странный человек исчез в суматохе. Позже выяснилось, что тот таинственный странник был воплощением Каннон, которую разжалобили мольбы семьи, и она пришла спасти Ёсифудзи от одержимости и смерти[83].

Еще один широко почитаемый бодхисаттва, который, как известно, заступается за простых людей, — это Кшитигарбха, в Японии известный как Дзидзо Если Каннон из сострадания стремится спасти всех страдающих, кто не достиг просветления, то Дзидзо обещает обучить всех, кто нуждается в его помощи, способам этого просветления добиться. Именно поэтому его обычно изображают буддийским монахом, совершающим паломничество, в красной дорожной одежде, с посохом, с которого свисают кольца. Статуи Дзидзо часто изображают с ореолом вокруг бритой головы. Этот ореол наряду с мантией из красной ткани, обычно украшающей его изображения, — основные приметы, по которым определяют Дзидзо.

Бодхисаттва Кшитигарбха (Дзидзо), представленный в образе монаха, держит в руке священную драгоценность

Minneapolis Institute of Art

Подобно Авалокитешваре (Каннон), Кшитигарбха может быть как мужчиной, так и женщиной. В его случае это связано с двумя важными прошлыми жизнями. В одной он был девушкой из высшей касты в Древней Индии, в другой — буддийским монахом из Индостана. Но когда поклонение Кшитигарбхе распространилось в Восточную Азию, там этого бодхисаттву в основном представляли в образе мужчины, из-за чего его стали чаще ассоциировать с монахами[84].

Авалокитешвара / Каннон, бодхисаттва сострадания

• Воплощает сострадание ко всем живым существам, стремится помочь им избежать цикла перерождений

• Изначально в Индии это мужской бодхисаттва (Авалокитешвара), который позже в Китае слился с даосской богиней Гуаньинь, образовав гибридную гендерную форму, известную в Японии под именем Каннон

• Изображается и как мужчина, и как женщина, имеет множество обличий: Тысячерукая, Одиннадцатиголовая и Плетущая грезы

В Японии Дзидзо считается не только учителем, но и опекуном. Он защищает маленьких детей, беременных женщин и путешественников. Статуи Дзидзо часто установлены на перекрестках или вдоль дорог поодиночке или длинными рядами, а порой разбросаны по склонам гор. Их предназначение — защитить путешественников.

В некоторых народных сказках, сохранившихся в «Кондзяку моногатарисю» и других сборниках эпохи Хэйан и Средневековья, Дзидзо спасает детей и беременных женщин. Начиная с эпохи Муромати Дзидзо стали связывать с рекой Сандзу  — границей между мирами живых и мертвых, по которой умершие следуют на суд перед перерождением. Когда дети умирают, Дзидзо находит и охраняет их души, позволяет им оказаться в мирном забвении либо способствует их быстрому перерождению, в зависимости от сказки. Даже сегодня люди складывают на кладбищах небольшие горки камней, которые олицетворяют слишком рано ушедших детей. Таким образом указывают места, где нужно молиться Дзидзо о спасении малышей.

Майтрея (Мироку), Будда Будущего, здесь изображен как бодхисаттва, поскольку еще не рожден в этом мире

Есть один важный бодхисаттва, который, в зависимости от формы поклонения, может становиться буддой, — это Майтрея, по-японски Мироку Будда Будущего. Он следующий будда, который родится в этом мире, фигура, сопоставимая с мессией. Однако, поскольку в более широком буддийском космосе время является иллюзией, Майтрея также существует здесь и сейчас, до него можно достучаться и ему можно помолиться. Майтрея останется бодхисаттвой вплоть до своего фактического рождения в этом мире, события, которое произойдет в определенный момент в отдаленном будущем, и тогда он станет буддой. Мироку часто изображают в виде бодхисаттвы и поклоняются ему в таком образе. Однако его также почитают и как будду, которым ему только предстоит стать, и в этой форме его изображения напоминают образы Амиды (Амитабхи) или Сяку (Шакьямуни)[85].

Майтрея — задумчивый бодхисаттва, постоянно занятый мыслями о будущем, которое он спасет. В таком образе его обычно изображают в позе лотоса, одна нога поднята вверх, вторая свисает вниз, взгляд полон размышлений. У него есть собственная Чистая Земля — Небеса Тушита (яп. Тосоцутэн расположенная на крайнем севере мультивселенной. Здесь он собирает души, чтобы направить их к просветлению.

В период Нара и раннюю эпоху Хэйан Майтрея был центром важного культа, вероятно привезенного с Корейского полуострова. Поклонение ему возродилось во времена великих потрясений, когда люди жаждали появления мессии. Культы Майтреи существовали в разные века, расцветая и заканчивая свое существование во времена войн и эпидемий[86]. Сегодня ему поклоняются не так широко, как бодхисаттвам Каннон и Дзидзо или буддам Сяка и Амида, но до сих пор он остается важной фигурой в японском буддизме.

Самантабхадра (яп. Фугэн и Манджушри (яп. Мондзю  — пара бодхисаттв, сопровождающих исторического будду Шакьямуни. Фугэн олицетворяет действия, а Мондзю — мудрость. И то и другое необходимо: действие без мудрости приводит к поспешности и глупости, тогда как мудрость без воли к действию бесполезна и никчемна. Эти два бодхисаттвы стоят по бокам фигуры исторического будды, чтобы продемонстрировать, что он обладает обоими качествами. Но у них также есть собственные силы и отличительные черты. Фугэн ездит на слоне и наделяет силой для достижения высоких целей. Мондзю ездит верхом на синем льве и иногда держит в руках пылающий меч и цветок лотоса. Он приносит мудрость, позволяющую отличить истину от лжи, и помогает пробиться через заблуждения, предлагая красоту просветления.

Бодхисаттва Самантабхадра (Фугэн; слева) верхом на слоне часто выступает в паре с бодхисаттвой Манджушри (Мондзю; справа) верхом на льве

Minneapolis Institute of Art (слева)

Metropolitan Museum of Art, New York (справа)

Кроме перечисленных выше, в Махаяне действуют и другие бодхисаттвы, но им никогда не поклонялись в Японии так широко, как любому из пяти упомянутых в этой главе. Они редко появляются в японских сказках или мифах и не взаимодействуют с людьми так же активно, как Каннон или Дзидзо.

ЦАРИ МУДРОСТИ: СВОБОДА ЧЕРЕЗ СТРАХ

Третий уровень буддийских божеств — это цари мудрости, видья-раджа на санскрите и мёо на японском языке. Если будды — далекие просветленные учителя, а бодхисаттвы — ангелоподобные создания, спасающие страждущих, то цари мудрости — гневные родители буддийского пантеона Махаяны. Эти грозные фигуры выполняют две роли. Во-первых, они призваны победить демонов, представляющих такие пороки, как жадность и похоть. Вторая и более важная роль состоит в том, чтобы жестко наставлять верующих на правильный путь. Цари мудрости привносят дисциплину, рожденную из сострадания, и напоминают верующим, во что им обойдется отклонение от пути праведности.

Пять царей мудрости составляют группу из пяти стражей буддизма, это Ачала Неподвижный (по-японски Фудо-мёо и четверо его подчиненных: Трайлокьявиджая (яп. Годзандзэ-мёо Кусали (яп. Гундари-мёо Ямантака (яп. Дайитоку-мёо и Ваджраякша (яп. Конгояся-мёо Фудо-мёо настолько целомудренный и добродетельный, что его ничто не волнует, кроме собственной персоны. На него не влияет большая часть обыденной реальности, и поэтому его нельзя победить, его невозможно избежать или заблокировать. Роль Фудо-мёо — сокрушать демонов, пытающихся искусить людей, а также напоминать искушаемым, что из жизненных проблем нет простого выхода. Подобно суровому родителю, Фудо-мёо наказывает и воспитывает мир[87].

Все цари мудрости изображаются с устрашающими чертами лица, но Фудо-мёо — самый грозный из них. Обычно его изображают с синей кожей; с тёмно-красными, как угли, волосами, в окружении клубов дыма и языков пламени. На нем надеты набедренная повязка и украшения с черепами. Он часто носит меч и аркан. Мечом он пронзает врагов буддизма, а арканом захватывает тех, кто пытается бежать с пути праведности. Фудо-мёо восседает на камне, что свидетельствует о его неподвижности. Иногда его сопровождают два молодых прислужника, они обезглавливают демонов либо сокрушают их иным способом[88].

Царь мудрости Ачала (Фудо-мёо) с помощью меча и кнута защищает буддизм от демонов беззакония

Metropolitan Museum of Art, New York

Почти во всем остальном буддийском мире Ачала и четверо его подчиненных являются второстепенными (хотя и немаловажными) фигурами в общем пантеоне. Но в Японии поклонение Фудо-мёо более значимо, чем почитание многих других буддийских божеств. Ему посвящены целые храмы, а также он ассоциируется с некоторыми наиболее жестокими синтоистскими божествами, такими как Хатиман.

Царь мудрости Рагараджа (Айдзэн-мёо) тоже защищает буддизм от зла, в данном случае это подтверждает отрубленная голова демона в руке у божества

Metropolitan Museum of Art, New York

Есть несколько других царей мудрости, которые не связаны с пятью стражами. Один из них важен почти так же, как Фудо-мёо, — это Рагараджа, по-японски Айдзэн-мёо царь мудрости, окрашенный похотью и страстью. Он почти полная противоположность Фудо-мёо, у него малиновая кожа и темно-синие волосы, и он окутан тьмой так же часто, как и пламенем. Его одежды украшены драгоценностями, и у него шесть рук. В каждой из них он держит разные предметы, которые использует для спасения своих последователей. Там, где Фудо-мёо проявляет суровость, Айдзэн-мёо демонстрирует силу сексуальной энергии, доведенной до высшей точки, где она перестает отвлекать и превращается в инструмент для просветления. У Айдзэн-мёо похоть, кровожадность и амбиции направлены на достижение просветления, а не определяют жизненные цели человека[89].

ДЭВЫ: БОГИ ИНДИИ, ПРИЖИВШИЕСЯ В ЯПОНИИ

Буддизм может интегрировать божества из большинства других религий, но после такой интеграции они уже не считаются всемогущими или бессмертными, ведь в буддийской системе даже боги должны в конечном счете умереть и снова войти в цикл перерождения, если не смогли достичь просветления. Однако по сравнению с человеком бог все равно кажется всемогущим и бессмертным, поскольку люди находятся намного ниже в божественной иерархии. Это понимание позволяет буддизму впитывать богов других религий или, по крайней мере, сосуществовать с ними в относительной гармонии.

Буддизм заимствовал богов Древней Индии на очень ранней стадии своего развития, это были и ведические персонажи древней индийской религии, и более поздние божества, которые по-прежнему важны в современном индуизме. Обосновавшись в буддизме, индийские боги получили новые отличительные особенности и задачи, а когда учение Шакьямуни распространилось в Восточной Азии, оно также принесло с собой индийский пантеон в его буддийской форме. Многие из этих богов и богинь были переосмыслены в Китае и Корее, прежде чем попасть в Японию. В некоторых случаях они продолжили развиваться и после прибытия в Японию и стали частью верований как уже существующие ками. Такие персонажи составляют четвертый ранг буддийских божеств Махаяны, известных на японском языке как тэмбу (от санскритского дэва)[90].

Четыре небесных царя, традиционно представленные как китайские военачальники. Слева направо: Тамонтэн, Дзикокутэн, Дзодзётэн и Комокутэн

Metropolitan Museum of Art, New York

В японском буддизме многие дэвы сформированы в группы, и состав этих групп не определяется их силой. Хотя дэвы стоят ниже царей мудрости, бодхисаттв и будд, эти создания чрезвычайно могущественны с точки зрения человека. В Японии чаще других встречается группа дэвов Четыре небесных царя или Ситэнно. Изначально они были четырьмя божествами, назначенными охранять храмовые пространства в индийском буддизме. В Китае им придали больше важности: они стали хранителями четырех сторон света, получив статус царей среди второстепенных богов. В Японии их часто изображают в виде мужчин с ярко окрашенными волосами и блестящей кожей, одетых в доспехи древних китайских генералов. Они всегда представлены группой, и каждый из них связан с определенным оружием и одной из четырех сторон света.

На севере находится Тамонтэн (или Бисямонтэн  — от санскритского Вайшраваша) — Тот, Кто Слышит Всё. Вероятно, он происходит от Куберы, древнеиндийского бога богатства. Тамонтэн носит зонтик или пагоду в качестве оружия и ассоциируется с желтым и зеленым цветами. На юге находится Дзодзётэн  — Тот, Кто Заставляет Расти. Происхождение Дзодзётэна неизвестно, но его санскритское имя Вирушака означает «прорастание зерна». Его оружие — меч и копье, хотя обычно он носит только что-то одно. Его часто изображают попирающим демона. Дзодзётэн ассоциируется с синим цветом. На востоке находится Дзикокутэн  — Тот, Кто Поддерживает Царство. Его происхождение также неизвестно, но, как и санскритский Дхртарашра в Юго-Восточной Азии и Тибете, он связан с музыкой и, возможно, ранее был богом музыки. В Японии Дзикокутэн представляет собой гораздо более свирепое божество, вооруженное трезубцем. Его часто изображают попирающим демона. Последний небесный царь — Комокутэн Тот, Кто Видит Все. Он находится на западе. Его индийский оригинал Вирупакша обладает всевидящим оком и следит за кармой всех живых существ. В Японии Комокутэн держит кисть и свиток и записывает поступки, за которыми наблюдает.

Четыре небесных царя, как и цари мудрости, относящиеся к более высокому рангу, способны к насилию, которого не могут себе позволить бодхисаттвы и будды. В отличие от царей мудрости, но подобно другим дэвам, Четыре небесных царя еще далеки от просветления, они просто намного сильнее людей. Они преданы буддизму и с помощью своих сил и армий защищают буддийскую мультивселенную со всех сторон. Их можно призывать для защиты отдельных людей, храмов или даже целых стран от зла. В прошлом к ним часто обращались для спасения от болезней, начиная от недуга императора или министра и заканчивая эпидемиями, охватившими весь архипелаг. Согласно некоторым легендам, могущество принца Сётоку объяснялось протекцией Четырех небесных царей. Вероятно, поэтому одним из главных храмов, построенных им в начале 600-х годов, стал Ситэнно-дзи, Храм четырех небесных царей, который расположен сегодня в Осаке (хотя ни одно из сохранившихся зданий не является оригинальным). В фольклоре эпохи Хэйан Четыре небесных царя защищают не только от болезней, но и от одержимости духами.

Помимо Четырех небесных царей существуют и более крупные группы дэвов: Двенадцать Божественных Генералов (Дзюни синсё), которые защищают Будду Исцеления, и Двадцать Восемь Легионов (Нидзюхати бусю), которые сопровождают Тысячерукую Каннон. В этих группах объединены преимущественно боги Древней Индии с обновленными японскими именами.

И ДЭВЫ, И КАМИ

В Японии некоторые другие дэвы важны сами по себе. Среди наиболее почитаемых сегодня — Бэнцайтэн чье имя часто сокращают до Бэнтэн. Бэнцайтэн происходит от индийской богини Сарасвати, которая по-прежнему является важным божеством индуизма. К тому времени, когда она добралась до Японии, Сарасвати-Бэнцайтэн стали почитать как богиню красноречия, музыки, красоты и искусства. Хотя Бэнцайтэн была индианкой по происхождению и считалась буддийским дэвой, защита буддизма не входила в ее непосредственные функции[91]. Поклонение ей начало отходить от строгих буддийских норм в эпоху Хэйан, и к XII веку ее воспринимали как еще одну форму местного ками, а какую именно форму — каждый толкователь решал по-своему.

Согласно средневековым японским верованиям, Бэнцайтэн может принимать форму Угадзина бога плодородия со змеиным телом и человеческой головой (сам он относится к индийским божествам-змеям нагам). Она также может быть формой Итикисима-химэ малоизвестной богини островов, которая, как говорят, обитает во Внутреннем море[92].

Дэва Бэндзайтэн с музыкантом, которому она оказывает свое покровительство

New York Public Library

Бэндзайтэн — покровительница высоких искусств японского двора: поэзии, музыки, танца, риторики и изобразительного искусства. Она также входит в группу Семи Богов Удачи (Ситифукудзин), объединившую различных местных и иностранных божеств, которым начали поклоняться уже после XIII века. Как самостоятельная богиня Бэндзайтэн получила способности даровать успех, поэтому она приносит не только творческое вдохновение, но и богатство тем, кто прилагает усилия.

Бэндзайтэн часто изображают дворянкой в средневековой китайской одежде. Ее волосы обычно спрятаны под сложным головным убором. Она носит роскошные одеяния, часто сразу с несколькими шалями, лентами или юбками. Однако встречаются и изображения в виде буддийской монахини в длинных простых одеждах, с коротко остриженной головой, покрытой плотно прилегающим капюшоном. Иногда на ее голове располагается ками Угадзин, крошечная свернувшаяся кольцом змея с человеческой головой, мужской или женской. У Бэндзайтэн бывает различное количество рук, но редко больше шести. Она может носить лютню, флейту или оружие буддийских богов-хранителей, например меч или копье.

Дэва Китидзётэн изображена как китайская придворная дама

Treasure of Yakushiji Temple, photo courtesy of Tokyo National Museum

Бэндзайтэн поклоняются в местах, известных как Бэнтэндо, Залы Бэнтэн. Эти постройки могут быть как частями более крупных святынь или храмов, так и отдельными строениями. В техническом отношении Бэнтэндо — это синтоистское святилище, а не буддийский храм, что определяется более поздними ассоциациями Бэндзайтэн с определенными формами ками. Один из известных примеров — пруд Синобадзу Бэнтэндо в парке Уэно в центре Токио. Это святилище находится на искусственном острове, окруженном лотосами, в озере Синобадзу, устроенном на руинах храма Канэйдзи, который был важным буддийским местом в эпоху Эдо (1600–1868). Сегодня осталась только его пагода, расположенная на холме с видом на Бэнтэндо.

Другим важным дэвой, которому поклоняются именно в Японии и который также входит в группу хранителей, является богиня Китидзётэн (встречается вариант Киссётэн). Как и Бэндзайтэн, Китидзётэн происходит от почитаемой индийской богини Лакшми. В современном индуизме Лакшми — жена бога Вишну и чрезвычайно важное божество. Несмотря на многовековые изменения, которые происходили с ней сначала в Китае, а затем в Японии, Китидзётэн до сих пор сохраняет некоторые качества Лакшми. Она богиня счастья, плодородия и красоты и олицетворяет женщин и женственность в целом[93].

Как и Бэндзайтэн, Китидзётен относится к Семи Богам Удачи. Она тоже приносит счастье и богатство — благодаря красоте. Обычно ее изображают в образе прекрасной женщины в китайской одежде. Ее волосы либо спрятаны под замысловатым головным убором, либо распущены. Иногда она носит драгоценности. На ее одежде и ауре может быть начертан кагомэ — древний синтоистский символ в виде шестиконечной звезды, встречающийся в оформлении святилищ уже с V века н. э. Вполне возможно, что он стал ассоциироваться с Китидзётэн из-за ее связи с магическими драгоценностями, исполняющими желания (еще одно свидетельство ее индийского происхождения). Сегодня кагомэ и Китидзётэн тесно связаны: символ появляется на ее изображениях либо отдельно, либо как часть повторяющегося орнамента.

Дэва Эмма также известный как Эмма-о (Король Эмма) или Эмматэн, — это японский аналог Ямы, небесного судьи мертвых. Яма впервые появляется в индийских буддийских писаниях и, возможно, не имеет предшественников среди древних индийских богов. Он существует «в смешанном состоянии»: иногда обладает обширными полномочиями небесного дэвы, а иногда способен выполнять лишь свои прямые обязанности. Всякий раз, когда умирает тот, кто еще находится в цикле перерождений, его приводят к Яме, который назначает ему следующее рождение.

Эмма

• Японский эквивалент индийского Ямы, судьи мертвых

• Грозный и справедливый, он возглавляет аппарат чиновников, который следит за соблюдением правильной череды перерождений и распределением наказаний. Перед Эммой предстают души умерших, и он судит их на основе кармических связей и деяний в предыдущей жизни

• Его изображают как гиганта в одеянии придворного эпохи Хэйан

• Известен в современной поп-культуре, упоминается в связи со смертью и призраками

Когда буддизм добрался до Китая, Яма быстро слился с ранее существовавшим даосским божеством по имени Тайшань Фуцзюнь (яп. Тайдзан фукун), выполнявшим роль своеобразного судьи, определявшего судьбы людей на основании их жизненных заслуг. К тому времени, как буддизм пришел в Японию, Яма уже не только направлял людей к их следующей реинкарнации (такова была его первоначальная роль), но и судил их прошлую жизнь (взяв на себя функции Тайшаня Фуцзюня)[94].

В Японии Эмма — устрашающий, но справедливый персонаж. В зависимости от легенды он может править буддийским адом либо существовать в собственной обители, которая связана со всеми мирами. Души предстают перед ним и оцениваются по карме, которую они накопили за свою последнюю жизнь. Обиталище Эммы часто описывают как огромный дворцовый зал, полный духов-«чиновников», работающих под началом небесного судьи. Сам он обычно изображается как гигант, физически возвышающийся над душами, которые он судит. Часто Эмма одет как придворный эпохи Хэйан, а иногда — как древний китайский дворянин в конфуцианской придворной одежде. У него суровое выражение лица, но сам по себе он не злой — его работа необходима для функционирования вселенной.

Эмма не имеет отношения к древним ками, связанным со смертью, таким как Идзанами. Его загробный мир, буддийский ли это ад или нет, отличается от Ёми-но куни, синтоистской страны мертвых. Однако статус Эммы как судьи душ отделился от его первоначальной позиции буддийского персонажа. Как произошло и с Бэндзайтэн и Китидзётэн, сейчас его воспринимают скорее как местного ками, чем как буддийское божество. Поклонение ему в Японии сильно отличается от поклонения индийскому Яме. Сегодня Эмме нечасто служат напрямую, но он стал известной фигурой в поп-культуре, касающейся призраков, смерти или загробной жизни. Он появляется в произведениях самых разных жанров, от страшных рассказов до фантастических манга и аниме, например в популярной франшизе «Ю Ю Хакусё» (1990–1994).

Эмма, изображенный одновременно и как китайский чиновник, и как ужасающий повелитель ада, что отражает его двойственную роль

Dallas Museum of Art

БУДДИЗМ И СИНТОИЗМ В ИХ СМЕШЕНИИ

Ко времени японского Средневековья (ок. 1200–1600 гг.) грань между буддийскими и синтоистскими божествами стала очень тонкой. Так произошло не за одно мгновение. Судя по самым ранним сохранившимся записям с японского архипелага, две религии переплелись уже в давние времена. Японцы довольно долго осознавали чужеродность буддизма, однако еще в древности он стал значимой религией, а буддийские идеи и мораль начали доминировать. К тому же синтоизм изначально зародился не как религия в том же смысле, что и буддизм. Только благодаря влиянию буддизма и других континентальных религий поклонение различным ками стало системой, связанной со строгими практиками и принципами.

Начиная с IX века религиозные лидеры пошли еще дальше и предположили, что местные ками и буддийские боги — не просто похожие существа, а одни и те же. Эта концепция известна как хондзи суйдзяку, или «первоначальная основа и оставленные следы». Первоначально она появилась в Китае во времена династии Тан (618–908) как способ включить даосских и местных народных божеств в буддизм. Китайские философы считали, что более разумно не просто ставить местных божеств ниже буддийского пантеона, как это было с индийскими богами, а полагать, что эти знакомые боги — на самом деле «следы» (яп. суйдзяку, кит. чуйцзи) буддийских оригиналов (яп. хондзи, кит. бэнди). Например, буддийский бодхисаттва Авалокитешвара мог пожелать спасти людей Древнего Китая. Но в отсутствие проповедников, ведущих людей к истине, Авалокитешваре легче проявить себя в лице богини Гуаньинь (Каннон), которую хорошо понимали местные жители, поскольку она вписывалась в их существовавшую веру. Китайская богиня оказывается «следом», а бодхисаттва — «оригиналом». Они не были отдельными персонажами, которые позже стали чем-то одним, а всегда, с самого начала были одним и тем же[95].

Японские монахи, обучавшиеся в Китае, принесли идею хондзи суйдзяку в Японию. Эта теория использовалась для аргументации в пользу объединения определенных будд и бодхисаттв с важными ками. Каннон (Авалокитешвара) часто объединялась с Аматэрасу в середине эпохи Хэйан, поскольку обе они были женскими божествами, олицетворяющими свет и добро. Эти пары упоминаются во снах, записанных придворными в их дневниках, и в реальных религиозных обрядах, проводившихся в храмах. Синтоистские святыни строились внутри буддийских храмовых комплексов, и наоборот. К началу эпохи Камакура хондзи суйдзяку стала привычной концепцией для нескольких буддийских школ, даже несмотря на то, что новейшие формы буддизма, такие как дзен, уменьшили ее значимость. Конечно, всегда находились священнослужители и уважаемые монахи или монахини, которые не соглашались с хондзи суйдзяку, однако на протяжении столетий эта теория оставалась самым популярным объяснением взаимодействия между двумя религиями[96].

В XIV веке заметно выросла популярность школ буддизма Чистой Земли и Дзёдо Синсю, что привело к сдвигу в понимании хондзи суйдзяку. Ками всегда были «следами» — формами, которые буддийским божествам пришлось принять, чтобы обратиться к японскому менталитету. Однако доктрина Чистой Земли подчеркивала: эти следы гораздо менее важны, чем их оригиналы. Теперь, когда в Японии уже столько веков существовал буддизм, стоило ли вообще поклоняться ками? Группа священников, служивших в великом храме Аматэрасу в Исэ, решила опровергнуть этот аргумент, создав собственную концепцию. Объединяла этих священнослужителей семья Ватараи, и они оказались в числе первых, кто дал синтоизму организованную доктрину и отстаивал ее как равную буддизму[97].

Ватараи выступали за хондзи суйдзяку, используя синтоистские термины. Например, они позаимствовали учение о том, что сияние Вайрочаны порождает будд по всему космосу, и применили его к Аматэрасу. Поскольку солнечное божество было отражением чистоты и света, само собой разумелось, что она могла считаться представителем очищения в центре мультивселенной в такой же степени, как и различные будды, считавшиеся эманациями Вайрочаны. Таким образом, Аматэрасу также являлась эманацией Вайрочаны, но той, что была ориентирована именно на Японию и японцев. Согласно этой логике, Аматэрасу, а также несколько других важных ками (отметим, что все они были связаны с семьей Ватараи или храмом Исэ) оказываются изначальными японскими проявлениями той же истины, которую принес буддизм[98].

Начиная с идей семьи Ватараи, раннесредневековые сторонники синтоизма выдвинули концепцию, что именно синтоизм, а не буддизм является основным источником японских ценностей — не потому, что синтоизм «лучше», а потому, что (согласно новому нарративу) он такой же, как буддизм, а отличается лишь другой, более привычной японцам палитрой красок. Однако, как мы увидели из старинных легенд в предыдущих главах этой книги, в действительности все было не так. Хотя ни одна религия не лучше другой, очевидно, что ни древние мифы о ками, ни мифы императорского цикла не то же самое, что буддизм. Тем не менее к Средневековью эти две религии оказались настолько переплетены, что любая попытка возвысить одну над другой могла быть с тем же успехом использована в противоположную сторону. Теория хондзи суйдзяку позволила буддизму и синтоизму не только слиться, но и свободно и открыто заимствовать друг у друга.

В XVII веке возникла нативистская школа философии, развившаяся на основе интереса к восстановлению древних мифов (яп. кокугаку). Ученые этой очень влиятельной школы не были связаны ни с какой конкретной религией. Независимые исследователи из разных слоев общества стремились определить, что было «изначально японским», и отделить найденное от того, что было «изначально иностранным». Эти ученые придумали новый термин для обозначения того, что произошло между буддизмом и синтоизмом за предыдущую тысячу лет, — симбуцу-сюго, что означает синкретизм синтоизма и буддизма. Этот термин, используемый до сих пор, фиксирует, что две религии стали частью друг друга (по крайней мере, в Японии).

Впрочем, до современной эпохи система переплетенных религий в целости и сохранности не дошла. Реставрация Мэйдзи в 1868 году положила начало быстрой модернизации Японии и поспособствовала ее открытию для внешнего мира. В рамках этих процессов была разработана концепция государственного синтоизма (кокка синто), подчеркивавшая важность императора и функционировавшая как европейская национальная религия XIX века. Чтобы популяризировать государственный синтоизм, нужно было быстро и радикально уменьшить значение буддизма, и в 1872 году правительство Мэйдзи начало процесс симбуцу какури — принудительное разделение синтоизма и буддизма. Буддийские храмы и синтоистские святилища, которые развивались вместе более тысячи лет, были насильственно разделены, а их земля часто переходила под новые святыни. Храмы закрывали, перемещали или даже разрушали. Святилища же расширяли и строили новые, даже в тех местах, которые никогда раньше не были синтоистскими. Этот процесс был остановлен к 1920-м годам и в какой-то мере обратился вспять после Второй мировой войны, но ущерб уже был нанесен. После полутора тысячелетий переплетения буддизм и синтоизм оказались разделены.

Боги Японии — это не только ками древних мифов или буддийский пантеон. Есть еще малые боги дикой природы за пределами городов и божества неместных религий, есть духи повседневной жизни, повелители домашнего хозяйства или болезней. Мир, как его понимали японцы до Нового времени, был наполнен духами различных типов, уровней и сил. Даже животные или неодушевленные предметы могли иметь ками или быть ими. Сверхъестественный мир существовал рядом с миром повседневной жизни, и вера в его существование отвечала здравому смыслу на протяжении большей части японской истории.

В этой главе различные духи рассматриваются как часть японской культуры (как городской, так и сельской) с конца Средневековья эпох Муромати (1333–1600) и Эдо (1600–1868) до раннего Нового времени. В XIV и XV веках появились первые письменные записи верований простолюдинов, а не аристократии, а печать их началась в конце XVI века и резко возросла в XVII веке, так что нам досталось в наследство огромное количество литературы и исторических работ. Эти книги, включающие в себя первый известный словарь народных чудищ и самые ранние переводы древних хроник на японский язык той поры, лучше раскрывают, как простой народ Японии понимал собственную мифологию.

Древние китайцы верили, что небо — отражение земли. Такое убеждение подразумевало и то, что земля могла стать похожей на небо, и то, что небеса следовали установленному на земле логическому порядку. Ночное небо давало определенные подсказки, и, изобразив его на картах, можно было этот логический порядок найти. Так в конечном итоге была создана система четырех богов, пяти регионов и двадцати восьми небесных обителей.

При взгляде с Земли Солнце, Луна и пять планет, видимых невооруженным глазом (Меркурий, Венера, Марс, Юпитер и Сатурн), движутся в одной плоскости — плоскости эклиптики. В Европе звезды, расположенные вдоль нее, разделили на двенадцать созвездий, которые мы сегодня знаем как знаки зодиака. Луна также проходит через плоскость эклиптики со скоростью 1/28 оборота в день, что в итоге составляет примерно 28-дневный лунный месяц. В Древнем Китае прорицатели и астрологи также составили каталог звезд вдоль эклиптики и разделили их на 28 домов, каждый из которых соответствовал одному дню лунного цикла. Сегодня они известны как лунные или небесные дома (кит. су, яп. сюку или боси). Эта система была завезена из Китая в Японию примерно в VI или VII веке и была быстро принята японцами.

28 домов разделены на четыре группы по семь, каждая группа соответствует одной из четырех сторон света. Эти четыре направления окружали центр, который понимался как пятое направление, совмещенное с Полярной звездой и таким образом связанное с императором (как на небе, так и на земле; см. главу 3). Вместе они составляли пять регионов. И каждое из четырех направлений, и центр ассоциировались с богом-животным, с цветом и с одной из пяти стихий: землей, огнем, водой, деревом и металлом.

Восток, связанный с синим и зеленым цветами и стихией дерева, является владением Лазоревого дракона Сэйрю или Сёрю (кит. Цинлун). В древней Восточной Азии синий и зеленый считались одним и тем же цветом, поэтому имя Сэйрю иногда переводили как Зеленый дракон или Сине-зеленый дракон. Сэйрю представляет весну и новую жизнь. Изображается как традиционный азиатский дракон: длинный, змеевидный и без крыльев. Он может быть любого оттенка зеленого или синего, но чаще всего насыщенного бирюзового или цвета морской волны, иногда с красной или черной гривой. Семь домов (созвездий), составляющих Сэйрю, таковы: Рог (Су-боси), Шея (Ами-боси), Корень (Томо-боси), Комната (Сой-боси), Сердце (Накаго-боси), Хвост (Аситарэ-боси) и Отвеивающая корзина (Ми-боси). Эти дома соответствуют западным созвездиям Девы, Льва, Скорпиона и Стрельца.

Север, связанный с черным цветом и стихией воды, — владения Черного воина Гэмбу (кит. Сюаньву). Гэмбу чаще всего изображают как черепаху, спаривающуюся со змеей, образуя одно животное. Иногда его представляют просто черепахой и ошибочно переводят имя как Черная черепаха Севера. Черный воин — самый точный перевод. Гэмбу олицетворяет холод, зиму, суровость и силу. Его также можно изобразить как воина в традиционных китайских доспехах, обычно украшенных черепаховыми и змеиными мотивами. Семь домов, составляющих Гэмбу: Медведица (Хикицу-боси), Бык (Инаме-боси), Девушка (Уруки-боси), Пустота (Томитэ-боси), Крыша (Умиямэ или Урумия-боси), Лагерь (Хацуи-боси) и Стена (Намамэ-боси). Эти дома соответствуют западным созвездиям Стрельца, Козерога, Водолея и Пегаса.

Запад, связанный с белым цветом и стихией металла, — владения Белого тигра Бякко (кит. Байху). Бякко олицетворяет тепло, осень, ясность и спокойствие. Обычно его изображают в виде белого тигра, иногда с золотой каймой. На более старых изображениях он часто представлен в виде змеи, повторяя таким образом форму Сэйрю, а с эпохи Эдо его чаще рисуют пропорциональным реалистичным тигром. Семь домов, составляющих Бякко, таковы: Ноги (Токаки-боси), Узы (Татара-боси), Желудок (Экиэ-боси), Волосатая голова (Субару-боси), Сеть (Амэфури-боси), Клюв черепахи (Тороки-боси) и Три звезды (Карасуки-боси). Эти дома соответствуют западным созвездиям Андромеды, Овна, Тельца и Ориона.

Юг, связанный с красным цветом и элементом огня, является владением Алой птицы Судзаку (кит. Чжу-Цюэ). Судзаку олицетворяет жару, лето и страстные эмоции, такие как любовь. Точный вид Алой птицы никак не определен. В Средневековье Судзаку обычно изображали как длиннохвостую птицу яркого красновато-оранжевого цвета с большими крыльями, но с недавних пор его образ все больше напоминает западного феникса, с которым Судзаку часто путают. Семь домов, составляющих Судзаку, таковы: Колодец (Титири-боси), Призрак (Тамаоно или Тамахоме-боси), Ива (Нурико-боси), Звезда (Хотохори-боси), Раскрытая сеть (Тирико-боси), Крылья (Тасуки-боси) и Колесница (Мицукакэ-боси). Эти дома соответствуют западным созвездиям Близнецов, Рака, Гидры, Кратера и Ворона.

Центр, являющийся царством Небесного Императора, ассоциируется с желтым цветом и элементом земли. Он считается пятым направлением, но не разделяется на подобласти (хотя в нем, конечно, тоже есть созвездия). Он олицетворяет мир, власть и цельность — сумму всех частей, составляющих остальные четыре региона. Сердцем центра восточноазиатские астрологи считали северную Полярную звезду, вокруг которой вращаются небеса.

Четыре небесных бога — Сэйрю, Гэмбу, Бякко и Судзаку — появляются уже в самой ранней японской истории. Их образы есть на гробницах Китора и Такамацудзука начала VII века в Асуке в современной префектуре Нара. Они, вместе с Солнцем и Луной, были изображены на четырех знаменах, украшавших ежегодную новогоднюю церемонию в период Нара и эпоху Хэйан. К четырем богам часто обращались при гадании, как в масштабных ритуалах, так и в предсказаниях частной судьбы. Однако им никогда не поклонялись в полном смысле. Они всего лишь представители астрологических знаков, и их сила не выходила за пределы предсказания будущего. Сегодня небесные боги по-прежнему хорошо известны и появляются в самых разных контекстах современной японской культуры и популярных средств массовой информации. Один из чрезвычайно известных примеров — участие четырех богов в манга и аниме-франшизе «Таинственная игра» (с 1994 года по настоящее время), где они формируют основу географии и магии волшебного мира.

Четыре небесных божества: Черный воин севера (Гэмбу, внизу), Белый тигр запада (Бякко, слева), Красная птица юга (Судзаку, вверху) и Синий дракон востока (Сэйрю, справа). Для европейца любопытно, что север и юг расположены в непривычном обратном порядке

British Library, London

АНГЕЛЬСКИЕ СУЩЕСТВА И АСТРАЛЬНЫЕ РОМАНЫ

Древние хроники и синтоистские мифы не дают подробностей относительно природы и местонахождения небес. Буддизм, конфуцианство и даосизм имеют гораздо более конкретные представления о рае, но их, как правило, игнорировали в Японии. В результате появилось несколько трудно определимых духов, которые кажутся похожими на западных ангельских существ, но не являются ими. Большинство из них именуются тэннинами, «небесными людьми». Эта группа включает в себя важные подгруппы, например тэннё, «райские девы». Это красивые женщины, спускающиеся на землю, иногда у них бывают крылья. Они носят одежду, покрытую перьями, которая позволяет им возноситься по их желанию. В нескольких легендах предприимчивым молодым людям удается поймать тэннё, украв их плащи, когда райские девы снимали их, чтобы помыться. Такие истории похожи на кельтские легенды о шелки.

Тэннины происходят из нескольких разных источников. В буддийских небесах часто встречаются апсары (яп. хитэн) — красивые мужчины и женщины, парящие между облаками или на них. Апсары обычно играют на музыкальных инструментах и носят роскошные одежды. В иерархии они располагаются где-то между ангелами и небесными артистами. Даосский фольклор в Китае также полон историй о сяньжэнях, или бессмертных (яп. сэннин). Это люди, которые смогли постигнуть Путь, благодаря чему обрели бессмертие и множество других магических сил, таких как полет и вечная молодость. Сяньжэни живут в великолепных дворцах в отдаленных местах, например в волшебных скрытых долинах вдали от цивилизации. Из этих же легенд могли появиться и японские тэннины.

Небесная дева апсара в буддистском изображении рая

© Byodoin Temple

Две самые известные истории, связанные с тэннинами, — «Пастух и ткачиха» и «Сказка о резчике бамбука». Корни сказки о пастухе и ткачихе уходят в Древний Китай, она известна во многих странах Восточной Азии.

Пастух и ткачиха, облаченные в одежды китайских придворных

Tokyo Metropolitan Library

Старик рубит бамбук и находит внутри побега младенца-девочку Кагуя-химэ. Иллюстрация к началу «Сказки о резчике бамбука»

Yei Theodora Ozaki, The Japanese Fairy Book, 1903

Тэннины

• «Небесные люди» — духи, похожие на ангелов в христианстве

• Происходят из множества источников. Буддийские апсары, парящие в облаках. Даосские бессмертные, другие местные и иноземные существа, существовавшие в японском фольклоре

• Часто являются объектами запретной любви: они сверхъестественно добры и красивы, но брак между человеком и тэннином невозможен

• Примерами легендарных тэннинов являются принцесса Кагуя и девушка-ткачиха

Девушка-ткачиха (яп. Орихимэ) — звезда, известная на Западе как Вега в современном созвездии Лиры. Пастух (яп. Хикобоси) — звезда Альтаир в современном созвездии Орла. Девушка-ткачиха и пастух полюбили друг друга, но их любовь была под запретом по законам небес. Пару изгнали на противоположные стороны Небесной реки (Млечного Пути). Встречаться они могли только раз в году, на седьмой день седьмого месяца, когда сороки взлетали и создавали мост через реку. Но если день был пасмурным, сороки не могли взлететь к небесам и паре приходилось ждать еще год до следующей встречи.

Первоначальная легенда связана с происхождением праздника Танабата, который до сих пор отмечается в Японии. Хотя изначально он проводился в дни седьмого лунного месяца (приблизительно в августе), сейчас, с принятием западного календаря, Танабату чаще отмечают 7 июля. В XV веке легенду о пастухе и ткачихе дополнили, и появилась «Сказка об Амэвакахико» (Амэвакахико соси). Расширенная версия раскрывает предысторию обоих персонажей, а также рассказывает о борьбе с гигантским змеем, которого они должны были победить[99]. Эта версия оставалась популярной в эпоху Эдо, но она менее известная и более расплывчатая, чем первоначальная легенда.

«Сказка о резчике бамбука» (Такэтори моногатари) — это известное произведение литературы эпохи Хэйан (784–1185), написанное в IX веке. Произведение неизвестного автора похоже на местную японскую сказку. Резчик бамбука и его жена мечтают о ребенке. Однажды мужчина находит светящийся стебель бамбука, разрезает его и обнаруживает в нем прекрасную девочку, сияющую, как солнце. Пара удочеряет ее, и она быстро превращается в любящую, добрую, умную и красивую девушку, которую они называют Кагуя-химэ (часто переводится как Принцесса Кагуя).

У Кагуя-химэ было множество поклонников. Она избавлялась от большинства, отправляя их в долгие приключения, обреченные на провал. Затем ею заинтересовался император, и против собственного желания девушка влюбилась в него. Но им было отведено совсем мало времени: Кагуя-химэ открыла ему тайну, что она тэннин с Луны и должна скоро туда вернуться. Ее народ пришел за ней, превосходя императора и армию своим величием, и Кагуя-химэ навсегда покинула земную семью[100].

Эти и другие рассказы о тэннинах ясно демонстрируют, что они были объектами запретной романтики. Они красивы и добры, совершенны так, как не могут быть обычные люди. Их хотят все — и на небе, и на земле. Однако по разным причинам любовь с тэннином или даже между тэннинами невозможна. Они представляют собой недостижимые идеалы рая, как его воспринимают в зарубежных традициях и в самой Японии.

БОЖЕСТВА ЖИЛИЩА, БОЛЕЗНЕЙ И НАПРАВЛЕНИЙ

Печальная правда заключается в том, что на протяжении большей части японской истории мы знаем о жизни богатых больше, чем о простолюдинах. Уровень грамотности населения рос медленно, пока печатные тексты не стали широко доступны в XVII веке. До этого большинство тех, кто умел читать и писать, были богатыми аристократами и воинами. Многие из них жили в городе Киото, столице Японии до начала эпохи Эдо, поэтому о городской жизни в Киото известно гораздо больше, чем о сельской жизни в более ранние периоды. И из источников становится ясно, что в городской среде классического и средневекового Киото обитали не только люди. Многие духи также жили в столице.

Самыми простыми были боги домашних хозяйств. Эти духи не были конкретно названы или сгруппированы. Среди них могли быть предки или умершие члены семьи, чей дух нужно было успокоить. В современной Японии во многих семьях есть собственный буддийский алтарь (буцудан) или синтоистский храм (камидана). Перед буцуданом вместе с благовониями кладут еду и другие предметы, чтобы поделиться ими с предками и помолиться об их благополучии в будущих жизнях. Камидана реже непосредственно участвует в молитве, но связана с другими духами, которые могут обитать в доме, — малыми ками дома и территории, а также предметами утвари[101]. Хотя мы не можем подтвердить, что такие алтари обустраивались в домах еще до Средневековья, но они точно существовали уже в XIV веке и, вероятно, намного раньше, поскольку в дневниках аристократов и других записях эпохи Хэйан (784–1185) обсуждаются различные суеверия, связанные с умиротворением местных домашних богов. Вполне логично, что подобные формы поклонения у домашних алтарей присутствовали в домах позднесредневекового Киото, а возможно, и за его пределами.

Одной из групп божеств, которых почитали многие семьи помимо своих собственных предков, были Семь Богов Удачи (Ситифукудзин Это семь отдельных богов, объединенные вместе как покровители различных профессий. Двух из них, Бэндзайтэн и Китидзётэн (Киссётэн), мы обсудили в предыдущей главе. Это дэвы, индийские божества, которые были принесены в Японию с буддизмом и позже стали частью группы Семи богов удачи. Остальные пятеро также были самостоятельными божествами, которые ассоциировались с погоней за деньгами и успехом.

Единственный чистокровный японец из всех Семи богов удачи — это Эбису Эбису не упоминается в древних хрониках, но ему поклонялись как покровителю рыбаков еще с позднего Хэйана. Он быстро смешался с двумя очень разными богами, которые существуют в древних хрониках: Хируко и Котосиронуси Хируко, Дитя-пиявка, — первый отпрыск Идзанаги и Идзанами. В хрониках «Кодзики» и «Нихон сёки» он появляется лишь ненадолго, рожденный без рук и ног, а затем его сразу укладывают в тростниковую лодочку и отправляют плыть по реке (см. главу 2). Котосиронуси, с другой стороны, играет несколько большую роль в легендах о происхождении Ниниги: он дает советы Окунинуси во время переговоров о передаче земли Небесному Внуку (см. главу 2). В древних хрониках Хируко и Котосиронуси не связаны друг с другом, однако к XIII веку у Эбису была собственная мифическая история, включающая легенды об этих двух божествах, которые слились в одного и того же бога.

Семь богов удачи, справа налево: Китидзётэн, Дзюродзин и Эбису сидят на полу, Бисямонтэн держит пагоду, Дайкокутэн изображен с молотом, Будай полуобнажен, старик может быть формой Бэндзайтэн, или же ее заменяет другой бог

Metropolitan Museum of Art, New York

Как Хируко, Эбису родился у Идзанаги и Идзанами в первые дни творения и был брошен на произвол судьбы. Через три года у него отросли ноги (и, предположительно, всё остальное тело), и он прибыл на берег недалеко от Осаки. Он оставался отчасти калекой и глухим, но ни то ни другое не помешало ему узнать тайны береговой линии и тех существ, которых выбрасывало на нее. Как бог удачи и секретов, бывшая Пиявка затем появляется вновь, уже в виде Котосиронуси, чтобы дать совет Окунинуси, прежде чем отправиться в странствия по Японии, помогая всем неудачливым, особенно рыбакам[102]. В образе Эбису эти два второстепенных божества стали по-новому важными. Эбису изображается невысоким, толстым, веселым мужчиной, обычно одетым как хэйанский аристократ. Он часто носит очень высокую шляпу, что добавляет комичности его причудливой внешности.

Четвертый бог удачи — Дайкокутэн Он тоже изначально был дэвой, происходящим от индийского бога Шивы, одного из самых важных в сегодняшнем индуистском пантеоне. В различных ответвлениях индуизма Шива является одновременно созидателем и разрушителем и в каждом из этих проявлений обладает самыми разнообразными силами. В Японии Дайкокутэн слился с Окунинуси, богом земли из древних хроник. Ему поклоняются как защитнику удачи и богатства, полученного благодаря земле, и в частности землевладения[103]. Иероглиф в его имени означает «черный», поэтому он также стал ассоциироваться с положительными аспектами тьмы. Дайкокутэн сидит на куче риса и часто носит с собой молоток, приносящий удачу. Иногда его сопровождают крысы, символизирующие честолюбие и будущую удачу[104].

Нэцке, украшение для пояса кимоно, изображает Эбису, одного из Семи богов удачи, как весельчака в одежде эпохи Хэйан

Tokyo National Museum

Пятый бог удачи — Бисямонтэн который также является одним из Четырех небесных царей под именем Тамонтэн. Будучи богом удачи, Бисямонтэн до сих пор сохраняет свою роль защитника буддизма, а также всех святых мест[105]. Шестой и Седьмой боги удачи, Дзюродзин и Будай предположительно когда-то были людьми. Дзюродзин — японская форма даосского мудреца из Древнего Китая, хотя его точная личность неизвестна. У него характерная удлиненная голова, длинная борода и усы. Дзюродзин ездит на белом олене и любит выпивку, что роднит его с даосскими мудрецами и отшельниками. Будай — так называемый смеющийся будда, веселый буддийский монах с выпирающим животом. Его связывают с одним из нескольких возможных прародителей буддийской школы дзен (кит. чань). Будай несет пухлый мешок, олицетворяющий удачу, которую он приносит своим почитателям, особенно детям.

Дзюродзин (нэцке слева, с удлиненной головой) и Будай (рисунок справа, с выпирающим животом и мешком) — двое из Семи богов удачи, которые прежде были людьми

Tokyo National Museum (слева)

Tokyo Metropolitan Library (справа)

Семь богов удачи часто предстают в виде побрякушек или небольших статуэток. Их также воплощали в нэцке, небольших декоративных фигурках из слоновой кости или дерева, которые подвешивались к поясам кимоно или рукоятям мечей в эпоху Эдо в Японии. Сегодня нэцке популярны как предметы коллекционирования, и многие известные образцы изображают одного или нескольких из Семи богов удачи. Образы этой семерки должны принести удачу в дом или бизнес.

Но были в Японии и божества, которые не помогали горожанам, а угрожали им. Наиболее яркие представители — боги эпидемий, такие как Годзу Тэнно Император с головой быка. Он разносчик бедствий, чаще всего болезней, принесенных дурными ветрами. Еще в Х веке в храмах Киото начали появляться изображения бога с бычьей головой. Он несет ветер, олицетворяющий эпидемию. Годзу Тэнно на протяжении столетий продолжал жить в народном воображении как устрашающее божество, которое бродит где пожелает. Именно он приносил оспу и корь, два самых распространенных бедствия средневековой Японии.

Современные ученые считают Годзу Тэнно составным божеством, как и многих других в Японии. Возможно, он начинал как второстепенный индийский бог по имени Госирса Девараджа, которому поклонялись ранние буддисты. В Тибете это божество стало ассоциироваться с местным богом горы, который, как говорили, напоминал голову быка. Годзу Тэнно сохранял эту ассоциацию на протяжении веков в Китае, прежде чем прибыть в Японию. К тому моменту образ бога с головой быка втянул в себя других представителей даосских и китайских народных верований, связанных с болезнями. В японских записях эпохи Камакура (1185–1333) утверждается, что Годзу Тэнно был воплощением древнего и могущественного ками Сусаноо из-за связи обоих богов с жестокими природными явлениями. Из-за этой ассоциации в Киото Годзу Тэнно поклонялись в храме Ясака, который первоначально был посвящен Сусаноо[106]. Всемирно известный фестиваль Гион, проходящий на улицах вокруг храма Ясака, в эпоху Эдо известных своими гейшами, возможно, задумывался как церемония умилостивления Годзу Тэнно для защиты столицы от вспышек болезней.

Помимо Годзу Тэнно была еще одна группа божеств, которые доставляли неприятности жителям средневекового Киото, — боги направлений, персонифицированные в загадочном существе Кондзин Его имя означает «золотое божество», но он не относится к тем богам направлений, что и четыре небесных бога. Скорее он бог, движущийся в любую сторону, как ему заблагорассудится. Когда Кондзин или подобное божество (множество меньших богов было известно только прорицателям) путешествует или пребывает в определенном направлении, оно становится запретным — катаими Никто не может ни двигаться в направлении катаими, ни даже приблизиться к нему.

Катаими было строжайшим запретом в эпоху Хэйан. Литература той поры полна примеров, когда придворные не могли вернуться домой из-за катаими и были вынуждены оставаться либо в императорском дворце, либо с друзьями или семьей в течение длительного периода времени. Дневники придворных также демонстрируют, что катаими считалось вполне реальной опасностью и вне художественной литературы. Дворяне шли на многое, чтобы создать несколько мест для проживания в Киото на случай, если не смогут добраться до своего основного дома.

Знаменитое художественное произведение «Гэндзи моногатари» («Повесть о Гэндзи», ок. 1000 г.) содержит множество примеров того, как катаими прерывало путь. Эти сбои в путешествиях часто были случайными, но важными моментами, определяющими дальнейший сюжет: например, когда катаими вынуждает главного героя книги укрыться в особняке губернатора Кии. Это изменение планов становится триггером для романа Гэндзи с молодой женой губернатора, Уцусэми [107]. Несколько других романов Гэндзи также возникают, когда он был вынужден находиться в непосредственной близости с женщинами, о которых иначе мог бы и не узнать.

ОММЁДЗИ: ИМПЕРАТОРСКИЕ ПРЕДСКАЗАТЕЛИ

Катаими определялись гаданием. В эпохи Хэйан и Камакура и, возможно, еще некоторое время спустя (по крайней мере, при императорском дворе) такими гаданиями занимались оммёдзи, «волшебники инь и ян». Оммёдзи были официальными государственными служащими, приписанными к департаменту магии инь и ян (или департаменту оммёдо)[108].

Оммёдо — это синкретическое искусство, которое развилось в Японии из нескольких источников, включая те, что в Китае были известны как теория инь и ян и теория пяти элементов. Эти две древние практики предполагали, что все явления состоят из энергий в равновесии. Инь (яп. ин или он), женский принцип, олицетворяет тьму, женственность и пассивность. Ян (яп. ё или мё), мужской принцип, олицетворяет свет, мужественность и действие. В теории инь и ян эти два начала лежат в основе всех энергий мира.

Теория пяти элементов похожа на теорию инь и ян, однако видит в основе сущего пять восточноазиатских стихий: дерево, огонь, землю, металл и воду. Эти пять стихий связаны с пятью цветами (синим или зеленым, красным, желтым, белым и черным соответственно), пятью видимыми планетами (Юпитером, Марсом, Сатурном, Венерой и Меркурием) и многими другими природными системами. Если привести их в равновесие, можно управлять явлениями и воздействовать на них, так возникает своего рода научная магия.

В Японии теория инь и ян и теория пяти элементов быстро объединились, что позволило использовать версии инь или ян для каждой стихии. Эти системы были связаны с другими наборами инструментов для гадания, такими как китайский зодиак с двенадцатью животными, в результате получались сложные системы из 30–60 фаз[109].

Теория инь и ян, теория пяти элементов и сложные математические предсказания затем объединились и с другими формами магии. Буддийские ритуалы исцеления и очищения, даосская алхимия, связывание духов и народная медицина — все это вместе создавало набор навыков, которыми обладали оммёдзи. Использовать такие способности и знания могли только специально обученные члены департамента, всех остальных помечали как черных магов[110]. Эн-но Гёдзя, бог горных аскетов, был наказан за то, что практиковал без разрешения (см. главу 4). Даже несмотря на то, что предсказания катаими или судьбы больше не требовались для функционирования правительства, изучение оммёдо без письменного разрешения управления императорского двора по-прежнему оставалось незаконным до 2006 года!

Сегодня любой желающий может изучить искусство магии инь и ян. Современных японцев оммёдзи больше интересуют как японский эквивалент волшебников из западного фэнтези. Они фигурируют в нескольких манга, романах, аниме, игровых фильмах и телешоу.

Знаменитый оммёдзи Абэ-но Сэймэй (слева) гадает при свете факела

Kikuchi Yōsai, Zenken Kojitsu, 1878

Одной из самых известных фигур является Абэ-но Сэймэй (921–1005), о котором существует множество легенд. Он знаменитый оммёдзи эпохи Хэйан. Говорят, он мог путешествовать в ад и обратно, прыгая через волшебный колодец в южном Киото. Он мог связывать духов простыми бумажными чарами под названием офуда и призывать еще более могущественных ками, чтобы они выполняли его приказы. В некоторых сказках его сопровождают сикигами — духи, призванные в бумажные фигурки, которые затем принимали физическую форму слуг или помощников[111].

Хотя легенды о Сэймэе появились еще при его жизни, они стали гораздо более распространены в эпоху Эдо и хорошо известны до сих пор. Его силы стали образцом для всех оммёдзи современной японской беллетристики, и он сам является главным героем многих произведений. Один из очень известных примеров — серия романов «Оммёдзи» Юмэмакуры Баку (р. 1951), книги начали выходить в 1986 году и издаются до сих пор. В романах Сэймэй изображен как своего рода детектив эпохи Хэйан, раскрывающий мистические преступления с помощью нескольких помощников. Это очень популярные произведения, к которым создаются многочисленные спин-оффы, включая манга и игровые фильмы 2001 и 2003 годов.

ЗАБРОШЕННЫЕ ДЕРЕВНИ

Средневековая Япония была почти полностью сельской. До XV века за пределами Киото было всего несколько значительных городов: Камакура, столица первого сёгуната, и Дадзайфу, административный центр Кюсю. Однако в XV веке в сельских провинциях стали строить замки, а к концу XVI — началу XVII века вокруг них образовывались новые города значительных размеров и влияния, дзёкамати. Теперь это ядро многих современных городов Японии. По мере своего развития они способствовали расширению внутренней торговли и распространению грамотности, в результате чего стало появляться больше записей о горожанах и сельских жителях. К середине XVI века рассказы и другие тексты о деревенской Японии активно писали и печатали. Их число только увеличилось в эпоху Эдо, когда книги гравюр на дереве получили широкое распространение во всех районах архипелага. Эти публикации являются самыми ранними источниками информации о фольклоре и мифологии людей за пределами имперского и сёгунского дворов.

Сельская местность в этих повествованиях полна духов. Большинство из них являются синтоистскими ками в той или иной форме, некоторые происходят из буддийских, даосских и более размытых народных верований. Среди них есть духи определенного рельефа, другие же более универсальны в своих способностях и обитают где хотят. Такие духи известны под названием ёкай аякаси мононокэ или мамоно Ёкай — наиболее распространенный термин, который сегодня используется чаще всего. В прошлом чаще использовались аякаси и мононокэ; мононокэ — это также термин, обозначающий одержимость человека другим духом.

Существует много типов ёкаев. Некоторые были известны во всей Японии, другие относились к легендам какого-то региона или даже одной деревни. Начиная с XVIII века ученые начали создавать энциклопедии разных духов японской деревни, кульминацией их попыток стала серия иллюстрированных справочников работы Ториямы Сэкиэна (1712–1788). Эти книги до сих пор остаются наиболее известными описаниями монстров, населяющих японскую сельскую местность. C конца XIX века этнографы, например Орикути Синобу (1887–1953), проводили систематические исследования местного фольклора, и они нередко подтверждали распространенность сказок и существ из энциклопедий Ториямы. После Второй мировой войны многие традиционные истории начали теряться из-за растущего внимания к городской Японии. Тем не менее записи фольклора, сделанные как в эпоху Эдо, так и в более поздние периоды, сохранили знания о ёкаях до настоящего времени, и теперь они перевоплотились в новые формы популярной японской культуры.

Ёкаи — существа чудовищной или причудливой формы. Во многих современных текстах «ёкай» переводится с японского как демон, дьявол или монстр. Это простой способ объяснить идею, но он скрывает культурное недопонимание. Ёкай может быть ужасающим, опасным или и тем и другим одновременно. Однако они необязательно являются злыми, как и любое дикое животное или природное явление. Некоторые предпочитают творить зло, но это индивидуальное качество какого-то конкретного ёкая, а не фиксированная характеристика группы или вида. Некоторые могут стать источниками великого блага, но это также относится к индивидуальным особенностям. Большинство ёкаев, как и всё в природе, просто существуют, и вред или помощь людям у них всегда случайны[112]. Ниже представлены некоторые распространенные, а также исторически значимые ёкаи. Полный список ёкаев занял бы гораздо больше страниц и включал бы множество региональных примеров.

Микоси-нюдо, ёкай с длинной шеей, выходит из леса. Таким существам нравится пугать людей, заглядывая в дома поверх перегородок и других высоких предметов

Toriyama Sekien, Gazu hyakki yagyō [Pictures of the Night Parade of One-Hundred Demons], 1776

Некоторые знаменитые ёкаи

• Они — их часто переводят словом «огры»[113]. Похожи на людей, но с ярко окрашенной кожей и рогами. Одеваются в звериные шкуры или в костюмы буддистских монахов. Обитают в горах и лесах, преследуют путников и проникают в деревни

• Тэнгу — в переводе часто «гоблины»[114]. Духи-вороны, иногда напоминают людей, но с длинными носами или клювами и большими черными крыльями. Тэнгу более цивилизованные ёкаи, чем они. Умелые бойцы на мечах и предвестники смерти в бою

• Каппа — часто переводят как «водяные». Подобны людям, но с зеленой чешуйчатой кожей и панцирем, как у черепахи. Пытаются утопить людей и съесть их печень, но в остальном вежливые, ребячливые и в целом не злые

• Нингё — японские русалки, полулюди-полурыбы. Если съесть их плоть, станешь бессмертным, но при этом навлечешь на себя проклятье

• Ямамба — женщины, обитающие в горах, похожи на европейских ведьм. Обычно старухи, но иногда они молоды и красивы. Могут быть добрыми, злыми или просто безразличными к морали, в разных легендах по-разному

Они

Самый известный дух, обитающий в глуши Японии, — это они На английском языке их часто называют ограми, хотя это лишь ближайшая возможная параллель в западных сказках. Это крупные антропоморфные фигуры, часто в полтора-два раза выше человеческого роста. У них звериные черты лица и одиночные рога, растущие из головы. Они могут иметь любой цвет кожи, хотя наиболее распространены ярко-красный и ярко-синий. Иногда у них бывают когтистые руки и ноги, а также они могут иметь дополнительные пальцы на руках и ногах. Одеваются, как правило, в шкуры диких животных, особенно тигров (которых никогда не водилось в Японии, и поэтому они редко изображаются точно). При себе имеют тяжелые железные дубинки канабо, производящие самое разрушительное воздействие. Однако они также способны к развитой речи и мышлению[115].

Они обитают на склонах гор и в лесах Японии. Эти духи могут нападать на путешественников на дальних горных тропах или вторгаться в деревни, чтобы похищать людей. Один известный они появляется в народной сказке «Иссумбоси». Версия, которую мы расскажем, родилась в позднюю эпоху Муромати (1333–1600) в иллюстрированных легендах отоги дзоси.

Жила-была бездетная пара, которая отчаянно хотела завести ребенка. Они молились Ватацуми, тройственному богу моря, в Сумиёси (в современной Осаке) и были благословлены рождением мальчика. Однако ребенок родился совсем крохотный, ростом всего в один сун (чуть больше трех сантиметров), и так и не стал выше, поэтому его назвали Иссумбоси, что значит «мальчик с один сун». Когда Иссумбоси стал взрослым, он решил найти свою судьбу. Взял миску для риса вместо лодки, палочки для еды вместо весел, иголку вместо меча и соломинку вместо ножен.

Они, одетый как буддистский монах

Toriyama Sekien, Gazu hyakki yagyō [Pictures of the Night Parade of One-Hundred Demons], 1776

В путешествии Иссумбоси встретился большой прекрасный дом, в котором жил губернатор провинции со своей красавицей дочерью. Юноша попросил о встрече с губернатором, но его высмеяли и погнали прочь из-за маленького роста. Некоторое время спустя губернатор и его дочь отправились в паломничество. Однажды ночью к их лагерю пришел они и похитил девушку. Иссумбоси бесстрашно погнался за они, но тот схватил его и проглотил. Тогда герой вынул свой меч-иголку и колол они изнутри живота, снова и снова. Не в силах терпеть боль, дух выплюнул Иссумбоси, отдал ему дочь губернатора и убежал обратно в горы. Правитель обрадовался, а Иссумбоси женился на его дочери, став при этом придворным[116].

Они не поклоняются, но в праздник Сэцубун те являются людям. Сэцубун отмечается в третий день второго месяца (первоначально в марте, но теперь 3 февраля). Праздничный ритуал включает в себя бросание сырых соевых бобов в человека, одетого как они, при этом нужно кричать фразу «они ва сото, фуку ва ути» («Черти — вон, удача — в дом!»). Они должны быть изгнаны, чтобы удача в новом году пришла в дом.

Тэнгу

Тэнгу часто называют гоблинами, но это слово не в полной степени описывает их природу и внешность. Хотя китайские иероглифы в их имени означают «небесная собака», на самом деле тэнгу — это духи воронов. В некоторых случаях их даже называют карасу тэнгу, или вороньи тэнгу. Слово «тэнгу» заимствовано у другого монстра китайского фольклора, волшебной собаки по имени Тяньгоу. Японский тэнгу тоже обитает в лесах и горах, но на этом сходство с Тяньгоу заканчивается. Чаще всего самцы тэнгу — это люди с исключительно длинными носами или даже настоящими птичьими клювами, а также с парой больших черных крыльев. Согласно некоторым легендам, они могут изменять человеческий облик на вид гигантской вороны[117]. В большинстве историй их образ представляет собой нечто среднее, хотя иной раз они все покрыты черными перьями, а вместо ног — когтистые лапы.

Тэнгу более цивилизованны, чем они. Они часто носят одежду придворных низшего ранга и тренируются в фехтовании. Вообще тэнгу считаются лучшими фехтовальщиками в Японии. Они свирепые воины, но также и хитрые дуэлянты. Самые ранние упоминания о тэнгу известны уже в IX веке, но их изображения не встречаются ни в одном из сохранившихся источников до XII века. Хотя тэнгу, в отличие от многих они, нельзя назвать свирепыми тварями, они не менее опасны, несмотря на свои хорошие манеры и мастерство боя, и без колебаний похищают или убивают людей. Даже когда они ведут себя доброжелательно, то появляются (по крайней мере, в раннесредневековых преданиях) как предвестники смерти в бою, подобно воронам, на которых они похожи.

Говорят, что тэнгу возглавляет король Содзёбо, который живет на горе Курама к северу от Киото. Гора окружена глубокими лесистыми низинами с немногочисленными хижинами, а на ее вершине находится древний буддийский храм Курамадера. Предположительно, эта область всегда была владением Содзёбо. Согласно легендам, восходящим как минимум к эпохе Муромати, юный Минамото-но Ёсицунэ брат знаменитого Ёритомо и один из героев Войны годов Гэмпэй, пришел на гору Курама, будучи мальчиком. Содзёбо принял молодого Ёсицунэ и обучил его фехтованию. Это одна из причин, по которой Ёсицунэ считался непобедимым в бою.

Маски-тэнгу с характерными длинными носами, напоминающими клювы, и волосами-перьями

Tokyo National Museum

Сегодня тэнгу появляются в популярных медиаресурсах и по-прежнему ассоциируются с дремучими лесами, воронами и фехтованием. Сам храм Курамадера проводит успешную маркетинговую кампанию с использованием масок тэнгу и рекламы «дома Содзёбо». Тэнгу даже попали в западное фэнтези, представляя отдельную расу в настольных ролевых играх. Хотя эти духи и не так распространены, как они, тэнгу остаются одними из наиболее известных ёкаев.

Содзёбо, царь тэнгу, обучает юношу боевому искусству

Art Institute of Chicago

Каппа

Каппа  — это ёкаи, живущие в пресной воде или рядом с ней. Их часто называют водяными духами, но, как и в случаях с тэнгу — гоблинами, — это приводит к серьезным заблуждениям. Каппы — человекообразные существа с чешуйчатой зеленой кожей и черепашьим панцирем. Их лица также напоминают черепашьи, с короткими широкими клювами. У каппы на макушке есть небольшое углубление в виде чаши, которое они должны наполнять водой. Именно поэтому, когда кто-то встречает каппу, он кланяется ему. Будучи по своей природе вежливым, каппа кланяется в ответ, и вода вытекает из ямки на голове. Таким способом можно победить каппу либо просто потребовать, чтобы он не причинял вам вреда[118]. Это хорошая практика, ведь хотя каппы и соблюдают строгие правила этикета, в то же время они очень хотят утопить человека, а затем выесть его печень через анус. Согласно некоторым поверьям, в анусе человека находится волшебный драгоценный камень сиротама, который каппа должен убрать, прежде чем доберется до печени[119].

Пресноводные ёкаи размером с маленького ребенка, это отражается и в их названии: каппа — сокращение от кава варава, что значит «речной ребенок». В ранних средневековых записях каппы изображаются скорее не ведающими морали, подобно детям, нежели по-настоящему злонамеренными. Хотя они действительно хотят утопить и сожрать людей, это не следствие прямого злого умысла. Отсюда и их чрезвычайно вежливое и дружелюбное поведение, даже когда они сталкиваются с добычей. Помимо человеческой печени каппа также любит свежие овощи, в частности огурцы. В эпоху Эдо они считались призрачными вредителями на фермах, а также озорными и опасными водными духами.

Каппа выбирается из пруда с лотосами

Toriyama Sekien, Gazu hyakki yagyō [Pictures of the Night Parade of One-Hundred Demons], 1776

Нингё

Нингё (дословно «человек-рыба») — это японский ответ русалкам. Как и их западные собратья, эти существа наполовину люди, наполовину рыбы. Однако в зависимости от сюжета ими могут быть либо рыбы с человеческими головами, либо люди, выросшие под водой, либо симбиоз этих двух форм. Нингё — сугубо океанские ёкаи, которые не появляются в пресной воде. В самых древних описаниях у них головы, похожие на обезьяньи, с маленькими заостренными зубами. К эпохе Муромати нингё в рассказах становятся больше похожими на человека.

Средневековые сказки о нингё не уточняют, были ли эти существа мужчинами или женщинами. Они сосредоточены на другом физическом аспекте — природе их плоти. Считается, что тот, кто съест мясо нингё, станет бессмертным. Но в большинстве сказок такое бессмертие становится проклятием. В некоторых случаях желание заполучить и вкусить плоть нингё толкает рыбаков, их друзей или родственников на развратные действия. Порой вечная жизнь сама по себе оказывается источником боли вместо радости. Из-за этого считалось плохим предзнаменованием случайно поймать нингё или обнаружить его на берегу.

Нингё плывет в океане. В отличие от западных русалок, нингё часто выглядит пугающе

Metropolitan Museum of Art, New York

Одним из самых известных рассказов о плоти нингё является история Яо Бикуни или «Восьмисотлетняя монахиня». В наиболее распространенном варианте этого мифа нингё поймали у берегов провинции Вакаса (современная префектура Фукуи). Рыбак, поймавший его, устроил вечеринку, чтобы отпраздновать свой улов, но скрывал природу рыбы. Однако гости вечеринки выяснили правду и отказались есть. Но один гость тайно вынес немного мяса нингё для своей дочери, которая была очень больна. Отведав мяса, она поправилась и выросла здоровой и красивой. Однако, достигнув совершеннолетия, девушка перестала стареть. После смерти мужа и детей она приняла буддийский обет и прожила восемьсот лет, скитаясь по Японии. В конце концов она вернулась в родную деревню, где и покончила с собой[120].

Ямамба

Ямамба или ямауба (буквально «старуха с гор») похожи на ведьм из западных сказок. Эти женщины живут высоко в горах Японии, где они творят магию и общаются с горными ками. Стереотипная ямамба — это пожилая женщина, необязательно дряхлая. Она поедает плоть людей и животных и становится страшным врагом для несчастных мужчин или женщин, которые входят в ее владения[121]. Однако ямамба также может даровать знания или магию тем, кто ей помогает. Порой ямамба овладевают домами, хозяйничая там во многом подобно домашнему духу. Согласно некоторым поверьям в центральном Хонсю и северном Кюсю, дом, в котором обитает ямамба, отличается счастливой судьбой.

Была ли ямамба изначально человеком или нет, зависит от сказки и региона, где ее рассказывают. В отличие от ведьм из западного фольклора, ямамба скорее ёкай, чем человек, независимо от того, как они выглядят или ведут себя.

У ямамба также есть некоторые региональные вариации: одни могут быть старухами, другие — красивыми молодыми женщинами, а некоторые даже мужчинами. Популярность этих сказок в эпоху Эдо привела к появлению серии знаменитых гравюр на дереве с изображением красивых юных ямамба. Такие образы позволили им избежать некоторой цензуры, которой подвергались жестокие сказки со стороны властей сёгуната. Независимо от того, помогали они людям или причиняли им вред, красивые ямамба оказались популярными персонажами эротических гравюр, которые, в свою очередь, стали частью фольклора. Некоторые региональные мифы о ямамба и сегодня связаны с красивой и соблазнительной девушкой[122].

Пожилая ямамба скрывается в горах

Toriyama Sekien, Gazu hyakki yagyō [Pictures of the Night Parade of One-Hundred Demons], 1776

Ямамба менее распространены в современной популярной культуре, чем другие ёкаи, но всё же иногда появляются. Образы мудрых старух или ведьм в современном японском фэнтези существуют благодаря как легендам о ямамба, так и западному влиянию. Некоторые современные японские авторы также рассматривают ямамба как символ традиционного предубеждения Японии против пожилых женщин. Известный пример — рассказ «Ямамба-но бисё» («Улыбка горной ведьмы», 1976), написанный Оба Минако (1930–2007). Действие происходит в наши дни: семья отдалилась от пожилой вдовы, которую приравнивают к ямамба. Автор задается вопросом, дает ли статус безжалостного существа больше свободы ямамба, чем женщине в современном японском обществе.

Юрэй Окику, призрак, играющий главную роль в ужастике эпохи Эдо — «Особняк тарелок»

Minneapolis Institute of Art

Юрэй

В главе 4 мы обсудили и призраков людей, и духов живущих. Однако начиная с эпохи Муромати представление о призраках в сказках постепенно расширялось и пересекалось с ёкаями. Категория юрэй (таинственный дух) включает ранее упомянутых онрё и горё, духов мести и ревности, причиняющих вред другим. К юрэям также относятся некоторые другие духи, которые либо не появлялись в предыдущих сказках, либо их только начали объединять с другими «призраками».

В эту группу попадают гаки или голодные призраки буддийской космологии. Буддизм Махаяны делит существование на десять миров. Каждый из них является состоянием, а не физическим местом в мультивселенной. По порядку от низшего к высшему эти миры выстраиваются следующим образом: ад; голодные духи; животные; воинствующие духи; люди; дэвы; существа, приближающиеся к мудрости; существа, приближающиеся к просветлению; бодхисаттвы; будды[123]. Нирвана — это состояние существования за пределами даже десятого мира. В аду же злые души мучаются до тех пор, пока не очистятся и им не позволят перевоплотиться уровнем выше. Следующий уровень — это уровень гаки, и он почти так же ужасен, как ад.

Гаки (на санскрите преты) выглядят как дети с сильно раздутыми животами и страдают от неутолимого голода. Они ползают по своему измерению в поисках пищи, которую не могут найти. Их существование менее ужасно, чем пребывание в аду, но тяжелее жизни в любом другом мире, даже перевоплощения в животное. Однако даже в древнеиндийском буддизме претам удавалось покинуть свой мир и прийти в наш. Охваченные неизбывным желанием обладать тем, что есть у живых, они могут доставлять небольшие неприятности, но порой становятся по-настоящему опасными. К тому времени, как легенда о голодных духах пришла в Японию, они превратились в более опасных существ. Гаки жаждут забрать у людей их имущество и готовы пойти на многое, чтобы добиться своего[124]. Их можно сравнить с полтергейстом, упырями, в некотором смысле даже с западными вампирами. В современном японском языке слово гаки нередко используют в значении «сопляк, паршивец».

К другому типу юрэев относятся дзасики-вараси (малыш из кладовки). Считается, что это призраки умерших детей, которые обычно населяют кладовые и амбары. Они озорные и не такие опасные, как гаки. Дзасики-вараси хотят играть с людьми. Их действия часто продиктованы инфантильностью, а не жадностью или намерением причинить вред[125]. Многие современные японские рассказы о привидениях основываются на традиционных историях о дзасики-вараси, но порой их превращают в более свирепых существ. Например, таков детский дух в фильме ужасов 2002 года «Дзю-он: проклятие».

К юрэям также относится другой подкласс ёкаев — бакэмоно или обакэ Глагол бакэру, от которого произошли оба названия, означает «изменять». Таким образом, бакэмоно и обакэ — это существа, которые претерпевают изменения, и в случае с юрэями это может подразумевать переход в мир иной. Другие бакэмоно включают в себя некоторых животных-ёкаев, которых мы обсудим далее в этой главе. Категория бакэмоно обширна и включает множество духов животных и объектов, которых мы тоже рассмотрим далее, а также ёкаев, которые не связаны с предметами или существами физического мира.

Голодные духи (гаки) могут войти в человеческий дом и устроить там хаос

Tokyo National Museum

Региональные ёкаи

Многие, а возможно, и большинство ёкаев в Японии относятся к конкретному региону, а порой к одному городу или деревне. Хотя некоторые региональные ёкаи и пересекаются с видами, которые мы обсуждали выше, есть и по-настоящему уникальные. Один из примеров — различные ямамба. Торияма Сэкиена одним из первых начал собирать местные вариации ёкаев. Некоторые из них были впервые описаны в его энциклопедиях и, вероятно, взяты из историй, которые он собирал по всему архипелагу в середине XVIII века. Другие появились во время книжного бума, последовавшего за публикациями Ториямы и продолжавшегося до поздней эпохи Эдо.

Лафкадио Хирн (1850–1904), один из первых американцев, поселившихся в Японии, подробно изучил региональный фольклор района Идзумо (современная префектура Симанэ). Сборник рассказов Хирна «Кайдан: истории и очерки об удивительных явлениях» (1904) впервые познакомил англичан не только с ёкаями вообще, но и с местными ёкаями Изумо. После Второй мировой войны знаменитый автор Сигэру Мидзуки (1922–2015) посвятил всю свою жизнь популяризации фольклора этой же местности с помощью манга. Вершина творчества Мидзуки, манга «Гэгэгэ но Китаро» («Хохочущий Китаро», 1960–1969) увековечила ёкая Симанэ для целого поколения японских детей, и эта франшиза продолжает развитие и по сей день (дополнительную информацию о работах Мидзуки см. в главе 7).

Сегодня в японских книжных магазинах продаются словари ёкаев, от карманных путеводителей до тяжелых фолиантов, содержащих алфавитные записи и подробную антропологическую информацию о многих духах и меньших ками, обитающих в сельской местности. Существует множество фильмов, посвященных ёкаям, популярные аниме и манга. Хотя в современной Японии есть свои городские легенды и современные версии ёкаев, о которых мы поговорим в следующей главе, традиционные легенды по-прежнему очень популярны. Даже сегодня японская сельская местность по-прежнему населена ёкаями.

ЖИВОТНЫЕ, ПРЕДМЕТЫ И ВЕЩИ

Проницательные любители японской традиционной культуры наверняка заметят, что на предыдущих страницах мы полностью сосредоточились на ёкаях сверхъестественного происхождения, тогда как о некоторых ключевых духах ничего не сказали. Существует еще один обширный вид этих существ — ёкаи, чьей основой являются животные и предметы. Такие духи, несмотря на их сверхъестественные способности, развивались естественным образом из обычных вещей. Удивительно, но, хотя растения определенно имеют ками, существует совсем немного легенд о растениях, которые сами по себе являются сверхъестественными. А вот животные и предметы, созданные человеком, весьма склонны сами становиться активными духами.

Во многих случаях возраст превращает обычное животное или предмет в сверхъестественное существо. Самая распространенная легенда о животных такова: если они проживут сто или более лет, у них отрастут дополнительные хвосты, они изменят цвет или получат какие-то другие отличия. Обычно такие изменения приводят к развитию интеллекта как минимум человеческого уровня и сверхъестественных способностей. Подробности зависят от животного и легенды.

Предметы также могут обретать разум по мере старения. Чаще всего это происходит с мечами и зеркалами, которые были обычными синтай (божественными телами) в синтоистских святилищах. В средневековых японских легендах можно найти самые разные вещи, от священных драгоценностей до волшебных живых горшков, которые помогают духовному пробуждению и развитию[126]. Приведем наиболее распространенные примеры.

Лисы

Лисы (яп. кицунэ) — одни из самых известных духов животных и, возможно, самые известные ёкаи в современной Японии. Для рыжей лисицы (Vulpes vulpes) Япония является привычной средой обитания, как и большая часть Северного полушария. Лисы — скрытные охотники, которых редко можно увидеть, даже если они живут поблизости с вами. Эти качества обыгрываются в фольклоре. В Японии лис считают оборотнями. Они могут принимать множество форм, отличных от их реальной внешности, чаще всего превращаясь в красивых женщин, пожилых мужчин или маленьких детей без указания пола. Лисы в человеческом обличье пытаются обмануть людей или иным образом воспользоваться их благими намерениями. Их методы могут варьироваться от простых схем, таких как перевоплощение в бедного попрошайку для кражи еды или денег, до гораздо более сложных и опасных заговоров. Как в легенде о Кая-но Ёсифудзи (см. главу 5), лисы могут соблазнять людей и заманивать их в свои норы, которые кажутся жертвам прекрасными дворцами. Находясь под чарами лисы, несчастная жертва медленно отдает жизненную энергию, обычно для этого используется секс. Без стороннего вмешательства смерть практически неизбежна[127].

Не все лисы злые. Ками плодородия Инари (его также называют Инари Оками или О-инари) использует лис в качестве посланников. Лисы Инари белые с золотыми глазами. Они обладают всеми обычными способностями лисиц, но используют их исключительно для того, чтобы помочь Инари принести процветание фермерам и сельским жителям[128].

Лиса превратилась в прекрасную девушку, но ее истинную природу выдает тень на ширме

British Museum, London

Поклонение Инари исторически происходит от объединения более известных ками из древних мифов, таких как Идзанаги и Ниниги. Как и когда эти боги объединились в единого защитника земледелия, неизвестно, но к XV веку святилища Инари появились по всему архипелагу. Самый известный — великий храм Фусими Инари недалеко от Киото, в котором более трехсот ярко-красных ворот тории, поднимающихся по горной тропе к главному святилищу. Инари символизирует процветание сельского хозяйства, особенно рисовых полей и чайных плантаций. Его связь с лисами может происходить из-за их склонности охотиться на грызунов в полях. Инари и его лисы сегодня остаются важными мифическими фигурами в Японии, у них часто есть свои небольшие святилища в более крупных синтоистских или даже буддийских местах.

Во многих японских ресторанах подают популярное блюдо инари-дзуси: рис для суши пропитывают уксусом и покрывают жареным тофу. Края тофу заострены и похожи на лисьи ушки, отсюда и название. Из-за этой же ассоциации подобные блюда с тофу часто называют кицунэ. В Осаке, Киото, Наре и их окрестностях популярны кицунэ удон и кицунэ соба — оба блюда готовят из лапши, пшеничной или гречневой, с добавлением тофу (не мяса лисы!).

Тануки

Тануки или енотовидная собака (Nyctereutes procyonoides), — японский представитель семейства псовых. Эти застенчивые ночные существа похожи на енотов, обитающих в Северной Америке, однако происходят по другой генетической линии, так что это разные животные.

В Японии тануки долгое время считались оборотнями, как и лисы. Однако, в отличие от лисиц, тануки обычно приятны и доброжелательны. Они разыгрывают людей, но делают это не так неприятно, изредка доставляя незначительные неудобства своим жертвам, а в некоторых случаях даже улучшая им жизнь. Магия тануки заключена в их яичках, которые часто изображают очень большими. (Где заключается магия у самок тануки, фольклор не уточняет.) Живущие в природе самцы тануки и в самом деле имеют весьма заметные яички, что могло послужить основой мифа, но они далеко не столь выдающиеся, как об этом говорится в легендах эпохи Эдо и в более позднем искусстве[129].

Тануки, или енотовидная собака, считается более дружелюбным оборотнем, чем лиса

Metropolitan Museum of Art, New York

Тануки-оборотни появляются в хрониках еще со времен «Нихон сёки». С завидной регулярностью они встречаются в литературе эпох Хэйан и Камакура и широко распространены в народных сказках позднего Средневековья. Они популярны и в наше время, а статуи дружелюбных тануки с большими яичками можно найти возле ресторанов и магазинов во многих частях страны. Анимационный фильм 1994 года «Помпоко: Война тануки» известного режиссера Исао Такахаты (1935–2018) — одно из известных современных произведений, посвященных легендам об этих существах. В фильме рассказывается о битве между жадными застройщиками земель и лесом волшебных тануки, которые используют свою магию, чтобы предотвратить уничтожение леса.

Драконы и змеи

Змеи и драконы — это отдельные, но иногда родственные сущности в японских мифах. Мифологии дракона и змеи пересекаются в большей части Южной и Восточной Азии. Япония добавила индийские и китайские знания о змеях и драконах к собственным верованиям, поэтому в некоторых контекстах отчетливо видны совпадения. В Японии много местных видов змей, но лишь немногие из них ядовиты, и ни одна из них не является крупной. На архипелаге нет крокодилов, крупных ящериц и, насколько известно науке, нет драконов. Тем не менее даже ранние мифы, записанные в «Кодзики» и «Нихон сёки», описывают крупных рептилий. Неизвестно, связано ли это с континентальным влиянием.

И в «Кодзики», и в «Нихон сёки» фигурирует Ямата-но Ороти, восьмиглавый и восьмихвостый змей, с которым сражается Сусаноо (см. главу 2). Хоть Ороти и подробно описан, фактическая форма его тела остается нечеткой. У него восемь голов и восемь хвостов; его тело заполняет восемь долин и покрывает восемь гор; его спина покрыта соснами; из желудка выделяется красная жидкость; его глаза ярко-красные, как китайские фонарики. Однако ни разу не упоминаются его ноги, только чешуя. В «Нихон сёки» иероглифы «большая змея» используются для написания слова ороти, поэтому на протяжении веков его изображали в виде гигантской многоголовой змеи. На самом деле ни происхождение, ни значение слова ороти (ворочи в старых японских текстах) доподлинно неизвестно. Хоть чудовище и изображалось в виде змея, оно могло олицетворять различные разрушительные силы, от разлившейся реки, чьи воды загрязнили кузнечные мастерские, до извержения вулкана. К сожалению, мы едва ли сможем узнать правильную интерпретацию этого слова, если она когда-либо существовала[130].

Дракон плывет в грозовых тучах. В большинстве восточноазиатских мифов дракон — порождение воды и воздуха, а не огня

Metropolitan Museum of Art, New York

Китайское представление о драконах проникло в Японию очень рано. В Китае драконы — это змееподобные существа с четырьмя ногами, но без крыльев. Они живут в воде и связаны с этой стихией. Они могут летать и чувствуют себя в небе так же спокойно, как и в озерах, реках или морях. В разных текстах драконы могут извергать молнии, бури или просто облака. Это царственные существа, могущественные и умудренные. Драконы могут быть надежными союзниками людей, но обычно они ставят человека ниже себя. Их легко спровоцировать и на гнев, и на готовность помочь.

Драконы

• Драконы в японских мифах — это второстепенные ками, часто божества морей и рек, обладающие свойствами китайского дракона и индийской змеи

• У китайских драконов змеиные тела, четыре ноги, нет крыльев, но они могут летать. Живут в воде и в небе, порождая шторма, грозы и молнии. Они мудры и могущественны, могут быть как опасными, так и полезными

• Индийские наги — полузмеи-полулюди, второстепенные божества, живущие в буддистском подземном мире и неизменно нравственные и сострадательные

• Драконоподобный змей Ямата-но Ороти, описанный в древних японских хрониках, имеет восемь голов и хвостов. Его тело заполняет восемь долин, а спина покрыта соснами. Ороти часто изображают в виде змеи, но он может символизировать разрушительные наводнения или вулканы

Это китайское описание драконов было воспринято в Японии не позднее VII века. Драконы в стилистике китайских Северной и Южной династий (220–589 гг. н. э.) появляются в архитектуре храма Хорюдзи за пределами Нары. Они вырезаны на деревянных панелях, датируемых примерно 700 годом. В исторических текстах периода Нара (710–784) упоминаются драконы, подобные тем, что встречаются в китайских источниках. К началу эпохи Хэйан Ватацуми, тройственный бог моря (см. главу 2), слился с морским королем-драконом (яп. Рюо). Король-дракон, живущий во дворце на дне моря, — повелитель всего драконьего рода и полноправный могущественный бог. Ватацуми приобрел эти качества в дополнение к своему прежнему статусу защитника морских путей.

Еще одна известная легенда о драконах и море, часто пересказываемая в эпохи Муромати и Эдо, — история Урасимы Таро основанная на гораздо более старой сказке, существовавшей еще в период Нара и начале эпохи Хэйан. Давным-давно мужчина по имени Урасима Таро встретил на берегу моря детей, которые мучили черепашку, не давая ей вернуться в воду. Урасима прогнал их и спас жизнь черепахе. Несколько дней спустя Урасима ловил рыбу, когда из моря всплыла лодка и приблизилась к нему. В ней была спасенная им черепашка, превратившаяся в красивую девушку. Оказалось, что она дочь морского короля-дракона, а черепаха — ее наименее устрашающее обличье (в отличие от дракона или принцессы). В качестве платы за спасение своей жизни она предложила Урасиме свою руку. Он согласился и отправился с ней во дворец короля-дракона, где они в полном счастье прожили как муж и жена несколько дней (по некоторым версиям — лет).

Но однажды настал день, когда Урасима почувствовал непреодолимую тоску по дому. Ему не хватало матери и отца, и он захотел вернуться к ним. Жена позволила ему уйти и вручила шкатулку таматэбако, велев открыть ее только в том случае, если он больше не захочет жить. Урасима вернулся на поверхность, но обнаружил, что его деревня изменилась. Никого из его знакомых не осталось в живых, и его родители давно умерли. По разным версиям легенды, рыбака не было в родных краях от восьмидесяти до восьмисот лет. Всё, что он знал, и все, кого он любил, уже были мертвы. Не в силах больше жить, Урасима открыл таматэбако. Там оказался только белый туман, который превратил его в старика, и он мирно умер, получив возможность воссоединиться наконец со своей семьей[131].

Дочь морского короля-дракона провожает Урасима Таро домой. Он еще не знает, сколько времени провел в подводном царстве

Ritsumeikan University, Kyoto

В Японии драконы превратились в ками низшего уровня. Многие боги ручьев и рек представляются драконами. Моря — тоже их владения, как и штормы. Однако драконы также стали ассоциироваться с мудростью и буддийской моралью, а основой такой ассоциации были наги, полузмеи-полулюди, обитатели подземного мира Древней Индии. Обладая великой мудростью и обычно столь же великим состраданием и доброжелательностью к людям, они считались могущественными низшими божествами. Наги до сих пор выполняют эту роль в современном индуизме.

Как и многие другие элементы древнеиндийской религии, наги стали персонажами буддизма еще на раннем этапе его развития. Несколько древних сутр обсуждают природу нагов и представляют их как мудрых и могущественных помощников. Эти идеи перекочевали в Китай, где образ нагов смешался с существовавшим ранее представлением о драконах. Оба существа были змееподобны, мудры и могущественны, и в целом их относили к доброй стороне. Хотя они существовали по отдельности в большей части восточноазиатских буддийских мифов, образы драконов и нагов стали настолько переплетенными, что каждый из них заимствовал свойства другого. Драконы стали олицетворением силы буддизма, тогда как наги и, соответственно, змеи ассоциировались с водой.

Змеи играют важную роль в мифах Восточной Азии. Наги могут принимать полностью человеческий облик в индийских мифах, и то же самое происходит со змеями в китайском и японском фольклоре. На Западе под воздействием христианства распространен образ змея-обманщика, тогда как в Японии змеи являются источником мудрости. Они нашептывают секреты и могут быть могущественными оракулами. Однако они не всегда добры. Если их презирают или им угрожают, они могут стать могущественными врагами.

Одна из самых известных сказок — «Белая Змея». По ее сюжету молодой человек влюбляется в женщину, которая на самом деле является змеей-оборотнем. Когда мужчина узнаёт о ее истинном облике, он приходит в ужас. Женщина жаждет мести и превращается в большую белую змею, стремящуюся убить его. Эта сказка появилась в Китае в IV или V веке н. э., а в Японию прибыла не позднее середины эпохи Хэйан. В то время многие истории обретали местные японские черты, например легенда о храме Додзёдзи в «Кондзяку моногатарисю» XIII века и более поздняя пьеса театра но «Додзёдзи» (около XV века).

Кошки

Истории о домашних кошках известны, по крайней мере, еще с эпохи Хэйан. О кошках, которых держал император, рассказывают произведения литературы того времени, например сборник короткой прозы Сэй-Сёнагон «Макура но соси» («Записки у изголовья», ок. 1015)[132]. К XIV веку появляются сказки о волшебных кошках. Как и лисы, они, как правило, прожили определенное количество времени (обычно столетие) и часто имеют несколько хвостов. Возможно, здесь прячутся корни японской традиции подвешивать кошачьи хвосты для защиты людей от магии (время от времени такое до сих пор практикуется). Это суеверие могло возникнуть из-за того, что у японского бобтейла, местной породы кошек, хвост от природы укорочен из-за генетической мутации.

Кошка, прожившая сто лет, может отрастить второй хвост. Она становится нэкомата, получает способность одеваться и управлять магическими силами

National Diet Library, Tokyo

Один из широко известных примеров превращения кошки в ёкая — нэкомата Такие кошки живут сто и более лет, после чего вырастают до размеров волка и отращивают второй хвост. Когда такое происходит, нэкомата убегает в лес, там она ищет людей, охотится на них и съедает. В анекдоте, сохранившемся в сборнике XIV века Цурэдзурэгуса («Записки от скуки»), говорится о человеке, на которого ночью по дороге домой напал нэкомата. Мужчина с криком побежал через всю деревню, но у фонаря обнаружил: тот, кого он принял за гигантского кота-ёкая, был его собственной собакой, активно приветствовавшей своего хозяина[133].

Бакэнэко или кошка-оборотень, — еще один ёкай, похожий на нэкомата. Эти кошки-долгожители не становятся дикими животными размером с волка, но могут менять форму благодаря своему возрасту и хвостам. Как и лисы и тануки, бакэнэко любят озорничать, однако они более безнравственны, чем вредные лисы или полезные тануки. Бакэнэко, как правило, делают что хотят, будь то охота на людей или помощь им. Такой нрав очень похож на кошачий, сказали бы владельцы кошек.

Начиная с эпохи Эдо кошки в Японии также стали символами удачи. Здесь есть свое объяснение. Когда кошка машет лапкой вниз, это напоминает человеческий жест, приглашающий войти в дом. Отсюда возникла идея, что кошки приглашают удачу, и появились манэки-нэко, фигурки зазывающей кошки, которые сегодня часто можно увидеть в ресторанах и других заведениях.

Волшебные кошки

• У волшебных кошек часто бывает много хвостов. Японский ритуал подвешивания кошачьих хвостов, возможно, был направлен на защиту людей от магии

• Нэкомата: прожив сто лет, кошка отращивает еще один хвост и убегает в лес, там охотится на людей, чтобы съесть их

• Бакэнэко: кошка-оборотень. Их возраст и множество хвостов дают им возможность менять форму. Они коварные и делают всё, что хотят, иногда охотясь на людей или помогая им

• Манэки-нэко: зазывающая кошка, которая часто приветствует гостей в магазинах, ресторанах и офисах. Направленная вниз лапка призывает удачу

Другие магические животные

В Японии многие виды животных обладают магическими или спиритическими способностями, их часто причисляют к ёкаям. Ограничения в повествовании не позволяют нам подробно останавливаться на большинстве из них, поэтому приведем краткие описания лишь некоторых, тех, кто чаще встречается в японских преданиях.

Черепахи (камэ) и журавли (цуру) — символы долголетия. Ассоциация черепахи с долгой жизнью берет свое начало из упомянутой выше легенды об Урасиме Таро. Существует распространенная поговорка, известная еще с эпохи Эдо: черепаха живет сто лет, а журавль — тысячу. Оба животных часто бывают связаны с соснами (мацу), еще одним символом долголетия. «Сосна» по-японски звучит так же, как глагол «ждать», что может быть еще одной причиной для подобных ассоциаций.

Кролики ассоциируются с луной в большинстве стран Восточной Азии. Это представление восходит к китайской мифологии

Art Institute of Chicago

Кролики появляются в некоторых древних мифах, например о боге земли Окунинуси в хронике «Кодзики». Будучи юным божеством, Окунинуси спас кролика, проигравшего гонку с крокодилом (или, возможно, с акулой; см. главу 2), и дал ему пушистый белый мех в качестве вознаграждения.

Кролики также являются лунными символами, заимствованными из Китая. Согласно китайским представлениям, темные пятна на Луне складываются не в лицо человека, как в большинстве западных культур, а в очертания кролика. Это связано с легендой о Чанъэ (яп. Дзёга или Кога), китайской богине луны. Чанъэ живет на Луне, где создает эликсир бессмертия, растирая его пестиком в ступке. Кролик, которого видно на лунном диске, — это богиня, растирающая волшебную пищу. В Японии эту магическую субстанцию представляют как сладкую рисовую пасту моти, а не эликсир.

Многоножки и пауки имеют негативные ассоциации в японских мифах. В Японии обитает крупный яркий вид пауков-кругопрядов — паук дзёро (Trichonephila clavate). Его крупные самки каждый август плетут огромную паутину, а после спаривания поедают мелких самцов. Возможно, благодаря этому и появился опасный ёкай с соответствующим названием дзёрогумо (буквально «женщина-паук»). Эти ёкаи превращаются в красивых женщин и заманивают путешественников в свои дома, где занимаются с ними сексом, а затем обезглавливают, чтобы выпить их кровь.

Многоножки также считаются опасными существами. Хотя в японском фольклоре они не принимают человеческий облик, но могут вырастать до огромных размеров. Любопытно, что многоножки часто являются смертельными врагами змей в сказках позднего Средневековья и эпохи Эдо. Подобный пример встречается в легендах храма Акаги в современном городе Маэбаси в префектуре Гумма. В святилище поклоняются божеству близлежащей горы Акаги, которое часто изображают в виде гигантской многоножки, сражающейся с такой же гигантской змеей, представляющей гору Футара в современной префектуре Тотиги. Битва проходила у озера, расположенного между владениями Акаги и Футара. Увы, многоножка проиграла битву, и сегодня озеро принадлежит божеству Футара и относится к его святилищу (в современном Никко в префектуре Тотиги). Битва змеи и многоножки дала название территории на границе современных префектур: эта топкая местность зовется Сендзёгахаре (Поле битвы) и сейчас имеет международное значение как водно-болотное угодье[134].

Легенда о том, что землетрясения происходят из-за сома (намадзу), восходит к поздней эпохе Хэйан или ранней эпохе Камакура. Однако это поверье исчезло из популярного фольклора к середине эпохи Эдо, когда произошла череда стихийных бедствий, включая извержение Фудзи в 1705 году. Горожане XVIII и начала XIX века возродили идею о том, что Япония расположена на спине гигантского спящего сома, чьи случайные движения вызывают землетрясения и извержения вулканов. Это народное поверье даже привело к всплеску популярности защитных амулетов, помогающих не раскачивать сома и уберечь обладателя амулета от землетрясений.

Камаитати, ласка-ками, с помощью магического серпа создает вихрь

Toriyama Sekien, Gazu hyakki yagyō [Pictures of the Night Parade of One-Hundred Demons], 1776

Обезьяны, дикие кабаны и различные виды куниц также занимают свое место в мифах. Роли и способности этих животных обычно зависят от конкретных местных легенд. Обезьяны часто появляются как человекоподобные персонажи или как воплощение горных ками. Кабаны — опасные, но привычные обитатели лесов, к ним нередко обращаются как к олицетворению ками гор и других диких мест. Ласки, ласточки и горностаи реже появляются в фольклоре, но также связаны с различными видами местных ёкаев. Один из примеров, который широко известен в наши дни, — камаитати ласка с серпом, которая превращается в вихрь и может вырезать людей, прежде чем они поймут, что подверглись нападению. В основном легенды о камаитати берут свое начало на севере Хонсю, хотя их можно услышать и по всему архипелагу.

ЦУКУМОГАМИ И ДУХИ ПРЕДМЕТОВ

Последняя группа духов в японском фольклоре — это духи неодушевленных предметов. Как и животные, предметы, которые существуют долгое время, могут становиться ками. Обычно их называют цукумогами чаще всего это инструменты, о которых с любовью заботились и которыми пользовались более века. Также цукумогами может стать оружие или даже предметы домашнего обихода, такие как ширмы или веера. Обычно они предстают в обличье человека, призрачными или в плотной форме. В некоторых случаях цукумогами появляются из-за того, что инструментом или предметом больше не пользуются. Иногда их цель — вознаградить владельца такого предмета. Возможно, самые жуткие воплощения цукумогами связаны с ширмами или картинами: говорят, они предстают в виде глаз и голов, которые следят за людьми как призрачные соглядатаи[135].

Цукумогами

• Ками неодушевленных предметов, как правило древних, бывших в употреблении более века: оружия, инструментов или предметов быта

• Может проявляться в виде человекоподобных призраков, особенно когда инструмент больше не используется или для вознаграждения владельца

• Нелюбимые и неиспользуемые объекты могут оказаться более опасными цукумогами, которые часто ищут мести

Брошенные предметы также могут стать цукумогами. Мечи, оставленные ржаветь на столетие, или когда-то любимые инструменты, которые оказались на свалке, со временем могут стать разумными духами. Они, как правило, более опасны, чем ками предметов, которыми всё еще пользуются, которые ценят. Такие цукумогами могут мстить тем, кто их выбросил, или иным образом создавать проблемы для людей. Чтобы избавиться от такого ёкая, его необходимо изолировать с магической помощью оммёдзи или ямабуси.

Мир старой Японии был поистине наполнен духами, и эта глава лишь коснулась богатого свода японских религиозных и народных верований. Небеса были обителью материковых и местных богов и тэннинов. В городах жили как боги удачи и промыслов, так и те, кто приносил эпидемии и бедствия. Сельскую местность населяли ёкаи самых разных типов. Даже животные и предметы обладали волшебной силой.

С течением времени рассказы о мире духов распространялись всё шире и шире. К эпохе Эдо развитие ксилографии и распространение образования заметно подняли уровень грамотности японцев. Читающая публика жаждала историй о привидениях, романов о сверхъестественном и великих сказаний о прошлых эпохах. Этот спрос стал толчком к повсеместному распространению историй, рассказанных в этой главе, и побудил таких людей, как Сэкиэн Торияма, собирать те мифы, которые раньше не были записаны.

Благодаря расцвету письменности в эпоху Эдо, а также небольшому везению многие эти истории сохранились до наших дней, и именно благодаря им мы многое знаем о легендах и фольклоре Японии. Конечно, это не древние синтоистские верования и не мифология японского буддизма, но эти легенды так же важны. Они раскрывают матрицу народных верований, по крайней мере с XVII века окружавших более старые мифы, о которых мы говорили в предыдущих главах. Эти легенды помогают понять, как средневековые японцы воспринимали сверхъестественный мир, а также то, как много современных японцев продолжают им интересоваться. Поскольку в следующей главе мы переходим к последним изменениям в японской мифологии, нам необходимо иметь представление не только об основных религиях страны, но и о многообразном мире фольклорных духов.

Цукумогами — предмет, который обрел способность чувствовать и превратился в ками. В данном случае он составлен из разнообразной посуды

Toriyama Sekien, Gazu hyakki yagyō [Pictures of the Night Parade of One-Hundred Demons], 1776

В 1854 году флот американских кораблей во главе с коммодором Мэтью Перри вошел в залив Эдо (современный Токийский залив). Это событие стало самым вопиющим нарушением режима изоляции Японии за все 225 лет, прошедших с его принятия. Указы Сакоку от 1639 года запрещали приезжать в Японию любым жителям Запада, кроме голландских торговцев в Нагасаки. Нарушив договоренности, американцы гарантировали себе резкие ответные действия Японии. Однако сёгунат Токугава вскоре понял, что паровые суда, так называемые курофунэ, или «черные корабли», по технологиям превосходили всё, чем обладали японцы. Напасть на них означало бы открыть для вторжения сам город Эдо, чего по-настоящему боялся сёгунат. И вот, несмотря на столетия заявлений в духе «ни один иностранец не имеет права встречаться с сёгуном или его советом старейшин», правительство Токугавы капитулировало перед американскими требованиями о переговорах.

В результате в том же 1854 году был подписан Канагавский договор. Япония открыла пять портов для американских, британских и русских кораблей. Остальные европейские державы последовали примеру этих стран, за исключением голландцев, которые оказались в проигрыше от того, что их «японская монополия» завершилась. Прибытие такого количества европейцев вызвало внутреннюю напряженность в Японии. Люди почувствовали, что сёгунат не в состоянии их защитить. В конце 1850-х — начале 1860-х годов произошло несколько инцидентов с участием иностранцев, и каждый из них заканчивался тем, что власти уступали иностранным требованиям о компенсации. Бессилие правительства еще раз доказало жителям архипелага, что их страхи перед западной колонизацией были вполне обоснованными. Настроенные на реформы японцы собрались вокруг только что воцарившегося императора Мэйдзи (1852–1912) и потребовали назначить новое правительство. В 1867 году семнадцатый сёгун Токугава, Токугава Ёсинобу отрекся от престола, не назвав наследника, что формально положило конец эпохе сёгуната. Хотя в 1868 году последовала короткая война, в основном это была уже зачистка жестких сторонников линии сёгуната. То, что сегодня мы знаем как Реставрацию Мэйдзи, уже произошло, и Япония уже не могла остаться прежней[136].

Император Мэйдзи (прав. 1868-1912; справа), его сын, принц Ёсихито, и главная жена, императрица Сёкэн (слева). Мать принца, наложница низкого ранга, не попала на фото, чтобы портрет соответствовал западному образу моногамной семьи

Metropolitan Museum of Art, New York

После Реставрации Мэйдзи в Японию хлынули новые технологии и культура. Большая часть новинок прибывала из Европы, которая не могла открыто торговать с архипелагом с момента его закрытия для иностранцев в 1639 году. Получается, весь поздний Ренессанс, Просвещение и большая часть европейского XIX века оказались в Японии практически одновременно. Приток научной, художественной, социальной и философской информации вызвал масштабные изменения, и многие из них правительство Мэйдзи поддержало. К 1905 году, когда возродившаяся Япония победила Россию в Русско-японской войне, страна преобразилась.

Эпоха Эдо сохранила беспрецедентное количество региональных и местных легенд, издавалась в те годы и великая литература прошлых столетий. Однако в период Мэйдзи (1868–1912) появились совершенно новые — импортированные — идеи, которые оказали сильное влияние на японские системы верований. Иностранные представления добавили, изменили или разрушили многие устоявшиеся элементы ранней японской культуры. Фольклор и мифология не были исключением.

Правительство Мэйдзи поспешило модернизировать страну, чтобы избежать колонизации, как это было со многими незападными странами. Эта спешка привела, помимо прочего, и к попыткам контролировать верования Японии, чтобы они соответствовали религиям европейских стран. Принудительное разделение синтоизма и буддизма, о котором мы говорили в главе 5, стало лишь одним аспектом этого процесса. Ученые, познакомившиеся с западными научными методами, начали заново изучать японский фольклор, добавляя в процессе собственные интерпретации. Наконец, развитие современной массовой культуры привело не только к перераспределению старых мифов, но и к новым творениям, таким как литературные произведения в стиле западных сказок.

В этой главе мы увидим, как мифология средневековой Японии взаимодействовала со шквалом современной западной культуры в конце XIX и начале XX века и как повлияли на нее огромные социальные изменения, произошедшие после поражения во Второй мировой войне. В послевоенной и современной Японии, особенно с расширением урбанизации и развитием массовой культуры, новые городские легенды по-прежнему основаны на преданиях прошлого и развиваются параллельно с ними. Создатели современной популярной медиапродукции, такой как манга и аниме, опираются и на средневековые мифы, и на новейшие разработки современной Японии. Изучая, как японская мифология дожила до наших дней, мы сможем понять, почему она остается такой жизненно важной даже сейчас.

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СИНТОИЗМ И НАЦИОНАЛЬНАЯ МИФОЛОГИЯ

Крупнейшими западными державами, с которыми Япония столкнулась в конце XIX века, были Великобритания, Германия, Франция, Россия и Соединенные Штаты. В некоторых странах Европы в то время была принята государственная религия — вера, которую официально поддерживает правительство, защищает и поощряет закон. Государственная религия может стать источником национальной гордости и самобытности, духовным ориентиром для граждан страны. Это эффективное средство сплочения. И правительство Мэйдзи захотело иметь собственную государственную религию для достижения той же цели — получить сильного человека, идентифицирующего себя как гражданина Японии[137].

Однако возникла проблема: в Японии не существовало единой господствующей религии. Двумя основными религиозными традициями были буддизм и синтоизм, но и конфуцианство (особенно неоконфуцианство) не утратило своих позиций. Из таких вариантов синтоизм казался наиболее очевидным выбором: это вероучение единственное имело японское происхождение, и оно наделяло императора властью. Впрочем, и с синтоизмом были сложности: ему, в отличие от буддизма, не хватало подробной проработки моральных и этических аспектов. У него не было священных текстов или строго организованной системы нравов. Чтобы превратить синтоизм в национальную религию, напоминающую христианские государственные вероучения европейских держав, правительству Мэйдзи нужно было либо где-то позаимствовать отсутствующие элементы, либо создать их с нуля. Власти решили сделать и то и другое, приняв ряд решений, установивших догмат и каноны того, что впоследствии стало называться «государственный синтоизм» (Кокка Синто)[138].

Термин «государственный синтоизм» фактически не использовался до окончания Второй мировой войны, политика японского правительства между 1868 и 1945 годами называлась просто синтоистской. Использование старого названия позволило властям скрыть тот факт, что они не просто оживляли древнюю религию, а фактически создавали новую. Отделение буддизма от синтоизма стало первой стадией этого процесса (см. главу 5). Добавление новых верований, обычаев и праздников — второй. Эти нововведения превратили синтоизм в формальное вероучение, которое, впрочем, стало достаточно обширным, чтобы существовать самостоятельно, без буддизма[139].

Государственный синтоизм

• Государственная религия, введенная правительством Мэйдзи в XIX веке

• Термин «государственный синтоизм» не использовался до окончания Второй мировой войны

• Новую форму религии создавали подготовленные правительством каноны и догматы

• Искусственное отделение синтоизма от буддизма

• Императору впервые поклонялись как живому богу

• События древних хроник стали основанием для введения новых праздников

• Рекламировались переработанные народные сказки, такие как «Персиковый мальчик Момотаро»

Большие ворота тории при входе в комплекс главного святилища Мэйдзи. Простая массивная архитектура типична для государственного синтоизма и святилищ, построенных в 1870–1945 годах

National Museum of Denmark, Copenhagen

Первым и наиболее спорным из этих новшеств было поклонение императору как богу. Император всегда был важной фигурой, даже в древних мифах. Он (или она) происходит от богини cолнца Аматэрасу и благодаря такому происхождению имеет ритуальное и политическое значение. Древние императоры выглядели как ками и взаимодействовали с ками на равных, однако сами никогда не были непосредственным объектом поклонения. Даже такие ритуалы, как великолепная новогодняя церемония, на которой весь двор провозглашал во дворце свою верность императору, раньше рассматривались лишь как политическое зрелище.

Примеры можно найти в похоронных стихах из «Манъёсю» (самой ранней антологии поэзии на японском языке, ок. 780 г.). Некоторые стихи обращаются к императору с определенными словами, которые можно перевести как «богоподобная сила» или «проявленное божество». Однако такой язык не получал широкого распространения вплоть до Реставрации Мэйдзи, которого уже при жизни называли живым божеством, используя слова, заимствованные из «Манъёсю» и других ранних произведений. Похоронили Мэйдзи в недавно построенном храмовом комплексе в Токио, где его духу поклонялись как хранителю японского народа и источнику процветания. Храм Мэйдзи и в наше время сохраняет свое значение.

Акцент на императоре как на живом боге был не единственным изменением в синтоистских верованиях. Правительство Мэйдзи учредило новые праздники в честь событий, описанных в древних хрониках, например основание Японии легендарным императором Дзимму получило официальную дату — 11 февраля 660 года до н. э. Начиная с 1880-х годов заново вычисленные и «научно» обоснованные версии древних мифов преподавались в школах как часть официальной истории. Это не только подхлестывало обновленное чувство национальной гордости, основанное на продолжительной и магической истории Японии, но и с раннего возраста учило жителей новой интерпретации мифологии[140].

Император Мэйдзи в святилище Ясукуни, построенном в рамках государственного синтоизма для прославления духов умерших в боях. Сегодня это святилище вызывает сложные чувства, поскольку ассоциируется с политикой японского колониализма

Metropolitan Museum of Art, New York

Святилище, построенное в рамках государственного синтоизма на территории оккупированной Кореи. Фотография 1930-х годов

Collection W. Michel, Fukuoka

В период Мэйдзи Япония участвовала в трех значительных войнах: Сацумском восстании 1877 года, Китайско-японской войне 1894–1895 годов и Русско-японской войне 1904–1905 годов. Новая, модернизированная императорская армия много побеждала, но потери всё же были. Жертв войн увековечили в новом месте в Токио — храме Ясукуни, который важен и сегодня, хотя и вызывает споры. В нем хранятся имена всех погибших в военных конфликтах Японии, чтобы их можно было не только помнить, но и фактически молиться им как ками войны, защиты и самопожертвования.

В войнах периода Мэйдзи Япония впервые заполучила колонии. Еще в эпоху Эдо были захвачены острова Рюкю (современная префектура Окинава), а также весь северный остров Хоккайдо. Однако эти области не были колонизированы в современном смысле этого слова вплоть до Реставрации Мэйдзи. Начиная с 1870-х годов многих японцев стимулировали переселиться на Хоккайдо и на Рюкю. Китайско-японская и Русско-японская войны также закончились тем, что Япония получила новые территории: Формозу (современный Тайвань) от Китая, Курильские острова и Южный Сахалин от России. И в конечном итоге весь Корейский полуостров, формально аннексированный в 1910 году, тоже перешел под власть императора. Все эти регионы были населены народами, которые никогда не разделяли синтоистских верований. Требовалась экспансия синтоизма в колонии и на их население. Для этого были придуманы новые мифы.

Проще всего было с Кореей. В древних японских хрониках существовала легенда об императрице Дзингу (см. главу 3), которая якобы завоевала южную половину Корейского полуострова. Мифические завоевания Дзингу не только оправдывали присоединение территории к японскому государству, но и давали возможность приобщить корейцев к государственному синтоизму. Небольшое количество синтоистских святилищ было построено на Корейском полуострове японскими торговцами или изгнанниками еще во времена вторжений Тоётоми Хидэёси в 1590-х годах, и теперь, при колониальном правительстве, они быстро разрастались. Предки корейцев тоже считались своего рода ками, как и предки японских кланов, но имели более низкий статус. Это позволило корейцам служить императору и поклоняться ему, даже находясь на более низком социальном уровне, чем японцы. Со временем поклонение синтоистским святыням стало обязательным для большинства жителей Кореи, поскольку являлось частью японской стратегии по их культурной идеологической обработке[141].

На Тайване, Сахалине и других японских территориях под контролем государства также появлялись подобные центры синтоистских верований. Но поскольку исторического обоснования японского контроля над этими землями не было, их коренное население не удавалось представить давно потерянными подданными императора. Вместо этого появилась другая идея: жители этих мест — счастливчики, которых защитили от европейской колонизации, чтобы помочь японцам освободить остальную Азию. Местные религиозные верования были затронуты меньше, чем в Корее, но всё же явно поставлены ниже поклонения японским богам, главным из которых был император. Как и в Корее, новые святилища, созданные для поклонения местным героям и обобщенным представлениям о государстве, должны были пропагандировать синтоизм, хоть и не так активно, как в других регионах империи[142]. Государственный синтоизм, возможно, не полностью охватил колонии за пределами Кореи, но проблем с популяризацией у него не было.

Фольклорные предания более поздних эпох в начале ХХ века также превратились в инструменты национализма. В результате этого стала еще более популярной история о Момотаро Персиковом мальчике. Созданная в XV или XVI веке, легенда о Момотаро была хорошо известна в эпоху Эдо.

Сказка начинается с того, что пожилая бездетная пара находит персик, плывущий по реке. Старики подобрали персик, внутри которого оказался маленький мальчик. Пара назвала его Момотаро, что значит «персик», и он вырос отважным и сильным. Достигнув совершеннолетия, Момотаро решил отправиться на Онигасиму, остров духов они, чтобы победить живущее там могущественное племя бандитов. По пути туда он подружился с собакой, фазаном и обезьяной: с каждым животным Момотаро делился едой, а они предлагали в ответ свою службу. С их помощью он победил они Онигасимы и вернулся домой с их сокровищами.

Легенда о Момотаро сохранила свою популярность в период Мэйдзи, но приобрела новое значение, когда Япония стала вести активную колониальную политику. В версии, впервые опубликованной в школьных учебниках начала 1930-х годов, Персиковый мальчик представлял императорские войска. Все животные, с которыми он подружился, были родом из разных японских колоний, причем бедные и забитые звери умоляли Момотаро превратить их жизнь в нечто большее: сопровождая его, они могли бы служить императору и снискать славу. Основная идея ясна даже для современной аудитории: колонии — «братья меньшие», но всё же необходимые для окончательной победы, пока они следуют за родиной и поддерживают ее. Эта новая версия мифа о Момотаро легла в основу анимационного фильма, одного из первых, снятых в Японии, — «Божественные морские воины Момотаро» (1945). Лента оказалась одновременно и крайне неприятным пропагандистским фильмом, и настоящим триумфом ранней анимации[143].

Многие из старших ками были переведены на службу нации. Как источник власти и божественности императора, Аматэрасу стала главой японского пантеона и самым важным богом, которому поклонялись. Однако она была женщиной, что добавляло проблем довоенному правительству: власти пытались представить женщин как заботливое, но покорное население, главная цель которого — поддержка храбрых и воинственных японских мужчин. Таким образом, саму Аматэрасу пришлось переосмыслить в добрую, но заботливую мать, которая изобрела шелкоткачество и прочие традиционно женские занятия.

Чтобы продвигать милитаризм, представление о мужских богах также требовалось обновить. Хатиман вернулся в центр внимания как покровитель воинов, который вдохновлял их на успех. Сусаноо также прославляли как воплощение японской воинственности, но его неподчинение Аматэрасу (то есть божественному предку императоров) вызывало вопросы, поэтому ему придавали меньше значения, чем Хатиману. Поклонение буддийским божествам не было напрямую запрещено, но сильно сократилось. Их, как чужеземных богов, назначили ответственными за культурный упадок и «феминизацию» Японии (как, в частности, называли это некоторые ученые периода Мэйдзи) после эпохи Хэйан.

Государственный синтоизм был отличным инструментом пропаганды до Второй мировой войны. Он позволил японскому государству контролировать умы и сердца своих граждан, сводя к минимуму шансы религиозной оппозиции политическим решениям. В центре государственного синтоистского проекта было растущее значение армии. Император, источник мира и процветания, отошел на второй план. Однако эта система не пережила войну. В годы американской оккупации, длившейся с 1945-го по 1952-й, приоритетом стало разрушение государственного синтоизма, который считался одним из столпов японского милитаризма. Праздники были пересмотрены, учебники переписаны, акцент на поклонении военным ценностям и настойчивое требование, чтобы археология и история подтверждали древние мифы, — просто отменены.

Тем не менее наследие государственного синтоизма остается в Японии и по сей день. Среди самых сильных напоминаний об этой системе — святилища, построенные в конце XIX и начале XX века. Храм Ясукуни и сегодня остается источником споров на международном уровне: в списках усопших есть имена военных преступников времен Второй мировой войны, а постоянные посещения храма японскими политиками выглядят насмешкой над страданиями жителей бывших японских колоний. Другие государственные синтоистские святыни, такие как храм Мэйдзи в Токио, храм Хэйан в Киото и храм Касихара к югу от Нары, остаются важными туристическими объектами.

Вообще роль религии в сегодняшнем японском обществе весьма спорна — из-за государственного синтоизма и негативной реакции на него. Идеи патриотизма и милитаризма, хоть и оскорбительные для некоторых современных японцев, глубоко связаны с религиозными концепциями, выдвинутыми до 1945 года. К лучшему или к худшему, государственный синтоизм и его история — это объектив, через который сегодня воспринимаются мифология и религия Японии.

МИФЫ И ФЭНТЕЗИ В ПОСЛЕВОЕННОЙ ЯПОНИИ

Популярную культуру часто определяют как то, что принимает большинство людей, а не только элита. Узнаваемая поп-культура существует в Японии как минимум с конца XVII века. В эпоху Эдо с помощью ксилографии издавались популярные романы, книжки с картинками, плакаты и даже газеты (на одном большом листе). Реставрация Мэйдзи принесла новые формы печати, и по мере развития издательской индустрии в Японии появились узнаваемые современные газеты и книги. Кинотехнология появилась на островах примерно в 1890 году и очень быстро развивалась, так что к 1920-м годам в Японии сформировалась популярная культура, как в США и большинстве европейских стран, с развитым книгоизданием, прессой и киноиндустрией. Однако усиление власти военного правительства после 1931 года привело к резкому ужесточению цензуры. К тому времени, когда разразилась Вторая мировая война, японская массовая культура почти полностью контролировалась государством[144].

Япония капитулировала перед союзниками 12 августа 1945 года, и уже через несколько дней после капитуляции газеты и журналы начали выходить вновь. Киноиндустрия также восстановилась, когда режиссеры, актеры и съемочные группы, бежавшие от драконовской цензуры военного правительства, вернулись, чтобы снимать новые фильмы. Американская администрация изначально подвергала ленты цензуре из опасения, что они могут вызвать ностальгию по довоенной системе. Однако после 1948 года, когда цензура была ослаблена, все больше сюжетов основывались на традиционной японской культуре и истории. К 1950 году японская киноиндустрия превзошла довоенный уровень производства. Цензура была официально отменена в 1952 году, когда закончилась американская оккупация, и 1950-е годы считаются золотым веком японского кино.

С окончанием цензуры японские ученые углубились в японскую мифологию и фольклор. Были опубликованы популярные книги, в которых обсуждались подлинные исторические, археологические, социальные основания мифов. Система пропаганды государственного синтоизма «миф как история» уже не действовала, но теперь стало понятно, чем она была. Между возвращением традиционного фольклора в искусство и новым академическим подходом к японской мифологии появился простор для художественной литературы, основанной на преданиях и легендах[145].

Сразу после Второй мировой войны японские мифы и фольклор игнорировались кинематографом из-за их связи с милитаризмом и пропагандой, но все изменилось в конце 1950-х годов. Одно из самых известных произведений послевоенной эпохи, посвященное японским мифам, — киноэпопея 1959 года «Три сокровища» (яп. Ниппон тандзё, другое название — «Рождение Японии»). Режиссер ленты — Хироси Инагаки (1905–1980), автор нескольких известных самурайских фильмов. В «Трех сокровищах» снимался звездный состав, в том числе Мифунэ Тосиро (1920–1997) и Хара Сэцуко (1920–2015), самые известные актеры 1950-х годов. В фильме пересказываются мифы из «Кодзики» и «Нихон сёки»: история происхождения архипелага, конфликт между Аматэрасу и Сусаноо и приключения Ямато Такэру. Режиссер изобразил события как историческую фантазию. Актеры одеты в костюмы по моде периода Кофун, хотя и гораздо более гламурные. Спецэффекты оживили таких существ, как Ямата-но Ороти, и помогли продемонстрировать волшебные силы богов. Однако ничто из этого не было изображено реалистично и не преподносилось как действительность. Напротив, весь фильм пропитан голливудским стилем, характерным для американских высокобюджетных библейских эпопей 1950-х годов, таких как «Бен-Гур» и «Десять заповедей».

«Три сокровища» пользовались огромным успехом. Хотя сегодня критики говорят о ничем не примечательной актерской игре, спецэффекты оказались новинкой для Японии 1950-х годов. Еще более важным было то, что режиссер показал: вместо того чтобы относиться к мифам как к реальной истории, их можно вплести в новое волшебное искусство, которое использует иностранные модели, но основано исключительно на японской тематике. Такое фэнтези в японском стиле в будущем станет важной частью кино и других популярных медиа.

В конце 1950-х и начале 1960-х годов стала расти индустрия манга. Комиксы пришли в Японию в конце периода Мэйдзи, одновременно с их появлением в европейских журналах. Слово манга («свободные рисунки») изначально относилось к наброскам, которые помогали ксилографам создать рисунок, но вскоре стало означать новый жанр. К 1920-м годам в газетах и журналах публиковалось уже несколько известных комиксов. Новые журналы для детей начали выходить в конце 1940-х годов, но комиксы были лишь частью этих изданий. С ростом числа читателей манга появлялись журналы, посвященные исключительно комиксам, и к концу 1950-х годов появились первые выпуски манга в современном стиле. Это были тома размером с телефонный справочник, напечатанные на очень дешевой бумаге, в каждом примерно по двадцать различных серий[146]. Популярная манга «Гэгэгэ но Китаро» («Хохочущий Китаро», также известная как «Китаро с кладбища», 1960–1969) фольклориста Сигэру Мидзуки (см. главу 6) стала одной из первых историй, опубликованных в еженедельнике манга Weekly Shōnen.

Кадр из фильма «Годзилла» (1954)

AA Film Archive/Alamy Stock Photo

«Гэгэгэ но Китаро» рассказывает о Китаро, мальчике-ёкае, и описывает его приключения, в которых он помогает другим духам, затерявшимся в технологически развитом мире 1950-х годов. Образы Китаро и его друзей-ёкаев в основном взяты из местного фольклора родного города Мидзуки Мацуэ, находящегося неподалеку от Идзумо в современной префектуре Симанэ. В Идзумо с древних времен действуют главные святилища Сусаноо и Окунинуси, здесь немало местных легенд, ёкаев и священных мест. Мидзуки постарался сохранить эти детали в своей манга. Его работа стала хитом, и так Мидзуки смог популяризировать местную мифологию своей юности в национальном масштабе. Кроме того, показывая ёкаев прошлого, взаимодействующих с настоящим, «Гэгэгэ но Китаро» создал прецедент использования элементов традиционных японских легенд в историях, действие которых происходит в другие эпохи. Тот же принцип использован, например, в шедевре Осаму Тэдзуки «Хи но Тори» («Феникс»), публиковавшемся с перерывами с 1954 по 1988 год: действие перемещается между доисторическим прошлым и воображаемым будущим и напрямую объединяет древние хроники с археологией.

МОНСТРЫ И ЛЮДИ ИЗ МЕТАЛЛА

Древние мифы были не единственным материалом, переработанным в популярной культуре после Второй мировой войны. Некоторые самые известные фильмы и манга послевоенной эпохи сами по себе стали дополнением к японской мифологии. Хоть они и не рассматривались как мифы в традиционном смысле, но выполняли схожую культурную роль и даже интегрировались со старыми идеями. Два из них привлекли наибольшее внимание как фанатов, так и знатоков: кайдзю, огромные монстры наподобие Годзиллы, и меха, гигантские роботы.

Кайдзю (буквально «странные звери») появились в американских фильмах о монстрах 1930-х годов, таких как оригинальный «Кинг-Конг». Это были странные и загадочные существа родом из отдаленных уголков мира: Африки, Юго-Восточной Азии или островов Тихого океана. Эти места стали фетишем при колониализме, в то время их продолжали считать отсталыми в Японии, как и на большей части Запада. Однако фильм 1954 года «Годзилла» был задуман как нечто большее, чем просто демонстрация ужасов и экзотических монстров. Режиссер Исиро Хонда (1911–1993) хотел создать аллегорию об ужасах Второй мировой войны и опасности ядерного оружия. В результате получился мрачный, серьезный фильм, в котором чудовище символизирует силу природы, неудержимую и несокрушимую, уязвимую лишь для таинственного оружия одного ученого[147]. С помощью Годзиллы и его сородичей японская киноиндустрия породила новый миф, отражающий страхи и надежды современного общества.

В 1950-е и начале 1960-х на страницах манга для мальчиков появилась еще одна современная японская легенда — о гигантском роботе-избавителе. Его первое появление часто связывают с манга Осаму Тэдзуки 1952–1968 годов «Тэцуван Атом» («Могучий атом»), опубликованной в США под названием «Астро Бой». Эта манга повествует о роботе, созданном по образу мальчика и спасающем мир благодаря своим технологическим способностям. Серия имела огромный успех. Анимационный телесериал, основанный на манга «Тецуван Атом», дебютировал в 1963 году и стал первым еженедельным телевизионным аниме в Японии. Его популярность проложила дорогу новому этапу японской научной фантастики, в которой роботы обладали силой, обеспечивающей будущее человечества.

Конкуренты Тэдзуки быстро скопировали «Тэцуван Атом» как в манга, так и в аниме. Одной из чрезвычайно популярных конкурирующих франшиз стала «Тэцудзин 28» («Железный гигант № 28», 1956–1966), локализованная в англоязычном мире как «Гигантор». В этой серии действует гигантский робот, которым с помощью дистанционного устройства управляет мальчик, причем делает это от имени своего покойного отца — ученого, изобретателя робота.

Все это стало началом бума так называемых «суперроботов» в конце 1960-х — 1970-х годах. В этих сериалах (и манга, и телевизионных) главные герои, обычно мужчины, управляют гигантскими машинами. Такие манга, как «Мазингер Зет» (1972–1974), «Геттер Робо» (1974–1975) и другие, нашли формулу успеха. Люди в этих произведениях добросердечны, но часто бессильны без своих роботов. А роботы, хотя и являются источниками великой силы, сами по себе бесполезны без управляющих ими людей. Эти новые легенды напоминали мифологию американских супергероев, но отличались от нее: связав обычных, но добрых людей с мощными, но аморальными технологиями, «Суперроботы» создали веру в фундаментальную успешность человеческого развития даже перед лицом непреодолимых трудностей. Эти сериалы также предсказывали будущее, в котором технологии должны были встать на сторону добра. В первые десятилетия после Второй мировой войны этот посыл был не просто симпатичен людям, а необходим[148].

Сегодня фанаты и специалисты называют этих роботов меха, сокращенно от английского mechanism. Меха-аниме, манга и игровые фильмы стали таким же многообразным и популярным жанром, как и кайдзю. Они также претерпели множество изменений в последующие десятилетия. В 1979 году эпический мультсериал «Кидо сэнси Гандам» («Мобильный воин Гандам») зародил поджанр «настоящих роботов». Вместо того чтобы стать технологическим эквивалентом супергероев, роботы (многие называются Гандамы) стали просто оружием войны, таким как танки или реактивные самолеты. Их пилоты и связанные с ними военные подводили человеческую, нравственную основу под сражения роботов. Опираясь на реалии холодной войны, франшиза «Гандам» включала в себя не только отдельных героев и злодеев, но и целые цивилизации с конфликтующими философиями, которые вели войну, используя свои продвинутые машины. Этот новый поджанр доминировал в японской научной фантастике в 1980-х годах и до сих пор остается очень значимым.

Общая социальная неудовлетворенность, последовавшая за экономическим крахом Японии в 1990 году, породила еще один поджанр историй меха в популярных медиа. Этот сдвиг начался в 1995 году с неоднозначного телевизионного хита «Евангелион» (Синсэйки Евангелион), который по количеству крови и психологических страданий, а также философской глубине сюжета превосходил большинство предыдущих популярных аниме. Сочетая юнгианскую философию, христианские религиозные образы и акцент на психологии подростков, вынужденных участвовать в войне, сериал изображает мир технологий, вышедших из-под контроля из-за человеческой жадности и неспособности договориться. Роботы в этом мире стали биологическими чудовищами, метафорически подчеркивая проблемы общества — но не предлагая решений. Отражая в целом неопределенность нового статуса Японии и мира после холодной войны, «Евангелион» задал тон другим последующим работам о «психологических роботах». Подобно тому как кайдзю отражал тревогу, связанную с противостоянием силам природы, неподвластным человеческому контролю, механическая фантастика «психологических роботов» рассказывает о крушении мечты о прекрасном высокотехнологичном будущем, впервые реализованной в «суперроботах».

Не будет преувеличением называть мифами как кайдзю, так и меха-фантастику. Годзилла, «Тэцуван Атом» и их потомки оказывают огромное влияние на японскую культуру и общество. Несколько поколений выросли на историях о гигантских монстрах и роботах, сражающихся за будущее человечества. Хотя этим новым мифологическим персонажам не поклоняются, они действительно фокусируются на надеждах, страхах и мечтах людей как в Японии, так и за ее пределами. Эти истории также отражают то, как японское общество быстро адаптировалось к изменениям современного мира. Они предлагают новый для современной Японии фольклор, явно вымышленный и вместе с тем эмоционально резонансный.

ГОРОДСКИЕ ЛЕГЕНДЫ И ЦИФРОВЫЕ МОНСТРЫ

«Экономическое чудо» — такими словами описывают быстрое восстановление Японии после Второй мировой войны. Примерно с 1965 года японская экономика начала расти, и к 1980 году Япония вернула себе место среди самых богатых и самых развитых стран мира, хотя всего тридцать лет назад она была полностью разорена. Когда Токио и другие крупные города были перестроены, они полностью преобразились. Офисные небоскребы и современные многоэтажки из стали и бетона формируют городские пейзажи сегодняшней Японии[149]. Эта новая среда породила собственный фольклор. В некоторых случаях современные городские легенды основываются на ранее существовавшем фольклоре, но порой они совершенно оригинальные.

Призраки и привидения — одна из самых распространенных тем. Такие легенды чаще передаются из уст в уста, а не в медиа. В эпоху Эдо родилась традиция рассказывать истории о привидениях, которая жива и по сей день. Одна из популярных практик — хяку-моногатари кайданкай, «встреча сотен историй о привидениях»: группа людей собирается вместе, чтобы провести ночь при свечах, рассказывая друг другу страшилки. Обычно рассказывают сто историй, и каждый раз, когда кто-то заканчивает свою, гасят одну свечу. Цель в том, чтобы слушатели дождались последней свечи, не разбежавшись при этом от ужаса. Такая практика возникла в середине эпохи Эдо как испытание мужества для юных горожан. Сегодня это чаще всего забавное мероприятие, на которое обычно собираются старшеклассники или студенты, чтобы пощекотать себе нервы.

Современная городская Япония так же полна духами и ужасами, как и средневековый Киото (см. главу 6). Ее новые юрэи и ёкаи сосуществуют с персонажами старых легенд, которые до сих пор заполняют улицы. Такая смесь старых и новых городских призраков оказала глубокое влияние на современное японское искусство, литературу, кино, телевидение, аниме и манга. Японские фильмы ужасов, получившие всемирную известность в 1990-х годах, во многом основаны на этом слиянии древних и современных городских легенд. Резонансные фильмы, такие как «Рингу» («Звонок», 1999) и его продолжения, были созданы под влиянием традиции онрё, восходящей к эпохе Хэйан. Успех японских «J-ужасов» может быть связан с убедительным сочетанием древних страхов и современного антуража.

ПЕРЕДЕЛАННЫЕ МИФЫ НАШИХ ДНЕЙ

Мифология — популярная тема для переосмысления поп-культурой. Мифы — это нечто большее, чем обычная жизнь, они гарантируют интересное повествование, что особенно важно для фэнтези, научной или исторической фантастики. Мифология древних японских хроник, а также более поздних фольклорных преданий несколько раз пересказывалась в форме манга, особенно в их образовательной версии, где повествование сочетает простые визуальные эффекты и понятные современному читателю диалоги. Такие пересказы были созданы в первую очередь для детей, которые еще не в состоянии прочитать современные адаптации, не говоря уже об оригинальных текстах древних летописей. В соответствии с послевоенными тенденциями авторы используют столько реальной истории, сколько можно безопасно вписать в мифы. В рассказах об Аматэрасу и Сусаноо, например, могут фигурировать люди в одежде периода Яёй и живущие в поселениях Яёй, по крайней мере какими их представляют археологи. Эти пересказы отличаются от популярных переработок мифов в другие жанры, вроде научной фантастики или фэнтези.

Мифы «Кодзики», в частности, стали важным источником и для современных переработок, и для популярных пересказов. Для этих целей хроники «Кодзики» подходят лучше, чем «Нихон сёки», не только потому, что отличаются более прямым, бесхитростным повествованием, но и потому, что многим читателям кажутся более кровавыми и захватывающими. Лишившись своих наиболее сомнительных характеристик, такие персонажи, как Ямато Такэру, становятся доблестными героями, на которых равняются молодые японцы, и отлично соотносятся с жанром «меха».

В 1990-е годы наблюдался всплеск популярности японских аниме и манга, основанных на мифах, в которых персонажи из древних хроник смешивались с механическими воителями. Аниме-телесериал «Ямато Такэру» (1994) представляет собой прямой пересказ мифа за исключением того, что действие происходит в футуристическом открытом космосе. Ямато Такэру — это мальчик, а не впадающий в ярость мужчина, и он управляет мощным роботом, чтобы побеждать врагов (в том числе Кумасо Такэру и Идзумо Такэру). Другое телевизионное аниме, «Синее Семя» (1995), является одновременно пересказом и продолжением мифов о конфликте Аматэрасу и Сусаноо. Только что проснувшийся Сусаноо посылает монструозные растения арагами (дословно «бушующие ками»), чтобы атаковать Токио. Команда военных агентов и синтоистских жриц, владеющих магией, должна собраться, чтобы уничтожить силы Сусаноо от имени Аматэрасу.

Мифы «Кодзики» и «Нихон сёки» используются не только в простых пересказах. В современных художественных произведениях имена великих ками часто присваиваются оружию или сверхспособностям. Любому, кто знает легенду об Аматэрасу, например, легче принять ее имя для сил, связанных с огнем или светом. То же самое касается и других известных богов. В популярной франшизе манга и аниме «Наруто» (1999–2017), повествующей о приключениях подростков-ниндзя в альтернативном мире, несколько главных героев используют приемы боя, названные в честь Аматэрасу, Цукиёми и Сусаноо. Техника «Аматэрасу» позволяет обладателю излучать черное пламя, которое сжигает всё, даже обычный огонь. Техника «Цукиёми» запирает противника в иллюзии. Техникой «Сусаноо» создается скелетоподобное существо, своего рода магический меха, функционирующий в роли гигантского доспеха. Хотя подобные силы и не принадлежат ни одному из одноименных ками, они всё же имеют смысл для любого, кто хоть немного знаком с древними мифами.

Есть и видеоигры, связанные с циклами мифов «Кодзики» и «Нихон сёки». Самый очевидный пример — франшиза «Оками» («Великий Бог»), которая первоначально была выпущена для PlayStation 2 в 2006 году и продолжает свое развитие до настоящего времени. В играх «Оками» Аматэрасу оказывается запертой в теле волка. Игрок должен помочь ей спасти других ками от злодеев, среди которых есть и Ямата-но Ороти, и Ями, выдуманный бог тьмы. В игровом процессе участвует «небесная кисть»: используя ее, игрок может создать эффект огня или воды, что еще больше связывает игру с традиционными элементами японской культуры.

Японская мифология — это не простая система. Она включает в себя целые слои сказаний, насчитывающие более 1500 лет, — не только истории и верования, одобренные властями, но и фольклор и легенды людей самых разных сословий.

Как мы попытались показать в данной книге, эти слои можно разобрать и исследовать. Мы можем прочитать древние хроники и узнать происхождение местных мифов. Мы можем исследовать, как появлялись на островах буддисты, конфуцианцы, даосы и представители других континентальных религий и то, какой вклад привнесли они в японскую культуру. Мы можем проследить за изменением фольклора с момента первых записей до наших дней. Мы даже можем увидеть, как реальные исторические события сформировали мифы Японии и как они продолжают это делать сегодня. Однако, как бы мы ни пытались разглядеть разные части культуры по отдельности, японская мифология остается единым, пусть и сумбурным, целым, которое представляет собой нечто большее, чем просто набор историй. И это непрерывное органичное переплетение множества различных элементов остается самым важным уроком, который можно извлечь из изучения японской мифологии.

Легко забыть, что древние общества были такими же живыми, как и наши. Культура классической Греции и Рима тоже менялась со временем. Ни у скандинавских народов, ни у древних египтян не было статичной системы верований. Что-то всегда добавляется. Значения продолжают меняться. Вера развивается. Мифология любого общества — это запутанный клубок, который может иметь смысл в одной интерпретации, а в другой оказаться совершенно непонятным. Однако без изучения живых примеров мы можем лицезреть лишь очертания окаменелостей. Японская мифология дает нам такие живые примеры.

Современная поп-культура Японии содержит множество отсылок к более старым идеям. Мифы и легенды разных периодов перерабатываются в современные аниме, манга, фильмы, литературу и видеоигры. Но даже эти произведения не являются венцом японской мифологии. Это просто еще один этап, еще один слой, добавленный поверх более старых. Взаимодействуя с современными произведениями, мы привносим в них собственные идеи и тоже становимся частью мифологии, кем бы мы ни были.

Работа над этой книгой стала для меня источником радости и света в темные времена. Но я не справился бы с ней без помощи и поддержки многих людей. Эдвард Каменс навел меня на мысль написать эту книгу и поддерживал меня, как он делает это на протяжении всей моей карьеры. Мои коллеги Роберт Лемон, Элисса Фэйсон, Дилан Херрик и Шизука Тацузава помогли мне с исследованиями и планированием для книги, за что я благодарен им всем.

Татено Казуми из музея Тикацу Аска префектуры Осаки и Сакаэхара Товао из городского совета Осаки по культурным ценностям предоставили бесценную информацию о том, как японские ученые понимают древние легенды своего народа, и о возможных ловушках при объяснении их иностранным читателям.

Заведующий кафедрой Ниан Лю, а также сотрудники кафедры современных языков, литературы и лингвистики Университета Оклахомы очень многое сделали для того, чтобы помочь мне завершить работу.

Бен Хейс, Изабелла Люта, Флора Шпигель, Ровена Элси, Селия Фальконер и другие сотрудники издательства Thames & Hudson помогали мне в работе от первых до последних предложений. Они предоставили мне творческую свободу, чтобы я мог показать в книге новый взгляд на японскую мифологию, и ресурсы, чтобы я мог закончить ее на удивление быстро, не жертвуя ясностью изложения или важными деталями.

И, наконец, я хочу поблагодарить мою семью — Элиз и Алана, Хайме, Джулиана и Эсме, Джареда и Стефани и, конечно же, моего супруга Нейтана — которые поддерживали меня и в этом деле, и во всех остальных.

1. Adler, Joseph. ‘Confucianism as a Religious Tradition: Linguistic and Methodological Problems’. Gambier,

2. Ohio, USA: Kenyon College (2014). Presentation.

3. Anderson, Mark. ‘Mobilizing Gojira: Mourning Modernity as Monstrosity’. In Godzilla’s Footsteps: Japanese Pop Culture Icons on the Global Stage.

4. Ed. by Tsutsui, William M., and Ito, Michiko. New York: Palgrave Macmillan, 2006.

5. Atone, Joji and Hayashi, Yoko. The Promise of Amida Buddha: Hōnen’s Path to Bliss. Boston: Wisdom Publications, 2011.

6. Borgen, Robert. Sugawara no Michizane and the Early Heian Court. Honolulu: University of Hawai’i Press, 1994.

7. Bowring, Richard. The Religious Traditions of Japan 500–1600. Cambridge: Cambridge University Press, 2008.

8. Breen, John, and Teeuwen, Mark. A New History of Shinto. Hoboken, New Jersey, USA: Wiley-Blackwell, 2011.

9. Cali, Joseph, and Dougill, John. Shinto Shrines: A Guide to the Sacred Sites of Japan’s Ancient Religion. London:

10. Latitude, 2012.

11. ‘Canon Foreigner’. TV Tropes — the All-Devouring Pop Culture Wiki. TV Tropes. Web: 10 November 2020. https://tvtropes.org/pmwiki/pmwiki.php/Main/CanonForeigner

12. Carrithers, Michael. Buddha: A Very Short Introduction. Oxford: Oxford University Press, 2007.

13. Como, Michael I. Shōtoku: Ethnicity, Ritual and Violence in the Japanese Buddhist Tradition. Oxford: Oxford University Press, 2008.

14. ‘Constitution of Japan’. Office of the Prime Minister of Japan and His Cabinet. http://japan.kantei.go.jp/constitution_and_government_of_japan/constitution_e.html

15. Cranston, Edwin A. A Waka Anthology, Volume One: The Gem-Glistening Cup. Stanford, California, USA: Stanford University Press, 1993.

16. Duthie, Torquil. Man’yōshū and the Imperial Imagination in Early Japan. Leiden: Brill, 2014.

17. Farris, William Wayne. Japan to 1600: A Social and Economic History. Honolulu: University of Hawai’i Press, 2009.

18. Faure, Bernard. Gods of Medieval Japan, Volume 1: The Fluid Pantheon. Honolulu: University of Hawai’i Press, 2016.

19. Faure, Bernard. Gods of Medieval Japan, Volume 2: Protectors and Predators. Honolulu: University of Hawai’i Press, 2016.

20. Foster, Michael Dylan. ‘The Metamorphosis of the Kappa: Transformation from Folklore to Folklorism in Japan’. Asian Folklore Studies, vol. 57 no. 1 (1998).

21. Foster, Michael Dylan. Pandemonium and Parade: Japanese Monsters and the Culture of Yokai. Berkeley: University of California Press, 2008.

22. Foster, Michael Dylan. The Book of Yokai: Mysterious Creatures of Japanese Folklore. Berkeley: University of California Press, 2015. Amazon Kindle Edition.

23. Frasier, Lucy. ‘Lost Property Fairy Tales: Ogawa Yōko and Higami Kumiko’s Transformations of ‘The Little Mermaid.’’ Marvels and Tales, vol. 27, no. 2 (2013). 181–93.

24. Gardner, Daniel K. Confucianism: A Very Short Introduction. Oxford: Oxford University Press, 2014.

25. Glassman, Hank. The Face of Jizō: Image and Cult in Medieval Japanese Buddhism. Honolulu: University of Hawai’i Press, 2012.

26. Hardacre, Helen. ‘Creating State Shinto: The Great Promulgation Campaign and the New Religions’. Journal of Japanese Studies, vol. 12 no. 1 (1986). 29–63.

27. Hodge, Stephen. The Mahā-Vairocana-Abhisambodhi Tantra: With Buddhaguhya’s Commentary. London: Routledge, 2003.

28. Holmes, Yoshihiko. ‘A Chronological Evolution of the Urashima Tarō Story and its Interpretations’. Victoria University of Wellington, 2014. M.A. Thesis.

29. Hudson, Mark. Ruins of Identity: Ethnogenesis in the Japanese Islands. Honolulu: University of Hawai’i Press, 1999.

30. Inagaki, Hisao. Three Pure Land Sutras. Berkeley, California, USA: Numata Center for Buddhist Translation and Research, 2003.

31. Janssen, Marius B. The Making of Modern Japan. Cambridge, Massachusetts, USA: Harvard University Press, 2000. Amazon Kindle Edition.

32. Japanese Architecture and Art Net User System. Ed. by Parent, Mary Neighbor. http://www.aisf.or.jp/~jaanus/

33. Keenan, Linda Klepinger. ‘En the Ascetic’. Religions of Japan in Practice. Ed. by Lopez, David S. Princeton, New Jersey, USA: Princeton University Press, 1999.

34. Keown, Damien. Buddhism: A Very Short Introduction. Oxford: Oxford University Press, 2013.

35. Kitagawa, Joseph M. ‘The Career of Maitreya, with Special Reference to Japan’. History of Religions, vol. 21 no. 2 (1981). 107–25.

36. Kuribara, Hisashi. ‘Hitobito wotanoshimaseru Akagiyama no miryoku 2: Akagiyama wo meguru densetsu to sono rūtsu no kōsatsu’. Tōkyō fukushi daigaku daigakuin kiyō, vol. 4 no. 2 (March 2014).

37. Laozi. Dao De Jing: The Book of the Way. Trans. by Moss Roberts. Berkeley, California, USA: University of California Press, 2001.

38. Lee, Junghee. ‘The Origins and Development of the Pensive Bodhisattva Images of Asia’. Artibus Asiae, vol. 53 no. 3/4 (1993). 311–57.

39. Le Febvre, Jesse R. ‘Christian Wedding Ceremonies: ‘Nonreligiousness’ in Contemporary Japan’. Japanese Journal of Religious Studies, vol. 42 no. 2 (2015). 185–203.

40. Lunning, Frenchy and Freeman, Crispin. ‘Giant Robots and Superheroes: Manifestations of Divine Power, East and West’. Mechademia, vol. 3 (2008). 274–82.

41. Miller, Laura. ‘Extreme Makeover for a Heian Era Wizard’. Mechademia, vol. 3 (2008).

42. Ministry of Land, Infrastructure, Transport and Tourism. ‘Land and Climate of Japan’. https://www.mlit.go.jp/river/basic_info/english/land.html Accessed June 04, 2020.

43. Nakajima, Michio. ‘Shinto Deities that Crossed the Sea: Japan’s ‘Overseas Shrines’ 1868–1945, Japanese Journal of Religious Studies, vol. 37 no. 1 (2010). 21–46.

44. Nihonshoki 1–3. Ed. by Kojima, Noriyuki, et. al. Shinpen Nihon koten bungaku zenshū, vols. 2–4 (1994).

45. Ō no Yasumaro. The Kojiki: an Account of Ancient Matters. Trans. By Gustav Heldt. New York: Columbia University Press, 2014.

46. O’Dwyer, Shaun. ‘The Yasukuni Shrine and the Competing Patriotic Pasts of East Asia’. History and Memory, vol. 22 no. 2 (2010). 147–77.

47. Oxford English Dictionary Online, Oxford University Press, June 2020, www.oed.com

48. Oyler, Elizabeth. Swords, Oaths and Prophetic Visions: Authoring Warrior Rule in Medieval Japan. Honolulu: University of Hawai’i Press, 2015.

49. Piggott, Joan R. The Emergence of Japanese Kingship. Stanford, California, USA: Stanford University

50. Press, 1997.

51. Power, Natsu Onoda. God of Comics: Osamu Tezuka and the Creation of Post-World War II Manga. Jackson, Mississippi, USA: University Press of Mississippi, 2009.

52. Rambelli, Fabio. ‘Before the First Buddha: Medieval Japanese Cosmogony and the Quest for the Primeval Kami’. Monumenta

53. Nipponica, vol. 64 no. 2 (2009). The Sea and the Sacred in Japan. London: Bloomsbury Academic, 2018. Amazon Kindle Edition.

54. Reider, Noriko T. ‘A Demon in the Sky: The Tale of Amewakahiko, a Japanese Medieval Story’. Marvels and Tales, vol. 29 no. 2 (2015). 265–82.

55. Japanese Demon Lore: Oni from Ancient Times to the Present. Logan, Utah, USA: Utah State University Press, 2015.

56. Roemer, Michael K. ‘Thinking of Ancestors (and Others) at Japanese Household Altars’. Journal of Ritual Studies, vol. 26 no. 1 (2012). 33–45.

57. Saitō, Hideki, and Premoselli, Giorgio. ‘The Worship of Gozu Tennō and the Ritual World of the Izanagi-ryū’. Cahiers d’Extreme-Asie, vol. 21 (2012). 277–301.

58. Scheid, Bernhard. ‘Shōmu Tennō and the Deity from Kyushu: Hachiman’s Initial Rise to Prominence’. Japan Review, no. 27 (2014). 31–51.

59. Shigeta, Shin’ichi, and Thompson, Luke. ‘Onmyōdō and the Aristocratic Culture of Everyday Life in Heian Japan’. Cahiers d’Extreme-Asie, vol. 21 (2012). 65–77.

60. Smyers, Karen. A. ‘’My Own Inari:’ Personalization of the Deity in Inari Worship’. Japanese Journal of Religious Studies, vol. 23 no. 1/2 (1996). 85–116.

61. Sundberg, Steve. ‘Shirokiya Department Store, c. 1910–1940’. Old Tokyo. http://www.oldtokyo.com/shirokiyadepartment-store/ Accessed September 30, 2020.

62. Teeuwen, Mark. ‘Attaining Union with the Gods: The Secret Books of Watarai Shinto’. Monumenta Nipponica, vol. 48 no. 2 (1993). 225–45.

63. Teiser, Stephen F. The Ghost Festival in Medieval China. Princeton, New Jersey, USA: Princeton University Press, 1988.

64. Thakur, Yoko H. ‘History Textbook Reform in Allied Occupation Japan, 1945–52’. History of Education Quarterly, v. 35, no. 3 (1995). 261–78.

65. Thanh, Minh and Leigh, P. D. Sutra of the Medicine Buddha, Translated & Annotated under the Guidance of Dharma Master Hsuan Jung.

66. Taipei: Buddha Dharma Education Association Inc., 2001. The Aoi Festival in Kyoto. Kyoto Prefectural Government. https://p.kyoto-np.jp/kp/koto/aoi/index.html Accessed 20 July 2020.

67. Traditional Japanese Literature: an Anthology, Beginnings to 1600. Ed. By Shirane, Haruo. New York: Columbia University Press, 2007.

68. Tsunoda, Ryūsaku, and Goodrich, L. Carrington. Japan in the Chinese Dynastic Histories: Later Han Through Ming Dynasties. South Pasadena, California, USA: P. D. and I. Perkins, 1961.

69. Van Goethem, Ellen. Nagaoka: Japan’s Forgotten Capital. Leiden: Brill, 2008.

70. Weiss, David. ‘Slaying the Serpent: Comparative Mythological Perspectives on Susanoo’s Dragon Fight’. Journal of Asian Humanities at Kyushu University, vol. 3 (2018). 1–20.

71. Wong, Eva. Taoism: An Essential Guide. Boulder, Colorado, USA: Shambhala, 2011.

72. Yamashita, Katsuaki, and Elacqua, Joseph P. ‘The Characteristics of Onmyōdō and Related Texts’. Cahiers d’Extreme-Asie, vol. 21

73. (2012). 79–105.

74. Yoshimura, Ayako. ‘To Believe and Not to Believe: a Native Ethnography of Kanashibari in Japan’. The Journal of American Folklore, vol. 128 no. 508 (2015). 146–78.

75. Yu, Chün-fang. Kuan-yin: The Chinese Transformation of Avalokitesvara. New York: Columbia University Press, 2001. Amazon Kindle Edition.

1. Бодхисаттва ада. Сутра основных обетов бодхисаттвы Кшитигарбхи / пер. с кит. и коммент. Д. В. Поповцева. — СПб.: Евразия, 2002.

2. Кодзики. Записи о деяниях древности / пер. со старояп. А. Н. Мещерякова — М.: Шар, 1994.

3. Нихон сёки. Анналы Японии. Т. 2 / пер. со старояп. и коммент. Л. М. Ермаковой и А. Н. Мещерякова — СПб.: Гиперион, 1997.

4. Боги, святилища, обряды Японии: Энциклопедия синто / под ред. И. С. Смирнова; отв. ред. А. Н. Мещеряков; отв. секр. В. А. Федянина. (Orientalia et Classica: Труды института восточных культур и античности; вып. 26). — М.: РГГУ, 2010.

5. Де Гроот Я.Я. М. Демонология древнего Китая / пер. с англ. Р. В. Котенко. — СПб.: «Евразия», 2000.

6. Ермакова Л. М. Когда раскрылись Небо и Земля: Миф, ритуал, поэзия ранней Японии. В 2 т. / Т. I. Исследования. — М.: Наука — Восточная литература, 2020.

7. Духовная культура Китая. Т. 2. Мифология. Религия / ред. М. Л. Титаренко и др. — М.: Восточная литература, 2007.

8. Мещеряков А. Н. Древняя Япония: буддизм и синтоизм. Проблема синкретизма. — М.: Наука, 1987.

9. Накорчевский А. А. Синто. — СПб.: Петербургское востоковедение — Азбука-классика, 2003.

10. Сторожук А. Г., Корнильева Т.И., Завидовская Е. А. Духи и божества китайской преисподней. — СПб.: Каро, 2012.

11. Трубникова Н. Н., Бачурин А. С. История религий Японии. — М.: Наталис, 2009.

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

На русском языке сборник выходил под названием: Хирн Л. Японские квайданы. Рассказы о призраках и сверхъестественных явлениях. М.: Современный литератор, 2002; Хирн Л. Японские легенды и сказания о призраках и чудесах. Душа Японии. СПб.: СЗКЭО, 2021; есть и другие издания. Прим. пер.

Точнее, Суйко является тридцать третьим правителем Японии. Прим. пер.

Piggott, 81.

Piggott, 143–144.

LeFebvre, 190–191.

Breen and Teeuwen, 2.

Breen and Teeuwen, 2–4.

Cali and Dougill, 20.

Gardner, 6–7.

Adler, 5.

Gardner, 14–15.

Wong, 3–5.

Laozi, 5–6.

Согласно спискам правителей Японии, тридцать третьим. Прим. пер.

Heldt, Kojiki, pp. xvi — xviii.

Согласно списку правителей Японии, Дзито не 46-й, а 41-й правитель. Прим. пер.

Duthie, Imperial Imagination, pp. 111–112.

Heldt, Kojiki, 7. Аналогичное упоминание в «Нихон сёки» см.: Aston, Nihongi, 2.

Heldt, Kojiki, 7. Все имена божеств в «Кодзики» приведены с переводами Хельдта.

Aston, Nihongi, 3. Все имена божеств из «Нихон сёки» приведены с переводами Астона.

В русском переводе «Кодзики» — «как побег бамбука», в «Нихон сёки» — «как почка тростника». Прим. пер.

«Красной пиявкой» Хируко назван в русском переводе «Кодзики», в английском просто «Пиявка». Прим. пер.

Heldt, Kojiki, 16.

В качестве примера можно привести анимационные сериалы «Голубое семя» (1995–1996) и «Каннадзуки но мико» («Жрица безбожного месяца», 2006).

Heldt, Kojiki, p. 23.

Ее имя также переводят как Прекрасная Дева из Инада. Прим. пер.

Перевод Е. М. Пинус.

Heldt, Kojiki, p. 27.

10 Matsumae, ‘the Origin and Growth of the Worship of Amaterasu’, p. 5.

Gadeleva, ‘Susanoo’, pp. 167-168.

‘Unearthed Pillar’, Japan Times, 29 April, 2000.

Torrence, ‘Infrastructure of the Gods’, p. 13.

В русской традиции это имя переводят и как Божественный Воин, оно посмертное, данное Первому императору много поколений спустя. Прим. пер.

Существуют и другие интерпретации этого имени, например Достойный Хранитель Разведения Колосьев на Всей Земле. Прим. пер.

Цит. по: Нихон сёки. Анналы Японии. СПб.: Гиперион, 1997. С. 88.

Конституция Японии. Office of the Prime Minister of Japan and His Cabinet. URL: http://japan.kantei.go.jp/japan/constitution_e.html. Дата обращения 20 июля 2020 г.

Piggott, 91–92.

Nihonshoki 4, 313.

Thakur, 263.

Nihonshoki 1, 270–271.

Kojiki, 84–85.

Duthie, 319–320.

Kojiki, 92.

Kojiki, 102.

Nihonshoki 1, 386–387.

Kojiki, 112.

Nihonshoki 1, 427.

В литературе он обычно считается тридцатым императором. Прим. пер.

Nihonshoki 1, 484.

Манъёсю. Перевод А. Е. Глускиной.

Cranston, 46.

В русской литературе 22-й. Прим. пер.

Tsunoda, 13.

Como, 4.

Como, 19.

Como, 86.

Como, 166.

Como, 102.

Como, 134–135.

Keenan, 343–344.

Keenan, 348.

Keenan, 347.

Keenan, 346.

Van Goethem, 108–110.

Borgen, 89–91.

Borgen, 308.

Borgen, 240–243.

Oyler, 48–50.

Scheid, 33–34.

Oyler, 51.

Oyler, 53.

Scheid, 34.

Faure 2016a, 140.

‘Canon Foreigner’, TV Tropes.

Carrithers, 2–3.

Traditional Japanese Literature, 535–537.

Japanese Architecture and Art Net. Users System, ‘Shaka’.

Atone and Hayashi, 9.

Inagaki, xiii — xiv.

Thanh and Leigh, xii.

Hodge, 39.

Yu, ‘Introduction’.

Traditional Japanese Literature, 545–47.

Glassman, 6–8.

Kitagawa, 108–110.

Lee, 349–350.

Faure 2016a, 116–117.

Faure 2016a, 125.

Faure 2016a, 169.

Faure 2016b, 7–9.

Faure 2016b, 163.

Faure 2016b, 192–195.

Faure 2016b, 40.

Faure 2016b, 56–57.

Faure 2016b, 4–5.

Faure 2016b, 6.

Teeuwen, 231–233.

Rambelli 2008, 254–255.

Reider 2015a, 266–67.

Traditional Japanese Literature, 169–70.

Roemer, 34–35.

Rambelli 2018, chapter 5.

Faure 2016b, 51.

Faure 2016b, 53–54.

Faure 2016b, 23–26.

Saitō and Premoselli, 279.

Tyler, 36.

Yamashita and Elacqua, 83.

Shigeta and Thompson, 68.

Yamashita and Elacqua, 82–83.

Miller, 32–33.

Foster 2015, chapter 1, section 2b ‘Researching Yōkai’.

В русском переводе — обычно черти, демоны. Прим. науч. ред.

В русском переводе — обычно оборотни. Прим. науч. ред.

Reider 2015b, 7.

Reider 2015b, 26.

Foster 2008, 89.

Foster 1998, 4.

Foster 1998, 6–7.

Frasier, 181–182.

Reider 2015b, 63.

Reider 2015b, 85, 88–89.

Bowring, 123. Warring spirits, or asuras, are immortals who wage eternal war against one another. Beings approaching wisdom or śrāvakas and beings approaching enlightenment or pratyekabuddhas are stages towards bodhisattva-hood that are difficult to define outside of specifics of Mahayana doctrines

Teiser, 126–27.

Yoshimura, 149.

Foster 2008, 5–7.

Foster 2008, 42–43.

Smyers, 103.

Foster 2008, 36.

Weiss, 5, 11.

Holmes, 1.

Traditional Japanese Literature, 250–53.

Traditional Japanese Literature, 836.

Kuribara, ‘Hitobito wo tanoshimaseru Akagiyama’, 145–47.

Foster 2008, 7–8.

Jansen, chapter 10, section 1d ‘The Tokugawa Fall’.

Hardacre, 30.

Hardacre, 52–53.

Jansen, chapter 14, section 5 ‘The State and Culture’.

Jansen, chapter 12, section 5 ‘Mori Arinori and Meiji Education’.

Nakajima, 32–33.

Nakajima, 38–39.

Reider 2015, 108–10.

Jansen, chapter 16, section 7 ‘Urban Culture’.

Jansen, chapter 19, section 7 ‘Postwar Culture’.

Power, 10–11.

Anderson, 25.

Lunning and Freeman, 277.

Jansen, chapter 20, section 2 ‘The Rise to Economic Superpower’.