© текст АНОНИМYС

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Инспектор службы безопасности славного аэропорта Шереметьево вид имел суровый и даже грозный, но в глаза Михаилу Юрьевичу смотреть явно не желал. Если бы Михаил Юрьевич интересовался подобными материями, он бы знал, что инспекторов нарочно учат не смотреть в глаза пассажирам, чтобы те на них как-нибудь не повлияли – например, не смогли загипнотизировать. Не то, чтобы инспекторы слишком боялись гипноза, но, как говорится, береженого Бог бережет.

Однако Михаил Юрьевич ничего не знал о гипнозе, поэтому и не беспокоился особенно. Не забеспокоился он и тогда, когда их с женой Ларисой чемоданы осмотрели с особым тщанием. Ничего плохого не пришло ему в голову даже когда его задержали на рентгене чуть дольше, чем ему бы того хотелось.

Нехорошее предчувствие появилось у него, только когда инспектор попросил пройти на личный досмотр.

– А что случилось? – заволновался Михаил Юрьевич.

– Ничего, стандартная процедура, – отвечал тот.

Михаил Юрьевич успокоился и, кивнув жене – мол, все в порядке, сейчас вернусь, – отправился следом за инспектором. За ними по пятам шел полицейский и невесть откуда взявшиеся понятые – две штуки, как и положено по закону. Если бы Михаил Юрьевич знал, что за ним следует не простой служитель порядка, а начальник линейного отдела полиции, вряд ли он был бы так же спокоен.

– Вы, наверное, из-за стомы[1] хотите меня досмотреть, – догадался Михаил Юрьевич. – Мне недавно операцию на кишечнике сделали, теперь вот, что называется, все мое ношу с собой. Но только уверяю вас, там я ничего не прятал, да это и невозможно.

Ни инспектор, ни полицейский, ни, подавно, понятые ничего не ответили на это двусмысленное заявление. Вся компания молча зашла в комнату для досмотра и дверь за ними закрылась. Спустя минуту рядом с закрывшейся дверью невесть откуда возник интересный собою шатен – старший следователь СК Орест Витальевич Волин. В саму комнату, однако, заходить он не стал, а лишь прислонился к стене, как бы охраняя выход на тот случай, если бы изнутри кто-то попытался с боем вырваться наружу. Кто и почему мог вырваться из комнаты для досмотра, было не совсем ясно, однако старший следователь заметно нервничал. Он даже вытащил из кармана пиджака пачку сигарет, но вспомнил, что в аэропорту курить запрещено и сердито запихнул сигареты обратно.

Минут через пятнадцать дверь распахнулась. Первым вышел полицейский. Посмотрел на Волина.

– Ну, что? – живо спросил старший следователь, отделяясь от стены.

– Ничего, – отвечал полицейский, разводя руками. – Чист как стеклышко ваш гражданин Капустин.

– А рентген? – спросил Волин. – Рентген что-нибудь показал?

Оказалось, что и рентген ничем не помог служителям Фемиды. Услышав это, старший следователь нахмурился. Ваш, сказал, рентген в данном случае и не мог ничего показать.

Такое замечание полицейскому не понравилось.

– Почему это не мог? – проговорил он несколько обиженно. – У вашего Капустина что – контрабанда прямо в желудке лежит? Наверняка есть контейнер для перевозки. И контейнер этот был бы виден на экране.

– Да в том-то и штука, что нет никакого контейнера, – с досадой отвечал Волин. – Ладно, что думаете делать дальше?

Офицер удивился: а что они могут сделать? Отпустят гражданина Капустина на все четыре стороны, пусть летит белым лебедем в свою Голландию или, правильнее сказать, в свои Нидерланды.

– Нельзя его отпускать, – старший следователь, обычно спокойный, как слон, явно встревожился.

– Нельзя там или можно, а придется, – отвечал полицейский. – Никаких законных оснований задерживать гражданина у нас нет.

– У вас, может, и нет, а у меня есть, – хмуро заметил Волин.

Полицейский пожал плечами: это пожалуйста, но действовать будете на свой страх и риск. Он хотел добавить что-то еще, но тут дверь снова открылась. Из комнаты вышли понятые, потом инспектор и, наконец, сам Михаил Юрьевич.

– Я свободен? – спросил он у инспектора. – Могу идти на посадку?

– Можете, – любезно отвечал тот и даже показал рукою, куда именно нужно идти.

Однако не тут-то было.

– Секундочку, – сказал Волин, припирая Михаила Юрьевича к стене и вытаскивая из кармана удостоверение Следственного комитета. – Гражданин Капустин, вы задержаны по подозрению в незаконном перемещении через границу драгоценных камней!

– Да ты совсем охренел?! – за всю свою жизнь Волин не видел полковника Щербакова в таком бешенстве. – Ты слышишь меня, майор?! Читай по губам: ах! ре! нел!

Полковник до такой степени вышел из себя, что вопреки русской грамматике выкрикивал слова по слогам, словно пьяный боцман на палубе перед матросами-новобранцами. Глаза его таращились, как у краба, рот был похож на хищно оскаленную пасть мурены, а сам полковник больше всего смахивал на взбесившуюся акулу-людоеда. Буря, которую он поднял в кабинете, грозила разнести все вокруг и окончательно потопить проштрафившегося подчиненного.

Страшным усилием воли старший следователь отбросил военно-морские ассоциации и голосом тихим, но твердым попытался объясниться. Но полковник не желал прислушиваться к голосу разума.

– Мало того, что ты без законных оснований снял человека с рейса! Мало того, что не уведомил о своих действиях непосредственное начальство! Так ты еще предлагаешь взять и разрезать российского гражданина на части! Живьем!!

Тут Щербаков неожиданно умолк и посмотрел на подчиненного с укором.

– Слушай, майор, – сказал он почти негромко. – Мы, конечно, ведомство силовое и даже, можно сказать, карательное. Но не до такой же степени… Как ты можешь, а? Ты же был ребенком, мама у тебя была, папа, дедушка… Синиц кормил, котят гладил, старушек через дорогу переводил. Песни, наверное, пел. Стишки читал вслух – Пушкина, Лермонтова. «Когда был Ленин маленький с кудрявой головой, он тоже бегал в валенках по горке ледяной…» Вот это вот все – было же у тебя в жизни, было, признайся! А теперь чего? А?! Ты пойми, майор, в тебе сейчас не сотрудник Следственного комитета говорит. В тебе сейчас говорит какое-то, прости Господи, чикатило! Натуральное чикатило – и больше ничего. И ты мало того, что сам чикатилом стал, так еще и нас всех пытаешься чикатилами сделать…

И полковник снова умолк. В глазах его теперь плескалась одна только нечеловеческая печаль. Выждав из вежливости пару секунд, Волин начал защитительную речь.

Во-первых, ни на какие части никого резать он не предлагает. Нужно всего-навсего провести операцию и извлечь из подозреваемого возможную контрабанду.

– Возможную?! – возопил полковник. – Будем резать живого человека, чтобы извлечь возможную контрабанду?! Ты понимаешь, до чего мы так дойдем? Сперва будем извлекать возможную контрабанду, потом – ловить возможных преступников, затем – сажать возможных убийц! Так, по-твоему, должен работать Следственный комитет?

– Нет, не так, – твердо отвечал старший следователь. – И если вам, Геннадий Романович, не нравится «возможная контрабанда», заменим ее на «вероятную». Или даже на «очень вероятную».

Тут полковник опять раскричался. Из крика его выходило, что ни возможная, ни вероятная, ни даже очень вероятная контрабанда, его, Щербакова, не скребёт. Потому, что контрабанда – это вопрос таможенников, пусть они ее и изымают изо всех возможных и невозможных мест. Какого хрена майор вообще полез в это мутное дело?

Вопрос был законный, и старшему следователю пришлось начать историю, что называется, от печки.

Любушку Кóпьеву Орест знал еще со школы. Она училась в параллельном классе, и была соседкой его бабушки по лестничной клетке.

Бабушка, Татьяна Алексеевна, Любушку обожала. Скромная, милая и отзывчивая, она производила на взрослых неотразимое впечатление. Чего совсем нельзя было сказать о сверстниках. Девчонки ее игнорировали, парни старались не замечать. И дело было не в отзывчивости, а в болезненной принципиальности Любушки. Обычно тихая и спокойная, она вспыхивала как спичка, если видела где-то непорядок или несправедливость. И тогда к ней лучше было не приближаться.

– Порвет, как Тузик грелку, – сообщил как-то Оресту его друг Вавилов, однажды ставший жертвой любушкиной принципиальности. – Держись подальше, целее будешь.

Что такого страшного сотворила с ним Любушка, а главное, за что, Вавилов не сказал, но ясно было, что дело не шуточное.

Бабушка, впрочем, ничего этого не знала, и обожала Любушку совершенно чистосердечно.

– Куда смотрят твои глаза? – выговаривала она внуку. – Погляди, какая девушка рядом ходит, не чета твоим шалавам!

Справедливости ради, никаких особенных шалав рядом с Орестом не наблюдалось: девчонки как девчонки, некоторые даже не курили. Однако из любви к бабушке он на всякий случай все-таки присмотрелся к Любушке. Но сколько ни присматривался, ничего нового не обнаружил. Губы там, нос, бедра, ноги – ничего выдающегося. Ну, может глаза необычные. Не в смысле красивые, а в смысле добрые и такие жалостливые, как будто при ней щенка придушили.

– Когда женщине говорят, что у нее добрые глаза или, например, пышные волосы, это значит, что ничего лестного о ней сказать нельзя, – объяснял Оресту дедушка Арик. – Поэтому никогда не говори девушке, что у нее красивые глаза, это оскорбительно. Хочешь сказать комплимент, говори, что она вся красивая – целиком, без изъятий. Но с комплиментами тоже будь осторожен. У девушек богатое воображение. Скажешь что-то из чистой любезности, а она вообразит бог знает что. Имей в виду, влюбленная девушка – это бомба пострашнее ядерной. Если, конечно, влюбленность не взаимная.

Но все это казалось Оресту старческими разговорами, никак не связанными с реальной жизнью. На практике выходило, что Любушка ничего такого собой не представляла, а под горячую руку могла и навалять – пусть даже только словесно. Если так, то с какой же стати уделять ей особое внимание? Вот он и не уделял.

Жизнь тем временем шла своим чередом. Они закончили школу, Орест поступил в юридический, Любушка – в медучилище. Потом ее долго не было видно, кое-кто даже думал, что она умерла. Но на самом деле она не умерла, а просто уехала к мужу – что, согласитесь, не всегда одно и то же. Потом Любушка развелась, снова стала Кóпьевой и возвратилась в родительскую квартиру. Волин опять стал время от времени встречать ее во дворе и говорить «привет!», как в старые, школьные еще годы.

Хотелось бы, конечно, сказать, что со временем Любушка расцвела, сделалась интересной женщиной, и холостой Волин даже стал на нее заглядываться. Но, увы, ничего такого не случилось: Любушка не расцвела, осталась такой же, как и была в школе, только вместо первого размера лифчика стала носить третий, а глаза у нее сделались еще более жалостными, как будто на глазах ее душили теперь не одного щенка, а целый выводок. И так бы, наверное, он и ходил мимо нее до самой старости, если бы однажды вечером Любушка вдруг не остановила Волина прямо во дворе, где она сидела на скамейке, дожидаясь, пока старший следователь вернется с работы.

– Орик, ты ведь в Следственном комитете работаешь? – спросила Любушка. Вид у нее при этом был непривычный, то есть не жалостный, а озабоченный.

Ориком звала Ореста бабушка. Он был Орик, а дед был Арик, хотя на самом деле деда звали Аркадием.

– В Следственном комитете, – подтвердил Орест, с удивлением разглядывая озабоченную Любушку.

– А я в клинике, – сказала она, – старшей медсестрой.

– Круто, – кивнул Орест, и тут же слегка устыдился своей реакции, потому что ничего крутого не было в профессии медсестры – ну, разве что для эротических фильмов хорошо.

Но Любушка не снималась в фильмах и не стала размениваться на мелочи, уточняя, что круто, а что нет.

– У меня к тебе серьезное дело, – продолжала она, наморщив лоб. – Присядем?

Они присели на скамеечку и присели как-то неудачно, оказавшись слишком близко. Впрочем, Волин ничего не почувствовал, кроме легкого неудобства, а Любушка, кажется, не почувствовала и этого.

– Я тебе расскажу одну историю, а ты уж сам решай, что делать, – сказала она.

История оказалась действительно любопытной.

Некоторое время назад к ним в клинику пригласили работать одного хирурга, по фамилии, скажем, Конопатов. Он не был мировой знаменитостью, но был широко известен в узких кругах. В соцсетях он не отсвечивал, но профессионалы его знали. Причем мнения о нем у разных людей сильно расходились – от гения до бездарности.

Так или иначе, доктор Конопатов начал работать в любушкиной клинике. Правда, перешел он с условием: вместе с ним приходит и вся его команда – от анестезиолога до медсестры. Условие, конечно, было немножко странным. Но сейчас вообще странное время: все сошли с ума на командах, таскают их за собой, как близких родственников.

– В принципе, понять это можно, – заметила Любушка. – Профессионалов почти не осталось, особенно среди тех, кто моложе пятидесяти.

Из этого короткого замечания Волин понял, что характер Кóпьевой ничуть не изменился, эта была все та же принципиальная девчонка, в которой доброта странным образом сочеталась с непримиримостью.

Так или иначе, с требованием Конопатова о переводе его людей согласились, тем более, что вакансий в клинике хватало.

Как уже говорилось, доктор, несмотря на свою известность, держался скромно, почти незаметно. Единственное, чего он терпеть не мог, так это обсуждения его персоны и особенно – профессиональной деятельности. Тут хирург взрывался, как петарда, и начинал искрить. Опять же, ничего удивительного: люди стали страшно самолюбивые и болезненно ранимые – куда ни плюнь, всюду у них травма.

Но совсем недавно случилась странная история. В клинику доставили пациента Капустина с обострением НЯК.

– НЯК? – удивился Волин. – Это что за зверь такой?

– Неспецифический язвенный колит, – объяснила Любушка. – Длительно текущее аутоиммунное воспалительное заболевание кишечника с весьма неприятными последствиями. Терапия есть, но степень эффективности для всех разная. Обычно лечат салофальком, гормонами и так далее. При запущенности или осложнениях показана хирургия, вплоть до пересадки донорского кишечника.

Волин кивнул, не желая углубляться в неаппетитные детали, и Любушка продолжила.

Доктор Конопатов осмотрел прибывшего и рекомендовал хирургическое вмешательство. Насколько мог понять Волин, предлагалось отделить нижнюю, больную часть кишечника, идущую от ануса, от верхней части, связанной с желудком. Верхнюю часть кишечника в таких случаях выводят наружу, на боку устанавливают стому, в которую и выходят каловые массы. Больная же часть кишки просто подшивается к мышце в забрюшинном пространстве, и, освобожденная от нагрузок, как бы отдыхает, В этом случае лечение оказывается более эффективным. При благоприятном течении болезни через полгода пациента снова оперируют, кишку восстанавливают и стому убирают.

Может быть, Любушка объясняла это все как-то иначе, но старший следователь, не имевший медицинского образования, понял именно так.

Одним словом, Конопатов, ставший у Капустина лечащим врачом, рекомендовал ему операцию. На взгляд Любушки, сначала стоило попробовать консервативную терапию. Но хозяин, как говорится, барин, врачу виднее. Лишь бы потом клиент и родственники бучу не затеяли, в суд не пошли, в общем, чтобы не возникли проблемы.

Именно по этой причине Любушка, как старшая медсестра, решила проконтролировать процесс. Пока пациент понемногу приходил в себя, она еще раз внимательно изучила его карту. Выяснилась удивительная вещь – пациенту назначили иммунодепрессанты[2]. Само по себе это не было чем-то странным. НЯК – болезнь аутоиммунная, бывает, что в процессе лечения назначаются иммунодепрессанты. Однако их не прописывают после операции. Иммунодепрессанты после операции прописывают, когда есть риск отторжения чужеродной ткани. Но в случае Капустина ни о чем таком речи не шло, так что они были совершенно лишними. Не говоря уже о том, что могли повредить здоровью и без того ослабленного пациента.

Тогда чего ради подавлялся иммунитет?

С этим вопросом Любушка подошла к Конопатову. Тот, вместо объяснений забился в истерике, стал кричать, что он врач с двадцатилетним стажем, а ее дело, как старшей медсестры – следить за чистотой больничного белья и трудовой дисциплиной.

Ошарашенная Любушка отошла прочь и не стала даже жаловаться главврачу. Строго говоря, хирург был прав: не ее дело выбирать лекарства для пациента. Но Любушку удивила болезненная реакция врача. Наверное, она вскорости забыла бы об этом случае, если бы не встретила случайно жену Капустина. Оказалось, Конопатов дал им направление в голландскую клинику, где они и продолжат лечение.

Это удивило Любушку еще больше. Зачем было гнать уже прооперированного пациента в Голландию? Жена отвечала, что там есть специализированная клиника, случай ее мужа им интересен, поэтому они не только возьмут его на лечение, но и оплатят Капустину и его супруге билеты на самолет, а также проживание за границей.

Любушка знала, что НЯК – заболевание сложное и лечению поддается трудно. Однако случай Капустина не представлял собой ничего экзотического. С какой же стати голландцы вдруг ни с того, ни с сего раскошелятся на бесплатное лечение пациента, да еще и на проживание сопровождающего лица. Тут было явно что-то не то.

– А что? – спросил Волин. – Что именно, по-твоему, тут не то?

– Не знаю, – отвечала Любушка. – Ты же следователь, ты и решай.

Волин только головой покрутил. Он следователь – он и решай. Да что тут решать, милые мои? За что ухватиться? Во всей истории только две странности. Первая – назначенное после операции подавление иммунитета. Вторая – бесплатное лечение за границей. Кому и зачем нужен за границей больной с подавленным иммунитетом, только что, между нами говоря, прошедший через хирургическую операцию… Что он за драгоценность такая, что надо его волочь за тысячи километров от родного дома?

На этом слове он как будто споткнулся. Драгоценность, говорите? Волин почувствовал, что в воздухе заструились флюиды – предвестники будущей удачи.

– Значит, нижнюю часть кишки пришивают к забрюшинному пространству? – задумчиво проговорил он. – А внутри она пустая – эта кишка?

Любушка отвечала, что кишка, разумеется, пустая, ее специально освобождают перед операцией от каловых масс…

Тут рассказ Волина перебил полковник Щербаков.

– Ну да, – сказал он саркастически. – Пустая кишка – просто находка. Это не задний проход контрабандой набить, туда ведь может заглянуть любой таможенник. Пустая кишка – это круто! Напихать в нее, например, наркотиков и провезти через границу, да? А про рентген ты слышал, майор? Рентген же все высветит!

– Это смотря что будет внутри, – отвечал Волин. – Если, например, алмазы, то может и не высветить.

– Откуда у него там алмазы? Он что, алмазный прииск содержит?

Разумеется, никакого прииска Капустин не содержал. И вообще, поговорив с ним, Волин понял, что пациента используют втемную. Иначе жена не стала бы рассказывать налево и направо, что они в Голландию едут. Ясно, что Капустин ничего не подозревает. Напротив, верит доктору и за границу собирался со спокойным сердцем. А вот доктор Конопатов…

– Что доктор? – перебил его полковник. – Ты еще и доктора хочешь за жабры взять? Доктора тоже резать будем?

Доктора резать старший следователь не предлагал. Однако с ним стоило поговорить поподробнее. Волин выяснил, что у Конопатова есть родственник, работающий начальником смены на алмазном прииске. То есть чисто гипотетически они с доктором могли наладить хищение алмазов. Оставалось только найти способ сбывать их на Запад. Полковник прав в том смысле, что в заднем проходе контрабанду теперь возят одни лохи. Если везти в желудке – видна будет оболочка. А вот если утрамбовать алмазы в кишку, притом, что на аэропортовском рентгене их не увидят – это выходит совсем другой коленкор. Сразу становится понятно, зачем Капустину прописали иммунодепрессанты – чтобы организм не отторгал камни, пока их не вытащат уже в Голландии.

Полковник сидел, нахмурясь. Ну, хорошо, предположим, все так, как говорит Волин. Вот перевезли они алмазы в Европу – и что дальше? Как их вытаскивать?

– Очень просто, – отвечал старший следователь. – На месте проводится еще одна операция, алмазы вынимаются, пациента отправляют домой.

– А если с ним что-нибудь случится по дороге? Не знаю там – кишка порвется или еще что?

– Риск, конечно, имеется, – отвечал Волин. – Но представьте, каков будет куш, если все получится? Товара на миллионы евро – есть, ради чего рисковать.

Полковник еще некоторое время помолчал, потом буркнул, что майор его почти убедил. Но все равно, просто так резать человека они не могут. Нужно быть на сто процентов уверенными, что алмазы в Капустине есть. Может Волин дать такую гарантию ему, полковнику?

– Увы, – сказал Волин. – Полную гарантию дает только страховой полис. Но здесь и он бессилен. В принципе, можно попробовать перенастроить рентгеновский аппарат. Но, во-первых, это все равно гарантии не даст. Во-вторых, это может быть опасно для здоровья Капустина.

– Так что же делать? – спросил Щербаков, глядя на Волина снизу вверх.

Старший следователь несколько секунд держал многозначительную паузу, потом сказал:

– Нужен алмаз, товарищ полковник.

– Какой еще алмаз? – не понял Щербаков.

– Лучше натуральный. Но на худой конец сойдет и искусственный…

Вид у доктора Конопатова был хмурый и какой-то неприязненный. На лице доктора было прямо написано, что пациенты надоели ему хуже горькой редьки. Казалось, будь его воля, он собрал бы всех людей вместе и заразил бы какой-нибудь опасной и неизлечимой болезнью, чтобы они уже, наконец, приказали долго жить и не лезли к нему со своими недомоганиями.

На Волина он даже не посмотрел, когда тот вошел в кабинет со своим «здравствуйте, доктор». Брюзгливо косился куда-то в окно, ожидая, может быть, что оттуда явится ангел с огненным мечом и порубит на мелкий винегрет всё это никуда не годное человечество.

Озарившись лучезарной улыбкой идиота, Волин подошел к столу и, не ожидая приглашения, шлепнулся на стул. Конопатов вздернул бровь от такой наглости и, наконец, соизволил поглядеть на пациента.

– Что у вас?

– Послали, доктор, – вкрадчиво проговорил Орест Витальевич.

– Не удивительно, – буркнул тот, – я бы тоже…

Но тут же пресекся, видимо, решив, что такие каламбуры – это, пожалуй, уже чересчур.

– Вы меня не поняли, доктор, – с каждой минутой улыбка Волина становилась все шире. – К вам послали.

– Направление? – проговорил хирург, с отвращением оглядывая дурака-пациента.

– Без направления послали, – отвечал тот, – исключительно на словах.

Сказав так, старший следователь вынул из кармана пиджака шкатулочку размером с наперсток и поставил ее перед доктором.

– Это что такое? – спросил тот подозрительно.

– А вы откройте, – сказал Волин. – Откройте, не стесняйтесь…

Брезгливо сморщившись, Конопатов подцепил ногтем крышечку и откинул ее в сторону. В шкатулке посверкивал бесцветный полупрозрачный камень, похожий на слюду. Доктор судорожно откинулся на спинку кресла, заскрипела черная кожа.

– Что это? Что за глупые шутки?!

– Это не шутки, доктор. Это алмаз. Два с половиной карата как одна копеечка. После обработки, конечно, поменьше будет, но все равно, после огранки тысяч на двадцать долларов потянет. А у меня таких много. Смекаете?

Несколько мгновений доктор смотрел на незваного гостя с каким-то суеверным ужасом, потом заговорил. Голос его звучал скрипуче.

– Не понимаю, о чем вы? Что именно я должен смекать?

– Ну, как же, – глаза старшего следователя сияли небесной голубизной. – У нас товар – у вас купец. Желаем переправить алмазики на Запад.

Конопатов судорожно сглотнул: а при чем тут он? А при том, объяснил Волин, что у доктора есть канал сбыта. Серьезные люди хотели бы замутить с Вадим Вадимычем совместный бизнес. Прибыль – пополам, как он на это смотрит?

Доктор, наконец, овладел собой, на губах его заиграла кривая ухмылка. Какой-то странный и бессмысленный разговор они ведут. Он даже не понимает, о чем речь. А потому просил бы господина… как его там… немедленно покинуть кабинет. В противном случае доктор вынужден будет вызвать охрану. И Конопатов встал, всем своим видом демонстрируя непреклонную решимость.

– Сидеть, – тихо проговорил Волин, и доктор против своей воли почему-то опустился обратно на стул. – Не понимаете, значит? И как же вы, такой непонятливый, смогли набить алмазами Капустина и отправить его за границу?

Лицо доктора стало мертвенно-белым.

– Какой еще Капустин? – пробормотал он. – Вы кто вообще такой?

– Капустин – ваш пациент, а я… – тут Волин достал и развернул удостоверение, – старший следователь, майор юстиции Орест Волин. – Чтобы сократить время ненужных препирательств, скажу только, что Капустин был взят нами с поличным на границе.

– И при чем тут я? – Конопатов снова улыбался, на этот раз – с выражением собственного превосходства. – Он что, на меня вам нажаловался?

– Нажаловаться он на вас не мог, вы использовали его втемную. Однако у нас есть основания полагать, что именно вы придумали и реализовали оригинальную схему переправки контрабандных алмазов на Запад.

Доктор только плечами пожал. Он по-прежнему не понимает, о чем речь. Он доктор, хирург, при чем тут какие-то алмазы?

Волин несколько секунд смотрел на Конопатова, не отводя глаз, потом улыбнулся. Ну да. Почтеннейший Вадим Вадимович уверен, что его не выдаст ни его врачебная бригада, ни деверь, работающий на алмазном прииске. Однако он не учел главного.

– Чего же? – с неожиданным любопытством спросил доктор.

Он не учел того, что во всех медицинских учреждениях сейчас устанавливаются видеокамеры. И операция, которую он сделал Капустину, была записана на видео. А на видео этом можно разглядеть некие нестандартные манипуляции…

– Ерунда, – перебил его доктор. – Чушь собачья! В операционной камеры не ставят, это нарушение закона о персональных данных.

– Возможно, – согласился Волин. – Но, выбирая между штрафами и судебными исками от родственников, руководство клиники обычно выбирает первое. И потому на всякий случай все-таки устанавливает камеры. А чтобы не было претензий, маскирует их.

Доктор скривил физиономию.

– Не верю, – процедил он. – Вы берете меня на испуг.

– Ни в коем случае, – любезно улыбнулся Волин. – Видео мы уже изъяли, вы сможете с ним ознакомиться перед тем, как нам придется вскрыть господина Капустина. Вопрос не в этом. Вопрос в том, кто из вашей банды первым пойдет на соглашение со следствием. Вы человек не такой юный. Лишние несколько лет на свободе могут оказаться для вас совсем нелишними…

Доктор Конопатов сидел, опустив голову вниз. Он, только что такой глядевший сверху вниз на все мироздание, теперь казался совершенно опустошенным. Лицо его было серым и сморщенным, словно спущенный воздушный шарик.

У Волина зазвонил мобильник. Он поднял трубку.

– Здоро́во, Орест Витальевич, – сказал телефон голосом генерала Воронцова. – Есть новая история из дневника Загорского. Приезжай, такого ты еще не слышал…

«Холод, смертельный холод пронизал Митьку до самых костей, свирепый февральский ветер ударил в лицо, вышиб воздух из легких, закрутил в вечерней тьме снежную пургу, засвистал по-разбойничьи, завыл как зверь. И так тосклива была его дикая белая симфония, что самому захотелось упасть в снег на лапы, подвыть ей по-волчьи:

– У-у-у! У-у-у-у-у…

Люди добрые, слышалось в этом вое, подайте что-нибудь на бедность – укусить, а лучше пустите в дом отогреться, испить горячего чаю, а коли не чаю, так и нестрашно, и просто кипятку довольно. А если ни того, ни другого нельзя – то и пусть; можно просто свернуться в клубок, залечь у порога, дрожать, согреваясь, – все легче будет, может, даже хватит сил дождаться бледного, ледяного рассвета.

Но не по чину Митьке выть волком, какой из него волк – так, щенок мелкий, пес шелудивый, безродный и безответный. Вот только что Кудря с своими огольцами реквизировал у него санки, а санками этими, между прочим, жил и питался Митька последние пару месяцев и рассчитывал дожить с ними как минимум до весны.

Знайте же, уважаемые граждане и примкнувший к ним пролетариат, что санки эти были чудом из чудес. Достались они Митьке от товарища его, Вантея, такого же беспризорника, только поглупее немножко. Была оттепель, Вантей расслабился да и лег спать прямо на крыльце потребкооперации. У меня, хвастался, шуба такая, тепло держит, как печка, в ней на Северный полюс можно идти, только дырки на некоторых интересных местах заштопать. Но не спасла шуба: приморозило ночью, и не проснулся Вантей, а утром работники потребкооперации нашли его на пороге и отнесли маленькое окоченевшее тело в сторону, от греха подальше – пусть им дворник занимается. И даже шубу не сняли – от доброты душевной, надо полагать, или просто потому, что кому такая шуба, грязная и дырявая, нужна – уж точно не работникам потребкооперации.

Потому и не отправился Вантей ни на Северный полюс, ни на Южный, а отправился прямо туда, где, говорят, не нужны никакие шубы, потому что и без того там тепло от раскаленных сковородок. Так, во всяком случае, полагал сам Вантей еще до того, как замерз насмерть прямо посреди столицы.

– Отчего же ты думаешь, что тебя непременно в ад угораздит? – спрашивал Митька у дружка закадычного, Вантея.

– Мне иначе нельзя, – важно отвечал дружок. – В рай меня никто не пустит, уж больно я грешник великий, а если не в рай, так больше и некуда, кроме как в ад и преисподнюю. Явлюсь я перед самым главным чертом и скажу: «Наше вам с кисточкой, не обессудьте, коли что не так было…». Может быть, по такому случаю дадут мне сковородку поглаже и масла плеснут не самого поганого.

На самом деле, конечно, никаким особенно великим грешником Вантей не был, да и с чего бы ему? Людей не убивал, не грабил лесом, а если когда чего и утырит, так ведь без этого жизни беспризорной и не бывает. День на день не приходится – другой раз наешься от пуза, а на следующий день живот волком воет. Как тут не украсть, это даже милиция в особый грех не ставит, а уж апостол Петр, который врата рая охраняет, – и подавно. Если, например, подкатиться к нему мелким бесом, заныть, заскулить: «дяденька, пустите, дяденька, не виноват, вот истинный крест, больше не буду», то даже, наверное, и товарищ апостол пропустит в Царствие небесное. То есть, конечно, пинка под зад даст, разными нехорошими словами покроет, но все ж таки пустит, а это для их беспризорного племени главное: что ни говори, а жарить задницу на адской сковородке – дело малоинтересное и не сильно приятное.

Так или иначе, помер-таки Вантей, отошел к своим беспризорным предкам. А от Вантея по наследству к Митьке перешли его санки – крепкие, добротные, как лебеди белые скользят и по снегу, и по льду, и даже по замерзшему грунту. Но санки эти не сами по себе, не затем, чтобы, как до революции было, съезжать на них со снежной горы. Санки эти, как сказал бы Карл Маркс, есть ни что иное, как средство производства, отчужденное в пользу беспризорного пролетариата. На этом самом средстве Митька возил с вокзала багаж пассажиров – тем и жил, тем и питался последнее время. Не райский, конечно, рацион и даже не усиленный паек, но перебиваться кое-как можно. Но, видно, чертям в аду тошно было смотреть на его благополучие и они послали на землю Кудрю. А тот со своими пацанами всю местную ватагу разогнал, сам же после этого сел на вокзале царствовать, вершить суд и расправу.

С Кудрей воевать оказалось трудно – он уже не оголец был, не шкет и не пацан, а без пяти минут взрослый босяк. Горбатый, со злобной рыжей щетиной в поллица, ростом даже пониже Митьки будет, но клешни как у краба: схватит – не выпустит, шею, как тростинку, переломит. И это уже не говоря про шпану его, которая вьется вокруг, словно они мухи, а им тут медом намазано. Хотя какой там, извините, мед: субстанция, из которой Кудря слеплен, совсем иначе зовется – так, что в приличном обществе и не выговоришь.

Вот так и вышло, что убил Митьку Кудря, просто-таки без ножа зарезал. Пришел вечером со своими пацанами, не говоря худого слова, отнял санки. Умолял его Митька, просил вернуть, аргументировал даже: на что, говорил, жить буду?

– Что-нибудь да стыришь, – отвечал Кудря равнодушно, – хочешь жить, умей вертеться.

Но ладно бы одни только санки забрал. Есть такие люди – им покажешь палец, а они всю руку отгрызут. Кудря был как раз такой, и глаз свой горбатый немедленно положил и на матросский бушлат Митьки, бушлат дивный, обжитой, в три раза против вантеевой шубы теплый. Давай, сказал Кудря, тыкая вонючим пальцем в бушлат, давай, мать, сюда твою шкуру, тебе ни к чему. От таких слов Митька вспыхнул, как спичка, ощерился бешеным волчонком.

– Что творишь, Кудря? Санки отнял, бушлат забираешь. Зима на улице, я же околею!

– Ништо, – отвечал Кудря, – ходи в детскую ночлежку, согреешься. Там так топят – ажно, мать, взопреть можно.

Хотел Митька сказать, что днем в ночлежке не отсидишься, все равно на улицу идти, но Кудря и слушать не стал – протянул клешнятую руку к Митьке и ну его из бушлата выворачивать, как устрицу из раковины. Но только Митька не устрица, у устрицы зубов нет.

От ярости потемнело у него в глазах, а потом вдруг невесть откуда полыхнул яркий свет. Не помня себя, выхватил беспризорник финку и ловко пописал небритую морду. Вот тебе, сволочь горбатая, вот тебе еще раз – сдохну, но на всю жизнь по себе память оставлю!

Думал Митька, что так оно и выйдет ему умереть без покаяния, что в следующий миг разорвет его на части шакалья стая огольцев, прямо тут и растерзает. Но меньше всего ожидал того, что случилось потом. Получив пару порезов на физиономии, с ужасным криком отпрянул Кудря, скорчился, держась за харю, и подвывая, потрусил прочь. Шкеты его тоже прыснули в разные стороны.

– Убил! – завизжали. – Порезал, сука, пахана порезал!

А сами давай Бог ноги, как будто черти за ними гнались, а не мелкий шкет двенадцати годов от роду.

Вот так оно и вышло, уважаемые граждане, что блудным псом оказался как раз-таки Кудря со своими пацанами, а Митьку, напротив, правильнее было бы считать волком или волчонком зубастым – это уж кому как нравится.

Однако ясно было, что оставаться дальше тут нельзя – Кудря оклемается, вернется назад и врагу его не жить больше на Белорусском вокзале, а то и вообще на белом свете. Поэтому Митька взял ноги в руки и вскорости перебрался уже на Октябрьский вокзал: здесь он бывал раньше, хотя и никогда не работал.

Правда, и сейчас тут работать было нельзя – санки-то отняли, а на своем горбу много не унесешь, да и клиенты брезгуют: пошел, говорят, вшивая команда, только тебя тут и не хватало! Так что единственная работа, которая оставалась – карманником, щипачом. Но работа эта требовала во-первых, квалификации, во-вторых, помощников. И, наконец, был риск загреметь в милицию – место неприятное и к беспризорникам недоверчивое. Это только в святочных рассказах стражи закона, поймав бездомного, не лупят его что было мочи по всем местам, а, напротив, кормят, поят, а потом отпускают восвояси. В обычной жизни пойди еще найди таких благодетелей.

Однако голод не тетка и даже не двоюродная бабушка. Есть захочешь – не то, что в карман к пассажиру – в кобуру к гэпэушнику[3] залезешь. Сначала Митька хотел только погреться в зале ожидания третьего класса, но там какие-то больно суровые контролеры оказались – выперли его на улицу без всякой жалости к злополучной его судьбе.

– Дяденьки, – умолял он, – пустите погреться, я только на полчасика…

– Шуруй отсюда, дефективный, – отвечал ему молодой стрелок охраны, – а то промеж глаз сапогом получишь.

И получил бы, не сомневайтесь, когда бы не природная его резвость.

Унылый и мерзнущий, Митька вновь оказался на улице, посреди белой мятущейся пурги. Красиво, конечно, когда снежинки вихрятся, то взлетают, то падают, внизу заметают мостовую, а вверху – растворяются в темном беззвездном небе. Но красоту эту может понять тот, кто смотрит на нее из окна теплого дома. А если не повезло тебе оказаться в самом сердце этой ледяной красоты, то моли Бога, чтобы оставил он тебя живым хотя бы до утра.

На голую ладонь ему упала снежинка и тут же обратилась в каплю. Митька слизнул ее горячим языком. Вот если бы так слизнуть весь снег и весь холод и оказаться где-нибудь на берегу вечно теплого моря, где пальмы и кокосы…

На худой конец можно было отправиться в детскую ночлежку, вот только ближайшая была далеко, сквозь пургу, пожалуй, и не дойти. Да и невеликое удовольствие, граждане, в ней сидеть: в ночлежках начальство само по себе, а верховодят там обычно малолетние бандиты вроде того же Кудри. Вот уж куда вечером сунешься в бушлате, а утром выйдешь с голым пупом – и даже не узнаешь, на кого пенять.

Говорят, что из всех испытаний холод – страшнее всего. Но и голод, скажу я вам, тоже радость невеликая, особенно, когда с утра маковой росинки во рту не было. А уж если голод с холодом соединятся, тут уж совсем пиши пропало. Потому-то и не оставалось Митьке ничего, как отправиться на охоту.

Охотиться надо было возле первого класса – там публика и обеспеченная, и не такая сторожкая. В третьем классе у какой-нибудь торговки бублик уворуешь, так она такой крик подымет, будто не бублик, а душу бессмертную у нее уперли. Нет, дорогие граждане, если за каждый бублик так цепляться, то никогда мы с вами социализма не построим и заветов Ильича не выполним. Надо нам добрее друг к другу и отзывчивее быть, и не держаться слишком уж крепко за бублики и кошельки, и тогда, хочешь – не хочешь, настанет на всем свете справедливость, а в человецех – благоволение.

Именно по этой причине, а ни по какой другой, Митька предпочитал людей богатых и положительных, в первую очередь всяких нэпманов, а также граждан при хорошей должности. Если уж идти под монастырь, так хотя бы знаешь, за что рискуешь.

В этот раз Митьке повезло. Еще издалека он углядел двух положительных в смысле финансов пассажиров. Пассажиры сошли с извозчика и двигались теперь сквозь пургу прямо к вокзалу. Один был в дорогом черном коверкотовом пальто, другой – в желтом теплом полушубке. Который в пальто, видно, вообще не мерз, потому что на седой его голове не было не то, что хорошей зимней шапки, но даже и простенькой кепочки, какую может позволить себе любой сознательный пролетарий.

Зато спутник его одет было так тепло, словно в Антарктиду собрался плыть вместо гражданина Амундсена. Тут имелся и уже упомянутый полушубок, и теплые валенки, и внушительная лисья шапка с хвостом, который осенял его голову, словно нимб у дореволюционных святых.

Но не полушубок и не шапка привлекли внимание Митьки. Изумил его внешний вид пассажира – желтое сплюснутое лицо, на котором, словно два косых фонаря, горели прищуренные глаза. Увидев глаза эти, шкет на миг даже стушевался, отступил в тень, малодушно хотел отказаться от воровской своей затеи. Однако в последний миг спохватился – уж больно соблазнительной казалась добыча. А еще понравилось, что не было у клиентов багажа, только небольшие саквояжи у каждого. По опыту он знал, что именно такие наиболее беспечны, и именно у таких бумажники набиты туже всего.

Не говоря худого слова, пристроился Митька за косым, который шел позади седовласого. Выждал удобного мгновения, да и запустил руку в карман полушубка. И даже, кажется, нащупал там что-то… Вот только радость его была недолгой. Косой в лисьем малахае, видно, обладал нечеловеческой чуйкой и сразу ощутил в кармане постороннее присутствие. В тот же миг рука его нырнула в карман и так прижала Митькину лапку, что тот, не выдержав, тонко и высоко заверещал, перекрывая даже свист ветра.

Седоволосый в пальто обернулся на крик.

– Что у тебя там, Ганцзалин? – спросил он недовольно.

– Жулик малолетний, – отвечал Ганцзалин. – В карман ко мне залез.

Господин в пальто иронически поглядело на Митьку. Стало видно, что у него, несмотря на седые волосы, брови совершенно черные. Митька встретился с пальто взглядом и отвел глаза.

– Пустите, дяденька, – сказал он почти шепотом. – Я не со зла – голодую.

– Проголодался, значит, – кивнул седоволосый. – Ладно. Идем-ка с нами, поговорим.

Паника охватила Митьку. Куда они его – в милицию? А, может, сразу в ОГПУ[4], как уголовный элемент и контрика к тому же? Он попробовал вырваться, но желтолицый Ганцзалин держал его железно, как будто в тиски слесарные зажал. Казалось, дернись посильнее – с руки вся кожа сойдет.

– Не бойся, – успокоил его седоволосый. – Тебя как зовут?

– Димитрий, – честно отвечал мальчишка.

– А фамилия?

«Манда кобылья», – едва не ляпнул Митька по хамской беспризорной привычке, но вовремя спохватился. А зачем господину в пальто его фамилия? С какой, так сказать, целью интересуется? С хреном, что ли, собирается он есть эту самую, фамилию?

– Не хочешь – не говори, – пожал плечами собеседник. – Меня можешь звать Нестор Васильевич. А это, как ты уже, вероятно, понял, мой друг и помощник Ганцзалин. Он китаец.

– А отчество как? – спросил Митька.

– Считай, что Ганцзалин – это сразу и имя, и фамилия, и отчество. У китайцев такой порядок.

– А ваша как фамилия?

– А зачем тебе моя фамилия? – усмехнулся Нестор Васильевич. – С хреном, что ли, собираешься ты ее есть?

Митька было насупился, поняв, что его поймали на его же собственную хитрость, но Нестор Васильевич улыбнулся: ладно-ладно, не обижайся, Загорский моя фамилия.

Митька, помявшись, назвал и свою фамилию – Алсуфьев. Чего, в самом деле – поди, не в ГПУ допрашивают. Услышав митькину фамилию, Загорский остановился и коротко, но очень внимательно оглядел и всю фигуру и, главное, лицо беспризорника, засыпаемое мелкой снежной крупой.

– Что ж, – сказал, – ты, Димитрий, человек уже взрослый, у тебя и отчество должно быть.

И отчество – Федорович – Митька тоже назвал: не жалко. Но в этот раз лицо Загорского осталось неподвижным, он только на Ганцзалина своего бросил быстрый взгляд.

Зашли, наконец, в здание вокзала. Контролер из ТОГПУ[5] посмотрел на беспризорника с величайшим подозрением, но останавливать не решился: уж больно важные граждане его сопровождали.

Зашли в буфет. Нестор Васильевич накупил гору пирожков с мясом и капустой, а еще салату в небольших тарелочках и пожарских котлет с макаронами, взял Митьке чаю, себе с Ганцзалином – кофею. А Митьке, сказал, кофе вреден, он еще маленький.

Митька с голодухи так навалился на пирожки – за ушами затрещало. Первые пару минут глотал, почти не жуя. Загорский только посмеивался, глядя на него, Ганцзалин же хранил на лице совершенно каменное выражение.

Дошло до салата, а потом – и до котлет. Наконец минут через двадцать усиленного жевания беспризорник утер рот салфеткой и отвалился от стола, совершенно осоловевший. Отложил вилку и Нестор Васильевич.

– Ну, – сказал серьезно, – рассказывай, Димитрий Федорович, историю своей тяжелой и многотрудной жизни.

Митька нахмурился слегка: да что там рассказывать. Жизнь, точно, была тяжелая и многотрудная. Родился он в семье рабочего и прачки. Мать умерла от перенапряжения, отец пошел добровольцем на фронт – воевать с Колчаком, да так и не вернулся. Из комнаты, которую они снимали, Митьку поперли, так вот он и на улице оказался.

– Вот значит, как, – задумчиво сказал Нестор Васильевич. – Отец, получается, рабочий, а мать прачка?

Тон Загорского совсем не понравился Митьке, и ему захотелось сбежать. Однако он был приперт столом к стене и бежать ему было некуда, разве что по стене под потолок. Тем более, что и Нестор Васильевич смотрел на него таким пронзительным оком, как будто бабочку иглой пришпилил. Сбежать от этого ока казалось делом совершенно невозможным.

– Выходит, ты из совсем простой семьи? – продолжал допытываться новый знакомый.

– Выходит так, – несколько недовольно, как бы обиженный подозрением, отвечал беспризорник. – Как есть пролетарский сын и круглая притом сирота.

– А скажи-ка ты мне, пролетарский сын, где ты научился так ловко обходиться ножом и вилкой?

Митька замер – поймали! Голубые глаза его вытаращились на Загорского и смотрели теперь с ужасом. Однако спустя мгновение его осенило.

– А приемные родители научили, – сказал он небрежно. – Советские такие мещане – вилочки у них, слоники фарфоровые, вся эта дребедень.

– Складно звонит, – заметил китаец.

– Одаренный мальчик, – согласился Загорский. – С фантазией. Все беспризорники твоего возраста чумазые ходят, как черти, а ты – нет. Привычка умываться каждый день тоже от приемных родителей тебе досталась?

Митька на это не нашелся, что сказать, и с негодованием уставился на соседнюю стену. Нестор Васильевич, однако, в покое его не оставил. Придвинулся к Митьке поближе. Негромко и очень доверительно заметил, что если Димитрий будет и дальше им врать, они ему помочь не смогут.

– А если не буду – сможете? – не удержался, воткнул-таки шпильку мальчишка.

– Очень может быть, – серьезно отвечал Нестор Васильевич. – Видишь ли, я – потомственный дворянин. И потому сразу вижу в другом человеке дворянина, даже если человек этот совсем маленький, как ты, например. А то, что ты пытаешься выдать себя за пролетария – это как раз понятно. Время сейчас такое: дворянами быть плохо, неуютно…

Тут глаза у мальчишки сощурились, из голубых стали черными, и в них закипела ненависть.

– Неуютно? – прошипел он. – У меня отца с матерью расстреляли за то, что они дворяне – это, по-вашему, неуютно? У меня старший брат в лагере сидит, потому что он эксплуататорский элемент – это тоже неуютно? Я один на свободе, потому что ребенок, но не сегодня-завтра околею на улице – и это, по-вашему, тоже «неуютно» называется?!

Беспризорник все еще шипел и сверкал глазами, но Нестор Васильевич уже не глядел на него, смотрел куда-то вверх, в потолок, застыл, как изваяние, только крутил на пальце железное кольцо. Потом откинулся на стуле, перевел взгляд на помощника.

– Как думаешь, Ганцзалин, сколько ему лет? – спросил негромко, но так, чтобы Митька слышал.

– На вид лет десять, – так же негромко отвечал китаец, смерив мальчонку взглядом.

Загорский не согласился. Уличная жизнь нелегкая, дети тут недоедают, растут трудно. На его взгляд, Димитрию не меньше двенадцати. Однако чувствует и говорит он уже как взрослый. Когда дурака не валяет, конечно.

– Да что вы от меня хотите? – не выдержал, наконец, Митька. – Что вы пристали к человеку?

– Ничего не хотим, – отвечал Загорский, – просто видим, что человек – в трудных обстоятельствах. Вот скажи, до чего надо было дойти дворянину, чтобы полезть публично в чужой карман?

Митька насупился и запыхтел: какого черта привязались, он еще ребенок!

– Тогда скажи: до чего надо было дойти ребенку, чтобы публично полезть в чужой карман? – неумолимо продолжал Нестор Васильевич.

Митька неожиданно заплакал, размазывая слезы по задубевшему от ветра и холода лицу. Плакал он горько и неостановимо, изливая в слезах весь страх свой, всю горечь и разочарование, которые скопились в нем за годы бродяжничества.

Ганцзалин и Загорский ему не мешали, сидели молча и даже, кажется, глядели в другую сторону. Вскорости Митька стал понемногу успокаиваться и, наконец, вовсе умолк и сидел теперь, отворотясь – по-видимому, стыдился своих недавних слез.

– Ну вот, – сказал Нестор Васильевич суховато, – а теперь, милостивый государь, можем поговорить предметно. Мой первый вопрос: вас что-то удерживает в Москве?

Митька шмыгнул носом и покачал головой отрицательно.

– Прекрасно, – кивнул Загорский. – В таком случае предлагаю вам отправиться в увлекательную и душеполезную поездку в город святого Петра. Или, как его теперь называют, в Ленинград.

Вагон первого класса уютно постукивал на стыках рельсов, за окнами плыла морозная тьма, но здесь, в поезде, было светло и тепло, как в небесных селениях. Загорский договорился с проводником, чтобы Митьку перевели к ним в купе.

– Да хоть весь сиротский приют селите, если хорошие люди, – отвечал проводник, заботливо пряча в карман червонец. – Я, случись ревизия, вас предупрежу заранее…

И, не дожидаясь просьбы, принес на всех троих чаю с сахаром и лимоном.

Митька чувствовал себя на седьмом небе, или даже в раю, что, вероятно, одно и то же. Тепло, светло, наелся он от пуза и впервые за много лет оказался в приличном обществе. Да мало сказать в приличном – он едет с настоящим детективом, вроде Шерлока Холмса и Ната Пинкертона, у которого в помощниках к тому же настоящий китаец!

Ганцзалин, впрочем, считал, что Нат Пинкертон против его хозяина – все равно что плотник против столяра, то есть вообще ему не конкурент. Это уже не говоря о том, что Нат Пинкертон – с ног до головы выдуман, а Загорский – с головы до ног настоящий. И его даже потрогать можно.

И Митька трогал украдкой, и задавал вопросы: а что, а как, а почему? И Загорский, посмеиваясь, но все-таки вполне серьезно на эти вопросы отвечал.

Конечно, если бы Митька был обычный беспризорник, он бы первым делом обеспокоился и напугался: а куда и зачем его везут двое незнакомых дядек? Среди бездомных еще со времен Гражданской ходили байки о том, как беспризорников приманивают на сытный харч и доброе обращение, а потом рубят на холодец вместо теленка. Возможно, это были не только байки, очень может быть, содержалась тут и некоторая правда, потому что время было страшное и голодное, и что там продают обывателю под видом студня – никто особенно не разбирался.

Но Митька не был обычным беспризорником, а Загорский с Ганцзалином не были обычными ласковыми дяденьками с топором за спиной. И Нестор Васильевич не стал мутить воду и наводить тень на плетень, а сразу объяснил, зачем они едут в Петроград.

– Уже убивал кого-то? – поинтересовался Загорский как бы между делом, пока беспризорник высасывал из стакана сладкий чай.

– Не до смерти, но мало что не убил, – сознался Митька, вспомнив Кудрю.

Нестор Васильевич кивнул. Пока не убил, а если дело пойдет так дальше, непременно убьет. Потому что человек не животное, и не должен он жить на улице. На улице человек дичает и превращается в зверя.

– И ты, Димитрий, рано или поздно станешь таким же зверем, как этот твой Кудря. Просто потому, что надо будет выбирать – или самому убить, или быть убитым.

– А что же делать-то? – упавшим голосом спросил Митька: уж очень ему не хотелось превращаться в дикого зверя.

– Становиться членом социального общества, – коротко отвечал Нестор Васильевич.

И объяснил, что есть в Петрограде очень хорошая школа-интернат имени Достоевского. Заведует ей давний знакомый Загорского, Виктор Николаевич Соро́ка-Роси́нский.

– Сорока-Росинский – хороший человек, – продолжал Загорский. – Он за тобой присмотрит, выявит твои таланты, склонности, даст путевку в жизнь.

Тут Митька неожиданно насупился. Не нужна ему никакая путевка ни в какую жизнь. И в интернат он не пойдет ни за какие коврижки. Почему? А вот потому! Нельзя ему в интернат – и точка.

Однако Нестор Васильевич такой аргументацией не удовлетворился и потребовал объяснений. Митька некоторое время крепился, а потом пробурчал:

– Не могу я в интернат. Меня брат искать будет.

– Это который в лагере сидит? – осведомился Ганцзалин.

– Он самый, – отвечал беспризорник. – Если я из Москвы в Питер перееду, он меня не найдет.

Загорский задумался, потом спросил, сколько брату еще сидеть в лагере? Этого Митька не знал.

– Вот видишь, – сказал Загорский. – Может год еще, может, три. А ты все это время по улице будешь шастать?

Митька упрямо мотнул головой. Брат будет искать его в Москве, а если он уедет в Питер, его не найдут.

– В каком лагере сидит брат?

Брат сидел в Соловецком лагере особого назначения – месте страшном и простому человеку совершенно недоступном, ну, разве что в качестве заключенного. Услышав такое, Нестор Васильевич нахмурился, потом опустил глаза, что-то прикидывая, и снова посмотрел на Митьку.

– Значит так, – сказал он решительно. – Если согласишься пойти в интернат к Сороке-Росинскому, обещаю тебе, что доберусь до брата и скажу, где тебя искать.

– Как же вы доберетесь? Это же Соловки, туда чужих не пускают, – усомнился Митька.

– А я не чужой, я сыщик, – отвечал Загорский. – А сыщикам, как ты, наверное, знаешь, везде у нас дорога. Ну так как – договорились?

Но Митька только буркнул что-то неразборчивое в ответ. Загорский не расслышал и попросил повторить.

– Лучше бы вы меня просто усыновили, – проговорил беспризорник, глядя на Нестора Васильевича с надеждой. – Хотя бы пока брат не вернется.

Нестор Васильевич, явно не ожидавший такого предложения, озадаченно поглядел на Ганцзалина. Тот скорчил рожу, значение которой истолковать было довольно мудрено. Загорский объяснил Митьке, что они с Ганцзалином не супружеская пара и усыновить Димитрия никак не могут. Но в этом и нет никакой необходимости – в интернате у Сороки-Росинского ему будет не хуже, чем в семье. Опять же, воспитываться лучше среди сверстников, а не в компании двух немолодых уже граждан, которые к тому же беспрестанно ездят с места на место – такая уж у них работа.

Видя, что Загорский вот-вот ускользнет, Митька сделал последнюю, отчаянную попытку.

– Если усыновите, – сказал он тонким голосом, – я вам покажу, где запрятаны фамильные драгоценности. Много драгоценностей, и дорогие к тому же – брильянты, изумруды.

Загорский только головой на это покачал. Ганцзалин спросил, чего же Димитрий сам эти драгоценности не возьмет. Митька отвечал, что он, во-первых, еще маленький, во-вторых, живет на улице, где его в любой момент могут ограбить. А вот если они вместе…

– Нет, – отрезал Загорский. – Никакие твои драгоценности нам не нужны. Они еще вам с братом пригодятся. А твое дело – дожить до его возвращения…

Спустя полчаса Митька уже сладко посапывал, лежа в купе на восхитительно белом и чистом крахмальном белье, а Нестор Васильевич и Ганцзалин негромко переговаривались в тамбуре.

– И что будем делать? – спрашивал китаец, не отводя глаз от хозяина, который мрачно смотрел в окно, в клубящуюся под фонарями ночную зимнюю мглу.

Загорский с минуту молчал, потом поглядел на помощника.

– Будем делать, что должно, а там будь, что будет.

Однако Ганцзалин не отставал – он хотел прямого ответа.

– Федор Алсуфьев был один из немногих близких моих друзей, он мне когда-то жизнь спас, – грустно проговорил Нестор Васильевич. – Мой долг – помочь его детям.

– Ну, мальчишку ладно, его мы Сороке отдадим, – китаец не отводил от Нестора Васильевича огненных глаз. – Но старшему-то вы чем поможете? Он ведь сидит не как политический, не как эсер какой-нибудь или анархист. Сидит как контрреволюционер, в самом страшном лагере сидит. Странно, что до сих пор не шлепнули его, а, может, и шлепнули уже, просто Митька не знает. Неужели в лагерь полезете?

Загорский с интересом посмотрел на помощника: а что, хорошая идея! Молодец, Ганцзалин!

– Не молодец Ганцзалин, – отвечал китаец с досадой. – Идиот Ганцзалин, дурак Ганцзалин, последний болван Ганцзалин!

Нестор Васильевич засмеялся: ну уж, не заслужил он таких аттестаций. Еще как заслужил, пробурчал помощник. Теперь хозяин полезет прямо волку в зубы. Нельзя из-за ложно понятого чувства долга жизнь отдавать!

Загорский слегка нахмурился.

– Ну да, – сказал. – Ложно понятое чувство долга. А еще ложно понятое чувство дружбы и ложно понятое чувство любви. Но если не за это отдавать жизнь, так за что еще?

Старший следователь московского уголовного розыска Иван Андреевич Сбитнев мирно посиживал на рабочем месте, поглядывая через окошко на заснеженную Москву. Седалищем он так крепко врос в служебный стул, что, казалось, на всей земле не найдется силы, способной его оттуда выковырнуть.

Впрочем, мы, кажется, возводим напраслину на старшего следователя. Между нами говоря, прекраснейший человек Иван Андреевич, просто великолепный, другого такого не найти, пожалуй, во всем угрозыске. Ну, об этом, положим, и так все знают. Однако не все знают, что даже такой сияющий всеми достоинствами гражданин имел перед советской властью некоторые прегрешения. Ничего удивительного в этом, конечно, нет, потому что и на солнце бывают пятна. И даже, говорят, сам товарищ Ленин, еще не будучи главой Совнаркома, а будучи эмигрантом безродным, хаживал от боевой подруги Надежды Константиновны Крупской налево, к Инессе то есть Федоровне Арманд[6]. И если уж Ильич откалывал такие фокусы, то Сбитневу, наверное, сам Бог велел – или как думаете?

Правда, по части ходьбы налево Иван Андреевич был чист, как стеклышко. Некуда ему было хаживать, и неоткуда, поскольку был он холост, как патрон на учениях. А вот по части служебных недочетов числилось за ним одно совсем небольшое нарушение, почти шалость. Ну, то есть что значит небольшое? Это, конечно, как посмотреть. Другого бы за такую шалость упекли бы лет на десять в места не столь отдаленные, точнее сказать, в очень отдаленные упекли бы места – и там и оставили бы до скончания веков. Но шалость эта, по счастью, была почти никому не известна. Так, во всяком случае, надеялся сам Иван Андреевич и потому очень желал эту самую шалость забыть.

Однако судьба неожиданно напомнила ему об этой шалости, и напомнила совершенно недвусмысленно. Когда, отсидев на службе положенный срок, Сбитнев вечером отправился домой, там, прямо в запертой квартире обнаружил он двух незваных гостей.

В единственной жилой комнате на любимом сером плюшевом кресле Ивана Андреевича вольготно, словно у себя дома, расположился импозантный седовласый господин с черными, как смоль, бровями. Напротив на потертой козетке сидел страшного вида китаец, при других обстоятельствах, без сомнения, напугавший бы Сбитнева до икоты.

К счастью, обоих гостей Иван Андреевич прекрасно знал, хоть и не одобрял их манеры внезапно объявляться в запертых помещениях. Но, как говорил в свое время поэт Пушкин, привычка свыше нам дана, и, значит, не нам бороться с решениями вышестоящего начальства.

– Нестор Васильевич! – воскликнул Иван Андреевич, делая вид, что не только польщен, но даже и до глубины души обрадован этим внезапным визитом. – Чем обязан и, так сказать, чем могу быть полезен?

Старший следователь говорил чуть более витиевато и даже льстиво, чем было положено ему по должности. Но тон его вызван был не страхом, как можно подумать, а исключительно уважением к легендарной личности знаменитого детектива. Впрочем, и страх тут, конечно, присутствовал, но, сами посудите, какое же дело делается без страха в государстве рабочих и крестьян? Не будет страха, не будет и дела. А у Сбитнева еще и дополнительные имелись основания для страха, точнее сказать, для уважения. Единственная его шалость, о которой он страшно жалел, произведена была как раз при непосредственном участии Нестора Васильевича Загорского. Была, знаете ли, одна история, благодаря которой подследственные Андрея Ивановича сбежали из изолятора, хотя по документам значились они просто умершими.

Так что захоти Загорский довести старшего следователя до цугундера, он мог сделать это в два счета. Вот потому и был так вежлив Сбитнев и так трепетал, хотя никакой, признаться, особенной радости не испытал он при виде Загорского и его верного Ганцзалина.

Как уже говорилось, старший следователь был человек опытный и всякого повидал на своем веку. В том числе видел он и такое, что никак не объяснить без учета чудес, одной только марксистской наукой. Но ничего подобного тому, что ему сказал сейчас Загорский, Иван Андреевич не только не слышал ранее, но даже и вообразить себе не мог.

– То есть как, простите, в концлагерь? – спросил он, открывши рот. – В каком же это качестве, я извиняюсь, хотите вы туда попасть?

– Я бы хотел, разумеется, в качестве начальника лагеря, – усмехнулся Нестор Васильевич. – Но, полагаю, для этого у вас нет никаких возможностей. Поэтому должность моя на Соловках будет самая простая – заключенный.

Ах вот оно что – заключенный! Ну, разумеется, как же иначе, именно так Сбитнев и полагал.

Как уже говорилось, Иван Андреевич имел богатый жизненный опыт. Он не раз встречал граждан, которые страстно мечтали засадить в тюрьму своих врагов, но ни разу не видел человека, который желал бы сесть за решетку по собственному желанию. Впрочем, разные, конечно, бывают люди, встречаются и сумасшедшие, что греха таить. Вот только Загорский никак не походил на умалишенного, да и китаец его не производил впечатления буйнопомешанного. Тогда зачем им это все?

– Откровенно говоря, любезный Иван Андреевич, я не хотел бы вводить вас во все детали операции, – сказал Загорский, обменявшись быстрым взглядом с помощником. – Учитывая наше прошлое сотрудничество, я просто мог бы вас заставить, и вы бы вряд ли мне отказали. Но не в моих правилах так обращаться с людьми. Я людей уважаю, а вас и подавно…

Последняя фраза прозвучала как-то двусмысленно, но Сбитнев решил не входить в детали – важнее было понять, о чем вообще идет речь.

– Вам, конечно, известно, что Соловецкий лагерь, как и прочие места заключения, ранее принадлежал министерству юстиции, – продолжал детектив. – Однако не так давно он де-факто перешел в ведение главы ОГПУ господина Дзержинского. Соловецкий лагерь особого назначения – абсолютно закрытое место, куда не пускают должностных лиц министерства юстиции. Скажу вам по секрету, что туда не пустили даже государственного прокурора. Министерство чрезвычайно беспокоит то, что творится на Соловках, и вот меня попросили тайно пробраться в лагерь и выяснить обстановку. Таким образом, помогая мне, вы ничего противозаконного не совершаете – напротив, способствуете установлению правопорядка и законности.

– Понятно, – ошеломленно проговорил Сбитнев. – Но почему же министерство само вас туда не пошлет?

– Чтобы иметь чистые руки, – отвечал Нестор Васильевич. – Если Минюст начнет действовать по своим каналам, рано или поздно об этом узнают чекисты. И тогда не миновать большой войны между двумя этими могучими ведомствами.

С минуту Сбитнев потрясенно молчал. Мысль о том, чтобы идти против всесильного ОГПУ, была ему страшна, но еще ужаснее казалось разоблачение, которое в два счета мог устроить ему Загорский.

– И что же требуется лично от меня? – несколько осипшим голосом наконец осведомился старший следователь.

– Ничего экстраординарного, – успокоил его Нестор Васильевич. – Вам нужно будет сфабриковать уголовное дело, на основании которого меня совершенно законно этапируют в Соловки.

Ага, лихорадочно думал Сбитнев, час от часу не легче. Дело сфабриковать, подумаешь, ерунда какая!

– Я не говорю, что ерунда, – отвечал Загорский, – однако, как мы оба знаем, у вас есть уже опыт.

И он со значением поглядел на Ивана Андреевича. Он взгляда этого у старшего следователя затряслись поджилки. Вот черт, зачем только он пошел в милицию, к большевикам! Надо было сразу бежать с Деникиным, а лучше с Врангелем. Сидел бы сейчас где-нибудь в Брюсселе, ел бы устриц, пил шампанское и горя не знал.

– Устриц, любезный Иван Андреевич, нужно заслужить, – заметил Загорский. – Вы, чем бесплодно мечтать, лучше подумайте, по какой статье мне идти? Или как там у вас говорится – чалиться?

Статья – это, конечно, был серьезный вопрос. В идеале, разумеется, лучше всего бы пойти как политический, то есть какой-нибудь эсер или анархист. Политические на Соловках были привилегированной кастой, их даже работать не заставляли. Однако делами политических занималось ОГПУ и уголовный розыск тут был совершенно бессилен.

Нельзя было провести Загорского и по категории каэров, то есть контрреволюционеров. Формально-то он подходил под эту категорию как нельзя лучше, поскольку был из бывших. Чтобы стать каэром, этого было вполне достаточно. Однако каэрами тоже ведало ОГПУ. Это во-первых. Во-вторых, каэры в лагерной иерархии занимали самое нижнее место. Администрация вовсе не считала их за людей и подвергала разнообразным мучениям. Каэра мог просто расстрелять без суда и следствия любой мелкий начальник.

Были еще советские должностные лица вроде чиновников, хозяйственников и проворовавшихся чекистов и, разумеется, обычные уголовники. Однако любой чиновник, хозяйственник и чекист имел определенное место службы – и сфабриковать это место было крайне сложно, если вообще возможно. Оставался, таким образом, криминальный элемент.

– Вором побыть не желаете? – не без яда предложил Сбитнев. – Или, может быть, убийцей?

Загорский поморщился. Убийцей бы не хотелось, публика это неприятная и жестокая. Пребывание среди убийц и самого человека не красит, и делу будет только мешать. Не говоря уже о том, что и пришить могут товарищи по несчастью, у них это просто.

– Тогда можно бытовика врезать, – сказал Иван Андреевич. – Это когда преступление совершается на бытовой почве. Например, теще голову расшибли. Отношение в лагере к бытовикам, конечно, несерьезное, но все лучше, чем каэром корячиться.

– Бытовиком – это годится, – согласился Нестор Васильевич. – Но только без тещи. Нет у меня теши, придумайте что-нибудь другое.

Сбитнев обещал придумать. Тут надо было изобрести что-то такое, чтобы Загорского не оставили на материке, а отослали именно в Соловки. Преступление должно быть достаточно тяжелым, чтобы отправили на Соловки, но не достаточное, чтобы расстреляли. Хорошо было бы определить его по сорок девятой статье, как социально опасного. Тогда можно будет передать Нестора Васильевича ОГПУ – местной тройке по борьбе с контрреволюцией, а та уж загонит его за Можай, то есть в данном случае – на Соловки.

– И вот еще что, – вспомнил Загорский. – Мне нужны фальшивые документы.

– Зачем это? – насторожился следователь.

Собеседник поглядел на него с легкой иронией. Неужели любезный Иван Андреевич полагает, что Загорский пойдет в лагерь под собственным именем?

Сбитнев нахмурился. Это сильно усложняло дело. Фальшивые документы – это всегда риск. Впрочем, можно сделать Загорского фармазоном[7] или карточным шулером. Умеет ли Нестор Васильевич играть в карты?

– Я так играю в карты, – отвечал Загорский, – что никаким вашим фармазонам и не снилось.

– Ну и прекрасно, – обрадовался Сбитнев. – Эта публика часто пользуется фальшивыми документами, или вообще ходит без них. Вас, скажем, взяли по подозрению в торговле ювелирными изделиями, документов при вас не было, ну, мы и записали то, что вы сами о себе рассказали. Ходка у вас первая, так что опознать вас при всем желании некому. И документы тоже никакие не нужны.

– Годится, – кивнул Нестор Васильевич. – буду фармазоном и шулером.

– И последний вопрос, – проговорил старший следователь, почему-то прищурившись. – Представляете ли вы, что такое Соловецкий лагерь особого назначения? Понимаете ли, что если вы туда попадете, никакое Министерство юстиции вас оттуда не вытащит? И жизнь свою, скорее всего, закончите вы именно там, а не где-то еще.

– А это уже не ваша забота, – сухо отвечал Загорский. – Валяйте, стряпайте дело.

Весна – зеленый прокурор – пришла на Соловки по графику, только не по календарному, а по своему, соловецкому.

Впрочем, чужак был бы удивлен ничтожностью весенних проявлений в Соловецком лагере особого назначения, для краткости именуемом просто СЛОН. Даже в начале мая тут свирепствовал пронизывающий ветер, особенно яростный на морском берегу. В лесу и на болотах в ожидании робкого северного тепла не таял, но лишь исправно обгнивал серой грязью слежавшийся за зиму снег. Наступающая весна никак не обещала облегчения общих работ в лесу и на торфозаготовках. Работы эти были прямым путем в могилу даже для молодых и крепких, не говоря уже о людях преклонного возраста. И молодых, и старых исправно доставляли сюда в период навигации с мая по декабрь – на смену прежним, умершим от тифа, холода, нечеловеческого напряжения и чекистской пули.

Как это всегда бывает, даже в лагере тяжело работали далеко не все. Вполне терпимой была жизнь у лагерной обслуги, всяких там пожарников, парикмахеров, банщиков, дезинфекторов и иных любителей блатных должностей. Не сильно утруждались артисты, музыканты, и прочие служители муз, которых администрация охотно освобождала от общих работ, потому что петь бельканто или играть на театре после двенадцати часов каторжных работ было бы затруднительно даже солисту Большого театра. Хочешь изящных зрелищ, гражданин начальник? Изволь, освободи артиста от работы – бессмысленной и беспощадной.

До последнего времени довольно ловко увиливали от производительного труда уголовники, которым работать не позволяла воровская гордость – не затем они чурались работы на воле, чтобы рвать пуп в лагере. Правда, лагерь решили перевести на самоокупаемость, так что напрягли и рецидивистов: вкалывайте, социально близкие[8], если не хотите получить пулю в лоб или отправиться в штрафной изолятор на Секирной горе – тоже верная дорога на тот свет, только более мучительная и извилистая.

Таким образом, нынешний СЛОН являл собой коммунистический идеал, где каждая тварь обязана была что-то делать. В том числе, конечно, это касалось и охраны в лице Соловецкого особого полка войск ОГПУ и даже людей из администрации – вплоть до начальника лагеря Александра Петровича Ногтева.

Единственное исключение из пролетарского правила «кто не работает – тот не ест» составляли политические. Эти не работали ни при каких обстоятельствах. У них и зона проживания была отдельная – Савватиевский скит, и условия совсем иные, чем у всего остального лагеря.

Говоря «политические», нужно уточнить, что речь шла о всякого рода анархистах, эсерах, бундовцах, меньшевиках и прочих социалистах, которые совсем недавно вместе с большевиками упоенно рушили Российскую империю, чтобы построить на ее месте вечное царство справедливости. Теперь же, разрушив все до основанья, неожиданно для себя оказались они отнюдь не у кормила власти, а в Соловецком лагере особого назначения, который, как полагали многие здешние жители, был просто филиалом ада на земле.

Однако, как известно, и в аду есть разные круги. Есть, например, круг первый, более похожий на чистилище. Там людей обуревает грусть, печаль и сожаления о неподходящем устройстве мира, но, по крайней мере, нет там мрака и скрежета зубовного, и из обращения изъяты телесные муки. Именно в этом щадящем круге и жили политические.

Совсем в другой, прямо противоположной части ада жили так называемые контрреволюционеры или, попросту, каэры. Здесь их подвергали нечеловеческим мучениям – но отнюдь не черти, а такие же с виду люди, как и сами каэры.

Но, может быть, контрики просто получали здесь по заслугам? Увы, нет. Справедливости ради заметим, что настоящих контрреволюционеров среди каэров надо было искать днем с огнем. С некоторыми оговорками сюда подходили только бывшие белогвардейцы и духовенство, которое, как известно, ищет спасения не в классовой борьбе, а в абстрактных разговорах о Царствии небесном и сыне Божьем, он же, по вящему их убеждению, есть путь, истина и жизнь.

Однако, помимо указанных зловредных категорий, в каэры записывали также мужиков, заподозренных в антипатии к советской власти, любых почти дворян, молодежь, которая танцевала растленные западные танцы вроде фокстрота, отставных царских чиновников и вельмож, иностранных граждан, в том числе и коммунистов, не в добрый час подвернувшихся под руку ОГПУ, профессоров и студентов, бывших финансистов и денщиков – и так далее, и тому подобное, без конца.

Каэры были самой многочисленной и самой уязвимой кастой соловецкого лагеря. Не удивительно, что именно каэров больше всего оказывалось в трюмах пароходов и барж, которые по весне доставляли новую партию заключенных на Соловецкие острова.

Поздней осенью и зимой связь между островами и материком прерывалась и восстанавливалась только весной, когда подтаивали льды. Именно поэтому весна здесь начинала свой отсчет не по календарю, а с того момента, как к пристани причаливал борт с заключенными. Был ли это «Глеб Бокий», «Клара Цеткин», «Печора» или какой-то другой пароход, неизменным оставалось одно – доставленные на нем осужденные шли на муки, рядом с которыми бледнели жития первых христиан.

Как раз сегодня из Кемского пересыльно-распределительного лагеря, называемого для простоты Кемперпунктом, прибывала очередная партия заключенных. Для уголовников, именуемых здесь просто шпаной, эта партия была даром небес. Новые заключенные, в первую очередь, конечно, каэры, оказывались дойной коровой рецидивистов. Все, что, могло быть отнято, и что не отобрала до того воровская братва на Кемперпункте, отнималось по прибытии на Соловки.

Особенно ждал нынешнего этапа щипач[9] Сергей Точеный по кличке Шило. Накануне он проигрался в карты буквально до подштанников, которые были у него такие ветхие и дырявые, что больше оголяли, чем скрывали. Даже в сортир Шило ходил в штанах, которые брал взаймы у других уголовников, у которых штанов было больше одной пары.

Теоретически, штаны можно было взять и у кореша Борьки Корнелюка по кличке Кит. Крупный медлительный украинец чудовищной силы, грабитель по воровской специальности, был он при этом человеком вполне добродушным. Силу в ход Кит пускал редко, потому что видя его, любой клиент немедленно делал в штаны и сам, по собственной воле, отдавал все до последней нитки. Однако взять у Кита штаны Шило не мог – он бы просто утонул в них, как в мешке.

Внешне, да и по сути Шило представлял собой полную противоположность Киту. Это был мелкий вертлявый истерик, готовый не задумываясь пустить в дело ша́бер[10]. Как и почему сошлись вместе два столь разных человека, сказать было трудно. Возможно, тут сыграл свою роль диалектический закон единства и борьбы противоположностей, возможно, просто взаимная выгода. В этой загадочной паре Шило играл роль мозгового и волевого центра, Кит же воплощал собой грубую физическую силу.

Впрочем, Кит не был чужд и своеобразного юмора, чем иногда пользовался Шило, желая повеселить братву.

– Кит, расскажи анекдот, – требовал он, когда братва усаживалась в кружок и пускала по кругу кружку с крепчайшим чаем, называемым тут чифирем.

– Та якы́й там анэкдо́т… – смущался Кит, пожимая неимоверными своими плечами.

– Про львовского еврея, как он вешался, – говорил Шило, заранее хихикая.

– Та уси́ и так зна́ють.

– Ничего, – говорил Шило, – в прошлый раз не все слышали.

Кит важно сморкался через левую ноздрю и начинал повествование, хитро поглядывая маленькими глазками на окружившую его братву.

– Льви́вськый еврэ́й розоры́вся, – говорил он на очаровательной смеси русского и украинского, именуемой в просторечии суржиком. – Дийшо́в до жы́ття такой, що хоч ви́шайся. Ну, пишо́в у лис – ви́шаться. Обкруты́в веревку вокруг сра́ки – высы́ть. Идэ́ селяны́н. «Ты що ро́быш?» – «Та ви́шаюсь…». – «Хиба́ ж так ви́шаються?» – «А як трэ́ба?» – «За ши́ю». – «Та за шию прóбував – так ды́хаты нэ мо́жно…»

Братва одобрительного гоготала, поощряя Кита на новые смеховые подвиги.

Однако смех смехом, но, как учит нас марксизм, бытие определяет сознание, а не наоборот. В переводе на нормальный язык это значило, что сколько не смейся, новых штанов не высмеешь. Вот потому и ждал Шило новый этап с таким нетерпением. И, надо сказать, дождался.

Пароход «Глеб Бокий», названный в честь главного покровителя Соловецкого лагеря, чекиста Глеба Ивановича Бокия, в этот раз, как и обычно, привез сразу сотни новых заключенных. На Монастырской пристани их лично должен был встречать начальник лагеря Александр Петрович Ногтев.

Народная мудрость гласит, что обычного сатану видать издалека – на нем рога, при нем копыта и хвост. Однако Александр Петрович был не так прост. Истомленный взгляд юродивого и опухшее от пьянства лицо его не предвещали на первый взгляд ничего слишком уж отвратительного. Но первое впечатление всегда оказывалось ошибочным.

Так случилось и в этот раз. Напуганных, усталых заключенных выстроили на пристани, перед ними явился Ногтев. Но как явился! Сначала заволновался и устремил все взоры в сторону моря конвой, потом и осужденные, заинтригованные, стали косить глазами туда же. Вдали на серых волнах замигал стремительный силуэт быстроходного катера, который задрав нос в воздух и пустив по бокам два пенных уса, за какую-то минуту преодолел расстояние почти в километр и лихо пришвартовался у пристани. Катер выглядел необычно – вместо водяного винта стоял у него на палубе огромный воздушный винт, разгонявший это техническое чудо до невиданных скоростей.

С борта за землю ловко и даже как-то элегантно перепрыгнул начальник лагеря. Спустя минуту он уже стоял перед строем заключенных. Руки его были засунуты в карманы франтоватой куртки из тюленьей кожи, форменная фуражка, как у шпаны, надвинута на глаза. Некоторое время он с кривой ухмылкой осматривал новоприбывших, потом добродушно заговорил.

– Грачи прилетели, весна началась… Здорово, граждане уголовники, босяки и контрреволюционеры!

Кто-то из строя попытался пискнуть слабое приветствие в ответ, но, напуганный общим молчанием, тут же и заткнулся.

– Правила и законы, по которым жили на материке, не вспоминайте, – мягко говорит Ногтев, поглядывая из-под фуражки на заключенных. – Надо вам теперь знать, что у нас здесь власть не советская, а соловецкая! Про качать права и иное прочее можете просто забыть. Тут – свой порядок. Жизнь ваша целиком и полностью от администрации зависит. Что это значит на практике? На практике это значит, что без дозволения и шагу ступить не моги.

– Что же – и пукнуть без разрешения нельзя? – весело спросил какой-то молодой уголовник, стоявший рядом с тощим бородатым стариком в высоком картузе. Старичок покосился на него осуждающе и даже немного подвинулся в сторону, как бы говоря: это не со мной.

Ногтев улыбнулся и подошел к дерзкому шпаненку поближе.

– Пукнуть можно, – сказал он весело. – Но один раз.

– Это как? – спросил вор, еще не чуя опасности.

– А вот так, – отвечал Ногтев и, вытащив револьвер, без лишних слов разрядил его прямо в лоб уголовнику.

Тот упал, из дырки во лбу выступило что-то мутное, мертвые глаза слепо глядели в серые низкие небеса. Осужденные ахнули и попятились, сминая строй. Только стоявший рядом старик не двинулся с места, глядел себе под ноги, очевидно, боясь поднять глаза на убийцу. К телу подскочили два красноармейца, сноровисто поволокли его прочь.

– Вот так, граждане грачи, будет со всяким социально опасным элементом, злостно нарушающим лагерный режим, – назидательно сказал Ногтев и пошел прочь.

После переклички новую партию погнали в развалины Преображенского собора.

Тут надо сказать, что все заключенные Соловков делились на пятнадцать рот – по социальному составу и видам работ. Так, в первых трех ротах числились особо ценные специалисты и администраторы из числа заключенных, например, осужденные чекисты. Быт в этих ротах был налажен куда лучше, чем в целом по лагерю. В светлых, теплых кельях размещались от двух до шести человек в каждой. Спали они на монашеских койках или топчанах, ели в отдельной столовой. Поверками их не утруждали, и вход в эти роты уголовникам был строго-настрого заказан. В каждой из рот размещалось от ста до ста пятидесяти человек.

В пятой и седьмой ротах жили музыканты, артисты и лагерная обслуга. В шестой роте располагалась внутренняя охрана из числа уголовников и лица духовного звания.

Восьмая рота оказалась, можно сказать, штрафной. Режим там был строгий – роту выстраивали и на развод, и на поверки. Насельников восьмой роты обычно посылали на всякие грязные хозяйственные работы – тут жила шпана «на подозрении». Подозрение означало, что уголовников здешних еще не поймали за руку на воровстве, злостном нарушении режима и дерзком отношении к начальству, но в благонадежности ее были сильные сомнения. Отсюда публика часто отправлялась в карцер одиннадцатой роты, а то и прямо на Секирку[11].

В девятой роте подвизались осужденные хозяйственные и партийные работники. Десятая называлась счетно-канцелярской. В одиннадцатой и двенадцатой – опять же, содержались шпана и рецидивисты.

Последние три роты – тринадцатая, четырнадцатая и пятнадцатая – считались самыми тяжелыми. Располагались они даже не в бараках, а в развалинах Преображенского, Николаевского и Успенского соборов, холодных, темных и грязных. Попадали сюда разные заключенные, но бал тут неизменно правили уголовники. Через три этих роты проходили все новоприбывшие, которых в обязательном порядке кидали на самые тяжелые общие работы.

Передвижение по лагерной зоне в те годы было сравнительно свободным, исключая, пожалуй, насельников «подозрительной» восьмой роты и так называемого женбарака, который был отделен от общей, мужской, части колючей проволокой во избежание любых контактов с мужчинами-заключенными. Некоторая вольница в передвижении по лагерю объяснялась просто – многие заключенные подвизались на внутренних работах, должны были постоянно перемещаться по лагерю с места на место, а стрелков-красноармейцев на всех не наберешься. Охрана сопровождала в основном осужденных, занятых на общих работах за пределами лагеря.

В этот раз в Преображенский собор вместе со старожилами пригнали и новую партию заключенных. Подавляющее большинство было облачено в какие-то лохмотья – их собственную одежду сняли с них уголовники еще на Кемперпункте.

Шило опытным взглядом выцелил в толпе прибывших худого бородатого старика. Каким-то чудом тому удалось избежать хищной заботы шпаны в Кемском пересыльном лагере, и в СЛОН он прибыл одетый во вполне приличную теплую синюю куртку, песочного цвета пиджак и серую шерстяную фуфайку под ним. Ноги его облекали плотные твидовые брюки, из-под которых выглядывали крепкие зимние ботинки.

Рассудив, что старик никуда не денется, щипач сосредоточил внимание на тепло одетом чахоточном юноше. Снять с него полушубок и штаны оказалось делом двух минут.

– Мне нельзя без теплой одежды, – говорил парень тающим голосом, – у меня слабые легкие.

Но на слова его никто не обратил никакого внимания – дали леща и загнали под нары.

Дошла, наконец, очередь и до бородатого старика в куртке и пиджаке. Не успел он устроиться на новом месте, как возле его нар тут же, словно из воздуха, соткался щипач Шило. За спиной корешка маячил Кит, являя собой разновидность русского слона, которым, как известно, уступают в добродетели даже слоны африканские. Его толстое лицо казалось равнодушным, но в маленьких карих глазках поблескивала угроза.

– Слышь, дедок, ты по какой статье землю топчешь? – поигрывая финкой, поинтересовался Шило.

– По какой ни топчу – все мое, – смиренно отвечал экстравагантный старец.

Шпана, наблюдавшая за разговором, оценила меткий ответ, многие повернулись, предчувствуя спектакль.

– Спинжак у тебя козырной, – продолжал Шило. – Ни к чему он тебе, старинушка, отдай добрым людям, а мы за тебя помолимся – за здоровье твое, да жизнь долгую.

В словах этих звучала явная угроза. Но то ли старинушка ее не понял, то ли был не из пугливых.

– Не могу я без пиджака, – отвечал он, борода его упрямо вздернулась вверх. – А ну как высокая комиссия с материка явится, а я в одной куртке, как босяк. Вышестоящие товарищи огорчатся.

Кто-то хохотнул, но его не поддержали. Атмосфера явственно накалялась. До сего дня уголовникам тут не перечили, а тех, кто лез в амбицию, быстро и больно окорачивали – иной раз до смерти. Шпана глядела на происходящее с глумливым любопытством, остальные – со страхом. Судьба упрямого старика казалась решенной. Однако ни Шило, ни Кит не спешили проливать кровь – неизвестно, как к этому начальство отнесется. Вдруг да возбухнет, могут и на Секирную гору отправить, в штрафной, то есть изолятор.

– Ты, бес, все равно одной ногой в могиле стоишь, – заметил Шило. – О душе пора подумать, а он за спинжак цепляется.

– Кто где стоит, об этом только в небесной канцелярии знают, – отвечал упрямый бородач.

Столпившиеся вокруг урки внезапно разглядели, что не такой уж он и дед. Тело, хоть и худое, но не по-старчески крепкое, глаза полны энергии, а черные брови делают его моложе лет на десять. Вдруг стало ясно, что перед ними человек бывалый и даже, может быть, опасный.

Однако отступать Шилу не хотелось – во-первых, перед братвой неловко, во-вторых, одежда уж больно была хороша. Не тратя больше времени на уговоры, щипач мгновенным, невидимым глазу движением полоснул старика по лицу – не смертельно полоснул, поверху, так только, чтобы юшку пустить да в ум ввести.

Но борзый старик оказался ухарем. Не моргнув глазом, он чуть отклонился, а когда нож стал возвращаться, перехватил руку и легко, без усилия, вынул из нее финку. Шило стоял теперь с пустыми руками и открытым ртом, а воровской шабер медленно вращался между пальцами у противника.

– Кит, – нехорошим голосом произнес Шило.

Кит секунду молчал, глядя на вращающийся нож, потом сказал с неожиданной робостью.

– Может, ну его в пень? Попишет, как пить дать.

– Не попишет, он фраер, – отвечал Шило.

Кит со скоростью, удивительной в такой гигантской туше, кинулся на врага, но сделать ничего не успел. Шило оказался прав, ножом старик не размахивал. Однако очень быстро и ловко поднырнул под бьющую руку и сам как-то коротко и ловко хлестнул уркагана по шее. Кит секунду стоял, словно зачарованный, потом медленно, как осыпающаяся гора, повалился на заплеванный ледяной пол.

Шпана повскакала с нар и в один миг обступила строптивца. На него глядели горящие злобой глаза, скалились щербатые рты, выплевывая грязную брань. Толпа в несколько десятков человек окружила старика, каждый был чем-то вооружен – ножом, кастетом, заточкой. Шансов у старого волка не было никаких. Ясно было, что воры, как дикие звери, готовы жизни отдать, лишь бы впиться врагу в горло. Страшный их круг не стоял на месте, он медленно, но неотвратимо сужался вокруг обреченного. Новобранцы глядели на происходящее с ужасом, старожилы – равнодушно. Они видели не одну такую смерть, для них тут ничего особенного не было.

– Стой, братва! – вдруг сказал старик звучным сильным голосом. – Нехорошо получается. Против правды идете, против веры воровской.

Таких слов от фраера никто не ждал. Уголовники на миг застыли в недоумении.

– А ты кто такой, что к тебе правду соблюдать? – наконец спросил авторитетного вида седоватый вор по кличке Камыш. – Ты простой фраер, воровская вера не про тебя писана.

– Я не фраер, – отвечал бородач. – Я фармазон, зовусь Василий Громов. Толкал рыжевье и сверкальцы. Фарт кончился, взяло меня ГПУ, тройка выписала десять лет, отправила на Соловки.

– Сколько ходок у тебя? – недоверчиво поинтересовался Шило.

– Ни одной, – отвечал Громов. – До семнадцатого года был я битый фраер, учитель французского языка, потом с голодухи пошел в фармазоны.

– Что-то ты поздновато масть сменил, – заметил Камыш.

– А куда деваться? – пожал плечами Громов. – Голод, сами знаете, не тетка и не двоюродная бабушка.

Уголовный народ, любящий острое словцо, засмеялся.

– Так чего ж ты хочешь? – спросил Камыш, немного мягчая.

– Вопрос не в том, чего я хочу, вопрос – чего вы хотите, – откровенно отвечал загадочный Громов. – Нравится пиджак – я разве против? Только отнимать не надо, нехорошо это, не по-божески.

– А как по-божески? – спросил Шило, нехорошо щерясь.

– А по-божески так: есть у тебя какое добро против моего?

Урки разочарованно заулюлюкали.

– Ты, дед, фуфло толкаешь, – грубо отвечал Шило. – Ну, имеется у меня полушубок, вон только что со студента снял, – и он показал на чахоточного юношу. – Но ты тут при чем? Неужели думаешь, я свой полушубок на твой спинжак менять буду?

Громов пожал плечами: зачем менять – сыграть можно. Он ставит пиджак, Шило – полушубок. Щипач покачал головой – полушубок против пиджака не пойдет, слишком маленькая ставка. Громов обещал добавить еще куртку и шерстяную фуфайку.

– И ботинки, – алчно сказал Шило.

– Может, тебе еще подштанники мои поставить? – улыбнулся старик.

– Да пошел ты!

– А чего, – не отставал Громов, – нюхни – хорошие!

Под радостный гогот шпаны раздали карты. Играли в буру. Игра шла упорная, видно было, что Шило в картах поднаторел. Вдобавок уголовная братва всячески пыталась помогать Шилу и мешала фармазону. Но Громов в карточной игре был явно не новичок, так что в конце концов роббер пришел именно ему.

Враз погрустневший Шило отдал полушубок Громову. Фармазон поискал глазами студента, подозвал его и торжественно надел полушубок тому на плечи. Тот заплакал от счастья и жарко пожал благодетелю руки.

– Ха, – развеселился Шило, – локш ты потянешь[12], фармазон! Я же с него эту шерсть снова состригу!

– Не имеешь права, – отвечал Громов строго, – полушубок выигранный и подаренный, отнимать нельзя.

Огорченный Шило куда-то исчез, за ним ушел и Кит. Урки глядели на фармазона с интересом.

– Не гнилой дедок, – слышались возгласы, – свой в доску!

Вскоре принесли обед. Распределением еды занимались тоже уголовники, так что обычным заключенным суп достался пустой, без трески, с одними разваренными овощами. Однако Громову, которого уже считали за своего, налили щедро, в два раз гуще против положенной пайки.

После обеда всех поделили на бригады и отправили в наряд или, как это называлось тут, уро́к. Нужно было валить лес, пилить его и сдавать кубами учетчику.

Василий Громов попал в бригаду с тремя урками. Старший, уже знакомый фармазону Камыш, пока они шли к лесу, ввел его в курс дела.

– С каждого кореша за день куб леса надо сдать, – говорил он. – Не сдашь – пайки не получишь. Так что совсем не работать нельзя. Но мы тут вот что придумали. Сдаем куб, десятник его отмечает, а потом тот же куб сдаем как новый. И так несколько раз, чтобы норму выполнить. При таком хитром подходе выходит намного легче.

– И не ловили вас? – покачал головой Василий.

– Кто нас поймает, мы же урки…

Однако, как говорят, и на старуху бывает проруха. Когда они явились к десятнику, им было объявлено, что отныне на каждом сданном кубе древесины будет ставиться клеймо, вроде печати – на спиле бревна. Таким образом, один и тот же лес уже не получится сдавать несколько раз.

– Хорошенькое дело, – озаботился Камыш, – и чего теперь?

– Теперь, урки, будете работать честно, – отвечал десятник.

Простодушные эти слова вызвали гогот у всей воровской шайки. Однако смех быстро стих и сменился озабоченностью.

– Ко псам! – раздраженно говорил Яшка-Цы́ган, кося черным лошадиным глазом. – Неужели же корячиться будем, как фраеры безответные?

– Баланду травишь, ботало[13] прибери, – оборвал его Камыш, – чтобы урки – да корячились на дядю Глеба?[14] Чего-нибудь да придумается.

Однако сходу ничего не придумалось, так что приходилось честно таскать на горбу лес и пилить его в удобные для учета кубы. Громов работал наравне со всеми и, несмотря на возраст, совсем как будто не уставал. Однако работа эта ему явно нравилась не больше, чем его уголовным корешам.

– А я думал, уголовные вообще не работают, – заметил Громов в короткий перекур. Шпана смолила цигарки, сам Громов от курева отказался, массировал мышцы – чтобы, как сам сказал, на завтра не болели.

– Это на материке, – отвечал третий блатной, имени которого несколько тугоухий фармазон не расслышал. На голове у него несколько косо сидела старая буденновка, невесть какими путями к нему попавшая. – Здесь попробуй откажись – могут и на Секирку послать, и в шестнадцатую роту определить.

Громов заинтересовался: что за шестнадцатая рота?

– Всего рот в лагере пятнадцать, а шестнадцатая, стало быть, выходит кладбище, – сказал безымянный. – Прижмуришься, как сегодняшний баламут, вот и погонят в шестнадцатую роту.

– А Секирка что такое?

– Секирка – это амбар, изолятор, – объяснил Цыган. – Смертельный номер, промежду прочим, парад-алле, многие оттуда вперед ногами выходят, а иные с ума спрыгивают.

– Н-да, – негромко пробормотал старый фармазон, – как говорится, не дай мне Бог сойти с ума… Нет, легче посох и сума…

– И посох тебе тут обеспечат, и суму и тюрьму, – отвечал Камыш и сплюнул на влажную, отмеченную снежными проплешинами землю.

Если бы не работа и не комары, вставшие на крыло с приходом весны, местную суровую природу можно было бы счесть почти идиллической – море, лес, чистый до прозрачности воздух, напоенный хвойным духом, огромные, в рост человека камни… Чем-то первобытным и в то же время величественным веяло от здешних мест. Становилось ясно, почему именно здесь пятьсот лет назад попечением святителя Филиппа воздвигнут был Соловецкий монастырь.

– Попы говорят, что Христос тут недалеко, – откровенничал Камыш. – А я чего-то не верю. Был бы тут Христос рядом, разве попустил бы такому зверству случиться? Кто только эти лагеря придумал, какой пес?

– Разные на этот счет есть мнения, – неожиданно отвечал Громов. – Одни считают, что англичане – во время Англо-бурской войны. Другие – что американцы во время Гражданской войны в США.

– А нам-то они на кой черт сдались?

– Чтобы от прогресса не отставать, – хмуро сказал старый фармазон. – Если какую гадость сами выдумать не можем – у других позаимствуем… Как говорил товарищ Ленин: учиться, учиться и еще раз учиться.

Между делом Громов поинтересовался, сколько в лагере длится рабочий день. Камыш отвечал, что день тут длится столько, сколько хозяин велит. По правилам – двенадцать часов, но обычно больше – и тринадцать, и четырнадцать…

– Короче, для нас Ногтеву ничего не жалко, – оскалил зубы Яшка-Цыган. – Хоть круглыми сутками гонять будут, пока кишками наружу не изойдем.

– До кишок наружу работать – вопрос не интересный, – задумчиво заметил старый фармазон.

Камыш согласился: о том и речь! Дело ведь не в трудовой норме, а в том, чтобы осужденные слишком долго тут не задерживались, быстрее места освобождали. А как освободить место, если, скажем, человеку пятнадцать лет выписали? Один способ – в шестнадцатую роту его спровадить.

Во время очередного перекура Василий Громов поделился своими соображениями с братвой.

– Я вот что подумал, – негромко сказал он. – Клеймо на кубах – это, конечно, неприятно. Но кто мешает его стесать?

– Как срезать? – не понял безымянный урка.

– Шабером, – терпеливо отвечал Громов. – Ну, или топориком. Чик – и нету. И можно опять сдавать, как новый.

Цыган посмотрел на него с восхищением: а у тебя, фармазон, мозги не из ваты сделаны! Верно маракуешь, глядишь, братве и впрямь послабление выйдет. Камыш кивнул: ничего себе идея. Неизвестно, какое там выйдет послабление, но попробовать не мешает.

Теперь оставалось только отвлечь охрану, пока они будут срезать штампы, но это ловкий Цыган взял на себя. Был ли он натуральным ромалом[15], или это только прозвище было такое, но обаяние имел нечеловеческое – на трех цыган хватило бы. Завести разговор, угоститься за чужой счет папироской, да хоть хором «Интернационал» попеть – все это было к Яшке-Цыгану. О своем обаянии он знал и умело им пользоваться – часто в не совсем гуманных целях. Но никто его не упрекал – есть у человека талант, так почему бы не пользоваться?

Благодаря новой технологии работали они теперь гораздо меньше, а если уж быть совсем откровенным, просто били баклуши во всю мочь. Поэтому до конца дня совершенно не устали.

Вечером, как и прочие заключенные, вернулись в собор. Опять уголовники разнесли еду, или, как здесь говорили, шамóвку. Пошамав, старый фармазон завел разговор с Яшкой-Цыганом: он хотел уяснить внутреннее устройство лагеря.

– Да какое там устройство, одна мура, – мрачно отвечал Цыган. – За что боролись? За уничтожение эксплуататорского класса. Что имеем? Тот же самый класс, только вид сбоку. Раньше нас буржуи с дворянами по камере гоняли, теперь – ГПУ. У нас тут такие классы – царизму не снилось. Во-первых, администрация…

Он стал загибать пальцы, словно боялся, что кого-то забудет. Начальника лагеря Ногтева Громов уже видел. Этот просто псих, у него семь пятниц на неделе – то застрелит кого мимоходом, то всех от работ освободит. Пропойца, но в гневе страшен. Как напьется, непременно начинает палить по заключенным. Стреляет метко, даже когда выпивши. Так что увидишь, Гром, пьяного Ногтева – беги куда глаза глядят.

Есть еще его заместитель Э́йхманс, тот из чухны. Хлебом не корми – только дай, чтоб перед ним строем прошлись, да еще и печатая шаг. Человек не то, чтобы сильно злой, но какой-то деревянный и вовсе бесчувственный. Все у него должно быть по правилам, по уставу. А не будет по уставу – волком взвоешь.

– Все, в общем, крокодилы, – откровенничал Цыган. – Но из верхних самый злой – начальник административной части Васько́в. Он вам по прибытии перекличку устраивал, помнишь такого?

Фармазон вспомнил плотно сбитого человека без лба и шеи, с тяжелой небритой нижней челюстью и отвисшей губой. В лоснящихся щеках его прятались маленькие подслеповатые глазки, пронзительно глядевшие на новых осужденных. От взгляда этого стыла кровь даже в воровских жилах.

– Есть еще начальник Первого отдела Баринов… – продолжал Яшка, но тут его прервал староста.

– Глохни, Цыган, всю плешь проел своим звоном!

Сказано было нехорошо, со злостью. и Яшка умолк, покосился на старосту, который лежал через нары, скорчившись в три погибели. Осторожно подошел, склонился на старостой, обменялся парой слов, отошел обратно. Сокрушенно покачал головой.

– Плохо дело, – сказал, – крючит Бобра. Пузо ноет – сил нет.

– Может, на дальняк ему? – предложил Камыш.

– Да вроде похéзал[16], а все равно болит, пес, – отвечал Цыган. – К Машке Николаевне, может, попробовать?

– Что за Машка Николаевна? – заинтересовался Громов.

Тут Яшка оживился, заговорил, поблескивая глазами:

– Начальница санчасти это. Такая, я тебе скажу, шикарная шмара, умереть – не встать. Но при этом и человек не поганый, помогает, чем может. Одна у нас беда: пилюлек с материка не завозят, лечить нечем.

– Чем же она ему поможет – без пилюлек? – скептически поинтересовался Громов.

Цыган на это только плечами пожал – а пес ее знает. Врач все-таки, должна помочь.

Староста снова застонал на своих нарах, держась за живот. Вокруг уже столпились сявки[17], угодливо советуя самые разные методы избавления от боли: выпить горячего чифирю или, напротив, приложить к животу холодненькое. Громов решительно поднялся и двинул к больному, растолкав доброхотов.

– Ну-ка, покажи язык, – потребовал фармазон.

Староста поглядел на него с подозрением: зачем тебе мой язык, ты что, фельдшер? Но Громов был не настроен дискутировать. Осмотрев язык и глаза больного, он отрядил шныря[18] на хоздвор – за углем.

– Уголь, – объяснил он заинтригованной общественности, – является отличным сорбентом. Прекрасно фильтрует яды, очищает печень, успокаивает селезенку.

– Брешешь, – не поверил какой-то шкет, – простой уголек?!

Камыш дал ему леща и объяснил, что так разговаривать не след. Если сказал ученый человек, что помогает, значит, помогает. Пока бегали за углем, старый фармазон понажимал Бобру какие-то точки на теле, потом переплел ему сложным образом пальцы на руках и велел так держать, дыша животом.

Когда вернулся шнырь с углем, староста чувствовал себя уже значительно легче. Забросив в рот кусочек угля и запив его водой, он улегся на свою шконку и блаженно проговорил, глядя на неожиданного спасителя:

– От души, фармазон… Одолжайся, кури!

И протянул ему пачку папирос «Ира». Громов вежливо вытянул две штуки, спрятал в картуз, кивнул в знак благодарности и вернулся к приятелям.

– Ну, Гром, ты жучара, – радовался Яшка. – Как ты его – тык, мык, угольку в афишу, готово дело! Теперь нам Бобер по гроб жизни обязан будет. Старосту в корешах иметь – чистая лафа, режим нарушать можем… Пусть и по мелочи, а все равно приятно.

Поздно ночью, когда весь собор, а правильнее сказать, барак уже спал, Громов, который, по обычаю фармазонского племени, дремал очень чутко, внезапно ощутил рядом с собой некое присутствие. Одним ощущением, однако, дело не ограничилось. В темноте под ним – а Громов спал на втором ярусе – раздался тихий шепот:

– Ваше превосходительство… Нестор Васильевич…

Громов вздрогнул и посмотрел вниз. Там, на нижнем ярусе, смутно белело в темноте чье-то незнакомое лицо.

В детстве еще, в далеком, туманном, когда матушка вечером садилась рядом с маленьким Ониськой, подтыкала ему одеяло и крестила на сон грядущий, уже тогда Онисим Сергеевич Куприн знал, что человек он необыкновенный и ждет его необыкновенная же жизнь.

Мамаша-покойница при всяком случае говорила ему:

– Ты, Ониська, ничего не бойся, над тобой ангел-хранитель летает. Очень это сильный ангел, фамильный, по наследству нам от предков достался. Он тебя от любой беды убережет, главное – крылышки ему слишком уж не утруждать.

Мысль, что у всех прочих ангелы обычные, а у него – особенный, сильный – очень нравилась Онисиму. И крылышки ангелу утруждать он никак не собирался. В его понимании это значило не бузить, против властей не идти, а жить как живется, спокойным, ровным ходом, а уж ангел сверху как-нибудь все должным образом упромыслит.

Закончив ремесленное училище, Онисим Куприн должен был по фамильной части пойти – а именно, в портные. Однако ко времени, когда он вырос, частные портные не то, чтобы не пользовались популярностью, но уж больно велика была конкуренция – особенно же с готовым платьем, которое выпускали разные фабрики. Подумал Онисим, покумекал, да и отправился служить в полицию. Глаз у него был зоркий, нога легкая, вот он и решил стать филером.

Разумеется, профессия эта была серьезная и требовала особого обучения. Ну, и не страшно, учиться ему было не впервой. Конечно, филер – это вам не простой осведомитель, тут отбор был строгий. Но и здесь ангел ему помог.

Филеров в Охранное отделение отбирали из числа честных, тверёзых, смелых, ловких, сообразительных, выносливых, терпеливых, настойчивых, осторожных – и с неприметной внешностью к тому же. Всего этого в избытке было у Онисима Сергеевича, в особенности же – неприметная внешность, тоже, видимо, навеянная ему с детства ангелом-хранителем.

Довольно быстро достиг он унтер-офицерского чина. Впрочем, в профессии его филерской дальше пойти было почти невозможно, но его и это устраивало. Куприн не знал, как отнесется к его новому ремеслу ангел-хранитель – все же работа беспокойная и рискованная, хоть и на службе государю-императору. Но, судя по всему, ангела он не слишком обеспокоил и крылышек его не утруждал. Впрочем, так казалось ему только поначалу. Однако вскорости случился февральский переворот. Здание государства, казавшееся незыблемым, вдруг покосилось и осело. Вместо государя-императора образовался какой-то, прости Господи, адвокат Керенский, именовавшийся теперь Председателем Временного правительства. Обнадеживало только, что правительство звалось временным. По мнению Онисима Сергеевича, это должно было означать, что очень скоро правительство это бесстыжее благополучно прекратит свое существование и снова все вернется на круги своя.

Ожидания оправдались только наполовину. Временное правительство, и точно, приказало долго жить, однако как было уже не стало. Вместо этого к власти пришли богомерзкие и богопротивные большевики. Поначалу это Онисима Куприна не очень-то испугало. Чего ему бояться, в самом-то деле – филеры при любой власти потребны!

Но оказалось, что у новой власти своих топтунов довольно. Причем все они – люди положительные, надежные, из рабочих и крестьян. А Куприн рылом не вышел, да и откуда было ему взять трудовое рыло, если сам он – родом из мещан.

Ну, ничего, отошел на время в тень, вернулся к делу отчич и дедич, стал, то есть, людей обшивать, строить им из пролетарской хлопчатобумажной материи брюки да пиджаки. Таким образом он надеялся продержаться до лучших времен – не могут же, в конце концов, люди ходить голыми, хоть бы даже они и три раза большевики!

Но, видно, революция не прошла для ангела-хранителя даром, подломились его крылышки, не мог уж он прикрывать Онисима Сергеевича всего, с ног до головы – то рука высунется, то нога, а то и вовсе такое место, что ни в сказке сказать, ни в приличном обществе продемонстрировать.

В результате мистических нестроений какой-то соседский пролетарий опознал в Куприне филера да и сдал в ГПУ. И сколько ни уговаривал Онисим Сергеевич господ чекистов, сколько ни объяснял, что ведь это он без всякой задней мысли, и раньше никто не ждал революции, а устраивался, как мог – никакие оправдания не подействовали. И послали его, как контрика или, правильнее сказать, каэра, прямым ходом на Соловки.

Здесь он, признаться, доходил[19] уже второй год и морально готов был в ближайшее время, может быть, и вовсе копыта отбросить, как вдруг очнулся его ангел-хранитель, встрепенулся да и заново осенил его защитным крылом. С новым этапом явился в Соловки человек, на которого теперь Онисим Сергеевич возлагал огромные надежды, а именно – его превосходительство действительный статский советник Нестор Васильевич Загорский.

– Какой еще Загорский, – с недоумением переспросил Громов, свешиваясь к Куприну с нар – какой Нестор Васильевич? Перепутал, видно, братец. Меня Василий Иванович зовут, фамилия Громов.

Да уж знаем мы, какой вы Громов, хотел было ответить Куприн, но тот ответить ему не дал: упреждающе зажал рот ладонью.

– Не здесь, не сейчас, – прошептал он. – Завтра поговорим.

Подъем был в шесть утра. Невыспавшиеся, голодные, так и не отдохнувшие толком, заключенные уныло сползали с нар. Кому хватало сил, шли умываться, кому не хватало – тоже шли: их пинками гнала охрана, приговаривая «нечего тут вшей разводить», хотя вшей на нарах уже было столько, что новые бы туда никак не влезли. Странно было, как рядом со вшами на нарах еще помещаются люди.

Больше всего насекомых гнездилось на шпане. Блатари щелчками сбивали с себя кровососов, норовили попасть в каэров и бытовых, говоря при этом что-то вроде «вша фраера любит» и «ударим вшой по контрреволюции и саботажу».

Даже Громов с большим неудовольствием снял с пиджака несколько этих отвратительных насекомых.

– Как же вы с ними боретесь? – спросил фармазон у Яшки-Цыгана.

– В пояс кланяемся да молимся – вот так и боремся, – пошутил Цыган, отстреливая очередную вошь с рукава прямо в морду какого-то новоприбывшего бытовика. Тот с негодованием потер лицо, но возмущаться не решился. – Вообще-то дезинфекция должна быть, но мы эту дезинфекцию только по большому ужасу видим – когда комиссия с материка приезжает.

Громов спросил, нельзя ли купить в лагере керосина или дегтярного мыла.

– За деньги нельзя, по блату – можно, – загадочно отвечал Яшка.

Собеседник заинтересовался: что за блат такой и с чем его едят? Яшка объяснил, что блат – это хорошие отношения с администрацией и с людьми, которые на нужных должностях сидят. Есть у тебя блат – получишь и то, чего нельзя. Нет блата – не дадут даже то, что обязаны дать.

– Понятно, гуаньси́[20], – загадочно заметил Громов.

– Как сказал? – удивился Яшка, но тот повторять не стал, а спросил, какая у Яшки на воле была воровская специальность.

Цыган с удовольствием отвечал, что он – специалист широкого профиля. По молодости лет брал все, что плохо лежит, даже и коней уводил, отчего и получил свою кличку. А в последние годы сколотил шайку форточников, где был мозговым и деловым центром.

– Масть не то, чтобы сильно уважаемая, но уважаемых на Соловках почти не держат, – объяснял Яшка. – Серьезные паханы здесь загибаться не хотят, подмазывают следователя или суд, и сидят на большой земле. А у нас тут так, мелочь; как в старину говорили: не урки, а оребýрки[21].

Громов покивал головой: это все прекрасно, одно непонятно – как быть со вшами?

– Вошь – не самое страшное, – отмахнулся Цыган. – Напьется крови и отвалится. Главное, чтоб не тифозная была: тогда кранты, а жмуриков братва не уважает. Сейчас потеплее станет, клюква пойдет, можно будет ей мазаться – вошь от клюквы когти рвет[22]. Тут еще одна беда имеется – гнус, комарье. Вот это зверь серьезный, дырки в живом человеке прогрызает.

И Яшка рассказал, что едва ли не самой страшной соловецкой пыткой считается, когда ставят «на комарика». Если, скажем, человек от работы отказывается или другим каким образом против начальства бунтует, так его раздевают догола, привязывают к дереву или столбу, и так оставляют – гнусу на съедение. Не все до утра доживают, особенно которые с больным сердцем. Зато дисциплина в ротах резко идет вверх…

Тут Яшка прервался, секунду молчал и вдруг цепко схватил за ухо заключенного в серой студенческой тужурке, который вился неподалеку.

– Ты чего тут поднюхиваешь, бес?

– Я… я к его благородию… – заюлил Куприн, а это был, разумеется, он.

– Оставь, – поморщился Громов, – пусть. Это мой человек.

Яшка кивнул понимающе.

– Шестерка? Тогда конечно, тогда другой коленкор. Пусть будет. Только держись подальше, смердит от тебя, как от козла.

И давши легкого пинка, отправил Онисима Сергеевича на подобающее, по его мнению, расстояние. Тот, оглядываясь на Громова, потрусил на улицу. Старый фармазон поднялся и пошел за ним.

Когда он вышел из собора, Куприн переминался саженях в пятнадцати. Зашли за угол, чтобы не мозолить глаза.

– Вы, милостивый государь, кажется, меня знаете, – негромко сказал Громов-Загорский, пока Куприн жался рядом с ним в своей дырявой тужурке – единственном, что у него было теплого. – Однако я вашей физиономии не припоминаю, как ни стараюсь.

– И не можете припомнить, – отвечал Куприн, несколько лебезя, – никак не можете. Потому что кто вы, и кто я? Вы – его превосходительство, действительный статский советник, с министрами и князьями на короткой ноге, а я простой агент Охранного отделения, где же вам меня помнить!

– Ах, вот оно, – кивнул Нестор Васильевич, – кое-что начинает проясняться. А я, видите ли, здесь под чужим именем и с вымышленной биографией.

– А уж я понял, – перебил его филер, – отличнейшим образом понял! И более того, позвольте выразить свое искреннее восхищение. Как вы тут всем уши-то лапшой залепили, а? Уж разрешите как коллега коллеге сказать – высокий класс, очень высокий.

Нестор Васильевич чуть заметно поморщился – видно было, что его эта встреча с «коллегой» совершенно не радует. Однако они оказались товарищами по несчастью и просто оттолкнуть человека было положительно невозможно…

– Никак невозможно, ваше превосходительство, – согласился филер. – И по человечеству нельзя и потому хотя бы, что я знаю, зачем вы тут явились.

Загорский посмотрел на Куприна крайне внимательно.

– Знаете? – переспросил Нестор Васильевич. – Откуда же вы можете знать?

– Да уж знаю, – закивал головой Онисим Сергеевич, потом оглянулся по сторонам и понизил голос. – Сведущие люди говорили, что вы с советской властью общий язык нашли. И даже кое-какие услуги ей оказываете…

Нестор Васильевич только плечами пожал: что за бред, какие услуги?

– Люди говорят, – не отставал Куприн, – а люди зря болтать не станут. Я как понимаю ваше появление тут? Я так понимаю, что, сговорившись с большевиками, вы решили внедриться в самое логово бандитизма и контрреволюции – то есть на Соловки. Чтобы, так сказать, вскрыть гнойник в самом сердце. И не побоялись, что узнают, смелый вы человек. Потому что если урки вас узнают, так живого места от вас не оставят, и никакие ваши китайские штучки не помогут.

Нестор Васильевич молча смотрел на хитрого идиота, стоявшего перед ним, и сердце его жгло раскаленным железом. Какие только глупости не лезут в человеческую голову! Однако, если филер проболтается, если он случайно выдаст свою дурацкую версию, тогда, действительно, лагерная судьба Загорского может оказаться короткой и незавидной…

– Никуда я не проник, – сказал он с легким раздражением. – Просто так сложились обстоятельства.

– Само собой, обстоятельства, само собой! – радостно закивал филер. – Это уж как водится. Обстоятельства – они всегда складываются, а сам-то человек тут и вовсе не при чем.

Несколько секунд Нестор Васильевич стоял молча, что-то прикидывая. Потом снова взглянул на собеседника.

– Ладно, – сказал он, – чего вы хотите?

Люди добрые, а чего это такого мог хотеть Онисим Сергеевич? Ничего такого он хотеть не мог! Другое дело, он ведь понимал, что Загорский не останется в этой каторжной дыре до конца жизни, он наверняка сбежит. Вы скажете, что с Соловков сбежать нельзя, не было еще таких случаев, а тех, кто все-таки пытался, тех все равно ловили и ставили к стенке, чтобы другим неповадно было. Но то ведь другие, а не Загорский!

Таким образом, господа хорошие, что мы имеем в сухом остатке? В сухом остатке мы имеем действительного статского советника, который зачем-то явился, как Иисус Христос, в адскую яму Соловецкого лагеря особого назначения. Зачем он явился, и что за дело тут его держит, это Куприну неизвестно и, между нами говоря, не сильно интересно. Но он, Куприн, очень хотел бы, чтобы Нестор Васильевич успешно обустроил тут все свои дела, какие бы они ни были. И когда он эти дела наконец закончит и направится восвояси, пусть возьмет с собой на волю и его, недостойного Онисима Сергеевича. А пока они тут оба в лагере, хорошо было бы, чтобы Загорский помогал бы Куприну, защищал его и подкармливал, или, как говорит шпана на своем языке, чтобы грел. И за это он, Куприн, обязуется держать язык за зубами и оказывать Нестору Васильевичу содействие в его тайной, но многотрудной миссии.

– Ну так что, по рукам? – спросил Куприн, завершая свою речь.

Нестор Васильевич посмотрел на него весьма холодно.

– Вы, Куприн, все-таки знайте границы. Что за манеры у вас – сначала шантажировать, а потом – по рукам?

Филер пожал плечами: манеры, как манеры, никто еще не жаловался. Ну, а если его превосходительство не хочет, можно и не по рукам. Пусть просто поклянется.

– Клясться я не буду, – отвечал Нестор Васильевич, – ибо сказано: «да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого». Довольно с вас моего слова дворянина.

Куприн кивнул и вздохнул тяжело. Кому другому, конечно, он бы не поверил, но Нестору Васильевичу верит, как родному. Потому что у его превосходительства такая репутация, такая репутация – страшно даже представить, чтобы в репутации этой кто-то усомнился.

– Ну, довольно, – еще более сухо заметил Загорский. – Идемте в дом, утро вечера мудренее. А вас я попрошу держать язык за зубами – теперь это в ваших собственных интересах.

И они пошли к собору, где по удару рельсы уже строились лагерные узники…

Когда их под конвоем вели из лагеря на общие работы, Загорский стал свидетелем удивительной картины. Выстроившись в ряд, с десяток оборванных заключенных хриплыми голосами что-то нестройно орали.

Загорский прислушался и брови его полезли вверх.

– Это есть наш последний и решительный бой… – беспорядочно, задыхаясь, как от астмы хрипели заключенные, а один все время подвизгивал. – С Интернациона-а-алом… воспрянет род людской!

– Это что еще такое? – спросил Нестор Васильевич изумленно.

– Это гимн нашей родной отчизны, так ее и растак, – хитро улыбаясь, отвечал Яшка-Цыган. – Называется «Интернационал». Ты парняга вроде культурный, такие вещи должен знать.

Загорский отвечал, что прекрасно знает, что такое «Интернационал». Но почему его распевают заключенные?

– Воспитательная мера такая, – объяснил безымянный уголовник, он же Пичуга. – Против дисциплины пошли, теперь воспитываются. До вечера так будут петь. Точнее, пока не лягут.

– А если не петь?

– Кончить могут, – отвечал Пичуга. – Без суда и следствия причем, власть-то у нас тут соловецкая. И ладно бы просто кончить – запытают до смерти. Да и смерть сама по себе – тоже дело разное. Бывает смерть такая, а бывает и вонючая. Вот месяц назад взяли трех фраеров, раздели догола и загнали в парашу стоять. Двое ничего, а один задохнулся. То есть не то, чтобы совсем задохнулся, а просто сознание потерял. Упал в го́вны выражением лица и там окончательно копыта и отбросил – во славу Советской власти и лично товарища Рыкова[23].

Однако внимание Загорского уже отвлекла новая экзотическая фигура. По лагерю, не торопясь, шел молодой брюнет, одетый несколько пестро, но с претензией. Голову его венчала фетровая шляпа, тело от ветра защищало теплое черное пальто, шею опутывало шелковое кашне. Слегка подкачали брюки – они были с пузырями на коленях. Зато в руке у лагерного франта вращалась элегантная тросточка.

Модник пересекся взглядом с Загорским, за пару секунд осмотрел его с головы до ног и равнодушно пошел дальше.

– А это кто такой?

– О, это… – по лицу Яшки разлилась блаженная улыбка. – Это Миша Парижанин. Козырный фраер, гужуется при ХЛАМе.

Загорский не совсем понял, о чем речь, пришлось разъяснять. ХЛАМ – так называлось сообщество художников, литераторов, актеров и музыкантов, образованное в Соловецком лагере. Основной его деятельностью были театральные представления.

– Так у вас и театр есть? – удивился Нестор Васильевич.

– Три театра, – с восторгом отвечал Цыган, – три. «Театр Культа» – это администрация. «ХЛАМ» – бытовики, каэры и прочие мелкие фраеры. «Свои» – там блатата, жиганы и урки, как есть все свои.

– И какой же лучше?

Яшка озадаченно переглянулся с Камышом.

– Все лучше, – неожиданно сказал Пичуга, до сего момента молчавший. – «Свои» – это жизнь воровская, малинная, ну, и лагерная, само собой. А которые хламовцы – там жизнь красивая, шикарная, там классика. Ну, и лагерь тоже, конечно.

– И что же, сил хватает после работы представления ставить? – не поверил Нестор Васильевич.

– У кого как, – весело отвечал Цыган. – Особо ценные фраерские кадры вроде режиссеров, драматургов и актеров от работы освобождаются.

– Совсем?

– Совсем. Театр – ихняя работа.

Загорский только головой покачал. Это было поистине удивительно. Из того, что он видел на Соловках выходило, что главной задачей администрации было поскорее отправить на тот свет как можно больше заключенных. С чего вдруг им дался театр?

Братва с охотой объяснила ему, что поначалу театр делался для показухи, для туфты – что вот, мол, не только на тот свет загоняем людей, но и развлекаем их при этом. Идейно, понимаешь ты, развиваются, растут над собой заключенные. Однако дело неожиданно пошло. Театр полюбили и заключенные, и начальство. А поскольку после двенадцати часов работы в лесу или в торфяном болоте репетируется и правда не очень, решили наиболее ценные кадры освободить от производительного труда.

– Любопытно, – кивнул Загорский. – Так где, говорите, живут эти слуги Мельпомены?..

Рабочий день, благодаря выдумке Нестора Васильевича и в этот раз прошел не слишком обременительно. Срезание клейма с дерева и выдача старого куба за новый не вызывала у приемки никаких подозрений. Главное было, чтобы стрелки-охранники под ногами не путались.

– Нам тебя Бог послал, Василий Иваныч, – радовался Яшка-Цыган, привалившись к дереву и блаженно щелкая семечки, которых у него был полный карман – выиграл накануне у какого-то лопуха.

– Бог-то Бог, да и сам будь неплох, – раздумчиво замечал Камыш. – Тут главное – братве не проболтаться. Если все так делать начнут, начальство непременно просечет.

Вечером после ужина, который благодаря заботе шпаны был у Загорского вполне терпимым, к нему осторожно приблизился Куприн.

– Позвольте обратиться, вашество? – елейно проговорил он, косясь, нет ли поблизости Яшки.

Нестор Васильевич подошел к старосте, спросил может ли он прогуляться возле собора.

– Отбоя не сигналили пока, – отвечал тот, – но далеко не ходи, чтоб перед начальством не отсвечивать.

Загорский и Куприн вышли на улицу, их обволок влажный холодный туман.

– Как покушали, господин Загорский? – с ехидцей спросил филер. И, не дожидаясь ответа, молвил: – Покушали, покушали, я видел. А вот я, между прочим, с голоду загибаюсь.

– Баланда на всех одна и та же, – сухо заметил Загорский.

– Да ведь это как налить, как налить! – встрепенулся Куприн. – У вас в баланде и рыбочка плавает, и мясцо попадается, а у меня – отвар один да полкартошки. Запас хлебушка слопал я первый же день, следующий только через неделю будет. А вы тут ходите гоголем.

– Чего же ты от меня хочешь? Чтобы я тебе из свой миски наливал?

Онисим Сергеевич огорчился: зачем же так грубо? Они же теперь, так сказать, товарищи по оружию, у них одна цель.

– Кстати, о цели, – перебил его Нестор Васильевич. – Известно ли вам что-нибудь о некоем Арсении Федоровиче Алсуфьеве?

– Бытовой, политический, каэр? – деловито спросил Куприн.

– Каэр.

Куприн задумался. С каэрами хуже всего. Их тут как мух, если лично человека не знаешь, поди найди. На общей перекличке разве что… Но это надо быть уверенным, что он с тобой в одной роте. Но даже если и так, ты-то сам в строю стоишь, так что если не прямо рядом с тобой, не увидишь человека ни за что.

Нестор Васильевич в задумчивости почесал подбородок, потом поднял глаза на Куприна. Лицо того бледно плыло в тумане и казалось непропеченным блином, лишенным человеческих черт.

– Могу ли я попросить, чтобы вы, используя ваш профессиональные навыки, попытались найти Алсуфьева на территории лагеря?

– Ох, ваше превосходительство, боюсь вас огорчить, – покачал головой собеседник. – В лагере – тысячи человек, разбросаны по разным местам, по разным ротам. Где тут найти одного, если не имеешь доступа к документам? Тут надо бы с высшим начальством дружбу завести.

– И на какой же почве, по-вашему, мог бы я завести с ними такую дружбу? – полюбопытствовал Загорский.

– А мне-то откуда знать? – развел руками Онисим Сергеевич. – Я человек маленький, моя хата с краю. Такие вопросы только вам доступны, у вас ум великий, стратегический.

– Видите ли, Куприн, – раздельно, не торопясь заговорил Нестор Васильевич. – Вы были совершенно правы, предполагая, что я не захочу оставаться здесь надолго. Как я и обещал, уходя отсюда, я возьму вас с собой. Но произойдет это не раньше, чем мы найдем Алсуфьева…

С этими словами Загорский развернулся и пошел обратно в собор. За ним, что-то суетливо и горестно бормоча себе под нос, поспешал бывший филер.

Князь М-ов проснулся от сильной боли в сердце. Казалось, его проткнули раскаленной иглой и теперь возили эту иглу туда и обратно, а сердце исходило смертным ужасом и тоской. Это было страшно и странно, потому что, несмотря на возраст и перенесенные лишения, сердце у князя было здоровое и никогда его не беспокоило.

Боль, впрочем, утихла, едва только князь открыл глаза. Некоторое время он лежал, глядя в холодный потолок кельи. Сердце больше не болело, зато явственно дал знать о себе мочевой пузырь. По договоренности с соседями парашу они в келье не держали. Люди здесь жили интеллигентные и полагали невозможным справлять нужду у всех на глазах, словно какая-то шпана. Если кому приспичило, человек вставал даже ночью и шел в отхожее место или, как его тут называли, на дальняк.

Князь был уже человеком в возрасте, а потому в туалет вставал два, а иной раз и три раза за ночь. Но не роптал. Да и на кого было роптать? На старость, на здоровье, на законы природы? Надо было радоваться, что его, бывшего, и более того – каэра, вытащили из общих бараков, назначили артистом и поселили в келье на несколько человек. Далеко не все господа артисты могли похвастаться благородным происхождением, хотя почти все были люди приличные, если такое слово вообще применимо к артистам. Впрочем, и артистами они ведь стали по несчастью – чтобы избежать тяжелой лагерной судьбины. В любом случае, соседи ни в какое сравнение не шли с ужасными уголовниками, вместе с которыми жил он первые недели пребывания в лагере, пока его не заприметил Миша Егоров, он же – Парижанин.

– Прекрасный образчик аристократической дегенерации! – воскликнул Миша, и судьба князя была решена.

Сам Миша, происходивший из купцов, большого пиетета в аристократии не питал и звал князя то боярином, то бароном-изгнанником. Но М-ов терпел это с поистине христианским смирением. Какая разница, как зовут, лишь бы держали подальше от уголовной братии!

Сегодня, как и во все другие ночи, князь поднялся с постели, надел брюки, свитер, сильно поношенное, но крепкое еще пальто неразличимого оттенка и направился к так называемому центро-сортиру, который устроили уголовники в здании полусгоревшего Настоятельского корпуса. Сортир находился метрах в двухстах, которые князь намерен был преодолеть за пару минут бодрой старческой трусцой.

По дороге почудилось князю, что за спиной его шмыгнула какая-то тень. Князь оглянулся на ходу, но в слабом свете ущербной луны ничего не увидел. Князь был человек верующий, а, следственно, не суеверный. В привидения он не верил, а посему уверенно продолжал свой путь.

Добравшись, наконец, до центро-сортира, князь встал над надлежащей дыркой, расстегнул брюки и собрался с чистой совестью сделать то дело, которое равно предписала природа и аристократам и последним уголовникам.

Внезапно за спиной его раздался какой-то шорох. Князь захотел было повернуть голову, но не успел – уши его заполнил мерзкий звук протыкаемой плоти.

Он все-таки пытался еще повернуть голову и посмотреть, что это там происходит, за спиной, но не мог: что-то мешало ему. Спустя пару секунд он ощутил, что в груди возникло какое-то странное неудобство. После этого князь почувствовал неприятную слабость в ногах. Он в недоумении опустил взгляд на грудь и увидел, что из нее торчит, тускло поблескивая, кусок длинного и узкого клинка.

– Господа, – хотел сказать князь, – что происходит?

Он хотел добавить еще, что тут какая-то ошибка, но губы не повиновались ему. В груди неожиданно сделалось очень жарко. Князь увидел, что лезвие, словно змея, уползло назад, в его тело. Внезапная ослепительная догадка озарила сознание. Князю, наконец, сделалось все совершенно ясно. Более того, он понял все обо всем, понял даже про жизнь не только свою, но и всего человечества. Но сказать, увы, ничего уже не смог.

Глаза его заволокла тьма и тело, повинуясь легкому дружескому толчку сзади, повалилось в выгребную яму…

Страшная, позорная гибель князя М-ова не только ужаснула сокамерников, но и нанесла тяжелый удар по соловецкому сообществу художников, литераторов, актеров и музыкантов – он же ХЛАМ. Князь исполнял возрастные роли – начиная от благородных отцов и заканчивая сатирическими портретами зарубежных президентов и иностранных шпионов. Гибель князя поставила под удар планируемую через неделю премьеру, не говоря уже о более далеких перспективах.

– Жаль старика, но незаменимых у нас нет, – с подобающей случаю печалью сказал режиссер Глубоковский и временно ввел на его роль другого артиста, Ивана Калитина, который хорошо знал текст.

Бенефис Калитина закончился не менее печально: после первого же спектакля в новой роли его тоже зарезали под покровом ночи.

После двух подряд убийств взбесилась администрация в лице Васькова. Убивать заключенных без суда и следствия могло только начальство, в крайнем случае – уголовники с санкции того же самого начальства. Смерть, не согласованная с вышестоящими инстанциями, как бы демонстрировала, что не все тут зависит от ОГПУ, а неожиданные свободы прорываются в лагерь хотя бы в таких страшных и нечеловеческих формах.

Васьков вызвал к себе Мишу Парижанина, который отвечал за ХЛАМ перед администрацией. Миша стоял навытяжку перед всемогущим начальником административной части. Дебелое чудовище пронзительно глядело на него из-под тяжелых бровей маленькими, как у лесного кабана, и такими же яростными глазами.

– Кто убил? – спросил Васьков.

Миша развел руками.

– Родион Иванович, откуда же мне…

– Молчать, – сказал Васьков. – Молчать.

Он встал из-за стола и обошел вокруг Егорова. Родион Васьков не был таким уж безумно толстым и не был высоким, но на общем фоне соловецких доходяг казался каким-то сказочным великаном. Возможно, он даже не был таким уж жестоким, однако зная, что начальник административной части в любой момент может отправить человека на тот свет, перед ним трепетали все заключенные – кроме, может быть, политических. Но у тех, как известно, был особый счет, они не боялись даже Ногтева.

– Кто убил, мы найдем, – проговорил Васьков хмуро. – Но театр должен работать.

– Само собой, Родион Иванович, – заговорил Миша, но опять ему не дали закончить. И он, признаться, был этому даже рад, потому что сам еще не понимал, как же будет работать театр без князя.

Васьков сказал, что премьера должна выйти вовремя. Ее ждут не только заключенные, черт бы с ними – премьеры ждет администрация.

– Сделаем все, что возможно, – бодро заявил Егоров.

– Что возможно, и что невозможно, – отчеканил Васьков. Он еще раз обошел вокруг Парижанина и внезапно сказал: – И кстати, хватит с нас каэров. И так слишком много их у вас в труппе. Не театр, а контрреволюция и саботаж.

– Но, Родион Иванович… – Миша не на шутку растерялся. – Кто же будет играть иностранцев, аристократов и прочую нечисть? Уголовники не потянут. Откуда же брать артистов?

– Думайте, заключенный Егоров, на то вам и мозги даны, – отрезал Васьков.

Выйдя от начальника административной части, Миша схватился за голову.

Чего вдруг Васьков, которому столько же дела было до каэров, сколько до американских индейцев, решил отстаивать революционные идеалы, понять было никак нельзя. Даже замначальника по воспитательной части Коган, к которому Васьков всегда прислушивался, ничем помочь театру не смог.

– Взбесился, – жаловался он Мише, – просто взбесился наш орангутан.

И хотя обычный орангутан рядом с Васьковым казался верхом утонченности и изящества, но Парижанин все-таки надеялся на свое обаяние и деловитость.

– Уломаю, – говорил он товарищам по ХЛАМу, – заговорю до смерти.

Однако после разговора с Васьковым стало ясно, что никого он не уломает. В жизни Миши это был второй случай, когда ему не удалось уговорить собеседника. Первый имел место во время заседания Коллегии ОГПУ, которая и отправила его на Соловки.

Вы, конечно, спросите, чего вдруг Мишиной личностью занимался верховный орган карающего меча Коммунистической партии? Вопрос непраздный. Папаша Мишин был московским купцом, сам же Миша, обладавший сверхъестественным нюхом, в 1917 году неожиданно для всех вступил в партию большевиков.

– Что ты делаешь, сынок?! – согласно семейной легенде, воззвал к нему старик отец. – Зачем позоришь меня перед людьми?

– Спокойно, папаша, вы еще будете на меня молиться, – отвечал Миша.

И точно. Не прошло и нескольких месяцев, как случился Октябрьский переворот, который сам Миша на великосветский манер звал «рэволюцией». После этой «рэволюции» большевистские связи Миши Егорова оказались очень кстати. Пока жители новой, коммунистической России дожевывали последний кусок хлеба, Мишу, как большевика, знакомого с коммерцией, отправили по линии Торгпредства в Париж.

Нужно ли говорить, что Париж полюбил Мишу как родного? Кутежи, попойки, развлечения с барышнями счастливо разнообразили скучную финансовую деятельность. И кому это все помешало, учитывая, что с работой своей Миша справлялся блестяще?

Злые люди, ничтожные завистники, подлые кляузники наябедничали на Мишу московскому начальству. Руководство, скорое на расправу, вызвало Мишу на родину и после небольшого расследования отправило на Соловки.

Здесь за свое прошлое и общий французский шик он немедленно получил прозвище Парижанин, которое приклеилось к нему до такой степени, что даже в администрации редко кто произносил его фамилию, но только лишь прозвище.

Обаяние Миши было так велико, что по прибытии в СЛОН даже самый отчаянный урка не посягнул на его одежду, напоминавшую о славных подвигах времен французской жизни. Парижанин тут же спелся с артистической богемой, представителей которой на Соловках оказалось преизрядно. Этот интернациональный котел, который до появления Миши бурлил и кипел вхолостую, наконец обрел форму и направление. Именно с подачи Парижанина и при непосредственном его участии был организован легендарный ХЛАМ – сообщество художников, литераторов, актеров и музыкантов. И хотя большинство этих босяков от искусства были специалистами, как говорил тот же Коган, «немножко второй руки», но для исправительно-трудового лагеря этого вполне хватало.

Постановки ХЛАМА сопровождались неизменными восторгами публики. Заключенные рвались попасть на спектакли, билеты продавались по великому блату, цена на них доходила до цены крепких ботинок. Не было в лагере радости более яркой и изысканной, чем посещение спектаклей – перед этим отступали даже радости случайного соития с заключенными женщинами.

Но теперь, после смерти сразу двух актеров и ультиматума Васькова, ХЛАМ оказался в совершенно безвыходной ситуации. Калитин был недурной актер, но на роль подходил не очень, поэтому и введен был временно. Зато покойный князь артистического таланта не имел никакого, но это было и неважно. Стоило ему повернуть гордо посаженную голову и красиво програссировать любую ерунду, как все забывали о том, что же именно он такое говорит: и половина зала исполнялась восхищения, а другая половина – тяжелейшей классовой ненависти.

И вот такой человек погиб и, скорее всего, от уголовного шабера – вряд ли его убили бытовики или каэры. Кого теперь вводить на роль, если учесть, что каэров брать нельзя, а уголовники не справятся? Остаются политические, духовенство и бытовики. Но политические живут совершенно отдельной жизнью в своем Савватиевском скиту и как сыр в масле катаются, не будут они перед администрацией на сцене фиглярствовать. Духовенство тоже не станет – театр для них грех и соблазн. Бытовики? Но в массе своей это люди совсем простые – и мозгами, и внешностью, и манерами. Как бытовик сможет заменить аристократа княжеской крови?

После ужина собрали срочное совещание хламовцев. Проходило оно в «Индийской гробнице», точнее говоря – в камере индуса Набу-Корейши.

Корейша по лагерным понятиям был почти козырный туз – и не потому, что индиец, тут и не такую экзотику видали. До того, как попасть в лагерь, Корейша представлял в СССР крупную индийскую фирму. Когда доблестные чекисты повязали его за шпионаж, фирма не забыла своего работника и грела от души, или, говоря фраерским языком, переводила на его лагерный счет солидные суммы. На руки, разумеется, никто ему этих денег не давал, да и зачем в лагере британские фунты стерлингов – зад, что ли, ими подтирать? Зато был в лагере закрытый кооператив НКВД. И вот там-то Корейша и отоваривался, и отоваривался так знатно, что мог угощать товарищей по несчастью настоящим черным кофе и печеньем – лафа, мало кому доступная даже и на воле. На те же индийские пиастры он выбил себе отдельную келью – светлую и теплую. Между нами говоря, многие свободные советские граждане могли только мечтать о подобных условиях проживания. Для теплолюбивого же индуса и его русских друзей из ХЛАМа такая келья была просто спасением. Ее назвали «Индийской гробницей» и сделали штаб-квартирой ХЛАМа.

Прибывшие в этот вечер в келью к Корейше театральные деятели почтили память покойных коллег вставанием, после чего Миша кратко описал сложившуюся ситуацию.

– Гибнем к чертовой матери. И всему виной дегенерат Васьков.

Богема ненадолго задумалась. Первым голос подал деникинский офицер Акарский, амплуа героев-любовников.

– Отправить Васькова в шестнадцатую роту, – произнес он сурово.

Миша кисло улыбнулся.

– Не смешно, Акарский, – сказал он. – Террор – это не наш метод. Больше изящества. Если бы шлепнуть Васькова было так просто, неужели этого не сделали бы до нас?

Оригинальное решение предложил поэт Борис Емельянов. Миру он представлялся декадентом-традиционалистом, и даже в лагере носил черный плащ-крылатку, приводя в восторг шпану. Ходили, правда, слухи, что это не настоящий Борис Емельянов и где-то на воле есть другой Борис Емельянов, который даже, кажется, стихов не пишет, а все больше по репортерской части. Однако сам Емельянов такие разговоры резко обрывал, говоря, что продавшийся большевикам не может быть поэтом. Крыть тут было нечем и довольно скоро про большевистского Емельянова забыли и уж больше не оскверняли его именем хламовских уст.

– Васькову надо дать роль в спектакле, – сказал Емельянов. – Тогда он все разрешит.

Богема недоумевала. Что же может играть Васьков? Шкаф, диван, какой-то другой предмет мебели? Режиссер Глубоковский вспомнил, что у Эдгара По есть рассказ «Убийство на улице Морг», там, кажется, действует некий садист-орангутан. Может быть, поставить этот рассказ, а на роль орангутана назначить Васькова? Однако, положа руку на сердце, это будет не спектакль никакой, а сплошное издевательство…

– Нужно дать Васькову нормальную роль, – настаивал Емельянов. – Нормальную роль в нормальном спектакле.

– Но ведь он не сыграет! – возразил Миша.

– Да и черт бы с ним, – отвечал бывший журналист Литвин, в лагере ставший драматургом. – Пусть не сыграет, главное – чтобы разрешил взять другого каэра. Аристократов у нас хватает, кого-нибудь да подберем.

Но Миша Парижанин категорически не верил в театральные перспективы Васькова.

– Освищут, – сказал он решительно, – я этих босяков знаю. Это выйдет не спектакль, а сплошной саботаж. Васьков обидится и вообще разгонит весь ХЛАМ, останутся только блатные. Нас, господа, отправят на общие работы, кормить комаров, нас будут бить и расстреливать, как обычных собак, не отличающих Шекспира от Мейерхольда. Вы уверены, что мы хотим именно этого?

Хламовцы были не уверены. Точнее, были уверены, что как раз этого-то они и не хотят. Однако и как выходить из создавшегося деликатного положения, тоже никто не знал.

– Утро вечера мудренее, – решил Парижанин. – Озаботьтесь-ка поиском светлых идей и встречаемся завтра, здесь же, в то же время.

С видом самым невеселым артистическая богема расходилась по своим кельям.

Миша вышел на улицу – хотелось проветрить мозги.

– Наше вам – и гоп со смыком! – послышалось из темноты. Миша нахмурился было, но тут буквально из воздуха нарисовалась веселая физиономия Яшки. Морщины на лбу Парижанина разгладились.

– Цыган, – сказал он, – ты чего по ночам рыщешь?

– Во-первых, отбоя еще не было, так что по закону не ночь, а всего только вечер, – отвечал Яшка. – Во-вторых, мы на общих работах корячимся, так что когда отпустят, тогда и рыщем. А в-третьих, я к тебе по серьезному делу.

Тут он щелкнул пальцами и провозгласил: «Алле-оп! Следующим номером нашей программы – знатный фармазон Василий Иванович Громов!»

Из-за спины яшкиной вышел высокий седоволосый человек, в чертах которого почудилось Парижанину нечто знакомое. Совсем недавно он видел этого человека, только, кажется, был он с бородой и усами. Миша улыбнулся и протянул Громову руку.

– Михаил Егоров. Рад знакомству!

– Взаимно, – отвечал Громов, крепко пожимая мишину ладонь.

Новый знакомый не стал ходить вокруг да около. Он слышал, что Миша руководит театральным предприятием под названием «ХЛАМ».

– Точно так, – отвечал Миша, продолжая вглядываться в нового знакомца.

В неярком свете дежурного фонаря открылось ему чрезвычайно любопытная физиономия. Строгие черты лица, аристократическая красота, благородные седины, которые странным образом контрастировали с черными бровями и общим моложавым видом. Неужели бог всех авантюристов послал ему спасение в виде этого немолодого господина?

– Вы в театре когда-нибудь играли? – быстро спросил Парижанин.

Громов слегка замялся.

– Как вам сказать… Немного, в домашнем.

– Отлично, – воскликнут Егоров, потирая руки, – большего и не требуется.

– Вообще-то я драматург, пишу пьесы… – начал было Громов, но Миша нетерпеливо прервал его.

– К черту пьесы, милостивый государь, у нас и так драматургов выше крыши. ХЛАМу не хватает актеров и именно вашего типажа. Яшка сказал, что вы фармазон. Это значит, вы блатной, то есть не из каэров?

Громов пожал плечами: а какое это имеет значение? Миша в двух словах объяснил, какое. Громов на секунду задумался.

– Видите ли, – сказал он с неудовольствием, – формально я, действительно, сижу здесь по уголовной статье. Но мое прошлое не так чисто, как может показаться. Я, как бы это выразиться, новоиспеченный уголовник…

Тут он посмотрел на Яшку. Тот сделал рукою знак, должный обозначать: что бы тут ни говорилось, он, Цыган, будет нем, как могила.

– К черту детали, – нетерпеливо воскликнул Миша, – ваше темное прошлое меня не интересует. Официально вы – фармазон, а, значит, чисты перед советской властью, не то, что какой-нибудь контрик. Цыган, исчезни, у нас будет разговор с месье фармазоном.

Яшка вышел из-под света фонаря и растворился в темноте.

– Какое же амплуа вы мне прочите? – спросил Громов.

Парижанин отвечал, что с такой внешностью можно играть хоть государя-императора, но лично он рассчитывает, что Василий Иванович будет исполнять в первую очередь роли благородных отцов и иностранных шпионов.

– Что-нибудь слышали о шпионах? – перебил сам себя Миша.

– Краем уха, – осторожно отвечал Громов.

– Ничего, я вас научу. Быть шпионом очень легко. Надо только поднять воротник, сделать подозрительный вид и говорить по-русски с акцентом.

И Миша, иллюстрируя сказанное, поднял воротник своего пальто, надвинул поглубже фетровую шляпу, зыркнул по сторонам глазами и произнес, коверкая слова:

– Я есть мистер Громофф, иностранный шпион! Я есть пить виски с содовой и есть кушать черная икра. А в это время голодающие колхозники Франции есть ничего не есть и совсем ничего не пить.

Громов кивнул: понятно, классовая ненависть. Именно, согласился Миша, с волками жить, по-волчьи выть. Ну, так как же решит Василий Иванович? Спасет ли он театральное искусство Соловков от атак администрации?

Громов думал совсем недолго.

– На что я могу рассчитывать? – спросил он деловито.

Миша посмотрел на него с уважением: сразу видно, что господин Громов – человек практический. Что касается выгод его нового положения, они очевидны. Во-первых, его освободят от общих работ. Во-вторых, его переведут из развалин собора, набитых вшами и людьми, в келью на пять человек. В третьих…

– Я согласен, – перебил его Громов.

– В таком случае, мы спасены!

И Миша, не в силах сдержать радости, прямо тут же, на месте, исполнил такой удивительный краковяк, какого, наверное, не видывала даже парижская Гранд-Опера́.

По окончании спектакля овации грянули такие, что, казалось, под артистами сейчас просядет сцена. Однако сцена удержалась – и только для того, чтобы хламовцы выходили на поклон снова и снова.

– Браво, – кричали бытовики и каэры, набитые, как сельди, в ряды, тянувшиеся вдоль узкого длинного зала, – бис!

Но их культурные восторги легко перекрикивали уголовники.

– Лáдом! – гремело под сводами театра. – Чистая лафа! Центровой спектакль!

Миша Парижанин сиял. Они с режиссером Глубоковским сделали невозможное – за неделю ввели на роль дебютанта Громова и сдали-таки спектакль к сроку. Да как сдали – с ходу такого успеха, пожалуй, и не припомнишь.

Пожалуй, среди всех актеров один только Громов не улыбался и раскланивался на три стороны с самым серьезным видом.

У выхода Василия Ивановича ждала шпана – бывшие его соседи по собору, он же барак.

– Законно, Гром! – тряс ему руку Яшка-Цыган. – Такого цимуса я не имел давно!

Стоявший рядом Камыш солидно кивал: все верно, из песни слова не выкинешь.

– Забалдели по-черному, – соглашался Шило, пришедший на спектакль в сопровождении верного Кита. – Правильно я тебя в первый день не порезал. Скажи, Кит?

Кит смущенно улыбался: ему льстила компания таких великих людей. Внезапно Василий Иванович бросил взгляд в строну и нахмурился.

– Момент, братва, – сказал он, – я мигом.

И, покинув развеселую компанию, пошел прочь, туда, где стояла одиноко немолодая женщина в простой черной, почти монашеской одежде. Замер в шаге от нее, смотрел, как будто не веря. Она улыбнулась ему, и робкая улыбка эта как бы озарила все ее лицо, сделало его необыкновенно красивым. Добрые карие глаза глядели на Громова-Загорского, не отрываясь.

– Нестор Васильевич, – сказала она наконец.

– Графиня… – он смотрел на нее потрясенно.

– Вы меня узнали? – лицо ее осветилось тихой радостью.

Конечно, он узнал ее, как он мог не узнать! Но ведь столько лет прошло, и она сама себя иной раз не узнает, глядя в зеркало.

– Вы совершенно не изменились, – проговорил Загорский, – все та же красавица.

Графиня засмеялась: а он все тот же дамский угодник и мастер комплимента. Ничуть не бывало, отвечал Загорский, самая очаровательная дама Санкт-Петербурга не нуждается ни в каких комплиментах. Но как она попала в это чистилище?

– Это чистилище для политических, – с грустью отвечала графиня, – для всех остальных это Дантов ад, только круги разные, и разные люди здесь по-разному устраиваются. А попала я сюда так же, как и все бывшие – просто потому, что имею несчастье принадлежать к аристократии. А вы?

Он обернулся на уголовных, стоявших от них в двадцати метрах и с не свойственной шпане деликатностью глядевших в сторону. Решив, что расстояние достаточное, Загорский отвечал с необычной для него откровенностью.

– Я, видите ли, попал сюда под чужим именем – и по уголовной статье притом.

Она улыбнулась. Кто бы мог подумать еще лет десять назад, что знаменитый сыщик и дипломат окажется в тюрьме, да еще и по уголовной статье. Загорский улыбнулся в ответ: опыт у него уже имелся, так что ничего особенно нового, если не считать, что на Соловках каждый час ходишь под дулом пистолета.

– А вы-то сами где обретаетесь? – перебил себя Загорский.

Она – там же где и остальные ее товарки – в женбараке за тремя рядами колючей проволоки. Да-да, он знает, конечно, но на каких она работах? Она в канатной мастерской – это ничего, считается трудом не очень обременительным, да в ее возрасте графиня бы другой и не выдержала. На кирпичном заводе она бы и неделе не протянула, спасибо начальству, поставили «на веревочки». Все бы ничего, но тон задают уголовницы, а они злые, жестокие. И многие ее товарки не выдерживают не тяжелой работы, а бесчеловечного обращения.

Загорский грустно покачал головой. Господи, как только Россия дошла до жизни такой?

– Я полагаю, это нам за грехи, – кроткие карие глаза ее смотрели на него с каким-то тихим смирением. – Это испытание для всей России, а не только для аристократии. И мужики сейчас плохо живут, и рабочие. И даже в самих большевиках, захвативших власть, нет мира. Ведь им тоже страшно и больно, они не знают, что будет дальше.

– Меньше всего, графиня, склонен я жалеть большевиков, – нахмурился Нестор Васильевич.

– Все они люди, все рабы Божии, – возразила она.

Загорский поморщился. Скорее уж исчадия ада. Они попрали и Божьи законы, и человеческие. На их руках – кровь множества невинных людей, как можно это простить?

– Но ведь вы сами, – сказала она, – вы сами почему-то никуда не уехали. Вы живете в большевистской России, а теперь и вовсе сошли во ад. Зачем, почему?

Он снова оглянулся. Уголовники, не дождавшись, разошлись по своим делам, но графиня не дала ему сказать.

– Не надо, не говорите, – сказала она, – не хочу знать. Понятно, что вы здесь не просто так. Что до меня, то я бы отправилась в такое место только за очень близким человеком. И если я могу вам чем-то помочь…

Нестор Васильевич грустно покачал головой: это едва ли. Впрочем, может быть, графиня случайно что-то слышала о заключенном Алсуфьеве?

– Алсуфьеве? Не о Федоре ли Константиновиче? – нахмурилась она.

– Нет, о его сыне, Арсении Федоровиче. По моим сведениям, он сидит на Соловках.

Графиня задумалась на несколько секунд. Увы, она не помнит такого. Но это не страшно, она может попытаться разузнать. Через начальника санчасти Марию Николаевну, они с ней дружны. У нее должен быть допуск к спискам всех заключенных.

– А это не опасно? – с тревогой спросил Загорский. – Если есть хоть какой-то риск, я бы не хотел…

– Нет-нет, она хорошая женщина, хотя немного…

Тут графиня сбилась и потупилась.

– Что, – спросил Загорский, слегка улыбаясь, – немного беспутная?

Графиня посмотрела на него с упреком: как не совестно так говорить? Кто без греха, пусть первый кинет в Марию камнем, но не она, конечно. Личная жизнь Марии Николаевны – это ее частное дело. К тому же она стольких спасла! И это не говоря уже о том, что люди злоязыки и приписывают другим свои пороки.

– Простите, дорогая графиня, – Загорский почувствовал угрызения совести, – я сказал глупость.

Графиня снова задумалась. Так значит, Арсений Федорович Алсуфьев? Она непременно попросит Марию Николаевну помочь, та не откажет. А что же с его отцом, Федором Константиновичем?

Загорский хотел было ответить, но не успел. Из темноты вдруг вынырнул стрелок охраны. Кинув подозрительный взгляд на графиню, обратился к Нестору Васильевичу.

– Громов? К Васькову, срочно.

Загорский одними глазами улыбнулся графине и следом за стрелком нырнул в темноту. Графиня перекрестила его в спину и прижала ладонь к губам. В глазах ее стояли слезы…

Васьков ждал прихода Громова, развалившись за столом. Когда открылась дверь, и заключенный вошел внутрь, он даже позы не поменял, разглядывал пришедшего из-под нависших бровей.

– Гражданин начальник, по вашему приказанию заключенный Громов прибыл, – браво отрапортовал Загорский-Громов.

– Медленно ходишь, Громов, – брюзгливо заметил Васьков. – У нас, кто медленно ходит, тех и пулей могут поторопить. Смекаешь, о чем я?

– Так точно, гражданин начальник. Но вины моей в этом никакой нет. Как только мне велели, я тут же…

– Хватит бодяжить, в ушах звенит, – прервал его Васьков.

Нестор Васильевич умолк, молча смотрел в пол. Так, в молчании, прошла минута или две.

– Видел спектакль, – сказал наконец Васьков, – ничего получилось.

– Стараемся, – коротко отвечал Загорский.

Васьков кивнул. Что старается, это видно. Даже слишком. Громов играет аристократов так, как будто сам первостатейный каэр.

– Никак нет, гражданин начальник, – бойко отвечал Нестор Васильевич. – Я фармазон, рыжьем торгую.

– А откуда жизнь аристократскую так хорошо знаешь? – Васьков сверлил глазами Загорского, словно дырку хотел в нем сделать. Ошибиться было нельзя, одно слово – и опять его погонят на общие работы. А возраст уже не тот…

– Масть, гражданин начальник, у меня интеллигентная, с разными людьми пришлось потереться. И общий опыт жизни большой, поднахватался.

Васьков ничего не ответил, смотрел куда-то в сторону. Затем, по-прежнему не глядя на Загорского, спросил вкрадчиво.

– Как думаешь, за что убили князя и Калитина?

Загорский помолчал несколько секунд, потом отвечал.

– Не могу знать, гражданин начальник, не я убивал.

Васьков сверкнул на него глазами.

– А никто и не говорит, что ты… Как сам думаешь – кто и за что?

Тут Загорский думал немного дольше, потом пожал плечами.

– Сложно сказать… Может, конкуренты.

– Какие еще конкуренты? – насторожился Васьков.

Загорский объяснил, что, говоря о конкурентах, имеет в виду шпану и их бандитский театр «СВОИ». Ведь чем больше успех у ХЛАМа, тем меньше остается на долю уголовных. Может, возревновали и решили подпортить жизнь соперникам.

– Глупость, – как показалось Загорскому, с некоторым облегчением сказал начальник административной части. – Чушь собачья.

Нестор Васильевич согласился. Действительно, глупость, всех хламовцев все равно не перебьешь. Тут уже не согласился Васьков.

– Это как раз запросто, – сказал он. – Дам приказ и завтра никакого ХЛАМа не будет, и даже следа от него не останется.

– Это конечно, – кивнул Нестор Васильевич. – Но вы же не дадите такого приказа?

– Не дам, – отвечал Васьков. – А знаешь, почему?

Загорский молчал, но глаза его спрашивали: почему, гражданин начальник?

– А потому что я культурный человек, – отвечал Васьков с удовольствием. – Культурный, понимаешь? Театр люблю, музыку, живопись, то да се. И как же я, культурный человек, закрою все эти ваши забавы? Да никак. Ну, разве что Ногтев приказ даст. Но Ногтев высоко летает, ему не до вас. Так что живите пока… под моим надежным присмотром. И мой тебе совет, Громов, играй хорошо. А то как бы возмущенная публика тебя на ножи не поставила, как других твоих коллег.

И он отрывисто и хмуро хохотнул.

– Буду стараться, – кисло сказал Загорский.

– Старайся, старайся. Ну, свободен пока…

Нестор Васильевич развернулся и пошел к двери.

– И вот еще что… – сказал ему в спину Васьков. – Если узнаю, что ты не фармазон, а контрик и масть свою скрываешь – на самую страшную казнь загоню. Комарики тебе раем покажутся, понял, нет?

– Все понял, гражданин начальник, – и Загорский строевым почти шагом вышел вон из кабинета.

Васьков задумчиво смотрел ему вслед. Потом выдвинул ящик стола, вытащил оттуда пронумерованную папку, на которой значилось «Громов Василий Иванович», открыл и углубился в чтение.

Выйдя от Васькова, Громов-Загорский отправился не на новое место жительство, в пятую роту, а почему-то в Покровский собор, где располагалась сводная рота и где он жил первое время, как оказался на Соловках. Там он вызвал на улицу Куприна и поинтересовался, как идут поиски Алсуфьева. Онисим Сергеевич закряхтел досадливо.

– Как идут? Ни шатко, ни валко идут, Нестор Васильевич. Просто так ведь не пойдешь по ротам, не станешь кричать: а который тут из вас Алсуфьев, к его превосходительству господину Загорскому, срочно! И смотреть, и вопросы задавать надо осторожно. Иначе сразу решат, что побег готовишь или какую другую поганку заворачиваешь.

Загорский задумчиво кивнул: осторожность – это правильно. И более того – пока стоит притормозить с поисками.

– Почему? – насторожился Куприн.

– Не время, – кратко отвечал Загорский, кивнул собеседнику и пошел прочь, полагая, видимо, что разговор закончен.

Однако бывший филер, очевидно, считал иначе, потому что мелким бесом устремился за Нестором Васильевичем, бормоча:

– Как же так, ваше превосходительство? Вы вот сами к художникам переехали, в место сытое, теплое, светлое, а я в холоде и голоде корячусь. Мы так не договаривались, нет, мы договаривались, чтобы все коврижки пополам… Будьте уж так добреньки, и меня как ни-нибудь к искусству приспособьте.

Загорский поморщился: а что, собственно, Онисим Сергеевич умеет в области искусства? Писать пейзажи, сочинять симфонии, или, может быть, из-под пера его выходят замечательные пьесы? Куприн злобно заулыбался: шутить изволит действительный статский советник! Да, способностями он не блещет, но только ведь и сам Нестор Васильевич не профессиональный актер. И это не помешало ему переехать к артистической богеме.

– Послушайте, – устало сказал Загорский, – вы должны понять, что я сам в ХЛАМе на птичьих правах и никого, как вы выражаетесь, приспособить туда пока не могу.

Но филер такой отговорки не принял.

– Можете, еще как можете, – он трусил следом не как человек, а как какое-то мелкое и злое животное. – Вы теперь блатной, перед вами все дороги открыты. Отчего же не порадеть родному человечку? Или вы, я извиняюсь, брезгуете моим обществом? Я, может быть, недостаточно рылом вышел, с вашей дворянской колокольни глядя? Так ведь и вы, простите великодушно, не по дворянскому своему званию тут сидите, а как фармазон. Или вы, может, передумали, хотите сменить масть и к наиболее злостным каэрам отправиться?

Загорский остановился и внимательно посмотрел на Куприна, физиономия которого искажена была трусливой и злой улыбкой.

– Вы что же, милостивый государь, шантажировать меня изволите?

Такое предположение привело Онисима Ивановича в необыкновенное возмущение. Кто шантажировать – он?! И кого – самого Загорского? Да в мыслях не было и быть не могло. Куприн ведь просто к тому ведет, что он тоже человек и ему хочется жить по-человечески, а господин Загорский этому категорически противится. Вот и вынужден он бороться за свою жизнь и счастье, как только может.

– Не юродствуйте, Куприн, – глаза Загорского загорелись темным огнем. – Вы же не хотите, чтобы от вас просто избавились?

Онисим Сергеевич захихикал. Ах, какие смешные вещи говорит его превосходительство! Нет, ничего он не боится. Он ведь, Куприн, человек опытный и в людях разбирается. Еще при государе императоре Николае Втором Кровавом у Загорского была репутация человеколюбца, едва не вровень с самим графом Толстым. Да и так видно, что его превосходительство кровью беззащитного человека марать рук не станет. Так и чего им бояться, скажите на милость?

Загудела рельса, обозначая отбой и официальное наступление ночи.

– На сегодня довольно, – сказал Загорский и быстро направился прочь. Теперь уж филер не пошел за ним, только смотрел вслед, и в глазах его стояло странное выражение: надежды, смешанной со злобой.

Нестор Васильевич и несколько хламовцев держали малый совет в келье Набу-Корейши. Загорского интересовало, знает ли кто, как продвигается следствие по делу князя и Калитина. Миша Парижанин только плечами пожал: никак не продвигается, да и нет никакого следствия. Каэры в лагере мрут как мухи, и судьба их мало кого заботит. С чего бы выделять актеров среди других?

Глубоковский поддержал Загорского: одно дело умереть, а другое – быть убитым. Если убило не начальство и не по его прямой указке, то убийца, выходит, посягнул на полномочия администрации, поставил себя над ней – а такой наглости никто терпеть не будет.

– А почему вы думаете, что убили без ведома администрации? – спросил Нестор Васильевич.

Публика изумилась: зачем бы это начальству? В конце концов, если хочет убить начальство, оно убивает без всякой конспирации, у всех на глазах. Тем более, что повод найти всегда можно.

Загорский кивал и думал. Конечно, в лагере жизнь человека ничего не стоит, а власть администрации абсолютна. Разговаривая с Васьковым, Загорский придумал экзотическую причину убийства, но если поразмыслить, не такая уж она дикая. В лагере ведь голод не только на еду, но и на внимание, признание, на простое человеческое участие, в конце-то концов. Страсти здесь кипят шекспировские даже по самому ничтожному, с точки зрения вольняшек, поводу. Люди в лагере готовы на преступление ради самых казалось бы, незначащих вещей. Так почему бы не предположить, что нельзя убить по причине творческой ревности?

– Ну, предположим, – согласился Емельянов, – предположим, что урки, на самом деле, возревновали и убили сначала князя, а потом и пришедшего ему на смену Калитина. Но почему именно их, почему, например, не Парижанина, не любого другого актера?

Загорский не отвечал. Князя, конечно, было жалко, жалко было и Калитина. Но не из-за них он сейчас доискивался истины. Если их обоих действительно убили как артистов, где гарантия, что не попытаются убить и Загорского, к которому перешли их роли? Может быть, дело не в них самих, а в том, что и как они играли? Стать трупом Загорский не торопился, а значит, надо было расследовать преступление как можно быстрее и найти убийцу раньше, чем он доберется до самого Нестора Васильевича.

Итак, первый вопрос: кому нужны были роли князя, кто мог на них претендовать? Может быть, уголовники – а именно они, судя по почерку, зарезали и князя, и Калитина – так вот, может быть, уголовники были всего-навсего чьим-то орудием? Орудие это могли использовать вслепую, но кто-то должен был его направить. А поскольку орудие это – не просто орудие, но еще и человек, его можно найти и допросить.

К несчастью, возможности расследования у Загорского были крайне ограничены. Тела убитых актеров уже преданы земле, все улики либо уничтожена, либо затоптаны. Вопрос: что случилось с самим орудием, то есть с убийцей? Понял ли он, что заказчик может прикончить и его – например, чтобы запутать следы? Если не понял, это значит, что заказчик либо уже убил исполнителя, либо сделает это в ближайшее время. Если убийца понял, что ему не жить, он, вероятнее всего, попытается сбежать…

– Слышали, Катерина объявилась? – голос Миши дошел до Загорского, как сквозь вату.

– Да ну, – ахнули все, – а кто отец?

Отцом ребенка актрисы театра ХЛАМ Катерины Голиковой оказался уголовник Шурка Старый. Почему Шурка, никто вопросов не задавал – это был лихой и бесстрашный вор, красивый, как Рудольфо Валентино[24]. И хотя был он настоящий уголовник, то есть человек дурной и жестокий, женщины, что называется, в штабеля перед ним укладывались.

– Так он из-за Катьки бежать пытался? – удивился Акарский.

Нестор Васильевич навострил уши. Шурка пытался бежать? Когда?

– Да вот где-то дней пять назад, – отвечал Глубоковский. – Как раз перед тем, как мы вас на роль ввели.

Хламовцы объяснили неискушенному в лагерной жизни Загорскому существующий порядок вещей. Женщины, хоть и жили в отдельном женбараке, с мужчинами так или иначе все равно пересекались. В первую очередь касалось это лагерного начальства самых разных уровней. Судьба женщин в этом случае складывалась по-разному: иных просто насиловали, других делали шмарами, то есть любовницами. Оказаться шмарой начальства было противно, но выгодно. Связи же между заключенными категорически запрещались. Если узнавали, что заключенные встречаются, их ждал штрафной изолятор: его – на Секирке, ее – на Заяцком, или, иначе, Заячьем острове. В изоляторе легко было повредиться умом, потерять остатки здоровья или даже вовсе умереть. Потому-то заключенные изо всех сил и скрывали свои связи. Впрочем, удавалось это далеко не всем.

Хуже всего, если женщина беременела. Раньше или позже это становилось заметным и ей приходилось «объявляться», то есть сообщать о своей беременности. От изолятора, однако, беременность не спасала. Более того, после родов ребенка у матери обычно забирали, а роженицу отправляли на самые тяжелые работы – на кирпичный завод.

– Почему же бежал Шурка? – спросил Загорский.

Мнения разошлись. Одни считали, что, узнав о беременности Катерины и неизбежном наказании, тот решил пойти во все тяжкие. Другие сомневались: уж больно велик был риск. Опытный вор как-нибудь перетерпел бы изолятор, а вот при побеге и застрелить могли. В целом же об истинной причине побега можно было только догадываться.

Загорский, наверное, не обратил бы внимания на всю эту историю, если бы Шурка не бежал на следующий же день после убийства Калитина. Что так напугало бывалого вора, раз он пустился в бега почти без шансов на успех? Этот вопрос надо было выяснить – и немедленно. Если дело обстояло так, как предполагал Загорский, Шурка мог просто не дожить до освобождения из изолятора.

Нестор Васильевич и Миша, пользуясь тем, что для хламовцев режим был не писан, вышли из кельи в ночь – проветриться. Миша закурил, Нестор Васильевич стоял так, с наслаждением вдыхая холодный весенний воздух.

– Вот что, Парижанин, – сказал наконец Загорский, глядя в холодные ночные небеса, раскинувшиеся поверх соловецкого кремля, – мне кровь из носу нужно оказаться в Секирке.

– В Секирку, Василий Иванович, попасть не так уж трудно, трудно выйти оттуда живым и здоровым, – отвечал Миша, как будто даже не удивившись странным словам Загорского.

– И как же туда попасть?

– Проще всего – нарушить дисциплину, – Миша бросил окурок на землю и растер его ногой. – Но за небольшое нарушение сначала в роту отрицательного элемента попадают, в карцер. А вы хотите сразу в Секирку. Имейте в виду, что устроить это довольно трудно. Не говоря уже о том, что вам в Секирку вообще нельзя.

– Почему? – удивился Загорский.

– Во-первых, вы у нас в премьере заняты, во-вторых, мы сейчас новый спектакль ставить будем.

Загорский на это заметил, что ему в изолятор нужно не надолго, на день-два всего, не больше.

– А зачем? – спросил Миша.

– По делу, – коротко ответил Загорский.

Парижанин только головой покачал. Нет, так не пойдет. Или Василий Иванович говорит ему все, как есть, или Миша ему помогать не возьмется. Шутка ли – в Секирку попасть, да еще и выйти оттуда на следующий день! Нет, он тут как хочет, а Миша категорически против подобного поворота дел.

– Ладно, – сказал Загорский, – ладно, объясню.

Действительно, нельзя было играть втемную со всем миром. Сейчас от позиции Парижанина зависела сама жизнь Нестора Васильевича и потому лучше было бы рассказать ему правду. Не всю, разумеется, но хотя бы ту ее часть, которая объяснила бы, чего ради он лезет на рожон.

Решив так, Загорский больше не сомневался и сказал Мише, что он и сам вполне может прижмуриться вслед за своими предшественниками. Если, конечно, не поймет, кто заказал убийство. Два подряд убийства объединены одним обстоятельством – оба убитых – актеры, и оба играли одни и тез же роли. Теперь их роли играет Загорский. Меньше всего он хочет стать третьим покойником.

По мнению Нестора Васильевича, к убийствам мог быть причастен Шурка Старый – не зря он сразу после смерти Калитина пытался бежать из лагеря. Главная сложность в том, что медлить нельзя, Шурку могут кончить прямо на Секирке. Вот поэтому надо попасть в изолятор как можно быстрее.

– А про театр вы подумали? – спросил Парижанин. – Про спектакли, премьеры? Как мы тут без вас?

– Надо изобрести такое нарушение, за которое посадят всего на день, – отвечал Нестор Васильевич.

– Да нет такого нарушения, – отвечал Миша. – В Секирку сажают за серьезные проступки, вроде побега или злостного отказа от работы. Месяц – минимум.

Нестор Васильевич думал с полминуты, разглядывая темные небеса, потом снова посмотрел на собеседника.

– Тогда вот что, – сказал он. – Я совершу самое безобидное правонарушение, за которое отправляют в Секирку. Меня посадят, а вы на следующий день пойдете к Васькову и попросите за меня, упирая на то, что без меня спектакль не состоится.

– Ага, – кивнул Миша, – и сам присяду туда же.

– Не присядете, – отвечал Загорский решительно, – вам Коган поможет. Васьков к нему прислушивается.

Секирная гора на Большом Соловецком острове возвышалась над окружающим пейзажем почти на 80 метров. Расположенный на ее вершине храм во имя Архангела Михаила с маяком на колокольне виден был издалека и вызывал содрогание даже в самых бесстрашных сердцах – именно здесь располагался мужской штрафной изолятор или, попросту, Секирка. Рядом с храмом стоял скит, приспособленный под канцелярию. С трех сторон Секирку окружали три сторожевых будки.

– Если есть ад на земле, то это Секирка, – напутствовал Загорского-Громова Миша Парижанин. – Сейчас им командует дьявол по фамилии Антипов. Имейте в виду, что послаблений от него не дождешься, а вот пулю в лоб – запросто. У Секирки два яруса. На верхнем – строгий изолятор, но вас туда не поведут. Оба яруса разделены на три отделения: общая камера, одиночные и «особые» – в особых получше, туда можно попасть за деньги. Если хотите, устрою.

– Не нужны мне особые, – с досадой отвечал Загорский, – что я узнаю, сидя один в отдельной камере? Мне как раз общие нужны.

– А если Шурка в строгом изоляторе сидит? – спросил Парижанин.

– Ну, уж из общего я как-нибудь в строгий попаду, – легкомысленно заметил Загорский.

– Я бы на вашем месте не торопился, – покачал головой Миша. – Только в самом крайнем случае. Да и вообще, все это глупость несусветная. В лагере ваша жизнь копейку стоит, на Секирке за нее и ломаного гроша не дадут. Сами же на тот свет ломитесь.

– Ничего, – отмахнулся Нестор Васильевич, – вы с Коганом меня вытащите…

Впрочем, это было легче сказать, чем сделать. Это Загорский понял, когда за ним с чудовищным лязгом закрылась дверь Секирного изолятора.

Судя по ледяному холоду, наполнявшему бывший храм, а ныне тюрьму, здесь никогда не топили. Впрочем, от холода была все-таки некоторая польза: не так воняла параша – бочка с испражнениями, стоявшая прямо там, где раньше был алтарь.

Излишним тут, видимо, считался и солнечный свет, поскольку окна в храме были наглухо забиты щитами, так что в камерах стоял вечный полумрак.

Охрана обыскала Загорского и отняла у него пиджак и фуфайку, оставив в одной рубашке и брюках. Однако ему еще повезло: он видел, как наверх, в строгий изолятор волокли заключенного, сняв с него все, кроме белья. По совету Когана никаких личных вещей, кроме одежды, бывшей на нем, Нестор Васильевич с собой не взял – их все равно тут же бы и отобрали.

Более всего удивило Загорского отсутствие нар. На чем же спать? Неужели прямо на полу? Ну, хорошо, сейчас весна и сравнительно тепло, а что же зимой? Да, впрочем, и весной на каменном полу можно запросто подхватить воспаление легких. И если больного не переведут в санчасть – а его, конечно, не переведут – песенка его спета. Да, между нами говоря, и в санчасти его могут не спасти. Не поторопился ли он нырнуть в этот ужас? Может, стоило подойти к расследованию с другой стороны?

– Здорово, братва, – жизнерадостно сказал Загорский. – Кто тут у вас мазу держит?

Однако никто из узников ему не ответил, на него глядели, как на выходца с того света. Даже обычно бойкие уголовники смотрели пустыми глазами. «В первую ночь постарайтесь не спать – это опасно», – вспомнил он наставление Когана. Он не обратил на это особенного внимания – что там за опасность может быть, не съедят же его, в самом деле. Сейчас он почему-то засомневался.

Сомнения его укрепились, когда настало время обеда. Каждому принесли по полфунта хлеба и пшенный отвар. Это была не каша, а именно отвар – все пшено из него аккуратно выудили надзиратели. Воровство, причем самое бесстыдное, добралось и до этого инфернального пространства. Побросав прямо на пол каике-то тряпки, заключенные уселись обедать.

– Это ничего, – не глядя на Загорского, чуть слышно прошептал сидящий рядом доходяга с худым и стертым, словно пятак, лицом, – наверху еще хуже. Там на весь день полфунта хлеба, и раз в два дня – кружка кипятка. Даже каши нет. Там бывает, друг друга едят… Когда охрана отвернется. Убили, спрятали, по ночам по кусочку отрезают и едят. Пока полностью не обглодают или пока вонять не начнет.

Нестор Васильевич, несмотря на всю его выдержку, содрогнулся.

– Тебя как зовут? – спросил он у доходяги; за недолгий срок в лагере он привык уже тыкать всем, кроме начальства – в конце концов, тут они все товарищи по несчастью, а хорошие манеры здесь только во вред.

– Веня, – отвечал сосед, глядя куда-то в пустоту.

– Какой Веня – Вениамин или Венедикт?

Тут сосед на миг вынырнул из прострации. В глазах его отразился слабый ужас.

– Не помню, – простонал он жалобно. – Ничего не помню…

– И не надо, – быстро сказал Загорский, – будешь просто Веня.

Сосед кивнул и, кажется, немного успокоился. Он все так же глядел в стену и челюсти его двигались, перемалывая сырой, как глина, хлеб. Время от времени он запивал его пшенным отваром. Загорский смотрел на него с жалостью, но помочь ничем не мог. Здесь, в лагере, слишком тяжелой казалась рука судьбы. Самое большее, на что он был способен – это попытаться спасти свою собственную жизнь. Ну, и если повезет – жизнь Алсуфьева. Впрочем, это позже, позже, когда он покинет Секирку. А сейчас надо было наладить контакт и отыскать Шурку Старого.

– Меня Василий зовут, – сказал Загорский деловито, – Василий Иванович.

Веня пару секунд сидел молча, потом на устах его заиграла бледная улыбка.

– Как Чапаева, – пробормотал он.

– Знаешь Чапаева? – живо спросил Загорский и напел тихонечко. – «Мы красные кавалеристы и про нас былинники речистые ведут рассказ…» Угадал я, а?

Веня вздрогнул, замотал головой.

– Бытовик я, – сказал тихо и жалобно, – тещу убил.

Загорский помимо воли вздрогнул, вспомнив, что именно это преступление предлагал ему Сбитнев. Потом покачал головой и сказал слегка осуждающе:

– Тещу – это, брат, нехорошо. Тещу убивать – это безобразие.

На несколько мгновений воцарилось молчание, перемежаемое только хлюпающими звуками, которые издавали заключенные, дорвавшиеся до скудной штрафной баланды.

– А ты женат? – вдруг спросил Веня.

– Нет, – отвечал Загорский, – а что?

– Не женат ты, – в голосе соседа звенела горечь, – так как же ты можешь меня судить? Ты ведь тещи и в глаза не видел, особенно моей.

Тут Загорский решил, что пора, наконец, переходить к делу, и спросил Веню, не знает ли тот Шурку Старого. Веня горестно пожевал губами и сообщил, что он тут всего пятый день, а потому никого не знает. Обжиться надо, сказал он, осмотреться, а там уж видно будет, кто старый, а кто молодой.

Поняв, что сосед его так потрясен обстановкой, что кажется, начал заговариваться, Загорский решил подыскать кого посмышленей. Обычно к таковым относилась уголовная шпана. Собственно, и здесь ее было больше всех остальных заключенных. Однако, в отличие от самого лагеря, уголовники здесь, в изоляторе, никакого интереса к нему не проявили.

Что ж, если гора не идет к Магомету, она об этом сильно пожалеет…

– Братва, кто за старшего? – спросил Загорский.

Тут, наконец, на него лениво повернулись несколько человек из шпаны. Один, смерив его взглядом, процедил лениво:

– Ну, к примеру сказать, я старший… А ты кто будешь – обзовись.

Загорский назвался, но имя его не произвело никакого действия. Видимо, почти все тут сидели больше недели и театрального триумфа Нестора Васильевича не застали. Судя по всему, придется начинать с нуля…

Из разговора с блатными выяснилась крайне неприятная вещь. Действительно, около недели назад в Секирку привели Шурку Старого, но поместили его не на первом ярусе, общем, а на втором, в строгаче. Более того, поместили Старого в отдельную камеру, после чего от него не было ни слуху, ни духу.

– Братва с верхнего яруса, наверное, больше знает, – подытожил разговор главный уголовник.

Загорский поднял глаза вверх: а как бы с ней связаться, с верхней братвой?

– Проще пареной репы, – отвечал старшой, – надо самому туда попасть.

Шпана заржала. Загорский, однако, шутку это смешной не нашел. Стоит ли двигаться дальше, выдержит ли такое испытание его извечная удачливость? Вообще говоря, на Соловки он явился, чтобы спасти Алсуфьева. Даже эта идея показалась Ганцзалину дикой и безумной. Можно себе представить, что бы он сказал сейчас, увидев, в какие обстоятельства по собственной же воле попал его хозяин.

Да, надо было, конечно, спасать Алсуфьева, а не заниматься расследованиями постороннего убийства. Вот только убийство это неожиданно оказалось совсем не посторонним, а напротив, имеющим к нему прямое касательство. Найдет он убийцу – спасет себя. Или все-таки не спасет? Стоит ли овчинка выделки – вот в чем вопрос… Надо ли идти дальше?

Когда стрелок-красноармеец пришел забирать посуду, Загорский посмотрел на него нехорошо.

– Что это, – сказал, – таким дерьмом людей кормите! Это не еда, а грязь из-под ног.

– Глохни, – отвечал ему охранник, – а то свинцом накормим.

– Не имеешь права! – повысил голос Загорский. – Я тут по приговору суда, и ты мою судьбу не решаешь.

С этими словами он изо всей силы шмякнул миску с отваром об пол прямо перед носом опешившего красноармейца.

Явился начальник охраны.

– А, – сказал, – артист! Ничего, мы тебе сейчас устроим Большой театр. Так, чтобы сразу и опера, и балет.

И, не говоря больше ни слова, пнул Загорского в грудь тяжелым сапогом. Пнул с виду не так уж сильно, вот только грудная клетка загудела, как пустая бочка. Нестор Васильевич пережил несколько неприятных секунд, обнаружив, что сердце его встало и не желает биться. Пришлось самому себя ударить в грудь кулаком, чтобы запустить, как сказали бы советские поэты, этот пламенный мотор.

Охрана взяла Загорского под белые руки и, словно праведника на небеса, вознесла на второй ярус изолятора.

– Фартовый, – вслед ему засмеялись уголовники.

Тут его бросили прямо на пол, не без оснований полагая, что теперь им займутся блатные. Он не успел даже подняться, как к нему лягушкой прыгнул какой-то шнырь и стал деловито и жадно ощупывать. Загорский отпихнул шныря, но тот даже не обиделся.

– Жилистый дедушка, – сообщил шнырь, – худой.

– Ничего, – сказал кто-то из темного угла, – отлежится – мягче станет…

Все попытки Загорского войти в контакт с блатарями закончились ничем, те просто молчали. А когда он стал слишком настойчив, из угла кто-то невидимый бросил:

– Нишкни!

И столько угрозы было в этом голосе, что Загорский послушно умолк и больше говорить не пытался. Теперь он сидел в одном белье прямо на каменном полу, и холод постепенно овладевал всем его существом.

Нестор Васильевич незаметно сложил из пальцев согревающую мудру, сделал дыхание длинным и глубоким, стал разжигать внутренний огонь. Спустя несколько минут он разогрелся и ему стало легче. Однако сколько так можно сидеть на ледяном полу и что будет дальше?

Он украдкой посмотрел на своих товарищей по несчастью. Здесь, на втором ярусе, кроме него, похоже, сидели одни уголовники. Но в них, помимо уголовной дикости было еще что-то трудноуловимое, что-то такое, что превращало их не в животных даже, а в каких-то демонов. Их лица были опрокинуты во мрак, а глаза горели голодным огнем.

Еды в этот день уже не давали, да насельникам второго яруса она больше и не полагалась. Немного развлекали публику истошные крики, доносившиеся из дальней одиночной камеры. Загорский прислушался с тревогой – не Шурка ли это Старый? Но нет, это был не Шурка – от голода, холода и отчаяния сошел с ума какой-то фраер.

К ночи еще похолодало, охрана вынесла из изолятора закоченевшее тело какого-то бытовика.

Стали устраиваться на ночлег. Охрана выдала каждому по одному предмету туалета. У кого-то это были штаны, у кого-то – рубашка, у кого-то – просто полотенце. Загорскому достался пиджак. Чувствуя некоторую неловкость – без штанов, но в пиджаке – он стал надевать пиджак на себя, но уголовники остановили его.

– Годи́, фраер! Бросай клифт сюда!

– Я не фраер… – начал было Загорский, но его оборвали.

– Сюда, фраер!

Он молча положил пиджак в кучу тряпья на каменный пол. Вскоре стало ясно, почему тут такие порядки. Днем каждый находил себе какую-то подстилку под зад, но ночью, когда узники укладывались спать, подстилок не хватало. И тогда собирали все тряпье и раскладывали его на полу. Потом, обняв друг друга, укладывались в штабеля по четыре человека – это называлось согревающая группа.

Почему-то Загорский в согревающую группу не попал и лежал на отшибе – ему бросили чьи-то черные от грязи штаны. На миг его затошнило, но он рассудил, что лучше так, чем загибаться от холода, и лег на штаны, как ни в чем не бывало. Посмотрим, что можно будет сделать, когда все уснут. Не исключено, что удастся вступить в контакт с Шуркой.

– Шурки нету, – прошептал кто-то рядом, – кончили Шурку. А ты, фраерок, не спи, если жизнь дорога…

Загорский изумился, покрутил головой – но ближайший сокамерник лежал от него метрах в десяти, вместе с тремя другими из согревающей группы. Неужели это заговорила с ним его собственная интуиция – вот так, на лагерной фене? Впрочем, неважно, кто именно говорил, важно, что сказано было по делу.

Нестор Васильевич улегся как можно более неудобным образом, чтобы не заснуть ненароком, и приготовился ждать, пока камера впадет в мутную беспамятную спячку, похожую на ту, в которую впадают медведи зимой.

Загорский собирался бодрствовать всю ночь, но усталость последних дней, плохой сон, голод и холод сделали свое дело. Он не заметил, как провалился в зыбкую тьму, и не видел, как к нему подкрался сзади шнырь с обломком кирпича в руке. Короткий взмах, тупой звук – и шнырь быстро отполз в сторону.

Уголовники, еле видные в темноте, загомонили негромко, зашевелились, поползли, словно змеи, к телу Нестора Васильевича.

– Готов? – спросил из мрака суровый голос.

– Кажись, да, – отвечал шнырь.

– Белье долой, прикалывай тушку – и в разделку, – велел голос. – Только юшкой не замажься.

В руках ближнего к Нестору Васильевичу уголовника блеснул длинный острый нож…

Учитель Тай стоял над Загорским и придирчиво взирал на него сверху вниз. Загорский изогнулся мостиком лицом вниз: уперся в землю с одной стороны лбом, с другой – носками и из последних сил удерживал такое странное положение. Упражнение было очень неудобным, но приходилось терпеть.

– Так мы тренируем я́нское ци, – наставительно говорил учитель Тай. – Эта тренировка делает голову необычайно крепкой, ее не разбить потом булыжником и не разрубить мечом.

– Не проще ли надеть каску? – промычал Загорский.

Учитель не удостоил ответом это дурацкое замечание, только ударил ученика палкой, выправляя тело. Если рассчитывать на каску, зачем тогда воинское искусство?

Загорский продолжал упираться в землю ногами из последних сил, хотя это было очень нелегко. Нестерпимо болела голова, причем болел почему-то не лоб, а затылок, как будто по нему уже кто-то ударил булыжником, пробуя ее на прочность. С каждой секундой стоять становилось все труднее, хотелось плюнуть на все, расслабить шею и упасть. И когда он почти уже упал, учитель Тай вдруг наклонился над ним и сказал необыкновенно зычно:

– Просыпайся, Дэ Шань! Просыпайся, если не хочешь, чтобы тебя зарезали, как свинью…

Услышав это, Загорский открыл глаза. В мутной тьме изолятора он увидел над собой тяжелую тень, поблескивал в воздухе острый нож. Нестор Васильевич успел подумать только, что если таким ножом ударить, например, в печень, то можно ведь и не выжить…

– Хэк! – с натугой сказала тень и вонзила нож Загорскому прямо в сердце.

Точнее сказать, хотела вонзить. Руки у Загорского были ватные, а в голове плавала какая-то тяжелая жидкость, но рефлексы оказались сильнее временной слабости. Не успев даже ничего понять, он механически перехватил бьющую руку и вынул из нее нож, попутно сломав врагу пару пальцев.

– У-у-у! – горько завыл уголовник, хватаясь за руку и откатываясь в сторону, – поломал, сука!

Шпана зашипела от злобы. Из темноты сгустилась длинная гибкая фигура, от нее дохнуло могильным холодом. Загорскому почему-то пришел на ум чудовищный король змей, божественный Наг. И голос у темного был такой же – негромкий, завораживающий, исполненный гипнотической силы.

– Фраер, – прошипел Наг, – куда ты лезешь? Или думаешь нас одолеть! Обломаешься, бесяра… Нас пятнадцать, а ты один.

Наг все говорил, гипнотизировал, но Нестор Васильевич уже не слушал его. Какая-то тревожная мелодия звенела совсем рядом, мешала сосредоточиться, мешала подпасть под влияние змеиноголового уркагана. Вот она запела необыкновенно громко и глубоко, и наполовину оглушенный Загорский услышал за своей спиной какой-то шорох.

Он ударил назад, не оборачиваясь. Кулак пришелся в плечо невидимому врагу и, видимо, раздробил ему кость.

– Эу-у… – завыл тот, откатываясь в сторону.

Урки бросились на Загорского. Он кувыркнулся назад, сел на корточки, рявкнул на них по-звериному. Те замерли на миг…

– Что, кто?! – закричали из дальней камеры диким голосом. – Что вы?! Кто?! Пустите, твари! Пустите!

В камере забился безумный фраер, заголосил на весь изолятор. Зашумели проснувшиеся заключенные с первого яруса, хлопнула дверь. Спустя полминуты наряд охраны вошел в помещение строгача, ослепили уголовников яркие фонари, разогнали по углам.

– Что здесь, мать вашу? – рявкнул командир красноармейцев.

Урки хором заскулили, жалуясь на борзого фраера, пытавшегося их перерезать.

– Молчать! – велел охранник, свет от фонаря упал на лицо Нестора Васильевича. – Рассказывай, дед!

– Напали, когда спал, ударили камнем по голове, потом пытались зарезать, я защищался, – отвечал Загорский и наклонил голову, чтобы яснее видны были под фонарем теплые еще, слипшиеся от крови волосы.

– В одиночку! – скомандовал начальник охраны. – Завтра разберемся!

Красноармейцы подхватили полуголого Загорского, поволокли за собой. Открылась дверь, его швырнули внутрь. Лязгнул запираемый замок. Наконец-то он был один. Один и в безопасности. Во всяком случае, до утра.

Подложить под себя ему было нечего, но он, кажется, готов был уснуть и на совершенно голом полу. Немного болел раненый затылок, однако кровь уже не шла, запеклась, образовав тяжелый колтун. Загорский занялся медитацией, чтобы утихомирить боль.

Однако похоже, в этот день ни одно дело ему не удавалось довести до конца. Едва он успокоил дыхание и погрузился в пустоту, до него донеслось какое-то царапанье. Нестор Васильевич открыл глаза и прислушался. Звук шел из соседней камеры. Не зная, что делать, Загорский приблизился к стене и сказал прямо в нее:

– Эй, есть кто живой?

Несколько секунд все было тихо, потом от стены раздался голос.

– А вы кто будете?

Негромкий голос неизвестного слышен был неожиданно хорошо. Загорскому показалось, что он узнал голос того самого сумасшедшего, который кричал вечером. Теперь, однако, тот был совершенно спокоен.

– Кто вы? – повторил голос.

– Эдмон Дантес, – усмехнувшись, отвечал Нестор Васильевич.

Со стороны слова эти казались неуместной шуткой. На самом же деле Загорский пытался понять, с кем он имеет дело, и в каком состоянии находится этот человек: действительно ли он безумен, а если да, то до какой степени? Известно, что настоящие сумасшедшие лишены чувства юмора – мания пожирает все.

– В таком случае я – аббат Фариа, – отвечал собеседник.

Загорский вздохнул с облегчением. Кажется, сосед его вполне дееспособен.

– Скажите, любезный аббат, давно ли вы сидите в этом узилище? – спросил он.

– Здесь справа от вас ближе к полу есть небольшое отверстие, – проговорил тот, кто называл себя аббатом Фариа. – Говорите, пожалуйста, в него, я вас почти не слышу.

Нестор Васильевич нащупал руками в стене неровность, наклонился к ней, стал говорить, стараясь, чтобы звук шел прямо в стену.

– Как давно вы сидите в изоляторе?

– Пару недель, – отвечал аббат Фариа и тут же сам задал вопрос. – Судя по вашей манере говорить, вы, очевидно, каэр?

Загорский заколебался. Неизвестно, что случится завтра. Вдруг аббата выпустят и он проболтается. Нет, откровенным тут быть нельзя.

– Не совсем, – сказал он. – Вообще-то я уголовный, фармазон. Но, скажем так, повидал в жизни немало, знавал и лучшие времена.

– Ладно, – сказал аббат Фариа, – не хотите говорить, не надо. Судя по всему, вы недавно с воли. Как там дела?

– Если вы про власть большевиков, то порадовать мне вас нечем, – отвечал Загорский. – Коммунисты крепки, как никогда.

– Этого следовало ожидать, – вздохнул сосед. – Люди, лишенные морали и нравственности, обладают чудовищной жизнеспособностью.

Загорский выслушал эту банальность с легким нетерпением и, боясь, что разговор повернет в абстрактную общефилософскую колею, быстро спросил:

– Вы, случайно, не знаете, где сидит уголовник Шурка Старый?

Сосед молчал добрых полминуты. Загорский даже подумал, не случилось ли с ним чего.

– А кто он вам, – наконец спросил аббат, – родственник, друг, подельник?

Нестор Васильевич отвечал, что ни то, ни другое, ни третье, но он хотел бы задать Старому несколько вопросов.

На сей раз молчание продолжалось еще дольше. Наконец аббат вздохнул и сказал:

– Когда так, вам придется некоторое время подождать. Дело в том, что несколько дней назад Шурку расстреляли…

Проклятье! Случилось именно то, чего так боялся Загорский. С минуту Нестор Васильевич молчал. Первым заговорил сосед.

– Я вижу, разговор с Шуркой для вас был очень важным…

– Очень, – хмуро сказал Загорский. – От того, что он мог мне сказать, зависела моя судьба. А теперь, может быть, мне придется умереть…

– Почему? – спросил аббат.

Загорский махнул рукой – если Шурка погиб, нет смысла хранить тайну.

– Дело вот в чем, – сказал он, – я самодеятельный актер, играю в лагерном театре «ХЛАМ».

Аббат Фариа оживился: этот театр он хорошо знал и до того, как попал на Секирку, ходил туда регулярно, стараясь не пропускать ни одной премьеры.

– Да, – сказал Загорский. – Так вот, в лагерь я попал совсем недавно, а в театре играю всего неделю. До меня мои роли исполняли князь М-ов и актер Калитин…

– Калитина не помню, а князя знаю, – заметил сосед из-за стенки. – Человек он был хороший, а актер – никуда не годный. Впрочем, это неважно, рассказывайте дальше.

И Нестор Васильевич рассказал всю историю с убийствами.

– Так вы думаете, что актеров убил Шурка, причем сделал это по наущению начальства? – оживился Фариа. – Крайне интересная версия. И на мой взгляд, вполне правдоподобная.

– Вы полагаете? – хмуро спросил Загорский.

– Я почти уверен, что так оно и было. Вот только с заказчиком вы ошиблись. Заказал ваших актеров не Васьков, конечно – это грубая и тупая скотина. Заказал их не кто иной, как начальник лагеря Александр Петрович Ногтев.

Нестор Васильевич удивился. Что за ерунда, зачем Ногтеву убивать лицедеев? Аббат отвечал, что наверняка, конечно, он знать не может. Но есть основания полагать, что Ногтев бредит театром и в глубине души считает себя великим актером. Ногтев думает, что он утонченная личность, завидует изяществу и благородству аристократов и желал бы сам с ними сравняться. Но в жизни сделать это невозможно, и он хотел бы по меньшей мере играть аристократов в театре. Однако сказать это напрямую Ногтев, конечно, не мог и решил таким образом намекнуть театральным деятелям…

– Хламовцам, – уточнил Загорский.

– Да-да, именно хламовцам, – подтвердил аббат Фариа. – Так вот, он надеялся, что, когда место освободится, на главную роль могут пригласить его. И тогда он просто убил конкурентов – первого, а затем и второго.

– Простите, но теория ваша звучит дико, – вымолвил Загорский, когда к нему вернулся дар речи.

Аббат с ним не согласился. Эдмон Дантес недооценивает значимости тщеславия, это одно из самых сильных чувств. А уж неудовлетворенное тщеславие само по себе способно разорвать человека на части. Это так же больно, как счастливый соперник в любви. Может быть, даже больнее.

– Ну, предположим, – сказал Нестор Васильевич несколько нетерпеливо. – Предположим, Ногтев заказал Шурке убить князя, потом Калитина – и что дальше?

– Выполнив заказ, Шурка, видимо, надеялся, что его оставят в покое. Однако я думаю, что на следующую же ночь его самого попытались убить другие уголовники. Ногтев, так сказать, стал заметать следы. Шурка понял, что в лагере ему не жить и решил удариться в бега. Но неудачно. Его поймали, водворили в Секирку, здесь он пробыл день и часть ночи, и рано на рассвете его тайком увели. После чего я услышал два отдаленных звука, похожих на выстрелы, и Шурка больше не вернулся.

Звуки, похожие на выстрелы не означают, что расстреляли именно Шурку. Загорский предположил, что Старого могли отправить обратно в роту.

– Могли, – согласился аббат. – хотя это крайне маловероятно. Во-первых, за попытку побега здесь обычно держат месяцами, а не одни сутки. А, во-вторых, вы, судя по всему, искали его в лагере – и не нашли?

Загорский молчал.

– Миль пардон, – продолжал аббат Фариа. – Насколько я понял, все роли убитых отдали именно вам. Если мы правы, и их убили по заказу Ногтева, то примите мои глубочайшие соболезнования – этот человек ни перед чем не остановится…

– Давайте-ка спать, – перебил его Нестор Васильевич, – утро вечера мудренее.

Изъятый на следующий день из Секирки Загорский был задумчив и немногословен.

– Бога ради, скажите, что адский ваш променад прошел не впустую, – сказал Миша, пока они шли к своей роте. – В противном случае Коган меня убьет. Пока он уламывал Васькова вас отпустить, у него поседели волосы даже на груди.

Загорский отмахнулся: не так уж это страшно, на груди волосы можно и побрить. Парижанин напомнил ему, что они в лагере, среди уголовников, у которых свои представления о чести и мужественности. А если серьезно – что все-таки удалось ему узнать в штрафном изоляторе?

– Простите, Миша, – отвечал Нестор Васильевич, – но этого я не могу сказать даже вам.

На это Парижанин обиженно заметил, что господин фармазон уж слишком скрытен для своей масти. Кем, интересно, был он до того, как взялся толкать бриллианты и золото?

– Мсье Егоров, вы можете и дальше упражнять свою наблюдательность, но я бы вам категорически не советовал предавать огласке любые ваши догадки, – строго сказал Нестор Васильевич.

Миша поднял руки: сдаюсь. В конце концов, неважно, кто такой Василий Иванович Громов, важно, что они прямо сейчас двинутся на репетицию новой пьесы, которую написал Лидин. Кстати, вспомнил Парижанин, Громова искала женщина.

– Что за женщина?

– Из каэров, графиня К.

– Мне нужно с ней встретиться! – немедленно объявил Нестор Васильевич. – Как это сделать?

Миша объяснил, что это не так просто – женбарак обнесен колючей проволокой и хорошо охраняется. Проще всего обратиться к шпане – у них везде есть знакомства. Ну, или ждать, пока она сама не появится на горизонте снова. Загорский хмуро кивнул, после чего они двинулись на репетицию.

Нестору Васильевичу предстояло сделать важный выбор. Версия аббата Фариа не давала ему покоя. Скорее всего, это был бред сумасшедшего. Да, при разговоре он казался здоровым и даже остроумным, но ведь известно, что умалишенные очень ловки и легко прикидываются нормальными. Если же он с самого начала был здоров, почему так ужасно кричал в своей келье? Нет, тут явно что-то не то. Во всяком случае, слепо доверять его словам не стоит.

Однако с другой стороны, все-таки был маленький шанс, что аббат прав – пусть даже он трижды помешанный. Начальник концлагеря, который уничтожает актеров-конкурентов – недурная история для бульварного романа. Может быть, пойти путем принца Гамлета? Написать пьесу о том, как некий начальник заказал убийство актера, потому что ревновал его к Мельпомене. Затем поставить ее, показать Ногтеву и посмотреть на реакцию!

Идея выглядела соблазнительно, но пришлось ее отвергнуть. Причина была довольно очевидной: совершенно неясно, как отреагирует Ногтев на такой спектакль. Поняв, что разоблачен, он может просто-напросто расстрелять всех занятых в представлении актеров вместе с драматургом и режиссером. Нет, это путь эффектный, но слишком рискованный. Надо искать что-нибудь более простое и одновременно – тонкое. Что-то такое, что прояснит ситуацию, но не вызовет взрыва…

На репетиции Нестор Васильевич был как-то странно рассеян. До такой степени, что режиссер даже сделал ему замечания.

– Господин фармазон, – заявил Глубоковский решительно, – у нас тут не ювелирный магазин, тут нужно внимание и полная концентрация на деле. Это искусство, и оно не терпит работы спустя рукава.

Загорский улыбнулся и без всякой видимой связи спросил, не предлагались ли когда-нибудь роли в спектакле начсоставу лагеря? Все удивились: а зачем? В ХЛАМе полно своих исполнителей, в крайнем случае всегда можно рекрутировать новых.

– Это могло быть интересно, – не уступал Нестор Васильевич. – Начальство в качестве актеров тюремного театра – согласитесь, ход весьма неожиданный.

– Что тут может быть интересного? – рассердился Глубоковский. – Вы видели эти суконные рыла? Они застрелить не могут нормально, не то, что в театре играть.

– Борис Александрович, тут вы не правы, – укоризненно сказал Миша Парижанин. – Каждый год они прекраснейшим образом расстреливают тысячи людей и мы тому свидетели. Лучших палачей, я полагаю, не сыскать.

Глубоковский осведомился, не хочет ли Парижанин предложить, например, заместителю Ногтева Эйхмансу роль палача? Нет, не хочет? Тогда о чем разговор! Тем более, у них и нет в репертуаре пьес с палачами.

– Пьесу, в крайнем случае, и написать можно, – заметил Загорский. – Но только без палачей, разумеется. Что-нибудь более изящное – аристократия там, иностранцы и все в таком роде. Это было бы выгодно по целому ряду причин. Во-первых, пьесу, где играет начальство, никто не запретит и не снимет. Во-вторых, аншлаг обеспечен.

– А в-третьих, если начальство будет освистано, расстреляют к чертовой матери нас всех, не входя в детали, – сказал Акарский. – Это будет легкая и быстрая смерть. Парижанин об этом уже говорил, просто вас, Василий Иванович, на том совещании не было.

Миша задумчиво кивнул и посмотрел на Нестора Васильевича. Ну, если даже на минутку сойти с ума и предположить, что они согласятся, к кому же из начальства отправиться? К Васькову, Эйхмансу, кому-то еще?

– Не нужно мельчить, – сказал Загорский. – Предлагаю направиться прямо к Ногтеву.

Ответом ему был дружный взрыв хохота. Глубоковский поморщился – господин Громов казался ему разумным человеком. Что можно предлагать Ногтеву, он же, простите, дегенерат… Последнее слово режиссер произнес шепотом.

– Актер-дегенерат – обычное дело в театре, – заявил Нестор Васильевич. – Раньше почему-то такие актеры никого не смущали.

– Да потому что обычного дегенерата всегда можно сослать в осветители, – отвечал режиссер. – А попробуй-ка сослать Ногтева. Да он сам нас всех сошлет на тот свет!

Загорский в конце концов согласился: пожалуй, что и так. Впрочем, он ведь предлагал это не серьезно, в порядке шутки. А теперь, наверное, самое время продолжить репетицию…

После репетиции Загорский не вернулся к себе, как можно было ожидать, но отправился в Покровский собор, к дружкам-уголовникам. Камыш, Яшка-Цыган и Пичуга развлекались, играя в карты. Пичуга сидел уже без штанов и рубашки, практически с голым задом – друзья обобрали его, как липку.

– Как не стыдно, братва, – укоризненно сказал Загорский, – своего же кореша на штаны раскрутили! А ну, давайте все назад…

Несмотря на проповеди и сомнительные для уголовника призывы к нравственности, братва ужасно рада была видеть старого фармазона.

– А говорили, что ты, Василий Иванович, в Секирку попал, – проговорил Камыш. – Насвистели, что ли?

Нестор Васильевич кратко отвечал, что в изолятор он попал по ошибке, и все очень быстро выяснилось.

– Хе, выяснилось, – хмыкнул Яшка. – У нас, когда выясняется, не выпускают, а дополнительный срок отвешивают.

– Мне нельзя дополнительный срок, – сказал Загорский, – я театральная звезда. Яшка, пойдем-ка, проветримся.

Отбой еще не пробили, так что они спокойно вышли на улицу, прямо в ночь. Нестор Васильевич блаженно повел носом.

– Странное дело – лагерь, тюрьма, а воздух божественный.

Яшка только хмыкнул в ответ: он чего, о свежем воздухе явился беседовать?

Нестор Васильевич, разумеется, хотел говорить вовсе не об атмосферных явлениях. Ему нужно было узнать, может ли Цыган связаться с женбараком и найти там одну женщину?

– Любовь? – понимающе кивнул Яшка, потом почесал в затылке и сказал: – Да пожалуй, что и можно будет найти… Надо с братвой побалакать.

– Только никому не говори, что для меня ищешь, – предупредил Загорский. – Сегодня сможешь?

– Сегодня уже никак, давай завтра.

Ну, завтра так завтра. На том и разошлись.

Весь следующий день прошел в заботах и репетициях, а вечером был спектакль. Это был бесплатный спектакль, какие шли два раза в неделю по будням, в отличие от платных – те показывались в субботу и воскресенье. Народу в бывшей монастырской трапезной, переделанной под театр, набилось столько, что, казалось, будто люди висели на стенах и даже на потолке. И это, вероятно, недалеко было от истины. Ротные командиры и старосты в серых бушлатах и шинелях, с нашивками на руках, распоряжались в зале, усаживая на лучшие места блатных и просто нужных людей.

В платные дни атмосфера была несколько иная, там каждый занимал место согласно купленному билету, который лично приобретал внизу, в кассе. Это создавало удивительное чувство – как будто в лагерь проникал ветер свободы, и заключенные на короткое время делались обычными вольняшками, или, говоря фраерским языком, полноправными гражданами. Так же, как и в театрах на большой земле, при входе в фойе контролер отрывал кусочек билета и только после этого пропускал в зал.

Пройдя контроль, люди чинно ходили по фойе, сидели вдоль стен, слушали, как из зала доносятся звуки разогревающегося оркестра. Но самым главным чудом и самым главным удовольствием платных спектаклей становились женщины. Театр был единственным местом в Соловках, где заключенный мог поговорить с женщиной свободно, не на бегу, не украдкой.

Но даже и на бесплатных спектаклях с их хаосом и неразберихой со сцены в зал все равно сходило чудо, чудо настоящего искусства. Вот где становилось совершенно ясно, что театр – поистине удивительный дар людям от богов, дар, способный преобразить и осветить даже самую глухую тьму.

Спектакль снова прошел на ура, а по окончании его у выхода ждали Загорского трое уголовников – Камыш, Яшка и Пичуга. Режиссер Глубоковский, с которым выходил из театра Нестор Васильевич, посмотрел на них с величайшим подозрением:

– Вам что угодно, молодые люди?

– Это ничего, это мои знакомые, – успокоил его Загорский.

Отошли в сторону, чавкало под ногами грязное лагерное бездорожье. Яшка хмуро лузгал семечки, Камыш курил и прятал глаза, Пичуга в своей буденновке переминался на заднем плане, видимо, ощущая себя малополезным статистом в окружении столь серьезных людей. Начинать разговор никто не торопился. Пришлось начать Загорскому.

– Какие новости? – спросил он.

Новости были плохие и хуже некуда. Загорский велел начать с просто плохих.

Плохая новость заключалась в том, что Яшке удалось отыскать графиню, но как раз накануне ее разбил удар. Как говорили ее товарки, сначала у графини стал заплетаться язык, потом она просто повалилась на землю. Теперь вот лежит в санчасти и молчит. На большой земле, может, и откачали бы. Здесь же, без хороших врачей и медикаментов надеяться не на что.

Загорский, выслушав Цыгана, закусил губу и неподвижно смотрел теперь вниз, в землю, словно графиня уже покинута этот мир, и он прозревал ее тело, лежащее под землей. Яшка деликатно ждал, пока старый фармазон спросит о второй новости. А Загорский не спрашивал, он думал о чем-то. Точнее говоря, не думал – вспоминал.

Нет, они никогда не были с графиней К. в любовной связи, хотя Нестор Васильевич помнил ее еще молодой женщиной. Но она всегда вызывала у него какой-то трепет и восхищение – в первую очередь своим ангельски кротким характером, столь редким при настоящем, глубоком уме, которым графиня была наделена от природы. Странным образом она так и осталась незамужней, хотя казалась завидной партией. Причиной стала сердечная драма: когда графиня была совсем юной, ее жених погиб от несчастного случая. Судя по всему, после этого бедная женщина дала зарок не выходить замуж и хранить верность своей первой любви.

Кочевая жизнь Загорского не позволяла им видеться часто, но Нестор Васильевич знал, что дом графини – то место, где ему всегда рады, где его примут и укроют от любых бурь, даже если против него ополчится весь мир. Но началась революция, и графине самой понадобилась защита, а его в этот миг не случилось рядом.

И вот она оказалась на Соловках, где судьба ее предрешена. И даже здесь, уже встретившись с ней, Загорский не смог уберечь ее от жадных лап судьбы… Страшно подумать, какие потери приходится переживать ему в последние годы! Да точно ли до сих пор хранит его Фортуна, или с возрастом груз этот стал непосильным даже для всемогущей богини?

Яшка деликатно кашлянул, прерывая его невеселые мысли, и спросил:

– Ну, что, вторую новость можно?

– Давай вторую, – безучастно кивнул Загорский.

– Тебя, Василий Иванович, убить хотят.

Как ни расстроен был Загорский, но при этих словах воленс-ноленс навострил уши. Убить? Кто? И как это стало известно?

По словам Цыгана, известно это стало совершенно случайно. Пичуга поздно вечером прогуливался неподалеку от роты, где обретался Громов. Тот как раз возвращался с репетиции. Пичуга хотел было подойти, поболтать, но застеснялся.

– Он у нас стеснительный, как девушка: ему лысого покажи, он покраснеет, – объяснил Яшка, но Громов прервал его: давай дальше.

А дальше было так. Пичуга не пошел за Громовым, а остался стоять в тени, где его никто видеть не мог. И вдруг заметил, что от стены отделился темный силуэт и потрусил за Василием Ивановичем. Когда Громов притормаживал или поворачивал голову, шпион тут же падал на землю или уходил в тень. Стало ясно, что он не просто так за Громовым ходит, а с конкретной целью.

– А какая может быть еще у него цель, кроме как убить тебя, – подытожил Цыган.

Загорский недоверчиво покачал головой. Странно, что сам он за собой слежки не заметил – у него на это нюх хороший.

– А потому что уж больно ловок этот черт, – объяснил Яшка. – Только Пичуга хотел за ним пойти, тот и растаял в воздухе, как привидение.

– Ладно, – сказал Загорский, – в любом случае, интересно. Пичуга этого черта не опознал, случайно?

Оказалось, что нет. Темно было, лица не видно.

С минуту Загорский раздумывал. Для Цыгана такие долгие размышления были невыносимы, он не выдержал и снова заговорил. Тут, говорил Цыган, сколько ни думай, а грохнут Василия Иваныча. Единственный способ спастись – грохнуть мокрушника первыми. Одна только проблема: неизвестно, кого именно надо грохнуть. Ежели бы, например, они с Пичугой и Камышом тоже были актерами, то могли бы всюду ходить с Громовым и охранять его. Но они на общих работах, так что, видно, придется ему самому о себе побеспокоиться, и не хлопать ушами попусту…

Внезапно Нестор Васильевич задал вопрос, как будто бы вовсе не имеющий отношения к делу.

– Скажи, Цыган, а в санчасть трудно будет попасть?

Яшка посмотрел на него с интересом.

– В санчасти укрыться хочешь? Хитро придумано. Ее снаружи охраняют и посторонним зайти туда не так-то легко. Да и мочкануть тебя на глазах у прочих больных будет не так-то просто…

Для визита в санчасть Загорский выбрал боль в почках – на Соловках вещь чрезвычайно распространенная, в частности, из-за гнилой, нечистой воды и из-за плохих условий содержания в целом. К счастью, как артист он был освобожден от общих работ и отпрашиваться ему не пришлось – да никто бы его и не отпустил. Надо к врачу – иди после работы. А то, что врач тоже человек, и ему тоже отдыхать надо – это никого не заботило. В результате многие доходили до врача только вперед ногами, когда помочь было уже никак невозможно.

Когда Нестор Васильевич явился к санчасти, рядом, греясь в теплых весенних лучах, вальяжно посиживал стрелок-красноармеец. Увидев Загорского, хотел что-то строго спросить, но разморенный, ничего не сказал и только лениво махнул рукой: проходи, золотая рота[25].

Санчасть выглядела не многим лучше, чем казарма с уголовниками, вот разве что разного дерьма по углам не было навалено в таком количестве. Облупленная, холодная, вонючая, грязная – санчасть была таким же филиалом чистилища, как и большинство помещений на Соловках. Какой-нибудь вольняшка, наверное, предпочел бы умереть, чем лечиться в подобных условиях. Даже каэры старались без крайней нужды в санчасть не соваться, будучи убеждены, что лучшее, что с ними смогут там сделать – отправить на тот свет. Загорский, однако, в санчасти имел конкретный интерес и потому отступать был не намерен.

У фельдшера в кабинете уже кто-то сидел. Загорский прождал минут десять, прислушиваясь к сдавленным крикам, которые доносились из кабинета и гадая, каким же это экзекуциям подвергается там пациент. Более всего это походило на изъятие зуба, как его описал Чехов в рассказе «Хирургия». Невнятное мычание перемежалось отчетливыми воплями: «Господи, помилуй!» и матерными криками.

Наконец дверь растворилась, и злополучный пациент вывалился в коридор. Лицо его было перекошено не опавшим еще флюсом и только что пережитыми муками. Но даже и в этой искаженной страданием физиономии Нестор Васильевич мгновенно разглядел знакомые черты. И замер, не веря своим глазам.

– Ру́дый? – проговорил он негромко. – Подполковник, это вы?

В глазах измученного пациента вспыхнул какой-то странный огонь, но тут же и погас.

– Обознались… – хрипло сказал он, и неуверенным шагом пошел прочь.

Загорский проводил его взглядом. Обознался? Быть не может! Да, подполковник смотрелся плохо, не было его бравых усов, в глазах потух свет, он выглядел лет на двадцать старше – но это был он, храбрый авиатор Владимир Владимирович Рудый.

С другой стороны, он, Загорский, своими собственными глазами видел, как пуля красноармейца сразила Рудого во время боя в Ферганских горах. Значит, все-таки обознался. Но ведь и за несколько лет до того он видел, как аэроплан Рудого потерпел крушение в Сибири. Прошло несколько лет, и он встретил подполковника живым и здоровым, ведущим караван с оружием на помощь басмачам. Что же это выходит – Рудый бессмертен, как какой-нибудь Осирис? И если это на самом деле так, что он делает здесь, на Соловках?

Тут только Нестор Васильевич заметил, что в дверях стоит фельдшер и внимательно, как бывает только в лагере, его разглядывает.

– Что, знакомого встретили? – спросил фельдшер.

– Нет, обознался, – живо отвечал Загорский. И тут же спросил нарочито безразлично: – А кто это?

– Здешний механик, фамилия Силин, – отвечал доктор. – Присматривает за аэропланом, так сказать, по технической части трудится.

Загорский изумился, он не знал, что в лагере есть аэроплан. Фельдшер заметил, что тут много чего есть и кроме аэроплана.

– Про Курчевского слышали?

Нестор Васильевич задумался. Как будто бы эта фамилия ему встречалась. Еще бы не встречалась! Леонид Курчевский – известный советский инженер и изобретатель. Прямо тут, в лагере, сконструировал аэросани и скоростной глиссер – разгоняется по морю до тридцати узлов в час[26].

– Да, глиссер я видел, – кивнул Загорский. – Однако что же этот ваш изобретатель делает на Соловках?

– То же, что и все – сидит.

Фельдшер пригласил Загорского в кабинет, усадил его в кресло, вытащил устрашающего вида щипцы. Сказал с сожалением, что спирт кончился, так что придется рвать насухо.

– Что рвать? – не понял Нестор Васильевич.

– Как – что? Зубы, конечно. Вы ведь зубы пришли лечить?

Загорский отвечал, что с зубами у него все в порядке. Но даже если бы и нет – неужели врач стал бы рвать зубы такими щипцами? Это же какой-то кузнечный инструмент. В ответ фельдшер только вздохнул: что делать, зубоврачебного оборудования в лагере не имеется, нужно обходиться тем, что под рукой. Нестор Васильевич кивнул понимающе, однако заметил, что щипцы в этот раз не пригодятся: зубы у него в порядке, зато беспокоят сильные боли в почках.

На это фельдшер только плечами пожал. Тут нет даже простых обезболивающих, не говоря уже о специфических почечных препаратах. Единственное, чем он может помочь – госпитализировать пациента и освободить его от общих работ.

– Благодарю, – сказал Загорский, – мне не нужно освобождение, я, если можно так выразиться, артист.

Фельдшер посмотрел на него с интересом. Ах вот почему его лицо кажется таким знакомым. Он же их новая театральная звезда! Любопытно. А чем он на воле занимался?

– На воле я был фармазоном, торговал драгоценностями и золотом, – отвечал Нестор Васильевич.

Фельдшер засмеялся: в лагере сейчас и драгоценности, и золото очень бы пригодились. Нестор Васильевич пожал плечами: как знать. Может быть, что за золото его бы просто убили. Фельдшер согласился: это правда. Никогда не знаешь, где добро злом обернется.

– Слушайте, – неожиданно сказал Загорский, – черт с ними, с почками! Могу я с вами поговорить как мужчина с мужчиной?

Фельдшер улыбнулся – почему же нет? Нестор Васильевич признался, что здесь, в санчасти, лежит женщина, которую он любил когда-то. У нее, кажется, случился удар, и чем все это закончится, неизвестно. Однако он очень хотел бы просто посмотреть на нее, может быть, в последний раз. Возможно ли это?

Фельдшер поморщился. Он понимает, о ком говорит гражданин фармазон: это женщина необыкновенного мужества и стойкости, но судьба никого не щадит. Он, конечно, не против последнего свидания, но под каким соусом это провернуть, ведь лежит она в женской палате?

– У меня есть немного денег на лагерном счету, – сказал Нестор Васильевич. – Кроме того, я теперь артист, а, значит, имею некоторый блат. Если это поможет решить вопрос…

Фельдшер только головой покачал – нет, не поможет. Если женщины-пациентки нажалуются начальству, врач сам отправится на общие работы, а то и в Секирку. На минуту оба задумались. И тут Загорского осенило.

– Слушайте, – сказал он, – у вас есть еще один медицинский халат?

– Халаты у нас есть, – отвечал фельдшер, – это единственное, чего у нас в достатке. Другое дело, что халаты эти не такие уж и белые.

– Это неважно, – отмахнулся Загорский. – Мы вот что сделаем. Я надену халат, и мы устроим как бы консилиум в женской палате. Ни для кого не секрет, что среди заключенных есть и врачи. Пусть пациентки думают, что я тоже врач, никто же не знает, что я фармазон.

Фельдшер задумался, потом покачал головой. Он сильно рискует.

– Я в долгу не останусь, – пообещал Загорский.

Фельдшер почесал подбородок, потом нерешительно поднял на собеседника глаза. Не сможет ли уважаемый Василий Иванович рекомендовать его в качестве актера в театр «ХЛАМ»?

Загорский удивился: неужели работа фельдшера настолько тяжелая, что надо бежать от нее в театр? И тяжелая, и противная, отвечал доктор, но дело не в этом. Он к лицедейству давно питает пристрастие, на воле даже играл в любительском театре.

– Могу обещать вам только одно – сделаю все, что возможно, – сказал Нестор Васильевич.

Спустя пять минут они уже входили в палату. Импозантному седовласому Загорскому халат очень шел. Со стороны он был даже больше похож на настоящего доктора, чем сопровождавший его фельдшер.

Графиня лежала в дальнем углу, у холодной стенки, через которую, казалось, со свистом прорывается в палату ветер. И хотя больная была прикрыта одеялом, даже смотреть на нее было холодно. Фельдшер извиняющимся тоном заметил, что графине все равно, где лежать, а в места потеплее они кладут выздоравливающих.

– Это неправильно, – нахмурился Загорский. – Вы знаете, что в китайской медицине инсульт относится к болезням ветра? Лежа тут, она не выздоровеет никогда. Ее надо переложить в более теплое и спокойное место.

Фельдшер хотел было сказать, что она и в теплом месте не выздоровеет, но посмотрел на Загорского и сдержался, только кивнул – переложим.

Они уселись рядом с кроватью графини. Доктор громко нес какую-то наукообразную чепуху, Загорский внимательно рассматривал лицо больной. Левая сторона была перекошена, один глаз прикрыт.

– Она не говорит? – спросил Загорский.

– Увы, нет. И даже, похоже, не понимает, что происходит.

Да, она не понимает, с горечью сказал себе Нестор Васильевич. Лицо ее не изменилось, даже когда он вошел в палату. И все равно, можно попробовать что-то сделать, хотя, конечно, шансы невелики. Но это его долг. Не говоря уже о том, что графиня, кажется, узнала, где находится Алсуфьев. Если не сможет сказать, то, возможно, хотя бы напишет?

– Я сейчас попробую провести одну процедуру, – негромко проговорил Нестор Васильевич. – Продолжайте нести чушь и вообще ведите себя, как ни в чем не бывало.

Но фельдшер не пожелал вести себя как ни в чем не бывало. Более того, он изумился. То есть как это – процедуру? Гражданин фармазон что же, имеет представление о медицине?

– Имею некоторое – о китайской, – отвечал Загорский нетерпеливо.

Не обращая больше внимания на фельдшера, он закатал рукава и принялся за графиню. Первым делом выслушал ей пульс в нескольких местах. С каждой минутой лицо его становилось все более мрачным. Фельдшер наблюдал за ним с необыкновенным интересом. Они так увлеклись, что пропустили момент, когда в палату кто-то вошел.

– Что здесь происходит?! – женский голос был довольно приятным, но грянул, как гром с ясного неба.

Фельдшер подскочил, дрожа; поднялся и Загорский. На него глядела симпатичная и даже ухоженная женщина средних лет. Серые глаза, русые волосы, уложенные в прическу. Тело чуть избыточное, особенно в бедрах, но талия тонкая.

– Мария Николаевна, я все объясню… – залепетал фельдшер.

Мария Николаевна? Так это и есть та самая загадочная заведующая санчастью, о которой они говорили с графиней? Это может быть интересно…

– Объясняться будете в Секирке, – железным голосом объявила начальственная дама, потом посмотрела на Загорского. – Посторонних прошу выйти вон. Немедленно, иначе вызову охрану.

И тут же, не дожидаясь ответа, сама вышла вон из палаты. Фельдшер схватился за голову и глядел на Загорского в ужасе: что-то будет?

– Не волнуйтесь, – одними губами сказал Загорский, – я с ней поговорю.

И ринулся следом за Марией Николаевной, которую про себя окрестил уже просто Марией. Не очень вежливо, но все-таки лучше, чем Машка Николаевна, как зовут ее уголовники.

– Постойте, гражданка…

Как же ее фамилия-то? Кажется, Фельдман?

– Гражданка заведующая, одну минуту.

Она не остановилась, но немного замедлила шаг. Нестор Васильевич быстро нагнал ее, слегка коснулся плеча. Есть такие прикосновения со стороны мужчины, которые на женщину действуют почти безотказно. Даже если женщина отбросит руку, можно считать, что дело наполовину удалось.

Мария Николаевна руку все-таки отбросила, но дело, знал Загорский, было уже почти сделано.

– Что вам нужно и кто вы такой? – она смотрел на него с возмущением, но возмущение это, чувствовал он, было не совсем искренним. Где-то в глубине ее глаз светилось любопытство. Наверняка она была на премьере, наверняка видела Загорского раньше.

– Графиня К. рассказывала мне о вас много хорошего… – с такими женщинами нельзя говорить банальности, вроде комплиментов их внешности. Тут нужны средства сильнодействующие и одновременно деликатные.

Лицо ее омрачилось. Кажется, она действительно была дружна с графиней. И, похоже, инсульт подруги оказался ударом и для нее. Непонятно только, почему заведующая санчастью не окружила княгиню большей заботой.

Мария Николаевна остановилась, повернулась и теперь глядела на него почти в упор. Лицо красивое, но несколько отечное, особенно неприятны темные тени под глазами. Вот у кого, похоже, настоящие проблемы с почками. Что, если наша красавица поклоняется зеленому змию? Впрочем, в этом не было бы ничего странного: пьют тут все, кто может и не может, начиная от начальника лагеря Ногтева и кончая последней уголовной шестеркой. По здешней жизни только беспробудное пьянство способно сохранить человека от морального распада. Ну, или нечеловеческая сила воли, какая есть у духовного сословия.

– Вам что здесь нужно? – спросила она напрямик.

– Мы много лет были дружны с графиней, – отвечал Нестор Васильевич. – До тех пор, пока я… Ну, словом, пока я, как здесь говорят, не сменил масть.

– Масть, вы, может быть, и сменили, а природу свою изменить все равно не в силах, – тон ее был суров. – Хотя артист вы хороший, не спорю.

– Вам понравилось? – спросил он. – Если хотите, могу вам устроить билет на очередную премьеру.

Она усмехнулась. Никаких билетов ей не надо, она сама в состоянии купить любой билет. Пусть лучше ответит, что он тут делает. И не надо сказок про старую дружбу. То есть, конечно, может он и дружил с графиней, но здесь вовсе не поэтому.

– А почему? – зелено-карие глаза Загорского сейчас казались голубыми – столько в них было невинного простодушия.

Почему – это пусть он сам скажет. Если, конечно, не хочет, чтобы она отправила его на Секирную гору.

– Во-первых, отправить меня на Секирку – не в вашей власти, – отвечал он. – Во-вторых, я только что оттуда.

– А в третьих? – она глядела на него насмешливо.

– В-третьих, графиня говорила, что вы ее подруга.

Мария Николаевна сверкнула своими серыми глазами и процедила сквозь зубы, что об ее отношениях с графиней она знает сама. А вот что нужно ему? Загорский, поколебавшись, ответил вопросом на вопрос: не обращалась ли к ней графиня с какими-нибудь просьбами?

Она засмеялась: ах, вот оно что! Так это для него старалась графиня! Это ему нужно было найти… как его там… Алсуфьева?

Нестор Васильевич стоял и молча смотрел на эту странную яростную женщину. Как любопытно устроен человек. Еще пару минут назад она казалась ему почти симпатичной, а теперь, после короткой пикировки, он смотреть на нее не мог без отвращения. Фурия, настоящая фурия…

– Прошу простить за беспокойство, – сказал он холодно. – Если вы не верите в дружбу, любовь, и другие человеческие чувства, нам трудно будет найти общий язык. Прощайте!

И Загорский двинулся к выходу. Он уже раскрыл дверь, когда сзади раздалось негромкое.

– Постойте…

Он остановился, но головы не повернул.

– Я не знаю, зачем вам это нужно, – проговорила Мария Николаевна. – Может быть, этот Алсуфьев – ваш незаконнорожденный сын. Может, еще зачем-то. Но я скажу вам в память о моей подруге графине К. Ваш Алсуфьев приписан ко второй роте.

– Спасибо, – сказал Загорский после паузы и вышел вон.

Вот ведь гадина! Формально она ему помогла, но при этом ухитрилась в паре предложений приписать ему бастарда и похоронить живую еще графиню. «В память о моей подруге!» Вот же она, твоя подруга, она жива еще, дышит, хоть и парализована… Может быть даже, все понимает, а ты ее хоронишь! Каким бесстыдством надо обладать, какой бесчеловечной наглостью. Что могло быть у них общего – у кроткой графини и у этой дамы полусвета?!

Ладно, плюнуть и забыть. В конце концов, смысл слов важнее тона, которым они сказаны. Но почему же Алсуфьев оказался в роте, куда обычно отправляли разного рода ремесленников, он ведь каэр? Может быть, парень оказался рукастый и умеет делать что-то особенное? Как бы там ни было, теперь ясно, куда идти и ясно, почему Загорский его не сразу нашел. Вторая рота не ходит на общие работы, занимается только внутренними. Может быть даже, что Алсуфьев видел Нестора Васильевича на сцене, но не узнал. Когда они виделись в последний раз, тот был еще ребенком, да и сам Загорский с той поры не помолодел. Словом, теперь осталось добраться до Алсуфьева и придумать план побега. Но до этого обязательно нужно увидеть Рудого.

То, что встреченный им сегодня заключенный был именно Владимир Владимирович Рудый, Загорский уже не сомневался. Вопрос только в том, как все-таки ему удалось выжить после красноармейской пули? Ничего, скоро он сам все расскажет.

Владимир Владимирович Рудый кружил неподалеку от самолетного ангара, стараясь охватить взглядом как можно большее пространство. Он не сомневался, что Загорский ему не поверил и что вскорости заявится сюда, чтобы убедиться в том, что он не обознался. Нестор Васильевич и правда не обознался, хотя обознаться было легче легкого – от бравого подполковника осталось одно воспоминание. Ни усов, ни победительного вида, вообще ничего. Теперь он не вышагивал гвардейским шагом, а хромал – ноги ему перебили уголовники на пересыльном пункте.

Надо было обнаружить Загорского раньше, чем его заметит охрана ангара. Стрелки здесь суровые, порядок блюдут строго. При появлении постороннего могут просто пальнуть без предупреждения – с них станется.

Не совсем ясно, было почему Рудый сделал вид, что с Загорским они не знакомы. Впрочем, объяснить это было проще простого. Так случилось, что ОГПУ взяло Рудого не на поле боя, а, так сказать, частным образом, во время облавы. Он выдал себя за другого. Понятно, что за крестьянина или рабочего выдать он себя не мог, но сошел за мелкого чиновника. На всякий случай его судили и, как многих невинных людей, отправили на Соловки.

Как ни странно, это был не худший вариант. Рудый перед советской властью имел такое количество грехов, что хватило бы на пять расстрелов. А умирать авиатор еще не был готов, ему еще хотелось пожить немного. В далекой Африке ждала его жена-квартеронка Мари, Машенька. Вот потому-то он и выдал себя за Силина, надеясь рано или поздно вырваться на волю – неважно, отсидев ли свое или попросту сбежав от чекистов.

Но судьба внесла в его планы свои коррективы. В Кемперпункте Рудый повздорил со шпаной. Трудно его в этом обвинять: не привык бравый подполковник стелиться перед уголовниками. Он дрался как лев и даже расквасил двоим носы, а одному выбил зуб.

Но врагов было слишком много. В конце концов его так отделали, что неделю он находился между жизнью и смертью. Несмотря на это, Рудый все-таки пришел в себя, однако так и остался хромцом…

На лагерь спустились косые синие сумерки, а Загорский все не шел. Неужели поверил, что Рудый – это не Рудый? На Загорского не похоже, однако же лагерь и не таких людей ломал – и нюх начисто отбивал, и последнюю совесть. Что ж, коли так, значит, так тому и быть. Хоть и любопытно было Рудому поговорить с Загорским, но ничего, кроме беспокойства, не ждал он от этого разговора. Так что пусть уж лучше каждый живет как привык, своим, так сказать, уставом.

За этими мыслями тьма сменила сумерки и плотно окутала Соловецкий монастырь. Что ж, видно, пора домой, спать.

– Добрый вечер, дорогой Владимир Владимирович!

Рудый чуть не подпрыгнул от неожиданности. Повернулся назад, увидел темную фигуру в двух шагах от себя. Лица было не разглядеть, но голос этот он узнал бы из тысячи.

– Приветствую, Нестор Васильевич!

Они коротко обнялись. Тьма надежно укрыла их от чужих глаз и можно было не беречься больше.

– Живы, значит, – сказал Загорский, улыбаясь. – Своими глазами видел, как вам в шею пуля попала, а вы опять живы.

Рудый грустно покачал головой: жив, да не совсем. Владимира Владимировича Рудого нет больше, есть только Андрей Андреевич Силин. И он вкратце рассказал свою историю с того момента, как был арестован ОГПУ.

– Понимаю, – кивнул Загорский. – Я и сам тут под псевдонимом. Я теперь не Загорский, а Василий Иванович Громов, шулер и фармазон.

Рудый усмехнулся невесело: он-то сам так масть и не поменял – как был белым контриком, так им и остался. Правда, начальство об этом ничего не знает, думает, он простой кустарь, механик-любитель. А иначе никогда бы не доверило ему такой ответственный пост, как обслуживание аэроплана.

– Что за аэроплан у вас и зачем он тут? – деловито поинтересовался Нестор Васильевич.

Рудый только рукой махнул: простая авие́тка[27] – машина старая, двухместная, системы «летающий гроб». Здешний пилот из чекистов по-другому ее и не зовет. Говорит, его бы воля, он бы эту авиетку сбросил прямо на голову тому, кто ее изобрел. Впрочем, Рудый и не такое видел на своем веку. Никакой серьезной опасности авиетка не представляет, главное – не летать на ней.

Загорский засмеялся, но, внезапно оборвав смех, спросил, точно ли дело обстоит так плохо? Рудый отвечал уклончиво, сказал, что сам он на здешнем аэроплане не летает, но по мере сил старается держать машину в форме. Мало ли – побегут заключенные, начальство тут же поднимет авиетку в воздух – и каюк бегунам, везде их настигнут и выследят.

– Вот даже как? – удивился Загорский. – А у вас, подполковник, не появлялось мысли сесть на ваш этот летающий гроб да и улететь отсюда к чертовой матери?

Подполковник хмуро покачал головой. Мысль, конечно, появлялась, да только от мысли до дела – дистанция огромного размера. Эта модель для управления требует ног, а у него ноги сломаны и не работают так, как нужно. Но даже не это главное. После того, как он на своем аэроплане упал и только чудом выжил, он, как бы это помягче выразиться, потерял кураж.

– То есть боитесь подниматься в воздух?

– Боюсь, – поморщился Рудый. – А если пилот боится машины – дело совсем плохо. То есть взлететь-то он еще как-то сможет, а сесть – вряд ли. В небе, конечно, не останется, а просто со всей силы гакнется вниз. И тут уж, как говорится, только со святыми упокой.

– Н-да, – сказал Загорский грустно, – это очень жаль. Когда я узнал, что в лагере есть аэроплан, да еще и вы в придачу, размечтался улететь отсюда куда подальше. А оно вон как повернулось…

– Сожалею, – печально отвечал подполковник. – Как говорит мой знакомый поп из шестой роты, против рожна не попрешь.

– С другой стороны, – заметил Загорский, – авиетка ваша – двухместная. А я собирался бежать отсюда не один. Так что все равно бы никуда мы не улетели.

Рудый покачал головой. Это бы еще ничего, в крайнем случае пассажиры могли бы на коленях друг у друга посидеть. Плохо, что пилотировать аэроплан он, Рудый, не способен.

С минуту оба молчали. Потом Загорский прищурил глаз и посмотрел на Рудого.

– Скажите, Владимир Владимирович, а вы с вашим этим чекистом-авиатором дружны?

Рудый отвечал, что это не он с чекистом, а чекист с ним дружен. Потому что от него, Рудого, зависит жизнь чекистская. Так что он к подполковнику всячески подлизывается и улещивает его. Нестор Васильевич довольно покивал головой: это прекрасно, это наверняка можно как-то использовать.

– Как же это используешь? – усмехнулся подполковник. – Думаете, чекист из симпатии ко мне поможет вам сбежать?

– Ну, не то, чтобы из симпатии, – отвечал Загорский. – Но вот если к виску его будет приставлен пистолет, так он наверняка станет сговорчивее. Или нет? Или он из железа сделан?

Рудый махнул рукой: какое там железо, обычное большевистское дерьмо. Вот только проделать такую штуку будет очень нелегко. Даже если удастся захватить пилота врасплох, это только полдела. Надо будет вывести аэроплан из ангара, а он очень хорошо охраняется и днем, и ночью.

– Ничего, что-нибудь придумаем, – сказал Загорский. – Время у нас есть…

Однако, вопреки убеждению Нестора Васильевич, времени у них не было. На следующий день после спектакля его ждал на улице Яшка-Цыган. Даже в темноте чувствовалось, насколько он был мрачен.

– Что случилось? – спросил Нестор Васильевич.

– Пичугу замочили, – коротко отвечал Цыган.

Болезненная судорога пробежала по лицу Загорского. Пичуга был человек непутевый и незлой, хоть и уголовник, и Нестор Васильевич с самого начала испытывал к нему что-то вроде симпатии. А неделя совместной жизни и работы и вовсе подружила их. И вот несчастный шпаненок лежал сейчас, коченея, в лагерном морге.

– Как это вышло? – Загорский почти справился с собой, но голос у него дрогнул.

– По глупости, – буркнул Яшка.

Из дальнейших его слов выяснилось следующее. Три товарища Нестора Васильевича, узнав, что в лазарет он так и не лег, решили все-таки по возможности за ним присматривать. Днем они этого делать не могли, потому что работали, но днем опасность для Загорского была минимальная – вряд ли кто-то решился бы напасть на него посреди бела дня. Зато уж по вечерам они все-таки назначили дежурство – так, чтобы один из них незаметно сопровождал Загорского до самого отбоя.

Вчера была очередь Пичуги. Вечером он что-то подзадержался, они даже беспокоиться начали. И вот, когда стало уже совсем темно и прозвонили отбой, Пичуга все-таки появился в роте. Вот только был он без вечной своей буденновки, весь окровавленный, с глубокой раной в спине – и не шел, а полз. Дополз до собора и испустил дух на руках у Камыша и Цыгана. Кто его порезал, так и не сказал – видимо, сам не знал. Скорее всего, на ножи его поставил тот самый урка, которого он недавно выследил, когда тот шпионил за Громовым. Пока Пичуга присматривал за Василием Ивановичем, мокрушник выследил самого Пичугу и прирезал его под покровом темноты.

Нестор Васильевич скрипнул зубами.

– Выходит, это я виноват, – сказал он чуть слышно.

Все виноваты, хмуро отвечал Яшка. Главное дело, неясно, как теперь быть. Похоже, мокрушник этот не отстанет, пока его не поймаешь. А как его ловить, если он ловчее черта и движется как привидение, незаметно и неслышно?

– Ладно, – сказал Нестор Васильевич, не глядя на Яшку, – мы вот как сделаем. Вы больше за мной не смотрите и не охраняйте меня. А я что-нибудь придумаю сам. Ты понял меня, Цыган?

– Понял, понял, – угрюмо буркнул Яшка.

– А вот если понял, то передай это же Камышу. Я это серьезно, мне новые трупы не нужны. И поговорите с братвой, чтобы вам не оставаться одним, особенно по вечерам. Этот ухарь может и прямо в роту к вам пожаловать.

– А мы-то что? – пожал плечами Цыган. – Мы-то кому нужны?

А то, что они – кореша покойного Пичуги, а, значит, постараются убийце отомстить. Мокрушник это понимает и для собственного спокойствия попробует и им тоже подогнать деревянный макинтош. А Громову это совсем не нужно, ему одних похорон вполне достаточно.

Сказав так, Загорский растворился в темноте.

Положение было хуже губернаторского. Убийца оказался не только наглым, но и осмотрительным, и очень осторожным. Его не обнаружил Пичуга, но, что гораздо хуже, его присутствия не почувствовал и Загорский. Это значит, он мастер своего дела и шансы выжить у Нестора Васильевича не очень-то велики. Стоило прорваться на Соловки, чтобы тебя здесь прирезал какой-то уркаган.

Сегодня Загорский был слишком занят в театре и так и не добрался до второй роты, к которой был приписан Алсуфьев. Видимо, встречу с ним придется перенести на другой день. А сейчас у Нестора Васильевича было еще одно неотложное дело… Он быстрым шагом направился к административному корпусу, где жило все начальство. Однако неподалеку от корпуса встал и задумался. Он неплохо изучил обстановку и под покровом темноты мог, конечно, миновать охрану и попасть внутрь, однако столь позднее появление в доме у начальника лагеря едва бы обрадовало Ногтева. Реакции его предугадать невозможно, особенно, если он выпил. Может и пристрелить на месте.

Нет, пожалуй, разговор с Ногтевым он отложит на завтра. Завтра в ХЛАМе будет платный показ, явится вся верхушка. Надо будет только успеть перехватить Ногтева после спектакля. А до того придется быть крайне осторожным и шарахаться от каждой тени.

Настроение у начальника соловецкого лагеря особого назначения Александра Петровича Ногтева было преотвратное – и настроение это не развеял даже спектакль. Мало того, что Бокий устроил ему выволочку по итогам года, так еще объявили о переводе лагеря на самоокупаемость. Это теперь была новая экономическая политика советского государства. Раньше она распространялась только на вольняшек на материке, теперь вот добралась и до лагерей, в том числе и до СЛОНа.

На практике это означало, что государственное содержание лагеря сократили в десять раз. Вместо прежних двух миллионов золотых рублей им на этот год выписали только двести тысяч. Двести тысяч на лагерь с многотысячным населением! Ну, каэры и блатата – эти ладно, пусть хоть все передохнут, но что делать с политическими? Прошел, правда, слух, что политических скоро заберут от него – да и слава Богу, потому что более капризной публики он в жизни не видел. А, главное, он, как начальник лагеря, вместо того, чтобы просто стрельнуть им в череп, вынужден их претензии удовлетворять – так велит высшее руководство.

Помимо капризных и прожорливых политических есть ведь еще и красноармейцы, охрана. Их вообще положено кормить по северному пайку, тут супом из трески не отделаешься, тут нужны жиры, витамины, жратва, одним словом, нужна знатная. А знатная жратва – это деньги.

Ну, и наконец, самое главное – жизнь администрации. Это ведь не только питание и разное тому подобное прочее – это профит. И если раньше можно было что-то изъять из бюджета, то теперь что изымешь из двухсот тысяч? Фигу с маслом?

И ладно бы в два раза сократили бюджет, пусть даже в три. Но в десять? Это уму непостижимо, как сказали бы политические. Общаясь с этой публикой и с каэрами, нахватался Александр Петрович разных умных слов, теперь хоть с самим Дзержинским разговаривай – не стыдно будет. Но что толку от разговоров, когда жить не на что? Видно, ОГПУ всерьез решило перевести СЛОН на самоокупаемость. Но если так, то откуда деньги брать? Только на производстве – пушхоз там, пилорама, и так далее? Но что же теперь, ему, Ногтеву, садиться за бухгалтерию прикажете? Понятно, что всегда найдется хитрый еврей, который за тебя все ведомости прочитает и подпишет. Но как ему довериться? Ведь надует, собака, обязательно надует. А как не надуть – он бы и сам надул в таком случае.

Думая так, Ногтев неторопливо шел по вечернему лагерю. В радиусе пятидесяти метров вокруг него привычно создавалось пустое пространство, как будто он был насосом и высасывал всякое вещество рядом с собой, в первую очередь – человеческое. Но внезапно он почувствовал, что идет уже не один, что рядом с ним кто-то есть.

Ногтев оглянулся и увидел, что, действительно, в трех шагах позади следует высокий худой человек в пиджаке. Ни черт его лица, ни цвета пиджака разобрать было нельзя. На один только миг у Александра Петровича засосало под ложечкой и он положил руку на кобуру. Но тут же и устыдился своего страха: он в своем лагере, он тут царь и бог, и кого, скажите, ему бояться, когда все вокруг боятся его?

– Ты кто такой? – спросил Ногтев. – Что здесь делаешь?

Человек в пиджаке шагнул вперед и почтительно снял картуз. Ногтев включил фонарик и стало видно, что перед ним стоит седоволосый худой гражданин непонятного возраста.

– Я, драгоценнейший Александр Петрович, новый работник театрального сообщества ХЛАМ, – внушительно проговорил неизвестный.

– Что за работник? – перебил его Ногтев. – Музыкант, режиссер, артист?

– Артист, – отвечал тот. – В некотором роде. Фамилия моя Громов, зовут – Василий Иванович. Как Чапаева – слышали про такого?

Ногтев хотел рассердиться, но почему-то не смог. Седовласый Громов интриговал его. Теперь уже и Ногтев вспомнил, что видел этого человека не далее, как сегодня – видел на сцене. Он играл в спектаклях ХЛАМА, и неплохо играл, надо вам сказать, товарищи, очень неплохо. Ногтев даже почувствовал укол ревности в сердце. Как всякому тирану, ему хотелось, чтобы его не просто боялись, но также и искренне любили. А именно артисты в лагере пользовались всеобщей и безоглядной любовью. Так что в каком-то смысле этот Громов стоял на социальной лестнице выше самого Александра Петровича. Он, Ногтев, мог убить в лагере почти любого – без суда и следствия притом, но не мог заставить себя полюбить.

– Каэр, бытовик? – спросил Ногтев строго.

– Увы, увы, – отвечал Василий Иванович. – Масть у меня совершенно не поэтическая, то есть уголовная. Я, с вашего позволения, фармазон. Торгую драгоценностями, золотом, серебром при случае не брезгую. Если у вас имеется лишнее, могу оказать содействие в реализации.

Ногтев засопел.

– Какой ты фармазон, – сказал он, – шпана так не разговаривает!

– Во-первых, я не простая шпана, а, так сказать, элитная, – возразил Громов. – Имел дело с солидными людьми, набрался от них манер. Во-вторых, я теперь на театре голубую кровь представляю, мне по штату положено… Но это все лирика. Я не затем к вам явился.

Тут он сделал небольшую паузу, как бы ожидая вопроса со стороны начальства. Однако вопроса никакого не последовало, Ногтев только хмуро буравил его глазами. И потому, не дождавшись реакции, Громов продолжил сам.

– Наш театр собирается ставить спектакль по мотивам произведений Владимира Маяковского. И я от имени всего коллектива хотел бы пригласить вас на главную роль.

– Меня? – какая-то странная сумасшедшинка мелькнула в глазах Ногтева. – На главную роль? И кого же я там буду играть?

– Красного командира или белогвардейца-аристократа – на ваш выбор.

– Аристократа?

Ногтев несколько секунд молчал, потом приблизил лицо к Громову и сказал:

– Ты, как тебя там…

– Василий Иванович, как Чапаева, – подсказал Громов.

– Да, точно. Так вот, Чапаев, ты меня до сегодняшнего дня вообще-то видел?

Седовласый кивнул: разумеется, видел, и неоднократно.

– Тогда скажи на милость, какой из меня аристократ? – продолжал Ногтев. – Я революционный матрос, у меня папаша из крестьян, хоть и сельский учитель. А ты говоришь, чтобы мне кого-то там играть. Как это у тебя в мозгах помещается…

– Вы неверного мнения о своей персоне, – безмятежно отвечал Загорский. – У вас тонкие, подлинно аристократические черты лица, вы держитесь с необыкновенным достоинством. Кому же и играть на театре, как не вам?

Ногтев прищурился, неотрывно глядя в лицо Загорскому-Громову. Нестор Васильевич не умел читать чужие мысли, да и никто не умел, таково уж строение человеческого ума, но тут и не нужно было уметь. Нехитрые мысли Ногтева ясно проступали на его наморщенном от сомнений челе.

Соблазн, великий соблазн искушал Александра Петровича. По сравнению с этим соблазном искушения местных соловецких отшельников казались просто смехотворными. Что дьявол и разные мелкие бесы в сравнении с честолюбием? Вот выйдет он, работник ОГПУ Ногтев, на лагерную сцену, вот сыграет, да так, как никто и никогда не играл, так что зал содрогнется в пароксизме восторга. Слух о его гениальной игре пройдет по всем Соловкам, о ней будут говорить даже те, что отродясь в театре не бывали. Весть эта благая перешагнет границы архипелага, выплеснется на берега большой земли, поползет, достигнет Москвы, дойдет до ушей самого товарища Дзержинского. Феликс Эдмундович приедет на пароходе «Глеб Бокий», возможно, вместе с самим Глебом Бокием, посмотрит спектакль, подойдет затем к Ногтеву, поглядит на него долгим взглядом, скажет неулыбчиво: да ты гений, Ногтев! Твое, скажет, место – не в этой полярной заднице, а в Большом театре, а то и вовсе в Политбюро…

А, может, и не скажет ничего такого Дзержинский. Может, сморщится, как от зубной боли и процедит сквозь зубы: «Значит, ты, вместо того, чтобы каэров перевоспитывать и уголовников, лебединое озеро на сцене представляешь? Изображаешь аристократов и красных командиров, а у самого между тем на производстве конь не валялся. Ну, раз так тебе нравится это дело, то и будь артистом. Снимаем тебя со всех должностей, судим за саботаж, отправляем в тринадцатую роту на общие работы – а по вечерам будешь лебедей представлять».

Все это так ясно было написано на физиономии Ногтева, что Загорскому все стало ясно еще до того, как гражданин начальник осознал ход своих мыслей. Поэтому Нестор Васильевич совершенно не удивился, когда Ногтев сказал негромко:

– Пошел вон, Чапаев, – и чтоб я тебя больше не видел!

Загорский в дискуссии вступать не стал, быстренько развернулся и со словами «не смею задерживать!» растворился во тьме.

«Может, застрелить его?» – запоздало подумал Ногтев. Но он был почему-то совершенно ослаблен морально, и сил его хватило только на то, чтобы медленно пойти прочь.

В еще более неясном состоянии пребывал Загорский. Разумеется, никаких ролей Ногтеву ни он, ни ХЛАМ предлагать не собирались. Нестор Васильевич явился к нему только для того, чтобы тот хотя бы на время отозвал своего пса-убийцу. Но, кажется, на этот раз ошибся и он, и безумный аббат Фариа. Похоже, мысль об игре на театре не была Ногтеву неприятной, но, видимо, раньше он об этом даже не думал. Он и Загорского-то вспомнил не сразу, Нестор Васильевич это видел, значит, ревности к актерам у него не было. Следовательно, убийцу нанял кто-то другой. Но кто тогда? Загорский стал мысленно перебирать имена начальников, которые могли бы быть причастны к этому странному делу, но дойти до конца ему не дали…

Тот, кто шел за ним следом, имел совершенно звериную повадку: он мог оставаться не только невидимым и неслышимым, но и неощутимым. Ничем иным нельзя было объяснить тот факт, что Загорский почуял его лишь в самый последний миг, когда, казалось, от удара уйти было уже невозможно.

И все-таки он ушел. Применил самый простой прием из всех возможных – не останавливаясь, просто шагнул вбок. Острый бандитский нож пропорол темноту справа от него. Не поворачивая головы, Нестор Васильевич с разворота ударил ногой в то место, где, по его прикидкам, должно было находиться вражеское ухо. Это был хороший удар – внезапный, стремительный. Однако он просвистел зря – на том месте, где должен был находиться враг, было пусто.

Когда встречаешься с опасным противником, главное – не останавливаться. Надо все время передвигаться, не давая ему нанести прицельный акцентированный удар.

Так поступил и Загорский. Сразу после удара, следуя инерции, он покатился по земле. Поскольку враг мог сопровождать его по пятам, Нестор Васильевич поднялся с земли прыжком и произвел в воздухе разворот, целя в невидимого противника ногой. Если враг следовал за ним, такой прием как минимум сбил бы его с ног, а то и вовсе прикончил бы.

Однако в этот раз Загорскому не везло – новый удар также попал в пустоту. С другой стороны, он все-таки был жив. Пока, во всяком случае. Разворачиваясь в воздухе во время удара, Нестор Васильевич обозрел окрестности. В темноте мало что видел даже он с его орлиным зрением – во всяком случае, врага он не обнаружил.

Но расслабляться было нельзя – враг, скорее всего, просто залег на землю. А вот сам Загорский вполне мог быть виден на фоне светлого неба. Поэтому он, не смущаясь, опустился прямо в грязь и стал, таким образом, неразличим на фоне темной земли.

Другой бы на его месте весь обратился в слух, но Нестора Васильевича судьба наградила небольшой тугоухостью – когда-то совсем рядом с ним разрядили пистолет. Поэтому Загорский, если можно так выразиться, весь обратился в чувствование. Или, проще говоря, до крайней степени мобилизовал животные инстинкты.

Как он и ожидал, это помогло. Метрах в десяти справа от себя он почуял чье-то опасное присутствие. Присутствие это было страшно напряженным, как натянутая до отказ тетива. И тут Нестор Васильевич использовал прием, которому вряд ли учат в разведывательных школах, но знают в некоторых школах ушу.

Он выпрыгнул вверх прямо с земли и стал на миг виден затаившемуся врагу. Просвистел в воздухе брошенный чьей-то ловкой рукой нож, но не успел никого поразить – Загорский уже снова лежал на земле. Как он успел уклониться? Очень просто – все его движение было одним уклонением. Он не знал, бросят в него нож или нет, но вставал так, чтобы сию же минуту без всякой паузы упасть на землю. Он прыгал вверх и вбок. Тело его при этом описывало некую кривую, в каждое последующее мгновение оказываясь в новой точке пространства.

Расчет оказался верен. Противник находился в максимальной боевой готовности, а в таком состоянии рефлексы срабатывают сами. Едва он увидел поднявшегося с земли Загорского, как тут же, не думая, метнул в него нож. И не попал. То есть попал, конечно, но лишь в то место, где Нестор Васильевич был за секунду до этого. Следствием этого маленького трюка стало то, что соперник остался без оружия и шансы, таким образом, как минимум уравнялись. Вряд ли в лагере убийца мог носить при себе десяток ножей.

Впрочем, по-прежнему следовало быть очень осторожным. Не зная истинного потенциала врага, ни в коем случае нельзя было себя обнаруживать. Загорский, стараясь двигаться бесшумно, улегся на земле поудобнее и приготовился ждать, сколько потребуется. Рано или поздно противник себя проявит, и тогда уже можно будет действовать в зависимости от обстоятельств.

Земля была еще холодная и долгое пребывание на ней было чревато простудой. Но нетерпение грозило немедленной смертью. Таким образом, из двух зол следовало выбрать меньшее. Ночи в мае уже короткие. Вряд ли убийца дождется утра, когда его станет видно. Значит, рано или поздно он все-таки попытается убить Загорского или хотя бы сбежать. Итак, будем ждать, а там будь что будет…

Вероятно, он все-таки уснул прямо на земле. Когда Загорский пришел в себя, никакого присутствия рядом он уже не чуял, а за кремлем занималась слабая утренняя заря. Нестор Васильевич чертыхнулся – старость не радость! – поднялся с земли и стал отскребать с себя куски грязи. Поди еще отстирай одежду как следует в здешних условиях!

Если бы кто-то наблюдал в этот миг за Загорским, он бы наверняка удивился. Нестор Васильевич, чудом избежавший смерти, повел себя довольно странно. Он почему-то не отправился сразу в свою артистическую келью, а подождал, когда рассветет полностью.

Загорский отлично помнил, в какую сторону метнул враг свой нож и теперь шел, внимательно глядя под ноги. Его усердие был вознаграждено – метрах в двадцати от того места, где он лежал, в грязи тускло блеснул металл.

Нестор Васильевич наклонился, поднял заостренный короткий клинок, вставленный в продолговатую плоскую рукоятку. Нож производил какое-то несолидное впечатление и весь, вместе с рукоятью, был размером с ладонь. Но Нестора Васильевича было трудно обмануть. Лоб его прорезала вертикальная морщина.

– Когатана, – сказал он удивленно, – кодзука[28]. Откуда здесь японцы?

Законный потомок богини Солнца[29] Аматэрасу сержант Такахаси Акира в Гражданскую войну служил в японской конной роте у атамана Семёнова, а позже перешел под командование барона Унгерна. Японцы не просто так оказались рядом с атаманом – Семенов рассчитывал на помощь микадо[30] и отчасти даже получал ее. Но сыны Ямато – такие люди, которые просто так никому ничего не дают. Формально японские воины должны были укреплять дисциплину и боевой дух семеновских башибузуков, на практике же они скорее за ними приглядывали и докладывали обо всем своему японскому командованию. Страна восходящего солнца очень рассчитывала на то, что руками атамана можно будет бороться с большевиками и китайцами и, кроме того, выполнять некоторые деликатные или даже прямо грязные дела.

Однако русский атаман оказался хитер, как сто японцев, и обвел своих союзников вокруг пальца. Он отправил их с войском барона Унгерна завоевывать Ургу, убедив, что именно там, в монгольских степях, сейчас и будет решаться судьба всей Азии.

Поначалу все шло неплохо. Японская рота, славная своей дисциплиной, брезговала вмешиваться в варварские стычки между русскими и китайцами – тогдашними хозяевами Урги. Высшая, то есть японская раса не должна была проливать кровь по столь ничтожному поводу. Задача детей богини Солнца была дипломатической и состояла в том, чтобы помогать барону налаживать связи с монголами. Очень скоро, впрочем, Унгерн приобрел у степных народов такую славу, уважение и страх, что вмешательство японцев сделалось совершенно излишним. Таким образом, они лишь созерцали поток событий, который последовательно клонился в сторону, выгодную для их великой родины.

Однако, похоже, японцы слишком отдалились от родной земли и боги си́нто[31] уже не могли помогать им с такого расстояния. Очень скоро Унгерн был вынужден бежать, потом его предали его же собственные солдаты. Барон был захвачен в плен, а японская рота рассеяна врагами.

И надо же было такому случиться, что из всей роты один человек попал в плен и человеком этим был сержант Такахаси. Обстоятельства этого пленения были самим позорными. Он пошел на разведку и попал в засаду. Его коня подстрелили, а его самого окружили красноармейцы.

Конечно, в этих обстоятельствах любой наследник самурайской традиции просто обязан был покончить жизнь самоубийством. Но Такахаси не смог этого сделать – и не по малодушию, а потому, что был оглушен, упав с коня и ударившись головой о землю.

Когда Такахаси пришел в себя, он уже лежал, связанный, в шатре, а вокруг него столпились красноармейцы.

– Ну, косая морда, – сказал ему боец с тараканьими усами, – отвечай обществу, что ты делал в местах ведения боевых действий?

– Он, наверное, китаец, – сообразил его сосед, молодой боец с розовыми щеками и кожей нежной, как у девушки. – А китайцы вроде как наши союзники…

Такого позора Такахаси, разумеется, стерпеть не мог.

– Я не китаец, – процедил он сквозь зубы. – Я японец…

– Ах, японец, – протянул усатый. – А что тебе, японцу, надо на нашей родной монгольской земле?

– Японцы – наймиты империализма, – сказал немолодой боец, стоявший чуть подальше. – Они с атаманом Семеновым сговорились. И барону Унгерну служили. В расход его, братцы!

И непременно пустили бы Такахаси Акиру в расход, как и требовал пожилой красноармеец, но самый главный усач засомневался. Может, сказал, это шпион, и он делу революции полезен будет. Может, он чего-то такое знает, что высшему начальству очень нужно. И отправили Такахаси на дальний-дальний Запад, прямо в главный русский город Мосукува.

Мосукува, город красивый и большой, оказался для Акиры злым преддверием большевистского ада. Следователь ВЧК обходился с ним без уважения, плевал в лицо, топал ногами и замахивался кулаком, говоря, что знал мать господина Такахаси еще до того, как он сам появился на свет. Это было удивительно и неправдоподобно, потому что по виду следователь выглядел даже моложе самого японца. Но может быть, речь шла о прошлых жизнях, так сказать, о прежних перерождениях его матери и следователя-сэнсэя?

Впрочем, довольно скоро японец догадался, что разговоры о матери – лишь риторический прием, при помощи которого русские показывают свое плохое отношение друг к другу. А поскольку люди в большевистской России относились друг к другу весьма плохо, то разговоры о матери возникали здесь постоянно.

Поняв это, японец оскорбился и замкнулся в себе. Он не отвечал на вопросы следователя и воротил нос в сторону. И только однажды, когда чекист снова всуе помянул его драгоценную родительницу, Такахаси ответил ему коротко, но метко.

– У меня одна мать, и я ее знаю, а у тебя десять отцов, и ты не знаешь ни одного.

После этого следствие закончилось. Акиру признали японским шпионом и выписали ему пятнадцать лет лагерей. Затем его отправили в лагерь в Холмогорах. Потом, когда открылся СЛОН, Такахаси перебросили туда.

Конечно, по дороге он не раз мог сбежать. Ему, знатоку какуто-дзюцу[32], ничего не стоило обезоружить охрану и выпрыгнуть из поезда по дороге в концлагерь. Однако он не стал этого делать, его удерживал стыд. Все дело в том, что он не умер с оружием в руках и даже не сделал сэппуку[33], а дал себя пленить. Если бы он вернулся на родину, в его сторону не посмотрела бы даже собака. В глазах соплеменников он выглядел бы теперь трусом и предателем, а поскольку в жизни у него не было ничего, кроме доброго имени, он решил не возвращаться в Японию. Во всяком случае, пока.

Конечно, иностранцу этого не понять, но путь японца существует вовсе не для того, чтобы его понимали гайдзины[34]. Иностранцам недоступны культура и образованность, они чернят все, к чему прикасаются. Даже высокое искусство театра они ухитрились обрушить на самое дно.

Тут надо сказать, что далеко не все соотечественники разделили бы с Такахаси его трепетное отношение к театру, тем более, что, как говорится, театр театру рознь: одно дело – благородная традиция Но, рассчитанная на дворян и аристократов, и совсем другое – пьяный разгул Кабуки, не говоря уже про явные извращения для простолюдинов, возникшие в период Мэйдзи[35].

Предки Такахаси – от отца, деда и далее вглубь времен – были актерами театра Но. И хотя он сам пошел по военной стезе, но вкус и любовь к театру ему привили с детства, он как никто понимал все художественные нюансы и условности театрального искусства. И, конечно, такого человека чрезвычайно оскорблял примитивный русский балаган, который здешние гайдзины почему-то звали театром.

Несмотря на это, Акира старался не пропускать ни одного представления лагерных театров. Он ходил даже на представления «Своих» – театра, созданного уголовниками для уголовников. Всякий раз, когда Такахаси смотрел на эти грубые, лишенные символического подтекста и даже элементарного изящества кривляния, у него начинало болеть сердце. Всякий раз, выходя из театра, он незаметно плевался, и всякий раз возвращался туда снова и снова. О, если бы ему позволили, он бы знал, как устроить тут настоящий театр, как облагородить варварское сознание этих дикарей. Но для них для всех он был всего только маленьким косоглазым японцем, ценность которого стремилась к нулю.

Впрочем, нет, это не совсем так, это он, как говорили тут, на себя наговаривал. Если бы Акира действительно ничего не стоил, он бы давно умер в лагере, загнулся на общих работах, как тысячи других ничего не стоящих человеческих скотин, которых исправно поставляло в лагерь многоголовое чудовище ОГПУ. Что бы там ни думали другие заключенные, Такахаси кое-чего стоил – во всяком случае, в глазах администрации. Иначе бы не отвели ему теплую уютную келью, а жил бы он, как большинства заключенных, в темном, сыром и холодном бараке, с сотнями других несчастных.

За что же так ценило японца лагерное начальство? Как ни странно прозвучит, за ловкие и умелые руки. Когда-то дядя со стороны матери, известный мастер-нэцукэси, научил его делать нэцке – маленькие изящные фигурки из кости.

Попав в лагерь и тоскуя на общих работах, японец стал собирать выброшенные на берег морем моржовые клыки и вырезывать из них замысловатые фигурки. Это заметили другие заключенные и донесли начальству. Начальство неожиданно оценило тонкость и необычность работы и поняло, что такого мастера не стоит гробить, как простого заключенного, заставляя его вкалывать по двенадцать-пятнадцать часов в сутки.

Такахаси переселили во вторую роту, дали нужный инструмент, снабдили моржовыми клыками – и работа пошла. Конечно, местные – поморы и карелы – тоже работали с костью, но грубее, проще, не так изящно.

Начальство вполне оценило талант японца, пошли заказы с материка. Теперь Акира мог считаться блатным, однако, кроме требования хорошей еды и билетов в театр, никак своим положением не пользовался. В глубине души он презирал своих работодателей гораздо больше, чем даже уголовников. Те грабили и убивали ради хлеба насущного, а ради чего мучили и убивали чекисты на Соловках?

Но совсем недавно случилось нечто совершенно чудовищное, нечто такое, что нарушило весь размеренный строй жизни Такахаси-сэнсэя. В новой постановке «хламовцев» возникла тема Японии. И в этом спектакле один из героев – благородного вида пожилой господин – поносил японского императора последними словами, такими, какими даже о собаках не говорят.

Когда Акира услышал это впервые, ему почудилось, что он ослышался. Но нет, Сына неба, а, значит, и всех японцев действительно оскорбляли в самой непристойной форме – так, как будто он, Такахаси, не сидел тут же в зале. Краска гнева и стыда залила щеки Такахаси. Ему казалось, что весь зал с насмешкой оглядывается на него, и он поспешил убраться прочь.

Двое суток после этого он не мог ни есть, ни работать – сердце его извергало ярость и ненависть, как священный вулкан Ивате. Спустя два дня он снова пошел на спектакль, втайне надеясь, что омерзительные речи изъяли оттуда и теперь все будет хорошо. Но он ошибся. Антияпонская брань была на месте и звучала еще страшнее, еще унизительнее.

Более того, когда он после спектакля выходил из зала, кто-то сильно толкнул его в спину и сказал вслед: «косоглазый». Он мог стерпеть косоглазого, он стерпел бы даже сравнение с китайцем, но когда при нем унижали его императора и его народ – это стерпеть было невозможно.

И тогда он придумал план. Любому гайдзину этот план показался бы глупым и диким, но что понимают гайдзины в вопросах чести?

План Такахаси состоял в следующем: чтобы пресечь поругание микадо[36], надо было убить наглеца, который выплевывал из себя эти потоки словесной грязи. Конечно, Акира понимал, что актер тут, как говорят русские, пятое колесо в телеге, не он придумал эти слова и не он поставил это отвратительное действо. По-хорошему, убивать надо было драматурга, режиссера, всю труппу, да и всех хламовцев вообще. Но Такахаси трезво оценивал свои возможности и понимал, что такое глобальное мероприятие едва ли удастся ему одному.

Ситуацию с актером, который оскорблял императора, можно было бы сравнить с убийством. Когда наемный убийца вонзает кинжал в спину невинной жертве, он делает это не один. К делу причастен еще заказчик убийства, организатор убийства, посредник, который стоит между организатором и самим убийцей. Однако нож в спину вонзает именно убийца. без него преступление бы не состоялось. Поэтому именно убийца, то есть актер, первым должен ответить за совершенное преступление, все остальное – как получится.

Особенно поразило Такахаси, что актер, игравший это исчадие ада, был не просто актер. Это был бывший князь М-ов, человек благородный и высокорожденный. Как же низко пали гайдзины в своей дикости, если даже аристократы не проводят грани между допустимым и невозможным.

В любом случае, несчастный князь был обречен. Дальнейший путь Акиры выглядел ясным и прямым, как полет стрелы. После того, как он убьет князя, все ужаснутся и устыдятся, а мерзкий спектакль будет навсегда изъят из репертуара.

Конечно, если бы на месте Такахаси был какой-нибудь китаец, он бы поступил проще и одновременно изощреннее. Он бы настучал в администрацию, что театр ХЛАМ нарушает принципы пролетарской солидарности и оскорбляет борьбу китайского народа за свои права. Тогда бы хламовцев приструнили, а кого-то, возможно, сослали бы даже в Секирку – нечего портить отношения с дружественной страной.

Но Акира был чужд такой змеиной тактике, он предпочитал выступать с открытым забралом – настолько, разумеется, насколько это было допустимо в сложившихся обстоятельствах. Можно было, конечно, броситься с ножом на актера прямо во время представления, а потом прилюдно совершить сэппуку. Но если он не взрезал живот, когда его взяли в плен, глупо было бы делать это сейчас.

Нет-нет, благородное тайное убийство подходило к этому случаю как нельзя лучше. И Такахаси совершил неизбежное.

К его удивлению, убийство князя осталось если не совсем незамеченным, то явно непонятым. Князя заменили другим актером, который с тем же пылом поносил сына Неба. Пришлось убить и его. Но и это не остудило проклятых фигляров – появился третий актер.

Боги, думал Такахаси, как трудно иметь дело с варварами! Они не понимают не только намеков, но даже прямых указаний! Что ж, видно, придется обагрить руки кровью еще одного потерявшего стыд лицедея. И Акира-сан стал готовить новое убийство.

– Ну, хорошо, – сказал Загорский, сидевший тут же в келье и молча слушавший исповедь японца, – вы решили расправиться с актерами, которые оскорбляли. Но чем вам помешал несчастный уголовник Пичуга?

Такахаси с достоинством отвечал, что Пичуга не помешал, но мог помешать. Однажды, когда японец следил за Громовым-Загорским, он вдруг обнаружил, что за ним тоже следят. Это было крайне опасно, все дело могло сорваться. Шпион мог помешать планам Такахаси, а потому шпиона следовало убить.

Нестор Васильевич только головой покачал. Как же трудно иметь дело с азиатами! Они так кичатся своей культурой и цивилизованностью, а ведут себя как истые дикари. Жизнь человеческая в их глазах – ничто рядом со старинными предубеждениями, которые зовут они моралью!

Такахаси поглядел на Загорского с неудовольствием: что он знает об Азии, чтобы так говорить?

– Об Азии я знаю все, и немножко больше, – отвечал Нестор Васильевич. – Я жил в Китае, у меня слуга китаец. Но и вашего брата японца я тоже повидал достаточно и в самых разных обстоятельствах.

– Может быть, вы даже пишете по-китайски? – с легким сарказмом спросил Такахаси. – Как пишется ваше бесценное имя иероглифами?

Загорский взял с прикроватной тумбочки листок, карандаш и вывел два иероглифа: 德山[37]

– Токуяма, – прочитал Акира с изумлением и как-то странно посмотрел на Нестора Васильевича. – Гора добродетели?

– Именно так, – отвечал Загорский.

С минуту Такахаси молчал. Потом поклонился Нестору Васильевичу.

– Так что же мы будем делать теперь, Токуяма-сэнсэй?

– Хороший вопрос, – задумчиво отвечал Загорский. – Я хочу обратиться к режиссеру, чтобы он снял с репертуара пьесу, которая так вас возмутила.

– А если он вас не послушает?

– Он послушает, – отвечал Загорский. – Я нынче звезда, а пьес и без того хватает. Если я откажусь играть, ему это очень нехорошо аукнется. Так что он послушает.

Лицо у Такахаси сделалось торжественным.

– В таком случае я, во искупление моих грехов и чтобы смыть с рук человеческую кровь, готов признаться в убийствах и сдаться администрации. Или, может быть, красивее будет совершить сэппуку? Готов ли Токуяма-сэнсэй встать за моей спиной с мечом в руках и прервать мои муки, после того, как я взрежу себе хару[38]?

– Здесь нет меча, – отвечал Нестор Васильевич. – Кроме того, я бы не рекомендовал вам самоубийство, в России к этому плохо относятся. А вообще поступайте так, как велит вам чувство долга. Прощайте.

Загорский положил на тумбочку нож-кодзуку, которым метнул в него ночью Такахаси, слегка поклонился японцу и вышел вон. Акира-сан проводил его долгим взглядом, потом встал на колени перед кроватью, вытянул из под нее длинную коробку, открыл и вытащил из коробки короткий меч в коричневых ножнах…

Лето неуклонно накатывало на Соловецкие острова – даже по календарю до него оставалось меньше двух недель. Правда, лето это было холодное, северное, да и вместе с теплом множился и зверел гнус – проклятие Соловков, но при всем при том это было лето. Летом светит солнце, летом можно разнообразить скудный рацион ягодами и грибами, наконец, летом уже трудно умереть от холода, что нередко случается зимой.

И еще одна важная деталь – ближе к лету день становился значительно дольше, а там уже и до белых ночей недалеко. Однако явление это, красивое в смысле любования природой, совсем не подходило для побега, о чем Загорский сразу же сообщил Арсению Алсуфьеву.

– Бежать все-таки сподручнее ночью, – заметил Нестор Васильевич.

Встреча со старшим сыном старинного друга, ради которой Загорский и спустился в соловецкий ад, прошла на удивление обыденно. Не было ни объятий, ни слез радости, вообще никаких сантиментов. Арсений, проведший в концлагерях рядом с уголовниками не один год, сделался закрытым и самоуглубленным и мало интересовался окружающим миром.

Попав в лагерь, он довольно быстро понял, что на общих работах – в лесу, на торфяных болотах, на побережье – шансов выжить немного даже у молодого и здорового человека. Надо было как-то выделиться среди прочих. И он выделился: перенял у старого плотника его ремесло, весьма востребованное в лагере. После этого его переселили во вторую роту, где жили и работали разного рода спецы. Такахаси, кстати сказать, он знал, но особенно им не интересовался. Нестора Васильевича это не удивило. Лагерь быстро обрубает людям лишние интересы – разве только интересы эти напрямую не связаны с выживанием, как, например, было с хламовцами, которых театр освобождал от общих работ. Главным тут является хлеб насущный и удобство жизни, остальное ценится гораздо меньше.

Даже Загорского Арсений узнал не сразу, а только после того, как тот назвался. Внимательно глядел на него исподлобья синими глазами, кивал, но сам ничего не говорил. Рассказывать о своем лагерном житье-бытье тоже не захотел, бросил только скупое «нормально».

Алсуфьев немного оживился, лишь услышав о младшем брате. В глазах его появилось какое-то тревожное и одновременно болезненное выражение.

– Хороший парень растет, – сказал Нестор Васильевич.

– Угу, – буркнул Арсений.

Узнав, что Загорский пристроил Митьку в школу-интернат, как будто успокоился и тут же потерял к теме всякий интерес. Сам Загорского тоже ни о чем не расспрашивал и как будто просто ждал, когда тот, наконец, уйдет.

У Нестора Васильевича грешным делом даже мелькнула мысль: стоило ли рисковать жизнью и здоровьем только для того, чтобы встретить тут человека, которого не интересует ничего, кроме простейших физиологических надобностей. Но он тут же одернул себя: неизвестно, какие испытания и лишения вынес Арсений – его поведение могло быть просто защитной реакцией нервной системы на разворачивающуюся вокруг чудовищную социальную бурю, которая подхватила его как перышко и с маху ударила о камни Соловецких островов.

Нестор Васильевич осторожно завел разговор о том, сколько осталось еще сидеть в лагере Арсению. Тот коротко отвечал, что, наверное, лет десять, но настоящего срока никто не знает – в любой момент могут добавить, как уже неоднократно случалось со многими. Некоторые и вовсе сидят на Соловках без судебного определения и четкого срока, и даже сами не знают, в чем их обвиняют.

– Десять лет – это долго, – задумчиво сказал Загорский.

– Жизнь вообще долгая, – уклончиво отвечал Арсений и Нестор Васильевич окончательно понял, что тот ему попросту не доверяет. С его точки зрения он, Загорский, вполне мог быть «наседкой», стукачом. Да, Нестор Васильевич был знаком с его родителями, но с той поры столько воды утекло. На глазах Арсения люди теряли человеческий облик и пускались во все тяжкие без видимых причин. Чем Загорский отличается от всех прочих?

– Отличаюсь, – отвечал Нестор Васильевич на незаданный этот вопрос. – От всех прочих я отличаюсь тем, что был другом вашего отца. Тем, что ваш отец спас мне жизнь когда-то и тем, что у меня есть долг перед ним и его памятью. И этот долг состоит в том, чтобы вы и ваш брат спаслись, остались живы и здоровы, и жили по возможности счастливо. Ну, последнее не в моих силах, а вот попытаться вытащить вас из лагеря я могу.

Арсений посмотрел на него прямо и, казалось, ожег взглядом.

– Не боитесь, что я на вас донесу? – спросил он напрямик.

– Чего ради? – спросил Загорский. – Чтобы окончательно отрезать себе возможность бежать?

С минуту Арсений молчал. Потом заговорил – тихо и раздельно. С Соловков, по его мнению, сбежать было нельзя. Каждый год отсюда бегут сотни человек, и только один побег закончился удачно. Всех остальных ловили, и либо сразу расстреливали, либо сначала мучили в Секирке, а уже потом пускали в расход.

– А что за побег? – спросил Загорский.

Алсуфьев пожал плечами. Была какая-то почти сказочная история. Один хитрый студент втерся в доверие к администрации, стал писарем в канцелярии, сам себе выправил фальшивые документы, фальшивый бесплатный билет на поезд, сам себя отправил в командировку. Хватились его только через несколько дней.

– Но бежал он с Кемского пересыльного пункта на Поповом острове, а это почти материк, оттуда идет узкоколейка на большую землю, – заметил Арсений. – От нас напрямую еще никто сбежать не смог, да и невозможно это.

– Ну, а если бы… – не отступал Загорский. – Если бы вам сказали, что это возможно – готовы были бы вы пойти ва-банк?

– Что вы имеете в виду? – насторожился Арсений.

Нестор Васильевич вкратце пересказал ему свои соображения на этот счет.

– Аэроплан, – задумчиво проговорил Арсений. – Дерзко и очень рискованно. К такому плану нужен второй, запасной.

– Есть и второй, – кивнул Загорский. – Но дело даже не в планах. Дело в вашей готовности.

Арсений согласился: готовность – это главное. Вот только надо понимать, чем он рискует. Он рискует жизнью – пусть в заключении, но более-менее сытой, сравнительно сносной. Это доходягам с торфяных болот нечего терять, а ему очень даже есть. Если он выберется – что впереди? Нелегальное существование, вечный страх, что тебя поймают и отправят обратно, только теперь уже не в уютную вторую роту, а на общие работы. А если поймают сразу? Об этом страшно даже подумать.

– Если мы окажемся на свободе, – перебил его Загорский, – новый паспорт я вам как-нибудь выправлю. Но если нас поймают, то, действительно, пустят в расход. Вопрос в том, есть ли у вас на свободе нечто такое, ради чего вы готовы рискнуть жизнью?

При этих словах глаза Алсуфьева вспыхнули золотым огнем. Есть ли у него что-то, ради чего стоит рискнуть? Да, пожалуй, что и есть.

– И я так полагал, – заметил Загорский. – Я бы не хотел, чтобы вашего брата воспитывало государство. Дмитрию нужен по-настоящему родной человек, который объяснит непреложно, что такое хорошо, а что такое плохо.

– Да-да, брат, – неясно пробормотал Арсений, пряча глаза, – брат Митька. Он… его надо воспитать, я один у него остался.

Золотой огонь в его глазах медленно угасал.

– Поговорим о деталях? – деловито предложил Загорский.

Главная деталь состояла в том, как захватить охрану врасплох. Поскольку Рудый не мог пилотировать аэроплан, рассчитывать приходилось только на авиатора-чекиста. Но он был их безусловным врагом, так что мало было его взять в плен – следовало еще запугать до такой степени, чтобы он решился презреть должностные обязанности и вывезти Загорского и Алсуфьева на большую землю. Дело было не самое простое, учитывая, что за такой подвиг пилота ждал как минимум тот же самый СЛОН. Только теперь он попал бы сюда не по службе, а как заключенный.

Загорский, впрочем, брал все организационные трудности на себя, Алсуфьеву предстояло лишь действовать быстро и в согласии с планом.

Распрощавшись с Арсением, Загорский отправился знакомиться с пилотом. Тот имел несколько тяжеловесное русское имя – Савелий Давыдович Коровин. Впрочем, Загорский готов был звать его как угодно, хоть генеральным секретарем ВКП(б), лишь бы не лезть из-за него в полымя.

Конечно, явиться к Коровину домой просто так было бы глупо, да его бы никто и не пустил. Однако у Загорского имелся повод – он нес Коровину приглашение на спектакль. По этому приглашению можно было получить билет бесплатно даже в воскресенье, когда были платные представления.

Коровин жил в административном корпусе, который строго охранялся. Это несколько затрудняло миссию Загорского.

Стоявший на внешнем периметре ленивый усатый красноармеец посмотрел на Нестора Васильевича сверху вниз, хотя и был примерно на полголовы его ниже.

– Чего тебе? – сказал сквозь губу – сразу разглядел в клиенте каэра, хотя тот выглядел весьма солидно. Однако классового чутья никто не отменял. Загорский не раз поражался, как точно все эти пролетарии и крестьяне видят чужака – хоть ты с ног до головы обмажься машинным маслом.

– К Коровину, – спокойно отвечал Загорский.

– По какому делу?

– По театральному.

Такой ответ не показался красноармейцу исчерпывающим, напротив, он поглядел на Нестора Васильевича с превеликим подозрением.

– Какое еще театральное? Ничего не знаю, заворачивай оглобли.

Из-за упрямства стрелка дело приобретало неприятный оборот.

– Мне, гражданин начальник, руководством театра «ХЛАМ» поручено передать Савелию Давыдовичу приглашение на спектакль, – веско заявил Нестор Васильевич. – Дело общеадминистративное, проходит по ведению Васькова.

Другой бы на месте красноармейца хотя бы заколебался, но стрелок стоял насмерть.

– Ничего не знаю, Васьков мне ничего не велел.

Стрелки в полк особого назначения, охранявший лагерь, набирались из двух категорий граждан – трудового пролетариата и трудового же крестьянства. И если с пролетариями, пожившими в городе, повидавшими жизнь и имеющими какой-никакой социальный опыт, еще можно было вести дискуссии, то крестьяне обычно проявляли поистине стоеросовое упрямство.

– Ничего не знаю, – твердили они на любые доводы, только если не исходили они от непосредственного начальства. – Не велено!

В другое время и в другом месте Загорский прошел бы через такого охранника как сквозь сорную траву – вполне в духе боевых искусств. Но здесь, как справедливо замечал сам товарищ Ногтев, ему было не там. Иными словами, что вполне годилось для мирного времени в партикулярной обстановке, могло иметь самые неприятные последствия в лагере.

По счастью, Загорский предусмотрел и такой поворот сюжета.

– У меня, – сказал он стрелку, – имеются два приглашения. – Одно – товарищу Коровину, а другое – наиболее отличившемуся стрелку. Могу, гражданин красноармеец, дать его тебе.

Это был точный удар. Жадная природа деревенского куркуля взыграла в бывшем крестьянине. Любая вещь, которую можно было получить даром, что называется, на халяву, приобретала в его глазах необыкновенную ценность.

– Что ж, – сказал стрелок, немного помявшись, – если подумать, так ничего такого нет. А, может, я сам передам, а?

– Никак нельзя, – строго отвечал Нестор Васильевич, – велено в собственные руки. И никаких посредников.

Стрелок жался и мялся, боясь, что ему может перепасть от начальства, но жадность оказалась сильнее страха. Оглянувшись по сторонам, он махнул рукой и велел Загорскому проходить поскорее, пока нет свидетелей.

– В случае чего скажу, что не видел тебя, – проговорил он, принимая обеими руками драгоценный конвертик с приглашением. – А что за спектакля?

– Из деревенской жизни, – отвечал Загорский, проходя мимо.

Дальше уже было проще, и спустя пять минут Нестор Васильевич стучался в квартиру Коровина. Почему он был так уверен, что летчик сидит дома посреди дня? Очень просто: прежде, чем идти к Коровину, он кое-что о нем узнал.

Работа самолетовожатого, как ее иронически называл подполковник Рудый, здесь, на Соловках, была почти синекурой. Аэроплан поднимали в воздух только в тех случаях, когда кто-то бежал из лагеря. А поскольку бежали отсюда не так часто – не каждый день и даже не каждую неделю, то служба у Коровина была совсем необременительная. Разве что опасная, потому что аэроплан был древним и держался, как верно заметил Рудый, исключительно на честном слове. Впрочем, слова этого пока хватало, чтобы не падать, а ничего больше и не требовалось.

Итак, аэроплан свой Коровин седлал редко, в остальное же время сидел дома и пил, как пожарник, пытаясь заглушить смертный страх перед очередным полетом. Именно в таком, упившемся в зюзю состоянии, и застал его Нестор Васильевич.

Открыв на стук дверь, Коровин не удержался и повалился прямо в теплые дружеские объятия Загорского. Нестор Васильевич дотащил его до кресла и усадил, стараясь, чтобы голова пилота не закидывалась слишком уж назад. Сам сел напротив на стул.

– Чем могу быть полезен? – пророкотал Коровин и тут же, совершенно без паузы, захрапел.

Загорский подождал минутку, надеясь, что хозяин выйдет из каталепсии сам. Но так ничего и не дождавшись, вынужден был пощелкать довольно громко перед его носом пальцами. Это возымело только кратковременный эффект. Коровин открыл глаза, тупо посмотрел на гостя и немедленно попытался вывалиться из кресла. Однако был пойман Загорским за шиворот и водружен обратно, после чего закатил глаза в потолок.

– Ничего, сейчас я тебя взбодрю, – пообещал Загорский.

Он взял с подоконника графин с водой и опрокинул его весь на голову авиатора.

– Что такое? – сказал тот, моргая глазами, по лицу его обильно текла вода. – Кажется, дождь начинается?

– Дождь уже закончился, – любезно отвечал Нестор Васильевич.

Коровин некоторое время созерцал его круглыми от алкоголя глазами, потом, путаясь в словах и прерываясь в самых неожиданных местах, чтобы икнуть, заявил:

– Дорогой товарищ Дзержинский… ик! Позвольте мне от имени летного отряда Соловецкого – ик! – лагеря рапортовать о полной летной готовности наших аэродромов.

– Эк тебя развезло, – поморщился Загорский. – Уже и черти стали являться. Сейчас Дзержинского увидел, дальше Сталин покажется, а там, глядишь, и до Ленина дело дойдет.

– Не дойдет, – неожиданно ясно проговорил авиатор. – Товарища Ленина я видел в гробу не далее, как год назад.

– И то хлеб, – кивнул Загорский.

– А ты кто такой? – вдруг закричал Коровин. – Откуда взялся? Застрелю?

Последнее слово он почему-то произнес вопросительно, как бы испрашивая дозволения у самой жертвы. И, не дожидаясь ответа, полез в кобуру за наганом. Нестор Васильевич вывинтил револьвер из его рук, отложил от греха подальше и глядя собеседнику прямо в глаза, сказал:

– Слушай меня внимательно. Я – твой лучший друг и начальник Василий Громов. Когда ты придешь в себя, ты будешь выполнять все мои приказания. Ты меня понял?

Несколько секунд авиатор глядел на него остановившимся взором, потом икнул и сказал:

– В гробу я видел таких начальников. Давай лучше выпьем.

– Хватит с тебя, – брезгливо сказал Загорский. – И так ведь на свинью похож. Тебе бы проспаться не мешало, любезный друг.

Коровин неожиданно заплакал и стал жаловаться на жизнь – почему-то в стихотворной форме.

– Ты меня не любишь, не жалеешь, разве я немного не красив? – говорил он, сокрушенно глядя снизу вверх на Загорского и, не дожидаясь ответа, продолжал. – Не смотря в лицо, от страсти млеешь, мне на плечи руки опустив. Молодая, с чувственным оскалом, я с тобой не нежен и не груб. Расскажи мне, скольких ты ласкала? Сколько рук ты помнишь? Сколько губ?

– Давай-ка не будем об интимном, тем более, что Есенин из тебя никуда не годный, – отвечал Загорский, отпихивая руки летчика, которыми тот, несмотря на прочувствованные речи, пытался почему-то схватить Нестора Васильевича за горло. – Попей-ка лучше водички.

Он сходил на кухню, налил в графин из чайника, принес в комнату и остолбенел. Комната была пуста. Секунду он стоял, озираясь по сторонам и пытаясь понять, куда за столь короткое время мог деваться хозяин.

Внезапно откуда-то снизу раздалось дьявольское хихиканье. Загорский заглянул под диван и за ногу вытащил оттуда вяло сопротивлявшегося Коровина.

– Не сметь! – бурчал тот. – Не сметь возить носом героического летчика. Рядом со мной сам Нестеров[39] – воробышек. Я Блерио́[40] в гробу видел!

Загорский насильно заставил его выпить пару стаканов воды. После этого Коровин несколько приутих и лишь тяжело дышал, ненавидяще глядя на Загорского.

– Где мы? – сказал он внезапно. – Кто вы такой? Кто, черт возьми, я такой?

– Мы, кажется, подходим к самой сути, – заметил Нестор Васильевич. – Вы – Савелий Давыдович Коровин, здешний авиатор. А я – Василий Иванович Громов, звезда соловецкого театра. Играю иностранцев, аристократов и благородных отцов.

Коровин несколько бессвязно отвечал, что отцов тут много, но все они – не благородные, а святые, то есть, попросту говоря, обыкновенные попы и монахи. Но при чем тут он, Коровин? Он в Бога не верует, поскольку воспрещает Карл Маркс и партия коммунистов…

– Я вам билет принес в театр, – перебил его Загорский и сунул ему под нос желтоватый конверт.

– Мерси боку́, – отвечал летчик, ошалело глядя на конверт. – И что прикажете теперь делать?

– Во-первых, проспаться, – отвечал Загорский сурово. – Работа у вас, конечно, не бей лежачего. Но я совершенно не понимаю, как вы справляетесь даже с такой работой.

– Полетали бы с мое, не задавали бы таких вопросов, – угрюмо отвечал Коровин, который, кажется, стал понемногу трезветь. – Вы знаете, как это страшно – летать на этой табуретке?

– Знаю, – отвечал Загорский. – И все же такое пьянство кажется мне избыточным. Впрочем, дело ваше. Хочу только напомнить, что я принес вам билет в театр и прошу вас быть завтра вечером на представлении.

– Спасибо, – растерянно отвечал Коровин, – не премину.

Выходя из квартиры, Загорский только головой покачал. Тяжелый случай, и очевидно, что слишком рассчитывать на Коровина не стоит – он в любой момент может уйти в запой. Однако если иметь в виду вечное счастье Нестора Васильевича, то может вдруг и получиться.

Приятно было узнать также, что Коровин, видимо, человек не злой и не слишком принципиальный, то есть, если приставить ему к горлу нож, жизнью жертвовать не будет. Но вообще ситуация все больше напоминала Нестору Васильевичу похождения Алисы в Зазеркалье. Это был совершеннейший сказочный абсурд. Японский самурай Такахаси, убивающий людей только за то, что они оскорбили сына Неба, заключенный Алсуфьев, не знающий точно, хочет ли он очутиться на свободе, вечной пьяный летчик Коровин, сентиментальный садист Ногтев – все эти персонажи казались ему теперь выдумкой, сказочной фантазией. Но в то же время люди в этой сказке страдали и умирали совершенно натурально. В какой-то миг Загорскому почудилось, что он оказался в бесконечном лабиринте, из которого не найдет выхода даже его изощренный ум.

Усилием воли он стряхнул с себя наваждение и направился прямо в театр. Абсурд абсурдом, а репетиции никто не отменял. Он был настолько углублен в свои мысли, что не заметил, как вдалеке за ним бесшумно и незаметно, словно тень, следует Онисим Сергеевич Куприн.

Несмотря на все приготовления, бежать пришлось с бухты-барахты, сломя голову.

Лагерная молва донесла, что с Попова острова удалось удрать нескольким заключенным. Это было гораздо легче, чем удариться в бега с Большого Соловецкого острова, потому что, как уже говорилось, Попов остров был соединен с материком узкоколейкой, а Большой Соловецкий находился в нескольких десятках километров от ближайшего берега.

– Фуфло, – тянул Камыш, – все равно поймают. Сдуру винта дали. Никуда они в тайге не денутся. Их первый встречный помор повяжет и сдаст.

Яшка-Цыган смотрел на вещи не так мрачно.

– Чего это повяжет, – спорил он, – какой резон туземцам сдавать братву?

Оказалось, что резон прямой. За информацию о беглеце местным жителям выдавалось хорошее вознаграждение ха́вчиком[41]. Учитывая, что Север – место голодноватое, для многих этот хавчик был как манна небесная.

И хотя бежали не с их острова, а совсем из другого места, Загорский понял, что гайки завинтят всюду, а, значит, ждать больше нельзя.

В тот же день он зашел к Алсуфьеву и велел к вечеру быть готовым. Арсений лишь молча кивнул, как будто речь шла о чем-то совсем незначительном. И снова Загорский не понял, а хочет ли тот вообще бежать и не надумает ли в самый ответственный момент пойти на попятную. Впрочем, это был тот редкий случай, когда лишние размышления могли только помешать делу. Нестор Васильевич решил, что наперед все равно не угадаешь, так что оставалось только надеяться на лучшее.

Со временем для побега Загорскому повезло. Во-первых, в этот вечер давали платное представление, а это значило, что вся почти администрация пойдет в театр. Во-вторых, в сегодняшнем спектакле Загорский не играл, то есть мог совершенно законно отсутствовать на рабочем месте.

По просьбе Нестора Васильевича подполковник Рудый должен был подготовить авиетку к вылету, а вечером под каким-нибудь предлогом вызвать к ангару Коровина. Здесь, по плану, Загорский должен захватить пилота, вместе с Алсуфьевым сесть в аэроплан и, угрожая пилоту ножом, заставить его взлететь.

В плане этом была одна деталь, не дававшая Загорскому покоя. Выходило, что они с Арсением бегут, а Рудого оставляют в лагере.

– Точно ли нельзя бежать вчетвером? – пытал он подполковника.

Тот только головой качал отрицательно. Это «Фарман-Милитэр», он и трех-то с трудом потянет. На колени к пилоту он, Рудый, сесть не сможет, а трое на пассажирском сиденье – это будет полная потеря равновесия.

– Да ты не беспокойся за меня, Нестор Васильевич, – говорил подполковник. – Я уже здесь попривык. Место тихое, сытное, никто меня не трогает. А чем я, калека, буду на воле заниматься? К Маше все равно не поеду, не хочу жизнь ее инвалидной своей судьбиной заедать. Тогда чего – на паперти побираться? Русскому человеку в последние годы чем только не приходилось кормиться, но это, уж ты меня прости, перебор. Так что летите со спокойной душой, и дай вам Бог…

О том, что будет с Рудым после их побега, Загорский старался не думать. Наверняка же начнется расследование. А ну как вскроется, что подполковник им помогал?

– Как же, помилуй, вскроется? – удивлялся Рудый. – Вы же все улетите, а я что – сам на себя клепать буду? Ты мне напоследок только синяк побольше поставь на физиономию – как будто я тебе препятствовал, а ты меня на пол свалил.

Загорский обещал поставить синяк не только большой, но и совершенно безболезненный, чем совершенно успокоил Рудого.

Однако почти с самого начала все пошло не так. Когда стало смеркаться, они с Арсением направились к ангару. Почти сразу Загорский почувствовал, что за ними кто-то следует. Обернувшись, разглядел в сумерках знакомый силуэт и, не удержавшись, тихонько выругался.

– Куприн, – громко сказал Загорский, – какого черта вы тут делаете?

Филер, видя, что обнаружен, подошел к ним. Глядел он, по обыкновению, одновременно дерзко и заискивающе.

– Куда это вы, ваше превосходительство? – спросил он, с подозрением поглядывая на Алсуфьева.

– По делам, – сухо отвечал Нестор Васильевич. – А тебе-то что?

– А то, что есть у меня подозрение, что вы без меня решили сбежать, – сходу выпалил Онисим Сергеевич.

Загорский нахмурился: что за глупости взбрели ему в голову. А вот и не глупости, заспорил филер, никак не глупости. Что это у них за узелки в руках, а?

– Переезжаем в пятую роту, – отвечал Нестор Васильевич. – Там тоже актеры живут.

Но Куприна обмануть было трудно. Что вдруг? И почему вечером, под покровом темноты?

– Потому что днем были заняты, – раздражаясь, отвечал Загорский.

Куприн закрутился, как уж на сковородке, повизгивая от обиды, стал говорить, что его превосходительство обещал, его превосходительство слово давал, а теперь хочет бросить несчастного Куприна. А он-то его превосходительству верил, как отцу родному, на все ради него был готов. А теперь вот, глядите, надуть хотят бедного человека. Как не стыдно, а еще действительный статский советник!

Внезапно подал голос Алсуфьев.

– Что мы с ним лясы точим, – проговорил он без всякого выражения, – давайте просто голову ему отвернем.

– Хорошая мысль, – согласился Загорский и сделал шаг к Куприну.

Тот, повизгивая, как шакал, скрылся в темноте.

– Зря мы его отпустили, – сказал Арсений, – теперь побежит стучать.

– Не успеет, – отвечал Загорский, однако шагу они все-таки прибавили.

Возле ангара было тревожно. Два конвойных, как обычно, охраняли выход, но в воздухе висело какое-то странное напряжение.

– С голыми руками мы мимо них не пройдем, – сказал Арсений.

Нестор Васильевич отвечал, что, во-первых, они не с голыми руками – и показал наган, который еще днем экспроприировал у стрелка-красноармейца: пригодились навыки карманника, которыми должен обладать всякий уважающий себя детектив.

– А во-вторых? – спросил Алсуфьев.

Во-вторых, при правильном планировании оружие им вообще не понадобится.

– И как мы пройдем внутрь? – не унимался Арсений. – Убьем часовых голыми руками?

– Что это вы все – убьем да убьем, – с некоторым раздражением заметил Нестор Васильевич. – Есть разные способы обезвредить человека, не нанеся ему фатального урона.

Они притаились в темноте и некоторое время смотрели, ожидая сигнала, который должен был дать Рудый. Но подполковник почему-то все не появлялся и сигнала никакого не подавал.

– Будьте здесь, – озабоченно сказал Загорский, – а я обойду ангар по периметру. Что-то мне не нравится эта тишина.

Он исчез в темноте. Спустя пару минут где-то с другой стороны ангара раздался истошный крик.

– Тут он! Тут! Лови его, гражданин начальник!

В крике этом Арсений с неудовольствием различил знакомый голос филера. Очевидно, Загорского обнаружили. Что теперь делать – прийти к нему на помощь или, пока не поздно, возвращаться в роту?

Грохнула дверь ангара. Из нее выбежала какая-то растерзанная фигура и закричала во всю мочь:

– Тут засада! Беги, пока можешь, я двигатель сломал!

Выскочившие из ангара стрелки несколько раз ударили его по голове наганами и заволокли обратно.

Если бы Алсуфьев был знаком с подполковником Рудым, он легко бы узнал его красивый насыщенный баритон, теперь срывавшийся на фальцет. Однако и без того было ясно, что план их сорвался. Пора было возвращаться в роту, пока его там не хватились. Вся надежда теперь на то, что пойманный чекистами Нестор Васильевич не сдаст сообщника и примет весь крест страданий на себя.

Арсений осторожно попятился назад, вглубь острова, но внезапно был остановлен какой-то стеной – несокрушимой и монументальной.

– Тихо, – сказала стена голосом Загорского. – Похоже, Куприн нас выдал. Подполковника взяли, наш план сорвался.

– Что делать будем?

Нестор Васильевич думал недолго.

– За мной к Монастырскому причалу!

Под покровом темноты они быстро пошли в сторону моря. Влажная грязь скользила под ногами, налипала на обувь, отягощала каждый шаг.

– Мерзавец Куприн, – говорил Загорский негромко, – собака на сене. Сам не гам, и не другим не дам.

– Вы обещали и его взять с собой? – спросил Алсуфьев.

– Он меня шантажировал, угрожал сдать администрации. Нужно было его как-то успокоить. К счастью, Куприн не знал, что Рудый тоже участвует в заговоре.

Видимо, подполковник обнаружил засаду первым. Поняв, что побег сорван, он вывел из строя мотор аэроплана, а потом попытался предупредить Загорского. В любом случае, бежать им теперь придется морем. Одно хорошо – в поимке беглецов авиация уже участвовать не сможет.

Добравшись до берега моря, они трусцой побежали вдоль него – туда, где стояли катера. Арсений думал, что они попробуют захватить один из них, но Загорский все бежал дальше. Алсуфьев не мог понять, куда он бежит.

– Нам нужен глиссер, – объяснил Нестор Васильевич, – только он может уйти от погони.

Наконец в темноте они различили очертания глиссера – скоростного детища инженера Курчевского. Глиссер, конечно, тоже охранялся. Арсений думал, что в этот раз Загорский просто достанет револьвер и перебьет охрану. Но тот повел себя иначе.

– Возьмите, – сказал он, передавая револьвер Алсуфьеву. – Стреляйте только в самом крайнем случае – если на вас нападут или услышите мой крик: «пали!»

С этими словами он нырнул в темноту и через минуту силуэты охранников куда-то пропали, словно сквозь землю провалились.

Спустя несколько секунд беглецы уже запрыгивали на борт глиссера. Пока Арсений отвязывал линь[42], Загорский завел мотор. Суету заметили на берегу и к ним, стреляя из винтовок в воздух, уже бежали красноармейцы.

– Стой, – надрывался начальник охраны. – Стой, суки, стрелять буду!

– Как сказал бы мой друг Миша Парижанин, немного изящества в выражениях им бы не помешало, – заметил Нестор Васильевич.

Огромный воздушный винт, стоявший на корме, раскрутился почти мгновенно и глиссер, задрав нос над водой и быстро ускоряясь, двинулся прямо в море. По бокам от судна белыми усами вскипела пена. Поняв, что беглецы уходят, охрана стала стрелять по ним уже прицельно. Одна пуля просвистела совсем рядом с ухом Алсуфьева, он невольно пригнулся.

– На пол! – зычно крикнул Загорский, перекрывая шум мотора.

Они с Арсением повалились на дно лодки, пули затенькали по металлу.

– Не хватало еще, чтобы они нам топливный бак пробили, – с неудовольствием заметил Нестор Васильевич.

Однако глиссер уже разогнался и на огромной скорости вывозил их из-под обстрела. Загорский старался удерживать руль и одновременно не подставляться под выстрелы. Поняв, что беглецы уходят, охрана стала прыгать в катера, надеясь их догнать. Взревели моторы, катера рванулись от причала и устремились в погоню.

И тут, наконец, стало ясно, почему Загорский выбрал для бегства именно глиссер. Катера просто не могли соперничать с ним в скорости, как не могут обычные дворняги соперничать с гончей. Глиссер шел почти в два раза быстрее самого быстроходного катера, и очень скоро погоня безнадежно отстала – спустя несколько минут носовые огни катеров окончательно скрылись во тьме.

– Ну что ж, – сказал Загорский, выпрямляясь, – остается надеяться, что нам хватит горючего до самого берега…

В этот миг кто-то застонал на корме. Арсений поглядел на Загорского.

– Да, – с легким неудовольствием сказал Загорский, – у нас пассажиры. Один охранник сидел прямо в глиссере. Не мог же я сбросить его в воду, пока он лежал без сознания – это верная смерть.

Арсений кивнул: ну да, верная смерть. А разве чекист не заслужил смерти? Разве не следует сбросить его в воду на прокорм рыбам прямо сейчас? Нестор Васильевич отвечал, что это не чекист, а простой военнообязанный, бывший крестьянин или рабочий и такой смерти он не заслужил. Арсений удивился: но ведь к катастрофе Россию привели именно эти самые крестьяне и рабочие, возглавляемые большевиками. Именно они обрушили страну, именно они сдали ее германским шпионам, они жгли имения вместе с запертыми там помещиками, а в городах резали буржуев. Так какое же может быть им прощение?

– Для начала давайте-ка свяжем ему руки, – хмурясь, отвечал Загорский. – А окончательную судьбу его решим потом, когда опасность минует.

Алсуфьев согласился неожиданно кротко: что ж, руки так руки; и даже выразил желание найти веревку. Однако Загорский остановил его и сказал, что все сделает сам. А Арсений пока пусть-ка подержит штурвал. Только править нужно не прямо на запад, иначе они приплывут точно в Кемперпункт, в руки к чекистам. Лучше держаться на пару румбов к северу, там пустынное побережье, и там можно будет спокойно пришвартоваться к берегу.

И он ушел на корму – вязать красноармейца. Вернулся через несколько минут и сказал, что все в порядке, теперь он им не помеха.

– Да, если вас не затруднит, передайте мне, пожалуйста, револьвер охранника, – берясь за штурвал, сказал Загорский.

– Какой револьвер? – удивился Арсений.

– Тот, который я вам давал, – спокойно отвечал Нестор Васильевич, не глядя на него.

Рука Алсуфьева скользнула к карману пиджака и замерла на миг. Загорский по-прежнему смотрел вперед прямо по курсу.

– Я почему-то полагал, что мы должны доверять друг другу, – сказал Арсений задумчиво.

Нестор Васильевич кивнул: должны. Вот только оружие пока лучше держать в одном месте, а именно – у него.

Арсений глядел Загорскому прямо в спину. Спина эта была совершенно расслаблена и не ждала никаких неприятностей. Нестор Васильевич, несмотря на свой богатый жизненный опыт, не понимал одной простой вещи: лагерь учит заключенного думать только о себе. Все прежние ценности здесь отступают на второй план перед основными инстинктами, которые заставляют беспокоиться только о сытости и комфорте.

Кто в этих обстоятельствах для него Загорский – товарищ по несчастью или неудобное обременение, от которого правильнее всего было бы избавиться? Ответ очевиден…

Арсений вздохнул, вытащил наган из кармана и отдал его Нестору Васильевичу. Тот взял револьвер не глядя, кивнул, положил к себе в карман куртки.

– Сколько до берега? – спросил Арсений после небольшой паузы.

– Глиссер дает около тридцати узлов, – отвечал Загорский. – На такой скорости, я думаю, нам понадобится меньше часа.

– А что потом? – не отставал Арсений. – Куда мы направимся потом?

Загорский слегка поморщился. Убегая, они подняли много шума. Вывели из строя аэроплан, увели глиссер. Чекисты им этого не простят, будут преследовать повсюду. Так что, видимо, придется уходить через границу, в Финляндию. Это двести с небольшим верст пешком. Если поторопиться, дней за десять вполне можно будет одолеть весь путь.

– За десять? – удивился Арсений. – Но мы пойдем по дикому лесу, пойдем наугад, без карты и компаса. Возможно, придется много блуждать…

– Блуждать мы не будем, – перебил Нестор Васильевич, – у меня есть компас.

Арсений поначалу не поверил. Компас? Но где Загорский смог его достать? Нестор Васильевич отвечал, что привез его с воли.

– Как же вы смогли спрятать компас при досмотре? – недоверчиво спросил Алсуфьев.

Нестор Васильевич вместо ответа открыл свою торбу и вытащил из нее завернутый в промасленную бумагу обмылок. Он сжал его с боков пальцами и обмылок разделился надвое. В нижней, пустой его части лежал миниатюрный компас.

Арсений восхитился выдумкой Загорского, но вид у него по-прежнему был озабоченный. Очевидно, что какая-то мысль все время не давала ему покоя. Нестор Васильевич спросил, что его тревожит.

– Я думаю о том, что нас ждет в Финляндии, – отвечал Алсуфьев. – Ведь мы перейдем границу незаконно, нас могут просто пристрелить. Могут посадить в тюрьму, могут вернуть в Россию, где нас отправят обратно в лагерь. Но даже если все обойдется, я не понимаю, что мы будем там делать. Ведь это совсем чужая страна.

– Во-первых, не совсем чужая, – заметил Нестор Васильевич. – У меня в Финляндии, в Куо́ккале, есть дача. А, кроме того, нас там будет ждать мой помощник, Ганцзалин.

Нечто вроде улыбки затеплилось на лице Арсения. Казалось, чем дальше они отплывали от злополучного лагеря, тем быстрее к нему возвращались человеческие чувства. Это заметил и Загорский и подумал про себя, что, несмотря на перенесенные испытания, парень, похоже, все-таки не совсем пропащий…

К берегу подходили на самой малой скорости, чтобы случайно не сесть на мель. Наконец причалили.

– Что будем делать со стрелком? – спросил Алсуфьев.

– Вытаскиваем на берег, – отвечал Нестор Васильевич.

Загорский взял красноармейца за плечи, Алсуфьев – за ноги, подняли и вывалили на берег. Связанный охранник забился, замычал сквозь кляп. В темноте нельзя было разобрать выражение его лица, но ясно было, что он при последнем издыхании от ужаса.

– Неужели отпустим? – спросил Арсений.

Загорский покачал головой.

– Так сразу нельзя – побежит стучать.

Алсуфьев предложил так и оставить пленника на берегу – связанного. Но Загорский и тут не согласился. Если красноармейца найдут слишком быстро, он все про них расскажет и за беглецами снарядят погоню. А если стрелка не найдут сразу, его живьем заест мошка.

– Так что же делать? – не отставал Арсений.

– Пока возьмем с собой, а при удобном случае отпустим, – решил Нестор Васильевич.

Загорский присел над извивающимся на влажном берегу красноармейцем. Легонько хлопнул его рукой по плечу. Тот испуганно замер.

– Слушай меня, гражданин начальник, – отчетливо сказал Загорский. – Убивать мы тебя не будем, но сразу отпустить тоже не можем. Поэтому пойдешь пока с нами. Отойдем подальше и отпустим на все четыре стороны, понял?

Стрелок закивал и замычал.

– Отлично, – улыбнулся Загорский. – Теперь вот что. Со связанными руками идти тебе будет трудно и ты будешь нас задерживать. Поэтому руки я тебе развяжу. Но имей в виду – если дернешься, стреляю без предупреждения. Стреляю я хорошо, не промахнусь даже в лесу. Если убью – со святыми упокой. Если только раню, возиться с тобой не буду, помирай сам в компании комаров. Заключенных на комарика приходилось ставить?

Стрелок мыкнул неопределенно. Загорский кивнул. Ну вот, а теперь он сам рискует оказаться в таком же положении. Поэтому – никаких сюрпризов и полное послушание. Это для стрелка – единственный путь живым и здоровым вернуться домой.

Красноармеец закивал и был немедленно развязан и поставлен на ноги. Когда у него изо рта вытащили кляп, он не сразу смог сомкнуть зубы.

– Что, больно? – спросил его Загорский.

– Ыа, – сказал тот жалобно и закивал.

– Кажется, у нашего друга – подвывих челюсти, – констатировал Нестор Васильевич и без всякой паузы резко и точно ударил его кулаком куда-то в область жевательной мышцы. Стрелок ойкнул и закрыл рот. Растерянно ощупал лицо.

– Советую некоторое время не разговаривать, – сказал Загорский. – Но, прежде, чем вы примете обет молчания, будьте любезны, скажите, как вас зовут?

– Пухов, – покорно отвечал красноармеец. – Ефим Григорьевич я.

Загорский кивнул: прекрасное русское имя. Ну, а теперь пора уходить в лес. Скоро рассвет, нехорошо, если их заметят на берегу.

– А что с глиссером? – спросил Арсений. – Это же ориентир. Оставим здесь, сразу станет ясно, где мы высадились. Может, затопить?

Загорский на миг задумался. Глиссер – не какая-то рыбачья лодка, затопить его будет непросто. Видимо, придется немного намокнуть.

Нестор Васильевич быстро разделся, сняв даже нательное белье, подобрал на песке кусок плывуна. Залез обратно в глиссер. Арсений вместе с красноармейцем оттолкнули глиссер от берега, он закачался на волнах. Загорский подошел к штурвалу, упер плывун между ним и полом так, чтобы штурвал оказался закреплен в одном положении. Запустил мотор. Понемногу набирая скорость, катер пошел прочь от берега. Загорский прыгнул с борта прямо в море, в несколько сильных взмахов достиг берега, вылез на сушу. Обтерся фуфайкой, оделся, посмотрел на Алсуфьева.

– В путь, – сказал он весело, – и да помогут нам северные боги!

В первый день они шли по лесу упорно и целенаправленно, лишь изредка останавливаясь перекусить и отдохнуть. В узелках у беглецов обнаружились сушеная треска, сушеные же грибы и сухари – Загорский позаимствовал немного из запасов бравого авиатора Коровина. Они поделились с красноармейцем Пуховым, который немного поуспокоился и смотрел теперь куда менее испуганно, чем в начале пути. Охранник осмелел настолько, что даже отважился давать им советы.

– Зря вы граждане каэры, сбежать решили, – заявил он вечером, пока они грелись у костра. – Чего вам в лагере не хватало? Тепло, сухо, сытно. Чего еще человеку надо? А теперь вот идем, как лешие, болото ногами месим.

– Ты, Ефим Григорьевич, видно, крестьянин? – спросил его Нестор Васильевич.

Пухов поглядел на него настороженно: почему вы решили?

– Потому что глупый очень, – отвечал Загорский. – Тепло, сухо и сытно в лагере только охране и начальству. А заключенные загибаются от работы и от голода. И перспективы у них самые неприятные.

– А тут чего – приятные перспективы? – спросил Пухов, уныло разглядывая свои сапоги, уже чувствительно побитые о корни и коряги. – Сейчас топи начнутся – утянет нас трясина, с русалками сведем близкое знакомство. Кому это надо? Может, назад возвернемся, от греха подальше?

– Ага, мерси за заботу, – буркнул Арсений. – Если мы по-твоему совету «возвернемся», нас ждут Секирка и расстрел.

– Более того, – добавил Загорский, – Секирка и гражданину начальнику Пухову угрожает.

– А мне за что? – вскинулся красноармеец.

– Как – за что? А кто проявил преступную халатность и позволил нам бежать из лагеря?

Пухов задрожал: они это чего, они серьезно? Он-то ни с какого боку не виноватый! Его ж, можно сказать, в бессознательном состоянии увлекли! Нестор Васильевич кивнул головой и сказал, что они так шутят. Ничего Пухову не грозит, но надо понимать, что они с Арсением при всем его желании назад все равно не возвратятся.

– Эх, жалко, – с легкой досадой пробубнил красноармеец. – Если бы я вас обратно привел, мне бы как пить дать премию выдали. Благодарность в приказе. Тоже, знаете, на дороге не валяется. Может, передумаете все-таки, граждане заключенные, чего вам стоит?

Нестор Васильевич улыбнулся, но в дальнейшие дискуссии вступать не стал. Арсений отозвал его немного в сторону – так, чтобы Пухов не слышал.

– Я вот о чем подумал, – сказал Арсений. – Прямо перед нами с Попова острова бежало несколько человек. Вероятно, их ищут всеми наличными силами. Боюсь, как бы нам не попасть в облаву, которую против них организовали.

– Именно поэтому, – отвечал Загорский, – мы и высадились на два румба севернее. Будем держаться как можно дальше от рек и дорог, и вообще от населенных мест. Пойдем сквозь лес прямо до финской границы.

– Дойдем ли? – усомнился Арсений. – А если провизия кончится?

– На этот случай у нас имеется револьвер и семь патронов в нем, – заметил Нестор Васильевич. – Да и совсем уж пропасть с голоду в лесу трудно даже с пустыми руками. Можно смастерить силок на птиц, в конце-то концов. Не говоря уже о том, чтобы выйти к человеческому жилью и позаимствовать у мирных туземцев немного продовольствия.

– У них позаимствуешь, – пробурчал Арсений. – Эти куркули сами у кого хочешь что угодно отнимут. От жилья нам надо держаться подальше. За поимку беглецов местным по несколько пудов муки обещают за каждого. Так что с их точки зрения игра вполне стоит свеч.

– Там видно будет, – отвечал Загорский, зевая. – Однако мы подустали сегодня, надо попробовать как следует выспаться.

– А с Пуховым что? Пока мы спать будем, он ведь и шлепнуть нас может, знаю я этих пейзан. Будем, что ли, по очереди его караулить?

Нестор Васильевич отвечал, что караулить по очереди – совершенно лишняя трата времени и сил. Пухова надо просто немного припугнуть и на ночь привязать к дереву – этого будет вполне достаточно. А завтра с утра они его отпустят – пусть идет на все четыре стороны.

Так и сделали. Нарвали мха, накидали его на землю, сами улеглись сверху. Связанному Пухову велели присматривать за костром и разбудить их, если погаснет. Тот остался недоволен – они спят, а он за костром следи.

– Ничего, – сказал Загорский, – ты скоро выспишься, а нам еще невесть сколько идти.

– Куда же это вы пойдете? – спросил Пухов безразличным голосом. – В Москву или в Ленинград?

– В Одессу пойдем, Пухов, – отвечал Нестор Васильевич. – Прямиком в Одессу. Там ведь теплее и там моя родина. Эх, ненька Украина, скоро увижу тебя снова!

Ночь прошла сравнительно спокойно, хотя, разумеется, Пухов уснул и костер прогорел. Утром они встали замерзшие, как цуцики.

– В моем возрасте спать в лесу – развлечение сомнительное, – заметил Загорский. – Запросто можно ревматизм заработать, не говоря уже о воспалении легких. Впредь надо планировать наши ночлеги получше.

Они развязали красноармейца и позавтракали.

– Что ж, – сказал Нестор Васильевич, – пришло время нам расстаться. Ты, Пухов, возвращайся в лагерь, а мы – в Москву.

Пухов смотрел на него, лупая глазами, как бы не веря в происходящее. Потом вдруг заблеял бараном.

– Э-э-это ка-ак такое бу-удет? Я что ли, один через лес пойду-у?

– Мы тебе компанию не составим, – язвительно отвечал Арсений, – нам, видишь ли, совсем в другую сторону.

– Да ведь я заблужусь один! – вскричал Пухов с какой-то почти детской обидой. – Меня же волки сожрут!

Загорский отвечал, что волков тут нет. Это первое. Второе – Пухов не заблудится, ему надо только идти все время на восток. Так он выйдет к побережью, а там и до человеческого жилья недалеко.

– А откуда ж мне знать, где восток, а где запад? – сварливо поинтересовался красноармеец.

Нестор Васильевич укоризненно покачал головой: вот тоже, крестьянин, а таких простых вещей не знает. Лишайники и мох на деревьях растут с северной стороны. Если встать к мху лицом, то восток будет по правую руку. Туда и надо идти.

– Ох ты, мать моя! – взмолился Пухов. – Да какой мох, какие руки! Ведь заплутаю я, истинный Бог, заплутаю.

– Не заплутаешь, – строго отвечал Загорский. – Иди прямо туда, откуда мы пришли и время от времени сверяй направление по сторонам света.

Они дали ему немного трески и сухарей и отправили обратно. Но он не шел, а только уныло смотрел то вслед им, то в ту сторону, куда ему предстояло идти.

– А ведь и впрямь заблудится, идиот, – пробурчал Арсений.

Загорский пожал плечами: это лучше, чем лежать хладным трупом на дне моря. Они сделали все, что смогли, дальнейшее зависит от него самого. Как говорят большевики: добьемся мы освобожденья своею собственной рукой.

С этими словами Нестор Васильевич решительно двинулся на запад – туда, где за бесконечными лесными просторами маячила далекая и столь теперь желанная Финляндия. За их спиной сомкнулись ветки, и красноармеец Пухов остался стоять в одиночестве, брошенный на произвол судьбы в лице леших, русалок, поморов и карелов…»

Старший следователь Волин перевернул последнюю страницу и посмотрел на Воронцова.

– И это все? – спросил он. – Я так понимаю, до Финляндии они все-таки добрались Но неужели этим все дело кончилось?

– Нет, – отвечал генерал, – Здесь прерываются записи Загорского.

– Почему?

Генерал молчал недолгое время, потом пожал плечами.

– Трудно сказать, Может быть, не хотел, чтобы о судьбе Алсуфьева знали слишком много, может, были и другие причины. Но все, что ты сейчас прочитал, это лишь предисловие. Дальше были еще более любопытные события. И участником этих событий стал твой покорный слуга.

– Не может быть! Вы видели Загорского?! – изумился Волин.

На бледных тонких губах генерала загуляла слабая улыбка.

– Не гадай попусту, все равно не догадаешься.

Он посмотрел на часы, покачал головой: уже поздно. Может быть, перенести разговор на завтра?

– Да вы издеваетесь! – Волин мало, что не подпрыгивал на месте. – Я до завтра от любопытства умру…

Генерал засмеялся.

– Ну, если так, то слушай.

Увы, Танечка все-таки сказала ему «нет». Это было, конечно, не первое «нет», сказанное ей, но, судя по всему, окончательное.

Любой взрослый мужчина отлично знает, что женское «нет» в конечном итоге означает ни что иное, как «да». Ну, или в крайнем случае – «подумаю». Но у Танечки, к сожалению, был другой характер, не такой как у большинства. Если уж она сказала «нет», то это, как говаривал ее отец, означало только «идите к чертовой матери» – и ничего более.

У Воронцова, впрочем, тоже был другой характер. Он и сам мог послать кого угодно и куда угодно, и гораздо дальше притом, чем можно было ожидать. Но Танечка – это был совершенно особый случай. Воронцов раз за разом делал ей предложения и раз за разом получал это самое «нет». Он не отчаивался, он знал, что капля камень точит. Тем более, речь шла вовсе не о капле, а о нем, Сергее Воронцове.

Чего, в самом деле, ей не хватало? Он был завидная партия: старший лейтенант КГБ, это, простите, милые мои, не баран чихнул и не жук накакал. Да, служит он не в Первом главном управлении, где ездят за границу, а во Втором, то есть в контрразведке. Но надо иметь в виду, что в Первом управлении опаснее, там больше шансов оставить жену вдовой. Кроме того, во Втором управлении, по мнению Воронцова, служить было почетнее – все же напрямую родину охраняешь от всяких там шпионов и террористов, не говоря уже про тлетворное влияние Запада. И хотя с тех пор, как к власти пришел дорогой Никита Сергеевич[43], разговоры про тлетворное влияние как-то вышли из моды, но ведь растленный Запад и мать его, мировая буржуазия, никуда не делись, а тлетворное влияние – тем более.

Вообще, надо сказать, реформа КГБ, затеянная Хрущевым, несколько тревожила старшего лейтенанта Воронцова. Ну, то есть сама по себе реформа – дело хорошее, но посадки и расстрелы чекистов – это был перебор даже по мнению молодого лейтенанта, не говоря уже о зубрах, которые десятилетиями сидели в своих креслах и любили родину не за страх, а за совесть. Теперь же они тряслись, как цуцики, боясь, что вменят им грубые нарушения законности и расшлепают, как когда-то они сами шлепали контриков и врагов народа. И выйдет так же неудобно, как с товарищем Сталиным вышло. Вроде как был отцом народов и лучшим другом физкультурников, а после разоблачения культа личности оказался неохота даже говорить кем. Правда, товарищ Сталин, как ни крути, во все учебники вошел, в том числе в лично им написанные, а куда войдут эти майоры, полковники и генералы, которых сейчас травят, как зайцев?

Спрашивается, из-за чего началась вся катавасия? Может быть, из-за того, что, как сказал Хрущев, органы госбезопасности вышли из-под контроля партии? Ничегошеньки подобного, и старший лейтенант тому свидетель. Вот лично он, Воронцов, разве же выходил из-под контроля партии, не к ночи будь помянута? Да ни в жизнь! Ни он сам, ни прямой его начальник майор Фетисов, ни, тем более, полковник Дерябкин, Дмитрий Федорович – никто из них ниоткуда не выходил, тут уж зуб можно дать, или даже целую вставную челюсть.

Ну, может, конечно, не все такие положительные были. Может, имелись и такие, кто выходил, а обратно вернуться забыли. Но почему же это из-за парочки подлецов все ведомство должно умываться кровавыми слезами? Если всех посадить, а оставшихся расстрелять, кто же будет вести незримый бой и стоять на страже?

– Не дрейфь, старлей, – говорил в таких случаях полковник Дерябкин, – партия знает, что делает. Наша задача в том, чтобы следовать генеральной линии, остальное – забота вышестоящего начальства.

То есть, конечно, он не совсем так говорил. Это так представлялось старшему лейтенанту в мыслях, потому что кто Воронцов и кто Дерябкин, чтобы им вести задушевные беседы о дальнейшей судьбе КГБ? Товарищ Дерябкин – заместитель начальника первого отдела, ответственного за США и Латинскую Америку, лицо, заметное не только в масштабах управления, но и всего Комитета. А кто такой есть старший лейтенант Воронцов, как не малая контрразведывательная блоха на теле трудового народа? Другое дело, что блоха эта будет расти над собой и подниматься по карьерной лестнице, а со временем и сама станет полковником, а то и генералом. Правда, это будет не сразу, позже, а пока разговоры с перспективной блохой вело только непосредственное начальство.

Впрочем, так дела обстояли лишь до сегодняшнего дня. Именно сегодня случились сразу два важных события: одно – хорошее, другое – не сказать, чтобы очень. О том, которое нехорошее, уже шла речь выше, то есть это когда Танечка объявила Воронцову свое решительное «нет».

Это самое «нет» беспокоило Сергея, как никогда раньше. А все потому, что он знал причину этой суровости. Причиной был невысокий хохотливый актер, с некоторых пор приударивший за Танечкой. Правду сказать, Воронцов и сам был не великанского роста. Нет, роста он был скорее среднего, и сложения тоже не выдающегося. Тем более обидным казалось, что дорогу тебе перебежал не высокий красивый блондин, а какой-то маленький юркий брюнет, если не сказать хуже.

Брюнет этот, которого старлей про себя звал Хохотуном, работал в Театре юного зрителя. Воронцов даже сходил на пару спектаклей, где тот играл – из чистой ревности, конечно: пытался понять, чем он Танечку взял. Ну, и ничего особенного, между нами говоря, до Григория Александрова далеко, не говоря уже про Любовь Орлову. Такому надо лошадь за сценой изображать, да и то не пустят с эдаким шнобелем. Да, пожалуй, один только нос в нем и был выдающийся. Таким носом, товарищи, хорошо дрова рубить, а не за девушками ухаживать. Сам же Воронцов имел на лице маленькую, аккуратную и вполне благонамеренную пуговицу, которая, на его взгляд, вполне могла нравиться барышням.

Может быть, каким-то барышням она и на самом деле нравилась, но только не Танечке. Ее почему-то привлекал попугайский клюв актера. Что, скажите, было делать в таких обстоятельствах честному кавалеру? Правильно, применить профессиональные навыки.

Как известно, всех сотрудников органов учат искусству наружного наблюдения. Этим искусством воспользовался и старший лейтенант, чтобы проследить за тем, как гуляют по улицам его любимая и проклятый Хохотун.

Была зима. Танечка шла в красивой серой шубке, а актер рядом с ней подпрыгивал от холода, одетый в какой-то несерьезный полупердень. У Воронцова и у самого имелся похожий, вот только он бы в жизни такое не надел, идя к девушке, тем более – зимой. Но Хохотуна, похоже, это совершенно не смущало, а, может, у него на все случаи жизни был всего один полупердень. Так или иначе, скача на морозе в своем задрипанном одеянии и скалясь во все зубы, он что-то говорил Танечке – видимо, смешное, потому что она, с Воронцовым обычно строгая, тут заливалась от души.

Сердце старшего лейтенанта жгло ревностью, он хотел подойти и дать счастливому сопернику в морду, но страшным усилием воли все-таки удерживал себя.

И что, скажите, она в нем нашла такого особенного? Ну, ладно бы, какой-нибудь знаменитый красавец, народный артист, лауреат Сталинской премии – но нет! Попугай, как есть попугай. Не может быть, чтобы у нее это серьезно, думал старший лейтенант, посмеется да и забудет. А если не забудет, Воронцов ей поможет. Чекисты, конечно, нынче не так сильны, как во времена НКВД, да ведь сильнее все равно никого нет – если не считать Президиума ЦК КПСС. Но ЦК вряд ли встанет на защиту Хохотуна, так что не видать ему Танечки, как своих ушей.

Так или иначе, второе событие этого дня было куда более приятным и многообещающим: Воронцова вызвал к себе сам полковник Дерябкин. До этого, конечно, старший лейтенант видел Дерябкина живьем, но мимоходом и случайно. Пару раз, впрочем, желал ему здравия, но вряд ли это можно считать полноценной светской беседой.

Ровно в четырнадцать ноль-ноль, слегка трепеща, старший лейтенант Воронцов предстал пред грозные очи полковника. Очи эти, от природы синие, словно небо, с годами вычернились – от службы, надо полагать, и от перенесенных вместе со всей страной лишений. Бывало, что в хорошую минуту полковничьи глаза снова становились голубыми, но ненадолго, совсем на короткий срок.

Нынешний случай был не тот, и на заледеневшего от служебного рвения Воронцова глядели сейчас два черных омута. Они глядели и глядели, как будто всасывая его всего, целиком, с пиджаком и парадным галстуком, который он надел ради такого случая. Когда Воронцов уже решил, что так он и простоит перед начальственным столом до конца времен, Дерябкин вдруг улыбнулся уголком рта.

– Не дрейфь, старлей, – сказал он именно так, как это бывало в мечтах Воронцова, – не дрейфь, разговор у нас будет не совсем официальный. Присаживайся, в ногах правды нет.

– Но правды нет и выше, – механически ляпнул Воронцов и замер в ужасе на краешке стула.

Однако за дерзость такую никаких кар не воспоследовало, наоборот, глаза полковника сделались уже не такие черные, и в них кое-где проскакивали веселые голубые искорки.

– Классиков читаешь? – сказал Дерябкин. – Это хорошо. Приятно иметь дело с грамотным человеком. А то наши башибузуки думают, что ничего, кроме служебных инструкций читать не надо, и так они умнее всего света.

Старлей не стал говорить, что классиков он не очень читает, а умных фраз набрался от Танечки в те еще времена, когда она относилась к нему снисходительно и не было вокруг проклятых хохотунов. Впрочем, справедливости ради – разве он сам к ней не отнесся снисходительно, когда вербовал на службу?

Вы, наверное, удивитесь: как это – вербовал? Или Танечка тоже служила в Комитете? Да вот в том-то и дело, что нет, иначе разговор у них, конечно, вышел бы совсем другой, куда более содержательный вышел бы у них разговор. Просто, когда Танечка заканчивала свой Институт иностранных языков, Воронцов пришел в деканат – искать, как это водится, новых сотрудников для Комитета, который тогда звался МГБ, то есть был еще министерством. Посмотрел списки, характеристики выпускников, и среди прочих отобрал и Танечку. А трудно было не отобрать – она и на фотографии была чудо, как хороша. Вот бы с такой поработать, подумал он тогда. Сказано – сделано. На следующий же день Танечке позвонили и дружелюбным, но в то же время строгим голосом пригласили прийти на Лубянку.

И вот, значит, сидят они вдвоем в кабинете, она смотрит на него сияющими своими глазами и говорит:

– Знаете, дяденька, а я ведь очень честная. Что меня ни спросят, сразу всю правду говорю. И про подружек своих, и про кавалеров все-все маме рассказываю. А про маму – подружкам. Мама говорит: «Ты совсем не умеешь хранить тайну! А я говорю: «А какие могут быть тайны у советской комсомолки?»

Пока она болтала, он смотрел на нее и любовался – до чего же милая! И вроде простая внешность, и носик курносый, и вообще легкомысленная, а глаз не оторвать. Как будто сама жизнь перед тобой, сама радость и веселье.

Само собой, нехитрые ее отговорки он отлично понял, но виду не подал. Уже тогда решил: «Моя будет!» Ну, а раз так, нехорошо знакомство с лишней суровости начинать. Покивал, поулыбался, пожелал счастливой трудовой биографии. А напоследок, перед тем, как пропуск подписать, сказал:

– Но если передумаете – добро пожаловать!

А через пару дней как бы случайно столкнулся с ней на улице возле ее дома. Поинтересовался, не передумала ли, случаем. Она засмеялась и сказала, что еще не успела. Слово за слово – разговорились, чему-чему, а с людьми разговаривать в Комитете учили.

Стал понемногу захаживать к ней в гости, с мамой ее познакомился. Мама, правда, глядела сухо и в разговоры особенно не вступала. Как чуть позже он узнал, была у них по комитетской линии печаль: отец Танечки в тридцатые еще годы попал в лагеря, отсидел там серьезный срок. Ну так, милые мои, кто у нас в лагере-то не сидел? Даже чекисты многие – и те не миновали сей горькой чаши. Времена были такие – приходилось посидеть за счастье народа и общее светлое будущее всей страны. И, как видим, не зря посидели. Умер товарищ Сталин, и многих сидевших реабилитируют прямо сейчас. Кого посмертно, а кого даже и живьем – пусть человек напоследок порадуется.

– …так вот, значит, среди прочих и его реабилитировали, Алсуфьева этого, – донесся до него голос полковника. – Да ты, старлей, слушаешь меня или как?

Конечно, товарищ полковник, слушает он, и все слышит. И Воронцов вернулся мыслями к тому, что рассказывал ему полковник. Из слов начальства рисовалась следующая картина.

Некий Арсений Федорович Алсуфьев, потомок знатного рода из числа эксплуататоров, после революции попал в концентрационные лагеря, как контрреволюционер и враг народа. Сначала сидел он в Пертоми́нске, потом уже переправили его на Соловки. А в 1925 году ухитрился-таки сбежать этот змей не откуда-нибудь, а из Соловецкого лагеря особого назначения. Напарником себе взял некоего Василия Громова, фармазона из уголовников. Сбежать они пытались дерзко, на самолете. Но в последний момент план их раскрыли. Тогда беглецы захватили глиссер, добрались на нем до материка и там растворились в тайге. Вероятнее всего, пешком дошли до финской границы, пересекли ее и были таковы.

– Тридцать лет не было об этом Алсуфьеве ни слуху, ни духу, а в этом году, понимаешь, объявился, – полковник задумчиво постукивал пальцами по крышке стола. – Он теперь американский гражданин. Видимо, ностальгия замучила, вот он и решил посетить землю предков – пока, так сказать, по туристической визе, а там видно будет.

– И не боится? – удивился Воронцов.

– А чего ему бояться? У нас уже несколько лет с легкой руки Никиты Сергеевича реабилитация идет – незаслуженно репрессированных. Так вот, значит, среди прочих и его реабилитировали, Алсуфьева этого.

Действительно, реабилитированному по закону бояться было нечего, и Алсуфьев вполне мог приехать в СССР со спокойной душой. Правда, в прежние годы сделать это было нелегко – уж больно строгий шел отбор, абы кого не пускали. Но в прошлом году дали отмашку – и повалили в Советский Союз организованные интуристы.

– Именно, – кивнул Дерябкин. – Интуристы эти слетаются сюда тысячами, как мухи, я извиняюсь, на варенье. Винить их, конечно, нечего, многие хотят посмотреть, как замечательно живется людям в первой в мире стране социализма. Но, с другой стороны, есть и отрицательные моменты – особенно для нас, контрразведчиков.

Он помолчал несколько секунд, как бы давая лейтенанту время осознать всю тяжесть отрицательных моментов, потом продолжил.

– Алсуфьев этот, как мы предполагаем, член НТС. Знаешь, что такое НТС?

Воронцов знал. НТС, он же Народно-трудовой союз – подрывная белогвардейская контора, созданная для борьбы с коммунизмом и организации на территории СССР подпольных сообществ. При Гитлере поддерживала фашизм, сейчас кушает с руки ЦРУ. Так, во всяком случае, объясняли лейтенанту старшие товарищи.

– Есть нюансы, но в общем и целом верно, – кивнул полковник. – Сам понимаешь, если такая фирма шлет к нам своего эмиссара, то не за тем, чтобы он тут за доллары наших девушек танцевал и пил лучшее в мире советское шампанское. Наверняка есть у него конкретная и очень нехорошая задача.

– Терроризм? – осмелев, спросил старший лейтенант.

– Может, и так. А, может, и выше бери – организация антисоветского подполья. Словом, вряд ли он нам в подарок тульские пряники везет. Так вот, наша с тобой задача – приглядеться к нему поближе и не дать сделать то, за чем он едет. А в идеале – просто взять его на месте преступления. Смекаешь?

– Смекаю, товарищ полковник. Я вот только одного не пойму – почему этим делом мы занимаемся? Если он как турист едет, у нас же на этот случай восьмой отдел есть.

Взгляд у полковника потемнел. Не важно, сказал Дерябкин, как он в СССР въезжает, важно, что он американский шпион. А агентами американской разведки занимается именно их отдел. Это во-вторых. А во-первых, достаточно того, что он, полковник велел. Если начальство скажет, старлей не то, что туриста – самого папу Римского возьмет в разработку. Это ясно?

Это было ясно, и инструктаж продолжился. Алсуфьев должен был приехать в Москву в составе небольшой группы из трех человек.

– Ты при них будешь гидом, – объяснял полковник. – Культурная программа и все такое прочее – товарищи из «Интуриста» тебя проинструктируют. Но твоя главная задача – ни на секунду не выпускать его из виду. Он, конечно, рано или поздно попытается от тебя оторваться, но тут его примут ребята из наружки, которые постоянно будут вас пасти. Не скрою, дело очень важное, так что в случае чего звони мне прямо сюда. Всё ясно?

Ясно было не всё. В частности, как лейтенант будет не выпускать объект из виду по вечерам и особенно – ночью? Оказалось, полковник все предусмотрел. По легенде он, Воронцов, родом из Воронежа, в Москве у него жилья нет. Поэтому на ночь его будут селить в номере рядом с объектом. Придется, конечно, быть настороже все время, но такая уж у них служба… Кроме того, приглядывать за иностранцем будут и коридорные в гостинице, это, как говорится, тоже входит в их обязанности. Случись чего, тут же донесут Воронцову.

И еще одну важную вещь сказал полковник. О содержании этого их разговора не должен знать никто. Ни его непосредственный начальник майор Фетисов, ни девушка Воронцова, ни сам господь Бог. Фетисову полковник просто скажет, что забирает лейтенанта в свое распоряжение, так что все дела, которые он вел до этого, откладываются на неопределенный срок. Что же касается девушки и Господа Бога, тут Воронцов должен утрясти все сам.

Получив такое напутствие, Воронцов белым лебедем вылетел из кабинета и, не мешкая, направился в «Интурист». Его встретил тамошний куратор капитан Терёхин, стройный шатен с изящными манерами. Несмотря на сравнительно ранний час, он уже был здорово нализавшись.

– Иностранцы, гады, прохода не дают: выпей да выпей с ними, – так объяснил он свое состояние Воронцову. – И что велишь делать в таких обстоятельствах? Правильный ответ: пить, как лошадь. Но не для удовольствия и торжества алкоголизма, а чтобы не уронить престиж нашей необъятной Родины. И тут тебе первый урок. Если хочешь быть хорошим гидом – люби отчизну превыше всего. Иностранцы будут тебе разные провокационные вопросы задавать, типа: а чего это у вас в провинции люди сидят, положивши зубы на полку? А ты им в ответ: это, дескать, пропаганда ЦРУ! На самом деле у нас урожаи кукурузы по сравнению с 1913 годом выросли в шесть с половиной раз. И все так, чего бы ни спросили. Почему у нас машины ломаются, а у Форда нет? А потому что по сравнению с 1913 годом выпуск автомобилей вырос в сто раз. Лучше всего, конечно, было бы с 1812 годом сравнивать, но, боюсь, иностранцы нашего юмора не поймут.

Воронцов нахмурился: чего-то товарищ капитан как-то двусмысленно изъясняется… Какая-то гнилая ирония в словах сквозит. Как будто он сам попал под влияние западной пропаганды.

– Ты, старлей, понять меня не в состоянии, – отвечал товарищ капитан, отводя в сторону свои дымчатые с поволокой глаза. – Ты – черная кость, контрразведчик, топтун. А я раньше в разведке работал, в Первом главном управлении. Во Франции жил, в Италии, всю Европу объехал. Ты знаешь, что такое Нотр-дам-де-Пари? И не узнаешь никогда, потому что будешь сидеть своей тощей задницей на том стуле, который тебе укажут. А о том, что существует большой мир, ты только по радио будешь слышать, да в журналах читать.

Такое обращение Воронцову совершенно не понравилось.

– И чего же вас из Первого управления поперли, товарищ капитан, – за избыток таланта, надо думать? – ядовито спросил он.

Конечно, такой тон в обращении со старшим по званию был ему совсем не по чину, но капитан был сам виноват – нельзя так себя вести, тем более, что Воронцов ему даже не подчиненный.

Капитан, однако, не рассердился, только посмотрел на него с печалью и сказал:

– Будешь смеяться – но да, именно поэтому. А вовсе не потому, что я алкоголик. Ты запомни, старлей: у нас умные и талантливые первыми страдают. Они первые в очереди в тюрьму и на плаху. Если есть у тебя хоть немного мозгов – прячь их. Во всяком случае, до тех пор, пока сам в большие начальники не выбьешься. Но и тогда особо не усердствуй, такое мое будет тебе напутствие. Ну, а теперь давай-ка займемся инструктажем…

Возвращаясь домой, он все вспоминал не инструкцию почему-то, а эти вот слова капитана Терехина про умных и талантливых. Ну, как же можно такое говорить, да еще младшему по званию? – мучился Воронцов. Ведь он теперь просто-таки обязан донести об этом разговоре. Потому что если не донесет он, Воронцов, то может донести сам капитан. Вот проспится, схватится за голову – и донесет. А может, он и вовсе не такой уж пьяный был. Может, это проверка была, или, попросту сказать, провокация. И что тогда делать – прямо сейчас бежать докладывать? А кому? Неужели самому полковнику Дерябкину? И что ему на это ответит товарищ полковник? Я, скажет, тебя затем на задание отправил, чтобы ты мне на собственных товарищей стучал? Здесь тебе, скажет, не бериевские времена. Ты, скажет, лучше делом займись, сукин ты сын…

Так, он, пожалуй, и поступит. Будет работать с объектом, а если вдруг его спросят, почему на товарища капитана не донес, скажет так: некогда было, занят был сверх всякой меры. Очень довольный своей ловкостью и изворотливостью, старший лейтенант поужинал, почитал газеты, после чего улегся в постель и быстро заснул.

Когда спустя два дня он снова явился в Интурист, его там встретил уже другой человек – низенький, лысый, мрачный.

– А где капитан Терехин? – спросил Воронцов, забыв старое правило – задавать начальству только те вопросы, которые имеют непосредственное отношение к делу. Потому что за лишние вопросы можно не только отповедь схлопотать, но и чего похуже. Например, выговор в личном деле.

Низенький, однако, бранить его не стал, только поморщился и отвечал, что капитана Терехина больше нет.

– Как – нет? – не понял лейтенант.

– Застрелился, – буркнул низенький.

– Как – застрелился? – Воронцов никак не мог прийти в себя, разговор этот казался ему какой-то небывальщиной.

– Из табельного пистолета, – вздохнув, отвечал новый куратор…

Группа, которую в качестве гида должен был вести Воронцов, состояла из трех человек. Два типичных американца, муж и жена, и сам Алсуфьев.

Американцы, супруги Кроули, были классическими янки. Он – натуральный реднек из Техаса лет сорока; крепкий, белобрысый, с красной не только шеей, но и физиономией. Она – моложавая красавица при богатом муже, черноволосая, высокая, со сногсшибательной фигурой. Звали их Джим и Сара. Джим все время пучил глаза и довольно скалил зубы, Сара глядела загадочно, улыбалась уголком рта. Лицо, впрочем, у Сары было простоватым, но, во-первых, с лица воды не пить, во-вторых, все остальное было выше всяких похвал, а в-третьих, нефтяному ковбою Джиму и того было сверх всякой меры.

Совсем другое зрелище представлял собой Арсений Федорович Алсуфьев. Это был худощавого телосложения и среднего роста эмигрант лет, вероятно, шестидесяти. (На самом деле, разумеется, Воронцов знал его точный возраст, но при знакомстве очень важно первое впечатление, потому что как человек выглядит, так он, скорее всего, себя и чувствует).

Однако ни рост, ни сложение, ни даже возраст в данном случае ничего не значили. Гораздо важнее было лицо подопечного. А лицо это оказалось довольно любопытным. Короткие седые волосы, глаза, цвет которых было трудно определить, потому что Алсуфьев смотрел на собеседника, прищурясь, лоб, изборожденный резкими продольными морщинами, волевой подбородок, тонкий нос с легкой горбинкой – и общее ощущение хмурой загадочности, исходящее от человека в целом.

На миг лейтенанта посетило чувство дежавю́: ему показалось, что лицо алсуфьевское он уже видел раньше. Ну, конечно, видел, оборвал он сам себя, он же читал его анкету. И, очаровательно улыбаясь, обратился сразу ко всем троим:

– Здравствуйте, господа! Я ваш гид, меня зовут Сергей Воронцов. Рад приветствовать вас на гостеприимной советской земле.

Джим радостно оскалился, Сара благосклонно покривила губки, в лице же Алсуфьева что-то коротко дернулось. Лейтенант подумал, что только клиента-эпилептика ему не хватало. Но тут же вспомнил, что перед ним не просто турист, а, скорее всего, шпион. Вряд ли НТС послало бы в Россию эпилептика – мало ли, что с ним случится во время приступа. Значит, на этот счет можно быть спокойным.

– Сейчас мы с вами поедем в гостиницу, оставим там багаж, немного отдохнем и отправимся смотреть Красную площадь, – объявил Воронцов. – После этого у нас запланирован обед. Затем мы поедем любоваться образцом современной архитектуры – недавно построенным зданием МГУ. А после ужина нас ждет Большой театр – балет «Ромео и Джульетта» с непревзойденной примой Галиной Улановой.

Тут лейтенант добрым словом вспомнил про себя сразу двух человек. Первой была, конечно, его Танечка, благодаря которой он сильно пополнил свой культурный багаж и мог поддержать светскую беседу почти в любой компании. А вторым оказался его преподаватель английского Александр Петрович.

– В иностранном языке главное – не проно́нс и не грамматика, – втолковывал он Воронцову на занятиях. – В языке главное – чтобы ты понимал собеседника, и он тебя понимал тоже. Если это достигнуто, считай, язык ты знаешь. А говорить без акцента – это только для шпионов хорошо.

Именно поэтому особенного внимания произношению Сергей Воронцов не уделял, больше напирал на лексику. И сейчас это неожиданно ему помогло. Несколько дубовая манера выражаться ясно говорила, что он – не какой-то ужасный чекист, а обычный советский гид, которого не следует бояться. Видимо, так и решил Алсуфьев, который в первую минуту весьма внимательно вслушивался в то, как говорит их гид по-английски. Поняв, что говорит он хоть и бегло, но не бог весть как изящно, тот, кажется, успокоился. И это было, безусловно, на руку лейтенанту.

С экскурсионной программой все вышло отлично – чему-чему, а безостановочно болтать языком в Комитете учили на славу. Те, кому чекисты представлялись сдержанными, мужественными и немногословными людьми, познакомившись с этой публикой поближе, бывали сильно удивлены и даже обескуражены, обнаружив, что комитетчики – самый болтливый народ на земле.

– Главное оружие чекиста – не пистолет, а язык, – втолковывал лейтенанту майор Фетисов. – Можно и корову научить метко стрелять, а вот умение разговорить собеседника – это высокое искусство.

Со временем и сам лейтенант убедился в верности его слов. Да вот хоть этот случай взять, с туристами. Ну, чем бы ему сейчас помог пистолет? Да ничем. А умение говорить обо всем на свете – это сила. Конечно, профессиональный экскурсовод наверняка бы нашел в его манере знакомить туристов с достопримечательностями массу огрехов, но Джиму с Сарой вполне хватало. А Алсуфьев, если и был чем-то недоволен, претензий никаких не высказывал.

Номер Воронцову достался скромный, зато одноместный и рядом с Алсуфьевым – видимо, полковник постарался. По счастью, советские гостиницы строились так, что слышно было не только каждое слово, сказанное за стеной, но даже шум включенной воды. Даже просто передвижение объекта по номеру мог слышать лейтенант и, таким образом, нужный эффект постоянного приглядывания был достигнут. Ну, если не приглядывания, то как минимум – прислушивания.

Вечером он быстро переоделся, взял бутылку портвейна и направился в номер к Алсуфьеву – устанавливать дружеские отношения. Заодно хотелось посмотреть и хоромы, в которых жил эмигрант.

Хоромы оказались вполне кондиционными – традиционный советский люкс, способный свести с ума любого колхозника, а иностранцами воспринимаемый как нечто само собой разумеющееся. В номере, помимо тяжелых шелковых гардин, широчайшей кровати и вызолоченной люстры имелись холодильник «Север» и телевизор «Уран» – роскошь, недоступная подавляющему большинству простых советских граждан.

Однако хозяин номера принял Воронцова холодно.

– Я не пью, – сказал он, брезгливо покосившись на бутылку.

Воронцов заметил, что в гостиничном ресторане, кажется, есть «цинандали».

– Если я не пью, то я не пью ничего, – отвечал Алсуфьев. – Ни грузинского, ни молдавского, никакого…

– Так, может, чаю?

Но от чаю эмигрант тоже отказался. Извините, сказал, я несколько устал и хотел бы отдохнуть.

Знаем, как бы ты отдохнул: взорвал бы пару военных заводов, подумал про себя лейтенант, но вслух говорить не стал. Откланялся, забрал бутылку, да и был таков. Перед тем, как зайти в номер, провел короткий инструктаж с коридорной. Эта всю ночь будет бдить, мимо нее и мышь не проскочит. И наружка внизу наверняка караулит. На таких условиях можно даже немного вздремнуть – завтра с утра пораньше вставать придется, надо как следует выспаться.

Второй вечер прошел почти без эксцессов. Пару раз Алсуфьев выходил было в коридор, но бдительный лейтенант тут же открывал дверь своего номера и спрашивал, не нужно ли чего.

– Да нет, я итак, ноги размять, – говорил эмигрант и скрывался у себя.

Когда и по время третьей попытки он снова увидел в дверях гостеприимную физиономию Воронцова, то, кажется, потерял всякую надежду незаметно выбраться из гостиницы и лег спать.

На третий день, перед отъездом в Ленинград, лейтенант явился к соседу с новой идеей: предложил позвать девушек. Алсуфьев посмотрел на него изумленно: каких еще девушек? Проституток?

– Почему проституток? – обиделся лейтенант. – Хорошие девушки, честные. Комсомолки.

Алсуфьев отвечал, что никакие комсомолки его не интересуют, потому что они еще хуже проституток. Проститутки хотя бы честно берут деньги, а комсомолки отдаются налево и направо просто так.

– Да что вы, Арсений Федорович! Кто это вам сказал такое про комсомолок? – удивился Воронцов. – Комсомолки – это очень скромные девушки. У них всё только по любви.

Арсений Федорович махнул рукой: не морочьте мне голову! Видел я этих ваших комсомолок еще в двадцатые годы! На уме одни оргии и шмотки. Лейтенант стал объяснять, что это прежние комсомолки такие были, а нынешние совсем другие. Они славятся своим целомудрием и честностью, а самые честные комсомолки – как раз московские.

Алсуфьев отвечал, что предпочел бы проституток, но, насколько ему известно, все советские проститутки работают на КГБ – Сергей Сергеевич наверняка об этом знает. Воронцов отвечал уклончиво, что сотрудничество с КГБ – личное дело каждой отдельно взятой проститутки. Он сам, например, никогда не слышал, чтобы проституток насильно заставляли работать на чекистов.

– А вы сами разве на КГБ не работаете? – внезапно спросил Алсуфьев.

Лейтенант даже глазом не моргнул – этого вопроса он ждал, и ответил заготовленной тирадой. Суть ее сводилась к тому, что, поскольку мировой империализм не дремлет, то, в «Интуристе», конечно, есть человек, который курирует фирму со стороны органов. Но иностранный туризм – дело большое и важное, и странно было бы, если бы в КГБ не интересовались этим большим и важным делом. Иногда гидов вызывают и задают вопросы, и они как истинные патриоты своего отечества, на эти вопросы отвечают.

– Патриоты! – брезгливо сказал Алсуфьев. – Отечество! Что вы знаете о патриотизме и об отечестве?

Лейтенант выдохнул: кажется, объект не принял его всерьез. Он фактически признался в том, что, как честный советский человек, постукивает в Комитет, но стук – это еще не работа в органах. И если Алсуфьев действительно сидел в двадцатых на Соловках, то должен знать, что стуком проникнуто почти все советское общество. С другой стороны, у них в Америке разве не принято стучать? Еще как принято, просто у них это по-другому называется.

В Ленинград или, как называл его Алсуфьев, Петербург, группа Воронцова ехала на «Красной стреле». Ожидая, пока их пустят внутрь, стояли на теплом вечернем перроне, перебрасывались ничего не значащими фразами. Джим и Алсуфьев отошли чуть в сторону – покурить, Воронцов и Сара остались вдвоем.

– Если это «Красная стрела», почему вагоны синие? – спросила Сара, как бы невзначай толкнув лейтенанта бедром.

Этого Воронцов не знал, но кое-как выкрутился, сказав, что в русском языке слово «красный» обозначает не только цвет, но и эпитет «красивый». Например, Красная площадь означает не то, что она красная, а то, что она красивая. Так же и поезд.

– Это, по-вашему, красивый поезд? – засмеялась Сара. – Вы просто не видели американских поездов.

И она снова толкнула его бедром, теперь уже совершенно не скрываясь.

Лейтенант заморгал глазами. Вот черт! Кажется, она с ним заигрывает. Лестно, конечно: красивая женщина, да еще и американка. Но увлекаться нельзя, так можно и задание провалить. Как бы это отшить ее покультурнее, чтобы не обиделась?

Но отшить никого не так и не успел – подошли Алсуфьев с мистером Кроули.

– Ну, пора бы уже начинать посадку, – несколько ворчливо заметил Арсений Федорович.

И, словно услышав его, двери вагона открылись, на улицу вышел проводник и, став у входа, принялся проверять билеты. Воронцов заскочил в вагон после всех, однако в тамбуре столкнулся с миссис Кроули. Она шумно дышала, грудь ее вздымалась под синей блестящей кофточкой.

– Здесь так тесно, – сказала она. – И так душно. Пройдите в купе, а я еще немного подышу воздухом на перроне.

Он протиснулся мимо нее в коридор и тут почувствовал, как сзади ему положили руку на бедро. Ого! Кажется, мадам разошлась не на шутку. Старший лейтенант быстро юркнул к купе, пока кто-то, не дай бог, не заметил этой рискованной сцены.

Опасная игра, черт бы ее побрал! Если муж догадается – скандала не избежать, задание будет сорвано. Главное, ему эта интрижка не нужна ни с какого боку. Надо как-нибудь исхитриться и… Что «и», он пока еще не знал. В таких ситуациях неизвестно, что хуже – уступить женщине или дать ей отлуп.

Он вошел в купе, где уже сидели Алсуфьев и Кроули. Они посмотрели на него, как ему показалось, с неудовольствием.

– А где моя жена? – спросил Джим.

«Не сторож я жене вашей», – хотел огрызнуться лейтенант, но, разумеется, передумал и лишь сказал, что в поезде Саре показалось душно, и она решила до отхода подышать воздухом на перроне.

Тут он похолодел, потому что почувствовал, как кто-то крепко взял его за ягодицы.

– А я передумала, – весело сказала Сара у него за спиной. – Там как-то скучно. Можно просто открыть здесь окно.

Так они и сделали. В душное купе вплыл теплый, пахнущий беляшами воздух.

Вскоре зашел контролер, снова проверил билеты и выдал всем белье. Поезд отчалил от перрона, и, быстро ускоряясь, покатил в ночь.

Немного поговорив о том, о сем, стали устраиваться на ночлег. Сначала все мужчины вышли, дав возможность даме переодеться. Когда Воронцов, постучав, открыл дверь, он увидел лежащую на нижней полке Сару, прикрытую одеялом. Точнее сказать, едва прикрытую – на свет божий глядела длинная стройная ножка и плечо, обнаженное до последней крайности – там, где оно уже переставало быть плечом, а становилось грудью.

Воронцов заморгал глазами и сделал отчаянную физиономию. Сара очаровательно улыбнулась и послала ему воздушный поцелуй. За спиной лейтенанта запыхтел Кроули.

– Милая! – пропел он. – Ты уже готова? Мы можем войти?

– Конечно, дорогой, – отвечала та, быстро прячась под одеяло. – Вы можете войти: по очереди или все сразу…

Поезд постукивал колесами, унося их в ночь, а уснуть у лейтенанта никак не получалось. Воронцов и так-то плохо переносил поезда, а тут еще Сара с ее прелестями. Впрочем, как выяснилось, в бессоннице была и своя польза. Где-то часа в два ночи Алсуфьев бесшумно сбросил одеяло, тихонечко надел ботинки и как был, в спортивном костюме, вышел из купе.

Сердце у Воронцова забилось, как бешеное. Все стало совершенно ясно. Он пас эмигранта в Москве, по ночам почти не спал, боясь пропустить момент, когда тот выйдет из номера. Но не Москвы следовало бояться, а поезда. Казалось, что уж тут-то можно немного расслабиться, потому что куда уйдет объект с несущегося в ночь экспресса? И тут выясняется, что именно поезд – идеальное место для конспиративной встречи. Очевидно, сообщник Алсуфьева ехал в этом же составе, только в другом купе. Ехал ли он с ними прямо от Москвы или сел на одной из ближайших станций – уже неважно. Важно, что сейчас они пересекутся, и дело будет сделано. И никакая наружка тут не поможет, потому что наружка не едет с ними в поезде, потому что она осталась в Москве, и московскую наружку только утром сменит ленинградская.

Он додумывал эти стратагемы, лихорадочно обуваясь и вдевая руки в рукава рубашки. Спустя несколько мгновений Воронцов выскочил из купе в коридор, и, кляня свою неосмотрительность, завертел головой. Тоже мне, контрразведчик, обманули, как приготовишку!

Алсуфьева, разумеется, в коридоре уже не было. Само собой, шпионы назначили встречу в другом вагоне. Вот только куда бежать – в начало поезда или в конец? Повинуясь безошибочному инстинкту чекиста, он рванулся в начало и вдруг встал, как вкопанный. В тамбуре он увидел Алсуфьева, который неторопливо дымил в раскрытое окно.

Алсуфьев тоже его заметил, помахал рукой. Воронцов надел на физиономию дежурную улыбку гида, неторопливо вышел в тамбур.

– Что это вы бродите по поезду? – поинтересовался Алсуфьев.

– Не спится, – фальшиво позевывая, сказал лейтенант.

– Когда и спать, как не в ваши годы, – хмуро проговорил Алсуфьев. – Это в моем возрасте то бессонница, то мочевой пузырь. Впрочем, как говорил еще Платон, все люди разные: одним не спится днем, другим – ночью.

Воронцов покивал: точно так, прав Платон на все сто. Алсуфьев умолк и грустно смотрел в проносящуюся за окном темноту, изредка разжижаемую бегущими назад фонарями. Надо было уходить, но уйти лейтенант не мог. И тогда, набравшись смелости, спросил по-русски:

– Вы, кажется, давно не были на родине. Как вам СССР? Что вы чувствуете, вернувшись?

Алсуфьев усмехнулся невесело, отвечал тоже по-русски. Что он чувствует? Чувствует, что та родина, которую он знал, пропала, перестала существовать. А новая родина… Да родина ли она ему? Другие люди, другие порядки, даже язык – и то другой. Зачем же он приехал? Затем, чтобы убедиться в том, что только что сказал. Была маленькая надежда, что он ошибается, что сможет еще вернуться на родное пепелище. Но даже и пепелища уже нет, его сравняли с землей и укатали в асфальт.

– Все течет, все меняется, – вспомнил лейтенант старую поговорку, которую слышал от Танечки. Или нет, кажется, не поговорку. Кажется, это древний грек говорил, вот только фамилию не вспомнит. Что-то мускулистое… Геракл? Гераклит? Да, точно, Гераклит. Это, кажется, про одну и ту же воду, в которую нельзя войти дважды. Диалектика, только не правильная, марксистско-ленинская, а первобытная, с каменными топорами и голозадыми оргиями возле костра.

– У жизни своя диалектика, и состоит она в том, что все меняется вокруг, а люди умирают, – сказал Арсений Федорович. – В противном случае людям пришлось бы без конца приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам, и это были бы уже не люди, а амебы. Собственно, к тому все дело и идет. Чем больше научно-технического прогресса, тем больше приспособленчества и меньше мозгов. Мозги, мой юный друг, мешают приспосабливаться. Мозги и душа. Душа вопиет, когда видят, что черное называют белым. Она говорит, что есть принципы, есть красота, есть добро. Одним словом, есть ценностей незыблемая скáла над скучными ошибками веков… Я понятно выражаюсь?

– Куда уж понятнее, – сказал Воронцов. – Красиво сказано. Сами придумали?

– Нет, это Осип Мандельштам. Был такой русский поэт. Между прочим, тоже замучен в лагере.

– Почему сразу замучен… – неуверенно пробормотал лейтенант.

Эмигрант повернул к нему голову, посмотрел, прищурясь. И снова лейтенанту показалось, что он этого человека где-то уже встречал, где-то видел его раньше.

– Вы были в концлагере? – спросил Алсуфьев.

– В немецком? – разговор этот был неприятен Воронцову, он пытался вывернуться.

– Вы по возрасту не могли быть в немецком лагере, я говорю про советские лагеря.

Воронцов пожал плечами: как бы он мог оказаться в лагере, да и за что? Как все остальные, отвечал Алсуфьев, ни за что.

– Это хорошо, что ваш Хрущев начал реабилитацию, – продолжал он. – Плохо, что этим ничего не изменишь. Миллионы убитых таким образом не воскресишь. Россия встала на гибельный путь, с которого уже не свернуть, как ни старайся. Она все время будет на него возвращаться и жрать своих сыновей, как чушка своих поросят.

Лейтенант заерзал – разговор приобретал неприятный окрас: если кто-то услышит случайно и донесет, могут и задержать. Иди потом объясняй в милиции, что все в порядке, что это оперативная разработка.

– Вы женаты? – спросил Воронцов, чтобы как-то перевести разговор с опасных рельсов.

Алсуфьев молчал. И когда лейтенант уже решил, что ответа на свой вопрос не получит, тот все-таки ответил.

– Нет, не женат. У меня никого нет. Был только младший брат. Меня арестовали как контрреволюционера, а он был еще ребенком. Я отправился в лагерь, а брат стал беспризорником.

Помолчали.

– Почему вы говорите про брата «был»? – спросил лейтенант. – Может, он жив еще.

Алсуфьев покачал головой: шансов крайне мало. Даже если его не убили на улице, он наверняка попал под репрессии тридцатых годов. Если нет, то его, вероятно, убили на войне.

– Почему же вы не забрали его с собой?

– Потому что я бежал из лагеря за границу. А вернуться назад, в СССР, было тогда невозможно: меня сразу бы расстреляли.

– А вы пытались о нем что-нибудь узнать?

Он пытался – насколько, конечно, это было возможно, находясь за границей. Но о брате ни слуху, ни духу. Очевидно, тот погиб.

– Слушайте, но это можно выяснить, – осторожно начал Воронцов. – Фамилию, имя, отчество и возраст вы знаете. У нас все граждане где-то прописаны. Это займет некоторое время, конечно, но все-таки шансы есть…

Алсуфьев молчал. На самом деле шансов не было. Дети бывших часто меняли фамилии, чтобы не попасть в репрессивную мясорубку. Иногда это делали они сами, иногда – добросердечные сотрудники паспортных столов. В самом деле, чем виноват ребенок, который родился в дворянской семье. Он же себе родителей не выбирал. Смени ему фамилию – глядишь, из него получится примерный гражданин – рабочий, колхозник или трудовая интеллигенция. Нет, шансов найти Митьку практически никаких.

– У вас, кстати, аристократическая фамилия, – вдруг заметил Арсений Федорович. – Лет тридцать назад сидеть бы вам за эту фамилию где-нибудь на Соловках, а то и мученическую смерть принять пришлось бы. И неважно, что сами вы человек простой, скорее всего, из крестьян – фамилия подвела бы вас под монастырь.

Они еще немного покурили, потом собеседник глянул на Воронцова с неожиданной усмешкой: кажется, американка на него запала…

– Это что – так заметно? – смущенно улыбнулся лейтенант.

– Заметно, – отвечал Алсуфьев. – Как обычно в таких случаях, ничего не замечает один только муж. А вам-то самому она нравится?

Воронцов пожал плечами, отвечал уклончиво: ну, может, и нравится, но он вообще-то на работе. Да и, между нами говоря, у него невеста имеется. (Это так он про себя Танечку звал, хотя, если и была она сейчас кому невестой, то уж точно не ему).

– Невеста – это хорошо, – кивнул Алсуфьев, – у меня тоже была невеста – как раз перед переворотом.

Спрашивать, что стало с невестой, лейтенант не решился. Почему-то было ясно, что ничего хорошего он не услышит.

– Ладно, – сказал Алсуфьев, бросая окурок в приоткрытое окно, – поздно уже, идемте спать. Завтра у нас Эрмитаж, а он, насколько я понимаю, потребует немалых сил…

Эрмитаж действительно отнял у них кучу сил. Во всяком случае, у лейтенанта. Все время хотелось присесть, отдохнуть – но садиться было нельзя, все же он при исполнении. К счастью, в Эрмитаже был свой гид: понятно, что запомнить всех этих Рубенсов, Рафаэлей, Веласкесов и Дега не смог бы даже председатель КГБ Иван Александрович Серов, не говоря уже о простом старшем лейтенанте Воронцове.

Первым делом, конечно, туристам показывали русскую живопись, всех этих Брюлловых, Серовых, Поленовых и Айвазовских – дескать, и мы можем не хуже вашего, и мы не лаптем щи хлебаем. Это Воронцова не слишком заинтересовало, это все он видывал, весь этот палех и гжель, которыми морочили голову иностранцам. А вот шедевры старых западных мастеров произвели на него неожиданное впечатление.

Чуть отстав от своих подопечных, которых вела по залам строгая немолодая экскурсоводша с зализанными рыжими волосами, он с каким-то особенным чувством рассматривал картину Рембрандта «Возвращение блудного сына». Картину эту, конечно, он не раз видел на репродукциях, но сейчас, вживую, это было совсем другое ощущение. Почему-то сегодня она вызывала у него неосознанную дрожь: казалось ему, что блудный сын зря вернулся в родной дом, что здесь ему не жить, что здесь его прикончат злые родственники.

Сзади неслышно подошел Алсуфьев.

– Нравится? – спросил он.

Застигнутый врасплох лейтенант забормотал, что подлинные шедевры – это всегда новость, что на них можно смотреть тысячи раз и никогда не наскучит, но Арсений Федорович его не слушал.

– Этот несчастный похож на меня, – сказал он. – Я тоже вернулся в отчий дом после долгой разлуки. Вот только мне здесь никто не рад, и никто не заколет ради меня упитанного тельца. И, кажется, придется мне снова отправиться в бесконечное странствие.

Лейтенант, пораженный тем, как его мысли совпали со словами Алсуфьева, только искоса глянул на него. Но тот ничего не заметил, он смотрел на картину и Воронцову показалось, что в глазах его блестели слезы…

Когда после Эрмитажа они прогуливались по Летнему саду, Алсуфьев внезапно покинул их компанию. Его заинтересовала молодая светловолосая женщина, сидевшая на скамейке с книжкой. Алсуфьев подошел к ней, что-то негромко сказал. Та подняла голову и посмотрела на него с интересом. Алсуфьев сказал еще что-то: Воронцов наверняка бы услышал, что именно, если бы Джим, как обычно, не донимал его глупейшими вопросами. В этот раз американского маньяка интересовало, сколько у Ленина было любовниц. Пришлось объяснять, что у вождя мирового пролетариата была только одна жена и никаких любовниц, Ильич был верным мужем. Джим, однако, не поверил.

– Как, – воскликнул он, тараща, по своему обыкновению, белесые американские глаза, – у такого великого человека не было любовниц?! Зачем же было делать революцию, если любовниц нет?

Воронцов, бросая косвенные взгляды в сторону Алсуфьева и белокурой незнакомки, стал растолковывать туристу, что коммунистическая мораль не подразумевает наличия любовниц.

– Не может быть! – воскликнул Джим. – А как же Григорий Распутин? У него была целая армия любовниц, в том числе императрица.

– Да, как же Григорий Распутин? – подхватила Сара.

– Григорий Распутин не был коммунистом, – сурово отвечал Воронцов. – Он был типичный эксплуататор, хотя и из низов.

Супруги ужасно удивились. Они полагали, что Распутина застрелили, потому что он боролся с царем, а, значит, был коммунистом. Нет, не за это, отвечал лейтенант. А за что тогда? Ответа на этот вопрос Воронцов не знал. Но ответить что-то было надо, иначе эти идиоты увезут в свой Техас убеждение, что Распутин был коммунистом и вместе с Лениным боролся против царя, вот только у Распутина были любовницы, а Ленину ничего не досталось.

– Так почему убили Распутина? – не унимался Джим.

– Потому что он был сукин сын, – не выдержал лейтенант. – Друзья, подождите секундочку тут, кажется, наш Арсений Федорович нуждается в помощи.

И он решительно нырнул в кусты, надеясь зайти с тыла к скамейке, на которой Алсуфьев любезничал с незнакомой женщиной и успеть хоть что-нибудь услышать.

Увы, он опоздал. Когда сквозь кусты он увидел спину Алсуфьева, тот уже поднимался со скамейки. Отвесив даме напоследок небольшой поклон, он завертел головой, высматривая своих товарищей. Лейтенанту срочно пришлось бежать назад и делать вид, что отходил он исключительно по малой нужде.

– Познакомился с милой девушкой, – как бы между делом сообщил всем Алсуфьев. – Пригласила меня вечером в гости.

– Вечером у нас – театр имени Кирова, – обеспокоился Воронцов.

– Девушка взрослая, самостоятельная, так что встретиться сможем и после театра, – успокоил его Арсений Федорович.

Но слова эти успокоили лейтенанта весьма мало, а если говорить прямо, то совершенно не успокоили. После вчерашнего разговора, когда, казалось, завязались между ними обычные человеческие отношения и вполне понятная симпатия, окорачивать клиента было как-то неудобно. Но это простому человеку неудобно, а комитетчику удобно все. Их, среди прочего, учили отсекать все человеческое – симпатии, антипатии, любовь, ненависть и прочие не имеющие отношения к делу чувства. Легче всего оказалось отсекать симпатии, труднее всего почему-то – ненависть.

Но в данном случае и отсекать-то особенно было нечего, кроме некоторого чувства неловкости.

– Жаль вас огорчать, но нельзя, – сказал с сожалением лейтенант. Разговор шел по-русски, поэтому супруги Кроули ничего не понимали.

Алсуфьев слегка нахмурился: почему это нельзя?

– Потому что запрещено.

Эмигрант глядел на него с удивлением. Пришлось объяснять, что могут быть провокации.

– Вы шутите, – пожал плечами Алсуфьев. – Какие еще провокации – это просто случайная девушка.

– У нас не бывает случайных девушек, – объяснил Воронцов. – У нас все девушки – гражданки СССР.

– И вы полагаете, что с ее стороны возможна провокация?

– Не с ее, – вздохнул лейтенант. – С вашей.

Изумление Алсуфьева нарастало с каждой секундой. Неужели их любезный гид полагает, что он будет провоцировать случайную знакомую? Непременно будет, отвечал Воронцов.

– Да зачем мне это нужно? – не понимал собеседник.

– Вам – не нужно, – согласился лейтенант. – Зато нужно КГБ. Они параноики, – тут Воронцов понизил голос. – Любой контакт без присмотра официальных лиц считается у них провокацией. Вы уедете в свою Америку, а в отношении девушки примут меры. И меры эти могут быть довольно суровыми.

Говоря все это Алсуфьеву, он прикидывал, не перегнул ли палку. Может быть, стоило поотпустить вожжи – пусть бы пошел к девушке, наружка все равно за ним проследит. А ну, как не проследит, а ну, как упустит? И это при том, что как раз с девушкой этой, скорее всего, запланирована у них не чистая советская любовь, а именно, что шпионский, если не вообще террористический, акт. Нет, граждане, так просто он эмигранта не отпустит. Во всяком случае, сам, без указаний сверху, он на это не решится. Вот сейчас они вернутся в гостиницу, Воронцов позвонит полковнику и поделится с ним своими сомнениями. А там уж как начальство решит.

Успокоенный этими мыслями, он с чистой душой проводил всю команду к гостинице. Поужинали и отправились в театр. Оперу лейтенант не любил, в отличие от балета. Там все-таки девушки почти голые пляшут, а тут чего? Грузные, как шкафы, певцы и певицы вопят во весь голос, и все неразборчиво. Однако американцам опера очень понравилась, а у Алсуфьева, заметил лейтенант, глаз и вовсе наполнился слезой. Вспомнил детство золотое, дореволюционное, догадался Воронцов, дворян, бояр, всяческих князей и прочих эксплуататоров. Разумеется, он думал так в шутку, и вслух бы ни за что не сказал, но эмигранту, похоже, было не до шуток. Было ясно, что ему эта боярская, золотошубная, первобытная Россия понятнее и ближе, чем нынешний Советский Союз. Странные все же люди эти белогвардейцы, очень странные…

Так или иначе, сам он на представлении так и не смог сосредоточиться. Во-первых, потому что, как уже говорилось, оперу не любил и терпел только по работе. Во-вторых, его не отпускали сомнения насчет дальнейших действий.

Еще до представления, в начале ужина, он отошел как бы по нужде и от администратора гостиницы заказал разговор с полковником Дерябкиным. В разгар десерта на пороге ресторана явилась администраторша и поманила его пальчиком. Выяснилось, что на месте шефа нет. Это озадачило лейтенанта. По-прежнему неясно было, что делать – держать ли Алсуфьева при себе или дать ему свободу действий? Теоретически можно было бы посоветоваться с ребятами из наружки. Но на это он тоже не решился. Во-первых, это было бы непрофессионально, а во-вторых, он никак не мог их вычислить. Либо они держались на солидном расстоянии, либо такие уж были мастера своего дела, которых засечь никак не получалось даже ему, профессиональному контрразведчику.

В конце концов опера кончилась, хотя к финалу он уже, признаться, совсем почти отчаялся. Они вернулись в гостиницу и засели в номерах: Кроули у себя, они с Алсуфьевым – в своих комнатах. Лейтенант заметил, что сосед ушел к себе мрачнее тучи. То ли злился, что не дали ему с девушкой поразвлечься, то ли – что его шпионское задание срывается.

С другой стороны, может, оно и лучше, что дуется. Во всяком случае, новых разговоров о прогулках не заводит. Или все-таки надо было отпустить эмигранта и Воронцов совершает ошибку? Главное дело, даже посоветоваться не с кем. Вот если бы майору Фетисову позвонить… Но нельзя, никак нельзя. Дерябкин четко приказал – не говорить о деле вообще никому.

Черт, но куда же подевался сам полковник? Почему его нет на месте, хотя сам же говорил, чтобы звонить ему в случае малейших сомнений. И вот они, сомнения, а звонить, получается, некому.

С другой стороны, полковник Дерябкин – серьезная фигура, у него могут быть дела поважнее, чем какой-то там отдельно взятый шпион. Придется самому соображать, думать, как говорит майор Фетисов, непосредственно головой. А как ей думать, если в детали дела его так и не ввели? И, кстати, почему не ввели? Полковник не захотел? Почему не захотел – другой вопрос. Но как прикажете вслепую разрабатывать объект?

Чем больше думал Воронцов, тем более мрачным и бесперспективным казалось ему все предприятие. До какого-то времени судьба хранила его от серьезных ошибок, но сколько такое везение продлится еще?

Неожиданно в дверь постучали. Лейтенант поднялся, высунул голову из номера. В коридоре, очаровательно улыбаясь, стояла Сара Кроули. Зеленое платье туго облегало восхитительные формы, черные глаза лучились в свете электрических ламп, губы призывно алели, открывая ряд аккуратных, ослепительно белых зубов.

«Не женщина, а какой-то рекламный плакат», – с неудовольствием подумал лейтенант. Однако же виду не подал, тоже улыбнулся как мог приветливо и осведомился, чем он может быть полезен госпоже Кроули, заметив краем глаза, что коридорная с любопытством смотрит на них.

Госпожа Кроули, однако, не пожелала вступать в разговоры. Она просто молча втолкнула его в номер, захлопнула дверь, и буквально припечатала к стене. Теперь он чувствовал на себе все ее тугие выпуклости, ее дыхание горячило ему лоб.

– Ты, – прошептала она, не сводя с него черных глаз, – ты самое сильное чувство в моей жизни. Ты страшно сексуален. Я хочу тебя, хочу секса с настоящим коммунистом. Ты – наследник Сталина, ты потомок Распутина, я схожу с ума.

Тут она опустила руку вниз и стала ощупывать его так, что у него глаза полезли на лоб.

Вообще-то он не любил таких лошадей, ему больше нравились девушки миниатюрные, изящные, тем более, что он и сам не был великаном. Но тут его никто не спрашивал, служба есть служба. Другой вопрос: обязан ли он по долгу службы удовлетворять каждую взбесившуюся дамочку?

Все эти мысли мгновенно пролетели у него в голове, но он уже, не помня себя, притиснул ее поближе, почти подняв в воздух, отчего она пискнула и заморгала ресницами. Спустя мгновение она опомнилась, и толкнула его прямо на кровать, благо комната была небольшая. Лейтенант забарахтался неуклюже, но она не дала ему подняться, опустилась перед ним на колени, потащила вниз брюки. И тут случился конфуз: под брюками у него оказались черные семейные трусы.

Она захлопала длинными своими ресницами, поднесла руку ко рту, но не сдержалась и захохотала.

– Ой, вы правда такое носите?

И, не дожидаясь ответа, сдернула трусы вниз. Теперь он лежал перед ней, голый ниже пояса – и совершенно беззащитный. Что-то было неправильное во всей этой истории, но что именно, он не мог определить. И вдруг его осенило: он-то голый, а она почему-то не спешит раздеваться!

Едва он это подумал, как дверь распахнулась и в номер ворвался Джим. Воронцова парализовало. Он словно наяву услышал над собой громовой голос полковника:

– Ах ты, сволочь! Тебе такое дело поручили, а ты мало, что провалил его, так еще и страну опозорил. Увидел бабу – и про все забыл! Вон из Комитета! Нет, этого тебе мало будет. Пойдешь к чертовой матери под трибунал! Под расстрел пойдешь!

Так думал лейтенант, пока рука его судорожно тянула на себя брюки, пытаясь прикрыть ими беззаконную наготу. Лейтенант ждал, что Кроули закричит, что бросится на него, что даст по зубам – словом, ждал чего угодно, кроме того, что произошло на самом деле.

– Вау! – воскликнул американец. – А вы уже резвитесь? И даже меня не позвали? Какие же вы плохие ребята!

Сара повернулась к нему, улыбнулась томно.

– Милый, – сказала, – без тебя здесь не обойдется ни одна оргия!

Джим засмеялся: какая же это оргия – так, небольшой тройничок.

– Но зато с настоящим русским коммунистом! – отвечала Сара. – Я спрашивала его, и он мне сказал, что он потомок Ленина и Григория Распутина.

Джим захохотал: это меняет дело. Потом повернулся к Воронцову и, лукаво улыбаясь, велел не прикрываться штанами, а показать, наконец, американским друзьям свое богатство во всей красе…

– Нет, – хрипло сказал лейтенант, к которому все же вернулся дар человеческой речи. – Я не… Вы не так поняли… Нам запрещено!

Сара пожала плечами: кто это может ему запретить? Ленин, Сталин, Распутин? Все трое давно на том свете. Но Воронцов уже не слушал ее. Он судорожно натянул штаны и бормоча «не положено», пятился к выходу из своего собственного номера.

Джим нахмурился, наблюдая за его позорным отступлением. Потом вдруг рявкнул:

– А ну, стоять! Если уйдешь, мы нажалуемся твоему начальству. Я скажу, что ты домогался моей жены, а она подтвердит.

«Извращенцы, – с тоской подумал Воронцов, – откуда только они взялись на мою голову?!»

Он стоял спиной к двери, не решаясь сделать больше ни шагу, а супруги Кроули смотрели на него с плотоядными улыбочками. Что делать? Что делать?!

– Ну, что же ты? – спросила Сара с легким разочарованием. – Или я тебе не нравлюсь?

И тут его осенила спасительная мысль.

– Нет, – отчаянно крикнул он. – Нет, вы мне не нравитесь… Я… Я… импотент.

И с этими словами бросился прочь. Дверь закрылась за ним с пистолетным звуком. Не зная, что делать, он заметался по коридору. Потом постучал в дверь к Алсуфьеву. Никто не отозвался. Он постучал еще – ответом ему по-прежнему была тишина.

– Он ушел, – за спиной его сказала коридорная.

Что? Как ушел? Почему она не предупредила?

– Я хотела, но у вас были гости, – она слегка покраснела и опустила глаза. – Вы были заняты.

Лейтенант беззвучно чертыхнулся. Когда ушел иностранец?

– Пару минут назад…

Воронцов так припустился к выходу, что мог бы, наверное, установить мировой рекорд по бегу в гостиничных коридорах.

Выбежав в холл, он сразу бросился к администратору. Та указала на дверь: такси ловит. Воронцов, как тигр, прыгнул к выходу, спустя мгновение был уже на сумеречной летней ленинградской улице. Опоздал всего-то на несколько секунд – вдали, заворачивая, мелькнуло светлыми шашечками такси.

Воронцов заметался – как назло, ни одной машины возле гостиницы не было, словно провалились все под землю. Он выскочил на дорогу, отчаянно замахал руками – может, какой-то частник остановится?

Однако все неслись мимо. Лейтенант хотел уже броситься прямо на капот первому же попавшемуся автомобилю, но тут перед ним с визгом затормозила серая «Волга». Воронцов рванул на себя дверь, прыгнул на пассажирское кресло, рявкнул: «Шеф, вперед и направо!»

«Волга» рванула с места, словно ее пришпорили.

– Что, балбес, упустил объект? – голос Дерябкина грянул, как гром с ясного неба.

Холодея от ужаса, но все еще не веря своим ушам, лейтенант медленно повернул голову налево. За рулем, действительно, сидел полковник собственной персоной, только почему-то в кепке. Почему он здесь, откуда взялся, что делать дальше – вопросы роились в голове Воронцова, но язык лейтенанту не повиновался.

Они свернули направо и увидели пустую дорогу. Такси успело затеряться в ближайших переулках. Может быть, Алсуфьев заметил погоню, может быть, просто из осторожности решил сбить возможных преследователей со следа. Куда ехать, где искать его теперь…

– Да, упустили, – хмуро резюмировал Дерябкин, останавливая машину.

Зачем же он затормозил, надо ехать, ехать вперед, вдруг он совсем рядом! Словно услышав мысли Воронцова, полковник снова завел мотор и поехал вперед, поглядывая по сторонам.

– Олух царя небесного, – сердито сказал полковник. – Как он от тебя оторвался?

Голос частично вернулся к лейтенанту.

– Я, товарищ полковник, не виноват, – голос был еще хриплым и срывался. – Меня изнасиловать пытались…

– Удачно? – осведомился полковник.

– Иностранная провокация, – Воронцов выглядел жалко. – Эти, как их, Кроули… Отвлекающий маневр, там вся шайка-лейка заодно.

– А ты и повелся, – полковник по-прежнему на него не глядел, видно, очень был зол. – В прежние времена бы тебя за такие штучки под трибунал отправили.

Лейтенант хотел сказать, что сейчас не прежние времена, но ему хватило ума промолчать.

– Виноват, товарищ полковник, – только и сказал он упавшим голосом.

Дерябкин хмыкнул: его не поймешь, то он виноват, то не виноват, то виноват не он, а Кроули. В любом случае, шуры-муры заводить надо в свободное от работы время.

– Так точно, товарищ полковник, – согласился Воронцов.

Но полковник его уже не слушал, он размышлял вслух.

– Нет, – говорил он сам себе, – так, по дворам, его не выловишь. Ты номер такси не заметил?

– Никак нет, – упавшим голосом отвечал Воронцов.

– Пользы от тебя, как от козла молока, – полковник был явно недоволен. Но бранить и воспитывать лейтенанта времени не было, надо было решать, что делать дальше.

Можно было, конечно, просто поехать в гостиницу и ждать, пока Алсуфьев вернется, а там уже брать его под белы руки и разговаривать предметно. Другой вопрос, о чем с ним разговаривать, если даже непонятно, в чем таком он провинился? Ушел из номера? Так это не преступление даже по суровым советским законам. Где он был ночью? А у девушки, с которой познакомился днем. Как зовут девушку, где она живет? Зовут, девушку, скажем, Света, фамилии ее он не спрашивал, где живет, не знает. Встретились, погуляли по городу, разошлись. Даже, извиняюсь, самой маленькой оргии у них не случилось…

– Вот что, – решил, наконец, полковник, – есть у меня одна идейка. Попробуем ее проверить.

И он выжал педаль газа. «Волга», взревев мотором, стремительно помчалась по ночным ленинградским улицам.

Походная складная лопатка плохо справлялась со слежавшейся могильной землей.

Алсуфьев копал уже битых полчаса, а углубился дай Бог на ладонь. И хоть время было еще не для белых ночей, но темноты оставалось не больше, чем часа на три. Затем начнется рассвет и с кладбища придется уходить, так и не сделав того главного дела, ради которого он вернулся в Россию. И второй раз сюда уже не приедешь – в гостинице его ждет озлобленный гид-чекист, которого он обвел вокруг пальца, убедив Кроули, что тот мечтает о сексе с американцами и только по присущей большевикам застенчивости не хочет в этом признаваться. Американцы, ищущие во всем только экзотики и сильных ощущений, с радостью попались на его удочку и на время нейтрализовали товарища Воронцова.

Однако все оказалось несколько сложнее, чем ожидал Арсений Федорович. Он сильно надеялся на свою лопатку, но теперь было ясно, что она не справляется с тяжелой советской землей. Однако, если он уйдет с Волковского кладбища с пустыми руками, больше его сюда никто не пустит. Значит, надо что-то придумать…

Вы скажете, что тут придумаешь? Но так мог сказать только иностранец. Алсуфьев же родился на этой земле, он прожил на ней первые двадцать пять лет, он знает ее, как никто, он найдет выход.

И он, действительно, нашел его, причем исключительно путем логических рассуждений. Кладбище – это то место, где лопата является главным рабочим инструментом. Но, разумеется, лопаты не разбрасывают просто так даже в стране большевиков. Здесь поблизости должно быть административное здание, там наверняка и хранятся всякие лопаты, ломы и прочее оборудование, необходимое для погребения умерших.

Алсуфьев хорошо изучил карту кладбища и помнил, что административное здание находится где-то на северо-западе. Дорога до него даже по ночному погосту оказалась недолгой. И – на ловца и зверь бежит – несколько лопат стояли, просто прислоненные снаружи к стене небольшого подсобного помещения.

Он выбрал наиболее удобную и вернулся к могиле отца. Теперь дело пошло не в пример быстрее. Он втыкал ее в землю, нажимал ногой, наклонял, выламывал пласт земли, отбрасывал его в сторону. Это повторялось раз за разом, и яма быстро углублялась. Вот, наконец, лопата стукнула о что-то твердое. Алсуфьев удвоил усилия, но копал теперь осторожнее – и не вглубь, а как бы параллельно земной поверхности, отшвыривая в сторону измельчавшуюся почву.

Показалась крышка гроба – черная, наполовину сгнившая. Он еще немного окопал вокруг домовины, потом перекрестился, сказал: «прости, отец!» и вставил лопату между крышкой и гробом. Раздался хруст, крышка отошла в сторону. Алсуфьев включил фонарик. На него из гроба глядел скелет. За прошедшие десятилетия тело уже истлело и не было того отвратительного гниющего запаха, который источает обычно разлагающийся труп.

– Прости, прости, – бормотал Алсуфьев.

Он отложил фонарик, наклонился ниже, стал шарить в темноте руками. Наконец нащупал подушку покойника, потащил наружу. На ощупь разорвал ее, посыпались перья. Снова включил фонарик, держа его правой рукой. В левой у него оказался коричневый кожаный мешочек размером с большое яблоко. Арсений Федорович положил фонарик на край могилы, так, чтобы свет его падал вниз, дрожащими руками развязал мешочек. Из неглубоких его внутренностей засверкали живым огнем драгоценные камни…

Внезапно над головой зажегся новый свет, более сильный. Он ослепил Алсуфьева. Тот прикрыл глаза, тщетно пытаясь разглядеть, что происходит.

– Так-так, – раздался из темноты чей-то голос, – и что же это мы тут делаем? Могилы оскверняем, не так ли, господин Алсуфьев?

Над Арсением Федоровичем высились две темных фигуры.

– Руки вверх, – велел все тот же незнакомый голос.

Алсуфьев неожиданно покорно поднял руки. В левой он по-прежнему сжимал кожаный мешочек.

– Вылезайте, и, пожалуйста, без шуток. Стрелять буду без предупреждения, – объявил из темноты неизвестный.

И тут случилось то, чего, вероятно, никто не ожидал. Алсуфьев как-то странно крякнул, присел и, как черт из табакерки, выпрыгнул из могилы. Без всякой паузы он бросился на ближнюю к нему фигуру, сбил ее с ног, а сам помчался прочь, петляя в темноте, как заяц.

– Старлей, догнать! – рявкнул лежащий на земле Дерябкин.

Воронцов метнулся следом за беглецом. Тот бежал неожиданно быстро для старика, но шансов у него все равно не было никаких. Во-первых, он вымотался, пока раскапывал могилу, во-вторых, разница в возрасте все-таки должна была сказаться. Довольно скоро он выдохся, стал спотыкаться, а там и вовсе перешел на шаг. Однако, когда лейтенант приблизился к Алсуфьеву, тот быстро обернулся к нему лицом и произвел коварный удар ногой в коленную чашечку. Воронцов инстинктивно поднял ногу и удар пришелся в голень. Лейтенант только хмыкнул.

Видя, что удар не достиг цели, противник атаковал лейтенанта руками. Но не тут-то было! Воронцов был лучшим борцом Второго главного управления, мастером спорта по боевому самбо. Несколько уклонов и блоков, нырок под бьющую руку – и Алсуфьев уже лежал на земле, надежно придавленный небольшим, но мускулистым телом противника.

Спустя несколько минут две темных фигуры нарисовались возле разрытой могилы, где сидя на могильном камне, ждал полковник. Лейтенант так завернул правую руку Алсуфьеву за спину, что тот не то, что сопротивляться – разогнуться не мог.

– Ага, – сказал полковник, – догнал-таки. Молодец, считай, что реабилитировался.

– Я не понимаю, что происходит, – высоким голосом заговорил эмигрант. – Я – гражданин Соединенных Штатов. Кто вы такие? Вы ответите за свое самоуправство! Если я задержан, я требую консула. Без консула я не скажу больше ни слова…

– Лейтенант, – перебил его Дерябкин, – наденем-ка на нашего гостя браслетики.

Он вытащил из кармана наручники, они с Воронцовым быстро надели их на руки Алсуфьеву.

– Вот так-то лучше, – сказал полковник. – Так у тебя не будет соблазна бегать по всему кладбищу.

Тут он посветил пленнику фонарем в глаза и спросил негромко:

– А теперь к делу – отвечай, где камни?

– Какие еще камни? – голос Алсуфьева звучал еще тише. – Не знаю никаких камней…

– Не знаешь, значит, – тут Дерябкин с неожиданной ловкостью обыскал Алсуфьева и извлек из глубокого внутреннего кармана кожаный мешочек. – А это что?

– Вы не имеете права, – прохрипел Алсуфьев. – Я буду жаловаться… Это мое имущество, оно досталось мне по наследству.

– Имущество, – кивнул полковник. – По наследству… Ну, если все законно, то, конечно, камни мы вам вернем.

Воронцов изумленно покосился на начальство. То есть как это – вернем? На каком основании? Как известно, все, что найдено в недрах СССР, принадлежит государству. Максимум, на что может рассчитывать Алсуфьев – это процент от клада. Да и это ему не светит, потому что он пытался украсть камни, а не честно сдал их государству. О чем говорит полковник? Но Дерябкин на лейтенанта даже не глянул.

– Итак, вы утверждаете, что эти драгоценные камни по закону являются вашим имуществом? – голос у полковника звучал холодно и отстраненно.

– Да, утверждаю, – после небольшой паузы отвечал Алсуфьев.

– Прекрасно. А нет ли тут, случайно, людей, которые могут оспорить ваши права на это имущество?

Алсуфьев как-то странно сглотнул, потом приблизил лицо к лицу полковника вплотную и стал судорожно в него вглядываться.

– Что смотришь – не узнал? – криво улыбнулся Дерябкин и повернувшись к Воронцову, отдал ему фонарик. – Лейтенант, посвети-ка мне в лицо. Пусть наш гость полюбуется, что делает с людьми жизнь.

Воронцов направил фонарик на лицо полковника. Тот смотрел на Алсуфьева прямо, не щурясь от света. Так же, не щурясь, глядел на него и Алсуфьев. И тут, наконец, Воронцов вспомнил, где он мог видеть синие до черноты глаза американца.

– Не может быть… – чуть слышно пробормотал Алсуфьев. – Митя, ты?

Секунду Дерябкин молчал, потом улыбнулся горькой улыбкой.

– Здравствуй, Сеня. Здравствуй, брат…

Спустя десять минут они втроем сидели на уличной скамейке под фонарем. Точнее сказать, сидел один Алсуфьев. Лейтенант стоял за спиной у эмигранта, а полковник Дерябкин ходил вдоль скамьи туда и сюда, словно тигр в клетке.

Воронцов не понимал, почему они сидят на улице, почему не едут в гостиницу. Но Дерябкин буркнул, что так безопаснее.

– Два чувства дивно близки нам, в них обретает сердце пищу: любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам, – наконец проговорил полковник, остановившись и глядя на Алсуфьева в упор. – Негостеприимно тебя встретили отеческие гробы, не так ли, Сеня?

Алсуфьев подавленно молчал. Молчал и полковник, не говоря уже про старлея.

– Ну, товарищ старший лейтенант, вы, наверное, уже догадались, что тут не все чисто, – сказал наконец полковник, хмуро покосившись на Воронцова. Тот только сглотнул. – Позвольте, однако, официально представить вам моего родного брата Арсения Федоровича Алсуфьева.

Воронцов безмолвствовал: да и что тут можно было сказать?

– Наручники-то сними, – неожиданно попросил новоявленный родственник.

– Ничего, так посидишь, – сурово отвечал полковник.

– Да не сбегу я…

– Еще как сбежишь, я тебя знаю. Тридцать лет назад уже сбежал – и так, что все ОГПУ тебя искало, да не нашло. А я ведь тебя ждал, думал, вернешься за мной, спасешь младшего братика. Верил, что не сегодня-завтра явишься.

Арсений поднял голову: откуда Митя знал, что он сбежал? А его, оказывается, после побега отыскал Загорский и все ему рассказал. Как он проник в Соловецкий лагерь, как там жил, как нашел брата и как организовал им обоим побег. Расстались они в Финляндии, и Арсений клятвенно обещал Загорскому, что вернется за братом. Но так и не вернулся.

– Да не мог я вернуться, понимаешь, не мог! – в голосе старшего брата слышалась мука. – Я же беглый из лагеря, возвращение было смерти подобно. Сам же говоришь, что меня все ОГПУ разыскивало!

Дмитрий Федорович на это холодно отвечал, что Загорский-то вернулся. Алсуфьев покачал головой: Загорский под чужой личиной в лагерь попал и с чужой фамилией. Искали его, конечно, тоже, но искали не Нестора Васильевича Загорского, бывшего дипломата и сыщика, а уголовника, фармазона Василия Ивановича Громова. Разница чудовищная, неужели он не чувствует!

– Я-то чувствую, – кивнул полковник. – А вот ты точно не чувствуешь. Ну, откуда тебе знать, что такое жить на улице ребенку в первые советские годы?

– Какая улица, Загорский же тебя в интернат определил! – вскинулся Алсуфьев.

– Интернат через год распустили, я снова на улице оказался. Впрочем, это дело прошлое. Не то плохо, что ты не появился, плохо, что я надеялся. А потом начались тридцатые годы и стало окончательно ясно, что надеяться не на что. Я понял, что единственный способ выжить в стране большевиков и чекистов – самому стать чекистом и большевиком. И вот перед тобой – полковник Комитета государственной безопасности Дмитрий Федорович Дерябкин.

Он шутовски раскланялся. Арсений поморщился: ну и фамилия, нельзя было другую взять? Да он и взял бы, вот только фамилию эту не он выбирал, а посторонние взрослые люди. А он, между нами говоря, не в обиде. С такой фамилией никто в человеке дворянина не заподозрит. И правда, когда он учился и на работу устраивался, ни одна собака в его пролетарском происхождении не усомнилась. Тем более, на улице он потерся, среди беспризорников и шпаны, усвоил соответствующие манеры. На заводе поработал, а потом уж и по комсомольскому набору в органы попал. Верой и правдой служил социалистической отчизне, за что имеет высокие чины, а также награды и поощрения. А как жил его добрый братец, в каком масле он как сыр катался за границей?

– Да ни в каком масле я не катался, – хмуро отвечал Арсений Федорович. – Плохо было, скудно и страшно…

Как выяснилось, после расставания с Загорским он некоторое время жил в Финляндии, на кусок хлеба зарабатывал физическим трудом, помогал фермерам по хозяйству. Но такая жизнь его не устраивала: быть финским фермером – незавидная участь для русского дворянина. Кроме того, он ведь понимал, что Сталин просто так не успокоится: рано или поздно, окрепнув, Советы попытаются вернуть себе Финляндию. Как говорится, одной рукой даем свободу, другой отбираем. Меньше всего хотел он оказаться на оккупированной советскими войсками территории. Кто же мог знать тогда, что маленькая Финляндия устоит против огромной советской России, что один Маннергейм стоит сотни их лапотных генералов?

Алсуфьев перебрался во Францию. Но там и без него хватало русских дворян, и все приличные места были уже заняты, а люди цеплялись за них зубами и когтями. Жить одними благотворительными обедами он не мог и не хотел. К тому же к власти в Германии пришел Гитлер и явственно назревала большая европейская война.

Арсений перебрался за океан, в США. Плавильный котел цивилизаций встретил его не особенно приветливо. Английский, в отличие от немецкого и французского, он почти не знал, выучить его как следует после сорока оказалось делом почти безнадежным. Вот и прозябал на разных простых работах – на автомойке, грузчиком, продавцом, вышибалой в ресторане. Пытался открыть свое столярное дело, но оно прогорело – местные оказались недоверчивы, и даже низкие цены их не привлекли. Вероятно, так бы он и кончил жизнь свою изгоем, однако знакомый русский рассказал про нью-йоркское отделение Народно-Трудового союза. По его словам, они искали агентов для заброски в СССР и борьбы с коммунистическим режимом.

То, что слышал Арсений об НТС раньше, не слишком его вдохновляло. Но, кажется, это был единственный способ снова попасть в Россию. Ему бы выправили новые документы, создали легенду и переправили на родину…

– А попасть в СССР тебе было очень нужно, не так ли? – ядовито спросил полковник.

– Да, в глубине души я все-таки надеялся найти тебя… – начал было брат, но Дерябкин остановил его, раздраженно махнув рукой.

– Не меня ты надеялся найти, а родительские драгоценности, – сказал он хмуро. Потом покосился на лейтенанта и добавил: – Род Алсуфьевых, видишь ли, старый и довольно состоятельный. Конечно, все, что можно, у нас реквизировали в революцию, но кое-что удалось припрятать. А именно – эти самые камни, за которыми мой дорогой брат и явился в СССР.

Он вытащил из кармана кожаный мешочек, распустил бечевку, которая его стягивала. Под фонарем чудесно засияли крупные камни, лейтенант не мог оторвать от них глаз.

– Но ты ведь тоже знал, где они лежат, – возразил Алсуфьев, не отводя жадного взора от драгоценностей.

Полковник лишь зло улыбнулся. Конечно, он знал. Но что именно он знал? Он знал, что наследство спрятано в могиле их отца, Федора Дмитриевича. Но он и представить не мог, что Арсений похоронит отца не под собственным именем, а под чужим! И сделал он это специально, чтобы младший брат не мог наложить на камни лапу.

– Вовсе нет, – запротестовал Алсуфьев, – ничего подобного я не имел в виду. Просто было неясно, когда я снова доберусь до могилы. Был риск, что ее разрушат, или подхоронят на это место кого-то еще. И тогда я устроил так, чтобы отца похоронили под именем красного командира, героя революции и Гражданской войны, кавалера ордена «Красное знамя». Расчет мой оказался верен. Прошло без малого сорок лет, а могила стоит нетронутой.

– Как же ты это провернул, дорогой братец? – в голосе полковника почудилось лейтенанту скрытое восхищение.

– Это стоило мне двух рубинов, которые я отдал директору кладбища…

Полковник спрятал мешочек с камнями в карман и снова посмотрел на Арсения. Все это замечательно, конечно, но почему тот ничего не сказал младшему брату? Алсуфьев удивился: как – почему? Это же очевидно. Митя был ребенком и мог кому-нибудь проболтаться об отцовском наследстве.

Дмитрий Федорович нахмурился, что-то вспоминая.

– Ты прав, – буркнул он, – я почти проболтался.

Арсений улыбнулся:

– Вот видишь. А кому?

– Загорскому. Хотел, чтобы он забрал меня с улицы. Улица – это не место для ребенка… Там очень страшно. Страшнее, чем в твоем лагере. В лагере какой-никакой закон, а на улице только право сильного.

Он помолчал, потом продолжил.

– Я пообещал Загорскому сказать, где брильянты, если он возьмет меня к себе.

– А он? – глаза Алсуфьева сверкнули.

– Он сказал, что брильянты еще пригодятся нам с тобой.

Арсений кивнул. Митьке очень повезло, что он встретил Загорского. Любой другой просто забрал бы камни и убил мальчишку. В лучшем случае – сбежал, оставив на произвол судьбы.

Дмитрий Федорович вздохнул. Когда он встретил Загорского, ему показалось, что он увидел отца.

– Неудивительно, – согласился Арсений, – он ведь был другом семьи. Он многим обязан отцу.

– Ну да, – сказал Дерябкин, – а теперь мы обязаны памяти Загорского… Ладно, ближе к делу.

Он положил руку на мешочек, вытащил из него крупный круглый бриллиант, взвесил на руке и спросил:

– Сколько вся эта музыка стоит?

Алсуфьев поколебался секунду, потом все-таки ответил с некоторой неохотой:

– Учитывая каратность и чистоту, я думаю, от полутора до двух миллионов. Долларов, разумеется.

Полковник покачал головой: два миллиона. Это гораздо больше, чем он может заработать за всю жизнь.

– Это больше, чем заработает весь ваш отдел, – засмеялся Алсуфьев.

Полковник согласился – пожалуй. Но это только там, на Западе. А здесь за такие брильянты выдадут не доллары, а лет пятнадцать строгого режима. А то и высшую меру дадут – Никита Сергеевич не любит финансовых махинаторов. А это не какая-то валютная спекуляция, это настоящие бриллианты.

Даже под желтым светом фонаря стало видно, как побледнел Арсений Федорович.

– Мить, ты что – серьезно? – спросил он упавшим голосом. – Ты это серьезно – насчет высшей меры?

Дерябкин как-то странно оскалился: а что, похоже, что он шутит? Сам Арсений ведь не шутил, когда бежал из России в Финляндию. Не шутил, и когда назад вернулся. Какое, кстати, задание, дали ему в НТС?

– Да какая разница, какое задание! – закричал Арсений неистово. Зубы его были оскалены, на щеках расцвели пунцовые пятна. – Да какое бы ни было, я его не выполнил! Не затем я сюда ехал, чтобы шпионить и диверсии устраивать. Я приехал свое взять, которое мне по праву принадлежит! А ты мне высшей мерой грозишь! Ну, давай, убей лучше сам, своими руками! Стреляй в брата, не стесняйся! Ненавижу тебя, волчонок! Был ты мне братом, а стал чекистом, таким же убийцей, как те, которые отца прикончили! Правильно я тебя тут бросил, мерзавца, надо было вообще тебя прибить! Ну, стреляй, что же ты ждешь?!

С этими словами он вскочил со скамейки и кинулся на брата, держа перед собой скованные наручниками руки. Лейтенант метнулся было следом – перехватить, но полковник его опередил. Коротко и сухо ударил кулаком Алсуфьева в грудь, тот повалился на скамейку, хрипя и захлебываясь.

Дерябкин подождал, пока тот успокоится, потом сказал чуть брезгливо:

– Вот что я тебе скажу, братец. Драгоценности эти – не твои, и не мои даже. Камни эти принадлежат советскому государству, и ему они будут переданы в целости и сохранности. А твоя судьба, уж извини, не от меня теперь зависит, а от народного суда…

Воронцов умолк, и сидел теперь в кресле, опустив голову и, по всей видимости, глубоко задумавшись. Волин терпеливо ждал – минуту, другую. Потом ему стало казаться, что старый контрразведчик попросту уснул, что нередко случается с немолодыми уже людьми.

– Сергей Сергеевич, – окликнул его старший следователь, – а что было дальше?

Генерал встрепенулся и посмотрел на него. В глазах его, желтых от старости, притаилась печаль.

– Дальше? – раздумчиво протянул он. – Дальше было самое интересное. Полковник велел мне возвращаться в Москву, а сам повез брата в Ленинградское управление Комитета. Перед тем, как нам расстаться, приказал на работу не выходить, сидеть дома и ждать звонка от него.

– И вы поехали и ждали? – удивился Волин.

– И я поехал и ждал, – кивнул генерал. – На третий день мне позвонили с работы. Но это был не полковник, а мой непосредственный начальник майор Фетисов. Он спросил, где я болтаюсь и почему не прихожу на службу. Я отвечал ему, что полковник Дерябкин, в распоряжение которого я поступил, велел мне сидеть дома и ждать его звонка. Услышав это, майор выматерился и велел срочно ехать на службу. Через сорок минут я уже сидел в его кабинете. Майор объявил мне, что вот уже двое суток, как полковник пропал и не выходит на связь. И велел рассказать о деле все, что я знаю…

Старший следователь не выдержал, хлопнул руками по подлокотникам.

– Дерябкин сбежал, – воскликнул он. – Сбежал за границу вместе с братом и с драгоценностями!

Воронцов посмотрел на него внимательно.

– Это тебе сейчас хорошо быть умным и проницательным. А тогда, – он особенно подчеркнул слово «тогда», – тогда не могло даже мысли прийти, что полковник КГБ предаст страну, Комитет, похерит всю свою службу и убежит с мешком брильянтов за кордон. Во всяком случае, мне такое в голову прийти не могло.

– Нельзя было их отпускать, – с досадой заметил Волин, – Надо было идти вместе.

Генерал только головой покачал, как бы поражаясь наивности старшего следователя.

– Вы, нынешние, – сказал он, – даже представить себе не можете, что такое был для нас приказ начальства. Это все равно как голос Бога, его нельзя было ослушаться. И я тоже не мог. Хотя ты прав, на какой-то миг в сердце мне закралось подозрение… Но я тут же с негодованием его отбросил. Ведь полковник Дерябкин был так честен, так суров со своим братом, которого он готов был предать суду – как же можно было его заподозрить?

Они снова помолчали.

– Чаю хочешь? – спросил генерал.

Волин рассеянно кивнул.

– Ну, так сходи поставь…

Старший следователь посмотрел на Воронцова с удивлением. Это было что-то новенькое. Раньше старый историк всегда сам кипятил чай и сервировал стол. А теперь вдруг велел сделать это гостю. Что это – старость или…

Волин молча поднялся, пошел на кухню. Когда он вернулся в комнату, неся на подносе чайник, чашки и любимое печенье генерала, тот сидел за столом, перебирая старые фотографии.

– Как бы там ни было, полковник Дерябкин дал мне хороший урок, – глухо сказал Воронцов. – Никому не верить, кроме себя самого. И стоил этот урок мне совсем недорого: из старшего лейтенанта я стал просто лейтенантом.

– Да уж, неприятно, – пробормотал Волин.

Генерал махнул рукой неожиданно беззаботно. Могло быть и хуже. Могли начать служебное расследование, выгнать с работы, отдать под суд. Майор Фетисов заступился, спасибо ему. В конце концов, все ведь проглядели предателя, не один Воронцов виноват. Да и кто мог подумать…

Волин заглянул в альбом, который лежал перед генералом и разглядел на истертой пожелтевшей фотографии знакомые молодые лица.

– Ага, – сказал он. – Сдается мне, я этих людей уже видел. Выходит, товарищ генерал, что Танечка и Хохотун – это…

– Да, – кивнул генерал. – Это они – твои бабушка и дед. Светлая им память.

Стома в хирургии – искусственное отверстие, создающее сообщение между полостью любого органа (например, кишечника) и окружающей средой. Если речь идет о кишечнике, стома обычно выходит в калоприемник, расположенный снаружи тела.

Иммунодепрессанты – препараты, применяемые для угнетения иммунитета.

Гэпэушник – разговорное обозначение работника ОГПУ, чекиста.

ОГПУ (до 1923 года – ГПУ) – Объединенное Государственное политическое управление, преемник ЧК.

ТОГПУ – Транспортный отдел Государственного политического управления.

Инесса Федоровна Арманд, урожденная Элизабет Пешё д’Эрбанвилль – участница российского революционного движения, предположительно – любовница Владимира Ленина.

Фармазон, согласно уголовному жаргону – незаконный торговец драгоценностями, обычно фальшивыми.

В первые годы советской власти каэров считали «социально чуждыми», практически не поддающимися перевоспитанию, в отличие от других слоев осужденных, которых называли «социально близкими». К социально близким относились и уголовники.

Щипач (жарг.) – карманный вор.

Ша́бер (жарг.) – нож.

На Секирку – то есть в штрафной изолятор на Секирной горе.

Локш потянешь (жарг.) – останешься ни с чем, ничего не получишь.

Ботало (жарг.) – язык.

Дядя Глеб, то есть Глеб Бокий – куратор Соловецкого лагеря особого назначения.

Ромалы, рома – самоназвание цыган.

Похезать (жарг.) – испражниться.

Сявка – мелкий вор.

Шнырь (жарг.) – он же шестерка, своего рода мальчик на побегушках, обслуживающий уголовников, занимающих в криминальной иерархии более высокое положение.

Доходить (жарг.) – слабеть, болеть, умирать.

Гуаньси (кит.) – связи.

Оребурк – по дореволюционной уголовной классификации мелкий вор.

Рвать когти (жарг.) – убегать.

Петр Алексеевич Рыков – глава советского правительства, председатель Совета народных комиссаров (1934–1930 гг.)

Рудольфо Валентино – знаменитый американский киноактер первой четверти XX века.

Золотая рота, золоторотец (перен.) – босяк, деклассированный элемент, преступник.

Узел – единица измерения скорости. Один узел равен одной морской миле в час, то есть 30 узлов – это примерно 55 километров в час.

Авиетка – небольшой маломощный аэроплан, одно- или двухместный.

Когатана, он же кодзука – маленький универсальный нож, использовавшийся самураями как для хозяйственных целей, так и для боя. Его, в частности, можно было метать в противника.

Согласно национальной мифологии, японцы являются потомками богини Солнца Аматэрасу.

Микадо – император Японии.

Синто или синтоизм – национальная японская религия, связанная с многобожием и одухотворением явлений природы.

Какуто-дзюцу – вид японского боевого искусства.

Сэппуку – то же, что харакири.

Гайдзин (яп.) – чужак. Так японцы несколько презрительно именуют иностранцев.

Мэйдзи (яп.) – период в истории Японии с 23 октября 1868 года по 30 июля 1912 года, отмеченный активной модернизацией и открытием Японии внешнему миру.

Микадо (яп.) – «высокие врата», один из титулов японского императора.

Дэ Шань, Гора Добродетели; китайское имя Загорского, по-японски эти иероглифы читаются как Токуяма.

Хара (яп.) – нижняя часть живота, куда самураи обычно направляли кинжал, делая себе харакири.

Петр Нестеров (1887–1914) – знаменитый русский авиатор, мастер высшего пилотажа, первым совершивший воздушный таран.

Луи Блерио – французский изобретатель и авиатор. Первым перелетел Ла-Манш и первым среди французов получил удостоверение пилота.

Хавчик (жарг.) – еда, продовольствие.

Линь – корабельная веревка, трос.

Никита Сергеевич – Никита Сергеевич Хрущев, Первый секретарь ЦК КПСС (1953–1964 гг.), фактический глава СССР.