Существует такое искушение рассматривать приход Гитлера к власти как конец эры в отношениях Германии с Советской Россией. По-прежнему общеприняты две контрастирующие картины. На первой мы видим труды Веймарской республики, договоры в Рапалло и Берлине, секретный германо-советский военный обмен в подготовке специалистов и германские экономические концессии, которые были представлены на советской земле. На второй картине мы наблюдаем плоды деятельности Гитлера. Немецкие коммунисты, которые когда-то пользовались поддержкой в виде русского золота (а также перевозимых портфелями бриллиантов), объявлены вне закона и посажены в тюрьмы, соглашения по обучению истекли, а отвечавшие за них германские штабные офицеры находятся под подозрением службы безопасности Гейдриха. Торговые соглашения также истекли, и впервые Германия стала заигрывать с Польшей, чтобы разозлить Москву. И это продолжалось более шести лет; так что в соответствии с этой картиной пакт Риббентропа— Молотова в 1939 г. стал громом среди ясного неба.

По сути, отношения Веймарской республики с Советской Россией никогда не были простыми. Обе стороны вели двойную игру, каждая стремилась заполучить экономическую и военную поддержку другой стороны в борьбе с державами Версаля, и в то же время они, соответственно, поощряли антикоммунистические элементы в России и коммунистические элементы в Германии. Чем слабее становилась Веймарская республика внутренне, тем более хрупкими становились ее отношения с цитаделью Коминтерна в Москве. Между 1919 и 1933 гг. произошел ряд кризисов, и каждый был настолько суров, что с трудом удавалось избегать разрыва дипломатических отношений. Но при гитлеровском правлении с 1933 по 1939 г. ни одного подобного кризиса не случилось, хотя антикоммунистический крестовый поход проповедовался ежедневно, а экземпляр «Майн кампф» лежал в каждом германском доме. Проводимая Гитлером политика в отношении Советского Союза была не столь враждебной, сколь нейтральной. Если старые и шаткие пакты и военные соглашения не возобновлялись, то и не было неизбежного аккомпанемента взаимных обвинений и придирок.

В дипломатическом плане Гитлер не считал Россию ни другом, ни врагом. Тем не менее он удерживал на посту военного министра старого генерала Вернера фон Бломберга, который в 1927 г. заявил, что вернулся из поездки в Россию «чуть ли не законченным большевиком». Конфликтов между Гитлером и его когда-то русофильствующими генералами не было. Тот же самый Бломберг стал его преданным поклонником, его «резиновым львом» или Hitlerjunge (молодой гитлеровец. — Пер.). Два сменявших друг друга главнокомандующих «стотысячной армией» Веймарской республики открыто вступали в переговоры с Карлом Радеком (настоящее имя Карл Собельсон; 1885–1939 — советский политический деятель, деятель международного социал-демократического и коммунистического движения; в 1919–1924 гг. член ЦК РКП(б), в 1920–1924 гг. член (в 1920 г. секретарь) Исполкома Коминтерна, сотрудник газет «Правда» и «Известия», автор термина «национал-большевизм» и перевода на русский язык книги Гитлера «Майн камфп». — Пер.) из старой большевистской гвардии. (Позже был репрессирован. Как и большинство представителей вышеупомянутой «гвардии», будучи подлецом и прохвостом, спасая свою шкуру, сдавал и оговаривал бывших товарищей по «гвардии». Так, в 1929 г. сдал Блюмкина (передавшего письмо от Троцкого), которого расстреляли, в 1936 г. клеймил Зиновьева (Радомысльского) и Каменева (Розенфельда), расстреляны, а в 1937-м на известном процессе оговаривал Бухарина и других (расстреляны). За это Радека и Сокольникова (Бриллианта) не расстреляли, а посадили на 10 лет. Однако в 1939 г. Радека и Бриллианта (Сокольникова) насмерть забили уголовники. — Ред.) И все-таки ни фон Сект, ни фон Хаммерштайн не обратились в большевиков в результате визитов этого бородатого и талмудистского вида галицийского еврея. Именно через Карла Радека эти генералы в основном создавали германские учреждения, где запретные плоды Версаля, желанное обучение летному делу и танковой войне можно было вкушать в течение ряда лет. Странный роман Карла Радека и генералов только лишь показал, что поражение, репарации, инфляция и угроза мирового коммунизма могли повести прусский военный разум по извилистым и темным путям. Но при победе этот разум говорит более простым языком, почти одинаковым для наследников Клаузевица и австрийского ефрейтора (т. е. Гитлера, добровольцем, несмотря на освобождение по здоровью, вступившего в кайзеровскую армию. — Ред.):

«Сепаратный мир с Францией и Бельгией на основе статус кво анте (положение, существовавшее ранее. — Пер.). Затем все сухопутные силы против России. Захват сотен тысяч квадратных километров, изгнание населения, конечно, кроме немцев. В России много места для них, особенно в этой великолепной Южной Сибири… когда-нибудь двести миллионов здоровых и, преимущественно, немецких людей скажем, в 2000 г., и мы будем хоть как-то защищены от этой громадной России, которая может когда-нибудь произвести нового Петра Великого… что может значить против этого изгнание множества всякой шпаны из евреев, поляков, мазур, литовцев, латышей, эстонцев и т. д.? У нас есть силы для этого; и мы были поставлены в условия, которые в смысле крови и уничтожения оставляют Voelkerwanderung (переселение народов. — Пер.) далеко позади; поэтому позвольте нам вести себя согласно обычаям периода переселения народов».

Из этого пассажа видно, что там, где это касается России, разница между Гитлером и творившими политику его предшественниками сузилась до размеров не очень больших или ощутимых. Но самый большой парадокс в карьере человека, который пытался уничтожить Советский Союз, заключается в факте, что в феврале 1940 г. он способствовал идеальному экономическому обмену между Германией и Россией, который не был достигнут за двадцать лет колебаний Веймара, некомпетентности Москвы и отсутствия доброй воли. Объем торговли сократился до самой низкой точки в 1929 г. — году великого экономического спада. Разрушив сельское хозяйство Советского Союза за счет индустрии в ходе первого пятилетнего плана, Сталин лишил Россию ее экспортного избыточного продукта из сырьевых материалов. (Автор не точен: осуществив коллективизацию (во многом насильственную), советское руководство получало ресурсы для экспорта (за счет снижения уровня жизни оказавшихся в колхозах и совхозах крестьян); ранее (при частном землевладении) получить эти ресурсы было нельзя, теперь же колхозы и совхозы в первую очередь выполняли план по поставкам государству, даже если не хватало на еду. — Ред.) Со своими 180 млн населения (тогда не более 160. — Ред.) Россия получала меньше германских товаров, чем Дания. Спустя десять лет, в 1939 г., Гитлер смело воспользовался восстановлением баланса в советской экономической системе. Через несколько месяцев после московского договора обмен немецким машинным и станочным оборудованием и промышленными товарами на советскую продукцию набрал великолепные темпы. Но к этому времени и конфликт между материальной целесообразностью и политическим фанатизмом также набрал силу, далеко превзойдя все прежние конфликты «несовместимых союзников». Подстрекаемый этим демоном, Гитлер вступил в войну за то, чего он практически уже достиг.

Чтобы понять причины успехов Гитлера в торговых переговорах 1939–1941 гг., необходимо осознавать, что военный психоз прихода Гитлера к власти в 1933 г. не изменил в последующие шесть лет характера советской внешней политики с ее шизофреническим расколом между мирным сосуществованием и коминтерновской агитацией. Тем не менее период 1933–1939 гг. был эрой Литвинова, когда советский министр с прозападными симпатиями искал военного альянса Европы против Германии, в которой он угадывал не просто энергичную борьбу против оков версальского урегулирования, но и будущий поход на Восток.

Такой разворот договора в Рапалло был чужд традициям ранней революции. Никогда бы Ленин не одобрил какой-либо альянс с Западом ради предотвращения ревизии Версальского договора, или для того, чтобы спасти республики среднего разряда вроде Чехословакии и Польши. Напротив, он бы поддержал подходы к Германии, которые Сталин делал в 1939 г., но сам сделал бы их раньше. Сделай Гитлер хотя бы один жест вроде, например, отречения от пресловутых пассажей в четырнадцатой главе «Майн кампф», доминирующее влияние прозападно мыслящего Литвинова было бы даже короче, чем оно стало на самом деле. Какое-то время политика Литвинова была неким экспериментом среди правителей России, и жила она за счет страха. В Гитлере больше всего пугало и выше всего ценилось его молчание. Так что в 1933 г. Гитлер не брал на себя заботу покончить с аномалией германских военных училищ на советской земле, даже когда закончились облавы на немецких коммунистов. Тут сами русские покончили с этими воспоминаниями о соглашении Секта — Тухачевского, а в 1937 г. даже пошли дальше и расстреляли самого Тухачевского.

Возможно, ни один инцидент в современной истории не вызывал так много различных толкований, как московский процесс над пятью военачальниками в июне 1937 г. и чистка офицерского корпуса Красной армии, которая за этим последовала. Эти инциденты в целом интерпретировались как признак советского сдвига от дружбы с германским Генеральным штабом к пактам безопасности с Францией и Англией. С другой стороны, со времен войны германскими авторами предпринимались благовидные попытки с целью показать, что Гитлер действительно ухитрился подстроить эти судебные процессы, что он пытался ослабить военное руководство у Сталина, подбросив фальшивые доказательства вины маршалов. Возможно, самым умным в этом случае будет поверить самому простому объяснению из всех, а именно что высшие военные в Красной армии замыслили избавиться от правления Коммунистической партии в Советском Союзе. Густав Хильгер уже заметил, что Тухачевский — самый важный из осужденных военных руководителей — выступал в «Правде» со злобными нападками на Гитлера еще в марте 1935 г. и что Ворошилов и Каганович, которые столь окрепли после волны репрессий, были так же причастны к планированию вместе с германским Генеральным штабом, как и сам Тухачевский. Густав Хильгер, знавший советских лидеров с самых первых дней Октябрьской революции, похоже, думает, что большинство из них, включая Сталина, показывали определенное восхищение Гитлером. Цинизм расхождения между идеологией и личными интересами советского правительства никогда не был столь бесстыдным, как в 1933–1939 гг. Сам Литвинов якобы утверждал, что не будет против, если немцы расстреляют своих коммунистов, в то время как Карл Радек, являвшийся членом Германской социал-демократической партии, как сообщали, произнес в 1934 г. следующие слова: «Есть чудесные парни в СА и СС. Вы еще увидите, придет день, когда они будут швырять гранаты для нас».

Действительно, тоталитарное призывает к тоталитарному. Сталин восхищался Гитлером до тех пор, пока тот одерживал победы, и только тогда заговорил о нем с презрением, когда Гитлер стал проигрывать войну. Гитлер, однако, продолжал восхищаться Сталиным вплоть до самого конца, потому что Сталин не проигрывал. То, что русским придется заигрывать с Германией, стало неизбежным после того, как Мюнхенское соглашение раскрыло слабость среди партнеров по коллективной безопасности на Западе. И это факт, что за Мюнхенским соглашением вскоре последовало осуждение русскими нападок на нацистское правительство в печати и зарубежном радио. Подобным же образом за германским маршем на Прагу в марте 1939 г. последовало падение Литвинова, борца за коллективную безопасность в союзе с Западом.

Между этими двумя событиями была и маленькая попытка оживления советско-германских торговых отношений, имевшая непредвиденные последствия. В 1934 г. сталинская программа коллективизации выдала наконец-то ощутимые результаты, хотя и полученные ужасной ценой. На Украине голод заканчивался, а некоторые из наихудших ошибок, которые его вызвали, уже были устранены.

Впервые после революции на рынке снова появился традиционный экспортный излишек российской сельскохозяйственной продукции — как раз в то время, когда Германия на первых этапах экономического восстановления могла обменять огромную долю экспортного российского зерна на промышленные товары. У президента Рейхсбанка Ялмара Шахта в конце 1935 г. был план предоставления Советскому Союзу кредита в 500 млн марок, чтобы профинансировать десятилетний обмен товарами. Это была до жалости мелкая сделка по сравнению с соглашениями 1940 и 1941 гг., но даже она должна была сорваться, когда преждевременное раскрытие Молотовым сведений о ней в печати угрожало вызвать бешенство Гитлера, который никогда не отделял свою экономику от своих политических предрассудков. В отличие от веймарских политиков, которые поддерживали такие экономические обмены даже в случаях, когда дипломатические отношения находились в самой худшей стадии, Гитлер упорно отказывался обсуждать торговые вопросы до тех пор, пока не будет политического перемирия. Таким образом, даже в январе 1939 г., когда прошли месяцы после мюнхенской капитуляции, продемонстрировавшие неготовность СССР привести в действие литвиновские планы коллективной безопасности (СССР был готов оказать любую военную помощь (более 30 дивизий, авиация), и в этом случае у немцев не было шансов одолеть миллионную прекрасно вооруженную армию Чехословакии. Но Англия и Франция в Мюнхене, вступив в сговор с Гитлером, заставили Чехословакию капитулировать. — Ред.), еще одно преждевременное раскрытие вынудило Риббентропа, к ужасу Гитлера, отозвать новую германскую торговую делегацию, которая уже была на пути в Советский Союз.

На этот раз, однако, русские сыграли на бездействии Гитлера с некоторым искусством, подведя Гитлера к тому, что он в ретроспективе описывал Муссолини в 1941 г. как «разрыв со всем моим существом, моей концепцией и моими прежними обязательствами». История, которая последует далее, была собрана по кусочкам из цепочки документов, обнародованных Государственным департаментом в Вашингтоне в марте 1948 г., но в этой цепи документов отсутствует одна вещь, а именно личные реакции главной фигуры в этой драме.

14–15 марта 1939 г. Гитлер ввел свои армии в Чехословакию и захватил Прагу (Чехословакии уже не было. После Мюнхена от страны были отторгнуты земли с населением 5 млн человек — в пользу Германии, Венгрии и Польши. 13 марта 1919 г. Словакия (то, что от нее осталось) объявила независимость. 14 марта войска Венгрии начали оккупацию Закарпатской Украины (тогда чехословацкой). Немцы оккупировали лишь то, что осталось от Чехии, — эту территорию они назвали «Протекторат Чехия и Моравия». — Ред.). Сомнительно, знал ли Гитлер в тот момент, что всего лишь пятью днями ранее Сталин недвусмысленно объявил, какова будет его позиция в следующем кризисе. Сталин заявил на XVIII съезде партии: «Очень похоже, что этот подозрительный шум замышляется для того, чтобы натравить Советский Союз на Германию, отравить атмосферу и спровоцировать конфликт с Германией без каких-либо видимых оснований… Советский Союз не желает таскать для кого-то каштаны из огня».

Возможно, лишь 10 мая, получив отчет Густава Хильгера, Гитлер узнал подробности этой речи. Тем не менее при подписании московского договора 23 августа Молотов предложил тост за Сталина с четкой похвалой человеку, «который, с помощью своей речи в марте этого года, хорошо понятой в Германии, совершил поворот в политических отношениях».

Очевидно, Молотов связал свое собственное восхождение на пост, прежде занимаемый Литвиновым, 3 мая с речью Сталина на партийном съезде. В тот же самый день, перед своим падением, Литвинов принял британского посла, так что похоже на то, что Сталин принял поспешное решение посреди переговоров. Каковы были причины сталинского решения, стало чуть-чуть яснее, когда Молотов дал свою первую аудиенцию германскому послу 20-го числа. Вернер фон дер Шуленбург быстро подвел дело к новому торговому соглашению, которым русские энергично интересовались в Берлине. К его великому удивлению, Молотов обвинил немцев в том, что они допустили ведение торговых переговоров как «тактической игры, которая затем пошла на убыль». Торговые переговоры, заявил Молотов, могут быть возобновлены советским правительством только тогда, «когда будет построен необходимый базис». Что собой представляют эти политические основы, Молотов не сказал, кроме того, что оба правительства должны о них подумать.

Риббентроп запоздал с правильными выводами из этого разговора, потому что в своем докладе Гитлеру он подчеркнул, что русские, вероятно, все еще интригуют с британцами с планами окружения Германии. (Советское руководство до последней возможности пыталось организовать систему коллективной безопасности в Европе, предлагая, как свой вклад в это дело, готовность выставить в случае войны 136 дивизий, 5 тыс. средних и тяжелых орудий, до 10 тыс. танков, до 5,5 тыс. бомбардировщиков и истребителей. Ответные предложения, например, английской делегации — 5 пехотных и 1 механизированная дивизия. Кроме того, Польша отвергла советскую помощь, рассчитывая вступить в сговор с Германией. В этих условиях СССР, продолжавший на Востоке вооруженный конфликт с Японией на Халхин-Голе, перед угрозой войны и с Германией и с Японией (при попустительстве Англии и Франции) принял единственно возможное решение — прервал переговоры с союзниками и сел за стол переговоров с Германией, чтобы оттянуть войну. — Ред.) Когда советский поверенный в делах в Берлине Георгий Астахов увидел 30 мая барона фон Вайцзеккера, это обвинение было открыто предъявлено ему во время беседы на такую мелкую тему, как советское торговое представительство в Праге. Астахов не стал отвергать обвинений, но с заметной тонкостью предположил, что политика Гитлера не препятствует советскому нейтралитету. Более сообразительный тактик, чем посол Деканозов, Астахов сделал свой следующий ход через третье лицо. 14 июня он позвонил болгарскому посланнику и самым непринужденным образом заметил, что его правительство предпочло бы пакт о ненападении с Германией пакту с Францией и Англией, при условии, однако, что опасения, создаваемые знаменитой главой в «Майн кампф», могли быть развеяны.

Теперь даже Молотов выглядел менее загадочным. 3 июля он спросил Шуленбурга, считает ли тот Берлинский договор 1926 г. находящимся в силе. Укрепленный такими благоприятными предзнаменованиями, немецкий эксперт по зарубежной торговле Карл Шнурре приятно поужинал 26-го и, после нескольких лестных замечаний в отношении принципиальности советской внешней политики, получил от советского поверенного в делах признание, что Данциг вернется в рейх так или иначе и что «вопрос коридора» будет разрешен в пользу Германии. Пришло время вступить в игру Риббентропу. Он принял Астахова в ночь на 2 августа и на следующий день написал Шуленбургу, раздуваясь, как пузырь, от гордости за то, как он «разрулил ситуацию»: «Весь разговор я провел ровным тоном… Я вел беседу, не показывая никакой спешки». Несмотря на всю благородную сдержанность, Риббентроп сообщил Астахову, что в случае какой-либо провокации со стороны Польши Германия урегулирует вопрос с этой страной в течение недели: «Я сделал мягкий намек на то, что надо прийти к соглашению с Россией по поводу судьбы Польши». Но мягких намеков, даже если они размером с куски кирпича, для Астахова все же было недостаточно. Ему хотелось перевести разговор в более практическое русло. Риббентроп заявил, что сможет сказать что-то более конкретное, «когда советское правительство выразит свое фундаментальное желание установить новые отношения».

Ожидалось, что это сделает Молотов, когда он увиделся с Шуленбургом 3 августа, но, похоже, Молотов все еще упирался в Стальной пакт, который был подписан Гитлером и Муссолини 22 мая и к которому собиралась присоединиться Япония во вред Советскому Союзу. Однако Шуленбург знал, что Молотов сохранил свое знаменитое негативное поведение для британской миссии, в то время как он был совершенно и исключительно открытым, когда разговаривал с немцем. 14-го числа Шуленбург доложил, что «этот замечательный человек и трудная личность» привык к нему, и он просил поэтому, чтобы его освободили от присутствия на партийном съезде в Нюрнберге, для которого ему было необходимо заказать серую униформу.

На следующий день Шуленбург узнал, что ему не надо встречаться со своим портным. Гитлер, который получал доклады в отношении Молотова с недоверием и который даже в один момент приказал отложить торговые переговоры, вдруг резко изменил свою позицию. Он собирался через двенадцать дней войти в Польшу, невзирая на англо-французские гарантии ее защиты. В этой ситуации нейтралитет Советского Союза был абсолютно необходим. Шуленбургу необходимо увидеться с Молотовым и договориться о встрече между Риббентропом и Сталиным. Ему необходимо передать Молотову следующее: «Период противостояния во внешней политике может быть закончен раз и навсегда, и впереди открыт путь для нового будущего для обеих стран… политические решения, которые предстоит сделать в ближайшем будущем в Берлине и Москве, будут иметь исключительное значение для состояния взаимоотношений между немецким народом и народами СССР на поколения вперед».

Молотов, встретившийся с Шуленбургом вечером 15-го, был настроен дружественно, но использовал значительно менее восторженный язык, чем тот, каким была написана нота Риббентропа. Он не стал немедленно связываться со Сталиным, а сурово бубнил про пакт с Японией, хотя вежливость не позволила ему назвать его Антикоминтерновским пактом. Риббентроп, однако, сразу же телеграфировал, что готов приехать уже 18-го и что Гитлер хочет заключить пакт о ненападении сроком на двадцать пять лет.

Шуленбург со своим советником посольства Густавом Хильгером встретился с Молотовым в ночь 17-го. Молотов был, как обычно, уклончив и не стал вести переговоры самостоятельно, но многозначительно пообещал получить решение своего правительства. Полчаса спустя он пригласил дипломатов, чтобы сообщить о проекте документа, который Сталин только что передал ему по телефону. Германия, как заявил Сталин, должна показать свои добрые намерения, заключив прежде всего торговое соглашение; договор должен последовать за этим, и, выражая признательность за честь, оказываемую визитом министра иностранных дел, советское правительство высказалось против шумихи, которую он вызовет.

Теперь инструкции Риббентропа стали по своему тону неистовыми. Конфликт с Польшей может разразиться в любой момент. Гитлер, как утверждал Риббентроп, считает необходимым немедленное прояснение позиций, «чтобы быть в состоянии учесть советские интересы в случае такого конфликта». На это Молотов ответил, что, если торговое соглашение будет подписано на следующий день, Риббентропа можно будет принять не ранее 26 августа.

Зубцы дипломатической машины теперь закрутились с немыслимой скоростью. Висевшее в воздухе с 11 января торговое соглашение было подписано на следующий день, и по нему Советский Союз получил кредит на 200 миллионов марок для закупок в Германии. Молотов, со своей стороны, представил проект соглашения по пакту о ненападении, который был принят Гитлером, о чем он сообщил в личной телеграмме Сталину. В ней Гитлер упрашивал, чтобы «ввиду невыносимого напряжения между Германией и Польшей» Риббентроп был принят 22 или 23 августа.

Вечером 21-го Сталин телеграфировал Гитлеру свой личный ответ, в котором извещал, что Риббентроп может приезжать 23-го. Вальтер Гевель, вручивший Гитлеру эту телеграмму, говорит, что Гитлер закричал: «Теперь дело в шляпе!» Назавтра рано утром Риббентроп покинул Берхтесгаден и направился в Москву, а Гитлер провел весь день, принимая своих военных командующих, которым он прочел две длинные лекции о надвигающемся конфликте, и в них содержалась тирада о знаменитом, но неоднозначном «Чингисхане». «Наши враги — это маленькие черви. Я видел их в Мюнхене. Я был убежден, что Сталин никогда не примет британское предложение… Четыре дня назад я предпринял особые меры… Послезавтра Риббентроп заключит договор. Теперь Польша в той позиции, в какую я и хотел ее поставить».

За исключением требования русских, в последнюю минуту, включить Лиепаю и Вентспилс в их сферу влияния — требования, которое пришлось передавать Гитлеру по телефону во время совещания, — встреча в Кремле лишь ратифицировала то, что уже было решено ранее. Тем не менее она все еще считается одним из самых мрачных моментов в истории. Сталин был до предела циничен и довольно хорошо владел собой, его соперник был совершенно скучен, без малейшего чувства юмора, нервный и неописуемо тактичный.

Министр иностранных дел рейха заметил, что Антикоминтерновский пакт направлен не против Советского Союза, а против западных демократий. Он понимал и был в состоянии сделать вывод из тона советской прессы, что советское правительство полностью признает этот факт.

Господин Сталин вставил, что Антикоминтерновский пакт на деле направлен в основном против лондонского Сити и мелких британских торговцев.

Рейхсминистр выразил согласие и шутливо заметил, что господин Сталин наверняка менее напуган Антикоминтерновским пактом, чем Сити Лондона и мелкие британские торговцы. То, что думает немецкий народ об этом, ясно видно из шутки, которая вот уже несколько месяцев ходит среди берлинцев, хорошо известных своим остроумием и чувством юмора, а именно: «Сталин еще присоединится к Антикоминтерновскому пакту».

Когда две державы столь напуганы и с таким подозрением относятся друг к другу, как это было между Германией и Советской Россией после завоевания Гитлером Запада, вооруженный конфликт представляется неизбежным. И все же не было ничего такого в том, что Советский Союз совершил в июле 1940 г., чего бы полностью не следовало ожидать в рамках секретного протокола от 23 августа 1939 г. То, что в июле 1940 г. наступил момент, когда Гитлер объявил о своем решении напасть на Россию, было вызвано двумя причинами. Во-первых, это было связано с его неохотой «крестьянина из глубинки» заниматься планами своих командиров по морскому вторжению в Англию — нечто не имеющее аналогов со времен изобретения пороха. Нашелся даже какой-то младший штабной офицер, который перевел отрывки из Юлия Цезаря как единственную существующую в истории модель. Во-вторых, это произошло благодаря мнению, которое укрепилось в уме Гитлера вместе с успехом торгового пакта с СССР, — мнению, что он, став хозяином европейской части России, будет обладать беспредельными природными ресурсами. Это обладание свело бы на нет британскую морскую блокаду Германии или даже совместную англо-американскую блокаду континента. Капитуляция Советского Союза помогла бы справиться с англо-американской морской мощью. Гитлер редко принимал всерьез операцию «Морской лев», кроме как способ обмана, ведения отвлекающих действий. Согласно данным Гельмута Грайнера, официального лица, отвечавшего за ведение дневника событий в ОКВ, Гитлер открыто заявил на заседании штаба 21 июля, что инструкции по вторжению существуют только на случай, если все остальное не получится, и что он лично считает, что Англия будет усмирена, когда Советский Союз уже не сможет представлять угрозу для Германии. Как говорит Франц Гальдер, во время этого совещания Гитлер спросил у своего главнокомандующего, сколько дивизий тому потребуется для завоевания Советского Союза, и Вальтер фон Браухич оптимистически ответил: «От восьмидесяти до ста».

Спустя неделю, 29-го, Гитлер внезапно спросил Йодля, не может ли тот начать сосредоточение этих войск немедленно, чтобы нападение на Советский Союз произошло осенью. Йодль ответил, что такая концентрация требует минимум четыре месяца, а к этому времени уже наступит зима. Потом Йодль вернулся в свой поезд, ожидавший его в Рейхенхалле возле Берхтесгадена, и сказал своему заместителю Вальтеру Варлимонту, что полагает, что отговорил Гитлера от войны с Советским Союзом. И действительно, вскоре после этого Варлимонт услышал от Гитлера, что выполнение решения лишь отложено. Через два дня после встречи с Йодлем, 31 июля, Гитлер повторил свои аргументы Францу Гальдеру, закончив это заявлением: «Если мы начнем в мае 1941-го, у нас будет пять месяцев на то, чтобы закончить эту работу».

Начиная с этого момента, планы оккупации румынских нефтяных месторождений и долгосрочное планирование всеобщего вторжения в Советский Союз разрабатывались параллельно: первым занимался Йодль из штаба оперативного руководства ОКВ в Берхтесгадене и Берлине, а вторым — Гальдер, начальник Генерального штаба сухопутных войск, в Фонтенбло. Практически эти два человека были соперниками и независимыми начальниками штабов. До самой середины октября в Верховном главнокомандовании (ОКВ) должны были считать, что высадка в Англии неизбежна. Поэтому план нападения на Советский Союз, курировавшийся Гальдером, поначалу был известен лишь очень ограниченному кругу штабных офицеров. Например, 8 августа Гальдер предупредил военного атташе в Москве генерала Эрнста Кестринга смотреть в оба, потому что ему скоро предстоит отвечать на многие вопросы.

Черновой план нападения на Советский Союз существовал уже 3 сентября. Как показал в Нюрнберге фельдмаршал Фридрих Паулюс, бывший в то время заместителем Гальдера и первым обер-квартирмейстером, это в принципе был тот план, который и был в конце концов принят. По нему требовалось использование румынской и финской территории, а также Восточной Пруссии и Польши, и он предусматривал применение от 130 до 140 дивизий. Цель состояла в уничтожении советских вооруженных сил в западной части страны с помощью настолько плотных окружений, чтобы никакие крупные формирования не могли ускользнуть в глубь страны. Таким способом намечалось до наступления зимы достичь линии А — А, то есть фронта, простирающегося от Архангельска до Астрахани, далеко к востоку от Москвы и неподалеку от Урала. Это была линия, с которой можно было бы заключать мир, потому что на таком расстоянии считалось, что Германия уже не сможет подвергнуться воздушному нападению. Дальнейшие детали плана — танковых прорывов и боев с окруженным противником — разрабатывались в военных штабных играх, проводившихся в ноябре — декабре в Фонтенбло с участием ряда штабных офицеров высокого ранга.

Могут быть высказаны возражения, что Паулюс был принужден заявить вышесказанное русскими, которые использовали его как свидетеля обвиняющей стороны против германского Верховного командования; но история Паулюса о разработке операции полностью подтверждается архивариусом ОКВ Гельмутом Грайнером. Тем не менее ложные отговорки осени 1940 г. о том, что сосредоточение германских войск вдоль восточной границы не предназначено для нападения на Советский Союз, повторялись даже с нюрнбергской скамьи подсудимых. Во время кампании во Франции все силы германской армии на Востоке были уменьшены с семи дивизий до пяти. Однако уже в начале сентября 1940 г. с Запада в Польшу были переброшены десять дивизий в дополнение к двум танковым дивизиям на румынской границе. Такое количество войск вряд ли могло составлять ударную силу, но они стали авангардом перемещения, превышающего эту величину в десять крат. И эти двенадцать дивизий были бы просто бесценны на Западе, где командующие видами вооруженных сил все еще ожидали начала вторжения через Ла-Манш.

Объяснение Гальдера на судебном процессе над германским Верховным командованием в 1948 г. было просто оригинальным. Оно звучало таким образом: для прекращения интенсивной контрабанды, которая шла между оккупированной Германией Польшей и Советским Союзом, Гиммлеру было разрешено построить укрепленную границу, так называемую линию Отто. Работы велись мобилизованными евреями из Польши, а для их охраны Гиммлер потребовал чудовищно увеличенного набора в эсэсовские батальоны. Таким образом, чтобы предотвратить расширение войск СС, «которые, в некотором роде, являлись антитезисом армии в своей военной идеологии», Гальдер двинул десять пехотных дивизий вермахта — огромная сила, надо полагать, — на охрану нескольких тысяч покорных еврейских рабочих или для воспрепятствования контрабанде.

С этого момента Гитлер пытался выиграть время. Между устными распоряжениями 31 июля 1940 г. и публикацией первых оперативных приказов прошло четыре с половиной месяца. Начальник штаба Верховного главнокомандования (ОКВ) Вильгельм Кейтель, как утверждают, по этому и по многим другим таким же сомнительным случаям посылал Гитлеру возражения и занимался увещеваниями. Тем не менее он был рад узнать в октябре, что никаких дальнейших письменных приказов отдано не будет, поскольку все еще предстоят дискуссии с русскими. Не то чтобы Гитлер чего-то ожидал от этих дискуссий. История показала, что он был почти не в состоянии перестроить свой образ мыслей. Но Гитлер все еще не был уверен в правильности порядка приоритетов. Между августом и декабрем 1940 г. перед ним вытанцовывались другие перспективы: выведенная из войны одними бомбардировками и блокадой Англия, впечатляющая кампания по захвату всего Средиземноморского бассейна и Ближнего Востока — с помощью Испании, Италии и вишистской Франции. А тем временем Советский Союз мог откупаться от Гитлера зерном и нефтью.

Но чтобы поддерживать торговое соглашение в рабочем состоянии, Гитлеру пришлось принять к сведению глубокое недовольство советского правительства в отношении Венского арбитража (отъема территории у Румынии в пользу Венгрии). Советские лидеры считали, и, возможно, вполне искренне, что имеют право на повторную оккупацию Бессарабии (возвращение российских земель, оккупированных в 1918 г. Румынией. — Ред.) в рамках секретного протокола. Они рассматривали захват Северной Буковины не более чем как чаевые за то, что отдали немцам кусок Литвы во время спектакля «Лебединое озеро». Но данный случай отличался от гитлеровского арбитража в Вене, который гарантировал военную помощь Румынии в обмен на ее территорию. Данный факт в Москве сочли противоречащим секретному протоколу от 23 августа 1939 г., который подтвердил отказ Германии от каких-либо интересов в Юго-Восточной Европе. Поэтому 21 сентября 1940 г. Молотов вручил Шуленбургу пространную сердитую ноту, заканчивающуюся заявлением, что его правительство готово вести переговоры об аннулировании статьи 3 этого соглашения. Поскольку это правило предусматривало совместные консультации и обмен информацией, это было равносильно угрозе разрыва пакта.

В октябре последовало дальнейшее ухудшение отношений. Молотов настаивал на том, что существует секретный военный договор между Германией и Финляндией. Более того, Румыния начала принимать немецкие войска — так называемую учебную миссию, — которая выросла в полевую дивизию. Риббентроп объяснял, что это делается с целью защиты нефтяных промыслов от диверсий британцев, но Молотов заявил Шуленбургу с улыбкой, что у британцев сейчас иные проблемы и они должны быть рады уберечь собственные жизни. Тем временем германская торговая миссия сообщила, что гитлеровская новая программа перевооружения не позволяет удовлетворить советские заказы на вооружения (оборудование и технологии. — Ред.). Русскими овладели столь сильные подозрения в отношении будущего, которое ожидает этот пакт, что теперь они хотели заказывать лишь то германское оборудование, которое может быть поставлено в короткие сроки. Советский Союз полностью поставил запланированный один миллион тонн зернопродуктов, но если бы поставки прекратились, то Германия в 1941 г. оказалась бы без каких-либо национальных резервов зерна. И на этом фоне Риббентроп горячо повторил свою просьбу о приезде советской делегации в Берлин, причем делегации, возглавляемой самим Молотовым. Запрос был отправлен 13 октября, но Сталин не принимал его до 27-го числа.

Трехдневный визит Молотова в Берлин начался 12 ноября. Официальная цель визита — обсуждение договора, по которому Советский Союз становился членом Тройственного союза, включавшего Германию, Италию и Японию. Однако в первый день переговоров Гитлер послал в ОКВ секретную директиву, известную как Weisung Nr. 18 (Директива № 18. — Пер.). В ней объявлялось, что независимо от переговоров с Молотовым все приготовления на Востоке, которые делались на основании устных приказов, должны продолжаться и что план боевых действий будет сообщен, как только получит одобрение Гитлера.

В отличие от пылкого Риббентропа, который хотел сыграть роль Бисмарка, Гитлер ни в коей мере не был заинтересован в предлагаемом договоре. Для него поведение Молотова на конференции и после него должно было стать проверкой силы Советского Союза. Молотов мог отвергнуть вкрадчивые уверения Риббентропа о том, что вторжение в Англию неминуемо и что Британская империя близится к своему полному закату. Он мог и отклонить предложение поделить британское имущество в случае банкротства хозяина, а эту возможность договор дал бы ему — в компании с Италией и Японией. Молотов также мог не поверить заверениям Гитлера о чисто экономических и неполитических интересах Германии в Финляндии и Юго-Восточной Европе, и он мог открыто встать на сторону Англии, которая, реагируя на самую последнюю агрессию Муссолини 28 октября, уже высадила свои войска в Греции. С другой стороны, Молотов мог принять все германские заверения и, сделав это, тем самым раскрыл бы, что Советский Союз созрел для убийства. Если, однако, Молотов сделал бы хоть какой-то намек на англо-американский альянс или гарантии, он бы показал, что Сталин наконец-то делает то, что должен был делать во времена мюнхенского и пражского кризисов (СССР это и делал. Но Англия и Франция предпочли договориться с Гитлером за счет Чехословакии. — Ред.). Это была бы игра очень сильной картой.

На самом же деле Молотов не сделал ни того ни другого. На него наверняка не произвели впечатления насмешки над Англией и Америкой. Гитлер говорил ему, что английские ответные меры смехотворны, как это он мог видеть сам по Берлину, где не заметно следов бомбежки, и все же Молотову пришлось провести последний вечер в бомбоубежище Риббентропа. Перед отъездом он лукаво заметил, что не сожалеет, что пришлось пережить британский воздушный налет, потому что этой бомбежкой он обязан тому, что имел столь исчерпывающий разговор с министром иностранных дел рейха. Сам Гитлер угостил Молотова одной из своих нескончаемых речей, которую пришлось переводить фразу за фразой через переводчика. Молотов ответил комплиментами вперемежку с упреками. Было заявлено то, к чему Гитлер совершенно не привык и что заставило его затаить обиду, хотя для этого было мало причин. Действительно, Молотов дал понять, что не убежден в крушении Британской империи, что не удовлетворен объяснениями Германии в отношении ее роли в Румынии или ее договора с Финляндией. С другой стороны, Молотов не сделал ни малейшего намека на то, что Советский Союз будет поддерживать англосаксонский блок.

И в этом таилось признание слабости Советского Союза. С одной стороны, рождественская пантомима, устроенная армией Муссолини в Греции, меньше всего была способна воздействовать на грубую русскую натуру, и это стало наихудшей рекламой для будущего партнера по договору, который намечался помощником в дележе Британской империи. С другой стороны, Сталин и другие имевшие вес деятели политбюро не могли забыть, что Черчилль поддержал интервенцию британских войск в гражданскую войну, не могли забыть, что государственные деятели Версаля сделали и Германию, и Россию странами-жертвами. Если Германия и Советский Союз ссорятся сейчас, то в глазах Советского Союза это семейная ссора. И Гитлер прочел в вопросах и ответах Молотова как раз то, чего хотел. Он понимал, что русские продолжат выплату Danegeld[2] немцам, замаскированную под несбалансированный торговый договор, в надежде, что Гитлер не станет аннексировать новые страны.

Ответ Сталина на предложение договора был передан Молотовым Шуленбургу 26 ноября. Советский Союз присоединится к тройственному пакту при условии, что немцы выведут своих добровольцев из Финляндии, при условии, что Советскому Союзу будет позволено выступать в качестве державы-гаранта для Болгарии, при условии, что Советскому Союзу будет разрешено арендовать военно-морские базы в Болгарии и Турции, которые позволят ему осуществлять контроль над Босфором и Дарданеллами. Условия были неприемлемыми, и выдвигались они именно с такой целью. И отныне планы подписания договора просто были заморожены.

Спустя девять дней Гитлер принял Браухича, Кейтеля, Гальдера и Йодля в рейхсканцелярии, чтобы объявить им, что он вот-вот отдаст оперативные приказы, которые задержал на время визита Молотова. Гитлер принял решение изменить кодовое название с «Фрица» на «Барбароссу». Если «старый Фриц», Фридрих II Великий, сделал Пруссию великим европейским государством, что же можно было сравнить с деяниями императора Фридриха I Барбароссы, который объединил все немецкие княжества и послал их в бой против старого восточного врага? Гитлер был восприимчив к историческим приметам, и во время наступления на Москву он запретил своим штабным офицерам читать Коленкура (1773–1827; в 1807–1811 гг. французский посол в России. Пытался отсрочить войну, предупреждал Наполеона. В походе 1812 г. неотлучно был при Наполеоне. Автор мемуаров, содержащих ценные и малоизвестные сведения. — Ред.). Все это выглядит тем более странным, притом что Гитлер выбрал имя великого Барбароссы (Фридрих I Гогенштауфен (Friedrich I Rotbart, ок. 1125–1190) — король Германии (1152–1190), император Священной Римской империи (1155–1190). Прозвище Барбаросса он получил в Италии из-за своей рыжей бороды (от ит. barba, «борода», и rossa, «красная»). По пути в Палестину войско крестоносцев понесло большие потери в стычках с мусульманскими войсками султана Саладина. Армия, сопровождаемая армянскими проводниками, подошла к реке Салеф. При переправе через нее император упал с коня, был подхвачен течением и захлебнулся. — Пер.), который, как знает каждый ходивший в германскую школу, утонул в реке. Такого рода вещи заставляли старых вояк качать головами, и Гитлер, находившийся в действующей армии пять военных лет, должен был это знать, как никто другой. Знаменитое Gefuehl (чутье. — Пер.) его подвело.

Франц Гальдер отвечал за стратегический план, включая командно-штабное учение, проведенное в Фонтенбло. В свете результатов этой военной игры Гальдер потребовал 105 пехотных и 35 танковых дивизий, то есть самую мощную армию в истории. Из записей Грайнера вытекает, что Гальдер совершенно не разделял уверенности Гитлера в быстром успехе первых боев на окружение противника, но скоро научился механически повторять мнение Гитлера. В начале мая 1941 г. Гальдер выступал в штабе 17-й армии в Жешуве в Польше. Гальдер заявил, что первые сражения приведут к крушению России в течение нескольких недель, но один из свидетелей заметил, как дрожали его губы. И все-таки Гальдер прошел через это, хотя в сентябре 1938 г. он допускал в мыслях заговор против Гитлера, а в ноябре 1939 г. возражал против вторжения в западные страны. После своего смещения с поста в 1943 г. Гальдер снова связался с кругами сопротивления и был арестован после заговора 20 июля 1944 г. по причине перехваченной переписки с канцлером в изгнании Йозефом Виртом. Гальдер не был «дьявольским генералом». Доказательства против него были слабы, его так ни в чем и не обвинили, и он был освобожден союзниками.

Директива № 21, план «Барбаросса», была отдана 18 декабря — через день после того, как президент США Рузвельт пообещал поставки Британии по ленд-лизу. Это был тот самый план, над которым Паулюс работал в сентябре, план, который предусматривал выход на линию Архангельск — Астрахань. Начало военных действий намечалось на 15 мая 1941 г. Предполагалась помощь со стороны Румынии и Финляндии, но пока еще без Венгрии и Италии. Для многих командующих группами армий и армиями это был первый намек на то, что теперь Гитлер планирует эту операцию не на случай чрезвычайной ситуации, а как откровенную и неприкрытую агрессию. Тем не менее в течение следующего месяца было проведено несколько штабных совещаний с Гитлером, и никто из них не высказал каких-либо возражений морального характера. Командующие группами армий фон Лееб, фон Бок и фон Рундштедт выдвинули, как это делал до них Гальдер, ряд технических возражений против уничтожения советских армий так близко к западной границе, но Гитлер заверил их, что при первых немецких успехах вся советская политическая система рухнет. Фон Лееб, генерал старой школы, которого пожаловал дворянством кайзер Вильгельм II в Первую мировую войну, оказался самым упрямым из всех их. Он спорил со своим главнокомандующим Браухичем, что Англия вывела свои войска из Дюнкерка без потерь (в ходе Дюнкерской операции английская армия потеряла более 68 тыс. человек, всю артиллерию, танки и другое вооружение, более 63 тыс. автомашин, около 0,5 млн т военного имущества. Было потоплено 224 английских и ок. 60 французских кораблей и судов. Удалось эвакуировать 215 тыс. англичан и 123 тыс. французов и бельгийцев. 40 тыс. французов в районе Дюнкерка попали в плен. — Ред.) и что Германии предстоит война на двух фронтах. Тем не менее три дня спустя он с готовностью обсуждал со своим экспертом генералом Готом планы ведения танковой войны.

Однако Гитлер охарактеризовал свои приказы как «предупредительные на случай изменения позиции русскими». Истинной причиной для этой оговорки было скопление грозовых туч на Балканах. В последний отрезок января русские были обеспокоены возросшим потоком немецких подкреплений, двигавшихся через Венгрию в Румынию. Молотову было сказано, что их численность составляет 200 тыс. человек и что они направляются маршем через Болгарию для атаки британцев во Фракии. Молотов возразил, что нарушение суверенитета Болгарии вынудит Турцию перейти на сторону Британии для защиты проливов, — и он вновь подтвердил, что Болгария находится исключительно в сфере интересов Советского Союза. Тем не менее германские войска 28 февраля вошли в Болгарию, а три дня спустя Болгария вступила в Тройственный союз. А тем временем численность немецких войск в Румынии выросла до 700 тыс. человек.

Когда Гитлер снова обратился к своим генералам 9 января, акцент делался главным образом на Балканскую кампанию, но он обвинил британцев в том, что те рассчитывают на советскую интервенцию, и заявил, что Сталин — это хладнокровный шантажист, который отречется от любого договора. Далее Гитлер говорил об успехах настолько огромных, что даже промышленные ресурсы Баку и Свердловска должны быть уничтожены.

В конце месяца Гальдер и Рундштедт руководили еще одной военно-штабной игрой в Сен-Жермене. В ней проверялись возможности боев с окруженными войсками вокруг Киева с участием румын, наступавших на Советский Союз с юга. Германскому Верховному командованию фортуна явно не благоволила, потому что некоторые из его членов попали в руки Советов. История о военных играх в Фонтенбло была выдана фельдмаршалом Паулюсом, который сдался в Сталинграде. История о военных играх в Сен-Жермене была выдана генералом Винценцем Мюллером, заместителем командующего 4-й армией, который сдался русским в ходе величайшей для немцев катастрофы в июне 1944 г. на фронте группы армий «Центр» (катастрофы в ходе Ясско-Кишиневской операции или в ходе Висло-Одерской операции были для немцев не менее чудовищными. — Ред.).

Гитлер внимательно изучил результаты этих стратегических игр, но фактически они были задуманы для того, чтобы сообщить ему то, что он больше всего хотел услышать. Фюрер был во власти идеи гниения советского «государственного трупа», которая около четырнадцати лет назад вдохновила его на четырнадцатую главу «Майн кампф»; им владела мысль об «убогости», проявленной Красной армией в «зимней войне» против Финляндии (очень скоро, зимой 1941/42 г., немцы ощутят на своей шкуре, что такое воевать в мороз, а морозы зимой 1939/40 г. в ходе «зимней войны» были пострашнее, чем в 1941–1942 гг. — Ред.), он упорно верил в конфликты между советскими политбюро и Генеральным штабом, выявившиеся в процессах 1937–1938 гг. Из-за исторического невежества или по причине принятия желаемого за действительное Гитлер забыл о поразительном количестве казней французских генералов, что проложили дорогу к первым военным победам Французской революции и, в конечном итоге, к Наполеону. И прежде всего, Гитлер был во власти своей легкой победы во Франции и странах Бенилюкса. Он хотел воевать в одиночку, не делясь добычей. Румынию и Финляндию ему пришлось привлечь, чтобы нанести удары с их территорий, но он сознательно обманывал Муссолини даже на дружеской встрече 20 января, а Японию он намеренно удерживал, чтобы спровоцировать ее на нападение на Сингапур и на расчленение Британской империи.

3 февраля на совещании у фюрера Гальдер сообщил Гитлеру такую новость, которую тому не хотелось бы слышать. Он обнаружил, что Советский Союз сосредоточил на западе 100 пехотных дивизий, 25 кавалерийских дивизий и 30 механизированных дивизий — силу, которая даже превосходит ту армию, которую Гитлер запланировал 18 декабря. Более того, Гитлер имел в своем распоряжении восемь недель на размещение своих войск, и Йодль заявил, что даже четырнадцати недель будет недостаточно. Эти планы, раскрытые широкому кругу лиц 30 марта, будут изучаться в следующей главе. Они были основаны на гитлеровской концепции, что самые лучшие земли Советского Союза следует колонизовать чужестранцами, а остальную территорию отвести на формирование слабых разобщенных «социалистических» государств.

Особый характер гитлеровской кампании предопределял не только ее провал, который был наверняка неизбежен, но и абсолютное национальное самоубийство. И основа этого особого характера заложена не в «Майн кампф», а в событии, которое произошло 10 января. Невероятно, но в то же время, когда возражения Молотова по поводу истинной сути предстоящей кампании Гитлера на Балканах не получили ответа, торговый договор, висевший в воздухе с прошлого октября, был подписан. Русские были обязаны поставить 1400 тыс. т зерна урожая 1941 г., и поставки должны быть завершены к сентябрю. Это был больший урожай, нежели тот, что спас монархию Габсбургов от голода в 1918 г., когда была оккупирована вся Украина. Если все это можно достигнуть одним шантажом, тогда что же можно заполучить с помощью безжалостной колонизации? Прошло более трех месяцев, пока эта идея обрела конкретную форму пресловутого «Зеленого досье», но зародыши уже были. И чтобы стимулировать поставки, Гитлер использовал форму шантажа Советского Союза, ясно показывающую, что то, что он хочет, — это война.

25 марта японский министр иностранных дел Йосуке Мацуока приехал в Берлин. Официально было известно, что на своем пути через Москву Мацуока провел переговоры о пакте о нейтралитете с Советским Союзом. Поэтому все ресурсы Гитлера и Риббентропа были использованы для того, чтобы убедить японского государственного деятеля в том, что сейчас самый подходящий момент за столетие, чтобы напасть на Сингапур. Вопрос о включении Японии в партнеры при вторжении в советские владения не стоял, напротив, Гитлер сам желал советско-японского пакта о нейтралитете для того, чтобы повернуть японские устремления в сторону Британской империи. То, что в результате Япония нападет и на Соединенные Штаты, с Гитлером не обсуждалось, и этого он не приветствовал. Но, зная, что Мацуока снова увидится с Молотовым и, возможно, со Сталиным, Гитлер и Риббентроп использовали его для этой цели. Гитлер заявил Мацуоке, что и Англия, и США надеются настроить Россию против Германии, но есть практическая гарантия против такой возможности, которая весит намного больше, чем существующие договоренности. В случае опасности Германия, не колеблясь, использует против Советского Союза от 160 до 180 дивизий — но Гитлер не думает, что такая опасность возникнет.

Риббентроп был много более категоричен. Если русские не целиком убеждены, что не станут следующей жертвой, то это доказательство, которого они хотят, и Мацуоке может быть доверено им это сказать. Описав в подробностях недавнее ухудшение отношений между двумя странами, ничего не пропуская, «второй Бисмарк» договорился до того, что заявил о том, что известно, что Россия развивает относительно широкие связи с Англией. Риббентроп не предполагал из того, что он увидел у Сталина, что тот «склонен к авантюрам», но нельзя быть уверенным до конца. Фюрер убежден, что в случае войны против Советского Союза потребуется всего несколько месяцев, чтобы Советский Союз перестал существовать как великая держава. Риббентроп не думает, что Сталин станет проводить неразумную политику, но в любом случае фюрер полагается больше на вермахт, чем на существующие соглашения.

28 марта Риббентроп сделал на этом еще больший акцент. В ответ на вопросы Мацуоки он сказал, что Гитлер никогда не рассматривал вопроса альянса Советского Союза как с Германией, так и с Японией. Это так же невозможно, как и союз огня и воды. Поскольку Советский Союз поставил невозможные условия для присоединения к Тройственному пакту, весь вопрос сейчас рассматривается в совершенно выжидательной форме, и за Россией внимательно наблюдают. Фюрер сокрушит Советский Союз, если Сталин будет поступать «не в гармонии с тем, что Гитлер считает правильным». Мацуока оставался в Берлине до 4 апреля, и Гитлер и Риббентроп вместе повторили угрозу против России четыре раза.

Перед лицом столь многих явных угроз вопрос о том, были ли русские позднее предупреждены надежными разведывательными данными от британского правительства, является академическим (у советского руководства были свои надежные источники информации. — Ред.). Из того, как обошлись с Чехословакией и Польшей, должно быть очевидно, что ни одно правительство не могло быть в гармонии с тем, что Гитлер считал правильным, что со стороны Советского Союза для Гитлера не требовалось никаких проявлений военных угроз, чтобы подать сигнал к агрессии. Почему тогда русские оказались пойманными врасплох 22 июня 1941 г.? Сейчас в Советском Союзе в моде заявлять, что Сталин-де совершил серьезнейшие ошибки, что Сталин упрямо отказывался слушать своих лучших военных советников, что Сталин был в руках Берии и НКВД, которые являлись врагами Верховного командования и «всех хороших русских». Ранее же было принято говорить, что Сталин доверял и ожидал, что немцы будут делать то же самое, что в результате Советский Союз был предательски атакован в тот момент, когда он был практически не вооружен (не завершил гигантскую программу перевооружения. — Ред.) и когда никакого нападения не ожидалось. И только гений Сталина спас ситуацию.

Так где же истина? То, что, несмотря на свою огромную мобилизацию, Советский Союз был застигнут врасплох, принимается без сомнений. Возможно, Густав Хильгер прав, приписывая сокрушительные поражения 1941 г. отсутствию четких приказов сверху, врожденной славянской нелюбви к ответственности и длительной идеологической обработке офицеров и чиновников послеленинского (? — Ред.) периода, которая запрещала им брать на себя какую-либо инициативу. Примитивная партизанская война разгорелась уже позже, в дни Второй мировой войны, и она расцвела пышным цветом благодаря счастливым трудностям в прямых связях с Москвой. Тем не менее по большей части катастрофу 1941 г. надо отнести на счет Сталина. Если у себя дома он являлся безжалостным диктатором, одержимым жаждой власти, и закончил, как когда-то Тиберий, не доверяя никому, то за рубежом Сталин был слабейшим из политиков (Черчилль оценивал его совсем по-другому. — Ред.). Было глупо верить, что германским посягательствам в Восточной Европе, опасность которых Сталин не мог недооценивать, можно было противодействовать без советского альянса с Западом (который саботировал все усилия по созданию системы коллективной безопасности в 1918–1919 гг. — Ред.) или пробных вооруженных конфликтов с немцами.

Еще большей глупостью было бы верить, что надежная оборонительная система могла быть построена путем переброски невероятно больших масс солдат к границе, в то же время опустошая страну ради того, чтобы выполнить умиротворяющие торговые соглашения с Германией. После возвращения Мацуоки в Москву и отчета о его беседах Сталин и стал той патетической фигурой, которая обнимала полковника Кребса на вокзале неделю спустя, человеком, надеющимся против всех своих глубочайших инстинктов старого революционера, что, не делая ничего неверного, он сможет избежать ловушки, в которую попал. Точно так же, как Гитлер игнорировал пессимистические доклады, поступавшие к нему от разведчиков из абвера и из московского посольства, так и Сталин не придавал значения сведениям своей собственной военной разведки. Поскольку эта служба базировалась на коммунистических политических ячейках, давным-давно созданных в каждой европейской стране, это должна была быть самая лучшая военная разведка в мире.

Вскоре после визита Мацуоки Сталин сделал свой слабейший ход. 27 марта, пока Мацуоку оставили клацать зубами в соседней квартире, Гитлер узнал, что дезертировал самый последний рекрут в Тройственный пакт. Молодой король Югославии восстал против своего дяди, короля-регента Павла. (Переворот был совершен прорусски настроенными офицерами при участии русских белоэмигрантов. Таким образом, они помогли своей покинутой Родине. — Ред.) Договор, который Риббентроп подписал в Вене всего лишь два дня назад, договор, который обязывал Югославию воевать против Греции, теперь, скорее всего, будет аннулирован новым правительством в Белграде. Югославы, окруженные со всех сторон самыми новыми союзниками Германии, обратились к Советскому Союзу с просьбой дать гарантии защиты. Сталин не позволил себя вовлечь в конфликт до такой степени. Не собираясь противопоставлять огромный вес Советского Союза против немцев в момент, когда те были застигнуты врасплох, он, вероятно, полагал, что югославы заставят немцев глубоко завязнуть в своей горной стране и что их жертвы позволят ему выиграть драгоценное время. Поэтому все, что Молотов предложил югославскому министру 4 апреля после того, как честно проинформировал немцев, — это пакт о дружбе и ненападении (подписанный 5 апреля). От этого Югославии было немного пользы.

Гитлер напал на Югославию 6 апреля. Это был блестящий блицкриг, вершиной которого стал еще один отвод британских войск с Европейского континента (стремительное бегство без тяжелого оружия и, как в Бельгии и Франции, оставление своих союзников на растерзание вермахта. — Ред.) и немецкая оккупация вплоть до Южной Греции и Крита. Но дату начала «Барбароссы» пришлось перенести с 15 мая на 22 июня, пожертвовав шестью (пятью с небольшим. — Ред.) из четырнадцати недель наиболее удачного времени, отведенного на кампанию в Советском Союзе (на самом деле в случае затяжной весны, как и было в 1941 г., проходимость местности в лесной зоне европейской части СССР в мае — начале июня резко снижалась. Оптимальным сроком начала была все-таки вторая половина июня. — Ред.). Может быть, югославский переворот против короля-регента Павла был всего лишь небольшой драмой в стиле Руритании (Руритания — вымышленное королевство в романе А. Хоупа «Узник Зенды». — Пер.); может быть, высадка и эвакуация двух британских дивизий (Британский экспедиционный корпус насчитывал свыше 60 тыс. человек (1 австралийская и 1 новозеландская дивизии, 1 танковая бригада, 9 эскадрилий). Потеряв 12 тыс. и все тяжелое оружие, он был эвакуирован на о. Крит, где был разбит 20 мая — 1 июня. — Ред.) могли быть очень незначительной военной авантюрой, но две недели боев в Югославии спасли Советский Союз от еще худших бед, чем те, которые выпали на его долю.

Гитлеровское бешенство имело последствием бессмысленную бомбежку Белграда и брань в адрес Сталина в узком кругу лиц, хотя Сталин по этому отвратительному случаю не обозначил протеста даже шепотом. Шуленбург, которого вызвали 28 апреля, пытался убедить Гитлера, что сталинский пакт с Югославией — ничего более, чем «декларация его интересов». Он отметил, что несчастный югославский министр в Москве не смог получить никакой помощи. Но Гитлер не поверил, что русские подписали пакт чисто как инструмент мира. Какой бес, спрашивал он, вселился в русских? Ведь они так же стояли за переворотом в Белграде, как и британцы. Они вынудили его напасть «и на бедную маленькую Грецию, этот маленький отважный народ». Шуленбург сказал Гитлеру правду, что Сталин был буквально в ужасе от Германии, что даже после югославского пакта советский МИД заставил Стаффорда Криппса целых шесть дней дожидаться аудиенции с совершенно незначительным чиновником; что Сталин преданно заявил Мацуоке, что нет и вопроса о сотрудничестве с Англией и Францией, и что, когда поезд Мацуоки отошел от перрона вокзала, Сталин непредвиденно появился на публике рядом с поездом, чтобы было видно, как он приветствует немецкую делегацию. Сталин положил руку на плечо Шуленбурга и подошел к исполняющему обязанности военного атташе полковнику Гансу Кребсу, воскликнув: «А, германский офицер! Мы с вами при любых обстоятельствах останемся друзьями». Из других докладов известно, что Кребс, ставший последним начальником штаба гитлеровских армий и генералом, который пытался вести переговоры о капитуляции Берлина, ощутил на обеих щеках усы великого Сталина.

Шуленбург полагал, что Сталин готов к дальнейшим уступкам. Были даже намеки, что Советский Союз готов поставить Германии к 1942 г. 5 млн т зерна — количество, которое Гитлер в то время считал невыполнимым. К сожалению, это была единственная часть доклада Шуленбурга, которую усвоил Гитлер. Это не совпадение, что на следующий день было издано экономическое дополнение приказов «Барбароссы» для военной бюрократии под кодом «План „Ольденбург“». Стенограмма заседания у генерала Томаса 29 апреля — не самое волнующее чтиво, но она должна быть уникальной среди инструкций мирного времени, потому что касается исключительно захвата продукции. 15 мая миссия Шнурре представила ошеломляющий отчет о том, как работал торговый договор с тех пор, как Мацуока передал в Москву угрозы Гитлера и Риббентропа. В марте поставки росли скачками. Русские обязались поставить 3 млн т зерна к 1 августа 1942 г. К концу месяца они рассчитывали чудовищно превзойти апрельские поставки величиной 208 тыс. т, хотя эта пунктуальность тяжело отражалась на их собственной экономике (среднегодовые сборы зерна в СССР в 1938–1940 гг. составляли 77,9 млн т. — Ред.). Этот доклад также имел быстрые последствия. Спустя неделю, 22 мая, Управление четырехлетним планом Геринга разослало первые секретные инструкции, которые составят основу «Зеленого досье» от 1 июня, и среди них было указание, что порядок должен быть восстановлен только в захваченных районах, обладающих избытком сельскохозяйственной продукции или сырой нефти. Что же касается промышленных районов, то:

«Многие десятки миллионов человек в промышленных районах станут излишними и либо умрут, либо будут вынуждены эмигрировать в Сибирь. Любые попытки спасти население в этих частях от голодной смерти через ввоз излишков из черноземной зоны будут происходить за счет поставок в Европу. Это снизит стойкость Германии в войне и подорвет силу сопротивления Германии и Европы блокаде. Это должно быть четко и абсолютно понято».

Возможно, этот документ или его предшественник от 29 апреля достиг русских, хотя свидетель полковник Кирилл Калинов является вероятным подозреваемым, поскольку он дезертировал из советского военного штаба в Берлине в 1949 г. Как утверждает Калинов, советская разведслужба знала об этом документе до июня, когда была добыта копия (через Швейцарию). Однако похоже, что советский посол в Берлине Деканозов считал ее подделкой, которую подсунули русским, чтобы заставить их увеличить свои поставки нефти. Деканозов обосновал свою точку зрения на сообщении от другого агента, который действительно разговаривал с Герингом. Этот агент, бывший друг Карла Радека, выяснил, что скоро на советской границе будут сосредоточены 150 германских дивизий и что это, по словам Геринга, станет величайшим шантажом в истории. Маленький ультиматум поможет, но дело будет в безобидной нефти и сырьевых материалах. Эту историю из книги сплетен можно принимать за то, чем она является, но, по крайней мере, она иллюстрирует базовую истину, а именно: несмотря на свою шпионскую сеть, Сталин предпочитал верить тому, что ему хотелось услышать. Его убежденность, что немцы, несмотря на все их угрозы, ничего не станут делать, пока русские не поставят все товары, стала жалкой навязчивой идеей. Поэтому в ночь на 22 июня, когда германские штурмовые отряды дожидались сигнала на начало атаки, в частности, на реке Сан у Перемышля, советские составы с нефтью продолжали грохотать по мосту, прибывая на германскую территорию.

28 апреля, вызывая Шуленбурга, Гитлер все еще не установил дату для отложенного начала «Барбароссы». Многие германские дивизии были все еще на пути на север с Балканского фронта, а некоторые увязли в этих трудных местах на неопределенное время. Но если дата не будет установлена в ближайшее время, все русское предприятие придется отложить до 1942 г. Гитлера весьма устраивало, что постоянный военный атташе в Москве генерал Эрнст Кестринг был в отпуске. Его место было занято полковником Гансом Кребсом. То ли несмотря на сталинские объятия на вокзале, то ли благодаря им Кребс доложил Гитлеру 5 мая, что советское высшее руководство ему представилось решительно неудовлетворительным.

Спустя неделю дата 22 июня для отложенного вторжения по плану «Барбаросса» была зафиксирована. Решение было принято всего лишь через два дня после того, как Рудольф Гесс, глава партийной канцелярии и законный заместитель Гитлера, совершил свой неудачный полет из Баварии в Шотландию. Гесс надеялся заключить сепаратный мир с Британией, но после войны первые допрашивавшие его следователи объявили, что Гесс не привез никаких позитивных предупреждений о намерениях Гитлера напасть на Советский Союз. (Большую роль в организации полета и возможных контактов с англичанами сыграл Альбрехт Хаусхофер, сын Карла Хаусхофера (1869–1946, один из отцов геополитики), а Карл Хаусхофер был учителем Гесса в Мюнхенском университете. — Ред.) Реакция Гитлера в этом случае была простой. Тот факт, что британцы обращались с Гессом как с пленным и разгласили его эскападу вместо того, чтобы отправить его назад как секретного посредника, означал, что британский нейтралитет нельзя купить ни за какую цену. Так как голубь не вернулся к ковчегу, Сталину, видевшему это, нельзя давать времени, чтобы воспользоваться этой ситуацией. Поэтому через два дня после британского сообщения Гитлер назначил дату вторжения по плану «Барбаросса».

Оставшиеся шесть недель Гитлер совершал все возможные провокации, а Сталин оставался погруженным в свой чрезмерный нейтрализм. Гитлер уже имел на руках договоренности с Финляндией, Румынией и Венгрией, так что советская разведывательная служба не могла ошибиться в своих выводах из мобилизации и передислокации войск в этих странах. Единственный союзник Германии, выпадавший из этой картины, — Италия, но такое отношение к ней стало уже традиционным. Единственный случай во время войны, когда Гитлер не продемонстрировал Муссолини его никчемность, произошел тогда, когда он спас дуче от его похитителей.

Даже на встрече между Гитлером и Муссолини на перевале Бреннере 2 июня Риббентроп выдал не более чем уже ставшие общеизвестными угрозы того, что может случиться с Советским Союзом. Тем не менее итальянцы были хорошо осведомлены. 14 мая итальянская секретная служба узнала в Будапеште, что дата назначена на 15 июня. Муссолини сам говорил о неминуемом вторжении 4 июня и надеялся, что немцам «ощиплют перья» в России. Когда, однако, война стала фактом, он яростно стремился заполучить свою долю добычи, оказывая военную помощь.

14 июня Гитлер вызвал своих генералов для заключительного совещания, от которого сохранились только приглашение и общая повестка дня. Гитлер в течение полутора часов говорил о необходимости превентивной войны и наглядно обрисовал бесполезность его дискуссий с Молотовым в ноябре прошлого года. Эта речь стала кульминационной точкой дня совещаний, в течение которого порог рейхсканцелярии переступили сорок пять генералов и адмиралов. Подкрепившись запоздалым обедом, командующие родами войск оказались во власти чар фюрера. Фриц Гот нашел выступление вождя впечатляющим. Эрих Гепнер, которому было суждено играть роль участника «июльского заговора» и который не блистал умом (по мнению автора. Однако командовал 4-й танковой группой (с 1 января 1942 г. 4-я танковая армия). 8 января 1942 г. был снят Гитлером с должности. — Ред.), заявил: «И сейчас я действительно убежден, что война против России необходима». Кейтель тоже дал показания, что лекция содержала «новые и очень впечатляющие идеи, и они глубоко подействовали на нас». Но Кейтель на судебном процессе по крайней мере называл вещи своим именами. Эта речь Гитлера, заявил он, продемонстрировала не только необходимость нападения на Советский Союз, но также и необходимость отбросить признанные ограничения в ведении войны и принять на вооружение особую жестокость, требуемую при конфликте идеологий.

В тот же день советское официальное агентство ТАСС отрицало перед всем миром с крайней искренностью, что переброска германских войск с Балкан направлена против Советского Союза или что советские летние маневры на западе европейской части СССР направлены против Германии. (Таким способом советское руководство зондировало намерения Германии. И гробовое молчание немцев означало, что война на пороге. — Ред.) Депеша содержала торжественное заявление Сталина, что Советский Союз намерен соблюдать Пакт о ненападении, и она публично давала понять, что Германию не подозревают в каких-либо воинственных замыслах. Текст был передан Молотовым Шуленбургу без комментариев. Но на каком фоне провокаций был составлен этот документ? Как отметил Молотов в разговоре с Шуленбургом в ночь перед началом агрессии, в течение трех недель до 18 апреля над советской территорией было совершено восемьдесят нарушений воздушного пространства самолетами Германии, а в последующие семь недель их количество составило 180. Самолеты люфтваффе проникали на сотни километров в глубь советской территории, а одну машину принудили сесть в Ровно с ее фотографической аппаратурой. Когда подумаешь, как в наше благословенное время любая свежеиспеченная страна оставляет за собой право сбивать иностранные самолеты, даже явные пассажирские лайнеры, если они нарушат ее драгоценное воздушное пространство на несколько километров, то следует оценить это невероятное терпение легко провоцируемых русских. Народному комиссару обороны маршалу Тимошенко было запрещено отдавать приказы на обстрел этих самолетов. Немцы проводили свою воздушную съемку без помех, и в результате в первый час нападения свыше 3 тыс. советских машин было уничтожено на земле, где они находились без маскировки и без прикрытия зенитной артиллерии. (В первый день войны (а не в первый час) было уничтожено более 1200 советских самолетов (в т. ч. 800 на земле). Однако все происходило не так, как описывали позднейшие (в т. ч. советские) историки. Часто советские самолеты уничтожались на земле в ходе второй-третьей посадки для дозаправки, после воздушных боев. Преувеличенность неготовности встретивших врага советских воинов — попытка оправдать тяжелые поражения в ходе приграничных сражений. — Ред.)

Если нужны еще какие-то доказательства, что русские делали все, чтобы избежать войны, будет достаточно разговора между Молотовым и Шуленбургом в ночь с 21 на 22 июня. Молотов вызвал посла только для того, чтобы выяснить, что происходит, почему немцы не опубликовали сообщение ТАСС, почему продолжаются разведывательные полеты. (Советское руководство, а также командующие округами в последнюю ночь находились на рабочих местах, в войсках была передана директива о приведении приграничных войск в боевую готовность. — Ред.) Шуленбург ничего не мог ему сказать. Наутро ему выпала тяжелая обязанность передать Молотову ноту об объявлении войны. Об этом же Риббентроп известил советского посла Деканозова в Берлине в 4 часа утра. Сигнал был подан.

Как утверждают гитлеровские генералы, его планы вторжения в Советский Союз в конце марта 1941 г. не содержали никакого отступления от принятых норм ведения войн. Это и неудивительно, поскольку план «Барбаросса» был ограничен стратегическими и военными организациями. Вопросы, касающиеся обращения с гражданским населением и военнопленными, были связаны с общей проблемой оккупации страны, и их Гитлер не касался до самого последнего часа, если можно сказать, что он вообще этим занимался.

Однако необходимо понимать с самого начала, что Гиммлер, являвшийся начальником полиции не только в Германии, но и на всех оккупированных территориях, осуществлял свои полномочия в Советском Союзе и что он делал все возможное, чтобы удерживать эти права вне компетенции командования вермахта. Почти все генералы, принимавшие участие в штабных совещаниях с Гитлером по плану «Барбаросса», присутствовали на созванном значительно раньше совещании в Берхтесгадене 22 августа 1939 г. Там Гитлер описал, каковы должны быть обязанности подразделений гиммлеровской полиции в оккупированной Польше. Адмирал Канарис особенно должен был помнить случай в специальном поезде Гитлера 12 сентября 1939 г., когда Кейтель предупредил его, что если генералы будут отмежевываться от действий полиции Гиммлера, то тогда к каждому военному командиру будет назначен и приставлен соответствующий офицер СС. И угроза эта не была пустой. Уже через несколько недель военный губернатор оккупированной Польши генерал Бласковиц был освобожден от своей должности после жалобы на части СС, которые вели себя вне закона и над которыми у него не было власти, за исключением ситуаций мятежа. И Бласковица заменил Ганс Франк, который даже если и ссорился с лидерами СС, то не возражал против методов СС. Более того, генералы, которые формировали свои будущие армии и группы армий вдоль восточной границы — так называемой линии Отто, не могли хранить никаких иллюзий в отношении условий в тыловых районах Польши в 1940–1941 гг. Они могли изобразить возмущение при словах Гитлера, обрисовывавшего новые полномочия Гиммлера в Советском Союзе. А удивляться они никак не могли.

13 марта 1941 г. Кейтель разослал меморандум в том виде, в каком он зафиксирован архивариусом ОКВ Гельмутом Грайнером, хотя сам меморандум был утерян. Он основан на частной беседе, состоявшейся между Гитлером и Кейтелем 3-го числа. Многое из сказанного будет повторено 30-го, когда Гитлер обратится к высшему командному составу вермахта, ибо формулировки в дневнике Гальдера часто такие же, что и у Грайнера. Между этими двумя версиями может быть выведена теория, которая была чем-то вроде фундамента для гитлеровских специальных приказов об обращении с населением оккупированной России. Впервые Гитлер рассматривал вопрос Советского Союза после его разгрома и падения центрального правительства. Теория Гитлера исходит из того, что никакой чужеземный меч не может править везде и вечно. Германии придется разрешить существование ряда сепаратных государств, чьи правительства должны быть «социалистическими». Причина для этого состояла в том, что социализм обеспечил единственный образ жизни, который русские понимали, но это будет социализм без каких-либо политически образованных умов. «Примитивная социалистическая интеллигенция — это все, что необходимо».

Надо было каким-то образом эти российские сепаратистские государства с маломощным военным потенциалом и малочисленной интеллигенцией у руля основать, а также найти для них лидеров — но где? Только не среди эмигрировавших руководителей дореволюционной России, заявил Гитлер, потому что они — враги Германии, и он доверял им не больше, чем еврейской большевистской интеллигенции в Советском Союзе. Вождей надо найти в самой России, но их отбор и обучение надо поручить германским военным губернаторам. Для этой цели должны быть назначены гражданские рейхскомиссары. Но до того, как можно будет отобрать новое руководство для образовавшихся после расчленения СССР государств, должны быть стерты все следы большевизма. В версии Грайнера Гитлер потребовал ликвидации не только комиссаров, но и даже «большевистских начальников». Для этого понадобится «создать органы СС вместе с военно-полевой полицией вермахта, прямо до самой линии фронта». Этим органам Гитлер поставит специальные задачи по подготовке политической администрации; а под специальными задачами Гитлер подразумевал не просто политические репрессии, но и «уничтожение целых слоев общества». Это будет находиться всецело в руках Гиммлера как начальника полиции, а суды вермахта не будут иметь полномочия в Советском Союзе, кроме случаев, касающихся военнослужащих вермахта.

В версии, разосланной Кейтелем 13 мая, вермахт упоминается чисто в негативном плане, но 30-го представители высшего военного командования услышали от Гитлера лично, что роль вермахта в так называемых политических приготовлениях для новой России вовсе не должна быть безрезультатной. Гитлер выступал перед своими генералами в берлинской рейхсканцелярии. Поскольку все командующими армиями и группами армий прибыли вместе со своими начальниками штабов и поскольку Кейтель, Йодль, Вагнер, Гальдер, Варлимонт и Браухич также присутствовали, аудитория составляла как минимум тридцать человек. В речи, длившейся два с половиной часа, Гитлер заявил им, что каждый отдельно взятый командующий должен быть полностью в курсе политических приготовлений. Искоренение нынешнего советского руководства будет находиться в их руках точно так же, как и в руках Гиммлера и его полицейских частей. Эти меры не входят в компетенцию военных судов. Войска должны наносить удары в своем тылу теми же методами, какие ими используются при атаке врага на поле боя. Комиссары и работники ГПУ (в то время, с февраля 1941 г., НКВД и НКГБ, с июля 1941 г. — единый НКВД СССР. — Ред.) — преступники, и с ними необходимо обращаться как с таковыми.

Похоже, хотя об этом нет упоминания в отчете Гальдера, что в этот момент Гитлер приврал на тему комиссаров и людей из ГПУ. Согласно генералу Гансу Рейнхарду, Гитлер описал жестокости, которые приказывали выполнять политруки или партийные официальные идеологические наставники, приданные к подразделениям и частям начиная с роты во время советско-финляндской войны (обычные действия в военное время — расстрел трусов, паникеров и т. д. — Ред.). Гитлер заявил, что с помощью секретных служб узнал, что русские не собираются обращаться с немецкими военнопленными в обычной манере, особенно с членами СС и полиции. Но даже в этом случае ему не надо, чтобы германский офицерский корпус понимал его приказы, а он требует, чтобы этим приказам безусловно подчинялись.

Это не означает, продолжал Гитлер, что войскам может быть разрешено выходить из-под контроля. Это не должно произойти, если командиры отдают приказы, которые отвечают общему моральному порыву их подчиненных. Прежде всего, они должны забыть концепцию солидарности между военнослужащими, потому что к коммунистам такое отношение недопустимо ни до боя, ни после него. Если командиры не сумеют осознать, что эта война — война на уничтожение, то им снова придется воевать с коммунистами через каждые тридцать лет. Поэтому командиры обязаны настроить себя так, чтобы подавить предстоящие угрызения совести. В этом месте, как видно из дневника Гальдера, Гитлер внезапно прервал свою речь, оставив свою аудиторию; можно вообразить, как они расстегивали воротнички и хватали ртом воздух, как рыбы. (Это боевые командиры, прошедшие бойню Первой мировой войны, ранения и гибель боевых товарищей. У них другая психика. — Ред.) Следующая короткая фраза Гальдера гласит: «Полдень — все приглашены на обед».

Если попытаться сделать вывод из этих записей Грайнера и Гальдера, то он, возможно, будет таким. С предельным реализмом Гитлер обрисовал ситуацию в Советском Союзе после поражения в результате блицкрига. С идеальным же реализмом он рассчитал, что реакционное правительство из царских эмигрантов не сработает. Но когда после девяти месяцев чисто военного планирования Гитлер попробовал вообразить себе политическую систему, которую немцы могут оставить после себя, в результате получился настоящий бред безумца. Никакой человеческий разум не может себе представить зрелище страны с населением 180 млн человек (население СССР на 22 июня 1941 г. составляло 196,7 млн человек. — Ред.), в которой каждый, кто способен процитировать какое-нибудь предложение из марксистской диалектики, и каждый руководитель вплоть до самого низшего деревенского начальника должен быть убит. Никакое воображение не может представить себе эту огромную часть земной поверхности, впоследствии возвращающуюся к жизни под отобранным «социалистическим руководством со строго ограниченным интеллектом». Сам Гитлер осознал несовместимость своих планов уничтожения советского руководства и планов для российского самоуправления.

Спустя четыре месяца Гитлер дал понять на совещании в Ангербурге в Восточной Пруссии, что независимость сепаратистских государств будет только номинальной. Брешь, созданная бегством или убийством прежней бюрократии, будет заполнена немцами. Посему никакого ослабления в первоначальных инструкциях. Указы, подготовленные Гитлером до начала кампании, не были отменены даже тогда, когда война была явно проиграна. И тут Гитлер даже стал еще более привязан к ним, чем когда-либо, потому что уже больше не было политического режима, который надо подготовить для России, а было необходимо оставить максимум опустошения после отступающего вермахта. Хотя немцы не пробыли в Советском Союзе достаточно долго, чтобы уничтожить всех сторонников марксистской доктрины или создать страны-сателлиты «с ограниченным интеллектом», гитлеровское обращение от 30 марта 1941 г. оставалось руководящим принципом германского правления, хотя оно означало анархию на оккупированных территориях и оппозицию в большинстве подразделений немецкого руководства.

Возможно, в марте 1941 г. Гитлер надеялся подчинить высшее руководство вермахта своей воле, сделав его соучастником такого преступления, после чего генералам было бы невозможно просить о мире через его голову, если кампания закончится провалом. Именно так и случилось, но трудно допустить, что Гитлер планировал это как непредвиденное обстоятельство в то время, когда не рассматривал возможность затяжной войны. По мере приближения даты начала вторжения планы Гитлера становились все более суровыми. Также произошли и глубокие изменения в глобальной концепции обращения от 30 марта в сравнении с тем, что содержалось в документе от 13 марта. Между этими двумя датами Гитлер стал значительно уверенней в полноте и быстроте советского крушения. Это можно видеть из замечания Гитлера, которое он высказал Гальдеру 17-го о том, что идеологические связи русских людей не столь прочны, чтобы выжить. Они разорвутся с уничтожением большевистских функционеров. Это означало, что Гитлер больше опасался националистических движений, чем коммунистических. По какой-то причине он сказал Гальдеру, что думает, что белорусы будут встречать немцев с распростертыми объятиями, а украинцы и казаки подозрительны, а в действительности все оказалось наоборот.

Что же произошло с генералами, когда Гитлер «взорвал перед ними свою бомбу» 30 марта? Некоторые из них уцелели, чтобы описать свои переживания в Нюрнберге либо как свидетели, либо как подсудимые. Никто не был готов признать, что был в согласии с Гитлером. И все же, если бы они вернулись после обеда и заявили, что не согласны с этим, то не было бы никакого приказа о комиссарах, да и, может быть, и не было бы и нападения на Советский Союз. Однако это нереалистический взгляд на историю. Альфред Йодль, который был очень реалистичным, рассказывал американскому юристу, раскрывшему глаза от удивления, на перекрестном допросе, что германские генералы революций не делают. Он считал, что ближайший случай, если вообще такое бывало, имел место в 1848 г., когда прусские генералы стукнули по земле саблями. Поэтому вместо того, чтобы сказать что-нибудь Гитлеру, некоторые генералы убеждали друг друга, что смогут нейтрализовать зло, когда придет время, издавая свои собственные приказы.

Таким, по крайней мере, было объяснение, данное гитлеровским начальником штаба оперативного руководства ОКВ. Высший же генералитет вермахта по-настоящему не ответил за события войны. 8 августа 1948 г. в ходе американского процесса Браухич был переведен из лагеря для интернированных в Бридженде, Гламорган, в Уэльсе в Мюнстерлагер в Германии. Предполагалось судить Браухича, Манштейна и Рундштедта в Гамбурге британским судом. Но Рундштедта (1875–1953; генерал-фельдмаршал (1940). Во время кампании на Западе в 1940 г. командовал группой армий «А». В июне — ноябре 1941 г. возглавлял группу армий «Юг». Был главнокомандующий на Западе (1942–1945). — Ред.) объявили слишком старым и больным, а Браухич скончался до конца года. Так что перед судом предстал лишь Манштейн. Что касается Гальдера (начальник Генштаба сухопутных войск в 1938–1942 гг.), который также был в британском заключении, то сочли, что Гитлер его уже достаточно наказал. Поэтому ему было разрешено давать показания от имени генералов, которые находились у него в подчинении.

Браухич и Гальдер в качестве свидетелей на этом процессе не появились, потому что в 1948 г. показания первого из них уже были неприемлемыми по британской процедуре. Кроме того, показания Гальдера не совпадали с показаниями Браухича, данными в 1946 г., когда он совершил лжесвидетельство. Поэтому оба отчета не очень помогают в решении многосторонней проблемы человеческого поведения. В любом случае, чтобы понять бездействие этих генералов в марте 1941 г., надо осознавать, что уже не в первый раз их просили обращаться с противником как с человеческим существом второго класса. Подобное происходило в Польше с сентября 1939 г. 19-го числа того месяца генералы Ойген Мюллер и Эдуард Вагнер доложили Гальдеру о совещании с Гейдрихом, касавшемся предстоящей чистки захваченной территории от евреев, интеллигенции, дворянства и духовенства. Гальдер отметил в своем дневнике, что эту чистку надо притормозить до начала декабря, когда вермахт передаст свои обязанности в Польше гражданской администрации. Это стало целью и Гальдера, и Браухича. Их заботило лишь то, чтобы вермахт остался в стороне от действий Гейдриха. Эти военачальники в ходе послевоенных судебных разбирательств разработали теорию, что, если бы они попросили тогда отставки и добились ее против желания Гитлера, эта отставка означала бы позорное изгнание со службы или еще худшее наказание. А это, заявляли они, было бы бесполезной жертвой, потому что их места были бы заняты другими, которые окажутся менее гуманными, чем они сами.

Браухич давал показания в Нюрнберге 9 августа 1946 г. Ему было 65 лет, никакой военной командной деятельностью он не занимался уже в течение почти пяти лет, и притом его слепота прогрессировала. Перекрестный допрос у бригадного генерала Телфорда Тейлора был исключительно кратким и совершенно поверхностным. Браухич описал, как после длинной речи Гитлера 30 марта 1941 г. три командующих группами армий: фельдмаршалы фон Рундштедт, фон Бок и фон Лееб — вместе с несколькими командующими армиями подошли к нему в состоянии огромного возбуждения, потому что такой метод ведения войны был для них нетерпим. Браухич пообещал позаботиться о том, чтобы со стороны Верховного командования сухопутных войск (ОКХ) не было издано никаких других приказов, но ему придется подумать над тем, как это сделать. Говорить с Гитлером было бесполезно, потому что Браухич знал, что, если Гитлер обнародовал свое решение, ничто не может его разубедить. Поэтому в нужное время главком сухопутных войск издал приказ о поддержании дисциплины «в соответствии с правилами и нормами, применявшимися в прошлом».

Браухич не смог вспомнить ни одной фразы из этого приказа, и было невозможно понять, как такой приказ мог нейтрализовать все гитлеровские принципы ведения войны в Советском Союзе. Тогда весьма озадаченный американский обвинитель Телфорд Тейлор задал следующие вопросы:

В инструкциях, разосланных Кейтелем 13 марта 1941 г., Гитлер объявил свою волю, что свобода действий Гиммлера, Гейдриха и их служб будет простираться до линии фронта. Это (как Гитлер понимал в глубине души) было абсурдом. Даже Гейдрих, ненавидевший верховное армейское командование, потому что там его считали чем-то вроде неприкасаемого (парией), как говорят, заявил перед своим совещанием с Вагнером: «Мы не можем допустить, чтобы дикие, безответственные орды бегали вдоль линии фронта». В отличие от Мюллера он хотел ограничить эйнзацгруппы в оперативной зоне до роли тактических вспомогательных частей. Но, в свою очередь, Гейдрих ожидал, что командование вермахта оснастит его людей, как моторизованные части.

Сам по себе этот основной статут будущих эйнзацгрупп не был достаточен, чтобы обеспечить соблюдение требований вермахта. Понадобились еще два указа, чтобы привести в действие условия гитлеровских указаний от 30 марта. Первый содержал руководство по обращению с военнопленными. Он должен был обеспечить инструмент, которым можно было бы отбирать комиссаров и партийных чиновников для казни. Второй декрет должен обеспечить полную защиту для германских солдат, которые должны «атаковать в тылу теми же самыми методами, которые они используют при атаке врага на поле сражения; а также полную безнаказанность для офицеров, которые отдавали приказы, взывавшие к общему порыву их солдат». Такими были так называемые приказ о комиссарах и военный приказ о юрисдикции, который сейчас предстояло подготовить. Лицом, ответственным за первый приказ, был Вальтер Варлимонт, начальник Управления национальной обороны и заместитель Альфреда Йодля, начальника штаба оперативного руководства Верховного главнокомандования вермахта. Варлимонту не нравилась его обязанность, хотя все считали его нацистским генералом. В начале мая он попытался получить приказ, подготовленный полковником Рудольфом Леманом, начальником юридического отдела ОКВ. Варлимонт также пытался убедить своего близкого друга Эдуарда Вагнера издать этот приказ устно, без каких-либо письменных указов. Вагнер сказал, что не может сделать этого, потому что, если он не составит официальный указ для него, то Гитлер аннулирует недавнее соглашение Вагнера с Гейдрихом и тем самым предоставит РСХА полную власть в зоне боевых действий. Вагнер заявил, что ему стоило величайших усилий помешать РСХА отдавать армии приказы на самой линии фронта.

Поэтому Варлимонт был вынужден подготовить этот приказ. На него обрушилось бремя принятия решения, что есть «комиссар». Если воспринимать высказанные Гитлером пожелания буквально, приказ о массовых казнях должен применяться к любому, кто получал какие-либо приказы от советского правительства, и к любому, кто проявил хоть малейшую активность в коммунистической партии. Варлимонт действовал осторожно. 12 мая он издал под своим собственным именем документ, который описывался как «предоставление ОКХ инструкций от 30 марта». Следуя смыслу лекции Гитлера, Варлимонт писал, что выявление политического функционера должно представить достаточные основания для казни по приказу любого германского офицера, обладающего дисциплинарными правами. Германский офицер должен посоветоваться с двумя другими военнослужащими вермахта, но только один из них должен иметь офицерское звание. Термин «политический функционер» должен был включать в себя политруков (или заместителей командира по политической подготовке), которые, как считалось, сопровождают все части Красной армии начиная с роты и выше и которые носят военную форму. С другой стороны, «предоставление» содержало в себе предложение, исходившее от Альфреда Розенберга, которое ограничивало определение политического функционера. Розенберг просто внес предложение, чтобы русские чиновники, остававшиеся на своих постах без оказания сопротивления захватчику, не подвергались репрессиям.

На судебном процессе над ОКВ в 1948 г. Варлимонт объяснял, почему он цитировал Розенберга. Он полагал, что на Гитлера произведут впечатление взгляды такого старого партийного лидера. Учитывая оценку, которую Гитлер давал Розенбергу, вызывает большое удивление, что это предложение оказалось в финальном варианте приказа. Но, хотя множество советских местных государственных чиновников были спасены от смерти, определение понятия «комиссар» так и не было найдено. Этот приказ не создал принципов для руководства СС и СД в отборе людей, и он не предполагал никаких контрбалансов их власти, когда она пускалась в ход.

Попытка прояснить вопрос была сделана Рудольфом Леманом, который в качестве юридического эксперта ОКВ уже был занят вторым приказом — освобождающим германского солдата от ответственности за совершенные преступления. Леман получил грубый выговор от Кейтеля. «Господин министериалдиректор, здесь мы ведем речь о юрисдикции. Комиссары не имеют вообще ничего общего с юрисдикцией». Тем не менее именно Леману Варлимонт послал свой окончательный проект приказа о комиссарах, который включал в себя правила казни любым офицером с дисциплинарными полномочиями. Леман главным образом был озабочен тем, чтобы не навлечь на суды вермахта дурную славу, поэтому он вставил последний параграф, который получил одобрение Гитлера. В нем говорилось, что военным судам не должны поручаться «меры, указанные под литерами I и II».

Это совпадало с тем, как Леман справлялся со своим собственным заданием, приказом о юрисдикции, — старание, которое не принесло ему почестей. И еще меньше этот приказ помог сохранению репутации Альфреда Йодля. Хотя, как и все другие, Йодль утверждал, что был возмущен требованиями Гитлера, что он поставил замечания на полях текста Варлимонта. Это было предложение представлять расстрел комиссаров как репрессии. И причиной для репрессий считать войну, которая еще даже не началась. Йодль добавил следующее: «Надо быть готовыми к мести, направленной на [сбитых] немецких летчиков». Таким путем, похоже, можно было избежать риска неповиновения Гитлеру и в то же время «сохранить в чистоте доброе имя вермахта».

Это произошло 12 мая. Без каких-либо изменений по существу бумага Варлимонта была разослана Браухичем как «Приказ от 8 июня», после того как он председательствовал лично на совещании, где вырабатывались правила, по которым советские пленные будут передаваться гестапо. Фразы, которые имеют подпись Браухича, мало чем отличаются от гитлеровских:

«В борьбе с большевизмом нельзя рассчитывать на то, что враг будет действовать в соответствии с принципами гуманности или международного закона. В особенности следует ожидать, что обращение с нашими пленными со стороны политических комиссаров всех типов, являющихся истинными столпами сопротивления, будет жестоким, нечеловеческим и будет диктоваться ненавистью».

Поэтому приказ убивать комиссаров относился к комиссарам любого типа и положения, даже если подстрекательство к саботажу и сопротивлению было всего лишь из области подозрений. Если человека признали комиссаром, то он должен быть расстрелян на месте. Видимо, Браухич думал, что им достаточно будет попасть в немецкие руки — с соответствующими их званию отличиями. В самом конце шел пункт, спасающий Варлимонта; в действительности все это говорит о том, что мирные администраторы не будут расстреливаться на месте; решение о них будет принято позже, и вряд ли стоит передавать их в руки гестапо. «В принципе личное впечатление от поведения комиссара более важно, чем факты дела, для которого может не существовать доказательств».

Правила казни захваченных людей, которые не были расстреляны на месте, но переданы гестапо, все еще должны быть составлены по согласованию с Гейдрихом; но они уже сформировали позицию германского солдата, который, если получит такой приказ, может расстреливать всех, включая почтальона или ассенизатора. Его позиция защищалась основным распоряжением приказа о юрисдикции, который был издан Кейтелем 14 мая. Этот приказ был сложен для составления, и полковник Леман, которому была поручена эта работа, оказался в некотором роде препятствием в этом деле. Он знал, что происходило до 3 апреля, когда получил свое задание от Кейтеля. За несколько месяцев до этого Леман выяснил у полковника Рудольфа Шмундта, адъютанта Гитлера при ОКВ, что в следующей кампании фюрер собирается «оставить суды дома». Леман не на шутку испугался. Он запланировал сделать весь документ нерабочим, полностью цепляясь за слова Гитлера. Поэтому он составил абсурдный приказ, направляя всех армейских офицеров-юристов в их боевые подразделения и назначая в полевые трибуналы только неопытных офицеров, и Кейтель уже в полном отчаянии вызвал Лемана в Берхтесгаден и снова стал угрожать «этой профессорской персоне» (как слышали, позже Леман говорил на древнегреческом в американском лагере для интернированных лиц) самыми суровыми дисциплинарными наказаниями. К счастью, говорит Леман, там присутствовал Йодль, и он успокоил Кейтеля. Так что Леману было позволено уйти и подготовить новый приказ, который оставлял бы за военными судами крупицу самостоятельности в случаях советского гражданского сопротивления.

Такова была история Лемана, но его показания на процессе над ОКВ выявили, что он был так запуган Кейтелем в Берхтесгадене, что не оставил судам никакой самостоятельности вообще. И Франц Гальдер, и Ойген Мюллер — генерал при Браухиче для специальных поручений — пытались уговорить Лемана подготовить пункт, который, по крайней мере, оставлял судам право выносить решение в случаях, которые не очевидны на первый взгляд. Но Леман отказался это делать. Он заявил, что, если советские граждане будут оправданы военным судом, это придется зарегистрировать и что такие случаи могут привлечь внимание Гитлера, как это уже происходило в нескольких эпизодах во время Польской кампании. Еще одно вмешательство Гитлера может означать конец военным судам, так что для того, чтобы защитить их существование, Леман не дал им права голоса в этих вопросах. В приговоре американского трибунала в Нюрнберге говорится, что Леман пожертвовал невинными жизнями, чтобы спасти военные суды от гитлеровской критики. Он был приговорен к семи годам заключения, что фактически для него это означало освобождение в конце 1950 г.

Черновой вариант Лемана был разослан Кейтелем 14 мая. Двадцать три экземпляра, подписанные обладающим глубокими знаниями историком Куртом фон Типпельскирхом, достигли канцелярий начальников департаментов, включая адмирала Канариса и полковника Хассо фон Веделя, руководителя пропаганды армейских вооруженных сил. Хотя этот приказ и приостановил на неопределенное время полномочия военных судов в отношении гражданских правонарушений в Советском Союзе, он предусматривал последующую организацию гражданских судов. А пока подозреваемые должны были задерживаться без всякой причины и дожидаться судебного разбирательства, будь то гражданское или военное. Военные трибуналы не должны были растрачиваться на советских граждан или партизан, чья судьба должна решаться любым германским офицером, имеющим звание, эквивалентное командиру батальона. Эти офицеры могли приказать применение коллективных карательных мер против целых сообществ людей. С другой стороны, они не были обязаны привлекать к суду своих собственных солдат за преступления против граждан, и они должны были собирать военный трибунал только в тех случаях, когда это преступление угрожало дисциплине. Эта часть приказа была усилена распоряжением Кейтеля от 29 декабря 1942 г., которым запрещалось подтверждение любого приговора военного трибунала, который был вынесен в связи с действиями против партизан.

«Рассматривая в суде преступления такого рода, необходимо держать в уме, что большевистское влияние несет ответственность за все проблемы Германии, начиная с коллапса 1918 г. Судьи обязаны быть суровыми в случаях, когда преступления являются симптомами мятежа, но менее суровыми, когда речь идет лишь о бессмысленном уничтожении имущества, которое может иметь неблагоприятное воздействие на это подразделение».

16 июля в Ангербурге (Восточная Пруссия) на совещании с Герингом, Кейтелем, Розенбергом, Ламмерсом и Борманом Гитлер заявил, что Сталин приказал разжечь огонь партизанской войны в тылу германского фронта. «Эта партизанская война даже дает нам некоторое преимущество. Она позволяет нам стереть с лица земли каждого, кто нам противостоит». И спустя шесть дней Гитлер приказал Кейтелю разослать приказ о юрисдикции плана «Барбаросса» еще более широкому списку лиц, добавив знаменательный пункт. Отныне командиры не должны были обращаться в гестапо за помощью. Они должны были сами принимать «уместные драконовские меры». 27 ноября, однако, Кейтель засомневался и приказал, чтобы все, кроме командующих армиями, уничтожили свои копии этого приказа, который, однако, остался в силе.

Фактически приказ о юрисдикции плана «Барбаросса» оставался в силе в течение всей войны. Он стал хартией германского солдата в антипартизанской войне. Приказ был утвержден Гитлером в тот момент, когда ожидалось, что кампания будет короткой, и организованного сопротивления за линией фронта не предусматривалось. Советские соединения численностью с дивизию и даже с армейский корпус (к сожалению, не только корпуса, но и целые армии, и даже несколько армий. — Ред.) укрывались в огромных лесах в тылу германского фронта. Но приказы о юрисдикции «Барбароссы» должны были применяться к ним и к их помощникам из гражданского населения. В главе, посвященной партизанской деятельности, прослеживаются некоторые детали жизни этих гражданских помощников, в большинстве своем жителей деревень, которые были вынуждены кормить и давать приют советским вооруженным отрядам. Согласно приказу, их могли убить в массовом порядке по приказу любого офицера в ранге командира батальона. Многочисленные боевые рапорты даже в июне 1943 г. показывают, что их в течение войны действительно убивали таким образом и часто многими тысячами сразу. Приказ о комиссарах обрел мировую известность как выражение нового устава варварства в войне. Приказ о комиссарах стал оправданием повальных убийств военнопленных, а приказ о юрисдикции «Барбароссы» оправдывал уничтожение гражданского населения.

Как мы уже видели, Кейтель издал первоначальный приказ о юрисдикции «Барбароссы» 14 мая 1941 г., в то время как Браухич издал приказ о комиссарах 8 июня. В пределах этого промежутка времени, 24 мая, Браухич сделал жест, который, как он утверждал, выполнял его обещание командующим армиями свести на нет распоряжения Гитлера. Этот жест принял форму дополнения к приказу о юрисдикции, и он носил название «Поддержание дисциплины». Разосланный вместе с первоначальным приказом Кейтеля в не менее чем 340 армейских формирований и управлений, этот так называемый приказ о поддержании дисциплины был представлен как комментарий к пожеланиям фюрера с целью избежать расходования людей на операциях прочесывания. В комментарии подчеркивалось, что директивы Гитлера действительно касаются серьезных случаев мятежей и что очень важно не «допустить того, чтобы войска стали неуправляемыми» — слова Гитлера. Любой отдельно взятый солдат не должен действовать по отношению к гражданскому населению так, как он лично считает нужным. Он обязан подчиняться приказам своих офицеров.

Поскольку офицерам уже было сказано вполне конкретно, что они могут расстреливать кого им заблагорассудится, трудно разглядеть, как требование Браухича по поддержанию нормальной дисциплины в воинских частях могло воздействовать на исполнение приказов Гитлера, даже в самой малейшей степени. На деле же, присовокупив издание приказа о юрисдикции, разосланного не менее чем 340 командирам, к инструкциям подвергать обычным наказаниям по законам военного времени за мелкие правонарушения, Браухич, вероятно, предполагал, что незначительное правонарушение означает то, что несколько выходит за рамки приказа. Так, по крайней мере, это было понято одним из командиров — Карлом фон Рокесом из тылового района группы армий «Юг». Фон Рокес считал, что приказ о поддержании дисциплины облекает его правом принимать решение, а что солдаты, например, расстрелявшие по собственной инициативе евреев, должны получить привычные шестьдесят суток за нарушение субординации.

Следует помнить, что Браухич клялся в Нюрнберге, что отменил приказ о комиссарах. И тем не менее приказ о поддержании дисциплины недвусмысленно говорит, что вскоре будут даны инструкции об обращении с политическими функционерами — которые действительно появились под собственной подписью Браухича 8 июня. Наконец, можно заметить, что, пока приказ о юрисдикции «Барбароссы» неоднократно повторно издавался Кейтелем, дополнение Браухича, чего бы оно там ни стоило, снова уже не появилось. Но, совершенно поставив полевых командиров в тупик своими противоречивыми инструкциями, Браухич счел необходимым прояснить ситуацию. Точно так же, как у Кейтеля в ОКВ был генерал Рейнеке для решения административных вопросов, так и у Браухича был свой Ойген Мюллер в качестве генерала по особым поручениям. В Нюрнберге эта весьма туманная личность была ключевым свидетелем против Рейнеке, который, в свою очередь, показал, что Мюллер шпионил за ним от имени партии. 11 июня 1941 г. Мюллер продемонстрировал, что как политический генерал он может так же справляться с делами, как и Рейнеке. Он собрал аудиторию из офицеров разведки и судей — адвокатов от командования каждой армией и выступил перед ними в Варшаве. Речь его фактически была в защиту приказа о комиссарах. «Один из врагов должен умереть. Не щадите носителя чуждой идеологии, а убейте его». Что касается приказа о юрисдикции, по которому сейчас было такое замешательство, Мюллер выдвинул собственное предложение. Незначительные случаи неподчинения советских граждан не стоит наказывать расстрелом. Гражданских лиц можно высечь; русские сами делали это, когда оккупировали часть Восточной Пруссии в 1914 г. Тут действительно был прецедент, и при этом прямо из войны ХХ в.

Легко заметить, почему Ойген Мюллер, подчиненный Браухича, должен был докладывать людям из Ic (офицеры службы разведки при штабах дивизии и выше). Это были люди, с которыми специальные команды СС и СД были обязаны поддерживать самый постоянный контакт по условиям протокола между Гейдрихом и Вагнером. Учитывая пожелание, люди Ic были в состоянии пресечь деятельность отрядов специального назначения, недостойно ведущих себя. Они могли это сделать, постоянно докладывая о них соответствующим командующим армиями и командующим тыловыми районами. Примерно за неделю до обращения к ним Ойгена Вагнера Ic были на Бендлерштрассе, прежнем здании военного министерства, где соглашение было объяснено через Вагнера, Гейдриха и их собственного шефа Канариса. Присутствовавший там Шелленберг показал в Нюрнберге, что на это совещание были приглашены даже дивизионные Ic и что Ic командования армиями загадочно оставались здесь после окончания совещания в течение нескольких дней. Шелленберг полагал, что это было сделано для того, чтобы сообщить им самый секретный из всех приказов, неписаный приказ, по которому командам и службам СС и СД было разрешено устраивать акции истребления евреев на оккупированной территории Советского Союза без помех со стороны вермахта. Шелленберг также предполагал, что именно через Ic командующие группами армий и армиями были уведомлены об этом неписаном приказе.

Несмотря на поразительную пассивность этих командиров во время избиения евреев в России, история Шелленберга вызывает сомнения. Хоть он и был оправдан по этому пункту, обвинение в соучастии в кровавых расправах над евреями висело над самим Шелленбергом, когда он подписывал это письменное показание под присягой. В приписываемых Шелленбергу посмертных мемуарах есть намек, что неписаный приказ был передан Вагнеру на совещании с Гейдрихом в апреле 1941 г. — но только после того, как невиновный Шелленберг вышел из комнаты, из которой, как он увидел, через полчаса появился Вагнер, лицо у которого было краснее обычного. Если бы Гейдрих сообщил истину Вагнеру так рано днем, то наверняка там была клятва в сохранении тайны. В целом командующим армиями можно верить, когда они заявляют, что узнали о приказах истреблять евреев после того, как эти побоища начались.

И все же был единственный промах со стороны Ic, не воспользовавшихся своим преимуществом по соглашению между Гейдрихом — Вагнером, хотя нам неоднократно говорили, как абвер неизменно противостоял партийным экстремистам. Ic имели возможности потребовать полных «отчетов о боевых действиях» от команд, занятых уничтожением, функционировавших в их районе. Массы таких докладов сохранились в дополнение к досье, связанным с резней, которые были составлены для адмирала Канариса. И тем не менее ни одна кровавая расправа над евреями в тыловых районах, находящихся под военным управлением, не была предотвращена вмешательством либо Канариса лично, либо офицеров Ic его организации (абвера).

Действительно, Канарису приписывают некую туманную форму оппозиции, например, это делает Фабиан фон Шлабрендорф. С другой стороны, есть позитивные доказательства того, что тайная полиция (гестапо) признавалась в сотрудничестве в этом вопросе с собственной полицейской организацией Канариса — тайной полевой жандармерией. Похоже, тайная полевая жандармерия сотрудничала с гестапо как в исполнении приказа о комиссарах, так и неписаного приказа о расовых убийствах. Приходится заключить, что Ic были безразличны к деяниям эйнзацгрупп, поскольку они не причиняли беспокойств в районах боевых действий. У них не было причин думать иначе, чем ОКВ и ОКХ. Самого Гальдера на Нюрнбергском процессе спросили, не считает ли он убийства тысяч людей беспокойством, достаточным для того, чтобы главнокомандующий воспользовался своими полномочиями для вмешательства в соответствии с соглашением Гейдриха — Вагнера. Гальдер ответил: «Не могу себе представить, чтобы это в действительности представляло помеху в оперативном смысле».

Точно так же думали все трое командующих группами армий, которые присутствовали у Гитлера 30 марта. В конце октября 1941 г., похоже, фон Бока упросили его штабные офицеры убрать эйнзацгруппы из его тылового района после массового убийства 7000 евреев в Борисове — городе, находившемся совсем близко от его собственной ставки. Эта бойня, не самая большая в ряду таких событий, была тщательно изучена абвером, чьи доклады были переданы на рассмотрение в штаб фон Бока. Но, несмотря на все мольбы своих офицеров, фон Бок резко ответил, что, если использовать силу против подразделения СС, это станет фактически гражданской войной. Самое большое, что он предпринял, это отправил меморандум Гитлеру в отношении «этих неслыханных преступлений». Тем не менее сменщик фон Бока фон Клюге не колебался, приказав той же самой эйнзацгруппе покинуть прифронтовой район в мае 1942 г., когда в докладе из 4-й армии заявили, что эйнзацгруппа представляет угрозу безопасности.

Безразличие штабных офицеров и офицеров разведки было не повсеместным, и оно могло быть менее парализующим, когда дело касалось военных операций, но за этим стояли девять лет террора со стороны партии, от которого у офицерского корпуса не было иммунитета. Таким образом, не надо думать, что адмирал Канарис пришел в ужас от этих событий или что он был шокирован убийством военнопленных, которых вытаскивали из лагерей армии люди из гестапо под туманными предлогами приказа о комиссарах и протоколов Вагнера — Гейдриха. Но по массовым убийствам евреев Канарис продолжал вести свое досье, ничего не предпринимая, в то время как его хоть какое-то вмешательство в уничтожение пленных было нерешительным и недостаточным.

Если мы поверим его главному биографу, Канарис предупредил офицеров разведки вскоре после первого выхода приказа о комиссарах, что приказ о фильтрации — ловушка для того, чтобы вовлечь вермахт в ненавистные всем злодеяния СС и тем самым сделать все будущее сопротивление вермахта СС невозможным. Это нельзя назвать неверной оценкой ситуации. И все же Канарис ничего не делал в течение как минимум двух месяцев, фактически до середины июля. До того момента, как можно было найти предлог для вмешательства, тысячи советских военнопленных-мусульман, главным образом крымских татар, захваченных на фронте группы армий «Юг», были изъяты из лагерей для военнопленных и убиты спецгруппами по проверке благонадежности под тем предлогом, что они были «обрезанными евреями». Эта ошибка обеспечила брешь в защите приказа о фильтрации, поскольку Гитлер сам приказал, чтобы национальным меньшинствам оказывалось предпочтительное обращение — хотя и не такого вида. Инициатива по выходу из этой путаницы пришла, однако, не от Канариса, а от Общего управления ОКВ (AWA), где генерал-майор Герман Райнеке занимался всеми вопросами, касающимися военнопленных.

К 15 июля 1941 г. прошло три месяца с заключения соглашения между Гейдрихом и Вагнером, но все еще никаких правил фильтрации не было разработано. В этом вопросе 6-е управление РСХА, внешняя СД (разведка), было обязано действовать совместно с абвером. Тем самым Канарис оказался на виду, и Райнеке пригласил его в свою канцелярию, чтобы переговорить с Мюллером — шефом 4-го управления РСХА (гестапо). Не будем преувеличивать достоинств Канариса, но факт, что он лично не пошел, а послал туда вместо себя австрийского бригадира Эрвина Лахузена, начальника отдела «Абвер II». Абшаген говорит, что это произошло по причине глубокой нелюбви Канариса к Райнеке, мелкому партийному деятелю, и к Генриху Мюллеру, одиозному полицейскому. Личная антипатия — это плохое оправдание для воздержания от личных действий. Однако Абшаген не только пространно говорит об ужасной личности Мюллера, но и открыто признает, что его герой боялся этого человека. На допросе в Нюрнберге Лахузен старательно уклонялся от этой темы. Он назвал другую причину, которую Канарис ему представил, объясняя, почему не встретил Мюллера: «Как начальник отдела, он не мог вести разговор так же открыто, как я, потому что, благодаря моему подчиненному положению, я мог использовать более крепкие выражения». В соответствии с этой замечательной логикой было бы все же лучше послать к Мюллеру свою конторскую уборщицу, но сторонники идеи «великого Канариса», вроде Абшагена и Лахузена, видят в таком ходе мыслей тонкость куда более глубокую, чем все, что может сверкнуть в нормальном нордическом черепе.

Лахузен прибыл в канцелярию Райнеке, снабдил того двумя строчками аргументов, которые должны были обеспечить его «золотым мостиком» для преодоления возражений Мюллера. Были собраны доказательства, чтобы продемонстрировать, что уже менее чем через четыре недели после начала наступления на Советский Союз германские войска будто бы подавлены (чего не было, того не было. — Ред.) зрелищем публичных массовых казней евреев и подозреваемых лиц. Также были получены доказательства, что русские уже знают о фильтрации лагерей для военнопленных и что это усиливает их волю к сопротивлению. Последнее, к сожалению, было недостаточно сильным аргументом, потому что на 15 июля 1941 г. определенно не было признаков, что русские не желают сдаваться. Сотни тысяч солдат Красной армии уже попали в плен, и примерно четыре миллиона сдадутся к концу этого года (в течение 1941 г. попало в плен и пропало без вести 2 335 482 военнослужащих Красной армии и Военно-морского флота плюс 500 тыс. военнообязанных, не зачисленных в списки войсковых формирований. Из этого общего числа 500 тыс. можно считать погибшими в боях. Следовательно, в плен попало около 2,4 млн военнослужащих. — Ред.). Поэтому Мюллер легко отразил этот аргумент. Что касается массовых казней, он предложил издать приказ, предусматривающий, чтобы они проводились в глухих местах, подальше от поселений, — приказ, который легко выполнить в такой стране, как Советский Союз. Что касается Райнеке, он отказался от «золотого мостика». В течение всего совещания он вел себя как эхо Мюллера, заявляя, что немецкие штабные офицеры все еще пребывают в «ледниковом периоде», а не в нынешнем веке национал-социализма. Райнеке также обрисовал приказы, которые он собирается издать в ближайшем будущем для особого обращения с советскими военнопленными, подчеркивая важность хлыста и необходимость постоянного применения огнестрельного оружия. Ни Мюллер, ни Райнеке не уточнили правил для селективного уничтожения людей. Агенты тайной полиции должны руководствоваться единственно внешним еврейским видом либо уликами от более высоких органов разведки при определении двух основных контингентов для казней. Лахузен повернулся к Мюллеру и спросил: «Скажите мне, согласно каким принципам происходит этот отбор? Вы это определяете по росту этого человека или по размеру его обуви?»

О Мюллере мы уже говорили. Если он был менее чем одаренным человеком, возвеличенным своим постом (он был типичным полицейским, прошедшим весь путь с самого низа служебной лестницы. В Первую мировую он был военным летчиком. Награжден Железным крестом 2-го класса. — Ред.), то же самое можно сказать и о Германе Райнеке. Этой личности было суждено стать властелином и хозяином пяти с половиной миллионов военнопленных из Красной армии (всего попало в плен и пропало без вести 4559 тыс. советских военнослужащих. Кроме того, пропало без вести 500 тыс. военнообязанных (по пути в воинские части), не зачисленных в списки войск. — Ред.), из которых почти четыре миллиона умерли (из германского плена (а также из числа пропавших без вести) не вернулось 2 283 300 человек. — Ред.), притом в значительной мере по причине его личной злобы. И хотя Райнеке не жевал битое стекло и не пил из черепов, но летом 1941 г. это был прирожденный канцелярист — генерал-майор с зауряднейшей трудовой биографией. Если бы Райнеке провел свою войну, как он наверняка мог это сделать, занимаясь армейским обмундированием, тогда он не закончил бы карьеру в тюрьме для военных преступников в Ландсберге, из которой вышел на свободу в 1957 г. чуть ли не последним из ее обитателей.

Все началось в 1938 г., когда в возрасте пятидесяти лет Райнеке полковником очутился в резервном списке с менее всего воодушевляющим занятием — руководство Иберо-Американским институтом в Берлине. Чехословацкий кризис оживил его надежды стать генералом, но Мюнхен (Мюнхенский сговор Англии и Франции с Германией и Италией за счет Чехословакии. — Ред.) с его иллюзорными обещаниями всеобщего мира, казалось, положил конец этим надеждам навсегда. Однако еще существовала перспектива даже для солдата, столь лишенного блеска, как Райнеке. Военная революция февраля 1938 г. создала структуру, известную как ОКВ (Верховное главнокомандование вермахта), чтобы заменить старое военное министерство. Вместо фон Бломберга, популярного министра и фельдмаршала, там появился некий Вильгельм Кейтель, существовавший лишь для того, чтобы получать от Гитлера приказы. При правлении Кейтеля ОКВ стало кастой, отделившейся от армии, кастой, в которой военная репутация стоила мало. (Автор сильно преувеличивает. — Ред.) Теперь уже Райнеке согласился с достоинствами национал-социалистической партии, которую он игнорировал в дни, когда она не предлагала ключей к продвижению в военной карьере. Вскоре после Мюнхенского соглашения (сентябрь 1938 г.), в ноябре 1938 г., он прочел лекцию, в которой излагался план формирования обязательных курсов политического обучения во всех родах войск. Сказать по правде, идеи Райнеке не принимались до декабря 1943 г., когда он стал начштаба национал-социалистического руководства вермахтом; но эти идеи очень пришлись по душе Кейтелю, и в течение нескольких недель после своего доклада Райнеке был принят в состав ОКВ. Ему было поручено Общее управление ОКВ (AWA) — занимающееся всем, что не связано с боевыми операциями. Общее управление ОКВ занималось армейскими детскими приютами, пенсиями, ассоциациями заботы о ветеранах и прочим. К сожалению, оно также занималось и делами военнопленных.

Это была мрачная должность, и на своем судебном процессе Райнеке объяснял, как часто он пробовал уйти в отставку. Его настоящие амбиции находились в другой сфере. И это не случайное совпадение в истории, а часть серьезного преднамеренного преступления, когда человек, играющий вторую после Гейдриха и Мюллера роль в истреблении советского политического руководства среди захваченных в плен бойцов Красной армии, в то же время занимается созданием системы «политических комиссаров» в германской армии. До декабря 1943 г. Райнеке называли «маленький Кейтель», но с этого времени и впредь он становится «главным политруком» (Oberpolitruk). Его партийная деятельность создала ему репутацию, далеко выходящую за рамки кабинетного генерала. Он любил сиживать в качестве юридического советника судьи на заседаниях «народных трибуналов». Там он помогал выносить смертные приговоры людям, которые сплетничали в трамваях, и не бросающуюся в глаза фигуру генерала Райнеке можно разглядеть в знаменитом документальном фильме о суде над заговорщиками июля 1944 г. С самого начала своей новой карьеры Райнеке сделал ставку на Мартина Бормана, который на протяжении всей войны планировал превратить партийную канцелярию в более мощное оружие, чем СС и ее гестапо, и которому в конце концов это удалось, когда было уже слишком поздно, чтобы это имело значение.

Офицеры организации «Национал-социалистическое руководство» (NSFO) Райнеке стали, по существу, агентами Бормана, этой единственной по-настоящему комиссарской фигуры в нацистской иерархии, в то время как патронаж Бормана сделал Райнеке влиятельным человеком, практически наравне с романистом Эрихом Двингером, который приложил немало усилий, чтобы встретиться с Райнеке на каком-нибудь коктейль-приеме в августе 1942 г., и верившим, что Райнеке-«Фуше» (ассоциация с известным циничным политиком Жозефом Фуше (1759–1820), начинавшим священником, ставшим революционером-якобинцем (совершив чудовищные злодеяния), затем участвовавшим в перевороте 9-го термидора, затем в перевороте Наполеона, затем изменившим и Наполеону, снова вставшим на его сторону в 1814 г. и снова изменившим. — Ред.) видится с Гитлером каждый день. На деле же Райнеке разговаривал с Гитлером лишь один раз в жизни, но в июле 1941 г., когда управление NSFO рассматривалось как последняя надежда в борьбе с падением морали в вермахте, и он стал генерал-лейтенантом.

Лахузен, должно быть, оставил канцелярию Райнеке на Шернбергштрассе в тот июльский день 1941 г. с ощущением, что в руках этой посредственной и отталкивающей личности находятся жизни неисчислимых масс людей. Он много раз разговаривал на эту тему с Мюллером и Райнеке, и в одной из бесед, видимо, обсуждался вопрос клеймения военнопленных. Но Мюллер держал свое слово. В пространной инструкции, которую он издал 17 июля 1941 г., предписывалось проводить казни как минимум в полукилометре от лагерей для пленных. Огромная важность этой инструкции, разосланной в 340 экземплярах, состояла в том, что она освобождала комендантов лагерей от ответственности за фильтрацию (проверку благонадежности) пленных. Коменданты в этой инструкции информировались, что тайная полиция специально обучена этой задаче. Группы специального назначения могли воспользоваться услугами заслуживающих доверия пленных, например немцев из республики немцев Поволжья.

Вероятно, большой роли не играло, были те информаторы коммунистами или нет, хотя впредь уже не считалось достаточным одного информатора для разоблачения «политических, преступных или в некотором смысле нежелательных элементов». В конце сентября или октября, когда операции фильтрации были распространены и на лагеря для военнопленных в Германии, Мюллер был даже еще более тактичен, чем в своем первоначальном предприятии. Были подготовлены правила для перевода отфильтрованных пленных в концентрационные лагеря, подальше от военной юрисдикции. Здесь все было организовано, и казни могли происходить только после того, как в главной канцелярии гестапо были подписаны разрешения на это.

8 сентября Райнеке, наконец, разослал свод правил, которыми должны были руководствоваться на местах в обращении с советскими военнопленными, и там же повторялись инструкции в отношении методов фильтрации. Они побудили Канариса на совершение своего второго и последнего из умеренных вмешательств. 15 сентября он отправил Райнеке меморандум, подготовленный Хельмутом Джеймсом фон Мольтке (1907–1945) — экспертом абвера по международному законодательству. Это был тот самый героический юный Мольтке — внучатый племянник знаменитого фельдмаршала (воевавшего в 1866 и 1870–1871 гг.), который был казнен после провала заговора против Гитлера в июле 1944 г. С меморандумом Мольтке Канарис прислал два приложения. Они состояли из правила Райнеке и самых последних советских положений в отношении военнопленных, которые были опубликованы не далее как в июле 1941 г. Тогда меморандум предназначался для того, чтобы показать, что общепринятые методы войны в отношении военнопленных нельзя считать отмененными лишь на том основании, что Советский Союз не является участником Женевских конвенций 1929 г. Тут следовал аргумент, который был явно обращен к Гитлеру. В документе утверждалось, что ни немцы, ни русские, скорее всего, не будут действовать на фронте в рамках своих соответствующих декретов. Эти законы в обоих случаях были изданы для внутреннего, домашнего употребления. Если советская пропаганда сможет обратить внимание на то, что советские правила в отношении военнопленных — более гуманные, чем германские, то германский престиж в среде советских коллаборационистов наверняка будет уничтожен. И к тому же будет невозможно протестовать в случае плохого отношения к немецким военнопленным со стороны русских.

Как рассказывал сам Кейтель, он немедленно выразил свое согласие. В то же время он предложил Гитлеру, чтобы часть правил, разработанных Райнеке, которая касалась фильтрации нежелательных элементов силами СД, была отменена. Необходимо держать в уме, что в этот момент, в середине сентября, количество казней по правилам фильтрации достигло пятизначной цифры в одной лишь Германии. Но Кейтель был не в состоянии переубедить Гитлера. Как изложил это Кейтель, «фюрер сказал, что мы не можем ожидать, что с немецкими военнопленными будут обращаться в соответствии с Женевской конвенцией или международным законом, и мы никак не сможем это расследовать». Поэтому приказ остался в силе, а Канарис получил свой меморандум обратно с замечаниями Кейтеля на полях.

Удивительно, что Кейтель рассказывал эту историю, зная, что его собственные письменные замечания были в распоряжении суда. На следующий день они были зачитаны советским обвинителем и были противоположностью комментариям человека, одобрившего меморандум Канариса. Против возражений Канариса по тому поводу, что директивы по фильтрации не были посланы ни в одну инстанцию вермахта, он написал слова «весьма целесообразно», а к замечанию, что результаты фильтрации нельзя проверить, он добавил «вовсе нет». Наконец, он небрежным почерком добавил постскриптум:

«Эти возражения возникают из военной концепции рыцарского ведения войны. Мы здесь имеем дело с уничтожением философии мирового масштаба, и поэтому я одобряю такие меры и санкционирую их. Кейтель».

Конечно, Кейтель объяснял, что он написал только то, что Гитлер приказал ему написать, но это объяснение утратило свою силу, когда он признался, что приказ о массовых репрессиях, который он издал в тот же день после того, как представил меморандум Канариса, оправдывался обнаружением факта убийства германских пленных во Львове. Документ Канариса, возможно, был самым гибельным во всем досье, которое привело Кейтеля к виселице, и он же наделил Канариса посмертными лаврами героя. Но что сделал Канарис, когда получил свою памятную записку обратно?

Борьба против приказа о комиссарах как таковая теперь перешла к трем фельдмаршалам, командовавшим группами армий, воевавшим на территории Советского Союза. Видимо, фон Лееб был значительно активнее в этом вопросе, чем фон Бок, чей главный интерес в памятной записке, подготовленной для него фон Тресковом, был в ее смягчении перед тем, как она дойдет до Гитлера. Дожив до шестидесяти четырех лет и получив дворянство от кайзера Вильгельма II в Первую мировую войну, Фридрих Риттер фон Лееб считался генералом старой школы. (Он был освобожден в конце судебного процесса над ОКВ в октябре 1948 г. как отсидевший свой трехлетний срок заключения. Умер в мае 1956 г. в возрасте 79 лет.) Ульрих фон Хассель считал его возможным членом военного заговора против Гитлера. Но в этом сентябре 1941 г. Хассель списал Лееба как «археологическую окаменелость». По своему собственному признанию во время процесса над ОКВ в 1948 г., фон Лееб был абсолютно запуган Гитлером, которого он называл «демоном, дьяволом». Лееб был убежден, что если бы Гитлеру хоть как-то попробовали перечить после этого знаменитого доклада 30 марта, то и он, и Рундштедт, и фон Бок и Браухич были бы отправлены в концентрационный лагерь. Тем не менее в июле и сентябре Лееба в его ставке возле Каунаса однажды посетил Браухич и дважды Кейтель, и он смог убедить их передать Гитлеру новую служебную записку, подписанную всеми тремя командующими группами армий. Этот меморандум был составлен Ойгеном Мюллером и представлен на ежедневном военном совещании у Гитлера, где 25 сентября велось обсуждение положения на фронте. Был добавлен новый аргумент, а именно то, что власть политкомиссаров в Красной армии не была бы столь сильной, если бы эти люди не столкнулись с неизбежностью казни после пленения. Гитлер не только отверг этот меморандум, но Браухич был вынужден издать новые инструкции своим полевым командирам с подтверждением правил проверки благонадежности военнопленных. Как раз этот циркуляр, разосланный за подписью Вагнера 7 октября, и содержал пересмотренные правила казней от Мюллера, то есть от гестапо. Верховное главнокомандование подтвердило, что казни должны проводиться, не привлекая внимания и как можно дальше от лагерей для военнопленных. Но в любом ином отношении это было тем же самым предписанием, что и прежнее.

Не было оснований ожидать, что Гитлер изменит свои решения в тот день 25 сентября, когда ему была передана эта служебная записка. Его армии окружили Ленинград (немцы блокировали Ленинград с суши, выйдя к Ладожскому озеру 8 сентября. — Ред.), и они вот-вот войдут в Киев (Киев был оставлен Красной армией 19 сентября. — Ред.). Через каких-то несколько дней должен начаться штурм Москвы (битва за Москву началась 30 сентября. — Ред.), и блицкриг должен завершиться победой до наступления зимы. В руках Гитлера находилось свыше одного миллиона советских пленных, а у Сталина — несколько тысяч пленных немцев. Поэтому проблемы ответных мер возмездия всерьез не рассматривались. Фильтрация и казни советских пленных продолжались, и сейчас эти меры применялись к больным и инвалидам просто потому, что они были больными и инвалидами: разрешение на действие, не входившее в первоначальный приказ о комиссарах.

Начиная с 8 июня, когда первоначальный приказ был издан Браухичем как закон, было не менее трех приказов о правилах фильтрации военнопленных. Это приказы Мюллера (гестапо) от 17 июля, Райнеке от 8 сентября и подтверждение их обоих за подписью Браухича 7 октября. И все равно в лагерях для военнопленных царил полный хаос. В конце августа, когда «проверка», проведенная тайной полицией в лагере, разбитом в городской тюрьме Минска, привела к тому, что были выбраны 615 человек, никакого более ясного описания для жертв не было найдено, кроме того, что это были «расово второстепенные элементы». Даже не предполагалось, что это были евреи или коммунисты. 15 ноября еще восемьдесят три жертвы из трудового лагеря в Могилеве были охарактеризованы в такой же манере. Примерно в то же время татарские пленные в лагере в Николаеве чудом избежали той же участи, и это происходило в тот самый момент, когда татары в Крыму приветствовали германские войска. В восточном министерстве Отто Брайтигам с горечью комментировал эти события в длинном меморандуме, который он послал Розенбергу в следующем феврале. В мае 1942 г. самым невероятным образом ему удалось поговорить с Гитлером на эту тему. Но к этому времени политика уже установилась. Теперь по расовым причинам должны были уничтожаться только евреи.

В офицерских лагерях, где, скорее всего, можно было обнаружить партийных работников, при правилах Мюллера — Райнеке царил абсолютный ад. Самый большой лагерь находился в Хаммельбурге, Бавария. В то время когда большинство пленных красноармейцев все еще содержались на оккупированной территории Советского Союза, Хаммельбург был частично резервирован для пленных генералов и таких известных лиц, как, например, майор (капитан. — Ред.) Яков Джугашвили, сын Сталина от первого брака (Яков Сталин (1907–1943) — сын И. В. Сталина от его первой жены Екатерины Сванидзе (1885–1907), умершей, когда Якову было полгода, от тяжелой болезни. — Ред.). В ноябре управление гестапо Нюрнберга направило в Хаммельбург гражданского инспектора. Этот человек, Пауль Олер, после войны давал показания, что среди пленных обнаружил массу так называемых доверенных агентов. По своим собственным оценкам, Олер обследовал 15 тыс. пленных офицеров. Около 500 человек были отделены, а потом на грузовиках увезены в концентрационный лагерь Дахау, где были расстреляны. Некоторые пленные генералы начали строить некие дьявольские планы. Пленный военный юрист Красной армии по имени Мальцев создал Российскую социалистическую народную партию. Приняв программу партии, когда-то разработанную русскими эмигрантами в Харбине, Маньчжурия, этот план получил поддержку гестапо, которая использовала людей Мальцева для розыска евреев и активных коммунистов. В конце концов, два генерала — Трухин и Благовещенский — отошли от этой группы и под прикрытием Отдела пропаганды вермахта помогли сформировать Национальную освободительную армию (оба генерала были повешены в июле 1946 г.) (1 августа. — Ред.).

Но если подавляющее большинство старших офицеров в Хаммельсбурге отказывались от свободы такой ценой, то делали это потому, что сами видели и знали на своем опыте, как управляется лагерь — путем доносов и убийств по правилам Мюллера — Райнеке.

В конечном итоге доносчиков тоже убивали. Служили ли они в военной разведке СД или просто в ее расстрельных командах — все равно они знали слишком много. Многие доверенные агенты были выбраны фильтрационными командами для диверсионной работы за советской линией фронта — в предприятии, известном как «Операция „Цеппелин“». Это было хобби Вальтера Шелленберга.

Под тем или иным предлогом казни, следовавшие за процессом выявления благонадежности, достигли гигантских размеров, и лишь малая часть жертв была причастна в каком-то смысле к советской политике. Список, составленный в администрации Райнеке на 1 мая 1944 г., упоминает о 473 тыс. человек, уничтоженных при нахождении под стражей ОКВ в Германии и Польше. Неуказанная часть другого полумиллиона пропавших людей списана как ликвидированные при нахождении в руках Главного командования сухопутных сил (ОКХ) на оккупированной советской территории. Однако очевидно, что массовые казни после фильтрации практически прекратились в феврале 1942 г., когда дали о себе знать потребности Геринга в русской рабочей силе, а вермахта — в наемниках и вспомогательных подразделениях, несмотря на сопротивление Гиммлера и Гейдриха. Наконец, приказ о комиссарах стал мертвой буквой, когда Гитлер сам одобрил планы создания Русской освободительной армии (однако все еще оставался в своде законов). В июне 1943 г. Курт Цейцлер, в сентябре 1942 г. сменивший Гальдера на посту начальника Генерального штаба сухопутных войск, превратился в несколько охладевшего и ненадежного сторонника вербовки русских дезертиров. Цейцлер считал приказ о комиссарах очень серьезным препятствием, но, вероятно, потому, что было опасно признавать, что этот приказ по-прежнему существовал, и он не сумел переубедить Гитлера отменить его.

До самого конца войны СД никогда не теряла права изъять любого, кого пожелает, из лагерей для военнопленных.

Хотя это право после февраля 1942 г. осуществлялось только по просьбе комендантов лагерей, последние часто были куда более рьяными сотрудниками, чем фронтовые командиры, чья степень молчаливого согласия с эйнзацгруппами и зондеркомандами оставалась спорным вопросом, затуманенным взаимными политическими обвинениями и кастовым духом, честью мундира.

Браухич заявил, что не знает случаев выполнения приказа о комиссарах военнослужащими вермахта. Исследование данной темы показывает, что Браухич лгал, но многие испытывают искушение уклониться от нее, а сравнение с СД считать бесполезным. Во-первых, потому, что самая большая по масштабам бойня в рамках приказа о комиссарах проводилась вовсе не в прифронтовых зонах, а в германских концентрационных лагерях, в которых сотни тысяч советских пленных осуждались на смерть гражданскими службами германского гестапо. Во-вторых, потому, что вермахт и никто, кроме вермахта, нес ответственность за убийства пленных, во много раз большие, чем общее количество жертв приказа о комиссарах и правил фильтрации, а именно из-за нежелания сохранить живыми четыре миллиона пленных. (Цифра погибших военнопленных несколько преувеличена. Не вернулось из плена (включая невозвращенцев и воевавших и погибших на стороне немцев) 2283,3 тыс. чел. из 4559 тыс. пропавших без вести и пленных и 500 тыс. пропавших без вести, не внесенных в списки войск. — Ред.) И все-таки именно этот недостаток, порожденный состоянием рассудка, привел к появлению приказа о комиссарах и сопутствующих директив: состояние разума, не известное до сих пор ни в какой-либо другой войне (на Корейской войне 1950–1953 гг. и во Вьетнаме в 1960-х — начале 1970-х гг. американцы по зверствам намного превзошли вермахт. — Ред.). История операций фильтрации проистекает из общего менталитета, рассматривавшего советских пленных как нечто ниже человеческих существ и наблюдавшего, как они умирают, словно мухи. Фельдмаршалы, верившие 30 марта 1941 г., что смогут обезвредить приказ, не расписываясь на бумаге, недооценили истинную силу многих лет национал-социалистической обработки рядовых солдат.

Никто из командующих армиями или группами армий открыто не выступил, чтобы прекратить действие приказа о комиссарах, кроме составления протестов в ОКВ. Случай Вильгельма Йозефа Франца фон Лееба, самого либерально мыслящего и гуманного (по его приказам Ленинград подвергался варварским артобстрелам и ударам с воздуха. — Ред.) среди трех немецких командующих группами армий, дает наилучшую иллюстрацию того, что произошло. Ведь это факт, что среди документов, служивших свидетельствами в процессе над ОКВ в Нюрнберге в 1948 г., было значительно больше докладов о расстрелах политических комиссаров из группы армий «Север» Лееба, чем из любой другой. В эту группу армий входила 4-я танковая группа (с 1942 г. армия) Гепнера, заявившая о ликвидации 172 комиссаров за первые четыре недели войны. Более «скромные» в этом плане 16-я и 18-я армии на фронте Лееба заявили к декабрю 1941 г. о расстреле 96 комиссаров, Лееб утверждал, что в действительности это очень малая пропорция, потому что только на фронте этих двух армий были взяты в плен 4250 политических комиссаров. Но из перекрестного допроса выяснилось, что 4250 — это только гипотетическая величина. 16-я и 18-я армии взяли в плен 340 тыс. пленных. Лееб предполагал, что в Красной армии один политрук приходится на 90 солдат — абсурдное представление, — отсюда и получаются 4250 захваченных комиссаров. Расстрелять девяносто шесть из них — конечно же это самый успешный саботаж гитлеровских приказов.

Этот аргумент при всем его хитроумии не пришелся по душе Гансу Рейнхардту, который командовал корпусом в 4-й танковой группе (армии) — той, что расстреляла куда больше комиссаров, чем другие. Рейнхардт называл эти цифры фальшивыми с начала до конца. Его начальником был Эрих Гепнер, которого мир лучше знает как лидера заговора июля 1944 г. Если верить Рейнхардту, эти цифры использовались Гепнером, чтобы успокоить верхушку ОКВ и заставить их думать, что приказ выполняется. Фон Манштейн, который тоже командовал корпусом под началом Гепнера, говорит, что Гепнер хотел заявить протест Альфреду Йодлю как начальнику штаба оперативного руководства ОКВ. Тем не менее в отчете о своей деятельности печально известный Франц Шталекер, командовавший эйнзацгруппой, действовавшей на фронте группы армии Лееба, писал Гейдриху, что встретил со стороны Гепнера «тесное и почти сердечное» сотрудничество.

Браухич на допросе вначале уклонялся называть это чудовищной ложью против генерала, которого Гитлер после всего сместил, а потом и приказал повесить. Впоследствии Браухич изменил свое мнение и заявил, что это отрывок относится к сотрудничеству на фронте, где эйнзацгруппа была должна воевать бок о бок с армией. Браухич был не из тех, кто называет вещи своими именами. Если генералы вроде Гепнера смущались, слыша показания такого характера, то кто же нес бо…льшую ответственность за эту ситуацию, чем Браухич?

Да и не мог германский солдат на поле боя быть точнее в своей оценке, что собой представляет политический комиссар, чем команды, занятые фильтрацией в лагерях. Венский журналист Эрих Кох, служивший в дивизии СС «Адольф Гитлер», описывает случай ареста женщины, которая готовила пищу для комиссаров в маленьком городке на Украине. Ее соседи-пленные донесли на нее, что она — переодетый комиссар, и ее казнили. Ее одежду отдали какой-то крестьянке, которая вытащила оттуда 100 тыс. рублей и несколько военных карт с отметками, которые она передала. Похоже, доносчики не лгали. Но задумываешься, сколько настоящих комиссарских поваров могли бы быть не казнены при подобных уликах. Когда после термидора были открыты двери тюрем Французской революции, обнаружили, что там почти не осталось никаких бывших, иностранных агентов или священников. Почти все, кто ожидал гильотину, были заурядными крестьянами в своих блузах, шалях и с узелками. На них донесли их соседи.

Окончательная несуразность приказа о комиссарах проявляется в докладе, который офицер разведки (или Ic) XXVIII корпуса послал в штаб 18-й армии 27 сентября 1941 г. Железнодорожный батальон пожилых советских резервистов был окружен и взят в плен. Среди них был найден спящим на берегу реки седовласый господин академического вида. Он оказался профессором Канаевым, автором книг по истории российской литературы. Вероятно, профессор выехал из осажденного Ленинграда вместе с кинопередвижкой для этих ветеранов. Но так как Канаев был секретарем Литературного института Академии наук, а посему чиновником советского государства, он был отнесен к разряду политических комиссаров и расстрелян. По той же причине можно было бы отобрать члена какого-нибудь британского совета (муниципалитета и т. д.), или помощника режиссера из Ассоциации зрелищных мероприятий для военнослужащих, или лектора из «Британского пути и цели».

Смерть почти четырех миллионов советских военнопленных (преувеличенная цифра. Из числа пленных и пропавших без вести не вернулось (включая перешедших на сторону врага и погибших, а также сумевших эмигрировать; последних — более 180 тыс.) 2283,5 тыс. человек. — Ред.) не являлась частью гитлеровских планов нового вида ведения войны, нацеленной на уничтожение политической системы и образа мыслей. Однако эта гибель являлась логическим и неизбежным следствием этих планов, и она может рассматриваться только на этом фоне. Результаты, произведенные приказами о комиссарах и юрисдикции «Барбароссы», меньше всего публиковались, потому что они преуменьшались не только немцами, но и русскими.

Представление доказательств по советским обвинениям во время международного Нюрнбергского процесса (20.11.1945–1.10.1946) должно было быть тяжелым испытанием для тех, кто был обязан высидеть это до конца. Оно продолжалось шестнадцать дней, это непрерывное чтение страшных выдержек, перемежаемых заслушиванием нескольких советских свидетелей и немногими раздражительными спорами по процедуре. Это досье составило 540 страниц английского печатного перевода, но только десятая часть этого объема занята обвинениями в отношении обращения с военнопленными красноармейцами. Эта пропорция представляет странный контраст с цифрами, с которыми согласились сами немцы, которые показывают, что как минимум 3700 тыс. советских военнопленных умерли в их руках. Помимо немыслимой бойни на полях сражений, это должно означать наибольшую потерю в людях в Советском Союзе, значительно больше, чем истребление евреев, расстрелы подозреваемых партизан или потери через депортацию, возможно, даже больше, чем количество умерших из-за голода, когда обе армии, отступая, выжигали после себя землю.

Если пробраться через эту массу индивидуальных зверств, если попытаться проглотить шаткую, а иногда неточную статистику в кратком изложении советских обвинений, начинаешь удивляться, да значила ли что-либо вообще человеческая жизнь для существ, которые собирали весь этот материал, не было ли возмущение само по себе какой-то абстрактной целью, не имеющей никакой связи с масштабами происходившего? К такому заключению приходишь почти вынужденно, когда в документе столько же места уделяется лагерю, где погибло 130 тыс. человек, сколько и комнате в Калуге, где несколько немецких солдат практиковались в стрельбе из револьверов по портрету профессора аэронавтики.

Но это не просто отсутствие ощущения меры, которое привело к тому, что преуменьшалась важность судьбы военнопленных. Можно бесполезно копаться в материалах Нюрнбергского процесса в поисках какого-либо признания, что в кампании 1941 г. 3800 тыс. бойцов Красной армии сдались немцам (с 22 июня по 31 декабря 1941 г. пропало без вести и попало в плен 2 335 482 человека. Кроме этого, без вести пропало 500 тыс. мобилизованных, но не внесенных в списки войск. — Ред.); что в течение войны немцы взяли в плен более пяти с половиной миллионов пленных с Восточного фронта; что, в то время как около четырех миллионов (цифра преувеличена, см. прим. выше. — Ред.) из них умерло, 800 тыс. стали дезертирами и надели немецкую военную форму. Поскольку в Советском Союзе никогда не признавалось такое гигантское количество сдач в плен и дезертирств, судьба военнопленных была затушевана в Нюрнберге бессистемной манерой, в которой советское обвинение представило свое дело. Только один представительный военнопленный давал свидетельские показания — военный врач Евгений Кивелиша, попавший в плен на Украине в августе 1941 г. Для советской позиции было очень важно, чтобы этот свидетель не был пропагандистом, изъясняющимся в богатом «византийском стиле» передовиц газеты «Правда», как столь многие советские свидетели, а был солдатом, говорящим общим для всех солдат языком. В свидетельских показаниях Кивелиши не было ни одного слова, которое нельзя было не подтвердить десяток раз через захваченные немецкие документы. Это было скромное, достойное и короткое выступление. И после этого лейтенант Кивелиша исчез из зала суда и со страниц истории, этот единственный делегат от пяти миллионов немых языков.

Ибо и в мирное время, как и во время войны, русские не желали привлекать внимание к своим солдатам, сдавшимся в плен. В июле 1929 г. Сталин отказался подписать Женевское соглашение, по которому попавшие в плен бойцы Красной армии получали бы право на инспекцию представителей Международного Красного Креста. Ведь это означало бы соответствующее право инспекции опекающей державой в Советском Союзе. Этот отказ, как мы уже видели, эксплуатировался Гитлером в политических спорах, и им он стремился убедить свой Генеральный штаб. По мнению Гитлера, отказ Советов сотрудничать с Международным Красным Крестом означал, что они также отказываются уважать неписаные меры безопасности в ведении войны, которые применялись уже в течение двух столетий. Гитлер сознательно обходил стороной тот факт, что Советский Союз никогда не отказывался от соблюдения Гаагской конвенции 1907 г. В этом плане советская скрытность в вопросах прав инспекции иностранными державами была выставлена в таком свете, что выглядела ужаснее, чем была на самом деле.

Некоторые из генералов, как мы знаем, поддались воздействию этих аргументов. Их искушали поверить, что это будет война, в которой политические комиссары и люди НКВД безжалостно убивают пленных по общему принципу. Йодль, например, был достаточно неумен, чтобы предложить считать приказы о комиссарах и о юрисдикции «Барбароссы» ответными мерами. Но даже такие генералы, как Рейхенау, который соперничал с Гитлером в бессердечии по отношению к пленным, должны были заметить идиотизм выдвижения предположений до совершения факта. Если бы русские были первыми в расправе с пленными из принципиальных соображений, тогда приказы о репрессиях со стороны немцев оправдывали бы их в продолжение этой практики. А если немцы сделали это первыми, то русским не нужно было искать оправданий. Хотя Гитлер никогда не отменял приказов о комиссарах и о юрисдикции «Барбароссы», был такой момент, когда он был не против взаимного соглашения об обращении с обычными военнопленными. Имея в виду именно это, Герман Райнеке пригласил профессора Карла Буркхардта, президента организации Международного Красного Креста, проинспектировать один из немецких лагерей для военнопленных в тылу Восточного фронта. Райнеке также утверждает, что обращался к американскому поверенному в делах в Берлине господину Джефферсону Паттерсону и что у него был список имен советских военнопленных, составленный на случай, если вдруг будет достигнуто соглашение с Красным Крестом. Райнеке делал это, как он говорит, без ведома Кейтеля, который уже строго следил за его перепиской из-за критического доклада о состоянии лагеря для пленных в Риге.

Поскольку Кейтель был казнен почти за два года до процесса над ОКВ и так как Райнеке не сумел получить в свою защиту письменные показания под присягой от профессора Буркхардта и господина Паттерсона, его показания со скамьи подсудимых должны вызывать определенные сомнения. Но похоже, что на все это какое-то влияние было оказано Гитлером. По всей видимости, Гитлер сказал Бауру, командиру своего личного самолета, что Сталин ответил на запрос об обмене мерами по организации почтовой связи для военнопленных. Сталинские слова положили конец этому запросу[4]:

«Русских военнопленных не существует. Русский солдат воюет до последней капли крови. Если он предпочел стать пленным, он автоматически исключается из общества. Мы не заинтересованы в почтовой службе только для немцев».

Эта цитата выражает точку зрения Сталина на вопрос о военнопленных. (Примерно то же содержится в советском армейском уставе, который, как известно, «написан кровью». — Ред.) После высадки союзников в Нормандии, когда большое количество бывших солдат Красной армии (попавших в немецкий плен) попало в руки союзных войск, советское правительство потребовало репатриации своих подданных и проявило в этом деле огромную заботу. Но это была забота о том, чтобы необразованные и сбитые с толку люди, ставшие предателями, чтобы не умереть медленной смертью от голода, не избежали наказания за то, что не умерли. Для них репатриация означала трудовые лагеря. (После проверки абсолютное большинство бывших военнопленных было отпущено по домам. — Ред.) Это был первый случай, когда советское правительство проявило какой-то интерес к попавшим в плен солдатам после нескольких лет пыток и убийств. На советское правительство пала по крайней мере часть вины за смерть миллионов людей, но лежит она и на совести советских юристов, представлявших аргументы по делу о военнопленных в Нюрнберге.

Потеря примерно 3700 тыс. военнопленных (2283,3 тыс., включая более 180 тыс. невозвращенцев, эмигрировавших в другие страны. — Ред.) — такая немыслимая величина, что она становится совершенно непонятной — была вызвана не одной, а тремя весьма различными причинами. Прежде всего, были невероятные сражения в окружении с июня по октябрь 1941 г. После этих боев от 100 до 700 тыс. человек можно было обнаружить на очень малом участке местности. (Самый большой котел на Восточном фронте — под Киевом. Здесь в окружение 14–15 сентября 1941 г. попало 452,7 тыс. бойцов и командиров в Красной армии. Небольшие группы виходили из окружения до 2 октября, многие, как и все командование Юго-Западного фронта, погибли в боях. — Ред.) Взятых в плен сгоняли в огороженные зоны на голой земле, на которой они воевали: на болотах, в лесах или степях. Голод уже царил еще до их пленения. Энергичные военные планировщики Гитлера ничего такого не ожидали, не было пищи, не было медикаментов, а большинство русских были так слабы, что не могли выдержать долгих переходов в тыл (и их расстреливали во время конвоирования. — Ред.).

Для того чтобы сделать эти условия еще более ужасными, между июлем и ноябрем 1941 г. существовал приказ, запрещавший эвакуацию советских пленных в Германию, несмотря на то что там для них были подготовлены лагеря. Первый наплыв предположительно коммунистических пленных так напугал местных нацистских чиновников, что Гитлера уговорили издать этот приказ. Так что пленные в России голодали. Однако нельзя сказать, что их шансы на выживание в Германии были бы выше, где за этот короткий период фильтрационные команды уже удалили из концентрационных лагерей сотни тысяч человек для расправы.

Существовала и третья причина этого потрясающего смертельного урожая 1941 г. Ее можно найти в инструкциях, данных экономическому штабу «Восток» за три недели до вторжения; в них указывалось, что никакое продовольствие не должно расходоваться на тех, кто не работает на Германию, потому что из Советского Союза продукты должны выкачиваться более энергично, чем из любой другой оккупированной страны, и что даже тех, кто работает, не следует хорошо кормить. Эта инструкция продолжала оставаться в силе в лагерях для советских военнопленных до конца войны, как это могли засвидетельствовать многие пленные из стран-союзниц. Ее ярым сторонником являлся один из менее известных тиранов — Герберт Бакке, который поначалу был статс-секретарем в министерстве продовольствия, руководимом Вальтером Даре, а после мая 1942 г. стал бесспорным контролером германских продовольственных запасов (Бакке стал тогда исполняющим обязанности рейхсминистра продовольствия и сельского хозяйства, официально стал рейхсминистром в 1944 г. — Ред.). Именно инструкции Бакке принесли смерть полумиллиону пленных между ноябрем 1941 и февралем 1942 г. — во время, когда не было побед и окружений, когда германская армия оборонялась и когда в плен брали значительно меньше.

Даже катастрофы, которые сопутствовали боям в окружении, нельзя списывать на случайность или неизбежные события. Штабы, которые могли планировать окружение целых групп армий, должны быть способны предусмотреть их питание. Это стало предупреждением — первым предупреждением, которое повторится через четыре года в Хиросиме, — что мощь современного оружия лишила человека способности к организации.

В Первую мировую войну проблема массовой капитуляции с участием целых армий или даже групп армий вряд ли существовала, хотя говорят, что немцы и австрийцы взяли в плен три миллиона русских солдат. (Русские, со своей стороны, взяли в плен 2,8 млн австро-венгров, немцев и турок. — Ред.) Правда, на Западном фронте в 1918 г. ведение военных действий с применением бронетанковой техники уже позволяло осуществлять большие прорывы в глубину, но никогда скорость не была столь большой, чтобы ничего нельзя было организовать для пленных. Еще меньше проблем возникало в классических сражениях Наполеоновских войн и Гражданской войны в США. В этих боях капитуляция 20 тыс. человек была чем-то исключительным. (В войне 1812 г. в русский плен попало более 150 тыс. солдат и офицеров в армии Наполеона, всего он лишился 570 тыс. из более чем 600-тысячной «Великой армии». — Ред.) Но в одном случае в XIX столетии германский Генеральный штаб был вынужден присматривать за плененной армией уже в современном масштабе, армией, которая вдруг стала дополнительным бременем для своих запасов продовольствия. В сентябре 1870 г. прусская армия вместе с союзниками взяла в плен всю французскую армию у Седана в количестве 104 тыс. человек. Спустя месяц (спустя почти два месяца. — Ред.) еще более внушительная армия в 173 тыс. человек капитулировала в крепости Мец. Но если в Меце имелось продовольствие на более длительную осаду, то седанская армия была согнана в одно место без каких-либо припасов в излучине реки Маас и находилась там, пока не была организована эвакуация. Французские пленные лежали под открытым небом под проливным дождем без пищи, окруженные плавающими трупами, в течение примерно двух недель. То, что там происходило, описано Эмилем Золя в романе «Разгром» — истории, которая в какой-то степени передает судьбу советских пленных в 1941 г. Но каким бы ужасным ни показалось изображение писателем Золя мучений 1870 г., оно не имеет ничего общего с судьбой жертв окружения под Киевом и Вязьмой. Масштаб был намного больше, страна во многих случаях много беднее, а поведение победителей после девяти лет бешеного народного национализма — намного более жестоким, чем проявленное прусской армией в эру Бисмарка.

О цифрах можно судить из сводок новостей Верховного командования. Первая крупная победа — двойное окружение армий в районе Белостока и Минска — принесла 328 878 пленных (немецкие данные в этом случае близкие к истине. — Ред.). Это произошло 11 июля, всего лишь через девятнадцать дней после начала войны. 5 августа было объявлено о взятии в плен 103 тыс. человек после разгрома контрудара советских войск под Первомайском и Уманью. (Из 129,5 тыс. солдат и офицеров 6-й и 12-й армий из окружения вырвалось 11 тыс., остальные погибли и попали в плен. — Ред.) 24 августа в Белоруссии было еще 78 тыс. пленных. 26 сентября огромная операция на окружение, когда был взят Киев, закончилась капитуляцией большей части советской группы армий — 655 тыс. человек. (Было окружено 452,7 тыс., в плен попало гораздо меньше. Немцы уже начинали сильно привирать, преувеличивая свои успехи. — Ред.) 13 октября похожие цифры были сообщены с фронта группы армий «Центр», когда окружение под Вязьмой (и Брянском. — Ред.) закончилось пленением 663 тыс. человек. (Немцы преувеличили численность военнопленных. Общие безвозвратные потери советских войск на Московском направлении с 30 сентября по 5 декабря 1941 г. составили 514 338 человек (убитые и пленные). Если учесть, что санитарные потери 143 841, можно предположить, что в плен попало более 450 тыс. — Ред.)

События в Вязьме были самыми ужасными из всех. Окруженные дивизии оставались без продовольствия в течение восьми — десяти дней и были вынуждены питаться листьями и корой деревьев. В этом районе железные дороги были уничтожены, и не было возможности вывести людей из густых лесов. Как и под Седаном, обрушился проливной дождь. Попытка вернуть часть пленных из Вязьмы в Смоленск, то есть из одной концентрированной ловушки смерти в другую, привела к маршу смерти, в котором все потеряли голову, и весь путь не прекращались массовые расстрелы. В лагерях тыловых районов условия были не лучше, чем в транзитных лагерях, или Dulags. 14 ноября начальник штаба у Гитлера Франц Гальдер находился в Молодечно (Белоруссия), где увидел лагерь, в котором 20 тыс. человек были обречены на смерть от тифа, а также еще два лагеря, где люди умирали от голода, но «никакие улучшения их положения в тот момент не представлялись возможными». В тот же день Гальдер был свидетелем «сцен мучений военнопленных в Минске». Это там в самом начале кампании 100 тыс. пленных солдат и 40 тыс. гражданских жителей (вот откуда гигантские цифры пленных — немцы хватали также всех мужчин и вообще «подозрительных лиц» и докладывали наверх: «650 тыс.! 663 тыс.!» — Ред.), как сообщалось, жили под открытым воздухом на «площади размером с Вильгельмплац». Прошло четыре месяца, и то же самое происходило и дальше. Скученные массы людей были вынуждены отправлять естественную нужду прямо на месте. Для охраны была выделена только одна рота германских войск. «Единственно возможный язык для маленького подразделения, которое находится на дежурстве день и ночь без отдыха, — это огнестрельное оружие, которое применялось безжалостно».

Здесь шла речь о Белоруссии — бедной стране болот, пустошей и лесов, где довольно редкое население плохо жило даже в лучшие времена, но то же самое происходило и в знаменитых черноземных краях Украины, земли настолько богатой, что Геринг при своем первом визите отмечал, что несказанные количества масла и яиц можно купить в обмен на пустую банку из-под варенья или коробку для сигар. Но сердобольным крестьянкам с детьми, умолявшим разрешить накормить пленных, приказ «Барбаросса» запрещал даже просто подходить к ним. Если они это делали, их расстреливали.

Человек, разрешивший такие деяния, один раз показался перед ними, и тогда это было только для того, чтобы сделать тщеславный жест в стиле Цезаря, за которым ничто не стояло. Это происходило 30 августа 1941 г., когда Гитлер прилетел вместе с Муссолини в Умань. Двумя-тремя неделями раньше в этих местах было захвачено в плен более 100 тыс. человек. После обеда на открытом воздухе среди своих солдат Гитлер подпал под более милостивое влияние Муссолини и приказал освободить всех пленных украинцев. Высокопоставленные гости отправились инспектировать их на старый кирпичный завод в нескольких милях от места. Поездка создавала такое праздничное ощущение, что Гитлер, несомненно чувствовавший себя Наполеоном, имел беседу с пленным русским доктором — недочеловеком.

Этот Уманский кирпичный завод снискал себе жуткую славу. Кивелиша, единственный свидетель в Нюрнберге от имени советских военнопленных, прошел через него двумя неделями раньше, проведя несколько дней среди этой массы людей, лежавших под открытым небом, потому что навесы были забиты экскрементами; в ожидании чашки чечевичного супа, за который люди дрались и умирали или рисковали погибнуть от пуль охранников.

В феврале 1946 г. в Нюрнберге русские представили недавнее письменное показание под присягой одного немецкого командира роты, который нес службу на Уманском кирпичном заводе. 14 августа 1941 г. он сделал две фотографии этого места. Тогда оно вмещало 74 тыс. человек, но кухни могли приготовить пищу только на 2 тыс. человек, в лучшем случае, и от шестидесяти до семидесяти человек умирали каждый день, главным образом в борьбе за то, чтобы получить пищу. «Дубинка неизбежно была фундаментом для всего». Возможно, количество умерших через две недели, когда прибыл Гитлер, сократилось, но те, кто познал войну со своего, солдатского конца, придут к выводу, что инспекция ограничилась только одним уголком лагеря, очищенным так, что все было приведено в порядок к визиту сильных мира сего.

Много худшее ждало впереди. После зачистки территории вокруг Киева и пленения 655 тыс. военнослужащих Красной армии в конце сентября условия, существовавшие в Умани, стали обыденностью для всей Украины. Если какой-то камуфляж удался 30 августа, то сейчас о нем и не думали. Немногие пыльные проселочные дороги в тыловых районах были заблокированы бесконечными колоннами устрашающе выглядевших людей, шагавших по пять человек в ряд, с оцеплением из усталых и озверевших немецких конвойных, часто пожилых людей, державшихся по бокам колонны через короткие промежутки. Постоянно слышится стрельба: стрельба, когда нарушен строй, стрельба, когда местные жители пытаются бросить пленным буханки хлеба, стрельба, когда люди падают от истощения, и стрельба, когда они не в силах подняться после периодических остановок на отдых (т. е. пленных пристреливали). 10 октября лейтенант разведывательной службы группы армий «Юг» Рундштедта в Умани доложил, что производятся опустошительные действия — отставших военнопленных пристреливают прямо «посреди дружественных украинских деревень».

Через пять дней сам Рундштедт получил более подробную версию этого доклада от командующего тыловым районом его группы армий генерал-полковника Карла фон Рокеса. В одной-единственной операции по перемещению военнопленных в постоянные лагеря умерло тысяча человек. Фон Рокес был типичным комендантом безопасности тылового района армии. Ему, офицеру запаса с 1933 г., было шестьдесят один год; он начал войну, занимаясь организацией гражданской обороны Берлина[5]. Вероятно, этот человек не видел ничего чрезвычайного в таких людских потерях, потому что 26-го он подписал приказ, одобряющий поведение 24-й дивизии на марше. Позднее ходили разговоры о судебном разбирательстве такого поведения этой дивизии, но ничего не случилось вплоть до процесса над ОКВ 1948 г., когда было представлено целое досье. Командир 24-й дивизии Ганс фон Теттау тогда заявил, что количество расстрелянных не было исключительным, учитывая, что эта дивизия перегнала 200 тыс. пленных. Он описал, как носился взад-вперед в своей штабной автомашине. Он следил за тем, чтобы переход ограничивался 20–25 км в день с частыми остановками. Он организовал транспорт для больных и раненых и приказывал, чтобы людей, падавших от изнурения, передавали в соседние лагеря. Но фон Теттау признался, что во время периодов отдыха часто раздавалась стрельба, когда люди пытались сбежать, что многие из отставших военнопленных были слишком слабы, чтобы выжить, даже когда их подбирали.

Такова была точка зрения командира дивизии. Но американский трибунал отыскал еще двух свидетелей: немецкого военного врача и военнопленного еврея — бойца Красной армии; оба они были из лагеря под городом Хорол (севернее Кременчуга), из которого от 12 до 20 тыс. были эвакуированы в том же самом марше на Кременчуг. Военный медик заявил, что ему было сказано подбирать больных, которые были не в состоянии выдержать этот переход (почти 100 км). Потом он узнал, что комендант лагеря всех их передал в руки тайной полиции СД вместе с пятьюдесятью еврейскими пленными, многие из которых были его собственные медицинские ассистенты. Все они были расстреляны. Один еврейский пленный, выживший в этом переходе, описывал то, как отфильтрованные категории пленных: евреи, комиссары и предполагаемые коммунисты — ставились перед колонной, где тайная полиция расправлялась с ними в соответствии с приказом о комиссарах. Показания обоих свидетелей совпадают в своем описании придорожной полосы, усеянной трупами.

Вот что означало перевести пленных в октябре 1941 г. вдали от фронта и среди миролюбиво настроенного населения. Но страдания этих маршей из транзитных лагерей в постоянные повторялись до тех пор, пока дожди сделали дороги непроходимыми, и тогда пленные просто умирали на месте.

К 25 ноября положение на Украине не улучшилось ни на йоту. Доклад главного квартирмейстера 17-й армии, которая в то время вела тяжелые оборонительные бои вдоль реки Северский Донец, показывали, что эта армия до этого взяла в плен и отправила в тыл 366 540 советских военнопленных. Многие из них были взяты в ходе боев за Киев без обуви или верхней одежды. Никакого укрытия им не предоставлялось, а уровень смертности достигал одного процента в день. Когда люди умирали или погибали от пуль охраны, их одежда распределялась среди других. Ни в одном случае рацион, установленный первым обер-квартирмейстером Генштаба сухопутных войск, не соблюдался. Только случайно им доставался хлеб. Подобно канарейкам, пленные питались чечевицей, бобами и семенами подсолнуха. Квартирмейстер, видимо, считал, что виноваты сами пленные, потому что, сдаваясь, они не пригоняли с собой свои полевые кухни.

Но, возможно, самые худшие условия существовали на другом конце гигантского советско-германского фронта, где 18-я армия Кюхлера и 4-я танковая группа Гепнера осаждали Ленинград. «Все заключенные лагеря „Восток“, — говорится в военном дневнике 4-й танковой группы от 28 ноября, — умрут, самое позднее, в течение шести месяцев. В лагере в Пскове, где находится 20 тыс. человек, каждую неделю от крайнего ослабления умирает тысяча человек».

Это были пленные, взятые танковой группой Гепнера, в которой Манштейн командовал 56-м моторизованным корпусом. На процессе в Гамбурге в октябре 1950 г. Манштейн описал случай, когда он вызвал командира дивизии и объявил ему выговор. Это был не кто иной, как Теодор Эйке, командовавший дивизией СС «Мертвая голова» в России. Эйке, как это напомнил процесс в Бонне в мае 1957 г., убил Эрнста Рёма в его тюремной камере в 1934 г. Впоследствии Эйке стал повелителем системы германских концентрационных лагерей, а в 1940 г. прекратил работу комиссии по расследованиям в своей дивизии по делу о расстреле из пулеметов английских солдат полка «Ройал Норфолк» в Ле-Паради (при эвакуации из Дюнкерка в мае 1940 г. — Пер.).

Более чем через год после дела в Ле-Паради Манштейн заметил необычную вещь: дивизия Эйке все еще брала в плен очень мало солдат противника. Он приказал этому головорезу, которого характеризовал как бывшего полицейского, абсолютно не знавшего обязанностей командира дивизии, вести себя в соответствии с военными правилами. Но какой был смысл читать лекции людям СС, если самое лучшее, что могли сделать генералы-юнкеры старого типа (потомственные военные, часто из древних родов, такие как Клейст, Гудериан, Клюге, Манштейн и др. — Ред.), — это быть слишком занятыми, чтобы обращать внимание на гибель нескольких сот тысяч пленных, чьего существования они просто не заметили? В методе Эйке были даже преимущества по сравнению с таким поведением.

Уже было приведено достаточно примеров, чтобы показать, что происходило после гигантских сражений в окружениях между июлем и ноябрем 1941 г., но в действительности эти условия продолжали существовать с незначительными местными отличиями к лучшему по крайней мере до февраля 1942 г. Вину за эту ситуацию не следует возлагать на действительную нехватку продовольствия, отсутствие транспортных возможностей и т. п., а причины надо искать в появлении приказов о комиссарах и юрисдикции плана «Барбаросса». В то время предполагалось переводить пленных в Германию. Каждый военный округ, соответствовавший в мирное время армейскому корпусу, был извещен о квоте, которую он должен получать через своего начальника по делам военнопленных. Позиции этих офицеров широко различались. Некоторые из них усовершенствовали уже ужасавшие приказы, которые исходили из канцелярии Райнеке, вроде того командира, приданного к военному району VII, который распорядился, чтобы русским пленным не выдавали одеял, чтобы они сами их изготавливали из бумаги. Другие, особенно в баварском районе, вели себя с мужеством и достоинством, которое вызывало досаду у Верховного командования. Более двадцати этих офицеров прошли инструктаж у генерала Райнеке в Берлине еще в марте 1941 г. Им было сказано, что у них не будет времени для строительства нужного количества зданий и укрытий. Они должны подготовить окруженные колючей проволокой загоны для больших масс людей, и они должны быть готовы стрелять при первых признаках нарушения порядка. Приказы применялись примерно в восемнадцати лагерях, которые, согласно циркуляру, изданному Вальтером Варлимонтом 16 июля 1941 г., были расчищены для приема советских военнопленных в Восточной Германии и Польше. Они были рассчитаны на 790 тыс. человек. И несомненно, это была обоснованная величина для кампании, которую Гитлер ожидал завершить в течение шести недель. (Уже говорилось выше, 6 недель возникли в голове автора, видимо, спутал с кампанией во Франции в 1940 г., где за 6 недель немцы захватили в плен 1 млн 547 тыс. французов и их союзников. — Ред.) То, что за три месяца будут захвачены 2 млн человек и почти 4 млн к концу года, — об этом и не мечтали. (С 22 июня по 31 декабря 1941 г. Красная армия потеряла пропавшими без вести и попавшими в плен 2 335 482 человека. Кроме того, пропало без вести 500 тыс. мобилизованных, но не занесенных в списки войск. Из общего числа 2,835 млн не менее 500 тыс. можно считать погибшими. Итого 2,3–2,4 млн пленных в 1941 г. Остальное — немецкие фантазии по Геббельсу и гражданские лица. — Ред.)

Или мечтали? Не был ли весь этот план задуман, потому что Гитлер, помня падение Франции, вдруг предположил, что будут массы людей, превышающие все расчеты, которых будут гнать в рейх? Можно сказать уверенно, что 16 июня, когда Варлимонт издал свои директивы, страх большевистского заражения был очень велик. Варлимонт вел речь о вероломных азиатах, которые, как ожидается, заполнят эти лагеря, о необходимости совершенного исключения даже пассивных форм сопротивления. И уже здесь было упоминание о сегрегации особо опасных элементов.

Варлимонт выражал мнение партии, мнение гаулейтеров германских земель и их близких сотрудников из управления гестапо. Учитывая небрежность, с которой «политическая» фильтрация советских пленных осуществлялась в Германии, представляется правдоподобным, что тут сыграли роль люди, оказавшие давление на Гитлера и убедившие издать через Браухича приказ, запрещавший дальнейшую эвакуацию пленных в Германию, — чуть позднее, чем через месяц после начала военных действий. В это время в плен было взято почти 1 млн человек. Гальдер сразу же заявил Кейтелю, что если этот запрет будет реализован, то Генеральный штаб уже не сможет отвечать за такие большие количества. Его внимания достигли сообщения о случаях каннибализма. Через посредничество генерал-квартирмейстера Эдуарда Вагнера Кейтеля практически уговорили согласиться на создание постоянных лагерей для военнопленных в зоне ОКВ в районах оккупированной части Советского Союза, где боевые действия не ведутся, которые находились вне зоны ответственности Генерального штаба, но между этим лежал большой отрезок времени. Все пришлось начинать сначала, и уже начался 1942 г., когда германская армия брала не так много пленных, но первоначальные транзитные лагеря все еще содержали бойцов Красной армии, которые сдались в ходе первых боев на окружение.

В зонах ОКВ, как и во всей Германии, пленники подпадали под действие правил Райнеке. Мы уже обратили внимание на язык, который использовался Райнеке, когда он встречался с Мюллером и Лахузеном для подготовки этих правил. На этом языке был составлен циркуляр, изданный Райнеке 8 сентября 1941 г.: «Большевистский солдат настоящим утратил все претензии к обращению с ним как с уважаемым соперником в соответствии с Женевской конвенцией. Любая снисходительность со стороны германской охраны, любое дружеское расположение должно наказываться со всей суровостью. Полиция советских лагерей, которая должна комплектоваться из надежных элементов, должна быть оснащена хлыстами и дубинками. Однако немцы не должны носить при себе эти предметы. Они обязаны применять свое огнестрельное оружие как более благородное, и недостаточная энергия в его употреблении должна караться. Огнестрельное оружие должно использоваться при малейших признаках неподчинения. В местах, куда пленные поставлены работать, охрана должна соблюдать дистанцию, достаточную для того, чтобы сразу же применить свое оружие. Огнестрельное оружие также может потребоваться против гражданских лиц, которые попытаются заговорить с пленными. Никогда не поворачивайся спиной к военнопленному».

В дополнение к правилам проверки благонадежности и фильтрации евреев, коммунистов и партийных работников существовали правила освобождения потенциальных коллаборационистов. Сюда включались этнические немцы и представители прибалтийских народов, но пленные азиатского происхождения пока в эту категорию не входили. Только в начале 1942 г. Гитлер согласился, что и они могут быть включены как солдаты, но без поощрения каких-либо политических надежд. Случилось это главным образом из-за МИДа и его обеспокоенности по поводу реакции нейтральной Турции. В сентябре 1941 г. «азиаты» считались в большей степени недочеловеками, чем остальные. С другой стороны, прошло только десять дней с поездки Гитлера в Умань, поэтому украинцев следовало освобождать как потенциально дружественный элемент, но очень скоро появились другие мысли об украинцах. 7 ноября, издавая новый кодекс приказов об использовании советских пленных в Германии, Геринг заметил: «Украинцы не имеют особых привилегий. Фюрер приказал, чтобы впредь их не освобождали из лагерей для военнопленных».

Правила Райнеке от 8 сентября были плодом трудов твердолобого штабного офицера, который сделал бы все, что угодно, чтобы сохранить поддержку партии, превратившей его в человека, избранного жребием. То, что настоящие солдаты выполняли эти приказы (а многие документы показывают, что они их выполняли), понять труднее. Надо представить себе картину, какого рода человеком был комендант Шталага или Дулага в России в 1941 г. Это был офицер с неудавшейся карьерой, капитан или майор на закате среднего возраста, которому эта непопулярная задача была поручена из-за его некомпетентности. Имея на своих руках двадцать или тридцать тысяч, а иногда даже семьдесят тысяч человеческих жизней, при недостатке продовольствия, недостатке охраны как на переходах, так и в лагере, он привыкает к непрекращающемуся присутствию смерти. Мертвых всегда было больше, чем живых, и в основном они причиняли меньше хлопот. Если в нем все еще оставались хоть какие-то чувства, он начинал пить. При таких условиях его солдатам ничего не надо было говорить. Их руки редко блуждали вдали от спускового крючка. И кроме того, если хоть один полицейский тайной полиции столкнулся бы в своих смертоносных поисках с помехами, комендант лагеря считал, что СС и СД могут доложить об этом кому следует.

Невежество, возможно, преувеличивало страх такого коменданта. Фактически на этом этапе войны Гиммлер как начальник полиции не имел юрисдикции в зоне ответственности вермахта. Следовательно, полиция безопасности СД не могла задерживать здесь военнослужащего. Ее обязанностью было немедленно сдать такого солдата военным органам. Коменданта лагеря для военнопленных могла судить только армия. Если приговор предусматривал увольнение, СД, конечно, могла схватить его как гражданское лицо и отправить в концентрационный лагерь, но такого никогда не происходило. Напротив, комендант лагеря, скорее всего, находил поддержку своих вышестоящих начальников. 3 ноября 1941 г. одно из таких столкновений было упомянуто командиром эйнзацгруппы на Украине в его ежедневном докладе в управление Гейдриха. Дело в том, что в Виннице, которая с недавних пор стала еще одной ставкой Гитлера и где далеко за линией фронта располагался большой транзитный лагерь, комендант лагеря приостановил отправку 362 еврейских пленных, отобранных фильтрационной командой. Он отдал под суд своего заместителя за соучастие в этой операции. Далее последовала дуэль между ОКХ, главным командованием сухопутных войск, поддержавшим коменданта лагеря, и ОКВ, Верховным главнокомандованием вооруженными силами, добившимся согласия Гейдриха. В конце концов ОКВ победило, но даже при этом никаких судебных действий против этого коменданта лагеря предпринято не было.

Тем не менее, сообщая о поддержке маленького человека высочайшими органами, бюллетень эйнзацгруппы от 3 ноября 1941 г. упоминает о чем-то очень зловещем. «Со времени боевого приказа Рейхенау от 10 октября можно ожидать более тесного сотрудничества. С тайной полевой полицией никогда не было никаких трений». Этой фразой признается факт, что боевые генералы уже начали копировать язык правил Райнеке. Это были генералы, жаждавшие продвижения по службе, и генералы, неуверенно чувствовавшие себя на своих постах. И первым из боевых генералов, расхвалившим идеи партии в этом вопросе, был Вальтер фон Рейхенау (Рейхенау очень уверенно чувствовал себя на своем посту. Талантливый, хотя и слишком жестокий военачальник, он был любимцем Гитлера. — Ред.).

10 октября Рейхенау командовал 6-й армией, которая, пройдя (с тяжелыми боями. — Ред.) через Киев, теперь наступала на Белгород и Харьков. Рейхенау был способным генералом, но непопулярным и до безумия амбициозным. С момента рождения нацистского государства он установил хорошие контакты с Гиммлером и партией. В феврале 1938 г. Рейхенау был очевидным кандидатом на замену фон Фриша в качестве главнокомандующего, но все-таки эта должность была отдана Браухичу. Недовольный таким обращением, Рейхенау был самым главным среди генералов, противившихся вторжению во Францию в 1939 г. Гитлер, знавший, что Рейхенау составил служебную записку по этому вопросу, не сделал его фельдмаршалом во время массового продвижения в званиях в июне 1940 г. (19 июля 1940 г., вскоре после капитуляции Франции, Рейхенау вместе с одиннадцатью другими генералами был произведен в генерал-фельдмаршалы. Ему было всего 55 лет — для фельдмаршала немного. — Ред.) Посему дело сейчас было для Рейхенау очень срочным, так как ожидалось, что кампания в России завершится так быстро, поэтому потребовалось привлечь внимание Гитлера таким страшным и безрассудным образом.

В боевом приказе по войскам 6-й армии, который Рейхенау издал 10 октября 1941 г., шла речь о минировании русскими центральной части Киева в конце сентября. Запоздавшая акция отступавших советских войск привела к большим потерям в людях, особенно в крупных зданиях, занятых германскими военными штабами. С согласия генерал-майора Эберхардта комендант города Киева, командир эйнзацгруппы тайной полиции организовали страшное возмездие — истребление всех евреев, оставшихся в Киеве.

Вряд ли Эберхардт мог прийти к такому соглашению без ведома Рейхенау. Это была величайшая за всю войну отдельно взятая расправа, поскольку казнь 33 780 человек была проведена в два дня. Поразительно, что место расстрела — овраг Бабий Яр — было в пределах слышимости и почти в пределах видимости от центра города. Так как новость быстро распространилась, большинство солдат 6-й армии, воевавшей далеко к востоку от Киева, видимо, узнали об этом побоище, которое столь мало маскировалось, что обеспечило 137 грузовиками одежды с убитых для пользования нуждающимися этническими немцами, родившимися на Украине, а также достаточный запас одеял для полевого госпиталя ваффен СС. И вот с такими вещами в уме Рейхенау оправдывал в своем приказе «суровую, но справедливую месть в отношении недочеловеков-евреев». (Всего же в Бабьем Яре, включая вышеупомянутые почти 34 тыс. евреев Киева, было расстреляно от 70 до 200 тыс. человек (советских военнопленных, простых граждан и даже украинских националистов. — Ред.)

Два издания правил Райнеке — 8 сентября 1941 г. и 24 марта 1942 г. — имеют в себе то общее, что тщательно избегают вторжения в «заповедник» гестапо Мюллера. 15 июля 1941 г., беседуя с Райнеке и Мюллером от имени Канариса, Эрвин Лахузен не смог получить никакой информации в отношении правил фильтрации; более того, Райнеке дал понять, что штабным офицерам вермахта не стоит вмешиваться в это дело. Это стало еще яснее 15 сентября, когда Кейтель вернул Канарису его докладную записку со своими комментариями. Единственным результатом вмешательства Канариса стало то, что Мюллер предусмотрительно изменил свои директивы так, что казни теперь могли происходить за завесой секретности и в концентрационных лагерях. Эта инструкция, видимо, была дана почти одновременно с первым выпуском правил Райнеке.

Результатом стало абсолютное правление террора. Мюллер сам признавался 10 октября 1941 г., что с 16 тыс. советских пленных уже разобрались подобным образом — из 20 тыс., которые были отфильтрованы. Охранники лагеря Заксенхаузен, которых судили дважды в 1947 г. и в октябре-декабре 1958 г., говорили о 13 тыс. и 18 тыс. жертвах за два месяца в одном и том же лагере. Они рассказывали, что Теодор Эйке, основатель дивизии СС «Мертвая голова», прервал на короткое время командование своей знаменитой дивизией на Восточном фронте, чтобы дать им инструкции, как проводить массовые убийства. После визита Эйке было разработано устройство для измерения роста, через которое стреляли в затылок жертвы, в то время как человек полагал, что проходит медицинский осмотр. Звук выстрела маскировался от ожидавших пациентов граммофонными записями, которые проигрывались в этом помещении. Два заксенхаузенских охранника, репатриированные из Советского Союза в 1956 г., имели полную возможность отказаться от неубедительных признаний, которые они сделали в 1947 г., но они только изменили свою оценку количества людей, казненных в Заксенхаузене, до 10 800. (Работа выполнялась во внеурочное время, после рабочего дня, а охранники награждались за это дополнительным рационом пива и жареного картофеля.)

Еще в марте 1941 г. Гитлер планировал, что большая часть оккупированного Советского Союза будет управляться гражданскими комиссарами. Их обязанностью будет создание политических условий для новых российских сепаратистских государств, которым будет разрешено существовать после блицкрига. Оставлять комиссаров в стране на какое-либо продолжительное время не планировалось. Полиция Гиммлера была обязана обезопасить эту территорию от всяких форм сопротивления на то время, пока комиссары и их штабы не подготовят новые конституции. Потом они должны уйти.

В течение последующих трех месяцев эта концепция радикально изменилась. Дело не в том, что Гитлер рассчитывал на длительную войну; он хотел заполучить более длительный период полной и всесторонней германской оккупации после войны, чтобы проводить свою политику эксплуатации и колонизации. Эта новая концепция лишала рейхскомиссаров свободы действий, которую они имели бы в ином случае. Вместо того чтобы отвечать перед Гитлером, их сделали подотчетными особому министерству с детально продуманными координирующими департаментами — восточному министерству, или Ostministerium, известному под аббревиатурой OMI или, иронически, Chaosministerium. В июле 1941 г., когда министерство было сформировано, было очевидно, что его главой станет Альфред Розенберг, потому что с начала апреля Гитлер дал ему задачу расчленения Советского Союза на комиссариаты и подготовки проекта плана управления ими.

Но почему Гитлер выбрал прежде всего Розенберга? Несомненно, Розенбергу нравилось думать, что как руководитель зарубежного политического отдела партии (АПА) он является ведущим экспертом по международной политике, хотя, к сожалению, он оставался вне министерства иностранных дел; что как немец, родившийся в России, он является экспертом партии по русским делам; что как автор книги «Миф ХХ века» он является официальным проводником национал-социалистической доктрины в отношении всей Европы. В действительности же Гитлер выбрал Розенберга потому, что тот какое-то время был заместителем лидера партии и фюрер обязан был найти ему работу. Также при опале, в которой очутился Розенберг, это была наименее важная работа, которую Гитлер мог ему дать, и Гитлер позаботился, чтобы она так и оставалась маловажной. Ни с одним германским министром не обращались хуже. С самого начала Розенберга не планировали на роль настоящего генерал-губернатора России. Его власть ущемлялась независимостью тайной полиции Гиммлера на оккупированных территориях, большими регионами, которые были отданы военной администрации, а также отделением сфер экономической эксплуатации и человеческих ресурсов как удела управления четырехлетнего плана, возглавляемого Герингом и действовавшего в одной связке с вермахтом.

Тем не менее в свои лучшие дни Розенберг был вторым по значимости в партии, уступая только Гитлеру, а в 1924 г. он даже руководил партией, пока Гитлер находился в тюрьме. В последующие годы Гитлер высказывался о Розенберге с нескрываемым презрением. Говорил о нем как о наполовину русском по рождению, которому больше хотелось быть русским, чем немцем. (Отец Альфреда Розенберга был немец из Ревеля, мать — из рода французских гугенотов Сире, родившаяся в Санкт-Петербурге. — Ред.) И все же в ранние дни Гитлер своим антикоммунистическим пылом был в большой степени обязан влиянию Розенберга с русским оттенком. Внешне Розенберг был почти полностью похож на русского, хотя трудно определить, почему возникало такое впечатление. Мемуары Розенберга на тему его матери весьма немногословны. Можно только сделать вывод, что у нее было немецкое имя Эльфрида (Эльфрида Каролина Сире. — Ред.) и что отец ее владел красильными мастерскими. Эрнст Двингер полагал, что она была латышкой. Отец Альфреда Розенберга, Вольдемар Розенберг, был скромным немецким торговцем в Ревеле в Этляндии, где Альфред родился в 1893 г. Для Ревеля (совр. Таллин) русская атмосфера была более характерна, чем для большинства прибалтийских городов, которые обязаны своей колонизацией немцам, но класс, из которого вышел Розенберг, — прибалтийские немцы Российской империи, — отличался менее русским мировоззрением, чем прибалтийское немецкое дворянство, «балтийские бароны», которые были связаны семейными узами с российскими дворянскими родами. Исключительная антипатия к эстонскому, латышному и литовскому самоуправлению, которую Розенберг проявил, будучи министром, была менее типична для балтийских баронов, чем для средних классов прибалтийских немцев, еще не избавившихся от своего колониалистского прошлого. (Эти земли входили в состав немецких орденских государств, в частности Тевтонского и Ливонского орденов, позже Польши из Швеции, а после победы России в Северной войне 1700–1721 гг. — в состав Российской империи (Курляндия вошла состав России несколько позже, официально в 1795 г.). — Ред.) Но ненависть Розенберга к правлению Москвы была чем-то совершенно иным. Как и у Гитлера, его натура была сродни духовному настрою неудачливого художника. Очень тонкий лоск изящных искусств, практиковавшийся в имперской России, произвел на него глубокое впечатление в студенческие годы в Риге и в Москве. В большевиках он видел разрушителей этих искусств.

Нельзя было вообразить себе более неподходящего администратора для решения оккупационных проблем. С одной стороны, Розенберг ненавидел коренных русских, которых, по его понятиям, революция превратила в азиатов, уничтожив германизированное высшее сословие. С другой стороны, у него была ограниченная, местническая нелюбовь к негерманским народам в тех северо-западных частях Российской империи, которые он знал с детства. Только в Украине, о которой ему было известно очень немногое, он был готов признать старую культуру, которая не до конца была уничтожена революцией и которая поэтому давала право на независимость. Но даже если этих предрассудков было бы самих по себе недостаточно, чтобы лишить Розенберга шансов на выработку разумной политики, недостатки его интеллекта сделали это наверняка.

Альфред Розенберг завещал свою внешность следующим поколениям без излишней сдержанности, ибо ему была присуща нацистская любовь к позированию перед фотокамерой. В основном он фотографировался в военной форме, которая производила нелепый эффект. Хотя к моменту начала Первой мировой войны ему был двадцать один год, Розенберг никогда в жизни не служил солдатом. С 1914 по 1918 г. он продолжал свои занятия изобразительным искусством и архитектурой в Риге и в Москве. После войны Розенберг приехал в Мюнхен и настроился вести жизнь немца, но ему суждено было познакомиться с жизнью международной богемы в Париже, и он по-настоящему натурализовался лишь в 1923 г. В последующие годы Розенберг мог причислять себя к небольшой и ищущей компании художников, революционеров и активистов, которая включала в себя Давида, Курбе и Уильяма Морриса в предыдущем столетии, и Д’Аннунцио, Падеревски и Гитлера — в нынешнем. И все же фотографии Розенберга в униформе, позирующего перед камерой в дни могущества, предполагают не милитаризованного любителя богемы, а унтер-офицера с тяжелой поступью, старающегося удержаться за свое кресло, которому он совсем не соответствует.

Внешний вид Розенберга вполне соответствовал образу нациста, занимающего пост министра. В качестве практического администратора и руководителя Розенберг должен был уменьшать эффект невыполнимых идиотских заданий, которые перекладывались на него, как утверждают, Гитлером через канцелярии Бормана и Ламмерса. И все-таки, если бы это зависело от одного Розенберга, он бы никогда не смог смягчить их вообще. Розенберг неоднократно просто копировал оригинальные выражения Гитлера. Затем следовали долгие обращения чиновников восточного министерства к Розенбергу, этому философу, гуманисту и знатоку древних цивилизаций. А потом, с болью и неохотой, Розенберг старался выкрутиться из своего положения. Чтобы установить истинный характер Розенберга, не стоит засиживаться над его так называемыми философскими трудами. Написанные им в Нюрнбергской тюрьме мемуары менее обременительны для чтения. В 1955 г. издательство Геттингена выпустило полный, не подвергнутый цензуре текст, отмеченный (по мнению автора. — Ред.) шармом неописуемой глупости. Тут можно найти и медитации Розенберга о готах и дольменах, альбигойской ереси, медитации в глубине полного разгрома. Здесь же обнаруживаются биографии скучных ничтожных людей, нацистов, с кем Розенберг продолжал разговаривать до самого конца, — Майера, Мутшманна, Уйберрайтера и Шикеданца — этих предназначенных судьбой сатрапов с менталитетом городских клерков.

Когда подумаешь о малообещающей ситуации Розенберга в ноябре 1918 г. — беженец из России, живущий среди друзей-беженцев в Мюнхене, — можно легко вообразить его человеком с другой карьерой, проводящим большую часть времени в дешевом отеле. Выходец из Восточной Европы, уныло одетый — так и видишь, как он пользуется, несмотря на тусклость во взгляде, репутацией гения, который однажды подарит миру книгу монументального и сотрясающего мир мрака.

Игрой судьбы, изменившей карьеру Розенберга, стало его знакомство с Гитлером. Вскоре после перемирия 1918 г. Розенберг встретил, через свою жену-танцовщицу, романтического фашиста, одного из важных первых членов НСДАП, по имени Дитрих Эккарт, автора поэм, не лишенных некоторых достоинств. Эккарт вел мюнхенское антисемитское издание под названием Auf gut’ Deutsch («Добрый немец». — Пер.). (Эккарт привлек Розенберга в «Общество Туле» (германское оккультное и политическое общество). — Ред.) Эккарт поручил этому двадцатишестилетнему вечному студенту написать несколько статей и в конце 1919 г. ввел Розенберга в общество на митингах Гитлера (в 1920 г. Розенберг вступил в НСДАП. — Ред.). Когда издание Эккарта «Фёлькишер беобахтер» («Народный обозреватель». — Пер.) расширилось и стало ежедневной газетой партии, Розенберг стал ее редактором (с 1921 г.).

Розенбергу также была позволена роль «теоретика партии». Ему предстояло выработать систему из не очень последовательных антагонизмов Гитлера к евреям, лендлордам, картелям, свободным масонам, священникам, пацифистам и профсоюзам. Но лишь в октябре 1930 г. он произвел «миф ХХ века» — официальное «священное писание» партии, которое Гитлер так и не потрудился прочесть (прочел. — Ред.). Однако в начале 1920-х литературные труды Розенберга были чисто антисемитскими и «белогвардейскими» по характеру. Он даже переиздал (и познакомил с этим документом Гитлера. — Ред.) знаменитую подделку, популярную в эмигрантских кругах, известную как «Протоколы сионских мудрецов». (Позиция тех, кто называет «Протоколы…» фальшивкой, понятна: «этого не может быть», «это сфабриковано русской разведкой» — в последнем случае можно только подивиться прозорливости царской разведки, ведь программа действий, зафиксированная в «Протоколах…», последовательно выполнялась в течение ХХ в.

Приведем, однако, и мнение сторонников подлинности этого документа. По их мнению, автор «Протоколов…» — Ашер Гинцберг (Ахад-Хам). Перевод его программного выступления на I конгрессе сионистов в Базеле (в 1897 г.) был продан одним из участников конгресса агенту русской тайной полиции. На конгрессе шла борьба между программами левого крыла сионистов (Герцль и Нордау считали, что главное — создать еврейское государство в Палестине) и правого крыла (вышеупомянутый каббалист, представитель восточноевропейского еврейства Ашер Гинцберг). Правое крыло настаивало, что главное — готовить революционные перевороты во всех странах еврейского рассеяния, прежде всего в России, с целью захвата реальной власти. На XI конгрессе сионистов в Вене в 1913 г. программа Гинцберга (т. е. правого крыла) победила, став первоочередной и основной программой для мирового еврейства. Дальнейшие события ХХ в. хорошо известны. — Ред.) В то время Розенберг был связующим звеном между Гитлером и мюнхенскими монархистами-беженцами из России. В 1923 г. Розенберг вместе со своим другом балтийско-германского происхождения Шубнером-Рихтером представил Гитлера гетману Скоропадскому, бывшему главе украинского (марионеточного. — Ред.) государства, которого поддерживали немцы. Скоропадский, говорят, помог финансами первой нацистской газете «Фёлькишер беобахтер», и этот факт может быть тесно связан с энергичной поддержкой Розенбергом украинского национализма в 1941 г.

Адольф Гитлер так и не сумел избавиться от некоторых своих идей, внушенных Розенбергом, его политический курс сочетался с восточноевропейским мистическим консерватизмом Розенберга и мюнхенским русским направлением. Розенберг оставался теоретиком и почти не участвовал в практических и расчетливых маневрах, которые привели к захвату власти. Он сыграл некоторую роль в похищении и принуждении членов баварского правительства в 1923 г., и он маршировал с Гитлером в ноябрьском «пивном путче». Но не сумев сохранить ряды партии в тот год, который Гитлер провел в тюрьме, Розенберг уступил свои позиции, став редактором партийной газеты. Но даже здесь в 1925 г. у него обнаружился соперник в лице геббельсовской газеты «Der Angriff» («Атака»). Спустя семнадцать лет, сделав Розенберга министром по делам оккупированных восточных территорий, Гитлер все еще посыпал его бранью за несоответствие посту редактора. После того как Геббельс отобрал у Розенберга контроль над партийной прессой, единственным источником поддержки для теоретика партии был его помощник редактора Арно Шикеданц, которого Розенберг позднее предлагал на должность губернатора Кавказа.

Поэтому неудивительно, что после захвата власти на долю Розенберга выпало мало наград. В апреле 1933 г. его назначили главой зарубежного политического управления партии (АПА). В Розенберге поддерживали веру, что он будет назначен статс-секретарем в министерстве иностранных дел и даже, в конце концов, сменит фон Нейрата на посту министра иностранных дел. Если бы это произошло, история смогла бы продемонстрировать, что мог быть министр иностранных дел хуже, чем Риббентроп. Розенберг не терял надежду до тех пор, пока фон Нейрат необоснованно удерживался на этом посту. Последующее назначение Риббентропа в феврале 1938 г. стало для Розенберга тяжким разочарованием. Тем временем АПА скорее теряло, чем завоевывало влияние. Ему отводилась роль организации, занятой зарубежной пропагандой, а не формированием государственной политики. Розенберг начал с дружественной миссии в Лондон (в мае 1933 г.), которая была воспринята негативно. Потом он занялся формированием организаций дружбы со странами мира — организаций, которые должны были распространять идеи национал-социализма. Даже в этой области Розенберг страдал от соперничества с Организацией зарубежных стран Эрнста Боле и министерством пропаганды Геббельса, в то время как Гитлер в качестве личного шефа по иностранной печати пользовался услугами одного из своих ранних патронов — мюнхенского издателя произведений искусства Эрнста Ганфштенгля, который был ревнивым и злобным конкурентом. Только в одном случае Розенберг сумел сыграть роль в грандиозных гитлеровских планах. Это было в июне 1939 г., когда на митинге Нордического общества в Любеке Розенберг раскрыл прогерманские амбиции Видкуна Квислинга и тем самым помог создать германскую «пятую колонну» в Норвегии.

На Розенберга был возложен и «духовный и идеологический контроль партии», но на этой стезе его обошел Роберт Лей, глава Германского трудового фронта, который весьма эффективно действовал, используя свои праздники «Сила через радость» и учебные занятия для цеховых старост партии, которых посылали в мастерские и на заводы. Победа Лея была полной.

Еще один сектор идеологического образования был проигран Розенбергом Гиммлеру, который украл собственные идеи Розенберга создания «расово-биологических школ» под знаменем СС. Эта последняя вещь была особенно фантастической, но со времен Второй мировой войны преследование целей, не несущих знания, достигло значительно больших размеров, чем все то, что делалось в этом роде в рейхе Гитлера. Социология, социальная наука, социальная психология, общественные отношения, реакция потребителей — нет предела патентным грамотам, находящимся в распоряжении современного образованного доктринера в Старом Свете, да и в Новом тоже. Большинство понятий, которые иностранцам во времена гитлеровского рейха казались натянутыми или нелепыми, сегодня уже не представляются смешными. В таком мире иллюзорных обобщений, умозаключений и массовых лозунгов Розенберг мог бы устоять, пожизненно заточенный и обоснованно счастливый до тех пор, пока не существует административной ответственности. Таким образом, 28 мая 1941 г. накануне своей новой миссии Розенберг вряд ли мог быть более приятно озабочен. Он председательствовал на международной конференции по еврейскому вопросу. Это оптимистично настроенное сборище среднеевропейских антисемитов (в том числе профессоров) ежедневно собиралось во франкфуртском Бюргерзале, мечтая об эре расовых чисток, которая вот-вот наступит.

31 марта, когда Франкфуртская конференция все еще продолжала работу, Гитлер поставил Розенберга руководить Политическим управлением по Востоку, чьей задачей являлось разграничение тех гражданских районов управления в России, о которых Гитлер упоминал днем ранее своим генералам. 20 апреля название этого управления было изменено на Центральное управление по решению восточных вопросов. 17 июля оно стало министерством.

Розенберг узнал о своем первом назначении только 2 апреля, и он, видимо, в тот же день ознакомил Гитлера со своими взглядами. Этот проект, «Меморандум № 1», был составлен в то время, когда Розенберг не представлял себе предполагаемых лимитов своих собственных полномочий и когда это было вопросом чисто теоретического плана, основанного на предполагаемом быстром завоевании всего Советского Союза. Были предусмотрены сепаратистские государства для Белоруссии, Украины, казачьих земель, Кавказа и даже для Туркестана. Большая территория, включающая прибалтийские и бывшие польские земли, была зарезервирована для колонизации немцами, скандинавами, голландцами и англичанами. Вытесненное население должно быть принято в «охвостье России», содержащем Москву и Урал, но даже этот регион должен быть меньше, чем Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика. Белоруссия (или Белорутения) будет на востоке доходить до Твери, а казачье государство достигнет Саратова, хотя в обоих случаях «пробуждение государства будет трудным и утомительным». «Независимая Украина» будет включать в себя Крым и части Курской и Воронежской областей. Украине будет дозволена бо…льшая степень суверенитета, чем другим отколовшимся странам. Это позволит Германии сохранять баланс сил на случай, если остаточное Российское государство когда-нибудь вновь обретет определенную мощь.

20 апреля, в день рождения Гитлера, Розенбергу было приказано подготовить еще более подробную схему будущих рейхскомиссариатов. 9 мая он посетил Гитлера, вооруженный конечными плодами своих различных служебных записок и докладных. Пересмотренная схема была «легитимистской» по характеру, базируясь на статье 17 советской Конституции от 5 декабря 1936 г., дававшей шестнадцати (тогда пятнадцати. — Ред.) советским республикам право на отделение. Вероятно, Розенберг считал это крайне оригинальным, но он не был готов к переменам, которые повлияли на взгляды Гитлера со времени его инструктажа в Верховном командовании 30 марта. Гитлер уже не проявлял никакого интереса к сепаратистским государствам. Уже не стоял вопрос легитимизации новых наций. Рейхскомиссариаты были всего лишь временным институтом, устраняемым после германской колонизации страны.

В результате возражений Гитлера казачье государство вообще исчезло, Украина, хотя и значительно увеличилась по территории, лишалась своих связей с Галицией и с украинским национализмом периода Гражданской войны. Районы Крыма и Баку должны быть обособлены как германские территории. С Кавказом и с его «дикими народами» Розенберг мог делать все, что ему пожелается, но Туркестан, расположенный далеко за линией Архангельск — Астрахань, предусмотренной планом «Барбаросса», можно было, по мнению Гитлера, оставить «на будущее».

Каким бы обескураженным ни был Розенберг после этого приема 9 мая, длинная речь, которую он произнес перед сотрудниками своего министерства 20 июня, за два дня до вторжения в СССР, показывает, что он все еще надеялся воплотить свои идеи на практике, особенно в отношении Украины. Розенберг заявил, что свобода украинского народа должна стать пунктом политической программы. Необходимо оживить историческое сознание украинцев с помощью соответствующей литературы, в Киеве нужно основать, с одобрения немцев, университет (на Украине было много университетов, в т. ч. в Киеве. — Ред.), а украинский язык надо культивировать (украинский язык активно культировали уже большевики, осуществляя «ленинскую национальную политику», преследовавшую целью «расцвет наций и народностей» (даже искусственных) в ущерб государствообразующей русской нации. Это стало одной из главных причин катастрофы, постигшей СССР в 1991 г. В результате цели, намеченные Розенбергом и Гитлером, оказались фактически выполненными. — Ред.)

Причины для проведения именно такой политики, напрямую противоречившей словам Гитлера и которую сам Гитлер критиковал спустя четыре недели в Ангербурге, Розенберг объяснял следующим образом. Народы Советского Союза никогда не порождали своих собственных руководителей. До 1917 г. Российской империей правила аристократия из немцев, которые были «лингвистически славянизированы». (Русское дворянство органично включало в себя германские, татарские, литовские, польские, кавказские и другие фамилии, но только как дополнение к исконно русской основе. — Ред.) В имперские времена сопротивление против этого класса не давало ничего, кроме нигилистов или либеральной анархии. Что же до советской революции, то она заменила немецкую верхушку страны кавказской или азиатской, которая позже заменила мировую революцию на панславизм. (У Гитлера сказано четко, что германизированную верхушку сменила еврейская. И здесь фюрер сильно промахнулся, поскольку после 1934 г. Сталин, опираясь преимущественно на русское большинство в партии, осуществил отстранение от власти и истребление «ленинской гвардии» — преимущественно еврейской верхушки партии и «органов». В результате расчет Гитлера, что «колосс на глиняных ногах» (т. е. СССР) рухнет после превого удара, не оправдался. Государство, фактически заново созданное Сталиным и его людьми во второй половине 1930-х гг., оказалось прочным. Но заложенные в 1920-х гг. ленинские «фугасы» рванули в 1980–1990-х. — Ред.) Украинцы в прошлом не были способны создать национальное государство, но сейчас им надо помочь сделать это, потому что только так может быть уничтожено советское «многонациональное государство».

Петер Клейст, слушавший 20 июня обращение Розенберга, описывает его Cloud Cuckoo Land (нереалистичное, идеалистическое состояние ума, в котором все представляется совершенным. — Пер.) предложения в отношении истинных русских или великороссов. Их необходимо эвакуировать на восток, подальше от Украины, Белоруссии, Прибалтийских государств, Крыма и Кавказа — задача, выполнение которой потребует сильного характера. «Может быть, это решение одобрят будущие русские через тридцать или, может быть, сто лет, потому что в разделенной России в последние 200 лет русские не могли найти выхода ни на восток, ни на запад. Если мы закроем запад для русских, они, может быть, ощутят свою врожденную силу и осознание того места, которому они принадлежат. Через сотни лет какой-нибудь историк, может быть, увидит эту очевидную жестокость в другом свете, чем это представляется русским сегодня». И Розенберг договорился до того, что немцы не являются врагами русского народа. Русские — это очень приятный, милый народ, который способен усвоить западную культуру, но ему не хватает силы характера западных европейцев. «Наша борьба за перестройку проводится целиком в духе права наций на самоопределение».

Более чем любая из его многочисленных речей, обращение Розенберга 20 июня 1941 г. иллюстрирует, почему ему не удалось проводить какую-либо политику, которая могла бы противостоять выраженному нигилизму Адольфа Гитлера. Это обращение показывает, что антигуманность недостаточно четко выраженных идей Розенберга была менее тотальной, чем антигуманность Гитлера и Бормана. Но Розенберг оставался невыразительной персоной, которую также легко (автору это удается легко. — Ред.) представить ничтожной богемной личностью в каракулевом воротнике, вечно пишущей какую-то книгу, в то время как Гитлер уже двадцать лет обладал некой гипнотической способностью сеять страх, и Розенберг не был ему ровней. Гитлер отслеживал злые таланты, иногда сознательно. Только двое из его министров военного времени — Геббельс и Альберт Шпеер — были людьми с выдающимися способностями. В большинстве случаев Гитлеру были нужны люди, боявшиеся насилия так же, как им нравилась мысль о насилии, и которые, даже когда Гитлер отказывался принять решение сам, шли на все, чтобы не принимать решения самим.

Такими были Риббентроп и Розенберг, которых Гитлер намеренно сделал великими, чтобы подрезать им крылья. Создавая восточное министерство, Гитлер позаботился, чтобы будущие губернаторы Советского Союза были либо верными друзьями Розенберга, готовыми выполнять его приказы, а поэтому — ничтожествами, либо такими людьми со стороны, которые будут в постоянном конфликте с министром. Тем не менее первоначальный список, составленный Розенбергом по этим назначениям, датированный 7 апреля 1941 г., стал попыткой найти компромисс между этими двумя альтернативами. Для будущей аннексируемой Германией провинции, которую в то время Розенберг все еще называл Baltenland, он предложил Генриха Лозе. Это был гаулейтер Шлезвиг-Гольштейна, являвшийся президентом Нордической ассоциации Розенберга, и был он выбран, потому что надо было подчеркнуть историческое прошлое Прибалтийских государств.

Этот Лозе был самим воплощением важной нацистской персоны захолустного городка — толстый, тщеславный, неумный мужчина, похожий на моржа, с первого взгляда на него было ясно, что это за личность. Для Украины Розенберг предложил своего старого помощника редактора Арно Шикеданца, потому что, как чиновник АПА, он уже двадцать лет работал в «русской сфере». Позднее Шикеданца предложили для Кавказа, в то время как еще один немец, родившийся в России, Герберт Бакке, был предложен взамен для Украины. Для казачьего государства, которое должно было простираться до Волги, Розенберг выдвинул школьного учителя Дитриха Клаггеса, автора многочисленных школьных учебников и министра-президента в Брауншвейге. Для «охвостья России», которое должно было включать в себя Ленинград вместе с Москвой, он предложил гаулейтера Восточной Пруссии Эриха Коха, потому что в данном случае требовалась абсолютно безжалостная личность. Из этого списка назначения, однако, получили только Лозе и Кох.

Как мог Розенберг предложить имя своего будущего пугала Эриха Коха, в чьем характере он не мог сомневаться? 7 апреля на Розенберга не оказывали давления ни Гитлер, ни протектор Коха Геринг. Либо Розенберг рассматривал это назначение как находящееся вне его сферы, потому что сомневался в том, что Москва будет оккупирована, либо считал, что компетенция его министерства не будет распространяться столь далеко. 16 июля в Ангербурге, когда обсуждался вопрос назначения Коха главой Прибалтийских государств или Украины, Розенберг изо всех сил противился этой идее.

Розенберг хотел, чтобы его назначили «генеральным протектором» восточных территорий, и желал, чтобы его администраторов знали как губернаторов. Но Гитлер предпочел называть Розенберга министром, потому что слово «протектор» (защитник) содержало в себе предположение существования местных свобод. Что касается слова «губернатор», Гитлер связывал адаптированное в немецком языке французское слово «гувернер» с русским термином царских времен «правительство» (Gouverneur). Слова Reichskommissar, Generalkommissar, Landkommissar и Gebietskommissar предполагали большевистскую систему; но у Гитлера это не вызывало возражений, поскольку система комиссаров ассоциировалась со страхом, и это было хорошо, потому что «они должны ненавидеть нас, как чуму».

Розенберг рассчитывал, что ему понадобится штат из 5 тыс. человек, и он хотел одеть своих людей в полевую серую униформу и присваивать им военные звания согласно выполняемым обязанностям как членам корпуса восточного фюрера. Это тоже было отклонено, потому что Верховное командование уже выступило против, когда Риббентроп пожелал одеть все министерство иностранных дел в полевую серую форму. Поскольку на складах был избыток желто-коричневой одежды, изготовленной для Трудового фронта, она стала униформой восточного министерства, одеяния «золотых фазанов», как их презрительно называли германские солдаты, эквивалента «тли» в послевоенной оккупированной Германии. Желто-коричневая форма создавала историческую путаницу. После войны, когда СА была осуждена как преступная организация, несколько свидетелей из Советского Союза давали показания в Нюрнберге о том, что их мучители были одеты в коричневые рубашки, и считали, что СА все еще действовала как исполнительный орган, хотя этого она не делала со времени убийства Рёма и его сообщников в июне 1934 г.

При формировании своего штата в Берлине, которому предстояло вырабатывать политику, Розенберг столкнулся с теми же трудностями, что и при рекомендации региональных комиссаров. На более высокие посты ему пришлось привлечь членов своей почти бессмысленной организации АПА либо заняться конкурентной охотой параллельно с МИДом Риббентропа, который уже какое-то время отбирал экспертов из научных кругов для своего собственного Русского комитета. Переманив ряд специалистов от Риббентропа, Розенберг одержал одну из своих очень немногих побед, но персонал его восточного министерства, сперва разместившийся в старом посольстве Югославии на Рухштрассе, а потом в бывшем советском посольстве на Унтер-ден-Линден, не производил впечатления. Своим заместителем Розенберг выбрал Альфреда Майера, гаулейтера Вестфалии, чьим единственным достоинством, похоже, была любовь к церемониям. Майер гордился, что был первым членом партии, ставшим олдерменом (членом городского совета). В своей столице Мюнстере Майер держал нечто вроде двора и вел недостойную бесполезную борьбу со священником явно средневековой ориентации — кардиналом и архиепископом Клеменсом фон Галеном. Майер сохранил свою должность гаулейтера, так что даже в этой второразрядной фигуре Розенберг обрел лишь полчеловека. Позже это напыщенное создание откажется принять ранг госсекретаря как заместителя Розенберга, потому что это было ниже его собственного ранга рейхсштатхалтера для маленькой провинции Липпе.

В подчинении Майера были четыре главных департамента с как минимум тридцатью подчиненными отделами. Но только один департамент — Главное политическое управление — был важным, потому что через свои десять подотделов он пытался навязать рейхскомиссарам политические директивы. Оглушительный провал этого управления мы обсудим позже. Если бы планы Розенберга для его министерства были надлежащим образом разработаны, Политическое управление правило бы оккупированной Россией, диктуя всю основу отношений с покоренным населением. Но с самого начала было неизбежно, что правление теоретиков в Берлине потерпит фиаско, независимо от неподчинения комиссаров, чьи «дворы» находились в тысяче с лишним километров отсюда. Организация Политического управления проходила в предвоенные месяцы, когда будущее министерство все еще являлось консультативным органом. Превращение его в исполнительный орган — просто нелепость.

В Политическом управлении царила монашеская атмосфера профессорства и изысканий. Во главе его стоял Георг Лейббрандт, вернувшийся в Германию в 1933 г., чтобы руководить восточноевропейским отделением АПА. После прохождения учебы в шести университетах Старого и Нового света он стал убежденным национал-социалистом. Но в Лейббрандте заподозрили склонность к космополитизму, и его изгнали из министерства в 1943 г. За два года на своем посту в Политическом управлении он не проявил качеств сильного человека. Но зато таковым был Отто Брайтигам, заместитель Розенберга и руководитель сектора I, стоявший за многими докладными записками и протестами, которые добавили мало уважения к памяти беспомощного и, в конце концов, бесполезного Политического управления.

Как солдат во время вторжения, Отто Брайтигам был офицером связи Розенберга с Верховным командованием. Ранее он занимал должность германского консула в Харькове, Батуме и Тифлисе. Брайтигам не был профессиональным экспертом, но сорокалетний офицер запаса обладал практическим знанием советской системы. Его ядовитая саркастическая натура не была способна оказывать влияние на высокую политику. Тем не менее докладные Брайтигама военных времен кажутся монументами здравого смысла, даже если их ирония в конкретном случае неуместна. Его «Общий обзор оккупированных восточных территорий», который расходился в машинописном виде со времен войны, — самый надежный труд на эту тему. В 1941 г. Брайтигам занял позицию либерального утилитаризма. Он считал, что, если бы немцы объявили себя освободителями, а не поработителями, русские отвергли бы коммунизм и создали некое прогерманское правительство. Ему ни в коей мере не были нужны более романтичные остполитики; ни будущие русские Наполеоны, ни соперничающие крестоносцы для украинского национализма его не привлекали.

Под началом Лейббрандта и Брайтигама в Политическом управлении работали десять руководителей групп, двое из которых достойны упоминания. Петер Клейст, бывший немецкий торговый агент в Восточной Европе, поступил на работу в частное Бюро зарубежной политики Риббентропа в 1936 г. и был одним из назначенцев Риббентропа от партии в министерство иностранных дел, из которого был отпущен вместе со своим штатом, чтобы взять на себя заботу о Балтийском (или Ostland) секторе у Лейббрандта. Ярый сторонник балтийской автономии, Клейст утверждает, что его уволил Розенберг. Он вернется в лоно Риббентропа в 1943 г., и его книга частично касается последних дипломатических сделок с некоторыми сомнительными советскими мирными посредниками в Стокгольме. Как либеральный прагматик с лишенными сентиментальности взглядами, Клейст чем-то напоминает Брайтигама, но его остроумная и язвительная книга более тенденциозна и менее точна.

Второй руководитель группы, заслуживающий внимания, — балтийский немец Герхард фон Менде, отвечавший за сектор, разрабатывавший практические директивы для Кавказа и советских азиатских национальных меньшинств. Туркофил по натуре и профессор филологии, фон Менде был одним из экспертов, которых забрали из МИДа. Играя на опасении Гитлера вызвать раздражение у Турции, фон Менде сумел создать национальные комитеты и национальные легионы для нацменьшинств Юга. На короткое время он придал некоторый реализм деятельности Политического управления, но во многих местах он вызывал подозрения своей дружбой с эмигрантами из Советского Союза. Военные чиновники из Верховного командования неустанно стремились держать профессора подальше от районов, которыми он интересовался. И тем не менее даже после того, как эти территории были утрачены, влияние фон Менде оставалось заметным. До самого конца войны он был ярым защитником восточных рабочих в Германии и неутомимым противником «великорусских» претензий власовского комитета.

В выполнении задачи выработки инструкций для гражданских комиссаров в России работникам Политического управления во многом мешало незнание информации, имевшейся у Розенберга. Министр подготовил несколько планов, имел несколько бесед с Гитлером между 2 апреля и 22 июня 1941 г., но каждый раз возвращался со все более урезанными личными правами. Когда разразилась война, Розенберг все еще не знал сути пресловутого «Зеленого досье». Эти инструкции экономического штаба «Восток», которые были опубликованы 1 июня, означали, что Геринг получал абсолютно независимые полномочия в собственной вотчине Розенберга. 22 июня Брайтигам увидел приказы при своем первом официальном визите в ставку Генерального штаба в Мауэрвальде. Доложив об этом Розенбергу, он узнал, что Гитлер даже не позаботился поставить того в известность. Фактически Гитлер закрепил позиции Геринга указом от 29 июня; с другой стороны, объемы полномочий полиции в оккупированной России все еще не были определены. Позиция Гиммлера и Гейдриха в отношении восточного министерства определилась к удовлетворению обеих сторон лишь в сентябре. Согласно окончательному плану восточное министерство не получало контроля над полицейскими руководителями СС Гиммлера или командирами тайной полиции и СД Гейдриха. Здесь, однако, территория конфликта власти была очень мала. Как и военные губернаторы, рейхскомиссары и чиновники восточного министерства не имели желания быть замешанными в делах тайной полиции. С самого начала главное занятие последней — убийство евреев и коммунистов (в т. ч. подозреваемых) — было четко определено Гитлером. Розенберг ни в коей мере не был критиком «окончательного решения еврейской проблемы». Напротив, он был первым в формировании такого образа мыслей, который вдохновлял на это. Но Розенберг был рад умыть руки в плане практического применения этих идей. Он, похоже, не рассматривал массовые убийства и состояние страха, которое они вызывали в населении, в качестве препятствия для мирного администрирования. Розенберг ни единого раза не подал протест Гитлеру по этому поводу, хотя было вмешательство со стороны Вильгельма Кубе, генерального комиссара Белоруссии, чье назначение, как ни странно это звучит, было осуществлено Гитлером вопреки желанию Розенберга.

Лишь через четыре недели после начала военных действий Гитлер решил скоординировать различные планы для восточного министерства, в то время как указ о создании первых двух рейхскомиссариатов вышел только 20 августа, и даже тогда не был опубликован. Согласно Брайтигаму, Гитлер первоначально хотел придать этим назначениям резонанс, объявив в тот же момент об оккупации Ленинграда и Москвы. Поэтому объявление в печати задерживалось до 17 ноября, при этом такие буйные личности, как Лозе и Кох, стали известны публике, читающей газеты, спустя месяц.

Перед тем как его управление было преобразовано в министерство, Розенберга пригласили на совещание в специальный поезд Гитлера в Ангербурге 16 июля. Протокол совещания вел Мартин Борман, и это — пикантный документ, изобилующий цитатами и, кроме этого, явно не предназначенный для глаз последующих поколений. Поскольку совещание длилось с трех часов пополудни до восьми часов вечера, на нем наверняка было больше споров, чем можно заключить по протоколу. Кроме Гитлера и Розенберга, там присутствовали Кейтель, Геринг, Ламмерс и Борман.

Гитлер начал с длинной декларации политики, которая по содержанию контрастировала с его разговором с Кейтелем, происшедшим четыре месяца назад. Тогда Гитлер изображал Советский Союз, разделенный на социалистические государства, слабые в военном отношении. Теперь, после военных успехов первых двадцати пяти дней, уже не было ясно, стоит ли русским вообще разрешать иметь какой-либо суверенитет. «Каждый преемник фюрера должен знать, что безопасность рейха существует только тогда, когда к западу от Урала нет никаких иностранных вооруженных сил». И хотя «мы сами должны четко представлять себе, что никогда не покинем эти страны», этот факт не стоит рекламировать всему свету. Немцы должны вести себя так, как будто получили временный мандат просто для того, чтобы сохранить порядок и безопасность. Под прикрытием этого предлога Гитлер заявил своим командующим, что они могут приступить к «расстрелам и переселению, необходимым для окончательного решения», но никто не должен быть в состоянии распознать, каковым должно быть это решение. Возможно, вероятной моделью, как это себе представлял Гитлер, была британская оккупация Индии. Некоторые территории должны были немедленно стать германскими: Прибалтийские республики, Крым, район Баку, республика немцев Поволжья и Кольский полуостров. Ленинград должен быть уничтожен до основания, а это место отдано Финляндии, Румыния возвратит себе Бессарабию и получит полосу земель, которая включает Одессу.

Розенберг безуспешно пытался высказать свое требование благоприятного обращения с Украиной. То, что Украина потеряет Галицию и Крым, он уже знал, но сейчас затеял спор с Герингом, который считал, что условия его экономической диктатуры позволяют ему назначать рейхскомиссаров через голову Розенберга. Хотя назначение Лозе в Прибалтику уже получило одобрение Гитлера, Геринг хотел его замены Эрихом Кохом, а если это не получится, то назначения Коха на Украину, для которой Розенберг сейчас предлагал гаулейтера Заукеля из Тюрингии. Наконец, Гитлер остановил свой выбор на Лозе для Прибалтики, а Коха — для Украины. Это были единственные назначенные рейхскомиссары, хотя на будущее Гитлер решил также назначить Зигфрида Каше для Москвы, Альфреда Фрауэнфельда — для Крыма, Тербовена для Севера и Шикеданца для Кавказа, причем против последнего категорически возражал Геринг. Куча темных и недостойных кандидатов — один из которых был отвергнут как душевнобольной — была предложена для генеральных комиссариатов, которые должны быть по крайней мере размером с провинцию (германскую. — Пер.). Очевидно, считалось, что для этой должности подойдет любой.

После перерыва на кофе Гитлер заметил, что Европа — это всего лишь географический термин. В действительности «Азия простирается до наших прежних границ». На основании этого заявления, с которым никто не был намерен спорить, было решено называть Прибалтийские республики (с 1940 г. в составе СССР. — Ред.) Остландом или Восточной страной — это предложение исходило от Розенберга, который был так озабочен тем, чтобы стереть все прошлое, что заменил Белоруссию Белорутенией, и даже Новгород на Хольмгард (так называли Новгород скандинавские викинги IX–X вв. — Ред.). Слово «восточный» стало фактически заменой слов «русский» или «советский».

Сомнительно, было ли слово «восточный» ранее более чем слегка ругательным среди немцев. Как и оскорбительное выражение, эквивалентное «недочеловеку», оно происходило от местных расистских движений, с которыми Гитлер познакомился в Вене еще до начала Первой мировой войны. Совещание скопировало это выражение с той же легкостью, с которой оно копировало личность Гитлера. Просто удивительно, как часто в тот день упоминалось о расстрелах. Гитлер включил расстрел как необходимую меру и приветствовал партизанскую войну как средство уничтожить «всех, кто выступает против нас». Геринг хотел «расстрелять каждого, кто даже отводит взгляд». Фельдмаршал Кейтель, это верное эхо фюрера, заявил, что жителей необходимо расстреливать, если они не выполняют своих обязанностей надлежащим образом. Единственный, кто вообще не предлагал расстреливать никого, был Ганс Ламмерс, начальник рейхсканцелярии. Может быть, Ламмерс был слишком занят, обдумывая соответствующие указы. В отличие от пяти других участников совещания, Ламмерса жестокий конец не ждал. Проведя шесть лет в лагерях для интернированных лиц у союзников и в тюрьмах, он все еще жив и приближается к восьмидесяти годам (умер в 1962 г., не дожив до 83 лет. — Ред.).

После совещания в своем поезде в Ангербурге, можно сказать, Гитлер выбросил из головы вопрос управления Советским Союзом как нечто маловажное, чем себя можно не беспокоить, потому что у него на руках — ведение войны. Решение этого вопроса можно отложить. Можно делать всякие предложения и давать обещания местному населению при условии, чтобы никто не мешал управлению с помощью режима военного положения и не препятствовал максимальной эксплуатации страны.

От своих чиновников, занимавшихся гражданским управлением, Гитлер скрывался в Пурдахе. Сам Розенберг смог увидеться с Гитлером не более полдюжины раз в течение двух лет после совещания в Ангербурге, а после ноября 1943 г., когда в руках у немцев оставалось все меньше и меньше советской территории, — вообще ни разу. Для других лиц, связанных с управлением оккупированной территорией, это было еще более трудной задачей. Эрих Кох смог попасть к Гитлеру только один-два раза, и то втайне. Иначе назначение на прием можно было раздобыть только благодаря доброму отношению руководителей партии и рейхсканцелярии Бормана и Ламмерса, а это граничило с невозможным. Очень немногие смогли увидеться с Гитлером лично через любимого балагура Гитлера — Вальтера Гевеля, чье положение было специфическим. Гитлер не выносил компании Риббентропа, державшего свой «двор» в сорока километрах от Мауэрвальда, но ему нравилось бывать в обществе представительного, общительного и доброжелательного бывшего плантатора с Суматры, выполнявшего у Риббентропа обязанности мальчика на посылках. Иногда Гевель пользовался своим положением, чтобы повлиять на высокую политику в здравом смысле, но был ленив, лишен амбиций и редко пытался прорвать «священный кордон», который Мартин Борман поддерживал вокруг персоны Гитлера и который придавал ставке Гитлера в Восточной Пруссии атмосферу дворов Византии или китайского императора.

Борман противостоял любого рода инновациям в обращении с оккупированной Россией, поскольку его собственные взгляды были даже грубее и более жестокими, чем у Гитлера. Он принимал меры, чтобы никакие эксперты по Советскому Союзу не проживали в пределах особого двора, который постепенно вырастал в огороженной колючей проволокой резиденции Гитлера. Постоянный офицер связи Розенберга доктор Вернер Кеппен был не более чем титулованным почтальоном, который очень хотел избавиться от своей должности, потому что ему нечем было заняться.

Очень опытному штату бывшего посольства Шуленбурга в Москве после возвращения в Германию не были предоставлены даже консультативные должности. Когда Гитлер хотел узнать значение подписи под снимком в советском журнале, Борман посылал в штаб-квартиру Риббентропа за экспертом.

Ставка Гитлера, известная как «Вольфшанце» («Волчье логово»), находилась возле Растенбурга, Восточная Пруссия. Она существовала как бы вне мира сего. Как духовно, так и физически эта опушка в глубине Мазурских лесов, с которой Гитлер руководил войной, была неким недоступным святилищем; или, скорее, святилищем в святилище. Потому что после того, как в сентябре 1942 г. был отправлен в отставку Гальдер, Гитлер питался один и настаивал на присутствии армии стенографисток, когда разговаривал с членами Генерального штаба и Верховного главнокомандования. «Волчье логово» было так хорошо замаскировано, что крыши не давали отблесков даже при наблюдении с самолета, летящего на высоте 60 м.

«Волчье логово» было чем-то вроде «райской долины», похожей на кротовую нору, из которой Гитлер правил империей, которая в какой-то момент простиралась от Пиренеев до Каспия, от мыса Нордкап (в Норвегии) до Большой Песчаной пустыни в Ливии и Египте. Гитлер был погружен в стратегию. Помимо стратегии, редко какой вопрос проникал во внутреннее святилище этого оракула, а еще реже оттуда возникало какое-то решение. (Здесь принимались практические решения. Гитлер принимал героев-фронтовиков и выслушивал нужную ему горькую правду. Именно поэтому Германия, при всех ошибках, так долго и ожесточенно сопротивлялась. — Ред.)

25 июля 1941 г. Верховное командование передало министерству Розенберга всю Литву, а также Латвию и реку Западную Двину. Большой город Рига все еще исключался, но гаулейтер Лозе, устроивший свою первую столицу в Каунасе, отправил своего генерального комиссара в Ригу до того, как Верховное командование было готово принять его. И тем не менее Верховное командование было радо снять с себя ответственность. Местные командиры поддерживали местную администрацию, не обращая никакого внимания на радикальные планы Гитлера, и задачей министерства Розенберга была замена этой администрации на немецкую. И немцев потребуется при этом очень много.

Перед тем как перебраться из Каунаса на Украину, штаб генерала Карла фон Рокеса, командующего тыловым районом, получил возможность наблюдать первый десант «золотых фазанов» (чиновников восточного министерства. — Пер.), чей аппетит на офисы и гостиницы, мебель, продукты и напитки стал таким же известным, как и личная страсть Лозе к изданию тривиальных распоряжений. Лежавшие впереди проблемы были далеко за границами опыта этого румяного представителя племени провинциальных политиков. При его правлении произойдет германизация Литвы, Латвии и Эстонии; и все же прошло едва лишь двенадцать месяцев с того момента, как эти три страны последний раз боролись за свою независимость, которой они пользовались до этого в течение последних двадцати лет. (В 1940 г. все три Прибалтийские республики предпочли войти в состав СССР, нежели быть оккупированными Германией — выборы органов власти, сделавших это, были проведены абсолютно демократически. — Ред.) Хотя они и утратили свой суверенитет из-за сделки Гитлера со Сталиным (см. прим. выше. — Ред.), там все еще возлагали надежду на армию Гитлера, которая восстановит их независимость. Несмотря на то что национальные языки прибалтов не принадлежали европейской семье (литовский и латышский языки относятся к балтийской группе индоевропейской языковой семьи, и только эстонский язык — к финно-угорской группе уральской языковой семьи. — Ред.), их политические лидеры были тем не менее ближе к немецкому образу жизни, чем к русскому, и для большинства прибалтов коммунизм не был привлекателен. Латвия и Эстония, если не Литва, могли бы стать верными военными союзниками, если оставить их в покое. Германизацию, которая уже была старым, знакомым процессом на этих берегах Балтики, вполне можно было бы возобновить, когда это позволит военная удача. В любом случае три маленькие республики оставались бы неразрывно связаны с судьбой Германии.

Но еще до приезда Лозе в Каунас вермахт распустил новый кабинет министров, сформированный бывшим литовским посланником в Берлине. Это было сделано во исполнение строгого приказа Гитлера. Не должно быть возврата не только к местному некоммунистическому правительству, но и даже восстановление частной собственности пришлось отложить, поскольку недавно внедрявшиеся коллективные хозяйства давали шанс на получение большего объема сельскохозяйственной продукции, чем обычно добивались единоличные фермеры. Именно в духе, как будто эти территории всегда были русскими, с ними надо было обращаться по рецепту «Зеленого досье» Геринга, то есть как с объектами грабежа. В конечном итоге пришлось сделать уступки как в плане частной собственности, так и в отношении региональной автономии, но в момент вторжения в политике министерства превалировало то, что Розенберг, немец, родившийся в Российской империи, в эстляндском Ревеле (теперь Таллине), хотел видеть эту страну частью Германии. У Розенберга это была форма сентиментализма, а у Гитлера — чистый цинизм. Мюнхенское соглашение и крушение Чехословакии убедили Гитлера, что дни маленьких буферных государств прошли. В секретных протоколах августа и сентября 1939 г. он с готовностью согласился с желанием Сталина не допустить независимости Польши. Еще более примечательно то, что Гитлер полностью подписался под русификацией и советизацией Прибалтийских государств, разрешив и практически вынудив древнее немецкоговорящее население переселиться в рейх. 22 июня 1941 г. эта репатриация все еще продолжалась. И с этого времени впредь Гитлер хотел повернуть машину вспять. Сейчас немцы должны вернуться, а вот русским придется уйти. Задачей коренных литовцев, латышей и эстонцев было просто кормить обоих оккупантов по очереди.

В действительности машину развернуть не удалось. Если по сравнению с Украиной к Прибалтийским республикам отношение Германии было мягче, то это случилось потому, что было слишком трудно в условиях войны вернуть назад переселенных немцев, не говоря уж о ввозе североевропейских иммигрантов, которыми Гитлер и Розенберг намеревались перезаселить Прибалтику. Также трудно было вести и однородную политику. Эстонцы оказались вполне прогерманской нацией и были готовы воевать с Красной армией, латыши почти так же горели желанием, но были больше проникнуты русским влиянием, но Литва, хотя географически и самая близкая к Германии, занимала другую позицию. Лишь в немногих городах, кроме Каунаса, имелся сильный прогерманский элемент, в то время как Вильнюс был в основном польским по составу населения и антигерманским по настроениям. Средний класс Литвы был в значительной степени еврейским, в то время как крестьяне были мелкими землевладельцами, питающими хорошо обоснованные подозрения к обеим сторонам. Литву можно было сравнить с Белоруссией, которую Гитлер включил в Остланд не потому, что она уже созрела для германизации, а потому, что она была бедным, малонаселенным регионом, игравшим роль свалки, усваивая то, что непригодно к ассимиляции.

В первые дни немецкой оккупации националистическая группа жителей в Каунасе помогала СД в организации еврейского погрома, узнав в итоге, что, кроме таких не вызывающих возражения акций, другие проявления национализма не одобряются. Впредь Литва поставляла полицейские войска, чтобы заниматься гетто и восставшими поляками, но для вермахта резервуаром не стала. В конце Литва показала свое существенное отличие от Латвии и Эстонии, давая приют большому количеству красных партизан.

С оккупацией всех трех столиц даже штат, набранный Лозе, был недостаточен для формирования целиком немецкой администрации, которая обосновалась в Риге. Да и Лозе был не в состоянии работать без «коренной администрации», которая ранее была создана вермахтом. В конце сентября 1941 г. Гитлер сам принял решение в пользу местных администраций, и им было позволено, в некотором виде, остаться, хотя были и исключения. В собственной столице Лозе Риге было пять конкурирующих германских органов власти. Это был сам Лозе — рейхскомиссар всего Остланда, далее шел господин Дрекслер — генеральный комиссар по Латвии, потом гебитскомиссар Ливонии и обер-бургомистр города Риги, бывший немецким знакомым Розенберга. Также имелся германский председатель муниципалитета, и, возможно, следует добавить германского комиссара гетто на примерно 15 тыс. евреев, которым было разрешено выжить до лета 1943 г.

Обер-бургомистр отказывался работать с коренной администрацией, потому что считал Ригу германским городом. В этом вопросе его поддерживал сам Розенберг, который изучал в Риге архитектуру в 1917 г., когда, вероятнее всего, он и заработал диплом за проектирование крематория (Розенберг уехал из Риги в 1915 г., в 1918 г. закончил в Москве МВТУ, где и защитил дипломный проект крематория. — Ред.). Этот спор был причиной одной из многих стычек между Лозе и Политическим управлением, который привел к смещению референта политического департамента Петера Клейста, противостоявшего Лозе. Клейст утверждал, что Ригу нельзя считать германским городом, потому что после репатриации коренных немцев и бегства русских она стала на 100 процентов латышским городом. На это, однако, у Лозе был контраргумент. За двенадцать месяцев советского правления ГПУ (в 1940/41 г. ГУГБ в системе НКВД, с февраля 1941 по июль 1941 г. отдельные НКГБ и НКВД. — Ред.) удалило официальные классы из Прибалтийских государств, «вплоть до деревенских учителей и почтальонов». Поэтому только немцы могут заменить их. Клейст написал самую увлекательную книгу, но ему, похоже, недоставало такта для обращения с новым классом сатрапов. Он обращал внимание этого сопящего, разражающегося смехом, лишенного шеи Лозе, что немцы на Востоке оккупировали, должно быть, как минимум два миллиона квадратных километров, и что, если даже импортировать 20 тыс. немецких чиновников, тогда на каждые сто квадратных километров придется не более одного, которому придется избегать всяких контактов с населением. «Не надо быть Талейраном, чтобы осилить эту политическую таблицу умножения».

Похоже, Лозе не был Талейраном. Хотя судьба личности в Остланде была лишь чуть-чуть менее спорной, чем в соперничающей сатрапии Коха на Украине, требовалось куда больше немецких чиновников. В Каунасе с его 100 тыс. жителей их было 170. Чтобы распутать узы советской национализации и коллективизации, одной Латвии требовалось 25 тыс. немецких и латышских чиновников, причем 7 тыс. из них — в Риге. Сразу же после сталинградской катастрофы в Ригу прибыла комиссия по сокращению штатов под председательством генерала фон Унруха. Было предложено, чтобы каждый генеральный комиссар сократил свой штат до 200 человек, а каждый районный комиссар — до двадцати. Комиссия ничего не добилась, а Лозе продолжал рассылать личные меморандумы по поводу использования чернил и стиральных резинок, продолжал издавать лично подписанные предупреждения о запрете курения в кинотеатрах, не переставал регулировать цены на искусственные шелковые коврики. Не только в Англии Вторая мировая война была прекраснейшим временем для расцвета бюрократии. Национал-социализм был истинным детищем своего века, и, как однажды когда-то торговля шла за флагом, так и формы вместе с правилами следовали за кастетом, хотя всю свою жизнь Гитлер издевался над мелким бюрократом, персонифицированным в его собственном отце — инспекторе таможни в Линце.

И все же полное отсутствие немецкой рабочей силы заставило придать некоторые права трем национальным директоратам или местным самоуправлениям, существовавшим с начала оккупации. В своем декрете от 7 марта 1942 г. Розенберг объяснил, что местные назначения все еще должны получать подтверждение генеральных комиссаров и что директораты ничего не могут решать без их согласия. 8 мая накануне своего отъезда в Каунас и Ригу Розенберг сказал Гитлеру, что его декрет не имеет обязательной силы. Это просто «историческое алиби», показывающее, что «мы встретили балтийские нации более чем на полпути». Но поездка Розенберга была использована Политическим управлением, чтобы добиться реальных уступок. Через Клейста удалось убедить Розенберга встретиться с директоратами и выслушать их жалобы. Лозе был взбешен, но не осмелился, как Кох на Украине, разорвать связи с министерством, которое диктовало через его голову. Была, однако, пьяная сцена в поезде Розенберга, когда Альфред Майер попытался обвинить Лозе в проведении независимой и своекорыстной политики. Лозе открыто согласился, что трудится ради «герцогской короны для своего новорожденного сына».

Розенберг вернулся из Каунаса в Германию на день раньше запланированного, чтобы успеть на похороны одного из своих нацистских друзей из провинции гаулейтера Ревера из Ольденбурга. На следующий день поезд, который должен был везти Розенберга по литовской территории, подорвался на мине, подложенной партизанами. Это стало удачной иллюстрацией к теме «герцогские короны». И также стало намеком, чего можно ожидать в дальнейшем, если этим бывшим суверенным государствам не позволить иметь собственные армии. В Ангербурге Гитлер заявил, что только немцам дозволено носить оружие, но сейчас это интерпретировалось в менее жесткой форме. Под влиянием Готтлоба Бергера, своего шефа по набору кадров, Гиммлер в 1942 г. начал проявлять интерес к легионам малых наций, в которые шла вербовка для несения внутренней службы в Эстонии и Латвии. Молодые «нордические типы» со скандинавскими или германскими чертами внешности, они идеально отвечали новой концепции пангерманских частей и соединений СС, набиравшихся из скандинавских добровольцев еще в ноябре 1940 г. В действительности латышам и эстонцам было суждено снабдить Германию несколькими из лучших дивизий СС. Но в данный момент Гиммлера предупредили, что общая мобилизация невозможна, потому что при отсутствии какого-либо независимого суверенитета в Латвии и Эстонии Красная армия может заявить о своем праве расстреливать плененных балтийских добровольцев СС как предателей.

Чтобы добавить силу этому аргументу, летом 1942 г. стало широко известно, что господин Черчилль побывал в Москве и что британцы отказались от своих прежних гарантий независимости Прибалтики. Так что вот вам два могучих побудительных мотива, которые могли бы заставить даже Гитлера одобрить статус настоящей автономии. И при повсеместном германском отступлении от Волги и с Кавказа, а также окружении под Сталинградом эти мотивы должны даже стать сильнее, так что в декабре Лозе сам подписался под меморандумом Гитлеру. Если этот меморандум не просил много большего в плане немедленной автономии, он по крайней мере требовал пропагандистского заявления о политических планах на будущее. Примерно в это же время Лозе в момент доброго расположения духа наполовину согласился с так называемым автономным статусом, который был подготовлен Клейстом и Бурмайстером — чиновником министерства внутренних дел. Но в январе 1943 г. Розенберг уволил Клейста за чересчур открытый меморандум в связи с одним делом о полицейских репрессиях в ставшей во многих местах мятежной Литве. Розенберг ворчал: «Их собственные флаги — это означает какое-то ирландское восстание». Но в феврале под воздействием убеждений, высказанных его самым последним сильным человеком — Готтлобом Бергером, чьим начальником был Гиммлер, он выдвинул план набора в армию для жителей Эстонии и Латвии. Согласно данному плану, эти три территории становились протекторатами или «государственными организмами» с сильно урезанными правами, германским министром-резидентом и без какого-либо дипломатического ранга.

Сталинград для Гитлера все еще был свежим зловещим предзнаменованием, чтобы повторять приказы июля 1941 г. Фюрер только отклонил план, отослав его Ламмерсу с целью информирования Розенберга, что полную автономию странам Балтии обещать нельзя. Фактически Гитлер не обращал на это внимания, а в 1943 г. произошел слабый сдвиг в сторону автономии, по крайней мере во внутренних делах. И в то же время идею полной автономии активно поддерживал генеральный комиссар по Эстонии Карл Лицманн, сорокапятилетний офицер регулярной кавалерии, сын офицера в Первой мировой войне и, как и его отец, ярый нацист. Лицманн попробовал заручиться поддержкой Гиммлера, а также Верховного командования, и, кроме того, он обращался в МИД. При его правлении Эстония мало страдала от вспышек партизанской войны, укомплектовала дивизию СС и в момент окончательного крушения организовала национальную оборону своих собственных границ. (Эстонские добровольцы совместно с немцами пытались противостоять наступающей Красной армии под Нарвой и кое-где еще. В составе же Красной армии свою родину освобождали целые эстонские соединения. — Ред.) Так как Эстония с самого начала пользовалась статусом кондоминиума как военный тыловой район, хотя и управляемый гражданским генеральным комиссаром, Лицманну было легче отказать в повиновении Лозе, чем его коллегам в Риге и Каунасе.

И тем не менее Эстония так и не была провозглашена государством даже номинально. Вопрос статуса автономии опять извлекли на свет божий в ноябре 1943 г., когда Розенберг присутствовал на последней беседе с Гитлером. Видя, что Гитлер настроен недружелюбно, Розенберг, не колеблясь, надругался над планом, который когда-то получил его личное благословение. Хотя и не рассчитывая на дальнейшую поддержку со стороны Розенберга, Лицманн навербовал себе союзников против Лозе в защиту плана автономии. Он получил поддержку генерала Фридриха Бремера — представителя вермахта в Остланде, который держал свой соперничающий «двор» в Риге. Также привлек на свою сторону генерала СС Франца Якельна — начальника гиммлеровской полиции в рейхскомиссариате, которого русские повесят в бывшем рижском гетто в феврале 1946 г. Еще один военный преступник, выступавший всей душой за свободу Эстонии, — начальник тайной полиции в Таллине (а позднее в Вероне), бывший командир ликвидационной группы Мартин Зандбергер. Чиновники с оригинальными идеями, нуждавшиеся в друзьях в гитлеровском рейхе, не могли себе позволить слишком выделяться на фоне остальных.

Статус бывших Прибалтийских государств теперь уже не являлся пробным камнем истинных намерений Германии в Европе, так называемой моделью «нового порядка». Это была игра политиканов с Лозе, намертво вцепившимся в свою будущую «герцогскую корону» и добившегося поддержки Мартина Бормана в борьбе с Гиммлером, или «дядюшкой Хайни», как его называл Борман в своих письмах, которого Борман в действительности хотел уничтожить. Как обычно, в ведении дел с Гитлером победила более стойкая и непреклонная школа льстецов, и, поскольку она стала победительницей, нерешительная, колеблющаяся фигура Розенберга примкнула к ней. В первой половине 1944 г. древний ганзейский город Нарву (известен с 1171 г., в составе России с 1704 г. — Ред.) храбро оборонял от советских войск корпус СС, укомплектованный, в частности, эстонскими эсэсовцами, которые сражались бок о бок с солдатами СС почти из всех стран Северной Европы. В кругах СС эти бои все еще рассматриваются как символ «нового порядка» в Европе, которому не суждено было установиться. Но на самом деле ничего такого там не было. Эстонцы сражались, чтобы закрыть брешь, чтобы спасти себя от еще одной бреши. И пока они воевали, параллельное сражение равной ожесточенности разворачивалось на бумаге. Лозе замыслил сделать Остланд независимым от министерства, пока Розенберг замышлял править Остландом лично без посредничества Лозе.

В итоге в конце июля 1944 г. русские прорвались к Балтийскому морю западнее Риги, и Лозе дезертировал из своей столицы, этот сломленный человек, каковым он и был всегда. Эриху Коху, монарху, оказавшемуся без королевства, было приказано в начале сентября занять место Лозе, но Кох так и не поехал в страны Балтии. Часть их еще некоторое время удерживалась и управлялась вермахтом, а небольшой очаг сопротивления на латвийском побережье вокруг Лиепаи просуществовал до самого конца войны. (Так называемый Курляндский котел, в который попало около 33 немецких дивизий, 16-я и 18-я армии группы армий «Север» (с 26 января — «Курляндия»). Часть сил позже была эвакуирована. После 8 мая 1945 г. в плен здесь сдались 21-я дивизия и 1-я бригада — более 189 тыс. солдат и офицеров и 42 генерала. — Ред.)

Также выжил ряд национальных комитетов, состоявших из бывших членов правительств стран Балтии (до 1940 г. — Ред.), которые эвакуировались с места на место по быстро сокращавшейся территории германского рейха. Национальный комитет Латвии проводил свое заседание в Дрездене в ночь ужасного авиационного налета 13 февраля 1945 г. Даже в этот последний час национальные комитеты играли некоторую роль в дворцовых интригах, происходивших в политике Германии. Надежды сепаратистов в этих комитетах все еще поддерживались министерством Розенберга и министерством иностранных дел, в то время как с другой стороны их дубасили ОКВ, СС и партийная канцелярия, заставляя поддерживать армию дезертиров из военнопленных, бывших солдат Красной армии, с которыми балтийские страны не могли иметь ничего общего.

Могла ли судьба этих трех бывших Прибалтийских республик быть иной? Трудно поверить, что условия перемирия, подготовленные ли в Москве или Берлине или даже в Лондоне или Вашингтоне, гарантировали бы их выживание. И тем не менее в течение трех лет эмансипации от советского правления обращение с этими тремя республиками со стороны чиновников министерства Розенберга могло бы быть не столь жестоким. По мере того как перспективы тотальной победы испарялись, так же тускнел и великий проект 1941 г. — германизация Прибалтики. И как только он был позабыт, обращение с личностью здесь улучшилось. Но было еще нечто такое, что никогда не исчезало вообще и что крайности войны еще более усугубили, а именно искушение извлечь отсюда максимум возможного, будь то рабочая сила или материальные ценности.

Это началось, когда «германские освободители» все еще принимали букеты цветов, с декрета Лозе от 19 августа 1941 г., по которому конфисковалось все имущество СССР. Хотя это была временная мера, предусмотренная с целью конечного возврата к частной собственности, она повлияла на все крупные деловые предприятия. Страну наводнила куча германских компаний, выступающих в роли публичных доверительных собственников. Владельцы заводов были низведены до роли нанятых администраторов, и, выражаясь словами Клейста, генеральные комиссары довершили то, что русские только начали.

По Аграрному декрету Розенберга февраля 1942 г. наблюдался некоторый прогресс в демонтаже совсем свежей структуры советских коллективных хозяйств, но промышленность все еще оставалась более централизованной, и возражения Лозе против автономии в основном связаны с его манией контролировать все, что происходит в Риге. Будучи куда менее жесток, чем Эрих Кох, он, видимо, был чувствителен к правам частных собственников в борьбе против марксизма, существование которого, несмотря ни на что, просматривалось за всей этой неразберихой и криками руководящих лиц. Брайтигам изложил свое мнение об этом Розенбергу в своей желчной саркастической манере: «К беспредельному удивлению балтийского населения, германская администрация приступила к исполнению роли получателя товаров, украденных большевиками». Но никакие протесты не оказали на Лозе заметного влияния. Наибольшая часть из докучливой и неэффективной структуры государственного контроля оставалась в столице вплоть до самого последнего момента.

И все-таки самым важным пунктом в первоначальной гитлеровской программе было все, кроме снисхождения к Остланду, а именно его загрузка немцами или другими германскими народами при выселении тех местных народов, которые считались непригодными для германизации. Нельзя предугадать, что бы произошло, если бы война была немцами выиграна, но пока шла война, и, поскольку ее потребности в транспорте невозможно было удовлетворить, даже тем немцам, что были репатриированы в 1940 г., возвращаться в республики Прибалтики не разрешалось. По протоколам сентября 1939 г. более полумиллиона коренных немцев были вывезены из Прибалтийских государств, а также из Волыни, Подолии, Буковины и Бессарабии. Очень немногим был дан шанс вернуться назад, хотя при возвращении, помимо призыва в армию, проблемы их жилья и работы так и не были решены. Намечалось, что они получат новые земли за счет изгнанных польских крестьян, но эта политика проводилась лишь в немногих местах. Еще в августе 1943 г. в Западной Польше находились почти 100 тыс. этнических немцев, которые все еще жили в лагерях. Из Прибалтики было вывезено около 130 тыс. человек. В мае 1942 г. Розенберг заявил Гитлеру, что 30 тыс. немцев из Литвы не брались в учет как в своих старых странах, так и в новой. Брайтигам также жаловался на то, что VOMI (Агентство по переселению при СС) не соглашается репатриировать немцев в их дома в Прибалтийских государствах, даже если они до сих пор вынуждены жить в лагерях для беженцев.

Когда в итоге в конце 1942 г. 36 тыс. расовых немцев были возвращены в Литву, им не позволили вернуться в свои старые дома, а для них были выделены фермы вдоль главных путей сообщения между Восточной Пруссией и латвийской границей, чтобы защищать эти дороги от партизан. Литовцы часто поджигали дома переселенных сюда немцев. Но если партизанская проблема придала особый импульс репатриации фольксдойче в Литву, то в Латвии и Эстонии особой спешки в связи с этим не было. В то время как немцы из рейха устанавливали свои законы и извлекали прибыль из страны, прежние германские обитатели Прибалтики в расчет не принимались. Даже законы, которые восстановили права частной собственности, подтверждали права тех, кто украл имущество «балтийских баронов» в 1919 г.

Повсюду в Советском Союзе, в частности в Белоруссии и на Украине, попытки содействия фольксдойче, этим потомкам немецких колонистов, не имели успеха. Гитлер, выселивший коренных немцев из их домов в результате своих политических сделок со Сталиным и Муссолини, никогда всерьез их благосостоянием не интересовался. В июле 1942 г. он обсуждал полусырой план переселения немецкоговорящих южных тирольцев в Крым, как будто все, что ему надо было сделать, — это сплавить их вниз по Дунаю. Спорные перемещения населения прельщали германских чиновников с фатальной легкостью, потому что они давно уже привыкли к политическим доктринам, в которых человеческая жизнь ни во что не ставилась. В суровую зиму 1939 г. репатриация причинила переселяемым немцам почти столько же тягот, сколько и полякам, которых им предстояло вытеснить. Но это создало прецедент для еще худших переселений. Перед нападением на Советский Союз и позже гитлеровским правительством было перемещено около 700 тыс. немецкоговорящих жителей. Но все это мелочь по сравнению с бегством восточных немцев в конце войны и высылкой их из Польши и Чехословакии, когда число беженцев превысило восемь миллионов. Это была дверь, которую открыли пресловутые московские протоколы 1939 г. (Эту дверь открыл Мюнхенский сговор Англии и Франции с Германией и Италией, а также саботаж в деле создания системы коллективной безопасности. — Ред.)

Еще более грандиозен план снятия избытка населения в Англии и Западной Европе путем культивации земель Прибалтики, как будто это была еще одна Канада, но данные намерения не вышли за рамки проекта. Это упоминал Розенберг в своем первом варианте плана от 2 апреля 1941 г. Спустя две недели, в ходе Балканской кампании, Гиммлер в ставке Гитлера сообщил своему массажисту Феликсу Керстену, что намечает переселить большинство населения Голландии, как минимум восемь миллионов человек, в Восточную Польшу. Керстен утверждает, что только его личные старания переубедить не позволили такому плану осуществиться (во что можно верить или не верить, дело вкуса каждого, ибо этот фаворит Гиммлера весьма далек от сдержанности и скромности в предъявлении своих личных заслуг). Но этот план, по крайней мере, был типичен для Гиммлера, а некоторые проекты, которые Гиммлер посылал Гитлеру на рассмотрение, были почти столь же фантастичны. То, что говорил Гиммлер в апреле 1941 г., он сказал, находясь, видимо, в плохом настроении, потому что перед этим голландцы устроили в Амстердаме и Роттердаме забастовку — уникальное событие в оккупированной Европе. Гитлер, однако, восхищался фермерскими умениями голландцев и не раз возвращался к идее голландских поселений в России (там бы голландцы узнали, что такое «зимовка скота» — с октября по начало мая. — Ред.).

8 мая 1942 г. Розенберг представил Гитлеру проект, подготовленный рейхскомиссаром Голландии Зейсс-Инквартом. Полмиллиона гектаров земли возле Лиепаи надо было отдать голландцам под фермы. Хотя Гитлер и заявил, что эти поселения должны быть ограничены, самое большое, до нескольких тысяч человек, 11 июня в Голландии была создана Нидерландская восточная компания, в которой вели счет на миллионы. В министерстве Розенберга был создан специальный департамент для работы с этим предприятием, и возле Вильнюса действительно из колхозов были образованы две голландские кооперативные молочные фермы.

В августе 1942 г. Петер Клейст встретился с представителем голландской экспортной фирмы за обедом у генерального комиссара Кубе в Минске, где пришел к заключению, что неплодородные земли Белоруссии должны заменить утраченные Голландией рынки в Вест-Индии. Все это происходило до Сталинграда. С конца 1942 г. уже ничего не было слышно о колонистских проектах, попавших под запрет цензуры. Они все еще продолжали регулярно фигурировать в длинных речах Гиммлера, которые до самого конца войны оставались верным эхом того, что Гитлер привык высказывать в начале войны с Советским Союзом.

Малая часть этой главы охватывает довольно большую страну. Белоруссия была включена в Остланд в результате запоздалой мысли и оставалась в нем чуть дольше. Начиная с зимы 1941 г. преобладающая (автор преувеличивает — значительная. — Ред.) часть Белорусской Советской Социалистической Республики оставалась в руках партизан вплоть до прихода в 1944 г. Красной армии. Фактические размеры территории, которую в любой заданный момент времени контролировали немцы, были столь малы, а степень, до которой гражданским правителям было разрешено ею править, так ничтожна, что настоящую историю страны в период германской оккупации следует искать в анналах партизанской войны, во время которой Белоруссия оставалась принципиальным театром военных действий в течение всей немецкой оккупации.

Неясно, как и когда Белоруссия оказалась включенной в «герцогство» Лозе. В первом варианте Розенберга от 2 апреля 1941 г. Белоруссия охарактеризована как одно из будущих независимых государств, соперничающих с Москвой, с границами, простирающимися на восток до Твери (тогда Калинина), хотя и признавалось, что чувство национального здесь слабое. (Большинство белорусов не отделяют себя, подобно западным украинцам, от триединого русского народа. Этим «болеет» лишь часть «свядомой» интеллигенции. — Ред.) В дополненных инструкциях Розенберга от 8 мая Белоруссия считается более подходящей для роли «мусорной свалки» для непокорных элементов, чем для потенциального государства, и было предложено создать пояс из переселенных сюда поляков, которые отгородили бы ее от собственно России. Ко времени совещания у Гитлера в Ангербурге, вероятно, было достигнуто согласие, что Белоруссия недостойна отдельного правительства. И все же существовала странная, бессистемная договоренность увязать Белоруссию с высокоонемеченными странами Балтии. Западной границей стала та граница с Польшей, что существовала между 1919 (1921. — Ред.) и 1939 гг., в отдаленном прошлом являвшаяся яблоком раздора между польскими и литовскими правителями. (Территория Белоруссии, исконные земли Киевской Руси, была захвачена Великим княжеством Литовским в начале XIV в. (чему способствовало монголо-татарское нашествие на Русь). Воссоединение белорусских земель с Россией произошло в 1772–1795 гг. — в ходе разделов Речи Посполитой (так с 1569 г. официально называлось объединенное польско-литовское государство). — Ред.) Восточная часть Белоруссии столетиями находилась под московским правлением (автор не прав, только с 1772 г. — Ред.) и была полностью советизирована после Октябрьской революции.

Белоруссия лежала за ареной тяжелых боев — линией фронта группы армий «Центр», где вермахт очень не хотел сокращать зону военного контроля. Этот район простирался на целых 400 км, а на западе почти до Минска. В действительности гражданский генералкомиссариат включал в себя очень мало того, что не было частью Польши до 1939 г., кроме самого Минска, разрушенного войной, — столицы генералкомиссариата. Восточные районы, расположенные вокруг Смоленска (Смоленская область не входила в Белоруссию. — Ред.), Могилева и Витебска, так и не попали в его юрисдикцию. Эти города оставались под властью командования тылового района группы армий «Центр» и ее начальника, весьма неоднозначной личности, генерала фон Шенкендорфа. Необъяснимым результатом договоренности стало то, что еврейское население было ликвидировано куда быстрее и эффективнее под военным присмотром, чем в генералкомиссариате, где некоторые еврейские общины выжили аж до осени 1943 г.

Что касается гражданского района, то его считали «урной для мусора». Пока вермахт держал свои линии снабжения открытыми, никто особенно не задумывался, что там происходит. В Белоруссию направляли на работу самых худших чиновников. Сезонный сельхозрабочий стал политическим советником, а криминальный садист оказался гебитскомиссаром в Слониме. Германский гражданский правитель в Белоруссии сам был в опале, хотя и поддерживал некоторую помпезность и церемонии в несчастном поблекшем Минске с его кровожадностью по отношению к гетто и лагерями для военнопленных.

Генеральный комиссар Вильгельм Кубе был старым нацистом, награжден орденом Крови (медаль, учрежденная Гитлером в 1934 г. в память о «пивном путче» 1923 г. — Ред.) и в качестве министра-президента в Бранденбурге был известен своими пышными речами на всех партийных событиях. Гитлер сказал однажды, что Кубе не нуждается в громкоговорителе, потому что у него голос как у носорога. Гитлер питал привязанность к этому человеку, проповедовавшему ярый антисемитизм в дни, когда сам он был еще студентом.

Но в 1936 г. фюрер допустил, чтобы Кубе лишили всех его должностей и на короткое время отправили в концентрационный лагерь (Кубе отправили в концлагерь не сидеть, а с понижением — всего лишь младшим начальником. И направили не за письмо, а за самоуправство. — Ред.). Было выявлено, что Кубе являлся автором анонимного письма Вальтеру Буху, председателю высшего партийного суда, в котором намекалось, что жена Буша, бабушка детей Мартина Бормана, — частично еврейка.

Происшедшая, как это бывает, после многих прочих отталкивающих докладных реабилитация Кубе не вызвала одобрения среди партийных бонз. Именно Гиммлер рекомендовал Гитлеру обратить внимание на Кубе, потому что тот очистил свое имя, добровольно вступив в ряды СС в возрасте пятидесяти пяти лет. Поэтому в Ангербурге Гитлер предложил Кубе на пост генерального комиссара Москвы. Розенберг и Геринг тут же выдвинули возражения в связи с тем, что тот слишком стар. Вероятно, пост в Белоруссии был ему дан по просьбе Лозе, его старого коллеги, с кем Кубе общался в самом дружественном тоне.

Кубе был особенным генеральным комиссаром, если принять во внимание все нетипичное для этого несговорчивого типа людей. В Минске, как и до этого, он заслужил репутацию сексуально (и вообще) распущенного человека, и Кубе в течение всех двух лет своего правления был предметом докладов гестапо. С другой стороны, Кубе возмущался при виде ежедневных ужасов антипартизанской войны и истребления евреев — вещей, к которым другие относились вполне спокойно. Ценность протестов Кубе была незначительна, но он желал обрести репутацию гуманного человека, даже если большинство его жалоб на злоупотребления СС касались посягательств на его собственную власть. Кубе могли грозить неприятности, если бы он замахнулся на большее. После его убийства 22 сентября 1943 г., когда русская женщина-партизанка, нанятая горничной, подложила бомбу под его кровать, Гиммлер заявил, что только это событие спасло Кубе от возвращения в концентрационный лагерь. И Геббельс заметил после того, как Розенберг произнес длинную похвальную траурную речь в честь человека, назначению которого он был самым ярым противником, что «не было в самом деле ничего такого в жизни, за что можно было бы похвалить Кубе».

У Кубе были стычки с Розенбергом не только по поводу его позиции в отношении евреев, но также и по причине его поддержки белорусского национализма. Розенберг уже в самом начале отказался от своих планов создания белорусского национального государства, если вообще когда-либо всерьез задумывался об этом. Кубе не стал защищать этот план открыто, но, живя на маленьком острове посреди моря анархии, он, видимо, каким-то образом рассчитывал на местных коллаборационистов как оружие против партизан. В основном это означало использование белорусских эмигрантов или коренных жителей бывших польских земель (т. е. входивших в состав Польши до 17 сентября 1929 г. — эти белорусские земли были захвачены Польшей в 1919–1920 гг., что было позже закреплено Рижским мирным договором в 1921 г. — Ленин и его «гвардия», чтобы сохранить власть в объятой народными восстаниями стране, откупались от наглых соседей землями великого до 1917 г. государства (которым теперь правили). — Ред.) для исполнения функций чиновников в пределах этого советского района. В июне 1942 г. Кубе принял на работу в свою администрацию в Минске нечто вроде представителя коренного населения и советника — доктора Ивана Ермашенко, бывшего офицера в армии Врангеля, воевавшего с большевиками в Гражданскую войну. Это действие Кубе не нашло одобрения у командиров тайной полиции Гиммлера, которые почти во всех отношениях служили сами себе законом. Эдуард Штраух, комендант полиции в Минске, заявил, что ему потребовался год, чтобы ликвидировать Ермашенко. Это произошло весной 1943 г., когда Ермашенко был арестован за контрабанду золота. Видимо, он завоевал доверие Кубе, обеспечивая того в отсутствие фрау Кубе компанией симпатичной русской женщины-доктора.

Потеря доктора Ермашенко произошла в критический для Кубе момент. С середины мая до конца июня 1943 г. проводилась гигантская операция против партизан в генералкомиссариате Белоруссии, где немцы были лишены возможности пользоваться плодами труда местных крестьян, уже в 60 км от Минска. Поначалу Кубе сотрудничал с командиром полиции Гиммлера в операции «Котбус», но скоро у него стала вызывать омерзение бойня, проводимая СС и ее прибалтийскими, украинскими и белорусскими сообщниками. Хотя его жалобы не возымели действия, Кубе попытался собрать более приличных представителей белорусских коллаборационистов против партизанской угрозы. Он создал Раду — аморфный совет белорусских лидеров, и вербовал членов в Белорусское молодежное движение. С этого момента Кубе отдался своей типично нацистской страсти в поисках светловолосых арийских типов, где бы они ни находились, страсти, которая довела его до того, что он вступился за нескольких германских евреев, которых депортировали в Минск в 1941 г. Но белорусские мальчики, вступившие в молодежное движение Кубе, имели мало причин для благодарностей. Вскоре после его смерти их вывезли в Германию в качестве рабочей силы во время печально известной Aktion Heu.

Кубе был убит в момент фактической гражданской войны в Минске, когда даже столица не могла обеспечить безопасность германским чиновникам. Спустя три дня, под ударами Красной армии, немцы оставили Смоленск — 25 сентября 1943 г., но угроза эта оказалась преждевременной, потому что Минск был взят русскими только 2 июля (3 июля. — Ред.) 1944 г. Во время гибели Кубе Розенберг был в руках своего нового директора Готтлоба Бергера, который вместо назначения такого человека из восточного министерства, как Арно Шикеданц, установил в Минске правление СС под началом генерал-майора фон Готтберга, бывшего начальником полиции в дни Кубе. Готтберг был связан с гнусными зверствами в ходе операции «Котбус» в предыдущем году. И все же он был более примиренческим по духу, чем Кубе. В конце 1943 г. Готтберг сформировал Белорусский центральный совет под председательством еще одного белорусского профессора из Польши, некоего Островского, которому было суждено скитаться по Германии вместе с другими изгнанными лидерами национального меньшинства в распадающемся рейхе 1945 г.

Однако Готтберг достиг успеха в вербовке значительного числа белорусов в вермахт, поскольку угроза возвращения Красной армии вынудила многих коллаборационистов избрать такой курс поведения. Было даже начато формирование белорусской дивизии СС, и 1 апреля 1944 г. Гитлер сделал Готтберга независимым от Лозе и подотчетным только Берлину. Но впереди оставалось лишь три месяца. Минск пал раньше, чем столица Остланда. Он был взят 2 июля (3 июля. — Ред.) 1944 г. в ходе самого сокрушительного прорыва германского Восточного фронта, который когда-либо совершала Красная армия. Так закончились три года германского правления в Белоруссии, но «правление» — слишком сильное слово. Если германское правление в странах Балтии было аккуратным, а на Украине — слишком жестоким, то в Белоруссии это был просто «закон джунглей».

Возвращаясь с аудиенции у Гитлера 17 марта 1941 г., Гальдер записал в своем дневнике, что Гитлер рассчитывает, что жители Белоруссии будут приветствовать германские войска с распростертыми объятиями, а украинцев и казаков он считал сомнительными людьми. И это предположение наилучшим образом демонстрирует неспособность Гитлера оценить истинную ситуацию в Советском Союзе. Может быть, казаки слишком заигрывали с немцами, предлагая им хлеб-соль, а украинские девушки уж очень радостно украшали танки захватчиков гирляндами цветов, но в Белоруссии не было ничего подобного. И каков бы ни был финальный исход войны, автономная Украина наверняка стоила нескольких полевых дивизий.

Почему же Гитлер отказался от этих возможностей? Ответ лежит глубже, чем в гитлеровской поверхностной жестокости. Если послушать германских писателей или школу ост-политики, то можно предположить, что альянс с украинским народом позволил бы им выиграть войну. В это можно поверить, только если допустить, что немцы при национал-социализме были способны удерживать при себе своих друзей, или предположив, что нашлись немцы, способные избрать тонкий, интеллигентный политический курс между соперничающими украинскими политиками. Оба этих предположения — пустые. Гитлер был ближе к пониманию реалий ситуации, несмотря на его удивительную ограниченность. Большинство суждений Гитлера по вопросам международной политики основывались на сведениях из газет, которые этот ефрейтор читал в Первую мировую войну (очередная глупость автора, рассчитанная на не очень грамотного читателя. — Ред.). Гитлер не был способен постичь меняющиеся модели, системы в истории (к сожалению, такие люди не развязывают, а разрубают гордиевы узлы. — Ред.). Для него ситуация была простой. Украинцы проявили себя как самая худшая инвестиция.

Гитлер помнил, что в 1918 г. кайзеровское командование Германии и имперское Австрии обожгло пальцы на Украине. Попытавшись защитить автономный режим, обращаясь с украинцами по справедливости (правда, ограбили, вывезя огромное количество продовольствия — при Скоропадском в Германию было вывезено 9 млн пудов зерна, 3,5 млн пудов сахара и много другого продовольствия и сырья. — Ред.), но с близорукостью, граничащей с тупостью, германский солдат был вынужден бежать из страны в сопровождении пролетавших рядом с ушами обломков кирпичей, и еще хорошо, что сумел вообще уцелеть в немыслимом водовороте анархии. Кайзеровское командование с неохотой согласилось на этих союзников, и пришлось об этом пожалеть. В феврале 1918 г., когда большевики запросили мира в Брест-Литовске, присутствие украинской делегации было для немцев почти таким же неприятным, как и Ленина (Ленина здесь не было, был посланный им Иоффе. — Ред.) и Троцкого. А избранные украинские лидеры склонялись либо к монархизму, либо к большевизму. В обоих случаях они стали империалистическими и антигерманскими. Наконец, когда поддерживаемые Германией вожди были свергнуты своими собственными соотечественниками, многочисленные украинцы стали воевать как с русскими, так и с немцами, и каждый гетман или Махно и ему подобные выкраивал в мире грабежа кусок для себя.

Перед революцией украинская оппозиция русскому правлению не была решительной. Напротив, украинские подданные Габсбургской монархии чувствовали себя близкими по крови, чтобы приветствовать русских как освободителей. (Большинство украинцев всегда ощущали себя частью триединой русской нации. Галиция вошла в состав Австрийской империи в ходе разделов Речи Посполитой (при первом разделе в 1772 г.). — Ред.) В 1915 г., когда краткая оккупация (освобождение. — Ред.) русскими Галиции закончилась, отступлению русских препятствовали толпы местных жителей, не хотевших возвращаться под правление Габсбургов. В самой Галиции австрийских освободителей так плохо приветствовали, что те были вынуждены устроить концентрационные лагеря. В 1917 г. немцы и австрийцы держали 700 тыс. украинских военнопленных. Это стало резким контрастом осени 1941 г., когда были освобождены десятки тысяч пленных украинского происхождения, многие из них стали выполнять функции германских полицейских войск. В Первую же мировую войну для службы в прогерманском Украинском легионе удалось завербовать только 2 тыс. человек. Из одного только страха перед большевизмом в 1918 г. была созвана Украинская рада для переговоров с немцами и австрийцами.

В 1918 г. немецкие штыки не смогли удержать Раду у власти или остановить продвижение большевиков. Для Гитлера с его презрением к дому Габсбургов, которых он считал наполовину славянами и целиком продавшимися славянским интересам, этот провал имел важное значение, поскольку это были австрийский император и австрийский канцлер граф Чернин, которые настояли на признании Украины на переговорах в Брест-Литовске (с 1868 г. — Австро-Венгрия). В те дни двуединая монархия была под угрозой голода, и была надежда вырвать из дружественной Украины миллион тонн зерна. Целый миллион тонн! Гитлер в 1941 г. ожидал три миллиона, в 1942-м — семь миллионов, а потом, возможно, по десять — двенадцать миллионов тонн в год. И как же австрийские славянофилы были вознаграждены за их терпимость и снисходительность? Украинцы убили своего величайшего друга германского фельдмаршала Германа фон Эйнгорна.

Гитлер так и не простил украинцам этого преступления. Оно стало для него такой навязчивой идеей, что еще в мае 1943 г. Альфреда Розенберга побудили направить фюреру длинную докладную на эту тему. В ней ставилась цель показать, что убийство 30 июля 1918 г. было работой большевистского агента, которому помогали два еврея. Как бы ни было идеально это объяснение с идеологической точки зрения, оно не смогло изменить гитлеровского презрительного отношения к украинцам. Он только припоминал, что украинские крестьяне, испорченные по очереди всевозможными военными диктаторами, приветствовали большевиков. Большевики продемонстрировали свою благодарность, предоставив Украине особый статус (союзной республики), который в начале 1920-х гг. включал в себя дипломатическое представительство за рубежом.

Гитлер совершенно не обратил внимания на цену, которую украинцам приходилось платить за то, что они не сумели объединиться в 1918–1920 гг. Стране дали возможность оправиться от голода, который оставила после себя Гражданская война в 1921 г., но в 1930 г. Сталин обрушил на нее всю мощь государственной коллективизации — эту самую фанатическую, доктринерскую и безнадежно русскую (?! — Ред.) систему, которая когда-либо возникала из великого интеллекта с шорами на глазах. Вымогательство, бегство и высылка были в порядке вещей, пока в 1933–1934 (1932–1933. — Ред.) гг. по Украине не ударил искусственно созданный голод, точно такой же, как и прежний. В Изюме в 1934 г. одну владелицу магазина судили за то, что продавала человеческое мясо. Она призналась, что то же самое делала и в 1921 г.

В докладах германской разведки о подавленном и озлобленном состоянии Украины не испытывалось недостатка, но в 1941 г. Гитлер не сумел заметить, что Сталин сделал для Украины. При последнем из русских царей на Украине не было ничего более значительного, чем литературное движение на украинском языке, несколько профессиональных политиков да культ немногих исторических мифов. (К 1917 г. восток Украины (Донбасс и Приднепровье) стали первыми в Российской империи по развитию черной металлургии (опередив Урал). Бурно развивалась промышленность, в т. ч. судостроение (вплоть до линкоров). — Ред.) Сейчас здесь было социальное недовольство, достаточно сильное, чтобы пересилить природную анархию украинцев. Так, во время визита в Мелитополь в июне 1943 г. Розенбергу показали памятник, который старейшины города воздвигли в память немецких солдат, которые когда-то защищали украинскую независимость во время Гражданской войны. Там, где в течение более чем двадцати лет не было видно ничего, кроме привычных марксистских изображений, теперь стоял этот скромный символ. Но рейхскомиссар Эрих Кох лишь прорычал: «Ни один германский солдат никогда не будет умирать за этот черномазый народ!»

Гитлер не собирался создавать сепаратные государства на советской территории вплоть до того времени, пока не будут уничтожены последние признаки советского правления. Но он разрешил, чтобы границы управляемых немцами комиссариатов указывали на окончательную форму, которую должны принять эти государства. Гитлер мог бы уступить даже больше, если бы осознавал, как будут популярны германские войска на Украине через шесть лет после окончания сталинской программы коллективизации. Сделанный им в Умани 30 августа 1941 г. жест уже был значителен. Но было слишком поздно ожидать от Гитлера чего-либо более, чем признание того, что взятые в плен солдаты-украинцы — не очень антигерманские по своей сути. Ибо украинских политиков со времени вторжения в Советский Союз Гитлер повидал достаточно, чтобы оправдать свои самые худшие опасения и оживить свои самые худшие воспоминания о 1918–1919 гг.

Начиная с 1933 г. антирусские настроения Гитлера давали украинским эмигрантам в Германии некоторую надежду, но, поскольку существовал договор с Польшей, этим ярым врагом украинских надежд, поддержку украинского национализма нацистам приходилось осуществлять втайне. Еще более актуальным стало это после завоевания Польши, потому что пришлось умиротворять союзника — Советский Союз. В результате украинские националисты были окружены особенной неудовлетворительной атмосферой. У этих украинцев был свой центр, находившийся в прежней австрийской, а ныне польской Галиции, и они для украинцев Советского Союза были труднодоступны. В течение ряда лет они группировались вокруг национальной фигуры Симона Петлюры, сына извозчика, который сверг прогерманское правительство гетмана Скоропадского в ноябре 1918 г. Петлюра был убит в Париже в 1926 г. одним евреем, который хотел отомстить за свой народ этому организатору погромов. Руководство эмиграцией переходит к соперничавшему украинскому лидеру периода Гражданской войны полковнику Коновальцу. Как представитель Организации украинских националистов (ОУН) Коновалец имел некоторую связь с адмиралом Канарисом и абвером в 1938 г., когда немцы рассматривали идею украинского государства в Карпатах, создаваемого на обломках Чехословакии. В 1939 г., однако, настала очередь Коновальца погибнуть от рук советского агента в кафе Роттердама.

На наследство имелось в наличии два претендента. С одной стороны, престарелый гетман Скоропадский, живший в Ванзе (Берлин), пенсионер Гинденбурга, доставивший нацистскому правительству хлопоты в нескольких случаях в 1940 г. С другой стороны, истинные последователи Петлюры признавали одного из его полковников, бывшего австрийского офицера по имени Андрей Мельник, которого и сегодня все еще чтут тысячи украинцев, рассеянных по свету. Началось давление Гитлера на Польшу, и Риббентроп с Канарисом могли сами заинтересоваться Мельником более открыто, чем Коновальцем. Сейчас планировалось создание украинского государства в польской Галиции. Но, имея в виду прошлый германский опыт, этот план требовался главным образом для отвода глаз, и было весьма сомнительно, чтобы Гитлер позволил его осуществить. Фактически Гитлер уже нанес серьезный удар по украинским надеждам.

Все началось с Мюнхенского соглашения сентября 1938 г., когда беспомощное чехословацкое правительство было вынуждено предоставить автономию «охвостью» своего протяженного составного государства, известного как Карпатская Рутения (Закарпатская Русь. — Ред.). Здесь городское население было преимущественно венгерским, а в деревнях — украинским (русинским. — Ред.); но все-таки под президентством отца римско-католической церкви Волошина Карпатская Рутения была переименована в Карпатскую Украину. Туда устремились члены ОУН из Галиции и с благословения Риббентропа и Канариса сформировали так называемую Украинскую армию. Но политика прикармливания Польшей украинских ирредентистов через границу закончилась драматически в марте 1939 г., когда Гитлер оккупировал Прагу, а Чехословакия (ее остатки после Мюнхенского сговора. — Ред.) была расчленена. В качестве платы за свою неохотную податливость Венгрия адмирала Хорти приняла участие в этом разделе и получила из рук Гитлера Карпатскую Рутению. Были случаи некоторого вооруженного сопротивления венграм со стороны украинцев, но гитлеровская акция принесла дивиденды. Гитлер рассеял опасения Венгрии, Польши, Советского Союза и Италии одним-единственным жестом. Что касается украинцев, то они впервые увидели два лица германской политики и могли ожидать большего.

Канарис старательно пытался сложить кусочки калейдоскопа. Многие из сторонников Волошина нашли убежище в польско-украинском батальоне, обучением которого у оз. Кимзе (Бавария) занимался Канарис и который принял участие во вторжении в Польшу через шесть месяцев. Неудивительно, что украинцы в оккупированной Польше помнили о Карпатской Рутении, и они оказали немцам куда более сомнительное гостеприимство в Восточной Галиции, чем то, с каким их принимали в Советской Украине. Неудивительно, что более радикальная часть подпольных частей ОУН, сражавшихся с польским правительством еще с начала 1920-х гг., была готова воевать и с немцами. В любом случае немцы не так долго пробыли в Восточной Галиции, чтобы прийти к соглашению с украинским национализмом, потому что по секретному протоколу к пакту о ненападении, заключенному между Молотовым и Риббентропом 23 августа 1939 г., вся Галиция к востоку от реки Сан, включая западноукраинскую метрополию Львов, должна была быть передана русским.

Риббентроп, видимо, считал, что русские не станут требовать выполнения всего протокола, и, когда 25 сентября Сталин потребовал отдать Львов (характерный авторский ляп. Уже 22 сентября польский гарнизон Львова капитулировал перед частями Красной армии. — Ред.), это стало почти смертельным ударом по украинским планам, которые он вынашивал с адмиралом Канарисом. С надеждами Риббентропа можно ознакомиться по записям, которые вел Канарис во время разговора между Риббентропом и Кейтелем в вагоне Гитлера в Иллнау 12 сентября. Советские войска еще не вошли в Восточную Польшу, и Риббентроп, видимо, странным образом недооценил жесткость Молотова. При подготовке к созданию независимого украинского государства в Галиции Риббентроп собирался договориться с Мельником и ОУН об организации украинских отрядов, которые сожгут все сельские поселения поляков и перебьют всех евреев, «при условии что эта договоренность придется по душе Советскому Союзу».

После совещания Кейтель заявил Канарису, что он практически собирается переслать это полусырое предложение в армейское командование как директиву. Но видимо, в этот момент в салон вагона вошел Гитлер, и последовавший за этим разговор не был записан Канарисом, ибо директива Кейтеля командованию армии, утвержденная Гитлером, имела значительно более мягкий характер. Она разрешала радиовоззвания к украинскому народу со стороны отдела пропаганды вермахта, но в этой прокламации не содержалось призыва убивать и грабить неукраинцев. В ней просто говорилось, что германская армия не имеет враждебных намерений по отношению к украинскому населению Польши.

Секретный дополнительный протокол к московскому Пакту о ненападении, который Риббентропу пришлось подписать в Москве 28 сентября 1939 г., обязывал германское правительство «подавлять любую агитацию на ее территории, которая затрагивает территорию другой стороны договора». Риббентроп, соответственно, отказал в официальной поддержке Мельнику и ОУН со стороны министерства иностранных дел, а Канарису было запрещено вмешиваться, но Мельнику было разрешено остаться в Берлине. Более одного года украинская националистическая деятельность находилась под запретом; но зимой 1940 г., благодаря подготовке плана «Барбаросса», ОУН вновь оказывается на сцене. В Нойхаммере близ Лейпцига Канарису было разрешено заняться обучением нового батальона для его диверсионного полка «Бранденбург». Он комплектовался из попавших в плен польских солдат украинской национальности и носил название «Нахтигаль» (по-немецки соловей. — Пер.). Командиром его был тот же офицер разведки, которого Канарис пошлет в июле 1941 г. на встречу с Райнеке и Мюллером, — австрийский бригадир Эрвин Лахузен. Первоначально планировалось посылать этот батальон впереди германских войск с целью захвата туннелей и мостов. Другие члены ОУН, не носившие формы, должны были провоцировать сопротивление русским среди украинского населения. Для этой цели Канарис потребовал дать ему менее статичную личность, чем Андрей Мельник. Поэтому он поддерживал вторую и соперничающую с ОУН организацию и ее нового лидера. Были распахнуты ворота варшавских тюрем, и на свободу вышли галицийские горячие головы, а среди них — некий капитан Степан Бандера, который сидел под замком с 1934 г. за свое участие в убийстве польского министра внутренних дел. Являясь раскольнической партией — ОУН-Б, сторонники Бандеры скоро сформировали оппозицию политике Мельника, ориентировавшегося на тесное сотрудничество с немцами. Во время оккупации Советской Украины ОУН-Б сражалась против ОУН-М почти непрерывно. Фактически они использовали свое немецкое оружие против немецких же чиновников, советских партизан и своих собственных соотечественников.

Риббентроп и Канарис могли бы поразмыслить перед тем, как открывать «ящик Пандоры», и о том, что в истории, когда она повторяется, бывает разобраться не легче, чем до этого. Более того, нельзя брать в союзники даже таких людей, как эти, без клятвенного обещания, несмотря на то что ни Верховное главнокомандование, покровительствовавшее этой авантюре, ни министерство иностранных дел не имели никаких причин предполагать, что Гитлер уважает какие-либо клятвы вообще. И если им нужна была поддержка украинского народа после аннексии страны, не очень хорошо было начинать с заточения его политических лидеров.

Это фактически и произошло после хаоса, последовавшего за германской оккупацией Львова. Город был взят после восьми дней ожесточенных приграничных боев. На таком жестоком и тупом, каким было германское правление в оккупированной Советской Украине, советское правление в Галиции в 1939–1941 гг. могло только зарабатывать очки. Начав ухаживать за украинцами за счет поляков, во многом так, как планировал и Риббентроп, русские (советские органы) приступили к искоренению украинских классов собственников и интеллигенции — почти нет сомнений, что немцы сделали бы точно так же. Кроме того, как только немцы пересекли границу 22 июня 1941 г., около трех-четырех тысяч граждан Львова было схвачено НКВД в облаве и брошено в тюрьму. 25 июня, через три дня после начала войны, когда уже было очевидно, что русские сдадут город, была совершена неудачная попытка освободить пленников. В ответ НКВД расстрелял их всех, покинув город слишком быстро для того, чтобы вывезти трупы из тюрем.

Немцы вошли во Львов 30 июня, и среди передовых частей — специальные команды тайной полиции Гейдриха. Первой заботой этих команд была организация погрома, который вспыхнул 2 июля. Фотографии тел, найденных в тюрьмах, выставлялись в витринах магазинов, а погром был представлен как акция «Петлюра» в честь одного из самых сомнительных национальных героев, убитого евреем в 1926 г. Несколько членов Берлинского комитета Мельника сопровождали команды Гейдриха, а уцелевшие люди рассказывали, что украинские националисты с «жовто-блакитными» (желто-голубыми) повязками на руках принимали активное участие в этом погроме. Но этот вид торговли легендами — весьма деликатный взрывчатый материал, потому что скоро город наводнили члены ОУН-Б, которые не были настроены на сотрудничество с немцами. Под командой Ярослава Стецко они захватили радиостанцию и провозгласили «Возрождение Украинского государства». В качестве эксперта абвера по украинским делам во Львов прибыл австрийский профессор теологии Ганс Кох. Его пригласили на культурное собрание украинской ассоциации «Просвита», где процедурные мероприятия обернулись не чем иным, как провозглашением декларации независимости.

«Правительство» Стецко просуществовало девять дней. Оно пользовалось защитой канарисовского батальона «Нахтигаль», в который входили несколько неофициально назначенных членов ОУН-Б. Таким образом, капеллан батальона, воспользовавшись всеобщим незнанием как германских намерений, так и внутренней политики ОУН, получил для нового государства крайне важное благословение митрополита Шептицкого. Восьмидесятилетний украинский националист Константин Левицкий был провозглашен председателем Совета, а в это время освободительные комитеты распространились, помимо Львова, и на другие города Восточной Галиции. И только 9 июля, когда сюда дошли приказы Гитлера, та же самая команда, которая устраивала погром, арестовала Стецко и некоторых из его компаньонов.

И даже теперь негативная суть будущей политики Гитлера на Украине не дошла до понимания людей. Люди из кабинета Стецко вместе с Бандерой, который был арестован в Кракове, были доставлены в Берлин на допросы, но на данный момент их всего лишь держали под некоторой формой домашнего ареста, а Стецко было разрешено вернуться в Краков. Разоружение отрядов украинских националистов в других галицийских городах заняло несколько недель, и в этой неразберихе евреи Галиции избежали уничтожения — или, скорее, уничтожение было отложено. В самом Львове командир тайной полиции позволил сбежать примерно 2 тыс. евреев, которых согнали на стадион.

Тем временем именно так, как планировал Канарис, «походные группы» как ОУН-М, так ОУН-Б проникали на территорию Советского Союза вслед за вермахтом, пока националисты во Львове продолжали передавать по радио слова ободрения, не зная, что голова их уже отрезана. Офицеры военной администрации вермахта восприняли их присутствие с удовольствием. Ведь какой-то вид временной коренной администрации требовался, по крайней мере, в крупных городах, а эти люди, во всяком случае, не были коммунистами. Но граница раздела между ОУН-М и ОУН-Б становилась все более очевидной. В Житомире в конце августа два члена городского совета (мельниковцы) были убиты на улице членом ОУН-Б. Поначалу СД осудила это убийство как работу коммунистов, но почти немедленно она спровоцировала волну казней, которая захватила всех членов ОУН-Б, которых можно было отыскать в Житомире, в Балте, в Николаеве и даже в Джанкое в Крыму.

Достойно державшийся и умеренный по темпераменту Мельник все еще жил в Берлине, пока многие из его сторонников были прикреплены к воинским частям вермахта. После арестов членов ОУН-Б показалось, что пришло наконец-то время ОУН-М. Им было разрешено прочесывать лагеря для военнопленных, выявляя украинцев, которых вербовали для службы в полиции Киева; им было даже позволено сформировать городской совет после оккупации города. Под все еще терпимым контролем вермахта человеку Мельника из Галиции — доктору Кандыбе было разрешено руководить пропагандой; другие миссионеры из Галиции управляли полицейскими силами в Киеве, укомплектованными местными кадрами, а также в Виннице и Днепропетровске. В Киеве вермахт снисходительно относился к мэру, школьному учителю Бахазию, который занимался яростной промельниковской пропагандой.

Но медовый месяц с украинским национализмом, начатый Риббентропом и Канарисом, пришел к концу. Киев перешел в руки решительно антиукраинского рейхскомиссара Эриха Коха. В резко изменившемся климате Бахазий был отвергнут собственными соотечественниками за хвастовство перед зарубежными журналистами и за свою местную администрацию, которая, как говорили, насчитывала 20 тыс. человек. Было фактом то, что галицийских миссионеров больше всего не любили жители Киева — города, ставшего более русифицированным, чем предполагал Розенберг. Эти страдавшие украинцы так и не сумели понять преклонения перед героями забытой Гражданской войны и верность неизвестным политическим фигурам в Берлине и Кракове. И чем больше советизированными и обрусевшими они становились, тем большим расположением пользовались у администрации Коха. Ситуация повернулась против националистов. В ноябре 1941 г. в г. Базар к северу от Житомира СД провела отвратительную бойню. Похоже, националисты устроили здесь празднование двадцатой годовщины последней схватки с большевиками (никакой схватки не было. Просто Котовский расстрелял 359 петлюровцев (из большой группы взятых в плен) за отказ перейти на службу в Красную армию. — Ред.). В феврале Бахазий был арестован по требованию генерального комиссара Вальдемара Магуния и казнен. С этого момента обе организации ОУН оказались в оппозиции немцам, были объявлены вне закона, часто становясь объектами арестов, а иногда и казней.

Подоплекой этого слабовыраженного крушения планов Риббентропа и Канариса стало решение, которое Гитлер принял через несколько дней после ареста «львовского правительства». По первому плану Розенберга, который он подал Гитлеру 2 апреля 1941 г., Галиция должна была стать ядром нового украинского государства. Но 16 июля Гитлер резко заявил на совещании в Ангербурге, что «бывшая австрийская часть Галиции станет территорией рейха». Временно ею будет управлять Ганс Франк в рамках общего управления Польшей. Розенберг старался защищать решение Гитлера, хотя оно его весьма обидело. «Ради потери пары квадратных километров на западе украинцы получат сотни квадратных километров на востоке». На это сардонически настроенный Петер Клейст, как утверждают, ответил, что никто не собирается менять один квадратный километр, содержащий Кельнский кафедральный собор, на даже тысячу квадратных километров в Польше.

Хотя гипотетическая Украина потеряла Львов, Розенберг все еще надеялся на столицу в Киеве, но и там этого не допустили. 29 сентября Гитлер сказал Розенбергу, что согласится только на «политику переносов во времени». Не должно быть публичных заявлений о будущем Украины, и украинцы не должны получать какого-то обращения, позволяющего предполагать о том, что они являются покровительствуемым народом. Розенбергу пришлось расстаться с университетом своей мечты, который должен был распространять нацистскую идеологию из Киева.

1 августа вермахт передал Львов под общее управление Франка. В таких удаленных на восток местах, как Винница и Тирасполь, взбунтовались части полков «Роланд» и «Нахтигаль». Поэтому офицеры ОУН-Б были интернированы в концентрационном лагере Заксенхаузен в компании Бандеры. Однако большинство из них было освобождено в мае 1943 г., когда СС начало вербовать украинцев в Галиции. Пока их лидеры находились в Заксенхаузене, два батальона продолжали служить немцам в качестве полицейских частей в Белоруссии, сражаясь с партизанами. Но огромное число бывших членов «Роланда» и «Нахтигаля» вступили в независимую Украинскую повстанческую армию (УПА). Другие ушли в глубокое подполье на территории оккупированной Советской Украины.

Таким путем произошло расщепление кадров потенциальной союзной армии, но это было не самым худшим следствием гитлеровской политики в отношении Украины. Гитлер отделил Галицию от рейхскомиссариата Украины для того, чтобы нанести поражение деятельности украинских политиков, чей центр он совершенно правильно привязывал к Львову, а не к Киеву. И все-таки результат был противоположен его намерениям. При правлении Ганса Франка существовала дюжина польских движений Сопротивления, в то время как в новой провинции Франка, Галиции, украинцы всегда воевали с поляками. Поэтому губернатор Франк благоволил своим украинским подданным. Им было разрешено иметь свои комитеты во Львове и Кракове. Во главе стоял профессор Владимир Кубилович, с которым Франк сам, как он это признал в Нюрнберге, поддерживал постоянные контакты. Перед вторжением в Советский Союз этому украинскому профессору были даже доверены секреты плана «Барбаросса». Он был особенно дружен с комиссаром Франка в Галиции — австрийским эсэсовцем по имени Отто Вахтер, и благодаря Кубиловичу и Вахтеру преждевременно появившееся понятие «дивизия СС „Галичина“» воплотилось в реальность в 1943 г.

Через бывшую советскую границу Эрих Кох объявил, что, когда он встречает интеллигентного украинца, он обязан застрелить его. Но в Галиции правление Вахтера и Кубиловича оказывало всяческую поддержку как ОУН-М, так и ОУН-Б. Бывшие советские украинцы становились со временем все более и более антинемецкими, а галицийские украинцы, пока у немцев были шансы на выживание, более пронемецкими — особенно в изолированных местах Карпат, где они сражались с польским движением Сопротивления. Кроме того, Розенберг, который с неохотой расстался с этими подданными, продолжал им лучезарно улыбаться. В результате украинские политики из Галиции и из словацких и венгерских частей Карпат получали министерские разрешения на посещение бывшей Советской Украины, известной сейчас как рейхскомиссариат. Другие проникали туда без разрешений. Когда немцы утратили доброе расположение населения, и прежде всего когда возвращение Красной армии стало неизбежным, агенты УПА и ОУН стали просачиваться в ряды контролируемой немцами украинской милиции, которая стала вести себя независимо, контролируя обширные территории вплоть до городских окраин. Неистовый Эрих Кох был бессилен против этого потока, потому что украинцы сейчас сами заботились о своих героях, которые когда-то раньше в своей истории воевали одновременно и с немцами, и с русскими.

Но 16 июля, когда Гитлер объявил о своем намерении рассматривать Галицию как часть оккупированной Польши и, в конечном счете, как территорию рейха, вермахт уже обнаружил удивительную добрую волю подчиненного ему советского украинского населения. Бердичев и Житомир, а также практически вся территория между Бугом и Днестром были в руках немцев — богатейшая в аграрном отношении часть Советской Украины и фактически всего Советского Союза. Именно в этих местах немцам оказали лучший прием, чем в любой части Европы. На окраинах деревень победителям предлагали хлеб-соль как символ гостеприимства, а девушки бросали на танки гирлянды цветов. Это было нечто, чего сентиментальному немецкому солдату никогда не приходилось испытывать. И в то же время южную часть этого дружественного региона Гитлер передал Румынии — стране, которая не имела на эти земли никаких действительных этнических или исторических притязаний.

Уже в мае 1941 г., когда маршал Антонеску посещал его в Мюнхене, Гитлер пообещал, что румыны будут править Южной Россией вплоть до Днепра. В действительности это не было ценой, которую запрашивал Антонеску. Он предпочитал вернуть остаток территорий Трансильвании, которые Румыния уступила Венгрии по принуждению Германии 29 августа 1940 г. Антонеску считал, что венгры могли бы удовольствоваться частями Галиции, принадлежавшими ранее Польше. Гитлер, которому союз с Венгрией был нужен, не согласился, и Антонеску принял советскую территорию за Днестром (за Прутом и Днестром — автор пытается вскользь показать, что Бессарабия, освобожденная Красной армией в 1940 г., исконно румынская (а не оккупированная Румынией в 1918–1940 гг.). — Ред.) в надежде, что сможет выторговать свое после войны.

Поэтому 17 августа 1941 г. Антонеску напомнил Гитлеру о его обещании. В его письме заявлено, что осталось прояснить состояние лишь северной границы. Через два дня Гитлер подтвердил, что румыны несут ответственность за управление территорией, простирающейся до Буга, и за безопасность региона, ограничивающегося Днепром. Гитлер даже придумал новое название: Трансднистрия, которого не существовало ни на одной карте. Розенберг был совершенно против этой идеи, хотя его Политическому департаменту пришлось готовить проект соглашения. Главной тревогой департамента было не то, что украинские националисты будут возмущены, а то, что румыны смогут поддерживать украинский национализм в пределах своей территории, в то время как Гитлер запретил это делать в границах той части, что находится под опекой Розенберга. 25 августа было проведено совещание в Виннице у Эдуарда Вагнера, первого оберквартирмейстера вермахта, с целью организации передачи территории военного управления группы армий «Юг» гражданскому рейхскомиссариату Украины. На этом совещании полковник фон Крозиг, начальник штаба командующего тыловым районом генерала фон Рокеса, доложил, что наплыв людей в добровольческую украинскую милицию вполне можно направить в подчинение генерал-майора Франца Якельна, высшего начальника СС и полиции на Украине. Поскольку из протокола совещания видно, что оно в основном было посвящено вопросу ликвидации 11 тыс. евреев Рутении (Закарпатской Руси-Украины), которых венгерская армия переправила через Днестр, Якельн, несомненно, мог найти применение украинским милиционерам. Но Крозига беспокоило то, что 25 августа, то есть почти через два месяца после беспорядков во Львове, незаконная бандеровская милиция просочилась из Галиции. И в течение совещания представитель Политического департамента доктор Отто Брайтигам получал телефонные звонки от доктора Вернера Кеппена, связного Розенберга при ставке Гитлера. Тот предупреждал, что румыны могут учредить к западу от Буга Украинский комитет.

30 августа Брайтигаму пришлось присутствовать еще на одной конференции в муниципалитете города Тигина (так румыны называют г. Бердеры. — Ред.) на Днестре. Здесь были составлены протоколы для определения компетенции румын в ответ на требование Антонеску от 17-го числа. Временно румынская военная зона должна была быть расширена на север до линии Умань — Черкассы. К востоку от Буга и к западу от Днепра румыны должны были отвечать за безопасность, но не за управление территорией. Это была неуклюжая, громоздкая схема, становившаяся еще более неудобной при том, что немцы удерживали за собой порт Николаев, который находился к западу от Днепра. Принятие дипломатических решений о границах румынского суверенитета было отложено до окончания войны. Но Антонеску дождался только падения Одессы 19 октября 1941 г., чтобы провозгласить официальную аннексию всей территории до Буга. (Оборона Одессы советскими войсками осуществлялась 5 августа — 16 октября 1941 г. Имея 17 дивизий и 7 бригад, румыны ничего не смогли сделать (несмотря на пяти-семикратное превосходство в силах) до тех пор, пока защитники Одессы (около 86 тыс. вместе с ранеными) не эвакуировались согласно приказу в Крым. 16 октября румыны, потеряв под Одессой свыше 160 тыс. убитыми и ранеными, около 200 самолетов и до 100 танков, вошли в город. Советские войска, защищавшие Одессу, потеряли 16 578 человек убитыми и пропавшими без вести и 24 690 ранеными. — Ред.)

Протоколы от 30 августа оставили румынам длинную полосу территории, включавшую крупный город Одессу, хотя он тогда еще не пал. И опасения полковника фон Крозига были обоснованны, ибо, хотя румыны и поддерживали украинский сепаратизм на своей собственной территории, всякого сорта люди могли проходить через их неохраняемую границу — неприятный для германского Верховного командования и гражданской администрации двусторонний поток. При низком состоянии морали осенью 1943 г., когда советские войска переправились через Днепр и отрезали Крым, этим путем ускользали многочисленные немецкие дезертиры, чтобы поживиться на черном рынке в Румынии. Антонеску не испытывал желания уступать свои права. Он отказался передать железнодорожную администрацию германской армии или передать свою юрисдикцию в районах, расположенных очень близко к линии фронта. В ноябре 1943 г. произошел обмен раздраженными, ни к чему не приведшими письмами между Антонеску и Гитлером, и создавшемуся положению положил конец только прорыв русских к Днестру в апреле следующего 1944 г. (Одессу советские войска очистили менее чем за сутки — вечером 9 апреля ворвались на северные окраины, а к 10 часам утра 10 апреля в результате ожесточенных боев город был взят. — Ред.)

Но для украинцев, которые были вынуждены сдавать свою продукцию экономическому штабу «Восток» Геринга, а своих кормильцев — трудовой организации Заукеля, жизнь под румынским правлением давала преимущества в течение следующих двух лет, ибо Румыния была отсталой, почти средневековой страной. Бедствия средневекового жуткого правления, со всей своей пустотой и коррупцией, изображенные на стенах Подеста в Сиене, были весьма мягкими в сравнении с тем, что могла сотворить великая военная держава в «век простого человека». (Фраза, пущенная в политический обиход в речи вице-президента США Г. Уоллеса в 1942 г., который назвал XX в. «веком простого человека». — Пер.) И одной из типичных небрежностей правления Антонеску стало то, что оно устало от убийств евреев и вместо этого переправляло их в Трансднистрию. В то время как во всей обширной Украине возвращающаяся Красная армия не могла найти спрятавшихся евреев числом более ста человек даже в огромных городах вроде Киева и Харькова, значительное количество евреев все еще было живо в 1944 г. между Бугом и Днестром.

Гитлер сам не испытывал удовольствия от передачи Румынии куска Украины. Твердость Антонеску в этом торге была несравнима с доблестью его войск, да и такое действие вообще было неприятно более ценному союзнику — Муссолини. Украинская независимость с давних пор была любимым проектом в итальянских фашистских кругах, потому что на итальянские корабли приходилась самая крупная доля торговли между южнороссийскими портами еще со времен Средневековья. (Через венецианские, а затем, после вытеснения венецианцев, генуэзские крепости-колонии в Северном Причерноморье (прежде всего в Крыму) велась активная торговля, и прежде всего работорговля. Захваченных в ходе набегов татар на русские, кавказские, литовские и польские земли пленников итальянцы продавали в страны Средиземноморья, как христианские, так и мусульманские. В 1475 г. турки прекратили существование здесь итальянских колоний и продолжили работорговлю сами. А для западноевропейцев, привыкших к потоку миллионов рабов с Востока (только из Руси выкачали 5–7 млн), это стало еще одним стимулом для Великих географических открытий. — Ред.) Поэтому Муссолини был «опечален» румынской оккупацией Одессы и предпочел бы появление Украины в качестве третьей силы в борьбе между Гитлером и Сталиным. Освобождение Гитлером украинских военнопленных по случаю его совместного визита вместе с Муссолини в Умань 30 августа следует понимать с учетом более обширной подоплеки. В 1939 г. Муссолини выступил против ликвидации самоуправления в оккупированной немцами Польше. Позднее он отмечал, что, если бы с поляками правильно обращались, они бы сейчас воевали против Советского Союза на стороне Германии. Но конечно, та же идея пришла в голову Молотову в сентябре 1939 г., ибо именно он настаивал на том, чтобы Гитлер не создавал суверенного польского государства. Результаты всего этого можно было заметить в августе 1941 г., когда поезд с двумя диктаторами (фюрером и дуче) пересек эту линию из Бреста во Львов. Избыточные военные меры, предпринятые для защиты железнодорожного пути, объяснялись враждебностью местного населения. Муссолини смог преподнести Гитлеру моральный урок на эту тему, и, как он считал, сделал это эффективно. Ко времени, когда они прибыли в Умань, Муссолини ожидал, что Гитлер присоединится к нему в двустороннем провозглашении «Свободной Европы» и отказа от колониальных целей.

Гитлер, может быть, и обдумывал эту идею, но по совершенно иной причине, нежели Муссолини. В Ангербурге 16 июля он подчеркнул важность маскировки колонизаторских целей до тех пор, пока не будет гарантирована победа. В то время Гитлер все еще мог приветствовать камуфлированное провозглашение вроде того, которое он так резко осудит 1 июля 1943 г. То, что история с предложенным провозглашением не была всего лишь выдумкой Филиппо Анфузо, похоже, подтверждается фактом освобождения Гитлером пленных украинского происхождения в присутствии Муссолини. И тем не менее 7 ноября амнистия для военнопленных-украинцев была отменена, а проект совместной декларации, подготовленный Анфузо, был сведен на нет в министерстве иностранных дел Риббентропа до совершенной безделицы, которую так и не подписали. Филиппо Анфузо, приезжавший в Умань как представитель МИДа Муссолини, считает, что внесенные в последнюю минуту в проект изменения были результатом германских дворцовых интриг. Скорее всего, Гитлер выразил согласие только для того, чтобы избежать споров.

В истории Украины при немецком правлении отказ от манифеста «Свободной Европы» означает конец определенной эры. За два дня до визита на кирпичный завод Эрих Кох занял свой пост в Ровно. И с приездом Эриха Коха в качестве рейхскомиссара Украины все мечты об украинской независимости и украинском сотрудничестве в войне против Советского Союза пришли к концу.

Эрих Кох был фигурой противоречивой даже в партийных кругах. На совещании в Ангербурге 16 июля Геринг предложил дать Коху либо бывшие республики Прибалтики, либо Украину, но Розенберг выступил против этого, потому что Кох уже в открытую заявлял, что не собирается подчиняться приказам Розенберга. В ответ Геринг разбушевался и потребовал, чтобы Розенберг не держал своих людей на поводке, а Гитлер сам подтвердил, что Кох, несомненно, человек для Украины. И даже в этом случае о назначении Коха было официально объявлено лишь 20 августа. Геринг тем временем убедил Розенберга аргументом, что Кох творил чудеса в разведении свиней в Восточной Пруссии, и его поддержал Мартин Борман — чего, как правило, было вполне достаточно. Так что Коха сделали рейхскомиссаром вдобавок к его обязанностям гаулейтера Восточной Пруссии и Белостока.

Кох был назначен с единственной целью — изъятия огромных количеств зерна и скота из Украины. С этим связывалось не только гражданское управление, но и военные операции. Точно так же, как в 1918 г. австро-германское Верховное командование ввязалось в опасную авантюру ведения украинской политики в ущерб Москве, так и в 1941 г. Гитлер отдал предпочтение захвату Украины, нежели штурму Москвы, чтобы на третий год войны Украина могла кормить страны оси. (Остановка наступления на Москву и временный перенос основных усилий вермахта на юг, в район Киева — вынужденная мера! — Ред.)

Кох считался совершенно безжалостным человеком и об этом своем качестве при случае любил напоминать на публике. Кох сделал себя символом головокружительных геринговских планов эксплуатации и живущим эхом гитлеровского презрения и ненависти к своим славянским подданным. Говорят, сам Сталин обратил внимание на особенную риторику Коха. Где-то в июле 1942 г. советский вождь, по слухам, выразил сожаление, что уже не может награждать высшими знаками отличия Советского Союза, потому что Кох, больше всего заслуживающий их, находится слишком далеко. Сталин охарактеризовал Коха как главаря берлинских болванов, которые каждый день напоминают каждому человеку в Советском Союзе, против чего ему надо сражаться.

Задержалась ли сталинская благодарность или нет, но факт, что в 1949 г., когда польское правительство потребовало экстрадиции Коха из Германии, из Советского Союза подобного требования не было. Незаинтересованность русских завершила исторический парадокс, по какой причине этот человек, чью опрометчивость Сталин считал столь ценной, выбирал те же самые жертвы, что и сам Сталин. Самую ярую ненависть Кох сохранял для украинских националистов — фаворитов Альфреда Розенберга и пионеров его антисоветского государства. За всеми речами Коха о «народе негров» проглядывает презрение человека, который был почти коммунистом в свой период «крушения белых армий».

Многие люди считают удобным обвинять Коха в катастрофической германской политике на Украине, но истина в том, что Коха туда поставили, потому что он позволял править страной за себя всем другим учреждениям, кроме министерства Розенберга. Он редко бывал в этой стране, а когда делал это, то главным образом для того, чтобы устроить охотничьи прогулки и сыграть свою роль сатрапа. Столицей Коха был город Ровно. Располагаясь до 1918 г. на границе Австрийской (с 1867 г. Австро-Венгерской) империи (город Ровно с 1793 г. находился в пределах Российской империи. — Ред.), Ровно с 1920 по 1939 г. принадлежал Польше (был захвачен в ходе польской агрессии 1919–1920 гг.). В окружавшей город Волыни многие из крестьян все еще были поляками, как это было в течение нескольких столетий (поскольку эти древнерусские земли в 1362–1793 гг. были в составе Литвы и Речи Посполитой. — Ред.), хотя за двадцать месяцев советской оккупации крупные землевладельцы исчезли. Такое особенное место для правительства выбирал не Кох. Он хотел перенести администрацию в Киев, но Гитлер не позволил этому древнему центру («матери городов русских». — Ред.) славянской цивилизации сохранять даже тень столичного города.

Такой выбор, который должен был выразить гитлеровское презрение к украинцам, как ни странно, подчеркивал удаленность Коха от какой-либо власти над этой страной. Самой заметной вещью, которая была сделана на Украине, стала работа экономического штаба «Восток» Геринга, отрядов вербовщиков в трудовую армию Заукеля и гиммлеровских эйнзацгрупп и зондеркоманд. Кох делал немногим больше, чем обеспечение персоналом, но выступал за эту политику и защищал ее всеми самыми шумными и возможными способами. Настоящим занятием Коха, когда он уделял Украине свое внимание, была борьба с сумбурными и часто противоречивыми распоряжениями министерства Розенберга, а также подготовка докладных записок против своего шефа.

Будучи рупором чисто расистской линии партии, которую диктовал ему Мартин Борман по стенографическим записям своих бесед с Гитлером, Кох сам сделал свою позицию необоснованно тяжелой, потому что диктатору не составляло труда менять свою точку зрения. Профессор Теодор Оберлендер, этот «Лоуренс Кавказа», которому на короткое время будет суждено стать офицером разведки, служившим Коху, видел Гитлера в июле 1941 г. после беспорядков во Львове. Ему было сказано следующее: «Россия — это наша Африка, а русские — это наши негры». Таким образом, уже Гитлер стал пользоваться языком, который так часто можно встретить в его опубликованных «Застольных беседах», где он даже заговаривал об использовании бус в качестве бартера при сделках с аборигенами. Борман не только записывал эти замечания, но иногда использовал их как политические директивы. И так продолжалось до вечера 30 августа 1942 г., когда посредине одного из своих монологов у камина Гитлер стал превозносить целомудрие украинских женщин, большинство из которых остаются девственницами вплоть до замужества. Мысль лидера изменила свой курс, как выяснилось через четыре дня, когда Фриц Заукель прибыл на совещание своего штата с аналогичными словами послания фюрера:

«Немцы растеклись, как пиво. Ушла только молодежь, оставив позади себя стариков. И вот мы нашли орды синеглазых белокурых людей, живущих к северу от Черного моря, которых необходимо германизировать. Фюрер желает, чтобы через сто лет в Европе жили 250 миллионов человек, говорящих по-немецки. Он хочет, чтобы было германизировано максимально возможное количество украинских рабочих, и их необходимо отбирать для службы в соответствии с их пригодностью к германизации».

Это должно было стать ужасным ударом для Эриха Коха от всякого рода Заукелей. Кох никогда не думал, что кампании угона в рабство, в которых он был так полезен, были предназначены для германизации украинцев — этих «негров», с которыми велась «меновая торговля на бусы». (Гитлер и его подручные всегда считали, что определенную часть славян можно и нужно германизировать — от 25 процентов для Белоруссии и России до 35 процентов для Украины. В качестве примера подобной германизации в прошлом Гитлер приводил полабских и поморских славян (многие из которых, и прежде всего правящая верхушка, со временем онемечились). — Ред.) Каким-то образом Кох не сумел подстроиться под современность, и, когда в следующем марте он послал Гитлеру свою знаменитую докладную записку на двух страницах, направленную против Розенберга, он продолжал назойливо твердить о своем. Так как Гитлера он критиковать не мог, то подкапывался под секретное распоряжение Розенберга от июля 1942 г., в котором объявлялось, что между немецким и украинским народами существует очень много точек для контакта. «Это распоряжение требует не только правильных, но и дружественных манер в обращении с украинцами. Это уже не только удивительно, но и поразительно».

Кох явно не был государственным деятелем, несмотря на свое заметное хитроумие. Однако его карьера интересна в том плане, что по ней можно показать, в руки каких людей попала власть при партийном правлении. Как и Заукель, с которым он трудился в такой тесной гармонии, Кох был выходцем из народа. Его карьера началась с должности железнодорожного кассира в индустриальном городе Рура Вуппертале. Но в отличие от Заукеля, который, будь на то воля Господня, мог бы сделать успешную карьеру в профсоюзах и получить место в рейхстаге, Кох никем не мог стать вне пределов Германии, кроме финансового и политического шарлатана. Только в атмосфере псевдореволюции (это была настоящая революция — националистическая, под лозунгами реванша. — Ред.), которая превалировала в Германии с 1931 г., смог Кох достичь реальной власти.

Сын работника, занимавшегося обжариванием кофейных зерен Kornkaffee, этого отвратительного синтетического продукта, Кох родился в Эльберфельде (сейчас Вупперталь) в 1896 г. (Вупперталь был образован в 1929 г. путем слияния двух старых промышленных городов — Бремена и Эльберфельда. — Ред.) Он утверждал, что был обращен в «революционный социализм» в возрасте двадцати лет своим товарищем — солдатом, служившим с ним в окопах на русском фронте. Но первый флирт Коха с левыми, вероятно, оказался коротким, потому что в 1921 г. он уже служит в Силезии в пресловутой «Фрайкопс Россбах» — шовинистической и антикоммунистической ассоциации. В том же году Кох вступает в еще «младенческую» нацистскую партию, став ее девяностым членом. В 1923 г. Кох оказывается замешанным в саботажную деятельность против французов в Руре. В мае он фигурирует в качестве одного из тех, кто нес крышку гроба на похоронах друга — саботажника и члена корпуса «Россбах». Это был так называемый «ранний» нацистский мученик — Лео Шлагетер. Когда в Руре закончился оккупационный кризис, энергия Коха была направлена на более конкретную нацистскую деятельность, которая впервые привела его к близкому контакту с Гитлером. В 1926 г. из-за этой партийной деятельности Кох лишился средств к существованию, потеряв работу кассира на государственных железных дорогах. Гитлеру пришлось помогать ему, но Кох уже тогда был трудным субъектом. Его втянули в радикальную фракцию в нацистской партии — в ту фракцию, что в 1924 г. основали братья Грегор и Отто Штрассер во время пребывания Гитлера в крепости Ландсберг. В 1926 г. фракция Штрассера потерпела серьезное поражение, когда Геббельс, наибольший демагог из ее членов, вдруг был обращен в веру новой политики Гитлера, нацеленной на заманивание богатых промышленников. По этому поводу Кох написал статью в газете Грегора Штрассера («Берлинская рабочая газета») под названием «Некоторые результаты смешанного расового размножения». В иносказательной форме колченогий Геббельс сравнивается в ней с колченогим Ричардом III, а еще ближе по смыслу — с колченогим Талейраном, который предал и революцию, и Наполеона. До своих самых последних минут пребывания в рейхсканцелярии Геббельс не простил Эриха Коха.

Какое-то время Кох помогал Грегору Штрассеру вести дела в некотором роде соперничающей партийной канцелярии, известной как «Гау Рур», из которой Гитлер в конце концов извлек Коха в октябре 1928 г., сделав его партийным организатором или гаулейтером удаленной Восточной Пруссии. В течение последующих лет Гитлер придумал более выгодное толкование ссылки Коха. Он назначил Коха в Восточную Пруссию для того, чтобы быть уверенным, что крупные юнкеры-собственники не смогут использовать партию в своих целях. Кох в действительности баловался социалистическими схемами распределения земель через свой «Фонд Эриха Коха», но самым крупным его успехом в Восточной Пруссии стало его собственное превращение в некоего рода абсолютного монарха, неподвластного партийной дисциплине.

Выбор Восточной Пруссии для Эриха Коха значил даже больше. Это сделало его очевидным кандидатом на управление сатрапиями завоеванного Востока. Столицей Коха был Кенигсберг, этот безмятежный процветающий город, где Кант прожил восемьдесят лет, ни разу не покидая города, и где были срублены тополя для того, чтобы дать ему возможность наслаждаться вечерним видом средневековой башни. Но у пассажира самолета возникает впечатление, которого не найти в эссе Де Куинси. Как только пролетаешь скопление крыш из красной черепицы, перед самолетом возникает пугающее зрелище царства первобытных лесов, болот и озер, которые, кажется, беспрерывно тянутся до самой Москвы. Ситуация в Кенигсберге перед Второй мировой войной напоминала ту, в которой находился какой-нибудь город Среднего Запада в начале XIX в., за стенами которого на 2 тыс. миль бродили краснокожие индейцы да бизоны. И если бы сохранилось положение Кенигсберга со времен Канта, то оно усугубилось бы мирными договорами 1919 г. Ибо Восточную Пруссию договоры в Версале сделали островом, отделенным от рейха Польским коридором. Ее раздраженные жители поддерживали любую партию, которая ставила своей целью пересмотр этих мирных договоров. Нелепый страх и ненависть к славянам были прирожденной чертой этого университетского города, ощущением цветной полосы на твоей одежде и апартеида, которые в прежней истории не играли никакой роли. Руководство гау этой крупной отдаленной немецкой общины стало ключевым постом в нацистской иерархии, сравнимым с руководством немцами в вольном городе Данциге.

В этом отношении и Кох, и Грайзер были предназначены судьбой для будущего дранг нах остен (натиск на Восток. — Пер.), для которого, когда пришло время, они поставили целый штат фанатичных расистов. С 1945 г. Кенигсбергу пришлось за это заплатить еще более дорогой ценой, чем Данцигу. Теперь Кенигсберг — советский город по имени Калининград. Говорят, что его заселили русскими, которых перевезли из глубины Советского Союза, и даже если сейчас остается немного немецких коммунистов в этом депрессивном месте, то они уж наверняка здесь не считаются за Herrenvolk (раса господ. — Пер.).

В Кенигсберге Кох пытался утвердиться в качестве местного правительственного диктатора. Он скандалил со всеми, начиная с Браухича, командующего военным районом, до Бах-Зелевски, регионального начальника СС и полиции. И тем не менее поддержка Коха со стороны Гитлера не знала перебоев. Кох обладал особыми достоинствами. Как это излагал Гизевиус, «Кох при каждой беседе сообщал фюреру что-то новое, что-то экстравагантное, из ряда вон выходящее и впечатляющее». Среди открытий Коха числился один алхимик, который делал золото, — шанс приобрести бриллианты негуса Эфиопии и дружественного, безгранично богатого махараджи — это шаблонные уловки шарлатана XVIII или начала XIX в., но уж не его преемника в ХХ в. В октябре 1958 г., когда Эрих Кох, теперь осунувшаяся, изнуренная развалина, предстал перед лицом варшавских судей, на нем все еще оставался слабый показной блеск этого сумасбродства прошлого. Это высветилось, когда Кох заявил, что, как истинный социалист, он сражался с британской монополией на мыло и маргарин в Германии 1930-х гг. Его экстрадировали британцы в 1950 г., потому что не могли простить ему прошлые преступления.

В те дни Геринг был самым активным сторонником Коха, потому что тот всегда предлагал сомнительные сделки для «управления четырехлетним планом».

Кох сделал так, что его полюбили как респектабельные личности, так и тупоголовые. Один из высших командиров СС Бах-Зелевски утверждал в своих показаниях на Нюрнбергском процессе, что вышел из зала во время празднования Ostmesse в Кенигсберге в 1935 г., когда директор Рейхсбанка знаменитый Ялмар Шахт начал петь дифирамбы гаулейтеру, которого он, Бах-Зелевски, попытался уволить за коррупцию. Но со времен Нюрнберга Шахт заявлял, что не пел хвалу Коху на Ostmesse, а критиковал преследование евреев. И все же Шахт признается, что Кох сидел рядом с ним и похлопал его после этого по голове. В те времена Кох не признавался ни в своей услужливости Гитлеру и Борману в годы войны, ни в своем открытом потворстве жестокости. Как будто он никогда не проповедовал антисемитизм. Шахт не был единственным членом «Круга сопротивления», к которому обращался Кох. В разгар безобразий Коха на Украине крайне привередливый и разборчивый экс-посол Ульрих фон Хассель напишет, что Коха когда-то считали «наполовину порядочным».

Нелюбовь Коха к вмешательству СС в дела его «царства» Восточной Пруссии сохранялась. Во время войны в качестве губернатора части Польши и Украины ему нравилось вставлять палки в колеса непрактичным гиммлеровским мерам по расовому устройству. Но он не осмеливался устраивать обструкцию арестам, проводимым гестапо, или акциям ликвидации людей, осуществлявшимся тайной полицией, даже когда наблюдались посягательства на его власть. Именно за это бездействие судили его поляки в 1958 г. Презрение Коха к Гиммлеру не распространялось на аппарат, которым командовал Гиммлер, и для этого были достаточные причины. Кох поддерживал переписку с братьями Штрассер еще в 1933, если не в 1934 г. По крайней мере один сотрудник гестапо, похоже, поверил, что Гейдрих работал у Коха в управлении в 1931 г. и что он получал эту корреспонденцию как материал для шантажа. Этот факт поставил Коха на край пропасти в печально известный день 30 июня 1934 г. В документе, озаглавленном «Политический набросок моей борьбы», который Кох составил в 1950 г. и зачитал на своем процессе в 1958 г., Кох писал, что Геринг отказал ему в своей протекции во время убийства Рёма, Грегора Штрассера и их последователей. Великий гаулейтер был вынужден прятаться в Кенигсберге в доме Мюллера, евангелического «епископа рейха», в то время как Геринг обыскивал дом Коха и контору. Еще в апреле 1936 г. Кох сказал Гансу Гизевиусу, что ожидал, что его убьют согласно следующему проскрипционному списку. Его крови жаждал не только Гиммлер, но и сам Гитлер, ибо он «знал вероломство Габсбургов».

Этого памятного разговора достаточно, чтобы объяснить поведение Коха в своей канцелярии в оккупированной части Восточной Европы, и прежде всего его подлые, неискренние словоизлияния в отношении гитлеровской идеологии, которую он никогда не разделял. До начала вторжения в Советский Союз Кох никогда не демонстрировал презрения к славянам и евреям, которое разгорелось в мозгу Гитлера во время его жизни беспризорным юношей в Вене и которое было обострено собственной чувствительностью Гитлера к своему происхождению, да еще и сомнительной внешностью. (Отец Гитлера, Алоис Шикльгрубер, был усыновлен мужем его матери (Алоис был внебрачным ребенком) Георгом Гидлером (Гитлером). Алоис Гитлер был трижды женат. Последняя жена, мать Адольфа Гитлера, Клара Пельцль, была моложе мужа на 23 года. Она умерла от рака груди, когда Адольфу было 18 лет (в 1907 г.). А в 1908 г. будущий фюрер переехал в Вену. — Ред.) Кох никогда не страдал от того, что выглядит как розовый поросенок. И он никогда не стал бы бранить советскую систему. Еще в 1939 г. у Коха был разговор с профессором Карлом Буркхардтом, верховным комиссаром Лиги Наций по городу Данцигу, с которым он встретился в замке Поданген. После оплакивания судьбы германской молодежи, лишенной лидеров перед приходом национал-социализма, Кох признался, что только Гитлер спас его от превращения в отъявленного коммуниста.

Находясь на посту рейхскомиссара Украины, именно у Гитлера Кох позаимствовал свои презрительные высказывания о покоренных народах. Никакие подобные ощущения не посещали железнодорожного клерка из Рура в 1920-х гг., когда он въехал в свое будущее королевство Восточной Пруссии, смутно представляя себе, как вообще выглядят славяне. Близость Кенигсберга к Советскому Союзу способствовала скорее росту радикализма Коха, чем его германского национализма. В 1934 г. он опубликовал небольшую книгу под названием Aufbau im Osten («Разворот на Восток». — Пер.). Напечатанная шрифтом, близким к средневековому готическому, она содержала ряд претенциозных исторических сравнений, которые, как говаривали, были для него написаны неким Вебер-Крозе. В нее также вошли несколько речей Коха. Кто бы там ни был у Коха в соавторах, книга, по крайней мере, показывает тип вещей, которым Кох одолжил свое имя, например теорию о том, что германская молодежь должна избрать путь окрепшей бесклассовой молодежи Советского Союза, а не декадентской, упадочнической молодежи капиталистического Запада; также присутствует теория о том, что обширные земные пространства на Востоке не являются, как он проповедовал позднее, местом, с которого коренных жителей надо изгонять, как краснокожих индейцев, чтобы создать зерновой пояс, а должны стать домом для немецких и русских пионеров-первопроходцев, счастливо живущих вместе.

Еще более важной была дружба Коха с профессором-русофилом из Кенигсбергского университета Теодором Оберлендером, которому пришлось короткое время работать на Коха на Украине. В год публикации своей книги Кох принял участие в секретной беседе между Оберлендером и галицийским евреем Карлом Радеком (Собельсоном) из старой большевистской («ленинской») гвардии. И Оберлендер, и Радек выступали против сползания их правительств к враждебным отношениям. Радек, на самом деле странная личность, оказался поклонником СС и СА. Этот и другие грехи Кох должен был загладить после своего украинского назначения. Известно, что он приветствовал заключение московского Пакта о ненападении и что он же был разочарован планом «Барбаросса». Когда Оберлендера придали украинскому правительству как офицера абвера сразу же после катастрофического соучастия в событиях во Львове, Кох почти немедленно избавился от этого напоминания о своем прошлом.

Видимо, в Кохе скрывался идеалист. Если это так, то он был очень хорошо спрятан, если такой разборчивый человек, как Ульрих фон Хассель, смог назвать его «наполовину достойным». В августе 1941 г. Коху было сорок пять лет. Он был невысокого роста, с бычьей шеей, крупным и красным лицом, украшенным дурацкими усами «а-ля Гитлер». В этом опереточном персонаже ключевой нотой была, конечно, агрессивность. Фотографии Коха идеально согласуются с вульгарностью и жестокостью его речей, для которых он задавал тон с самого начала. Весьма интересно было бы выяснить, чем занимался Кох 25 августа 1941 г. — в день, когда его заместитель Пауль Даргель принимал первую «порцию» территории Украины из рук военной администрации. Видимо, сам Кох был в это время в министерстве Розенберга в Берлине. Его принимал некий майор люфтваффе Кранц, начальник отдела «Информация и пресса». Как рассказал коллега, Анатоль фон дер Мильве, Кранц приветствовал Коха словами: «Господин рейхскомиссар, могу ли я поздравить вас с интересным и полезным заданием, к которому вы только что приступили?»

Кох. Какое задание?

Кранц. Я имею в виду задание возвратить понятие национальности такому сильному и ценному народу, как украинцы.

Кох. Милостивый государь, вы, должно быть, прочитали это в какой-нибудь местной газете. Позвольте мне сказать вам следующее. С украинцами мы будем иметь дело через дешевые самокрутки для курения, водку и хлыст (махорка, водка и нагайка), пока вы тут сидите на одном месте, исследуя славянскую душу.

Покидая здание после своего разговора с Розенбергом, он внезапно развернулся и, уставившись прямо в лицо Кранца, заорал: «Я не нуждаюсь в ваших благословениях, и мне не нужны ваши деньги! Я возьму только аванс. И этот аванс верну в эту контору через год, а потом мы будем квиты навсегда».

Кох не простил Кранца. Летом 1943 г. он заставил его уволить, потому что тот подверг цензуре для публикации в зарубежной прессе часть одной из вызывающих ужас речей Коха.

Через три дня после визита к Розенбергу сатрап прибыл в свою новую столицу Ровно. Отчет о вступительной речи Коха был таковым, что Розенберг, как говорят, заметил: «Эти свихнувшиеся выскочки из Поземукеля (легендарный провинциальный город) (т. е. из захолустья. — Пер.) сведут нас всех в могилу». Вот тут Розенберг оказался в большей степени провидцем, чем предполагал, ибо каким-то образом эти речи, хотя и произносились перед избранной аудиторией, которая весьма редко покидала кабинет без вооруженной охраны, были в подробностях известны украинцам и даже достигли союзников задолго до того, как были процитированы в смертном приговоре Розенбергу в Нюрнберге. «Господа, — заявил Кох, — я известен как свирепая собака; именно поэтому меня назначили рейхскомиссаром Украины. Свободной Украины не существует. Наша цель — заставить украинцев работать на Германию, а не делать народ счастливым». И Кох принялся объяснять, что Гитлер требует получить с Украины не миллион тонн зерна, которого напрасно немцы и австрийцы дожидались в 1918 г. (в 1918 г. из Украины вывезли 8 млн пудов зерна (144 тыс. т), 3,5 млн пудов сахара (56 тыс. т) и многое другое. — Ред.), а три миллиона тонн с одного урожая, которые должны быть удвоены в следующем году.

Все это Кох высказывал не от себя, а от имени Геринга. Мы уже обратили внимание на похожий язык «Зеленого досье» экономического штаба «Восток», рассылавшегося секретно 23 мая и открыто — 1 июля. Мы также заметили это в «Двенадцати заповедях» Герберта Бакке. Кох просто считал себя агентством-сборщиком для экономического штаба «Восток», возможно не ведая, что внутри этого штаба уже назрел конфликт в отношении того, насколько далеко может применяться это «Зеленое досье». Кох убедился, что его весьма большой штат в Ровно понял свои обязанности в этом плане, и затем отбыл. В конце сентября он нанес краткий визит в недавно захваченный город Киев и возобновил свое царствование в своей настоящей столице Кенигсберге.

Теперь рейхскомиссариат Украины был реорганизован в германский район эксплуатации, теоретически без слабейшего намека на автономию. Но великая битва в Киевском котле завершилась лишь 19 сентября (19 сентября советские войска оставили Киев, а бои в котле продолжались до 26 сентября, а отдельные группы наших бойцов выходили из окружения до 2 октября. — Ред.), так что во время первого приезда Коха в Ровно большая часть Украинской Советской Социалистической Республики находилась либо под немецким военным управлением, либо все еще контролировалась противником. Удалось организовать лишь три из шести намеченных Generalbezirke (военные округа. — Пер.), и они базировались в Ровно, Житомире и Николаеве, а в конце года к ним присоединится Киев. Днепропетровск и Мелитополь стали административными центрами округов в течение 1942 г., но были возвращены под военное управление в 1943 г. Оставшиеся три региона (Сталино, Харьков и Крым) так и остались в руках вермахта.

Однако подписанный 15 августа 1941 г. Гитлером приказ отводил Коху персональную «империю», которая простиралась (по крайней мере, на бумаге) от Балтики до Черного моря. Кох ухитрился сделать так, что наибольшая ее часть была подчинена его гау Восточной Пруссии, а остаток стал частью рейхскомиссариата Украины. Согласно его «Политическому наброску моей борьбы», представленному на Варшавском процессе, Кох был исключительно изобретателен. Он вызнал, что Геринг попросил Гитлера зарезервировать для себя целую провинцию в качестве охотничьих угодий, а обитателей ее переселить, главным образом на Украину. Гитлер согласился с Кохом, что депортация в таких масштабах неосуществима, но посчитал, что включение в генерал-губернаторство будет гарантией, что подобное не произойдет. Кох стал возражать, что Франк для Геринга — не ровня и что было бы лучше позволить ему самому управлять территорией.

Геринг не мог долго сопротивляться, ибо его поддержка Коха четко зафиксирована в протоколах Ангербурга. Но осенившая Коха идея оказалась несчастливой. Сомнительно, чтобы поляки потребовали его экстрадиции в 1949 г. только за его деяния в районах Млавы и Цеханува.

На юге Коху не удалось округлить границы своей «империи», потому что вермахт цеплялся за Крым даже зимой 1942 г., когда фронт находился на удалении более 600 миль. Кох был так огорчен из-за своего утраченного наследства, что даже, если можно верить Петеру Клейсту, пытался блокировать страну, прекратив поставки украинского зерна. Крым был спасен действиями генерального комиссара Тавриды (Мелитополь) венского драматурга Альфреда Фрауэнфельда, деятельной и несколько непоследовательной личности, который не поддавался Коху и во многих других случаях.

В основе отделения Крыма от Украины лежал гитлеровский план, объявленный 16 июля 1941 г. в Ангербурге и нацеленный на колонизацию его немцами. После падения Севастополя 1 июля 1942 г. (оборона Севастополя продолжалась до 4 июля (отдельные очаги сопротивления держались до 9 июля). — Ред.) Гитлер приступил к осуществлению этого плана — единственный случай, когда он был готов к реализации своих колониальных предложений в условиях войны. В каком-то смысле это было стратегическое решение, потому что Гитлер не обладал морской мощью, чтобы обезопасить Крым от советских десантов, более того, та часть населения полуострова, которая имела европейское происхождение, была представлена в основном русскими, а не украинцами. Во время длительной осады Севастополя, когда было совершено несколько попыток высадки десанта через Керченский пролив, Красной армии с мужеством и фанатизмом оказывали помощь русские крымчане, в то же время крымские татары сотрудничали с немцами. Однако, как обычно, Гитлер не был в состоянии удержать стратегическое решение вне области расового абсурда. Крым был родиной готов, а поэтому должен был стать германской землей. (Автор поверхностно знаком с темой. Родина готов — о. Готланд в Балтийском море. В дальнейшем готы во II–III вв. продвинулись от района устья Вислы в Северное Причерноморье, создав обширное объединение племен разного происхождения (германских, иранских, славянских и др.). В 375 г. непрочная готская «империя» Германариха была разгромлена гуннами, но готские княжества в Крыму сохранялись еще тысячу лет. Остальных же готов Великое переселение народов занесло в конце концов в Италию (остготы, где они были разгромлены и практически истреблены войсками Восточной Римской империи) и Южную Францию и Испанию, где они стали ядром новой испанской государственности (вестготское королевство, из которого через горечь поражений от арабов и Реконкисту выросли испанские государства, позже объединившиеся в Испанию и Португалию. — Ред.) В какой-то момент Гитлер даже мысленно представлял себе автобан, связывающий Германию с Крымом через Брест и Москву, и он должен был быть окаймлен по обе стороны немецкими фермерскими хозяйствами. Сегодня первая часть этой материалистической мечты была выполнена, но никто не рассказывал британским туристам, ехавшим по ней на своих автомашинах в 1957 г., что этот автобан был построен рабским трудом немецких пленных, а не советских, как это вначале предполагалось. Смелые автомобилисты совсем мало знают о том, что тут намеревались устроить все как в Баварии.

Фактически в одно время с падением Севастополя Гитлера заинтересовал еще один план. 2 июля 1942 г. он получил предложения Альфреда Фрауэнфельда в том плане, что Крым следует заселить немецкоговорящими подданными Муссолини — жителями Южного Тироля (присоединенного к Италии после 1918 г.). Все, что этим людям, к несчастью обратившим на себя внимание, надо было делать, как задумывал Гитлер, — это проплыть по полностью немецкой реке Дунаю, и вот они на месте. Чтобы освободить место для тирольцев, несколько сот тысяч русских надо было прогнать пешком по суше из Крыма на Украину. Последствия этой депортации с одинаковой тревогой изучались как Верховным командованием, так и министерством Розенберга. Однако ни одному из этих учреждений не было поручено выполнение этой операции. Это была задача для Гиммлера. Его организации RUSHA и VOMI уже имели некоторый опыт такого рода занятий в 1939–1940 гг. с переселением расовых немцев на недавно аннексированную польскую территорию, и этот опыт нес с собой почти явную катастрофу. Гиммлер заявил Фрауэнфельду 10 июля, что крымский план — фантазия и что его надо отложить. Однако во время последующей акции задержки Гиммлер пришел в нетерпение. 27 июля любящий посплетничать Вальтер Гевель вошел в гостиную в ставке фюрера в Виннице с докладом, что всевозможного рода русские беженцы из Ленинграда уже поблизости на пути к получению наслаждений от благодатного климата Крыма. Гитлер взорвался от негодования. Это же надо, армия выдает пропуска русским как раз тогда, когда он пытается освободить от них место в Крыму. Неясно, как Гиммлеру это удалось, но к сентябрю приказы были отменены, и ошибка полномасштабного переселения народов в военное время больше не повторялась. Крым не стал ни частью Германии, ни Украины. Им управлял, как военной базой, один адмирал.

Значительно более важным, чем Крым, для политического единства рейхскомиссариата Украины Коха был Харьков, который с его 833 400 жителями являлся главным индустриальным центром Советского Союза (автор, как всегда, загнул. — Ред.). Если исключить Киев, это была бы очевидная столица для Украины. Но до конца (хотя и с коротким перерывом в марте 1943 г.) (Харьков первый раз был освобожден Красной армией 16 февраля, потерян 16 марта. — Ред.) вермахт управлял Харьковом как столицей — конкурентом для Ровно в течение всего периода обладания им с октября 1941 г. до августа 1943 г. Когда Харьков был окончательно утрачен (13 августа 1943 г.), вся структура гражданского управления на Украине превратилась в тень, а вскоре и территория Коха сократилась до той, что была в самом начале. Она никогда не охватывала даже половины Украинской Советской Социалистической Республики, которая в 1939 г. насчитывала 31 млн жителей (30 960 тыс. — до воссоединения украинских земель после 17 сентября 1939 г.; кроме того, до войны в 1940 г. в состав Украины вошла Северная Буковина и часть Бессарабии. — Ред.). Тем не менее это была весьма ощутимая империя для босса из маленького города Кенигсберга, имея официально на 21 февраля 1943 г. 16 910 008 человек населения, когда функционировали все шесть генеральных районов. Но из этого надо вычесть целиком пояс из лесов и болот вдоль северной границы степей, который оставался (в значительной степени. — Ред.) в руках партизан.

Было бы ошибкой считать, что, хотя и многие немецкие авторы подразумевают это, армейская доля на Украине управлялась лучше, чем та, что была под рукой Коха. В апреле 1943 г. Геббельс записал с некоторым злорадством, что со времени отступления от Сталинграда до Харькова фельдмаршалы Манштейн и Клейст изменили суровость мер, которые Кох не сумел осуществить. Это действительный факт, что с начала года Кох просто игнорировал существование экономического штаба «Восток» и ввел свою собственную экономическую систему в Тавриде и в Крыму (так в тексте. — Пер.), но сделал это в момент, когда нужно было сделать все, чтобы задобрить и утихомирить население, которое могло оказывать помощь наступающей Красной армии. В течение 1942 г., когда насильственные поборы экономического штаба «Восток», налеты с целью «охоты за рабами» (отправка молодежи на работу в Германию. — Ред.) организации Заукеля и массовые расстрелы евреев и военнопленных войсками СС постоянно будоражили Украину, военное правительство в Харькове делало существенно меньше, чтобы остановить эти вещи, чем некоторые из собственных чиновников Коха. Однако офицеры военной администрации воздерживались от произнесения идиотских речей, подобных тем, которыми был знаменит Кох, а немногие из них составили хорошо нацеленные служебные записки. Поскольку заботой военных правителей была вербовка дополнительных рекрутов во вспомогательные войска и лояльных полицейских, эти докладные были весьма многочисленны, но надо добавить, что два генеральных комиссара Коха, Эрнст Ляйзер в Житомире и Альфред Фрауэнфельд в Мелитополе, составляли одинаково гуманные докладные для мало что решавшего Розенберга.

Система администрирования на Украине ничем не была обязана Эриху Коху. Она была подготовлена в министерстве после того, как Гитлер отверг большинство первоначальных предложений Розенберга. Каждый из шести военных округов (Generalbezirke) при своем генеральном комиссаре был обязан состоять примерно из двадцати военных зон (Kreisgebiete), которые были по меньшей мере эквивалентны какому-нибудь английскому графству и управлялись гебитскомиссарами. Все эти чиновники должны были быть немцами. На практике выходило так, что удивительно большая доля администраторов проживала в Кенигсберге, где они совершенствовались в Управлении гау у Коха, произнося патриотические речи, собирая деньги по подписке и осуждая своих соседей. Лучшие посты на Украине перешли к некоторым из этих партийных героев. В особом фаворе из молодых кенигсбержцев были Йоахим Пальцо, начальник пропаганды в новом королевстве, и заместители Коха Фердинанд Гроссер и Пауль Даргель. Три из шести огромных Generalbezirke попали в руки более старых партийных боссов Кенигсберга: Николаев — Эвальда Опермана, строительного подрядчика, Киев — Вальдемара Магунии, квалифицированного булочника, а Волынь — Подолия — начальника полиции Кенигсберга Генриха Шене. Как показал опыт, это давало такие же результаты, как если бы посылать членов поселкового совета управлять Мехико, но для Коха или, в данном случае, для Гитлера опыт от гражданских губернаторов требовался меньше всего. По протоколу совещания в Ангербурге 16 июля 1941 г. видно, например, что Гитлер особенно хотел сделать Карла Хольца генеральным комиссаром. Он должен был руководить частью рейхскомиссариата Москвы — огромной единицы, которая должна была, собственно, заменить Российскую Советскую Федеративную Социалистическую Республику. Главными заслугами Карла Хольца было редакторство антисемитской газеты Der Stuermer («Штурмовик». — Пер.) для Юлиуса Штрайхера, да еще двадцать судимостей, включая пять сроков заключения. (Газета «Штурмовик» была грубой по форме, но по-своему «талантливой» (за что Штрайхера и повесили) и поэтому одной из самых читаемых среди простого немецкого народа. Содержала много «ударных» антисемитских статей и соответствующих рисунков. — Ред.) Когда Розенберг предложил еще одного журналиста-антисемита Арно Шикеданца в качестве губернатора всей территории между Черным и Каспийским морями, Гитлер не имел возражений. Только один кандидат от Розенберга столкнулся в Ангербурге, как назвал Борман, «с общим ужасом, полным отвержением», и это был капитан Петерсдорф, бывший прежде руководителем СА, которого и Гитлер, и Геринг объявили ненормальным. Если дело было только в этом недостатке, то с Петерсдорфом, кажется, обошлись несправедливо.

Практические люди, однако, могли пробраться на низшие административные ступени лишь в случае, если эти немногие были необходимы там, где постов было много. В феврале 1943 г. на Украине было 114 германских гебитскомиссаров. Следующей единицей ниже гебита был район, или группа деревень, и здесь шефами районов были коренные украинцы. А еще ниже были сельские старосты и старосты малых городов, а также советы старейшин.

Такими были в теории пределы местного самоуправления на оккупированной немцами Украине. Однако теория не совпадала здесь с реалиями. С отступлением Красной армии рухнул весь советский аппарат государственных центров по сбору сельхозпродукции. Так что огромная часть урожая 1941 г. была сознательно уничтожена или оставлена гнить на корню, в то время как то, что уцелело, было предназначено для вермахта. Не было сделано никаких срочных попыток заменить советскую систему снабжения, а это означало, что большие индустриальные украинские города были брошены на произвол судьбы и оставлены умирать с голоду. Это и подразумевалось приказами Геринга в рамках «Зеленого досье». Выжившие среди городского населения, все еще бывшие в больших количествах, были вынуждены в лучшем случае приторговывать, чем могли, на свободном черном рынке. Если немцы умывали себе руки с этой проблемой, то они также сквозь пальцы смотрели на деятельность торговцев. В результате украинские города, наполненные нищетой, хотя была лишь первая зима войны на Востоке, достигли уровня самоуправления, которого не было в сводах законов.

Это было абсолютно совместимо с германской политикой в Восточной Европе. С украинскими городами обращались точно так же, как немцы обращались с польскими гетто с 1940 г. Только высокоорганизованный черный рынок мог поддерживать жизнь в огромных изолированных гетто Лодзи и Варшавы. Внутри гетто еврейская администрация создала особый рынок и распределяла его продукты как полностью независимая власть. Тот же самый принцип в применении к русским городам был противоположным тому, что Гитлер называл своими «политическими приготовлениями», но это был единственный принцип, который работал.

В соответствии с обращением Гитлера к генералам 30 марта 1941 г. большая толика украинских местных государственных чиновников давным-давно должна была быть уничтожена как носитель советской идеологии, однако немыслимо, чтобы можно было найти достаточно антибольшевиков, компетентных для заполнения этих тысяч освободившихся постов. Первой задачей шефа района было удовлетворение требований бесконечного потока приезжих германских чиновников, занятых поисками сельхозпродукции, «рабов» (т. е. кандидатов на работы в Германию) или подозреваемых партизан. Позднее, когда немцы, отступая, выполняли приказ о выжженной земле, обязанностью шефа района стало уничтожение посевов, мельниц и рогатого скота, за счет которого существовали сельские общины. Таким образом, местная администрация из коренного населения стояла перед приятным выбором быть расстрелянной либо немцами, либо молодыми людьми из своего же народа, сбежавшими в лес. На Украине, однако, где такой выбор был не в новинку, наблюдались загадочные свойства выживания. Никакая физическая катастрофа так и не уничтожила чувства общности у людей. Свидетелем этому — странное дело Вукоопспилки — украинской кооперативной рыночной ассоциации, которая, как утверждает Отто Брайтигам, пережила сталинскую тотальную атаку на украинского крестьянина в 1929–1934 гг. Она пережила и Эриха Коха, пытавшегося конфисковать ее имущество, и Службу безопасности Гиммлера, убившую ее руководителей. Она пережила и месть Красной армии в 1943–1944 гг., существует она и сегодня.

«Убей или будешь убит» — не все украинские местные органы власти сталкивались с такой дилеммой, но наверняка те, по крайней мере, кто тесно сотрудничал с немцами, потеряли всякое доверие у населения задолго до того, как немцы были вынуждены покинуть украинскую территорию. Эра хлеба-соли в знак гостеприимства и украшательства танков гирляндами из цветов была очень краткой. Разочарование пришло вместе с отделением Трансднистрии, с заключением в тюрьме и казнью членов ОУН и УПА, с жестоким содержанием пленных в украинских шталагах и дулагах и последующей неуверенностью, будет ли истребление по признаку национальной принадлежности применено только к одним евреям (и цыганам. — Ред.). Оно пришло вместе с запредельными требованиями поставок сельхозпродукции как гражданскими лицами, так и солдатами, вместе с вербовочными отрядами Заукеля и ужимками Эриха Коха. И все же совокупность этих ошибок была превзойдена германской земельной политикой. Может быть, украинцы смирились бы со всеми другими тяготами, если бы им было позволено верить, что немцы освободят их от марксистской системы. Но точно так же, как это произошло в бывших Прибалтийских республиках, немцы сохранили колхозы и совхозы, потому что они обеспечивали поставку большего объема продукции. В странах Балтии советское правление длилось чуть дольше года, и немцы стали наследниками лишь начальных процессов коллективизации и национализации. Но на Украине коллективизация проводилась в течение четырех лет принуждения и сопротивления (1929–1933 гг.), которые были еще свежи в памяти. Одно это стало причиной восторженной встречи (автор преувеличивает — далеко не везде. — Ред.) в июле 1941 г.

Через управление четырехлетним планом Геринга шли подробнейшие инструкции районным руководителям сельхозсектора экономического штаба «Восток». Инструкции, содержавшиеся в первом варианте «Зеленого досье», выпущенные 23 мая 1941 г., требовали сохранить без ущерба и изменений как колхозы, так и совхозы. С любой попыткой немецких учреждений распустить колхозы следовало бороться самыми суровыми мерами. Архибюрократ Герберт Бакке, отвечавший за эти девяносто четыре страницы инструкций, говорят, объявил, что, если бы колхозы уже не существовали, немцам пришлось бы их изобрести. Сам Гитлер сумел примирить свое всеми признанное стремление уничтожить все и каждого, связанного с властью Москвы, с этой центральной осью марксистской системы. Говорят, что он сказал такое Зейсс-Инкварту 26 сентября 1941 г. и что коллективным хозяйствам нет альтернативы, так как «советскую интеллигенцию можно считать уничтоженной». Так что Гитлер не сумел вообразить ничего лучшего, чем система, в создании которой Сталин потерпел крупную неудачу. (Неудачи были в ходе создания, в дальнейшем колхозно-совхозная система бесперебойно поставляла продукты питания согласно «планам партии» (даже если самим крестьянам не хватало самого необходимого). — Ред.) И тем не менее с помощью той же самой системы ожидалось получение трех миллионов тонн украинского зерна от первого урожая и семи миллионов тонн — в 1942 г.

Эти ожидания приобрели еще больший гротескный характер, когда крестьян стали сгонять с их мелких наделов на работу в крупные имения, из которых русские (отступающая Красная армия. — Ред.) увели трактора и тягловый скот. Кох сам жаловался, что поля немыслимых размеров обрабатываются вручную. Так что в хаосе этой первой русской зимы немецкому чиновничеству пришлось обрести некоторую гибкость. 29 января Геббельс отметил в своем дневнике с необычным одобрением, что управление Розенберга подготовило аграрный план для Украины, нацеленный на постепенное возвращение к частной собственности на землю. Но не Розенберг заработал одобрение Геббельса.

Сам он вообще-то играл маленькую роль в этой революции в политике.

При своем первом знакомстве с системой коллективного хозяйства в Советской Украине чиновники военной администрации высказались в пользу ее отмены. Но Герберт Бакке выступил против такого решения с верой в жесткий государственный контроль, который заражает в военное время всех гражданских служащих и который проверяет силу их тайной страсти. Однако Бакке был слишком далеко, чтобы контролировать экономический штаб «Восток».

Полную реституцию не стоило воспринимать легкомысленно и беззаботно. Дробление имущества тысяч колхозов не могло пройти без перебоев в производстве. В случае совхозов, которых на Украине было 2 тыс., вопрос восстановления (реституции) в мыслях у крестьян ассоциировался с помещиками, бывшими хозяевами этих имений во времена империи. На Западной Украине это были не пустые опасения, потому что не прошло и двух лет с тех пор, как тут проживали польские землевладельцы. Но после поездки на Украину Бакке высказался против дальнейших перемен, и 8 ноября после консультации с ним Геринг повторно выпустил первоначальные инструкции в рамках «Зеленого досье».

Но кампания по подрыву позиций Бакке продолжалась. Отто Шиллер, делегат Рикке при министерстве Розенберга, разработал план. Будучи профессором агрономии, Шиллер до этого работал экономическим атташе в Москве и имел репутацию знатока в этой области. 14 сентября Шиллер послал докладную записку Герингу, высказываясь за постепенное упразднение колхозов с продолжением принудительного труда из-за «отсутствия стимулов для свободного предпринимательства». Этот план получил поддержку Пауля Кернера, главы управления четырехлетним планом, означая оппозицию Бакке. Даже Геринг уже не защищал правил первоначального «Зеленого досье». Его интерес в государственном контроле становился фанатичным лишь тогда, когда дело касалось получения вознаграждающих себя мест в национализированных советах директоров. Наконец, Бакке сам перестал спорить, и Гитлеру 16 декабря была отправлена совместная рекомендация от министерства Розенберга и экономического штаба «Восток». Последним противником был Эрих Кох. Он предложил, чтобы в обмен на ликвидацию ненавистной советской коллективной системы украинцы были бы вознаграждены разрешением избирать собственные деревенские советы. Это, как злорадно вспоминал Розенберг, было высмеяно Гитлером как «палата лордов Коха». 5 февраля 1942 г. Гитлер одобрил проект Шиллера.

Опубликованный 26-го как декрет министерства, новый Agrarerlass продемонстрировал скорее изменение немецкого настроения, чем практическое улучшение судьбы украинских крестьян. В теории все советское законодательство, касающееся коллективных хозяйств, было отменено. Поэтому было изменено и название — с «коллективные хозяйства» на «коммунальные хозяйства». Хотя труд членов кооперативов оставался обязательным, земля становилась их собственностью, свободной от налогов, и, если они предпочтут трудиться еще усердней, они могут претендовать на большую долю. Так что счастливые подданные страны Утопии уже были в пределах досягаемости преимуществ, которые были достигнуты холопами еще в конце XIV в. Продвинуться же за рамки XIV в. было тяжелее. Если бы эти «наполовину колхозы» выполнили поставки огромного объема экспортной продукции, который требовали германские власти, то эти же власти разрешили бы распустить данную коллективную структуру. Ее составные части превратились бы в частные фермы, как на Западе. Но любого рода плохие сведения о фермере, будь то о его работе или политических взглядах, лишали его этой независимости.

Но в чем же было преимущество такой независимости? Работа Брайтигама вновь демонстрирует бесплодность новой политики. При советской системе каждый член семьи в колхозе имел право на шестнадцать килограммов муки в месяц. По германскому декрету ее уже было только десять килограммов — практически голодный рацион. Это значило, что зерно надо было либо прятать, либо менять на черном рынке.

Тем не менее Рикке гордился своей работой. Выступая на Нюрнбергском процессе в качестве свидетеля, он заявил, что этот декрет имел успех. В районе Харькова, например, весенняя посевная 1942 г. принесла 70 процентов урожайности против 30, получавшихся при советской коллективизации (странные цифры. — Ред.). Это противоречит докладной Брайтигама от 25 октября 1942 г., в которой говорится о повсеместном крахе как Украины Коха, так и Украины вермахта. Брайтигам узнал от Пауля Кернера, что на эту дату деколлективизацию прошла лишь четверть крестьянских хозяйств, хотя процесс этот должен был быть завершен 1 августа. Помимо физических трудностей, его сдерживали распри между Розенбергом и Кохом, Рикке и Бакке. У Коха было собственное «Главное управление по продовольствию и сельскому хозяйству» в Ровно, которым заправлял самым запутанным образом другой Кернер — генерал-майор СС Гельмут Кернер — с бычьей шеей и лицом в шрамах. Это управление проводило политику регистрации как можно большего количества хозяйств в качестве совхозов или государственных хозяйств, не имевших кооперативной основы. Они оставались под германским управлением даже по условиям нового декрета. Как и бывшие советские МТС (машинно-тракторные станции), они не были даже затронуты декретом Розенберга об окончательной деколлективизации от 3 июня 1943 г. Так они и оставались германскими укрепленными пунктами во все более враждебной стране.

Такая политика Коха согласовалась с высказываниями Гитлера, которые первый столь тщательно изучал. 17 октября 1941 г. Гитлер повторил угрозу, которую высказал в Ангербурге, что Украину надо колонизовать с помощью иностранцев. Он предсказывал двадцать миллионов иностранных поселенцев через двадцать лет. Но едва Гитлер успел утвердить Аграрный декрет, как получил генеральный план «Ост» («Восток») от профессора Майер-Хельтинга. Этот профессор был советником у Гиммлера — что было уместно, поскольку Гиммлер обладал монополией на вопросы переселения, — и его точка зрения была следующей. Немецкие и западноевропейские колонии должны располагаться широким полукругом, простираясь от Херсона на Черном море до Припятских болот. Таким образом, поляки будут изолированы от восточнославянского мира. Но переселение двадцати миллионов западных европейцев несовместимо с нарастающим возвратом земли украинским крестьянам, даже если Гитлер считает, что украинский чернозем имеет толщину десять метров (мощные черноземы имеют толщину гумусового слоя от 0,8 м до 1,2 м, и только сверхмощные несколько больше. Среднемощные — от 0,4 до 0,8 м. — Ред.). Это был план колонизации, а не восстановления в правах украинских крестьян, которое ускользнуло из картины; так еще один раз Кох очутился на шаг позади фюрера, потому что не уловил, что было бы предпочтительней решение, гарантирующее немедленные поставки продовольствия.

Но если смена настроения у Гитлера уберегла германскую оккупацию Советского Союза от непродуктивности и безрезультатности, то производство по-прежнему было невозможно поддерживать на уровне даже долей от тех масштабов, которые он требовал. Да и не могла политика его нескоординированных министерств порождать постоянство, стабильность даже там, где дело касалось неприкрытой эксплуатации. В 1942 г., когда ожидалось получить увеличенный за счет расформирования колхозов урожай, более 700 тыс. трудоспособных работников были вывезены организацией Заукеля из Украины в Германию. В результате этого потеря рабочей силы на селе была огромной, но еще более разрушительным было бегство молодежи к партизанам, когда вербовочные команды Заукеля приступали к работе. Кох так же щедро одалживал свой административный персонал Заукелю, как и одалживал его для Бакке, и наслаждался этим еще более оттого, что это раздражало Розенберга. Окончательный баланс красноречиво говорит о том, что произошло. Хотя Рикке был доволен первыми результатами Аграрного декрета, в Нюрнберге у него уже не было иллюзий относительно конечного результата. Немцы, заявил он, никогда за всю свою оккупацию не достигали уровня производства плохо функционировавшей и непопулярной советской системы. Что касается гитлеровской мечты об излишке, достаточном для того, чтобы прокормить двадцать или тридцать миллионов человек, то там не было и одной десятой от него. 15 процентов продовольствия рейха во время войны поступало из оккупированных стран. В 1944 г., когда весь русский урожай был утрачен, эта величина упала до 10 процентов. Так что даже лучших земель Советского Союза было недостаточно для того, чтобы получить с них 5 процентов годового потребления продовольствия Германии[7].

Но истинную величину краха гитлеровской хищнической войны можно разглядеть в работе шахт и тяжелой промышленности Украины — это был конец мечтам австрийского ефрейтора (ефрейтора германской кайзеровской армии, родившегося в Австро-Венгерской империи. — Ред.) вести кампанию с участием миллионов людей, но воевать исключительно за счет врага. Первые предложения «Зеленого досье» и «Коричневого досье» были продиктованы не столько желанием уничтожить советскую промышленность, сколько верой в то, что ее можно не учитывать при расчетах. Торговое соглашение февраля 1940 г. было разорвано германской стороной, потому что русские отказывались брать потребительские товары и были согласны обменивать сырьевые материалы только на военную технику (в основном оборудование и технологии. — Ред.). В мае 1941 г., однако, предполагалось, что поток советского сырья могут привлечь любые потребительские товары, потому что будут сняты оковы советской экономической системы. Война будет короткой, и поэтому немцам не понадобится использовать советские промышленные предприятия. Если основные производственные средства будут уничтожены, то ошибкой станет стремление восстановить порядок и экономическую жизнь. Экономический штаб «Восток» взял на себя заботу только о тех районах, где можно получать излишки сельхозпродукции или в которых добывается нефть.

В сентябре 1941 г. Гитлер все еще цитировал довоенные инструкции как основу экономики мирного (послевоенного. — Ред.) времени, которую он предлагал для побежденного Советского Союза. И даже год спустя он заявлял, что не станет копировать англичан в Индии, которые сами себя разорили, допустив индустриализацию. В России необходимо оставить только такое производство, которое понадобится для абсолютных потребностей будущих немецких и западноевропейских оккупантов страны.

Шел август 1942 г., и тень Сталинграда еще не набежала на воздушные замки Гитлера. Перспектива длительной войны изменила картину. В течение нескольких недель Гитлер не только хвалил индустриальные успехи Сталина, но и планировал кое-чем из них воспользоваться, устранив разрушения, нанесенные войной. Какое-то время это шло ни шатко ни валко, но сейчас данное направление стало приоритетным. Огромную плотину Днепрогэса, взорванную (только выведенную из строя. — Ред.) русскими в сентябре 1941 г., предстояло восстановить — а к концу 1942 г. Гитлер рассчитывал, что заработают электростанции Украины и боеприпасы для вермахта будут производиться в Донецком бассейне. Кое-что в этом направлении было наверняка достигнуто, но начало процесса слишком запоздало. Едва прошел год, как заработали шахты, а фронт уже устремился назад в Донецкий бассейн. Отремонтированную в январе 1943 г. плотину Днепрогэса пришлось взорвать во второй раз в сентябре (в октябре, и снова частично — не дали ворвавшиеся в ночь с 13 на 14 октября в город советские танки. — Ред.) этого же года. Донецкий бассейн, проглотив немецкие деньги, выдал на-гора менее одной десятой того, что составляло годовое производство при Сталине.

Аграрный декрет и планы депортации русской рабочей силы в рейх превратили февраль 1942 г. в начало пробы сил Розенберга в борьбе с Эрихом Кохом. Раньше Розенберг в какой-то мере находился в фаворе у Гитлера, несмотря на то что сам он был назначен только потому, что Гитлер не считал, что вопросы гражданского управления Советским Союзом будут иметь большое значение. При своем втором докладе у Гитлера 19 декабря 1941 г. Розенберг обнаружил, что фюрер выслушивает с сочувствием его жалобы на Коха, претендующего на действия по прямым указаниям Гитлера. Гитлер зашел так далеко, что даже пообещал не принимать у себя Коха, кроме как в присутствии Розенберга. В феврале 1942 г., когда Кох высказал свои претензии официально, Гитлер объявил ему строгий выговор через Ганса Ламмерса, заявив, что тот занял несостоятельную позицию.

Это не остановило Эриха Коха, который, в конце концов, одержал пустую юридическую победу. Его претензии на работу по прямым указаниям Гитлера имели под собой некоторую почву. В Норвегии, Голландии и Польше рейхскомиссары правили без вмешательства министерства. Они сами по себе были министрами, подотчетными только Гитлеру. В России Кох и Лозе были рейхскомиссарами второго класса, и их в своем положении еще более бесили претензии Hauptabteilung Politik (Главного политического управления. — Пер.) на разработку для них стратегической линии поведения. Объявленные Гитлером 16 июля 1941 г. решения были нелогичными. Он сделал Розенберга своим советником по вопросам, касающимся Советского Союза, а Розенберг составил планы оккупации в мирное время. С учреждением постов рейхскомиссаров функции Розенберга должны бы прекратиться или должны оставаться чисто функциями советника. Две причины понудили Гитлера дать Розенбергу власть министра над рейхскомиссарами. Одна из них — его странная привязанность к старым коллегам с хорошо проверенной некомпетентностью, а вторая — его желание, чтобы в России не было сильных правителей, в то время когда он сам был весьма не уверен в будущем распоряжении завоеванной территорией.

Воодушевленный оказанным 19 декабря 1941 г. приемом, Розенберг сделал несколько первых попыток утвердить свою власть над царством Коха. Находясь под впечатлением политики командующих тыловыми районами, которые вновь открывали церкви и разрешали назначение священнослужителей, Розенберг отправил Серафима, митрополита русской церкви в изгнании в Германии, с визитом на Украину. 29 января Серафим произнес в соборе в Ровно молитву за победу германского оружия. Кох был оскорблен, что такой политический жест в его собственной столице стал работой автора атеистического «Мифа ХХ века», этого признанного и законченного врага церкви в Германии. «Вы не тот Розенберг, которого я знаю, — писал он, — а человек в руках эмигрантов». Геббельсу тоже показалось чрезвычайно смешным, когда Розенберг написал ему — на этот раз в отношении своей политики религиозной терпимости. «Сейчас, когда мы в затруднительном положении, каждый выставляет себя борцом, сражающимся как раз против тех самых вещей, с которых он начинал».

Аграрный декрет и визит митрополита вытащили Коха из его зимних квартир в Кенигсберге. Розенберг жаловался, что с сентября Кох был в Ровно только два раза, но скоро он перестал жаловаться на такие темы, потому что в Ровно Кох доставлял ему много больше неприятностей, чем в Кенигсберге. В марте Кох объявил собственный регламент поведения своих германских чиновников. Поскольку они были в духе замечаний Гитлера о «неграх и нитках с бусами», Розенберг поспешил направить официальную жалобу Гитлеру, как это он делал через Ганса Ламмерса 16-го, еще более опрометчиво критикуя собственную оценку, которую Гитлер давал Коху. Неправильно, утверждал Розенберг, сравнивать политику Коха с британской политикой в Индии. Британцы, по крайней мере, не рекламировали своей позиции. Они хранили молчание по поводу своей суровости и только разглагольствовали о благодеяниях, которые они оказали индийцам.

Так как Гитлер не вмешивался, Кох сделал апрель интереснее, высказавшись еще три раза перед своим персоналом по поводу обращения с «неграми». Розенбергу доложили, что одно из этих выступлений вдохновило какого-то заурядного Kreisleiter торжественно заявить, что он застрелит любого в этих местах, кто проявит признаки интеллигентности. В то же время Кох искал внешнюю поддержку. 2 мая он шлет докладную Геббельсу. Подателем ее был молодой человек по имени Йоахим Пальцо, являвшийся чем-то вроде «посла» министерства Геббельса при дворе Коха. Пальцо пожаловался на неспособность и глупость Розенберга, а потом мягко добавил, что работа министерства Геббельса — пока единственная вещь, которая помогает Коху в решении трудных задач на Украине. Конечно, любезный и розовощекий «посол» хорошо знал, что это был единственный способ разговора с Геббельсом. Сквозь строчки «Дневника» Геббельса можно расслышать мурлыканье, и после этой миссии ему было нетрудно поверить, что Розенберг закопался в планы на тысячелетие и что вермахт съел все продукты на Украине.

Розенберг был принят Гитлером через несколько дней, 8 мая, но он опасался упоминать речи Коха. Куда безопасней было нападать на «Адлониаду» — усердную попытку Риббентропа застолбить личные претензии на разработку оккупационной политики в Советском Союзе. Под устремленными на него холодными взглядами Бормана и Ламмерса Розенберг не осмелился напомнить о своей докладной от 16 марта, оставшейся без ответа.

После этой аудиенции Розенберг отбыл в Ригу, но все, что он не смог сказать Гитлеру, он изложил на бумаге в форме пространного обвинительного заключения против Коха. Копии его также были посланы подчиненным Коху чиновникам, которые по форме отвечали перед Розенбергом за выполнение изложенных им правил. В частности, Розенберг предупреждал их против применения порки, о которой уже поступило несколько жалоб. На эти вымученные обвинения Кох ответил в такой же степени вымученно в своем запутанном германском стиле, ибо Кох никогда не являлся образцом сильного немногословного человека. Кох признал, что знает о случаях телесных наказаний, но уже запретил эту практику. Год спустя он изменил это заявление. В самом худшем случае порке он предпочел бы расстрел. Порка, однако, не была стержнем проблемы. Рассылая циркуляры против Коха среди его собственных чиновников, Розенберг сделал положение рейхскомиссара невыносимым. У Коха не было выхода, кроме как обратиться к Гитлеру.

К середине июля прошло целых четыре месяца с появления оскорбительных указаний, которые Кох давал своему персоналу по возвращении в Ровно, но от Гитлера все еще не было никакого решения. Трудно сказать, сколько докладных было послано обеими сторонами в ставку фюрера. Господин Даллин упоминает еще об одном обращении Коха к Гитлеру 29 июня, в то время как Петер Клейст описывает самый подробный документ, который Политическое управление подготовило для Розенберга и который был вручен Гитлеру примерно в то же время: так называемый Grosse Denkschrifft. Сфера жалоб расширилась и стала включать отказ Коха вновь открыть украинские техникумы, а также сомнительные методы, используемые чиновниками Коха в их помощи, оказываемой при реализации планов депортации рабочей силы по Заукелю.

Решение Гитлера, когда оно, наконец, было вынесено, прозвучало для Розенберга обескураживающе, но все же не без прецедента, потому что это был еще один из тех случаев, когда Гитлер позволял свои зафиксированные размышления у камина рассылать через Мартина Бормана как политическую директиву. Вероятно, в ночь на 22 июля Борман вошел в гостиную в ставке Гитлера в Виннице (под Винницей. — Ред.) усталый, в сапогах выше колен и хмурый после долгой автомобильной езды по украинским проселкам. Он был подавлен, увидев множество голубоглазых и круглолицых украинских младенцев. Поскольку Гитлер поддался настроению Бормана, разговор между ними имел примечательное сходство с тем, что состоялся между Валрусом и Карпентером, на которых эти лица к тому же были похожи и физически. Борман сокрушался, что Украина слишком быстро размножается. Германская колонизация с этим никогда не справится.

Гитлер, однако, смешал эту горькую слезу с несколькими собственными предложениями — или, скорее, предложениями, которые он вычитал в плане для Польши, присланном ему в мае 1940 г. Гиммлером. Гитлер сказал Борману, что как образование, так и медицинское обслуживание на Украине были бы большой ошибкой. Украинцев надо обучить тому, что Берлин — это столица Германии, и они должны быть в состоянии прочесть немецкие дорожные знаки, — и этого хватит. У них не стоит вводить регламентацию, упорядочение образа жизни, а, скорее, наоборот. Пусть украинцы будут жить толпой в своих селениях за пределами симпатичных новых немецких городов, где евреи смогут продавать им презервативы и где можно активно поддерживать их страх перед прививками.

В конце этой тирады Гитлер вспомнил, что от него ждут решения спора между Розенбергом и Кохом, что с середины марта весь статус министерства Розенберга находится под вопросом. Забыв, что он сам создал это никому не нужное министерство, но вспомнив с гордостью эгоиста, что однажды заставил одно государственное управление снять запрет на разведение собак, Гитлер яростно набросился на централизацию:

«Что касается восточных территорий, я хочу, чтобы из Берлина исходили только общие инструкции; решение текущих вопросов вполне может быть предоставлено соответствующим региональным комиссарам. Поэтому для того, чтобы снизить опасность регламентации в восточных территориях, я предлагаю свести германскую административную машину до абсолютного минимума и следить за тем, чтобы региональные комиссары работали с местными мэрами и через них. Конечно, я не желаю, чтобы из этого выросло что-нибудь вроде украинской государственной службы».

На следующее утро суть замечаний Гитлера была передана Борманом Розенбергу в форме «Восьми принципов управления восточными территориями». В обобщении, выполненном Главным политическим управлением, первая часть гласит:

«Славяне должны работать на нас. Как только для нас отпадет нужда в них, они могут умирать. Поэтому обязательная вакцинация и германские медицинские службы излишни. Плодовитость славян нежелательна. Они могут использовать презервативы и практиковать аборты, и чем больше, тем лучше. Образование опасно. Достаточно, чтобы они могли считать до ста. В лучшем случае приемлемо такое образование, которое производит для нас полезных слуг. Каждая образованная личность — наш будущий враг. Религию мы им оставим как средство отвлечения. Что касается продовольствия, они не должны получать больше, чем необходимо. Мы хозяева, мы пришли первыми».

Розенберг ответа на свою жалобу от 16 марта, касавшуюся речей Коха, так не получил, и теперь он столкнулся с чем-то более экстремальным, чем любая из них, доставлявшихся ему, очевидно, по приказу вышестоящих. Розенберг в показаниях в Нюрнберге описывал свое состояние паники. Он писал, как, получив «Восемь принципов» Бормана, ожидал атаки из ставки фюрера на себя самого или, в самом мягком варианте, сурового декрета фюрера в том же духе. Верный своему русскому прошлому, Розенберг поначалу вообще ничего не делал. И мудрость такого курса подтвердилась спустя пять дней, когда вместо резкого напоминания Гитлер подсластил пилюлю Бормана изящно сформулированной безделицей, назначив Розенберга «единственным делегатом от правительства рейха в вопросах политики, связанной со всеми народами бывшего Советского Союза».

Розенбергу оставалось только одно: показать, что он доволен. Поэтому 11 августа он пишет Гитлеру, что не только одобряет «Восемь принципов», но и в течение прошлого года уже воплотил часть из них в жизнь, особенно в плане упрощения администрирования и сокращения штатов. Что касается «поддержания защиты германского правления от давления славянской расы», он также занимался этим, издав инструкции, согласно которым не следует поощрять рост украинского населения. Вакцинация — другое дело, потому что эпидемия среди украинцев может стать опасной для немецкого персонала.

Это утверждение Розенберга было неверным. На самом деле он создал в своем министерстве департамент здравоохранения, который посылал врачей, исполненных благими намерениями, читать лекции украинским врачам. Однако Кох очень постарался, чтобы это учреждение не выросло до национальной службы здравоохранения для украинцев. Госпитали были запрещены для всех, кроме немцев и тех, кто на них работает. Но если с этого момента Розенберг предлагал шагать в ногу с принципами Бормана, то медицинская юриспруденция национал-социализма наверняка нашла бы способ справиться с эпидемиями. Среди командующих тыловыми районами вермахта, которые были столь же точны в своих делах со Службой безопасности, как крючки на их воротниках, такие вещи воспринимали как само собой разумеющееся. Например, в октябре 1941 г. в трех госпиталях Полтавы не хватало молока. Тогда тайная полиция расстреляла 599 душевнобольных в соседней психбольнице, и госпитали получили молоко из хозяйства этой больницы, а также и постельные принадлежности сумасшедших. Совсем недавно в Мариуполе в том же самом тыловом районе команда айнзацгруппы «Д», приданная 17-й армии, быстро убила выхлопными газами в машинах-«душегубках» всех пациентов-сифилитиков в институте, после чего в ожидании дальнейших гигиенических мер вся туберкулезная клиника ушла к партизанам.

Такие инциденты объясняют оцепенение, которое охватило Главное политическое управление, когда письмо Розенберга Гитлеру было зачитано Циммерманом из Отдела пропаганды. Было мнение, что Розенберг вот-вот издаст «Восемь принципов» Бормана как указание генеральным комиссарам и гебитскомиссарам и что этим людям, 80 процентов которых, как говорили, были против методов Коха, будет приказано безоговорочно следовать этой инструкции. Выражение протеста было составлено доктором Маркуллом из юридического отдела и послано Розенбергу через Лейббрандта. В нем был призыв к Розенбергу не издавать «Восемь принципов» в их нынешней форме, как бы ни обещал он этого Гитлеру в своем письме. Язык документа, говорилось далее, не соответствует важности рассматриваемой исторической проблемы. Конечно, никто не собирался подвергать сомнению искренность господина Бормана, но фразу вроде «активная торговля презервативами» лучше бы не употреблять в связи с именем фюрера.

После всего этого шума на Раухштрассе, который в то время не причинил ему никакого вреда, но очень много — в Нюрнберге четыре года спустя, Розенберг продолжал ничего не делать или почти ничего не делать. Приказ Гитлера упростить администрацию был еще одной палкой для битья Коха. 21 августа Розенберг разослал приказ, запрещающий членам персонала Коха посылать какие-либо прямые сообщения в ставку Гитлера. Сейчас Кох осознал, что тяжелые орудия Бормана выстрелили вхолостую и что никакого реального решения в его пользу принято не было. Поэтому он бросил вызов: либо Розенберг сообщит ему, что рейхскомиссариат Украины больше не существует, либо он должен посылать ему (Коху) нечто вроде приказов, которые позволят ему управлять этой страной.

В это время приливная волна, похоже, заработала на Розенберга. 6 августа Кох присутствовал на гигантской конференции в министерстве авиации в Берлине, где перед оравой гаулейтеров и представителей оккупационных властей Геринг открыто третировал его. Кох представил данные о количестве рабочих, перевезенных в Германию из Украины. «Эти ваши несчастные полмиллиона! — орал Геринг. — А сколько перевез Заукель? Почти два миллиона. Откуда он взял остальных?» Сейчас Кох оказался под огнем критики как за свою жестокость, так и за ее отсутствие. Гитлер потребовал, чтобы до конца года в Германию было прислано еще 225 тыс. рабочих. 5 октября Заукель пожаловался Розенбергу, что Кох даже не отвечает на письма на эту тему. Где же был этот рейхскомиссар, который порхал между управлением на Оттокарштрассе в Кенигсберге (Оттокаром II немцы называют чешского короля Пржемысла II (год рождения неизвестен, правил в 1253–1278 гг.). Принимал участие в Крестовых походах против пруссов (1254–1255, 1267–1268), в честь Пржемысла II был назван г. Краловец (нем. Кенигсберг), основанный крестоносцами в 1254 г. у Балтийского моря. — Ред.), охотничьим домиком возле Ровно и «Адлон-баром» в Берлине? Не может ли Розенберг подсказать ему, где можно найти Коха? Находясь в отпуске с Восточного фронта в Вене, журналист Эрих Керн (автор книги «Пляска смерти», вышедшей в русском переводе в издательстве «Центрполиграф» в 2007 г. — Ред.) разузнал от одного из высших «бонз», гаулейтера Йозефа Бюркеля, что партия хочет избавиться от Коха.

Настало время для еще одной докладной записки из Политического управления Розенберга, и на этот раз Отто Брайтигам говорил прямо, без обиняков. Докладная от 25 октября 1942 г. была атакой не только на колониализм, но и на собственные сепаратистские планы Розенберга. Это был призыв обратиться к народам Советского Союза в духе «Четырнадцати пунктов» президента США Вудро Вильсона в 1918 г. Кох вместе с Заукелем оказались под огнем критики. Если с украинцами всегда обращаться, как с белыми людьми второго сорта, партизанское движение заставит исключить эту страну из числа источников продовольствия для рейха. Кох заставил отвернуться от Германии сорок миллионов [sic] дружественных украинцев. Административные руководители нижнего уровня в большинстве случаев имеют добрые намерения, но в царстве Коха они «напуганы политикой верхних эшелонов власти».

Стимулированный этим, но не до конца убежденный предложениями динамичного Брайтигама, Розенберг согласился на встречу с командующими тыловыми районами вермахта, управлявшими территорией большей, чем подчинялось его министерству. К своему ужасу, Розенберг узнал, что эти оторванные от мира высокие государственные чиновники считают его влиятельным старым партийным бойцом, который в состоянии убедить Гитлера поменять всю политику в Советском Союзе. Розенберг, однако, всего лишь послал протокол встречи с Гитлером, не требуя лично ни снятия Коха, ни обещания будущей автономии советским народам. Что касается Коха, тот не был обескуражен своими неудачами. 28 октября он издал указ, не проконсультировавшись с Розенбергом. В качестве военной экономической меры в духе политики, проводимой Германией, все коммерческие и технические школы на Украине подлежали закрытию. Поскольку Кох мог заявлять, что это приказ фюрера, Розенберг не стал оспаривать это решение напрямую, а только отметил важность этих школ для ведения войны. Таким образом, назиданию Розенберга недоставало такта и силы. Отправленное 14 декабря 1942 г. письмо звучало как рескрипт полузабытого римского императора V в. (т. е. перед концом (476 г.) Западной Римской империи. — Ред.):

«Хозяевами становятся посредством надлежащего поведения и деяний, но не путем дерзких и шокирующих манер. Народом не руководят с помощью надменных речей, и авторитет не завоевывают, демонстрируя презрение к другим».

Реакция на этот помпезный намек последовала быстрее, чем обычно, поскольку Кох был не дальше, чем «Адлон-бар». На следующий день он прибыл в новое управление Розенберга — бывшее посольство СССР на Унтер-ден-Линден. Пока Кох добирался до кабинета Розенберга, его заместитель Пауль Даргель искал Анатоля фон дер Мильве в отделе культуры. Именно этот отдел взбесил Коха, записав в дебит рейхскомиссариата 2300 тыс. марок на новые школьные учебники на украинском языке, — и это в июне 1942 г., когда не хватало учебников для немецких детей!

Пауль Даргель был торговцем лесом из Эльбинга, чей весь опыт администрации был приобретен в канцелярии гау его родного города. После завоевания Польши Кох сделал этого симпатичного задиру и хвастуна из Восточной Пруссии regierunspraesident (президентом местного совета) аннексированного района Цихенов (Цеханув), а в августе 1941 г. — своим заместителем и фактическим губернатором Украины на периоды отсутствия Коха. Даргелю было 38 лет, у него были сломанные боксерские уши и мощная челюсть боксера-профессионала, а также ребяческий хохолок светлых волос, что делало его похожим на петуха. Он ворвался в кабинет фон дер Мильве без стука и после обмена грубостями разразился тирадой, заявив, что отдел культуры министерства пытается восстановить украинский просвещенный класс, в то время как «мы хотим уничтожить украинцев». Когда фон дер Мильве ответил ему, что невозможно истребить сорок миллионов украинцев, Даргель ответил: «Оставьте эту заботу на нас. Вы что, живете на другой стороне Луны? Вам следовало бы знать, что фюрер желает превратить Украину в место расселения германских крестьян». Сделав ударение на этом месте, Даргель разъяснил, что после достижения победы украинцы будут высланы за Волгу (по плану «Ост» 65 процентов. — Ред.), оставив после себя класс илотов, которые будут работать на шахтах.

После десяти минут с Даргелем фон дер Мильве пришлось иметь дело с Кохом, которого он встретил на верхнем этаже, где тот с грохотом расхаживал взад-вперед по кабинету перед перепуганным Розенбергом. Кох перешел от слов к делу. Он показал фон дер Мильве свой кулак с массивным золотым кольцом на пальце. «Смотри! — произнес он. — Однажды я врезал этим кольцом в морду одному чиновнику, который совал нос в мои дела!»

Фон дер Мильве. Тогда вы наверняка сделали это правильно, если этот чиновник был невежлив с вами.

Розенберг. Кох, успокойтесь! Я не привык к языку такого рода!

Кох. Да ты не выносишь откровенного мужского разговора!

Розенберг. В моем министерстве я один выбираю язык. Вы хотели, чтобы господин фон дер Мильве пришел сюда. Что у вас есть к нему?

Кох. Здесь не должно быть никаких суждений о моей деятельности. Я вам говорил, Розенберг, чтобы вы и ваше министерство держали подальше свои руки от планирования школ для моих украинцев. Что происходит на Украине и что происходит с украинцами, я решаю один в согласии с фюрером. Если фон дер Мильве или кто-либо другой из ваших образованных художников появится на Украине, я арестую его, как только он переступит мою границу. Вот что я хотел сказать фон дер Мильве.

Розенберг. Я не потерплю такого языка в моем доме.

Фон дер Мильве вышел, но, когда он покидал кабинет, буря все еще бушевала, а голос Коха продолжал грохотать: «На моей Украине я один решаю!»

Кох свое слово держал. Впредь не только не разрешалось появляться на Украине никому из членов министерства Розенберга, но Кох также запретил своему собственному штату посещать министерство, находясь в отпуске. К тому же это случилось в момент, когда статус Розенберга при дворе Гитлера был на самом низком уровне. Неделю спустя Розенберг получил язвительные комментарии Гитлера по поводу конференции с командующими тыловых районов. По этому случаю даже известный наперсник Гитлера Альфред Йодль (начштаба оперативного руководства ОКВ) дал разрешение учитывать мнение министерства, но если Розенберг верил, что за ним стоит мощь вермахта, то его постигло разочарование, потому что вермахт получил еще одно суровое предостережение не соваться в политику. Что касается Коха, то он пытался восстановить свои пошатнувшиеся позиции в партии, помня критику Геринга и Заукеля. Это была борьба, в которой он мог удержаться, лишь предъявив что-то существенное. И поэтому 13 декабря целый товарный состав с украинским продовольствием, включая символически огромный кусок масла, прибыл в Берлин в качестве личного подарка Геббельсу как гаулейтеру. Геббельс позаботился о том, чтобы Кох не извлек из этого публичных дивидендов. Он распределил продовольствие среди нуждающихся как «подарок от партии».

За сотни километров от границ рейхскомиссариата этот месяц, декабрь 1942 г., принес беду целой группе армий. Советские войска перешли Дон и отрезали Сталинград. (Советские войска окружили группировку Паулюса под Сталинградом 23 ноября 1942 г. — Ред.) Вермахту нужен был любой транспорт, который попадался под руки, даже в ущерб организации Заукеля и поездам с восточными рабочими. Но и эту ситуацию Кох использовал для собственной выгоды, и его хитроумие помогает объяснить загадку его нынешнего выживания. Когда поезда с отпускниками-солдатами проходили через рейхскомиссариат, солдатам предлагали «посылки от фюрера» для их семей, и посылки такие большие, какие они могли унести. Таким путем часть залежавшихся продовольственных излишков с Украины вывозилась самим вермахтом, который командовал подвижным составом. И конечно, солдаты благословляли имя Эриха Коха. К несчастью, как только принцип «посылок от фюрера» был установлен, подобные посылки пришлось раздавать и солдатам, едущим в отпуск из Белоруссии и Прибалтики, где избытка продовольствия не было.

Сейчас Розенберг был фактически отрезан Кохом от общения с Украиной. 23 февраля 1943 г. он попытался издать официальный декрет о повторном открытии начальных и технических школ. Десять дней спустя Кох вызвал своих чиновников гражданской администрации в Киев и высказал все, что хотел сказать об этих декретах. Прошло два месяца, пока Розенбергу стало известно весьма окольным путем об оскорбительных выражениях Коха. Кох объявил, что каждый чиновник должен иметь штамп и использовать его для оттиска слов «непригодно для военных целей» на всех документах из министерства, которые ему не нравятся. Остальная часть речи Коха была в его обычном стиле: «Я заберу из этой страны все до последнего. Я пришел сюда не для раздачи блаженства. Я пришел сюда, чтобы помочь фюреру».

В этом ключе Кох разглагольствовал в течение последних восемнадцати месяцев. Только сейчас Красная армия уже взяла Харьков, а передовые части были в трехстах километрах от аудитории Коха в Киеве, где население размышляло о скором возвращении Красной армии. Более важной, но вряд ли более реалистичной была похвальба Коха о том, что он сократил свой штат в Ровно с 800 до 250 человек. Не занимаясь здравоохранением, транспортом или образованием, не имея других дел, кроме полицейских облав, вымогательств и поборов из других министерств, «правительство» в Ровно никогда не могло испытывать нехватки персонала.

В марте 1943 г. Розенберг об этих речах еще ничего не знал, но был в курсе, что Кох приказал использовать еще более жестокие вербовочные группы, чтобы помочь Заукелю в реализации его квоты рабочей силы с 1943 г. — еще одного миллиона рабочих из оккупированных территорий Советского Союза. 13-го Розенберг разослал приказ комиссарам на Украине, запрещающий им выполнять циркуляр Коха. Кох изъял свой приказ из обращения и выпустил его повторно, удалив некоторую часть. Даже в этом случае Кох далеко не был уверен в прочности своей позиции. Он всегда был преимущественно человеком слова, и теперь он составил огромное открытое письмо Розенбергу с рассылкой всем гаулейтерам, Готтлобу Бергеру для передачи Гиммлеру и Мартину Борману для вручения Гитлеру. Меморандум от 16 марта 1943 г. похож на толстую тетрадь, и в материалах Нюрнбергского процесса он занимает пятьдесят две страницы формата 33 на 40,6 см трафаретного шрифта.

В этой докладной Кох перечисляет все самые мелочные случаи вмешательства восточного министерства вместе с датами, а также все декреты, которые Розенберг запретил Коху рассылать или которые Розенберг разослал через голову Коха. Насколько мы проследили, история вражды Розенберга и Коха берет свое начало главным образом от этого документа — PS-192. Однако самое важное — то место, где Кох вновь заявляет о своем праве подчиняться напрямую Гитлеру:

«Как старый гаулейтер, я привык напрямую обращаться к моему фюреру со всеми моими проблемами и вопросами.

В моем качестве это право у меня никогда не отбиралось даже моим вышестоящим министром. Декретом I c-b, 470w мне приказано отчитываться перед вами [Розенберг] по вопросам, где необходимо посоветоваться с желанием фюрера, поскольку направление сообщений от фюрера являлось исключительно вашим делом. Я должен здесь заявить, что в моем положении старого гаулейтера фюрер часто сам давал мне политические указания. Если кто-то принижает или умаляет позицию рейхскомиссаров в их отношениях с фюрером, то тогда слишком мало остается того, что соответствует посту рейхскомиссара… за прошедшие три недели вы столь часто посягали на мой пост, что он может быть восстановлен только фюрером».

Розенберг нанес ответный удар, послав Гансу Ламмерсу ряд документов, освещающих этот спор. Потом, когда последовало неизбежное молчание из ставки Гитлера, он официально подал прошение об увольнении Коха. Это было 15 апреля. Ссылаясь на неопубликованный документ из переписки Гиммлера, находящийся в библиотеке конгресса США, господин Даллин фиксирует, что в тот же день у Коха состоялся трехчасовой разговор с Мартином Борманом, который обещал ему «полное прикрытие». Розенберг отчаянно искал какое-нибудь дополнительное оружие. Обвинять Коха в жестокости и неповиновении бессмысленно, когда тот оба этих фактора превратил в категорию доблести. Оставалось лишь делать акцент на его печально известном взяточничестве, но с тех пор, как Кох стал рейхскомиссаром, его послужной список на этот счет был удивительно чист. Его стиль жизни сатрапа был, видимо, не более впечатляющ, чем у других рейхскомиссаров — таких как Ганс Франк в Польше или Ганс Тербовен в Норвегии. Да и коррупция среди партийных знаменитостей не считалась слишком большим грехом.

Исключение в этом беззаботном отношении к жизни составлял Гиммлер, который с 1929 г. пытался привить своей СС аскетизм и другие черты, сделав ее подобием религиозной организации, — не очень-то обнадеживающая цель, когда исполнением столь многих функций СС занимались осужденные преступники и уголовные садисты. Гиммлер, однако, старался не замечать это несоответствие и оставался лично монументом неподкупности. Так вот именно к Гиммлеру и обратился Розенберг, вспомнив, как СС осуждала коррупцию Коха в середине 1930-х гг. Найти объект жалобы было нелегко, потому что чиновники Коха слишком боялись говорить о нем. Скандал «Цуман» был фактически раскопан для Розенберга одним перспективным кандидатом на пост ландкомиссара.

Цуман (Цуманские леса) — это огромный лесной массив недалеко от Ровно в направлении Луцка. Он являлся охотничьим угодьем семьи Радзивиллов — крупных польских землевладельцев на Волыни. В последний период царского режима это место было знаменито охотничьими забавами феодальной пышности, которые, если не считать костюмов времен английского короля Эдуарда, могли бы сойти прямо со страниц «Великолепного часослова герцога Беррийского» (самая известная иллюстрированная рукопись XV в., начатая миниатюристами братьями Лимбург в 1410-х гг. — Пер.).

Как было заявлено, Кох желает не меньше, чем охотиться, как Радзивилл, в этом лесу, который во времена Польской Республики (польской оккупации 1920–1939 г. — Ред.) и короткой советской оккупации (освобождения Красной армией Западной Украины и Белоруссии в сентябре 1939 г. — Ред.) стал государственным предприятием по производству смолы. Кох якобы в этом открыто признался. Он захватил имение, потому что нуждался в месте, где бы его гости могли поохотиться, находясь с визитом в Ровно. Он утверждал, что сделал это с ведома Альфреда Майера, заместителя Розенберга и шефа протокола. Эвакуация района Цуман началась еще в декабре 1942 г., но лишь 2 апреля 1943 г., то есть через пару недель после чудовищного по объему циркуляра Коха, Розенберг послал бумаги к тому же перечню циркуляра. Ожидалось, что Готтлоб Бергер положит бумаги перед Гиммлером, а Ламмерс отправит их Гитлеру.

Согласно обвинительному акту, Кох в разгар зимы выгнал сотни людей из их домов. Их за одну ночь увезли за шестьдесят с лишним километров. Еще сотни местных лесных жителей были расстреляны полицейской ротой СС как партизанские сообщники. Но ни один украинец не верил этой басне о партизанах, и даже немцы заметили, что в других местах Украины не потребовалось никаких подобных контрпартизанских мер. Докладную записку Розенберга завершал рапорт главного советника по лесному хозяйству министерства сельского хозяйства. Из этого рапорта было видно, что эвакуированные семьи сейчас надо ежедневно возить на грузовиках за 40 км до места работы. В самих охотничьих угодьях Розенберг запретил всякий сбор смолы. Триста тысяч надрезов на деревьях для сбора смолы бездействуют, смоляное производство для вермахта остановилось, а в Клевани закрыты лесопилки.

Припоминая, что Гиммлер как-то в Познани слушал его с сочувствием, когда он пытался разъяснить так называемую политику Коха, Розенберг попросил Гиммлера расследовать обвинение через Ганса Прютцмана, его начальника полиции на Украине. Но это была особенно беспочвенная надежда на удовлетворение; ибо, если бы факты подтвердились, Прютцман сам бы оказался замешан в побоище, которое там было устроено, и не по расовым мотивам, как в случае доклада об уничтожении 363 111 евреев, который Прютцман отправил Гиммлеру, а просто чтобы снискать благосклонность у бывшего железнодорожного кассира из Вупперталя.

29 апреля, так ничего и не услышав от Гиммлера, Розенберг снова напомнил о цуманском деле, но только 19 мая Розенберг и Кох были вызваны к Гитлеру. В этот промежуток времени Кох откопал доклад от своего «шефа по делам населения», который противоречил докладу советника по лесному хозяйству. Отсюда следовало, что участок Цумана подлежал расчистке для изготовления железнодорожных шпал. Операция по прочесыванию в поисках партизан была необходима, потому что лесорубов надо было защищать. Кох уверял, что переселенные лесные жители, которых он обеспечил в другом лесу землями лучшими, чем прежние, его благодарили. Услышав такое объяснение, Гитлер пожал плечами и сказал, что, хотя и обязан принять рапорт советника по лесному хозяйству, он находит это дело слишком запутанным для вынесения решения, а потому его больше не будет трогать.

А теперь Гитлер обратился к двум огромным папкам с обвинениями и контробвинениями, ожидавшими его решения в течение двух последних месяцев. Видимо, Гитлер был в курсе по крайней мере некоторых вопросов, которые в них содержались. Поначалу казалось, что Гитлер собирается возложить какую-то долю вины на Коха, несмотря на предубежденный характер материалов, которые представили Ламмерс и Борман. Однако в целом Гитлер поддержал взгляды Коха на управление Украиной, где он не потерпит никакой либерализации. «Если мы станем хоть какое-то время мягко обращаться с ними, тогда будет невозможно переправлять рабочую силу в рейх, а экспорт продовольствия в рейх прекратится». Затем, поддерживаемый провокационными репликами Бормана, Гитлер принялся критиковать «сентиментальность» Розенберга и некоторых членов Генерального штаба. И так дело дошло до любимой темы Гитлера: предательства украинцев как союзников в 1918 г. и убийства «ими их величайшего друга фельдмаршала фон Эйнгорна».

Потом Гитлер покинул комнату, оставив на Бормана и Ламмерса задачу заставить министра и рейхскомиссара пожать друг другу руки, чего им так и не удалось сделать. Гитлер избегал выносить какие-либо решения. Вопросы украинских школ, право Розенберга давать указания подчиненным Коха, право Коха жаловаться через голову Розенберга, право министерского персонала посещать рейхскомиссариат — все равным образом осталось нерешенным. Только в июне Ламмерс послал Розенбергу документ, которому отводилась роль гитлеровского решения. Фактически затянувшееся соломоново решение обрело свою форму. Гитлер просто объявил свои «отлитые в металле» взгляды, считая ниже своего достоинства уделять серьезное внимание какому-то Коху или какому-то Розенбергу.

Но Ламмерс в Нюрнберге припомнил, что, хотя и урегулирование разногласий не состоялось и хотя никакого соглашения достигнуто не было, «было принято неумное решение о том, что эти два господина обязаны встречаться один раз в месяц и сотрудничать друг с другом». Доказательств, что эта часть гитлеровского указания была выполнена, не существует. Вскоре после этого Розенберг лично посетил Украину, возможно по приказанию Гитлера. Но после того ужасного визита оба они на публике встретились лишь однажды. Это произошло вскоре после возвращения Розенберга, 13 июля 1943 г., когда Кох присутствовал на совещании министров в ведомстве Розенберга, а темой была рабочая сила на Востоке.

Хотя Розенберг уже не мог надеяться, что поездка на Украину восстановит его власть над Кохом, эта поездка, по крайней мере, дала ему повод уклониться от той обременительной роли, которую подготовили для него командующие тыловыми районами. Незадолго до разговора с Гитлером Розенберга посетил генерал Гельмих, инспектор «восточных войск», так сказать, добровольцев из военнопленных, — не очень политичный солдат, которого подстрекали потребовать смещения Эриха Коха. Гельмих вернулся с этой беседы, заявив, что Розенберг — «не мужчина, а тряпка для мытья посуды». Еще худший результат ожидал назойливые просьбы генерала Эдуарда Вагнера, который сейчас был более чем уверен, что «только провозглашение освобождения русского народа поможет выиграть еще одну кампанию в России». 25 мая делегация, возглавляемая Брайтигамом, встретила членов штаба Вагнера в Мауэрвальде. Опять Розенбергу говорили, что офицеры военной администрации надеются на то, что он убедит Гитлера сделать такое заявление, пробившись к Гитлеру через барьеры, олицетворяемые Кейтелем и Йодлем. Однако сейчас Розенберг смог заявить Вагнеру, что разговор с Гитлером необходимо отложить, если только Гитлер согласится увидеться с ним до 3 июня — даты его отъезда на Украину. Поэтому Вернеру Кеппену, старому курьеру, который в единственном числе представлял министерство в ставке Гитлера, было приказано устроить встречу через Кейтеля, и, конечно, никакое назначение встречи не было возможно до 3 июня.

Для поездки Розенберга по Украине был еще один повод, и этим поводом было чистое тщеславие. Этот визит был спланирован так, чтобы совпасть с опубликованием декрета Розенберга о колхозах. Присутствие Розенберга не только могло вселить уверенность в комиссаров более низкого ранга, которые были лояльны министерству, но оно бы и возрадовало украинцев, которые приветствовали бы его (Розенберга) как освободителя. Декрет о частной собственности был одобрен Гитлером с примечательно небольшими помехами от других лиц. Эрих Кох был исключением. В марте 1943 года, когда Кох произносил свою странную киевскую речь, только поспешная переброска трех танковых дивизий СС из Франции предотвратила потерю всей Украины (во всяком случае Правобережной, Восточной Украины. Манштейн сумел организовать контрнаступление под Харьковом, отбросив отсюда измученные непрерывным многосоткилометровым зимним наступлением советские войска. Но в августе 1943 г. Красная армия снова взяла Харьков и продолжила наступление. — Ред.). На этот раз Красная армия опять была в Харькове, а тут Кох все еще раздражался по поводу опасности, которую крестьяне унаследуют вместе с колхозами. «Erbhof или родовая ферма, — говорил он, — это для германских колонистов будущего, а не для народа илотов». Короче говоря, Кох утверждал в своей докладной на имя Гитлера, что установление титульных прав на землю для поделенных колхозов потребует десятков тысяч геодезистов. Где их взять? Кох мог бы еще добавить: «И на какое время?» Ибо к концу 1944 г. почти каждый колхоз на Украине вернулся в советские руки. И через три месяца после тура Розенберга по Украине экономический штаб «Восток» отказался от всех попыток выполнить этот декрет, хотя Кох продолжал оспаривать сам принцип.

Итак, Розенберг отправился со своим призрачным триумфом через Ровно, Винницу и Киев, через города Восточной Украины Полтаву, Днепропетровск, Запорожье, а также Мелитополь и далее Крым. В 1924–1925 гг., когда Гитлер пребывал в тюрьме (Гитлера выпустили из Ладсбергской тюрьмы 25 декабря 1924 г. — Ред.), Розенберг занимал место фюрера. Сейчас, восемнадцать лет спустя, у него абсолютно не было друзей в высших партийных кругах. Если бы Розенберг мог путешествовать в компании Геббельса или Гиммлера, даже в компании Роберта Лея или шумного агрессивного гаулейтера вроде Йозефа Бюркеля или Пауля Гизлера, он мог бы напугать Коха. Но сейчас никто из тех, кто собирался достичь высшего уровня руководства, не хотел оказаться замеченным в одной компании с дискредитированным автором «Мифа XX века».

Розенберг взял с собой своего шефа информационной службы и пропаганды Циммермана и министерского директора по украинским делам доктора Кинкелина. Этот врач и генерал-майор СС ранее работал на Гиммлера, занимаясь переселением этнических немцев из Волыни по условиям московского соглашения от 23 сентября 1939 г. Ни Циммерман, ни Кинкелин не были бы допущены в рейхскомиссариат Кохом, если бы не официальный визит Розенберга. Также Розенберг взял с собой гаулейтеров Штайермарка и Майнфранкена — господ Уйберейтера и Гельмута. Они были гаулейтерами наименее агрессивной породы: один — адвокат из маленького городка и казначей фонда для больных в Граце, а другой — дантист из Вюрцбурга с антиклерикальными наклонностями.

Этот восемнадцатидневный тур начался с декорума, ибо в Ровно Кох фактически согласился встретить Розенберга в аэропорту и отвезти его в свой замок. Можно полагать, что Цуманский лес не стал темой для разговоров за ужином, но вечер не закончился на той же вежливой ноте, ибо Циммерман присутствовал, когда Кох изложил свою позицию. Если бы Розенберг воспользовался своей поездкой, чтобы издавать декреты или вводить свои теории в практику администрирования, Кох уехал бы к фюреру. А тут Кох старался не дать Розенбергу возможности поговорить ни с кем из украинцев. Проблемы начались уже на следующий день в Виннице, когда Отто Шиллер продемонстрировал на месте метод, которым будут поделены колхозы. Кох заявил, что это саботаж приказов Гитлера, и не отказал себе в удовольствии длительных нападок на своего шефа в присутствии ряда украинцев.

И так продолжалось и далее. В Киеве Розенберг хотел пригласить на обед нескольких украинских профессоров, на что Кох заметил, что если эти гости — достаточно важные персоны, чтобы обедать вместе с ним, то он бы их расстрелял. В Николаеве Кох демонстративно ушел, когда генеральный комиссар, строительный подрядчик из Кенигсберга Эвальд Опперман представлял для развлечения Розенберга народных танцоров.

Внешне все выглядело помпезно и церемониально. Розенберг и Кох фотографировались для печати, вместе ездили в коляске, в которую, как в королевскую карету, были впряжены четыре великолепные лошади серой масти, провезшие их по равнинам Волыни. Их показывали в окружении своих штатов, коренастая фигура Коха в ужасно плохо сидящем белом военном дождевике и Розенберг в форме комиссионера из кино. Нет нужды подчеркивать, что они постоянно были вместе. Даже в районах военного управления Кох все еще наступал Розенбергу на пятки. Только в Крыму, который управлялся моряками, Кох решил оставить Розенберга в покое. В течение нескольких дней Розенберг смог помечтать между дворцами Ливадии и Бахчисарая и гулять по садам Симеиза, где в 1917 г. он провел медовый месяц со своей первой женой, молодой немкой русского происхождения, не подозревая, что приготовила для него судьба. Еще более в неведении был Розенберг среди отчетливо различимых разрывов снарядов в июне 1943 г. Место, которое скоро станет сценой раздела Германии, навевало на него лишь размышления о родине готов. (Крым не родина, а местопребывание последних осколков готской «империи», разгромленной гуннами в 375 г. — Ред.)

В утраченных комиссариатах, где правил Кох, у Розенберга был шанс находиться с Кохом на равных, но даже этот шанс не был использован. В Днепропетровске Розенберг сопровождал Коха при посещении штаба фельдмаршала фон Клейста (командующий группой армий «А»). Через много лет после войны русские судили Клейста, которого югославы экстрадировали в Москву (как военного преступника). С другой стороны, Кох все еще жив — ужасная ирония судьбы для Клейста (Клейст (р. 1881) умер в 1954 г. в заключении в СССР. — Ред.), который считал себя противоположностью Коху и тому, за что стоял Кох.

В присутствии Коха фон Клейст намеренно сделал Розенбергу доклад, завершившийся такими словами: «К сожалению, у нас, как солдат, есть опыт защиты позиций, которые будут неминуемо утеряны, если на Украине не произойдет изменений в политике». Это место не подходило Коху для демонстрации кулака с перстнем, но он высказал несколько едких замечаний по поводу необоснованного пессимизма фельдмаршала. И все же даже при этой возможности Розенберг не рискнул поддержать фон Клейста, резко оборвавшего разговор, в котором Розенберг просто не принял участия. То же самое происходило и в штабе Манштейна (командующего группой армий «Юг») в Мелитополе. Потом Манштейн вспоминал, что Кох вел речь о вербовке рабочей силы на Украине, отрицая, что она была насильственной. Он не припомнил, чтобы Розенберг вообще хотя бы что-то сказал.

Но даже присутствие Коха не помешало Розенбергу узнать истину от одного из генеральных комиссаров. Эрнст Ляйзер, генеральный комиссар Житомирского региона, раньше был чиновником в системе государственных железных дорог и считался сугубо практичным человеком, получив назначение на должность заместителя гаулейтера в Сааре. Удивительно, как Кох сподобился одобрить это назначение. Кох предпочитал чиновников типа Пауля Даргеля или крайслейтера Кнута из Киева, против которого выдвигались «самые серьезные обвинения» и который заявлял, что Киев необходимо уничтожить с помощью эпидемий. Розенберг встретился с Ляйзером 17 июня в Житомире в свой последний день пребывания на Украине. Из докладной записки по совещанию, которую Ляйзер отправил в министерство, неясно, вся ли она была доложена устно в присутствии Коха, но человек, который мог написать такой документ, очевидно, не боялся последствий для себя.

Согласно докладной, партизаны в данное время забирали 60 процентов сельскохозяйственной продукции военного округа Житомир и даже снабжали крестьян семенами для посева. Расхищение скота было настолько велико, что на долю немцев доставалась только 28 процентов овец. Только в пяти Gebiete Ляйзера немецкие аграрные руководители могли работать. В остальных тринадцати Gebiete они вынуждены забаррикадироваться в бывших советских МТС, охраняемых немецкими полицейскими силами как опорные пункты.

Помимо этих машинно-тракторных станций, немцы потеряли большинство пунктов сбора продукции из-за отсутствия войск для их охраны. Партизаны удерживали за собой большинство лесов, поэтому в Винницком регионе, свободном от партизан, леса были вырублены. Партизаны так свободно собирались в отряды, а местность настолько кишела ими, что в Generalbezirk Житомир можно было пользоваться без вооруженного конвоя только одной дорогой — это трасса длиной 120 км, соединявшая летнюю ставку Гитлера под Винницей со ставкой Гиммлера, расположенной в бывшей советской военной академии в колонии фольксдойче в Хегевальде возле Житомира. В боях с партизанами в пределах Generalbezirk Ляйзера за год погибли 4500 полицейских, украинских полицаев и немецких гражданских лиц. Многократно награжденный ветеран Первой мировой войны Ляйзер заявил, что, несмотря на то что позади линии фронта полно войск, командующие военными тыловыми районами неизменно возражают в ответ, утверждая, что не могут выделить людей для операций против партизан.

В заметно более сдержанных выражениях Ляйзер продолжал связывать такое состояние дел с депортацией работников в Германию. Она обрела большие масштабы с апреля 1943 г., когда Заукель сам побывал на Украине. Нет сомнения, что Розенберг слушал это в том состоянии тупого убожества, как и когда он находился под холерическим взглядом Коха. В докладе Ляйзера он мог разглядеть полный крах всего того, чего стремился достичь гитлеровский «колониализм», потому что его объектом была самая богатая и самая населенная часть сельскохозяйственных пространств Советского Союза, а также та часть, которая менее двух лет назад встречала немцев цветами (в отдельных случаях. — Ред.). Но по крайней мере, можно было сказать, что в некоторых местах в районе Житомира существовало хоть какое-то управление. К северу и еще дальше на север в Белоруссии и Литве не было вообще никакого управления, за исключением некоторых городов на германских линиях снабжения.

Борьба между министром и рейхскомиссаром стала призрачной бессмысленной схваткой. И тем не менее она была ожесточенной и воспринималась всерьез многими немецкими сентименталистами, все еще считавшими, что еще есть время превратить совершенно аморальную войну в крестовый поход русского народа за свободу под знаменем со свастикой. Такие люди все еще могли радоваться победе какого-то Розенберга над каким-то Кохом, как будто эти два создания по-прежнему играли какую-то роль.

Кох был занят своими жалобами Ламмерсу даже тогда, когда Розенберг был с ним на Украине. Их темой опять был декрет Розенберга от 23 февраля 1943 г. об открытии начальных школ и техникумов на Украине. На этот раз Кох избрал линию аргументации, рассчитанную на сочувствие Гитлера. На Украине он «потерял полмиллиона евреев». В результате не осталось умелых торговцев. (Поскольку русско-украинское купечество было истреблено как сословие усилиями ЧК — ОГПУ — НКВД. — Ред.) Нельзя даже сапоги починить. «Что же важнее? То, что я учу украинцев чинить сапоги, или то, что посылаю их в средние школы, чтобы они смогли создать украинское государство?»

Это было напоминанием Гитлеру о том, что тот не объявил своего решения после третейского суда между ним и Розенбергом 19 мая. Так что 22 июня по возвращении в свое управление в Берлине Розенберг обнаружил директиву Гитлера, уже более недели его дожидавшуюся. Согласно собственным воспоминаниям Розенберга, ему было предписано «ограничиться основными принципами в том, что касалось законодательства, и не особенно интересоваться деталями управления восточными территориями». Фактический текст записки Ламмерса показывает, что на самом деле было еще хуже. Кох получал право выдвигать контрпредложения, а Ламмерс и Борман, если согласие не достигалось, играли роль арбитров. Фактически Кох теперь обрел независимость, потому что Ламмерс и Борман наверняка его поддержат. Розенберг скрывал это оскорбление от своего персонала, но Политическое управление (Hauptabteilung Politik) знало правду и посоветовало Розенбергу подать в отставку. Розенберг на это ответил, что в авторитарном государстве это невозможно.

Но хотя Гитлер и вынес решение, благоприятное для Коха, он так и не решил ни одного конкретного вопроса. Когда Кох попытался напомнить о декрете о частной собственности, Ламмерс в сентябре отписал ему, чтобы он более ничем не беспокоил фюрера в этой связи. И так и остался нерешенным вопрос об украинских школах. Да и вопрос о школах, колхозах уже не имел значения в сентябре 1943 г. — в месяце вступления в силу приказа о применении тактики выжженной земли, потому что уже мало было крестьянских хозяйств, где осмеливался показаться немецкий Lafuehrer, и немного городов, где германский чиновник мог либо открывать школы, либо закрывать их.

Розенберг через Кейтеля получил еще одну директиву фюрера, которая могла принести ему лишь чувство облегчения. Телетайпное сообщение от 8 июня информировало его, что Гитлер запретил всякие дискуссии о русских освободительных движениях и что предложенная Розенбергом встреча с Йодлем и Кейтелем становится в таком случае ненужной. Поэтому Розенберг избежал этой жуткой поездки в Растенбург (в «Вольфшанце»).

В какой-то момент Розенберг осознал, что министерство сможет управлять сатрапами на Востоке, только если привлечь на службу в нем какого-нибудь партийного деятеля высокого ранга (которого будут бояться и Кох, и Лозе). Но не находилось такой личности, которая пожелала бы работать с Розенбергом, если только ей не будет разрешено отдавать ему приказы. Вообще-то была одна организация, всегда готовая занять посты в любом министерстве, но которую редко приглашали для этого, и это была СС. Попросить любого какого-нибудь высокопоставленного лидера СС взять на себя ведение дел Управления Hauptabteilung Politik означало бы еще больше ослабить власть Розенберга, но были и доводы за. Пока СС действовала в Советском Союзе почти независимо от Розенберга, акции СС были главным образом направлены против евреев, партизан и военнопленных. В этих вопросах Розенберг с СС не ссорился так, как с Герингом, Заукелем и своими рейхскомиссарами. Аргументом в пользу назначения человека СС было то, что Кох ревниво относился к посягательствам Гиммлера как в Восточной Пруссии, так и на Украине, и сейчас он мог бы еще более проявиться в этом плане. С другой стороны, Розенберг не испытывал любви к Гиммлеру, потому что тот вырвал из рук Розенберга школы партийной подготовки и в целом заменил его в качестве эксперта по идеологии. По-другому сложились отношения с наставником Гиммлера и признанной «доброй феей» — Готтлобом Бергером, который из Главного управления СС (SSFHA) руководил внутренними делами пятнадцати полевых дивизий СС. С Бергером Розенберг был на короткой ноге.

Сорока семи лет от роду, с густыми бровями и с чем-то славянским во внешности, Готтлоб Бергер, бывший директор деревенской школы в Вальдштеттене и бывший директор Вюртембергского гимнастического института, не был ярым ненавистником славян, несмотря на то что именно контора Бергера спонсировала издание пресловутой иллюстрированной брошюры Untermensch («Недочеловек». — Пер.). С 1940 г. Бергер вербует коренных жителей Финляндии, Скандинавии и стран Бенилюкса в ряды воюющей СС на том принципе, что германским можно считать любой арийский тип, ибо теперь СС включала в себя боснийцев и албанцев мусульманского происхождения (21-я горнострелковая дивизия СС «Скандербер» (албанская дивизия № 1) находилась с июня 1944 г. на Юго-Востоке на формировании. В начале 1944 г. расформирована и включена в состав 7-й добровольческой горнострелковой дивизии «Принц Евгений» (сформированной из фольксдойче и др.). — Ред.), а также первые формирования украинской дивизии СС (14-я пехотная дивизия СС) «Галичина» (сформирована в ноябре 1943 г. — Ред.).

Как глава СС Гиммлер все еще был обязан копировать Гитлера в изображении украинцев как «низшей расы», но внутри СС расизм уже давно проигрывал охоте за пушечным мясом. Даже в июне 1941 г. разведка СС соперничала с адмиралом Канарисом в пользовании услугами украинских террористических групп. В момент возвращения Розенберга с Украины Бергер пытался вызволить некоторых из этих террористов из концентрационных лагерей для службы в его дивизии СС «Галичина».

Бергер был не только иного, чем Кох, мнения об украинцах, но и был уже наполовину в министерстве Розенберга. С июля 1942 г., вскоре после смерти Гейдриха от бомбы чешского патриота (покушение осуществили заброшенные из Англии агенты чехословацкого происхождения. — Ред.), Бергер к своим назначениям добавил должность связника между Гиммлером и Розенбергом. Почти сразу же стал плести интриги, чтобы завладеть Главным политическим управлением. В январе 1943 г. Розенберг был готов к этому, но столкнулся с оппозицией со стороны своего заместителя Альфреда Майера и с сильным сопротивлением изнутри самого политического управления. Эта ситуация заметно изменилась в апреле, когда Гиммлер поддержал планы Главного политического управления в отношении автономии Прибалтики в расчете на комплектование здесь дивизий СС усилиями Готтлоба Бергера. (С ноября 1943 г. формировалась 15-я пехотная дивизия СС (латышская № 1), в декабре 1943 г. была сформирована 19-я пехотная дивизия СС (латышская № 2), в феврале 1944 г. была сформирована 20-я пехотная дивизия СС (эстонская № 1). — Ред.) Бергер даже проявлял намерения подержать Розенберга в деле Цумана.

Для Розенберга отстранение главы Hauptabteilung Politik не создавало последующих трудностей, поскольку движущей силой здесь был не Георг Лейббрандт, а его заместитель — Отто Брайтигам, пользовавшийся хорошей поддержкой в рядах высшего командования вермахта. Но Розенберг не мог просто избавиться от Лейббрандта, так как подобные его действия могли расценить как желание задобрить Коха. Было бы лучше дать возможность СС найти мотив, а также преемника, и было очень удачно то, что Лейббрандт с самого начала был на плохом счету в Главном управлении безопасности. Все было против него. Он родился русским подданным в немецкой колонии под Одессой, жил в США. Как рокфеллеровский стипендиат, он учился не менее чем в шести университетах, и один из них был Лондонским. Кроме того, в дни, предшествовавшие восточному министерству, Лейббрандт обхаживал многочисленных русских эмигрантов за счет АРА Розенберга. Некоторые из его протеже были схвачены гестапо в тот момент, когда Гитлер вторгся в Советский Союз. В октябре 1942 г., когда был раскрыт настоящий крупномасштабный коммунистический заговор (разведсеть. — Ред.) «Красная капелла» (немцы начали ликвидировать «Красную капеллу» с декабря 1941 г., в течение 1942 г. эта разведывательная сеть была разгромлена, в августе произошли массовые аресты, в декабре были вынесены десятки смертных приговоров. — Ред.), Лейббрандт оказался в серьезной опасности. Он сохранил свое место скорее благодаря усилиям своих коллег, чем лояльности Розенберга.

Возможно, Розенберг решил уволить Лейббрандта после разговора с Гитлером и Кохом 19 мая 1943 г. Четыре недели спустя, все еще находясь на Украине, Розенберг отправил Лейббрандта в отпуск по болезни, чтобы дать тому возможность пройти курс лечения в Карлсбаде (Карловых Варах). Для нацистского чиновника это официальное место было определенным предвестником несчастья, некоей Байей Третьего рейха (Байя — древнеримский курорт на берегу Неапольского залива, более популярный среди богачей, чем Помпеи, Геркуланум и Капри; прославился гедонизмом, слухами о скандалах и коррупции. Байя была разграблена мусульманскими налетчиками в VIII в. и брошена из-за малярии в 1500 г. Из-за опускания берега сейчас ее большая часть находится под водами Неаполитанского залива. — Пер.). В Карлсбаде Лейббрандт узнал не только о том, что он уволен, но и о том, что к тому же призван в ряды СС, как бывший группенфюрер СА. Лейббрандт постарался избежать этого. 10 августа в возрасте сорока лет он был зачислен в германские ВМС (кригсмарине) в качестве младшего матроса. В 1949 г. его обнаружили как позабытого человека, когда он читал лекции в Американском культурном институте в Мюнхене.

Но Готтлоб Бергер слишком поздно занял место Лейббрандта, чтобы совершить какие-то изменения в политике на Украине, потому что жить рейхскомиссариату оставалось всего несколько месяцев. Розенберг не разглядел истинной цели, которой должно было служить назначение Бергера, а именно — возвышение Гиммлера как «борца за русское освободительное движение». Бергер был слишком озабочен этими вопросами высокой политики, чтобы уделять время делам Главного политического управления, которое сейчас носило уже новое название — «штаб политических операций». Поначалу он ежедневно посещал заместителя Розенберга Альфреда Майера, но своего стола не имел и документов не подписывал. В конце концов было решено, что за него их будет подписывать адъютант — некто Бранденбург. Летом 1944 г., когда его не было рядом с министерством несколько недель, Бергер предложил Розенбергу перевести штаб политических операций в Главное управление СС. Когда Розенберг отказался, Бергер создал параллельную организацию из людей СС.

Таким образом, Бергер практически лишил полномочий Розенберга. Даже те, кто два года засыпал Розенберга добрыми советами, теперь посылали свои доклады в СС. Правда, впервые министерство имело «послов» при дворах Коха и Лозе, но это вряд ли оказало влияние на создавшуюся ситуацию. На Украине референты боялись Коха и докладывали о делах в его пользу. В Остланде они не боялись в докладах выступать против Лозе. Поэтому, когда в рейхскомиссариате Украины Коху уже нечем было управлять, ему было приказано отправиться в Остланд и принять дела у Лозе. Но над последний сценой трагикомедии «Розенберг — Кох» уже медленно и неуклонно опускался занавес.

5 июля 1943 г., за две недели до возвращения Розенберга с Украины, Гитлер начал свою третью летнюю военную кампанию в Советском Союзе. Операция «Цитадель» не была заявкой на окончание войны, а стала попыткой перехватить инициативу у русских, срезав Курский выступ. Данная попытка провалилась, и месяц спустя советские войска использовали этот выступ для нанесения глубокого и неудержимого танкового удара в направлении Киева и Днепра. В середине августа (23 августа. — Ред.) Харьков был немцами сдан во второй и последний раз. Затем последовал стратегический и, на данный момент, контролируемый отход группы армий «Юг» и группы армий «А». К началу октября вся Украина к востоку от Днепра была оставлена, кроме части степи, прикрывавшей Крым. Спустя месяц пал Киев, и к концу декабря русские прорвали оборону по линии Днепра. Теперь Крым был изолирован от германского фронта, и связь с ним могла быть только по морю. Давление советских войск продолжало нарастать до середины апреля, и к этому времени Красная армия дошла до Днестра и Карпат. 5 февраля (2 февраля, взят внезапным ударом кавалерийских частей 6-го гвардейского кавкорпуса совместно с наступавшими с фронта 76-м и 24-м стрелковыми корпусами. — Ред.) 1944 г. Ровно — «столица» Коха — перешел в руки русских. К середине марта от рейхскомисариата Украины осталось лишь название.

То, что все это произойдет в течение нескольких месяцев, должно было быть очевидным для реалистов в германском Верховном командовании еще в августе 1943 г. Чиновники гражданской и военной администрации, однако, жили в мире грез. В то время когда пал Харьков, они были заняты тривиальными событиями. Сардоник Брайтигам, у которого было чутье на такие вещи, рассуждал об украинской грамматике для начальных школ, изданной в этом же месяце. Выпущенная восточным министерством, но запрещенная Кохом, она была напечатана на латинице, которую украинские дети читать не могли. Потом прошло совещание между министерством и Верховным командованием по вопросу расселения германских солдат, которым, как римским легионерам, предназначалось колонизовать Украину. Вермахт был озабочен тем, чтобы министр не забыл о его (вермахта) доле перед тем, как вернет колхозы крестьянам. В Советском Союзе находилось примерно три миллиона немецких солдат (к началу 1944 г. на советско-германском фронте находилось 4906 тыс. солдат и офицеров Германии и ее союзников против 6354 тыс. личного состава советских войск. — Ред.), но, как сообщил офицер по заселению, менее 200 человек согласились на «украинские укрепленные границы» (подобные тем, что были во времена Римской империи). Сложнее было с малолетними детьми — единственным напоминанием, которое вермахт, скорее всего, оставит после себя. Следует ли их оставлять, чтобы они выросли маленькими славянами? Расовое политическое управление партии приняло решение, что, если они (дети) проявляют германские характеристики, их необходимо взять в Германию. Но как различить, кто — марксист, а кто — национал-социалист, если самые старшие в этой группе редко достигали четырнадцати месяцев от роду? (Характерный образчик авторской болтовни. «Марксизм» и «национал-социализм» здесь не учитывались. — Ред.) В такой ситуации возможно было только одно решение. Малютки остались.

В эти восемь месяцев непрерывного отступления были и более насущные проблемы. Некоторые из них можно было бы упростить, если бы вермахту было позволено взять на себя управление оставшейся частью рейхскомиссариата. Но Кох и Борман получили от Гитлера указания, что вермахт может взять у гражданской администрации ровно столько территории, сколько он отдал ее врагу. Когда отступление стало слишком стремительным, чтобы уделять время таким землемерным операциям, было решено, что военное управление простирается только на 10 км позади линии фронта. Когда фронта вообще не стало, это уже было невыполнимо (советские войска осуществляли глубокие операции, но сплошной фронт немцы каждый раз восстанавливали — все дальше и дальше к западу. — Ред.), потому что солдатам приходилось воевать в районах, где власть, если ее можно было назвать таковой, была гражданской, а не военной. Доклады в ходе отступления показывают, что на немецкого солдата эта власть впечатления не производила.

Но рассуждать о гражданской и военной власти было просто эвфемизмом. Совершенно исчезла размытая граница между гитлеровским государством эксплуатации и беспорядочного грабежа всего и вся. В большой степени это было вызвано приказом о тактике выжженной земли, которую русские сами впервые применили в 1941–1942 гг., когда была их очередь отступать. Немцы ввели в действие «Приказ о выжженной земле» на Украине до того, как отступление докатилось до Днепра, ибо указания Гиммлера полицейским частям Прютцмана и инструкции Геринга экономическому штабу «Восток» были изданы 7 сентября 1943 г. — через день (за день. — Ред.) после объявления Сталиным о взятии г. Сталино (ныне Донецк, освобожден 8 сентября. — Ред.) в Донецком бассейне. Приказ Гиммлера гласил:

«Ни один человек, ни одна голова скота, ни один процент урожая и ни одна железнодорожная линия не должны остаться позади. Не должно остаться ни одного целого дома, ни одной шахты, не разрушенной на много лет вперед, и ни одного колодца, который не отравлен».

Между приказом и практикой — целый мир различий. Если бы это было не так, большинство населения Азии исчезло бы во времена Чингисхана. При выполнении «Приказа о выжженной земле» существовали бесчисленные препятствия, хотя и можно сомневаться в заявлениях некоторых послевоенных мемуаристов о том, что всегда именно вермахт выступал против него и что всегда этот приказ выполняли гражданские лица. Например, командующий военным тыловым районом сообщил на Рождество 1943 г. гебитскомиссару в г. Казатин, что все мужское население в возрасте от пятнадцати до шестидесяти пяти лет переправлено вместе со скотом за указанный рубеж. Четырнадцатью днями ранее газета Berliner Boersenzeitung сообщила, что в этом угрожаемом секторе фронта работало восемьдесят эвакуационных составов и было уведено 400 тыс. голов скота.

Но в большинстве мест было просто невозможно выполнить ни одного из положений «Приказа о выжженной земле». Не только потому, что партизаны контролировали большую часть сельской местности между городами с немецкими гарнизонами, но и потому, что та масса полицейских сил, что имелась у немцев, состояла из украинцев и была ненадежной. Поначалу эти украинские части использовались исключительно для истребления евреев. Позднее они воевали с партизанами, когда еще считалось, что Красная армия не вернется, и даже помогали в немецких облавах в своих собственных деревнях для депортации людей на работу в Германию. Но какой был стимул в выполнении немецких приказов осенью 1943 г.? Кох уже отметил возрождение активности ОУН в своей огромной докладной от 16 марта, когда сообщил об аресте в рейхскомиссариате некоторых ее агентов. В то время банды УПА под началом Тараса Боровца отняли у рейхскомиссариата немалую часть Волыни-Подолии. В мае Варлимонт получил рапорт из группы армий «Юг», в котором рекомендовалось попробовать зачислить эти банды в контрпартизанские формирования. В докладе признавалось, что члены УПА нападают на немецких гражданских чиновников, но предполагается, что эти члены могут стать покладистее, если рейхскомиссариат будет отдан в военное управление. Варлимонт заявил инспектору «восточных войск» генералу Гельмиху, что было бы лучше перебить всю УПА и «всех так называемых добровольцев, которые создают проблемы». Карл Михель, который сопровождал Гельмиха в этот раз, подумал, что ему удалось отговорить Варлимонта от этого, отметив, что было бы лучше, если бы их перебили в бою. Но после «Приказа о выжженной земле» от 7 сентября 1943 г. такая рекомендация имела бы смысл, если бы добровольцы сражались совсем на других фронтах. Спустя пять недель Гитлер решил перебросить всех волонтеров на западное побережье Европы, а также в Италию и на Балканы.

Даже вывод добровольцев не смог воспрепятствовать росту третьей силы на Украине, силы, которая в одно и то же время воевала и против России (Красной армии), и против Германии — точно так же, как это было в 1918 г. Питающей средой для этой третьей силы (более чем когда-либо) была Галиция, где администрация Ганса Франка все еще терпела контролируемые УПА группы в качестве противовеса польским группам Сопротивления. В Галиции бандеровцы существовали открыто, хотя их лидер Степан Бандера томился в концентрационном лагере Заксенхаузен. Когда германское отступление докатилось до Галиции, третья сила вышла на арену. В конце июля 1944 г., когда Львов оказался в руках русских (27 июля. — Ред.), там произошла драматическая череда событий, схожих с теми, что были при провозглашении независимости в июле 1941 г. Когда остатки XIV (автор перепутал XIII армейский корпус с 14-й дивизией СС «Галичина». — Ред.) германского армейского корпуса перебирались через Карпаты в Венгрию, с ними были 3 тыс. уцелевших из сформированной Гиммлером дивизии СС «Галичина». (Эта дивизия была почти полностью уничтожена под Бродами, как и другие дивизии XIII армейского корпуса немцев (всего было окружено до 8 дивизий врага). Из котла вырвалось около 500 галицийцев из 15 300, к которым присоединились 1200 человек из тыловых подразделений. Вместе с остальными жалкими остатками XIII АК они пробирались в Венгрию. — Ред.) Перевалы были в руках бандеровцев, отбиравших у немцев оружие, но не трогавших своих соотечественников. Это оружие предназначалось для использования в дальнейшем против любой оккупирующей Украину державы, будь то Германия, Советский Союз или Польша.

Эти последние из партизан определенно все еще были активны даже в сентябре 1947 г., когда поступили сообщения о том, что бывшие бандеровцы и члены дивизии СС «Галичина» перешли границу из Польши в Словакию (Чехословакию. — Ред.). Многие из этих беглецов добрались до Германии, где были интернированы в американской зоне. (Пересечь страну, занятую в то время Красной армией, смогли, быть может, единицы преступников. — Ред.) Очевидно, что они действовали по обе стороны советско-польской границы. С тех пор бандеровцы исчезли из скупых сводок новостей, поступавших из аннексированной Советами (на совести автора. — Ред.) Галиции. Было бы неразумным предполагать, что они исчезли из истории. Принимая во внимание повторное появление казачьих атаманов в 1942 г., скрывавшихся со времен Гражданской войны 1918–1921 гг., не следует забывать об этой особенной форме украинского индивидуализма, пережившего сталинское правление силы в 1930–1934 гг. и Эриха Коха в 1941–1943 гг.

Пока промосковские партизаны и антисоветские националисты спасали огромные участки Украины от действия «Приказа о выжженной земле», разногласия и отсутствие дисциплины среди немцев также вносили свой вклад. После месяцев деморализующих арьегардных боев и отступления легенде о прусской дисциплине были нанесены суровые удары. Рассказывают, что германские части, которым не хватило места при эвакуации из Крыма в мае 1944 г., будто бы открывали огонь по отплывающим кораблям, перед тем как сдаться русским. Были и румыны, управлявшие полосой Советского Союза — суверенной, независимой и не потревоженной этим армагеддоном. В ноябре 1943 г. румынская Одесса была сказочным местом, где без тревог жили немецкие дезертиры и где у черного рынка были клиенты как среди германских полевых командиров, так и среди советских партизан.

Во многих украинских городах немецкие солдаты грабили склады и сборные пункты, в течение последних двух лет служившие политике эксплуатации этой территории. Германские чиновники, отвечавшие за это, либо разбежались, либо были беспомощны в результате развала администрации в Ровно. С другой стороны, солдат не так активно отговаривали не брать того, что они были обязаны по службе уничтожить, если нельзя увезти. Это был последний урожай, рожденный приказом о юрисдикции «Барбароссы», который за подписью Кейтеля был разослан 14 мая 1941 г. и повторен в более поздние даты.

3 ноября 1943 г. советские войска начали свое мощное наступление на Киев, который пал 6-го. К 11-му здесь возник зловещий танковый клин, угрожавший двум последним Generalbezirk Коха: Волыни-Подолии и Житомиру. Сам город Житомир уже был в русских руках, но 20 ноября его отбила 4-я танковая армия в последнем германском контрнаступлении на Восточном фронте. Еще 5 недель фронт на Украине был действительно стабилен. (Уже 24 декабря Красная армия начала Житомирско-Бердичевскую наступательную операцию, 31 декабря 1944 г. снова взяла Житомир и 14 января 1944 г. вышла на подступы к Ровно. — Ред.) Когда кризис миновал, гебитскомиссар Житомира послал рапорт уже известному Эрнсту Ляйзеру. Он обвинял отступающие германские войска в грабежах домов и рабочих помещений немецких чиновников еще до того, как администрация их покинула. За девять дней советской оккупации (7 дней — Красная армия взяла город 13 ноября, оставила 20 ноября. — Ред.) грабежей в городе было немного, но они возобновились, когда немцы вернулись. Подобный рапорт пришел и из Коростышева, где нестроевые части разворовали склады с зерном и семенами. Здесь же 10 ноября посреди города украинское население имело удовольствие наблюдать, как германские солдаты грабили германский корпоративный склад — солдаты жуткого внешнего вида, нагруженные поросятами и гусями, как герои Тридцатилетней войны 1618–1648 гг. В Казатине гебитскомиссар был вынужден под дулом пистолета сдать зернохранилище ефрейтору.

В этих сценах анархии «Приказ о выжженной земле» потерпел неудачу, но у Розенберга все же было исправительное средство по его вкусу. Надо было освободить чиновников экономического штаба «Восток» от двойного контроля со стороны Геринга и вермахта и подчинить их своему собственному министерству. В тот день, когда Житомир был отбит, Розенберг послал Кернеру в экономический штаб «Восток» подробный меморандум. В декабре, когда вермахт отчетливо показывал, что отступление вовсе не лишит его своей доли в грабеже, Розенберг составил второй меморандум. Наконец, 24 января 1944 г. он пишет Герингу лично, требуя ликвидировать экономический штаб «Восток». Геринг дождался падения Ровно (2 февраля. — Ред.), а потому смог ответить 14 февраля в негативном ключе. Геринг сообщил Розенбергу, что конференция по будущей экономической администрации должна быть отложена, так как сейчас «рейхскомиссариат Украина» почти полностью находится под военным управлением. Геринг мог бы при этом уточнить, что военное управление осуществляется Красной армией.

Несломленный Розенберг перенес свои притязания с Украины на Белоруссию, где некоторые осколки гражданского управления сохранялись до июня 1944 г. В течение марта и апреля шла переписка, и Геринг не хотел уступать, а Розенберг был бессилен, несмотря на сильного человека из СС у себя в команде. Соответственно, германское управление на оккупированных территориях Советского Союза приказало долго жить в тот момент, когда Розенберг ввязался в еще одну бессмысленную схватку за главенство, на этот раз с Герингом вместо Эрика Коха, который уже много месяцев назад вернулся в Кенигсберг.

Заключительные приключения Коха должны завершить историю этой эпической ссоры, несмотря на то что они происходили далеко от Украины. 18 июля 1944 г., то есть за два дня до заговора с целью убийства Гитлера, Кох был в Вольфшанце, докладывая о своих планах обороны Восточной Пруссии, чьей границы русские уже достигли в одной точке (к довоенным границам Восточной Пруссии советские войска вышли только в августе 1944 г. — Ред.). Когда фельдмаршал Модель раскритиковал этот план как дилетантский, Гитлер выступил в защиту Коха, принадлежавшего к той неизмеримо малой группе лиц, которым фюрер еще доверял. Как комиссар обороны Восточной Пруссии, Кох вербовал свою собственную внутреннюю гвардию рекрутов. Это была модель будущего фольксштурма, но в то же время такой источник головной боли, что преемник Моделя генерал Ганс Рейнгардт жаловался на то, что Кох заворачивает поезда с боеприпасами группы армий «Центр» для нужд своей собственной «армии».

Настолько велик был кредит доверия Коху у Гитлера, что в дополнение к обороне Восточной Пруссии ему был дан еще один рейхскомиссариат. 8 сентября 1944 г. Кох разослал телетайпом сообщение, гласившее, что Гитлер доверил ему использование местных ресурсов в частях рейхскомиссариата «Остланд», еще занятых войсками группы армий «Центр». Коху предстояло особо позаботиться о конфискации экономических ресурсов, и для этой цели все германские административные органы были подчинены ему. Это был приказ об эвакуации, ибо в середине июля 1944 г. русские просто раскололи фронт, выйдя к морю к западу от Риги. (К морю (Рижский залив) советские войска вышли 31 июля, но затем немцам удалось восстановить сухопутный коридор. — Ред.) Дни Остланда были сочтены, но риторика Коха оставалась прежней. Утверждают, что он заявил, что ликвидирует всякого «остидиота», который попытается вести переговоры с латышами, литовцами и эстонцами как с независимыми нациями. Он введет «испытанные и проверенные методы работы рейхскомиссариата на Украине».

Но Кох этого не сделал. Через неделю после его назначения советские войска вновь перешли в наступление, и к началу октября вся Эстония была им отдана вместе с большей частью Латвии. Рига и Курляндия остались в кольце окружения далеко позади Русского фронта, который протягивался от устья Немана и далее на юг вдоль границы Восточной Пруссии. К концу месяца потеря Риги (взята Красной армией 15 октября. — Ред.) сократила мешок в размерах до района у порта Лиепая (Курляндская группировка немцев оборонялась до конца войны на фронте от Лиепаи до Тукумса. — Ред.), на защите которого Гитлер настаивал вплоть до капитуляции Германии из-за его якобы огромной важности как базы для подводных лодок (здесь автор, как водится, придумал. — Ред.). Что касается Коха, он никогда не бывал и рядом с Остландом. С начала ноября, когда русские укрепились в его собственном гау Восточной Пруссии, даже Кенигсберг находился слишком близко от линии фронта, и Кох держался как можно ближе к отелю «Адлон» в Берлине. (В Берлине, возможно, было опаснее — из-за постоянных бомбардировок союзной авиации. — Ред.) В конце января, когда Кенигсберг был уже отрезан от рейха, Кох устроил свой штаб в Пиллау на Балтике, дав клятву Гитлеру, что будет защищать Восточную Пруссию, если понадобится, с одним фольксштурмом. Кох открыто обвинял командующих армиями Хоссбаха и Рейнгардта в заговоре с целью сдачи западным союзникам. И он посодействовал падению этих генералов и сделает то же самое с каждым, кто отдаст хотя бы метр Восточной Пруссии.

9 апреля капитулировал генерал Лаш. (В ходе Кенигсбергской операции 6–9 апреля советские войска (130 тыс., но превосходящие немцев в технике) вышли 9 апреля в центр города. Командир гарнизона Кенигсберга Лаш, потерявший за эти дни 42 тыс. своих только убитыми, приказал еще живым 92 тыс. сложить оружие. — Ред.) И Кенигсберг Иммануила Канта начал свою историю в качестве русского города Калининграда — унылой агломерации, которую не рекомендуется посещать туристам — искателям приключений даже журналистами воскресных газет, охотящимися за сенсациями. Во время предсмертной агонии Кенигсберга Коха не было даже рядом, но он послал Гитлеру еще одну телеграмму, заявляя, что Лаш воспользовался его кратковременным отсутствием, чтобы совершить акт предательства. Кох снова повидал Гитлера в его бункере и отбыл в Пиллау, проливая обильные слезы и клянясь защищать свой объект до конца. 23 апреля Пиллау уже горел, а русские приближались (Пиллау пал 25 апреля. — Ред.). Для отъезда Эриха Коха, его персонала и вывоза личного имущества понадобился целый ледокол (шхуна ледокольного класса. — Ред.) Ostpreussen. Ostpreussen плыл по Балтике восемь дней, пока на траверзе Копенгагена Кох не узнал о смерти Гитлера. Понимая, что теперь его никто не защитит, он проник на берег во Фленсбурге, вооруженный фальшивыми документами на имя майора Рольфа Бергера. Под этим именем Кох провел почти год в лагере для беженцев из Восточной Пруссии в Зедеберге, Шлезвиг. Он отрастил усы огромных размеров и проходил как лишившийся собственности землевладелец из Гумбиннена. Вынырнул он в начале 1946 г., чтобы устроиться в Хааземор в 27 км от Гамбурга. Кох работал поденщиком, снимал комнату в коттедже, а на заднем дворе держал домашнюю птицу для черного рынка.

Кох нарушал камуфляж, который был почти невероятным, чтобы присутствовать на местных собраниях беженцев из Восточной Пруссии, где, как Рольф Бергер, он рассказывал о том, что с Эриком Кохом попал под бомбежку и был потоплен русскими, считая, что таким образом удостоверяет смерть личности, которую все беженцы явно проклинали. Но однажды в 1949 г. один армейский офицер из Кенигсберга заговорил с ним, пристально вглядываясь. Этот офицер когда-то попросил у Коха разрешения эвакуировать свою жену и дочь. На эту просьбу, как и на все ей подобные, последовал отказ, и женщина пропала без следа. Через несколько дней после этой встречи Кох был в руках гамбургской полиции.

Британские оккупационные власти намеревались передать Коха германскому правосудию. Когда польское правительство потребовало экстрадиции Коха, было отмечено, что по статуту союзнического контроля истек срок давности. 8 июня советский журнал «Новое время» возмущенно потребовал суда над Кохом в Советском Союзе. Но за статьей требования об экстрадиции не последовало. Тут загадочного было меньше, чем казалось. В Москве не имели ничего против того, как обращался Кох с украинскими националистами, но было много причин для того, чтобы не предавать гласности сведения о жертвах Коха.

Поляки продолжали настаивать на своем требовании. Когда успех уже был в пределах досягаемости, обреченный человек начал бесполезную голодовку в тюрьме Дюссельдорфа. В феврале 1950 г. Коха переправили самолетом в Варшаву, и тут начался пробел в жизни Коха длиной почти в девять лет. В первые месяцы своего заключения в тюрьме Мокотов он составил «политический набросок» своей жизни, который собирался зачитать на процессе. Это породило в Западной Германии слух, что его выпустили, чтобы он написал книгу с обвинениями государственных деятелей союзников. Были еще два других слуха: в марте 1952 г. о том, что его экстрадировали в Советский Союз, а в сентябре 1956 г. — что поляки сняли свои обвинения и отправили его в Западную Германию. Никаких официальных сообщений об одиночном узнике Мокотова не появлялось до начала 1957 г., когда процесс над Эриком Кохом был назначен на 28 января. Но он был отложен на неопределенный срок по причине состояния здоровья Коха.

Когда в конце сентября 1958 г. Кох предстал перед своими обвинителями, началась новая полоса в его жизни, не имевшая ничего общего с известной нам карьерой рейхско-миссара Украины. Обвинение ограничивалось правлением Коха в Generalbezirk Белостока и включенных в него польских районов. В этой части старой Польши неслыханные и неописуемые вещи творились под личиной этнических чисток и контрпартизанской борьбы. То, что тогда были умерщвлены 7200 поляков и 21 тыс. евреев, вероятно, не преувеличение. Но Кох в акции СС такого рода не вмешивался. После нескольких недель до мелочей справедливого и открытого процесса стало очевидно, что ни тома доказательств, ни цепочки свидетелей не могут установить меру ответственности Коха. Суд стал театральный действом, причем прекрасно поставленным, чтобы показать Западу, что польское правосудие в Польше Гомулки (1-й секретарь ЦК правящей тогда в Польше ПОРП в 1956–1970 гг. — Ред.) избавилось от сталинизма. И хотя в марте 1959 г. Коху был вынесен смертный приговор, было не похоже, что его приведут в исполнение.

Еще более театральным было последнее появление на публике изнуренного, преждевременно постаревшего гаулейтера — умирающего в шестьдесят девять лет человека (Кох умер в 1986 г., дожив до 90 лет. — Ред.). Его фотографировали, когда его несли под руки крепкие, сильные полицейские, и он лихорадочно переводил взгляды на изящных польских медсестер, которые ухаживали за ним на скамье подсудимых. Следы. Мало осталось в нем от тех качеств, что когда-то поражали Гитлера и Геринга, и все же они были очевидны даже сейчас. Но загадка осталась.

Эта глава касается двух общностей людей, которые приказами Гитлера были исключены из рамок закона еще до того, как началась война: противников (активных. — Ред.) немецкой оккупации и евреев. После военнопленных это были самые большие группы, которых затронула угроза Гитлера «оставить суды дома». Обращение с ними не менялось никогда: они были вне закона с самого начала и до самого конца.

К настоящему времени вопрос партизанского движения оказался слишком обширным и запутанным, чтобы можно было опереться на точные изыскания военных историков, хотя на эту тему существует объемная советская патриотическая литература. В России когда-нибудь может появиться монументальная исследовательская работа, ибо этот аспект «патриотической войны», несмотря на его неописуемый ужас, должен оставаться для русских самым популярным и романтическим. А до тех пор необходимо собирать частицы и кусочки, из которых нелегко можно будет сделать общий вывод.

Хотя к партизанам относились так же, как к евреям, немецкая позиция в их отношении была менее простой и менее решительной. Никогда не было споров, как надо относиться к евреям. Поначалу чиновники гражданской администрации задавались вопросом, применимы ли «экономические соображения» в истреблении источника квалифицированной рабочей силы. (Здесь как раз не было особой остроты. Евреи при советской власти были заняты в основном в сфере управления (партийные, советские и карательные органы), в сфере советской торговли, а также, меньше, присутствовали в составе инженерно-технической и научной интеллигенции. То есть в областях, которые оккупантам были совершенно не нужны. Немцам были необходимы рабочие на тяжелых работах — в сельском хозяйстве, на шахтах, в металлургии и т. п., а также обслуга и прислуга. — Ред.) И получали отрывистый ответ, и это в целом было все. По вопросу о партизанах, однако, шел непрерывный конфликт. В то время как ликвидация евреев проходила без сбоев, ликвидация партизан означала дорогостоящие операции и часто ликвидацию не тех людей. В таком состоянии дел каждая участвующая сторона обвиняла другую, так что возникла даже школа мысли, считавшая, что партизанское движение создал один Гитлер.

Эта тема извращена как немцами, так и русскими. Русские проявляют склонность к недооценке чисто физических (природных) проблем, которые обрекли немцев на неудачу. Они утверждают, что удивительный приход в себя Красной армии в зимы 1941/42 и 1942/43 гг. не был результатом этих физических напастей, а возник благодаря патриотизму советского народа, особенно той его части, которая была поглощена немецкими завоеваниями. С немецкой стороны наблюдается предрасположенность, о которой я говорил во введении, рассматривать партизанскую войну так, как будто это был продукт грубости и невежества оккупационных методов Гитлера; тенденция рассматривать это как дополнительную и необязательную опасность, которой можно было бы избежать, если бы было уделено должное внимание антикоммунистической склонности русского народа. Таков был тезис гитлеровских чиновников-диссидентов вроде Шенкендорфа и Брайтигама, которые часто писали докладные записки, связывая вспышки партизанской активности с той или иной кампанией «охоты за рабами» или по сбору зерна.

Связь, конечно, неоспорима. Но даже если бы германская оккупация являлась монументом либерального поведения, все равно партизанская война была бы, и она возрастала бы по жестокости по мере того, как немецкие перспективы победы таяли. Физическая суть этой территории войны — потому что фронтом партизанское движение вряд ли можно называть — сделала войну позади немецких рубежей неизбежной. И сосредоточение партизанских баз не было ни в какой мере связано с теми территориями, где немецкое правление было наихудшим. В равнинной, лишенной лесов Южной и Восточной Украине, где население должно было бы больше всего жаловаться на облавы на «рабов» и на конфискации, партизанское движение добивалось очень малых результатов вплоть до германского отступления в конце 1943 г. С другой стороны, партизаны были сильнее всего в диких, малонаселенных районах, которые немцы вообще по-настоящему никогда не оккупировали. Партизанская война, разлетаясь из свободных от оккупантов районов, процветала повсюду на злоупотреблениях немецкого правления, но в основном это был продукт анархии, которая воцарилась после того, как ушел слишком детальный и сложно устроенный советский государственный аппарат. Петер Клейст утверждает, что однажды сказал Мартину Борману в лицо, как мало тот понимает «недочеловека». У русских людей за плечами — великолепная традиция бунта. Они — наследники Стеньки Разина, Мазепы и Пугачева. В этом смысле похвальба Клейста, что первые партизаны были антисталинцами, не является притянутой за уши. Там, где были нерусские традиции самоуправления, как в Эстонии, партизаны начали действовать только в самом конце войны. Здесь население до самого конца надеялось на восстановление германцами полного самоуправления.

Партизанская война прежде всего ассоциируется с Белоруссией и тыловыми районами за линией фронта группы армий «Центр». Здесь в июле 1943 г. партизанское движение, быть может, оказалось решающим фактором в срыве последней немецкой попытки предпринять генеральное наступление. (Преувеличение, хотя партизаны и сыграли свою роль. Германская группировка, наступавшая на северном участке Курской дуги, была слабее южной группировки и была успешно отражена. — Ред.) «Может быть», скорее чем «было», потому что среди германских военных историков, в отличие от авторов анализа политических событий, партизаны никогда не считались решающим фактором, а рассматривались самое большее как неизбежное неудобство. В июле 1943 г. ситуация на участке фронта группы армий «Центр» была не менее невероятной. Партизаны обладали мощью нескольких дивизий и во многих случаях снаряжением и профессиональным командованием первоклассных войск. Кроме того, в каждом, даже маленьком городе была своя подпольная партизанская группа, которая создавалась бывшими партийными работниками в подполье, подпольное диверсионное движение. А партизанские отряды перемещались почти в открытую и контролировали свою собственную территорию.

Боевая авиация, существующая в тылу вражеского фронта, — феномен, который во Второй мировой войне не ограничивался только русским фронтом, но скорее Россия более, нежели Бирма или Балканы, была ее классической почвой. Советское Верховное главнокомандование поддерживало тесные контакты с любого рода партизанскими группами. Это могла быть горстка молодых людей, которые ушли в леса, чтобы не попасть в списки для депортации на работы в Германии, или группа отборных воздушных десантников регулярной армии. Отряд мог вооружиться самодельными бутылками с зажигательной смесью или мог иметь аэродром, радиостанцию и даже пушки и танки. Партизанский отряд мог включать в себя выдающихся местных деятелей, которые создавали местные органы власти, иногда провозглашая себя правомочной частью Советского Союза. Партизанский командир может, как это было в случае знаменитого Сидора Ковпака, повести за собой вырастающий до огромных размеров отряд в поход длиной свыше тысячи километров по оккупированной немцами территории. (Партизанские соединения С. А. Ковпака за 26 месяцев борьбы прошли с боями по тылам врага более 10 тыс. км через территорию 18 областей Украины, Белоруссии и РСФСР, истребив тысячи немцев и их пособников, пустив под откос 62 эшелона, взорвав 256 мостов, уничтожив 96 складов, 500 автомашин, 20 танков и бронемашин. — Ред.)

Далеко не отличаясь лояльностью к правящей партии, партизанские движения, как правило, процветали там, где население всегда противостояло любой власти, в местах, где уйти в леса было старой установившейся традицией и естественным ответом на несправедливые условия существования. Импульсы Робин Гуда и страстного коммуниста совсем не были идентичными явлениями. В лесах к югу от Брянска, в одном из самых худших партизанских районов, живописная привычка грабить экспрессы Москва — Киев уходила корнями еще в царские времена. В таких местах советское Верховное главнокомандование использовало скорее народную любовь к бандитизму, чем какую-либо привязанность к коммунизму (как правило, во главе отрядов находились партийные, хозяйственные и советские руководители. А также переброшенные из-за линии фронта профессионалы и офицеры-окруженцы. — Ред.). С этой формой партизанской борьбы к оседлому городскому жителю симпатии не проявлялись. И все-таки многие небольшие поселения были в германской оккупационной зоне немцами уступлены партизанам, потому что жителям леса было легче оккупировать их, чем для немцев — защищать. Между насилием и грабежами обоих оккупантов было мало разницы. (Автор снова сочиняет, путая карательные акции партизан против пособников оккупантов с оккупационным режимом. — Ред.)

Это была поистине необычная война. На немецкой стороне меньшее число германских солдат удерживало фронт, более чем в два раза превышающий по длине русский фронт, каким он был в Первую мировую войну, когда разведчики противника не могли пересечь вражеский фронт, не пробравшись через окопы и колючую проволоку или не выдав свое присутствие вражеским часовым. Часто фронт был воображаемой линией вроде экватора (автор преувеличивает. В основном фронт был сплошным. — Ред.). Были такие времена зимой, когда немцы не могли держать войска на открытом воздухе, когда передовые позиции состояли из деревянных вагончиков или изб, многие располагались через километры друг от друга, в которых солдаты безнадежно скапливались вместе, чтобы не замерзнуть до смерти. Были времена, когда захваченную деревню занимать было нельзя, потому что отступающий враг разнес печи на куски.

Почему же тогда не было никакого партизанского движения в тылу у советских войск, организованного немцами? Полное и постоянное отсутствие этого предполагает, что, даже если бы советские партизаны опирались на терроризм, у них было что-то такое, чего не было у немцев. Можно предположить, что патриотизм населения значил больше, чем немцы были согласны это признать.

Однако истина не так проста; этот вопрос никогда не подвергался проверке. Даже в победоносное лето 1942 г. у немцев не было людских резервов и превосходства в воздухе (превосходство в воздухе было, и диверсанты сбрасывались пачками, но, как правило, большей частью шли сдаваться. — Ред.), необходимых для начала партизанских операций за Доном и Волгой. Скоро немцы стали испытывать такую нехватку самолетов, что весной 1943 г. советские летчики снабжали партизан практически без помех. А после Сталинграда время для немецких партизанских операций прошло. Вера в то, что главные силы твоих товарищей на подходе, — необходимое условие успешной партизанской войны. По этой причине призыв Сталина к гражданскому населению продолжать войну позади германского фронта, с которым он обратился 3 июля 1941 г., нашел немедленный отклик. Ответ пришел, когда Красная армия начала зимнее наступление и отвоевала у немцев некоторые оккупированные территории страны.

Этот ответ со стороны групп неимущих и не занятых делом молодых людей стал смертным приговором многим тысячам крестьянских семей, добывавших на земле свое нищенское пропитание. Такие крестьяне могли сделать выбор и получить от немцев оружие для защиты своего урожая от партизан, либо они могли получить оружие у партизан и в некоторых случаях — даже зерно для посева. В любом случае они рисковали расстрелом, когда территория переходила из рук в руки. Крестьяне, верившие, что выигрывают от германской деколлективизации, у советской власти были на плохом счету. Даже когда немецкое отступление было в полном разгаре, войска уводили с собой порабощенное и обездоленное население — ведь спрятаться и оставаться в деревне означало накликать на себя осуждение как на бывшего коллаборациониста. (Уходить с немцами никто не хотел. Кроме тех, кто запятнал себя сотрудничеством с оккупантами. — Ред.)

К таким реальным последствиям партизанской войны германское Верховное командование не было готово, и для борьбы с ними в наличии оно не могло предложить ничего, кроме временных средств, паллиативов. Приказ о юрисдикции «Барбароссы» (фактически позволявший совершать любые преступления в отношении жителей захваченных территорий. — Ред.) предвидел организованное сопротивление на оккупированных территориях, но положения данного документа предполагают, что Гитлер рассматривал это скорее как проблему местной администрации, чем генеральной стратегии. Неограниченная власть, которую этот приказ давал полевым офицерам, и отказ от юридических процедур даже самого простого рода оставались, однако, базовым кодексом для партизанской войны вплоть до самого конца. Гитлер открыто признавал, что доволен тем, что Сталин в своем выступлении 3 июля 1941 г. призвал к партизанской войне и тактике выжженной земли, борьбе каждого советского гражданина изо всех сил. «Русские, — заявил Гитлер через две недели после этого, — сейчас приказали вести партизанскую войну в нашем тылу. Эта партизанская война дает нам некоторое преимущество; она позволяет нам уничтожить каждого, кто против нас». После этого ссылки Гитлера на партизанскую войну были редки; он уже не жаловался чрезмерно, потому что такая война была частью войны, за которую он сам выступал (т. е. войны на уничтожение. — Ред.). Но в своих поездках на оккупированную територию, как, например, во время визита в Смоленск 13 марта 1943 г., Гитлер принимал величайшие меры предосторожности, чтобы его собственная персона была надлежащим образом защищена.

Первая значительная вспышка партизанской активности наблюдалась в особенно малонаселенной лесной местности к югу от Ленинграда. Группа тайной полиции, приданной 4-й танковой группе Гепнера, доложила 29 сентября 1941 г., что к северу от Пскова появились партизаны, и уже обрела очертания знакомая схема сожженных деревень и массовых расстрелов. Вряд ли стоит напоминать, что во всех таких случаях командующий армией осуществлял полный оперативный контроль.

Кейтель уже усилил приказ о юрисдикции «Барбароссы» 16 сентября, приказав казнить от пятидесяти до ста коммунистов за каждого убитого германского солдата. «Необходимо подозревать коммунистические источники, независимо от индивидуальных обстоятельств». Формулировка этого обвиняющего приказа подразумевает, что ожидались только изолированные нападения, но скоро понадобились более детально разработанные меры. К концу года наибольшая часть ликвидационной эйнзацгруппы A была переключена с ликвидации евреев республик Прибалтики на борьбу с партизанами на Ленинградском фронте. 26 марта 1942 г. командир группы Франц Шталекер был убит партизанами рядом с его собственным штабом в Красногвардейске (Гатчина), но тем не менее перед этим он послал рапорт Гейдриху, в котором сообщал о ликвидации 221 тыс. евреев (по другим данным, 249 420. — Ред.). Как и другие командиры ликвидационных групп, Шталекер, который был немцем, родившимся в России, являлся прежде всего политиком и, в некотором роде, «интеллектуальным сортом» палача. Как бывший командующий ЗиПо (полиция безопасности) и СД в протекторате Чехия и Моравия, а затем Норвегии, он когда-то питал склонность к работе в министерстве иностранных дел (он там некоторое время и работал), и Риббентроп намечал его в свой «Русский комитет».

Классическое место для ведения партизанской деятельности — брянские леса, которые лежат позади германского сектора, обращенного к Москве, почти не имели значения до декабря 1941 г., когда немцы отошли со своих передовых позиций у Тулы и Орла. Это был слишком крупный объект, чтобы вермахт стал применять там бесцеремонные методы коммандос тайной полиции. Там был элемент творческого обращения, когда к делу приступили солдатские политики группы армий «Центр». План состоял в том, чтобы ограничить партизанские силы надежной милицией, навербованной из советских военнопленных. Был сформирован казачий батальон и создан прогерманский район с русским самоуправлением на границе брянских лесов — так называемым «правительством республики Локоть» Бронислава Каминского. Эти меры, описанные в 10-й главе, привели к значительно более существенному развитию Русской освободительной армии (РОА), но для сокрушения партизан были неэффективными. Было решено использовать венгерские войска, которые для вооруженной борьбы на переднем крае считались второсортным материалом. И все же в мае 1942 г. Гитлер объявил, что венгры бесполезны для партизанской войны. В том же месяце Геббельс сделал запись в своем «Дневнике», где рассказал историю, обычную для последующих двух лет:

«19 мая 1942 г. Партизаны взорвали железнодорожные рельсы на фронте группы армий „Центр“ между Брянском и Рославлем в пяти местах — еще одно подтверждение их крайне неприятной деятельности. К югу от этого участка венгерские формирования воюют, сталкиваясь с большими трудностями. Им сейчас необходимо захватывать одну деревню за другой и умиротворять их — это пока еще не проявило себя полностью как конструктивный процесс. Потому что когда венгры докладывают, что восстановили порядок в какой-то деревне, это обычно означает, что в ней не осталось ни одного жителя. В результате мы не найдем никого в этих районах, кто занимался бы сельским хозяйством».

В противоположность безлюдным территориям вдоль бывшей советской границы 1939 г., которые немцы систематически опустошали в 1942–1943 гг., чтобы там уже невозможно было жить, брянские леса и соседние леса так и не были очищены от партизан методами, которые описывал Геббельс. Фронт находился слишком близко, а связь с Красной армией была слишком крепкой. Хотя немецкие войска на передовой никогда не бывали на слишком большом отдалении, их редко можно было выделить для борьбы с партизанами.

В сотнях километров за линией германского Восточного фронта и более партизанская деятельность происходила в значительном масштабе, что усугублялось также тем, что немцы здесь практически не располагали никакими обученными войсками. Им приходилось полагаться на полицейские формирования наемников — крайне неполноценный материал, состоявший в основном из латышей и литовцев (больше — эстонцев. — Ред.), которые были слишком неуправляемыми, и украинцев, чья верность была слишком сомнительна.

Во время боев в окружении в первые месяцы войны многим группам бойцов Красной армии удавалось не попасть в плен и тем самым вырваться из лап медленной и мучительной смерти в лагерях для военнопленных. Поначалу первой заботой таких групп было пропитание, но мародерские налеты (на совести автора. — Ред.) привели к нападениям на немцев, а зимой 1941 г. были установлены контакты с Москвой, и эти нападения стали координированными. Гражданский район генералкомиссариата Белоруссии подвергался таким нападениям более всего. В самом Минске, столице генералкомиссариата, был раскрыт заговор, предусматривавший убийство генерального комиссара и отравление системы водоснабжения. В конце февраля 1942 г. был казнен минский руководитель партизанского подполья Столяревич, но партизанская война здесь приобрела законченную форму. Если несколько отрядов могли соединиться, связаться с центром и получить оружие, они могли учредить свой освобожденный район. Так, в конце апреля 1942 г. было упоминание о «партизанской республике» в Усакино, к юго-западу от Минска, возле старой (до 1939 г.) пограничной железнодорожной станции Негорелое, чьи великолепные залы ожидания с золотыми надписями когда-то были так знакомы туристам.

Чтобы сократить в размерах эту цитадель партизан, из Кракова был доставлен батальон немецких уголовников, мягко называвшихся «браконьерами». Он уже имел жуткую славу в полку СС под командой Дирлевангера, пользовался в главном управлении СС покровительством Готтлоба Бергера и привлекал интерес как Гитлера, так и Геринга. Специализацией Оскара Дирлевангера — отбывшего тюремное заключение преступника (два года тюрьмы за попытку изнасилования), ставшего генерал-майором (автор ошибается — Дирлевангер дослужился до звания оберфюрера СС — промежуточное между армейскими (соответствующими эсэсовским) званиями подполковник и полковник. — Ред.), — было заставлять женщин и детей, оставшихся в деревнях, идти через минные поля, которые прикрывали партизанские убежища. Таким путем Дирлевангер усовершенствовал стандартную практику вермахта, использовавшего для данной цели советских военнопленных, держа их под прицелами винтовок и следя, чтобы они целиком наступали на землю.

Весной 1942 г. эта война достигла стандартов варварства с обеих сторон, напоминая Тридцатилетнюю войну (1618–1648) и шуанов в Вандее (1793–1803), с тем отличием, что масштабы были во много раз больше. Только в близких к линии фронта районах делались какие-то попытки сдержать этот наплыв ужаса. В мае 1942 г., например, Готхард Гейнрици (Хейнрици), командующий 4-й армией, уговорил фон Клюге держать части тайной полиции за пределами зоны боевых действий группы армий «Центр». Гейнрици также не стал выполнять приказ о юрисдикции «Барбароссы», отказавшись передать захваченных в плен партизан в СД. Генерал Ганс Реттигер, начальник штаба у Гейнрици, добился, благодаря этим методам, некоторого успеха. В марте 1943 г. 4-я армия должна была оставить район Вязьмы, самый близкий к Москве выступ фронта, но в то же время она смогла ликвидировать партизанский отряд, который многие месяцы представлял собой второй фронт. Это было частично достигнуто через призывы по радио к женщинам «вернуть своих мужей из лесов».

Но было бы ошибочным делать вывод, что истребление населения и сожжение деревень происходили лишь тогда, когда боевыми действиями командовали люди СС или там, где использовались части СД. В тыловых районах, в отличие от районов гражданского управления, эти командиры и части находились под строгим контролем командующего тыловым районом вермахта. Некоторые депеши по анти-партизанской войне, которые были представлены на Нюрнбергском процессе над ОКВ, абсолютно не отличаются по своему хладнокровному, вызывающему ужас содержанию от донесений эйнзацгрупп, которые передавались СД для Гейдриха. Только в районе гражданского управления приказ о юрисдикции «Барбароссы» работал по-другому, а высшие руководители СС и полиции (HSSPF) могли запросить помощь вермахта. Даже тогда существовала договоренность о волевом совместном решении Гиммлера и Верховного командования: командующий, имеющий в данном конкретном месте наибольшее количество войск, будь то командир СС или офицер вермахта, должен взять на себя проведение операции.

Результатом стал административный хаос, особенно в Белоруссии. Германское наступление в сторону Кавказа (и Сталинграда. — Ред.), начавшееся в конце июня 1942 г., обескровило войска тыловых районов. В то самое время, когда немцы уже посматривали на Каспийское море (туда выходили разведывательные подразделения. — Ред.) и устанавливали флаги со свастикой на обеих вершинах Эльбруса (21 августа 1942 г. — Ред.), они утратили контроль над сектором, где русские явно находились в обороне. На совещании высокого уровня 6 августа у Геринга по вопросу производства продовольствия рейхскомиссар Лозе заявил, что в текущем году партизаны наверняка не дадут вывезти половину урожая в Белоруссии. «Я взываю о помощи уже четыре месяца». Геринг сказал, что знает Лозе давно и что у Лозе очень живое воображение. «Я никогда ничего не воображаю!» — возмущенно закричал Лозе в ответ.

Но что-то делать было надо. Стало необходимым создать единое антипартизанское командование с властью, превышающей региональную. И тем не менее последовавшее указание Гитлера по контрпартизанской войне, Директива № 46, разосланная Кейтелем двенадцать дней спустя, лишь повторно подтверждало и определяло старые раздельные зоны компетенции. Здравый смысл требовал передачи единого контроля в руки Генерального штаба сухопутных войск. Однако Гитлер желал иной формы объединения. Частично потому, что считал, что армейское командование отличается излишней мягкостью, и частично потому, что нуждался на этой позиции в какой-нибудь выдающейся партийной личности, но Гитлер расширил полномочия Гиммлера на ведение антипартизанской войны. Как и Сталин, Гитлер полагал, что вопросы безопасности позади линии фронта касаются полиции, а не военных.

Не предполагалось, что Гиммлер возьмет лично на себя командование операциями, хотя в летние месяцы он держал полевой штаб возле Житомира и получал боевые донесения. Своим заместителем Гиммлер назначил одного генерала СС. По своему собственному признанию, фон дем Бах-Зелевски добровольно предложил свои услуги, и его письмо Гиммлеру датируется весьма вскоре после выхода Директивы № 46. Его заявление получило поддержку командира вермахта, под чьим началом он служил, фон Шенкендорфа из тылового района группы армий «Центр».

Бах-Зелевски был противоречивой фигурой. В своих многочисленных показаниях в Нюрнберге он утверждает, что был «другом евреев» и «добрым ангелом» Гиммлера и постоянно стремился сделать условия ведения антипартизанской войны гуманными. Его обвиняли и в наличии славянской крови (это не являлось преступлением — многие в германском генералитете (и вообще в прусском, и не только, дворянстве) имели славянские корни. — Ред.), и в еврейских связях через брак, и к тому же Бах-Зелевски заявлял, что Гитлер держал на него досье. Таков его автопортрет, но в нескольких нацистских мемуарах, в частности написанных Петером Клейстом, Отто Скорцени, Рудольфом Раном и Вальтером Шелленбергом, он осуждается как жестокий полицейский, ответственный за все немыслимые ошибки, и плохой командир своих войск. То, что его ненавидели и свои же, видно из того факта, что Бах-Зелевски был в Нюрнберге свидетелем обвинения, где Геринг заорал на него: «Schweinehund!» (свинья, подлец. — Пер.), и что он избежал собственного суда и наказания, давая показания на других военных процессах, даже отправляясь в Польшу с полным иммунитетом для дачи показаний против бывшего губернатора Варшавы Альберта Фишера. Самому Бах-Зелевски необходимо предъявить счет за то, что война против партизан достигла своей самой жестокой стадии именно после его назначения начальником антипартизанских формирований 23 октября 1942 г. Не раз Гитлер хвалил Бах-Зелевски, и он, похоже, несмотря на свои злобные рассказы о Гиммлере, своими многими выгодными должностями обязан как раз благосклонности Гиммлера. Примечательно, что, в то время как к Бах-Зелевски шли самые жуткие доклады об антипартизанских операциях, от которых волосы поднимались дыбом, не сохранилось ни одного, на котором было бы зафиксировано его неодобрение.

Еще один факт, подтверждающий дикую жестокость контрпартизанской войны, — неуместное вмешательство Геринга, возмущенного отпором, который он получил от Лозе на совещании по производству продовольствия. 24 сентября Геринг запросил министерство юстиции, можно ли увеличить численность полка Дирлевангера направлением туда осужденных уголовников. 27 октября, вскоре после назначения Бах-Зелевски, у Геринга уже был готов план, который он направил Кейтелю. Геринг предлагал вывезти весь скот и продовольственные запасы из «умиротворенных» партизанских районов, а облавами согнать всех уцелевших обитателей в лагеря, в которых взрослые будут отделены от детей и отправлены в Германию на работу.

На практике же это означало, что полицейские войска убивали подряд всех сельских жителей, не исключая детей, чтобы избавиться от хлопот по их перевозке или присмотру за ними. Тем не менее Геринг был очень доволен своим планом, описывая его Муссолини во время своего государственного визита и приема в Палаццо Венеция в Риме. Для Муссолини, который находил реалии германской войны неизменно отвратительными, Геринг следующим образом обрисовал практику антипартизанской борьбы:

«…Все мужское население деревни выстраивают по одну сторону, а женщин — по другую. Женщинам объявляют, что мужчин расстреляют, если они не укажут на тех людей, которые не из их деревни. Чтобы спасти своих мужчин, женщины всегда указывают на тех, кто не живет здесь. Германия обнаружила, что, вообще-то говоря, не очень легко заставить солдат осуществлять такие меры. Члены партии справляются с этой задачей намного более сурово и эффективно».

План Геринга был официально принят, но, как обычно, Альфред Йодль проявил большую осторожность, чем Кейтель, в плане введения в действие аномальных мер. Например, 1 ноября он издал приказ, запрещающий сжигание деревень в качестве карательной меры. Столкнувшись с замечанием Гитлера на совещании штаба в Дюссельдорфе 1 декабря, Йодль заявил, что даже Гиммлер сомневается в уместности карательных действий, если они принимаются «после боя». Такие действия могут вынудить все население уйти к партизанам. Как обычно делая вид, что не ухватил сути, Гитлер возразил, что нельзя связывать солдату руки во время боя. «Бедняга не может думать об этом. Он сражается за свою жизнь, за само свое существование». В своей грубоватой, неуважительной манере Йодль попробовал вернуться к сути дела. «Мой фюрер, то, что солдаты делают в бою, в эту инструкцию не входит вообще. Насколько это касается меня, вы можете их четвертовать или повесить вверх ногами».

К несчастью для Альфреда Йодля, из 200 тыс. страниц протоколов штабных совещаний у Гитлера, уничтоженных после капитуляции в Хинтерзе, целыми остались лишь восемьсот, когда дымящуюся яму стал ворошить господин Джордж Аллен. И конечно, раздраженное замечание Йодля просто было обязано оказаться среди них. И ради чего? Невезучий Йодль был вынужден отозвать свой гуманный приказ.

Операции уже не назывались антипартизанской войной, а стали «войной против банд» — отказ партизанам в статусе бойца, который был решен еще 4 сентября, когда также было вынесено решение, по крайней мере командованием одной армией, что взятые в плен люди, которые воевали в гражданской одежде, должны быть повешены, а не расстреляны. Кейтель применял выражение «война против банд» в приказе от 29 декабря, который не пострадал ни от каких запретов Йодля. Были жалобы, что солдат заставляли нести ответственность за их действия в войне с бандами. «Это неправильно; использование любых мер против женщин и детей оправдано». Повторно подтверждая первоначальный приказ о юрисдикции «Барбароссы» от 14 мая 1941 г., Кейтель постановил, что никто из солдат, затронутых таким образом, не подлежит суду военного трибунала и ни один приговор, вынесенный в связи с действиями во время войны против банд, в будущем не будет подтвержден ОКВ.

Это не было пустой угрозой. В следующие два месяца против партизанских укрепленных районов, которые зима сделала более доступными, заморозив болота, были проведены шесть крупномасштабных операций. Краткие сводки, которые посылались Гиммлеру, были впечатляющими. Первая операция, названная «Эрнтефесте», — прочесывание района Червень — Осиповичи (одного из самых старых партизанских убежищ) к северо-западу от Бобруйска. Участие приняли более одиннадцати полицейских батальонов. Они убили в бою 805 человек, казнили 1165 человек за помощь партизанам и взяли в плен только 34 человека, которые, возможно, были солдатами в форме Красной армии. Затем была операция «Гамбург» в Слонимском районе, далеко на западе. Здесь сумели захватить четыре танка и восемь полевых орудий — и это в 500 км от линии фронта. Кроме того, было убито в бою 1676 человек, а 1510 человек расстреляно как подозреваемые, также было обнаружено 2658 беглецов-евреев из гетто Слонима и других белорусских городов, возможно живших в так называемых семейных лагерях в зоне влияния партизан. Их, конечно, казнили. В дальнейшей чистке в бывшей Восточной Польше, известной как операция «Алтона», в ходе одного боя (видимо, не боя, а расправы над невооруженным населением. — Ред.) немцы казнили 786 подозреваемых и 126 евреев, и в этом бою (бойне. — Ред.) с немецкой стороны не было ни одного убитого. Февраль стал свидетелем операции «Хорнунг» в ранее неприкосновенных Припятских болотах к востоку от Пинска, где грозный кавалерийский налетчик Сидор Ковпак нашел убежище, уйдя из Западной Украины. Это была самая крупная на тот день операция. Как утверждалось, в бою было убито 2219 партизан, но если это действительно так, то бросается в глаза, что немцы потеряли лишь 29 человек и захватили только 172 винтовки. Признано, что было казнено за укрывательство партизан 7378 человек и еще 3300 беглецов-евреев. До февраля 1943 г. было убито еще 4 тыс. человек, когда русские партизаны проникли в Латгальский район Латвии. И погибло только 7 немцев.

Эти методы не способствовали выполнению ни плана Геринга по депортации партизан в Германию в качестве рабов-работников, ни планов, совершенно отличавшихся от его собственных, составленных такими его сельскохозяйственными экспертами, как Герман Рикке, которые хотели сохранить урожай. В одном докладе, дошедшем до канцелярии Рикке 29 июня 1943 г., сообщается, что единственная антипартизанская операция в ноябре прошлого года стоила Германии урожая с 115 тыс. гектаров. Даже Эрих Кох, на чьей территории разворачивалась операция «Хорнунг», присоединился к рядам протестующих. Утверждают, что он критиковал поголовное уничтожение населения деревень или изгнание их жителей. Начальник гиммлеровской полиции на Украине Макс Томас потребовал от Коха объяснений, но он вел себя, как обычно, все отрицая. Кох послал 25 февраля телеграмму Гиммлеру, заявляя, что всегда был за опустошение гигантской зоны по обе стороны от железной дороги Брест — Гомель, которая проходит через кишащие партизанами Припятские болота.

Более стойким противником оказался Фриц Заукель, хотя его собственные методы вербовки тоже помогали умножать ряды партизан. В марте 1943 г. Заукель достиг соглашения со службой безопасности, по которому командиры полиции отдавали в распоряжение трудовых управлений в Германии столько пленных партизан, сколько возможно щадя для этой цели население, когда выжигались деревни. Казни должны были быть сокращены, и даже действие «приказа о комиссарах» должно быть приостановлено. «В общем, больше не убивать ни одного ребенка».

Эти указания, переданные командиром эйнзацгруппы Д 19 марта 1943 г., уже устарели, потому что за пять дней до этого генерал Варлимонт приказал, чтобы население, схваченное при облавах, отправлялось большими группами в концентрационные лагеря Германии и Польши.

Местом происхождения приказа Варлимонта стало совещание с Эдуардом Вагнером, который хотел заключить обвиняемых сельчан в трудовые лагеря в их собственных краях, вместо того чтобы везти их в Германию. Это было созвучно желаниям Рикхе и аграрных руководителей. Как часто бывало, «огнедышащий» Варлимонт разошелся во мнениях с Вагнером. Сельских жителей требовалось покарать более достойно. Поэтому в своей новой инструкции Варлимонт подчеркнул, что Гиммлер уже уполномочен отправлять пленных, взятых войсками СС, в германские концентрационные лагеря. Если жителей, заподозренных в помощи партизанам, вермахт передает в СС и начальнику полиции, отвечающему за этот район, то их также можно ссылать в концентрационные лагеря. Это должно осуществляться в будущем, и русскому населению должно быть ясно, что существует четкое разграничение между карательным трудом и обычным трудом по вербовке для Германии.

После распоряжений Варлимонта от 14 марта 1943 г. стало возможно почти каждого забирать в концентрационные лагеря. В сентябре и октябре около 3 тыс. сельчан было отправлено из Витебска в Люблин (Майданек) и Аушвиц (Освенцим), где они могли продержаться несколько недель или, в лучшем случае, несколько месяцев. Из Днепропетровска на Украине поезда с мужчинами женщинами, попавшими под руку, уходили в августе прямо в Бухенвальд и Равенсбрюк. В этом случае не может быть и речи о причастности к партизанам.

После выхода приказа Варлимонта пошла новая волна докладных. Вагнер и офицеры военного управления территориями встали в один ряд вместе с министерством Розенберга, с чиновниками экономического штаба «Восток» и даже с организацией Заукеля. Ожидалось, что Гитлер изменит эти самые последние директивы по антипартизанской войне, но 24 мая Мартин Борман сообщил, что никаких изменений не последует. Было решено, что партизаны были всегда наихудшими, если против них воевали «политически сообразительные» генералы.

И еще одна операция была начата против партизан в районе старой границы. Под кодовым названием «Котбус», она стала самой жестокой из всех. Операция была нацелена на «Республику озера Палик», которая возникла из двух крупных партизанских отрядов до декабря 1942 г. На своей южной оконечности «республика» находилась в 30 км от железнодорожной магистрали, ведущей из Минска в Москву, в окрестностях Борисова. Севернее она почти доходила до Полоцка на линии Москва — Рига, охватывая сложный, не имеющий дорог район озер и болот, который лучше всего можно было изучать с воздуха. Поскольку в теории этот район принадлежал рейхскомиссариату, командование операцией было поручено человеку СС генерал-майору фон Готтбергу — будущему генеральному комиссару в Минске. Операция длилась с середины мая до конца июня 1943 г., с немецкой стороны в ней участвовали 16 662 человека, в основном полицейские части из Прибалтийских государств или русские добровольческие батальоны, но были и гражданские силы особого назначения, включавшие в себя девяносто членов администрации в Минске. На стороне партизан были даже танки и полевые пушки, взлетно-посадочная полоса и транспортно-десантные планеры — все под командованием комбрига Красной армии. В донесениях Бах-Зелевски на имя Гиммлера признается, что люфтваффе приходилось бомбить города позади линии своего фронта, где немцы еще недавно жили довольно спокойно.

Операция «Котбус» завершилась только за несколько недель до того, как русские начали свое крупное наступление 1943 г., в результате которого до конца года наибольшая часть партизанской территории будет отвоевана. (Советские войска в 1943 г. продвинулись на этом направлении незначительно и не достигли района вышеописанного партизанского края. — Ред.) Эта операция далеко превзошла своих предшественниц по жестокости. В своей последней депеше Бах-Зелевски доложил, что уничтожено 15 тыс. партизан. Но из этого общего количества только 6042 человека были убиты в бою; примерно 5 тыс., включая многих женщин и детей, были казнены как подозреваемые, в то время как остальные погибли, «проводя разминирование». То есть, следуя методу Дирлевангера, их загнали на минные поля. Организация Заукеля получила 5500 трудовых рекрутов, но все они в силу сложившихся обстоятельств (всех мужчин расстреляли. — Ред.) были женщинами. Немецкие потери — 127 убитых, и опять загадочно низкое количество захваченного оружия — только 1100 винтовок и 326 единиц другого стрелкового вооружения.

Вновь реалии, стоящие за этой приводящей в ужас статистикой, появились в рапортах враждебно настроенного и критичного свидетеля. Генералкомиссар Кубе переслал четыре из них Лозе, и в июне они были переданы Бергеру в Главное управление СС Брайтигамом из Политического управления Розенберга с приложенной к ним его собственной критикой. В этих докладах Кубе описал, как он старался отвоевать сельчан у партизан, чтобы не пропал урожай, выращенный в 60 км от Минска. В начале операции он послал своего начальника службы пропаганды некоего Лауха с фургоном с громкоговорителем, чтобы следовать за войсками. Лаух отправился с намерениями призывать к миру. Его первым столкновением с реальностью стало обнаружение подозрительного запаха. Он исходил из сожженного хлева, где находились полусгоревшие трупы людей, подозреваемых в связях партизанами, и их поедали свиньи. Через три дня, 27 мая, Лаух отогнал свой фургон обратно в Минск, потому что полковник СС начал сжигать те самые деревни, к которым Лаух пытался обратиться. Кубе также слышал из Борисова, что некоторые люди, оставшиеся вместе с убитыми после массовых казней, обращались в городской госпиталь за помощью. Лозе добавил свои собственные наблюдения, которые не были столь же впечатляющими, как у Брайтигама. «Особое обращение» с евреями, полагал он, не нуждается в комментариях, но дело со свиньями в хлеву наверняка «навредит нашей репутации». «Что такое Катынь по сравнению с этим?»

Бергер в своей новой роли менеджера у Розенберга не испытывал симпатий ни к Лозе, ни к Кубе, ни к Брайтигаму. Кубе, заявлял он, должен прежде всего позаботиться о Готтберге. Бергер крайне злился, узнавая о нападках на его товарища еще по Первой мировой войне Оскара Дирлевангера, людей которого «не в чем винить». Все они — бывшие члены партии, «наказанные за браконьерство или какие-то другие дурацкие выходки». В декабре 1943 г. Дирлевангер, сам бывший осужденный, а ныне командир СС, получил Германский крест в золоте от Гитлера.

Бергер добавил, что попросил Альфреда Майера объявить Кубе во время своего предстоящего визита в Минск строгое предупреждение. Однако этому не было суждено случиться. В сентябре на улице самого Минска был раскрыт партизанский заговор. За этим последовала обычная облава без разбора и массовая казнь 300 членов семей — соседей. 22-го числа Кубе был взорван в своей постели. Белорусская служанка, подложившая мину, работала у него уже многие месяцы и не вызывала подозрений.

Вполне возможно, что вдоль советской границы, существовавшей до 1939 г., с начала зимы 1941 г. в так называемой антипартизанской войне было уничтожено более 100 тыс. человек. И так бы и продолжалось, не окажись группы армий «Север» под мощным давлением противника вскоре после операции «Котбус». Массы антипартизанских войск были брошены на восток от границы до 1939 г., чтобы закрыть бреши. 6 октября 1943 г., когда Красная армия осуществила прорыв у Невеля восточнее границы Латвии, Бад-Зелевски пришлось организовать все его имевшиеся в наличии силы в два армейских корпуса, чтобы создать новый фронт между Полоцком и Идрицей. То же самое происходило в 450 км к юго-востоку, где классический партизанский район в брянских лесах был освобожден Красной армией, потому что глубокий прорыв на Киев и к Днепру создал гигантскую брешь в германском Восточном фронте. Брянск пал 14 сентября (город был освобожден 17 сентября. — Ред.). Этот период времени был пиком неисчислимых атак партизан на железнодорожную систему, ведущую к фронту группы армий «Центр». Сами партизаны были быстро подхвачены волной наступления Красной армии, некоторые из них — не без принуждения (сказки автора, просто призваны в армию. — Ред.).

Фронт от Балтики до Черного моря стабилизовался только ближе к середине апреля 1944 г. Он проходил на юг примерно вдоль границ с Эстонией и Латвией и через восточную часть Белоруссии. В районе Припятских болот он изгибался прямо на запад, образовав большой выступ, проникавший в Волынь, Галицию, Буковину и Молдавию. Фронт почти везде проходил теперь по территориям за пределами России, ожидавшим приход Красной армии с определенностью, но без энтузиазма (исключением, очевидно, была Белоруссия). Еще занятая немцами Белоруссия была самой взбудораженной частью гитлеровской Европы, но ситуация с июля 1943 г. улучшилась. Уже не было необходимости посылать экспедиции по 10–17 тыс. человек сразу против районов, которые были в зоне германской оккупации.

На сокращении масштабов антипартизанской войны в течение последних двенадцати месяцев присутствие немцев в Белоруссии сказалось несколько причин. Во-первых, систематическое истребление населения и уничтожение урожая в их бывших убежищах — местах обитания привели к тому, что партизаны перестали возвращаться в эти районы. Во-вторых, Красная армия была занята на других участках, и, в-третьих, германское отступление повлекло за собой огромное число коллаборационистов, чья судьба теперь была связана с Германией. Я подозреваю, что была еще одна причина. Немцы были неописуемо жестоки, но их было недостаточно, в то время как власть, которая заняла их место в Белоруссии, была предопределена к существованию везде и во все времена. Эту власть не отпугнут никакие озера, болота или леса. По мере приближения кампании 1944 г. русским Робин Гудам, потомкам Мазепы, Стеньки Разина и Пугачева, надо было призадуматься.

Обращаясь к совершенно иной истории партизанской войны, вспомним, что еще весной 1942 г. летчик из авиационного сопровождения Гитлера попал в засаду и был убит недалеко от ставки Гитлера под Винницей. Позднее был схвачен человек, носивший награды этого летчика. Эксперты службы безопасности были в замешательстве. Был ли это партизан или коммунист? На Украине это было не просто вопросом сотрудничества с немцами или Красной армией. На Украине была и третья сила — сторонники Мельника или Бандеры, которые, хотя и находясь в распрях друг с другом, были едины в борьбе против Красной армии и, наконец, едины и в борьбе против немцев.

Для партизан, поддерживаемых советской властью, зона боевых действий на Украине в целом ограничивалсь невероятно длинной северной границей, поясом болот и заболоченными зарослями, которые отделяли степи и лесостепи Украины от обширных лесов Белоруссии. Сами степи, покрытые посевами зерновых или травянистой растительностью, не предоставляли ни укрытия для тайной переброски войск, ни убежищ для групп людей любой численности. Так, в индустриальном Донецком бассейне партизанской войны не существовало вообще, кроме некоторых политических акций УПА и ОУН в крупных городах и некоторых случаев организованного саботажа со стороны великорусских промышленных рабочих. (Здесь русские и украинцы практически перемешались. И в акциях участвовали вместе. А насчет действий УПА и ОУН в Донбассе — автор снова сочинил. — Ред.) Там, где открытая партизанская война была возможной, условия близко напоминали Югославию. В этой стране хорватские националисты во главе с Павеличем, а также боснийские мусульмане сотрудничали с немцами, в то время как сербы были расколоты между германскими коллаборационистами под руководством Недича и истинными националистами, возглавлявшимися Михайловичем, который находился меж двух огней. В то время все районы Югославии в той или иной степени поддерживали партизан, сражавшихся с немцами под знаменем Тито, выдававшего себя за коммуниста.

Смешение мотивов и причин делает историю гражданской войны как в Югославии, так и на Украине очень трудной для прочтения. Во второй стране немцы никогда не понимали, что происходит, и всегда существовала неясность, то ли банда, занимающая какой-то район страны, состоит из украинских националистов одной из признанных группировок, то ли она создана связниками с советской стороны. В июне 1943 г., когда теоретически немцы все еще удерживали большинство территории Советской Украины, только очень небольшое пространство сельской местности между городами с гарнизонами оставалось в распоряжении немцев к северу от линии Кременец — Ровно— Киев — Харьков. Это было время выхода докладной записки Ляйзера Розенбергу, в которой сообщалось, что больше половины генералкомиссариата Житомир было фактически в руках советских партизан, связанных с Красной армией. И все же в докладной даже не упоминалось о том, что территория к западу находилась в большой степени в руках украинских националистов.

Первоначально отряды советских партизан, сформированные из бойцов, пробивавшихся к своим из окружения, действовали в степях, в плавнях нижнего Днепра ниже Никополя, а также к западу от Харькова. Довольно скоро их ликвидировали, и в течение всего 1942 и первой половины 1943 г. германские коммуникации в степных регионах оставались значительно более безопасными, чем на других участках в тылу германского фронта. Кроме того, оставались еще три района на Украине, которые так никогда и не были очищены от партизан Красной армии во все время германской оккупации. Они находились в лесной зоне к северу от Чернигова, Сум и Путивля. Вермахт в своем стремительном наступлении на Донецкий бассейн так и не позаботился о том, чтобы «освободить» эти неприбыльные северные районы, которые стали чем-то вроде «ничьей земли» между двумя группами армий. Но русские быстро этим воспользовались, создав в этих краях партизанские отряды.

Еще одна «ничейная земля» лежала заметно западнее — возле бывшей (до 1939 г.) советско-польской границы в лесах северо-западнее Житомира, а также и к северо-востоку от Ровно, и была известна как Полесье. Здесь контроль был в руках партизан различного рода. Владелец каменоломни в Костополе (севернее Ровно) Тарас Боровец планировал создать «Сечь» или «республику» вскоре после советской оккупации Волыни (освобождения оккупированных поляками в 1920 г. земель Украины. — Ред.) в сентябре 1939 г. В августе 1941 г. он вышел из подполья, истребляя отставших от своих частей бойцов Красной армии в районе между Пинском, Мозырем и Олевском, где объявил о создании Украинской Республики Полесья. Вермахт поначалу был освобожден от забот по очистке этого трудного района, но с учреждением рейхскомиссариатов вермахт утратил право первого голоса. В ноябре Боровцу потребовалось отойти, и какое-то время он удерживал своих людей в спокойствии. В начале следующего года, выяснив, что вермахт вмешиваться не будет, Боровец снова создал Полесскую Сечь с помощью агентов из обеих группировок ОУН.

Проблемы начались летом 1942 г. Партизаны, связанные с Красной армией, были в Полесье очень слабы, и начались длительные переговоры с Боровцом с целью уговорить его воевать с немцами. Боровец утверждал, что его собственные силы также слишком слабы, и в результате Сталин решил проучить украинских националистов. В то время когда фронт все еще находился в 600 км от центра Боровца в Олевске, одному из партизанских лидеров было приказано совершить марш через полностью лесной регион к западу от Днепра. Выбранным командиром был украинец, который в Гражданскую войну сражался в традиционном кавалерийском казачьем стиле, но на стороне Красной армии. С этого времени партизанскими операциями в районе Сум командовал генерал-майор Сидор Ковпак, используя смешанные украинско-великорусские формирования. В октябре 1942 г. Ковпак покинул район города Сумы и пошел маршем через северную окраину Украины в Лельчицы (на юге Белоруссии, между Мозырем и Олевском) — около 600 км к западу, где захватил административный центр германского гебитскомиссара. Затем Ковпак двинулся на юг, изгнав Боровца из Олевска, но немецкие антипартизанские силы догоняли его, и ему пришлось уйти из Украины, проведя зиму среди белорусских партизан в Припятских болотах, где Ковпак построил посадочную полосу на замерзшем озере, которую люфтваффе уничтожила, разбомбив ее ледовое покрытие.

В феврале фон дем Бах-Зелевски начал операцию «Хорнунг» против партизан Припятских болот. Операция проводилась с огромной тщательностью, но Ковпак с большим отрядом ускользнул и снова устремился на юг. Вновь обойдя северную окраину Украины, он вернулся к своей стартовой точке в мае 1943 г.

Эффект первого из двух больших рейдов Ковпака — оживились силы украинского национализма, который, если судить в военном отношении, находился в спячке со времени восстания во Львове в июне 1941 г. и ареста галицийских лидеров. Рейд Ковпака навлек на себя большие германские антипартизанские силы, причем не только из латышей и других прибалтов, но и украинскую милицию и полицейские роты (т. н. полицаев). Последние скоро насытились зверствами, которые от них ожидались в отношении собственных соотечественников. Многие из них дезертировали и присоединились к беглому Боровцу на Волыни. Это был самый западный генералкомиссариат, до сентября 1939 г. бывший польской территорией и который поэтому был далеко не самым благоприятным местом для партизан, связанных с Красной армией. Кроме того, он граничил с Восточной Галицией, где губернатор Вахтер открыто терпел деятельность УПА и ОУН. К марту 1943 г. этот регион, точнее, его сельская местность, окружающая все большие города Ровно, Луцк, Ковель, Дубно, Кременец, была в руках националистов. Вполне справедливо заметить, что такое состояние дел было вызвано решением Гитлера отделить Галицию от Украины.

Даже Эрих Кох в своей собственной столице находился под угрозой. Жалобы его были громкими. Средство исправления ситуации, предлагаемое командованием группы армий «Юг» (управлявшим прифронтовыми территориями), состояло в том, чтобы освободить Эриха Коха от всех оставшихся генералкомиссариатов вплоть до польской границы. Военные утверждали, что украинская милиция станет более податливой на уговоры немецких войсковых командиров. Батальоны «Роланд» и «Нахтигаль», бунтовавшие во Львове в июле 1941 г., сейчас воевали с партизанами в Белоруссии, хотя их собственные командиры находились в немецких концентрационных лагерях. Поэтому Управление «восточными войсками» считало возврат мятежных украинских милиционеров вполне целесообразным и важным в военном отношении действием. В апреле инспектор «восточных войск» генерал Гельмих был отправлен в ставку Гитлера в Берхтесгаден в Баварии с заданием доложить ситуацию. Гельмих перебрасывал «политические части» почти на любой фронт, где их можно было бы использовать в бою, в то время как Варлимонт хотел ликвидировать их прямо на месте. Но проблема выходила за пределы понимания германского военного гения. Националистическая милиция контролировала Волынь до пор, пока та не была оккупирована (освобождена. — Ред.) Красной армией, и, в меньшей степени, долгое время после этого (в 1944–1953 гг. ОУН — УПА совершили 14 500 диверсионно-террористических актов, уничтожив от 30 до 40 тыс. человек, в основном гражданских лиц. В боях с бандеровцами части Красной армии и НКВД потеряли около 5 тыс. человек убитыми и около 500 человек пропавшими без вести. Потери самих бандеровцев были огромными. Только в 1944–1946 гг. они составили, по данным украинского исследователя В. С. Коваля, 56,6 тыс. убитыми и 108,5 тыс. пленными. — Ред.).

И едва Ковпак успел вернуться в свои убежища среди болот под Путивлем 12 июня 1943 г., как получил новый приказ выступать, на этот раз — пробиваться через зоны, где бандеровцы набирали бойцов в свои ряды, через Галицию до Карпат. После рейда длиной более 1000 км по вражеским тылам он должен был атаковать нефтепромыслы в Дрогобыче. К июлю похожий на цыганский табор конный отряд Ковпака вновь был на Волыни. Лес Цуман, очищенный Эрихом Кохом в конце 1942 г. только для того, чтобы в марте 1943 г. его занял Боровец, сейчас был вновь очищен — теперь уже от имени Красной армии. То же самое произошло и с охотничьими угодьями Коха, если таковые и были. Направившись на юг вдоль старой советско-польской границы, Ковпак вступил в Галицию в районе Тернополя, очевидно сохранив силы после того, как за двадцать пять дней проскакал около 1000 км. Но в Галиции вышли из подполья украинские вооруженные силы, и Ковпак оказался между ними и немцами. Он уничтожил незначительный нефтеперерабатывающий завод возле Тернополя, но до Дрогобыча дойти не смог, хотя часть его сил достигла предгорий Карпат и даже реки Прут у Делятина за несколько месяцев до прихода сюда Красной армии. Ковпак ушел с большим трудом. В Западной Украине ему пришлось увернуться от одной из немногих германских дивизий, которые были специально обучены ведению кавалерийской войны. Вся 8-я кавалерийская дивизия СС «Флориан Гейер», которой ранее командовал цирковой наездник Герман Фегелейн, ставший затем адъютантом Гитлера от СС, была снята с фронта, чтобы заняться рейдом Ковпака.

Когда 1 сентября Ковпак добрался до безопасных Припятских болот, у него оставалось только 300 человек, уцелевших после боев. В 1946 г. его мемуары, в написании которых ему помогал профессиональный журналист, стали советским бестселлером. Ковпак, сейчас уже очень старый человек (С. А. Ковпак умер в Киеве в 1967 г. в возрасте 80 лет. — Ред.), возможно, осуществил самый длинный партизанский рейд по тылам врага из зарегистрированных в анналах истории военного искусства. Даже самые лучшие достижения бородатых воинов, сражавшихся на стороне западных союзников, выглядят мелкими в сравнении с этим эпизодом войны, достойным средневековой кочевой Азии.

После второго рейда Ковпака украинские националисты остались хозяевами своих прежних краев, которые простирались на восток, заходя в бывшую Украинскую Советскую Социалистическую Республику в границах до сентября 1939 г. После своеобразной гражданской войны между самими националистами, в которой сторонники Бандеры одолели сторонников умеренного Мельника, было создано некоторое подобие государства со своим центром к востоку от Ровно и армией, которая, как считалось, может созвать под свои знамена по крайней мере 40 тыс. человек. В конце ноября 1943 г., когда Красная армия уже появилась в ста милях к востоку, бандеровские партизаны пробрались в центр Ровно и застрелили нескольких чиновников Эриха Коха.

Ситуация требовала дипломатических усилий, потому что немцы все еще вербовали украинцев в свою 14-ю дивизию СС «Галичина». Было решено арестовать главарей — под видом проведения переговоров. Так в том же месяце Боровец наконец-то попал в руки немцев. Его не расстреляли, а отправили к Бандере в привилегированный «политический бункер» концентрационного лагеря Заксенхаузен. За арестом Боровца в январе последовал долгожданный арест невоюющего Мельника, который произошел в Берлине. Однако осенью 1944 г. все украинские националисты были выпущены на свободу. Боровец добровольно сформировал парашютную часть для партизанской войны в тылу Красной армии. Довольно примечательно, что он жив и по сей день. (Умер в Канаде в 1981 г. в возрасте 73 лет. — Ред.)

Через три месяца после ареста Боровца и его хозяев вся Волынь уже была в советских руках. С этого момента борьба ОУН и УПА, мельниковцев и бандеровцев, была направлена против отрядов НКВД и других внутренних войск, следовавших за Красной армией. Прошло более трех лет, пока закон и порядок наконец-то вернулись в Галицию и Западную Украину. (Гораздо больше. Только в 1953 г. националистическое повстанческое движение было практически полностью ликвидировано. — Ред.)

В трудном положении, в котором немцы оказались зимой 1943/44 г., они несколько утратили искушение применять военную мощь. По сравнению с общими стандартами партизанской войны, обращение с украинскими главарями националистов кажется действительно мягким. Но во всех своих делах на Украине вермахт испытывал чувство стыда и вины (видимо, проливая крокодиловы слезы. — Ред.). 16 июля 1941 г. Гитлер объявил: «Только немцы должны носить оружие!» Если бы командование вермахта эффективно воспротивилось этим словам, украинцы (имеются в виду национал-сепаратисты. — Ред.), которых в военном отношении ни во что не ставили, давным-давно бы слились в бригады и дивизии, обучились бы по германским уставам и были бы сурово приучены к войне, в которой было только две воюющих стороны. (В боях за общую родную страну (СССР) безвозвратные демографические потери солдат и офицеров украинской национальности в составе Вооруженных сил СССР оставили 1377,4 тыс. человек из общего числа таких потерь 8668,4 тыс. (т. е. 15,89 %). Безвозвратные потери русских военнослужащих 5756 тыс. (66,402 % от общего числа демографических потерь вооруженных сил). — Ред.)

В этом разделе дается только краткое описание хода истребления евреев Советского Союза. Хронологическая история изложена в двух главах моей книги «Окончательное решение», в то время как неоднозначная роль СС и вермахта рассмотрена в книге «СС: Алиби нации». Этот предмет все еще должен быть интегрирован в общую предысторию конфликтующих военных целей, борьбы между партийными фанатиками и либерализованными оппонентами. Но говорить о конфликте в вопросе обращения с евреями — то же самое, что списывать эту главу на змей Ирландии, которую доктору Джонсону нравится повторять целиком, потому что она состоит из одной фразы. Дело в том, что уничтожение евреев Советского Союза, при котором, по самым скромным подсчетам, погибло три четверти миллиона человек, не играет никакой роли в этом конфликте целей. Среди противников гитлеровской политики в отношении Советского Союза не было возражений против этого истребления, не считая вопросов тактики некоторого затягивания, применявшейся транспортным службами вермахта в первые недели, некоторых тайно распространявшихся изъявлений несогласия да немногих отдельных актов защиты.

Невероятно, что такое могло произойти в оккупированном Советском Союзе, где не было такого занавеса секретности, какой окружал депортацию евреев из Западной Европы. В республиках Прибалтики, Белоруссии и на Украине уничтожение практиковалось столь открыто, что в 1941 г., во всяком случае, каждый солдат должен был знать о том, что происходило. В то время как многие высокопоставленные военные деятели и гражданские лица сделали своим занятием критику методов оккупации, эти же самые люди умыли свои руки в вопросе о евреях Советского Союза. Ответ на эту загадку, возможно, лежит в «менталитете услужения», который был присущ обеим сторонам, участвовавшим во Второй мировой войне. Германские остполитики были озабочены тем, как бы закончить войну с прибылью и быстро. Имея это в виду, они полагали, что нужно отвоевать симпатии русского населения, что необходимо удовлетворять советские политические чаяния, чтобы уничтожить правление Сталина. Они были оппортунистами, задумывающимися лишь о том, что казалось жизненно важным для этой цели, и ни о чем ином. В результате, как считалось, евреи не играли никакой роли в достижении победы над Сталиным, в том числе и для военной экономики.

Частично это происходило по вине самих русских. Если западные союзники не сумели подкрепить слова действиями, не смогли, например, доказать, что Декларация Объединенных Наций была искренней, то русские, со своей стороны, скоро прекратили даже признавать факт, что евреи специально отбирались для уничтожения. С советской стороны обвинение, представленное в Нюрнберге, предъявило, правда, несколько уцелевших евреев в качестве свидетелей. Но очень редко в ходе длительного изложения обвинения евреи упоминались вообще. Массовые убийства были массовыми убийствами «советских граждан». Даже немыслимая казнь 33 тыс. евреев в Киеве была представлена именно таким образом. Утверждалось, что указания политбюро были фундаментально гуманными, что выражение «советский гражданин» использовалось для того, чтобы показать, что, в то время как для немцев евреи были недочеловеками, в Советском Союзе все народы и народности равны. Однако, скорее всего, в стране, где антисемитизм имел такую долгую историю, Сталин боялся сделать немцев популярными среди некоторых слоев населения, обращая внимание на меры, которые немцы приберегли только для евреев. Господин Соломон Шварц считает, что Сталин поддерживал использование выражения «советский гражданин», чтобы германская пропаганда не могла обвинить его в ведении войны за еврейские интересы. Так, в ноте Молотова союзникам от 6 января 1942 г. ряд массовых убийств считается направленным против «безоружных, беззащитных еврейских трудящихся». Но ко времени второй ноты Молотова 17 апреля 1942 г. уже происходит изменение в политике. Легко установить, о каких случаях массовых казней говорит Молотов, но вообще не упоминается факт, что жертвами их были евреи.

Я не согласен с господином Шварцем с его дальнейшими выводами, что советское правительство препятствовало бегству евреев и что будто все истории о попытках эвакуировать их вовремя были состряпаны на потребу зарубежному мнению. Статистика рапортов эйнзацгрупп определенно наводит на мысль, что по крайней мере две трети евреев были эвакуированы вовремя вместе с трудящимся советским населением. Тем не менее эта политика анонимности имела катастрофические последствия. Советские лоялисты, слушавшие домашнюю пропаганду, не получали подсказки, как вести себя в то время, когда огромное количество коллаборационистов помогало немцам в этих зверствах, не встретивших осуждения Москвы. Руководитель разведки Гиммлера Вальтер Шелленберг утверждал, что получил захваченные советские доклады, показывающие, что многие коллаборационисты были действительно проинструктированы НКВД, чтобы поддерживать немцев в ведении непопулярной политики. Конечно, нет предела тому, во что могут верить люди с менталитетом секретной службы. Неудивительно, что на Гиммлера и Гейдриха история Шелленберга впечатления не произвела.

Однако не было причины сомневаться, что еще оставались члены коммунистической партии, не потерявшие вкуса к погромам. Сохранился рапорт, посланный адмиралу Канарису переводчиком-офицером, работавшим в одном штабов военной разведки в Белоруссии. Он касается истребления 7620 евреев в Борисове в октябре 1941 г., которое было проведено целиком местной администрацией, назначенной немцами, с помощью местной белорусской тайной полиции. Последняя, по мнению унтер-офицера Шеникена, состояла преимущественно из бывших коммунистов, в то время как помощником белорусского мэра был бывший кадровый полицейский, который с удовольствием вспоминал погромы дореволюционного периода. Этот погром, однако, происходил еще в октябре 1941 г. В 1942 и 1943 гг. должно было произойти полное уничтожение евреев в Белоруссии руками немцев и других (в основном прибалтов. — Ред.).

Это отсутствие пропагандистской ценности можно отнести на счет безразличия либеральных оппонентов политики Гитлера по отношению к деятельности эйнзацгрупп и других формирований, находившихся под контролем СД. Даже в самоуправляющихся районах, созданных фон Клейстом и Кестрингом на Северном Кавказе в конце 1942 г., со стороны чиновников военной администрации не предпринималось никаких попыток, чтобы помешать действиям эйнзацгруппы, убивавшей сумасшедших и стационарных больных. В Севастополе примерно в то же время евреев ежедневно отбирали для умерщвления в автомобилях-душегубках из здания, в котором находился полевой госпиталь вермахта. Харьков предоставил, пожалуй, самый потрясающий случай этого услужливого подчинения. 16 марта 1943 г. город был отбит у русских, но окончательно потерян 23 августа. В течение этих пяти месяцев Харьков являлся прифронтовым городом, где верховной властью был командующий армией. И все же в июне около 3 тыс. местных евреев, уцелевших во время предыдущих казней, были схвачены и расстреляны СД, потому что утверждалось, что они приветствовали советские войска в те немногие дни марта (с 16 февраля по 16 марта. — Ред.), когда русские вернулись в город.

Усердное соблюдение приказов офицерами военной администрации объясняется партийной идеологической работой, от которой лишь очень немногие остполитики обладали иммунитетом после около 10 лет национал-социализма у власти. Их послушание подкреплялось также фактическим молчанием советской пропаганды, что создавало впечатление, что в Советском Союзе не испытывали никаких симпатий к евреям. Это впечатление ложно. Рост партизанского движения в Белоруссии был в большой степени подстегнут страхом и неопределенностью, кто же будет уничтожен следующим по самым последним идеологическим основаниям. Вполне вероятно, что местное население помогало в погромах в Борисове в октябре 1941 г., но произошла смена позиции, когда возникли первые организованные партизанские центры. Геббельс обнаружил руку еврейства в возросшей партизанской активности в марте 1942 г. (Это был пропагандистский ход. Рост партизанского движения был вызван другими причинами — теми же, что и при вторжении Наполеона в 1812 г. — Ред.) В том же месяце бюллетень эйнзацгруппы выразил четкое предупреждение. В нем говорилось, что массовые казни породили в населении Белоруссии чувство незащищенности и даже тревоги. Образованные слои общества открыто признаются, что к такому не привыкли, и сомневаются в результате. Причиной такому предупреждению стало массовое уничтожение беглецов-евреев, которые добрались до партизанских районов в Ракове к западу от Минска и в Червене к западу от Бобруйска.

Рассказы уцелевших евреев на тему позиции белорусских партизан могут очень различаться. Может быть, потому, что беспомощные бродячие группы из целых еврейских семей не получили надежной защиты в лесных убежищах, но сбежавших из гетто здоровых работоспособных мужчин принимали с радостью. Поэтому вдвойне идиотской была немецкая практика постепенного сокращения крупных гетто, переживших холокост 1941 г. Она лишала вермахт своих последних еврейских льготных (? — Ред.) мастерских (разве что пошив одежды и ремонт обуви. — Ред.) и стимулировала рост партизанских рядов. (Из гетто немцы направляли евреев на различные производства (в т. ч. военные), а нетрудоспособных уничтожали, сразу или в известных лагерях смерти. А сбежать из гетто к партизанам было не так просто. — Ред.) Еще удивительней то, что откровенные служебные записки таких людей, как Гелен, Шенкендорф, Брайтигам и Оберлендер, никогда не акцентировали связь между избиением евреев и партизанским движением (потому что такой связи практически не было. — Ред.). Эта же связь, видимо, ускользала от внимания как прагматиков, так и идеалистов, хотя обе школы осуждали уничтожение квалифицированной рабочей силы. (Немцам при их «новом порядке» нужна была рабочая сила для тяжелых, в т. ч. сельскохозяйственных, работ. Евреи же, занятые при советской власти преимущественно в партийном и советском аппарате, в торговле и в органах (ЧК, ОГПУ, НКВД), были для немцев по большому счету не нужны. — Ред.) В декабре 1942 г. профессор Петер Серафим, автор популярной нацистской энциклопедии по антисемитизму, написал доклад о потере квалифицированной рабочей силы на Украине. В письме генералу Томасу в Управление вооружениями в ОКВ Серафим в резких выражениях описывал результаты массовых казней. Больше уже нельзя сделать самый элементарный ремонт (видимо, обуви и одежды. — Ред.). Даже Эрих Кох, чьим речам по странности недоставало антисемитских деклараций, жаловался в июне 1943 г., что, поскольку он потерял полмиллиона евреев, некому починить пару сапог.

В вермахте на штабных совещаниях редко наблюдались взрывы эмоций. Была, например, драматическая сцена, описанная Фабианом фон Шлабрендорфом, в штабе фон Бока в Смоленске, когда были зачитаны доклады о борисовской бойне. Но из этой вспышки ничего не вышло. Фактическое военное вмешательство ограничилось всего лишь локальным сопротивлением чиновников, вызванным уничтожением еврейских ремесленников. Поэтому мелкие эсэсовские чины, которые на таких мастерских неплохо зарабатывали, часто пытались сохранить их. В такого рода инцидентах иногда мог быть и элемент сентиментальности, но истинная позиция защиты законов гуманности здесь не присутствовала. Когда высшую военную бюрократию просили вмешаться, она объявляла себя связанной приказом фюрера, который был разослан Кейтелем 12 сентября 1941 г. В те ранние дни службы вермахта, ведавшие транспортом, все еще могли помешать Гиммлеру и Гейдриху в их планах «переселения» евреев Прибалтики, которых вермахт использовал бесплатно. Поэтому было принято решение, что евреи, работающие как на вермахт, так и на гражданских лиц, должны оставаться в полном владении СС. С этого момента вермахт уже не мог выдавать евреям справок о занятости.

Что касается гражданских остполитиков, маловероятно, что либерализация их политики влючала бы в себя осуждение антисемитизма, потому что если бы в ней не присутствовал антисемитизм, то их предложения не были бы приняты прежде всего министерством Розенберга. Розенберг был одним из основоположников антисемитизма в национал-социализме. Он мог уступить в вопросе балтийской автономии, мог надоедать Гитлеру своими планами, но по этому вопросу он с Гитлером во мнениях не расходился. Даже в июне 1944 г., когда министерству по делам восточных территорий оставалось предельно малое поле для деятельности, Розенберг был все так же увлеченно занят своими делами, что и в марте 1941 г. Розенберг готовил приглашения для участия в международном антиеврейском конгрессе, который должен был собраться в Кракове. Делегаты должны были принести клятву помочь изгнать всех евреев из Европы. Борман, всегда готовый унизить другого, писал этому «субъекту с тусклыми глазами», что в тот момент, когда на кон поставлена судьба нации, его конференция может, «по всей вероятности, пройти незамеченной». Посему фюрер высказал пожелание, чтобы Розенберг воздержался от созыва этой конференции до дальнейшего распоряжения.

Таков был Розенберг. Его личные фавориты Майер, Шикеданц и Лозе, работавшие в его Зарубежном политическом управлении, были не меньшими антисемитами, чем он сам; даже более практичные люди, которых Розенберг получил из комитета «Россия» Риббентропа, прошли этот партийный тест. В дни, предшествовавшие эдикту Кейтеля, когда некоторые службы вермахта все еще чинили помехи массовой резне в Прибалтике, когда даже Лозе написал встревоженное, почти истеричное письмо после бойни в Лиепае, либерально мыслящий Отто Брайтигам хладнокровно соблюдал протокол. Еврейский вопрос в Остланде, писал он Лозе, «был решен в устных дискуссиях». В принципе экономические соображения здесь вообще не принимались во внимание. Такие вопросы полагалось в любом случае улаживать с командованием СС и полицейскими лидерами.

Даже такого «верного пса» Бормана и Коха, как Георг Лейббрандт, вряд ли можно было подвергнуть критике за недостаток антисемитизма, хотя в 1942–1943 гг. его обвиняли в пробританских настроениях, левачестве и, возможно, в шпионаже на русских. Лейббрандт присутствовал на совещании у Гейдриха в Ванзе, где открыто разъяснялась важность «переселения» (евреев. — Ред.) в мировом масштабе. Но в январе 1942 г. это не было новостью для Лейббрандта. В своем собственном Политическом департаменте у него был начальник отдела по расовым вопросам по имени Эрвин Ветцель, который 25 октября 1941 г. отправил Лозе детальное описание лагерей со всем необходимым для истребления людей и утилизации трупов, предназначенных для еврейского населения Прибалтики. Спустя две недели Лейббрандт не только обсудил это письмо с Розенбергом, но и по указаниям Розенберга распорядился послать копию Эриху Коху.

При такой предыстории не стоило многого ожидать от самых отъявленных диссидентов среди чиновников Розенберга, но все же было одно исключение. После особенно диких массовых казней, которые к лету 1943 г. сократили еврейское население Белоруссии до управляемой величины, Вильгельм Кубе стал протектором небольшого остатка в 8700 евреев, которых депортировали в Минск из Германии в ноябре 1941 г. В данном случае это событие представляет более чем утилитарный интерес. Кубе рисковал неблагоприятными рапортами гестапо в отношении своей мягкотелости. Следует добавить, что для белорусских евреев у него не осталось ни капли этой мягкости, потому что он не раз давал свое одобрение мерам, свидетелем которых был сам. Но довольно поздно в своей жизни он решил, что евреи из Германии — «люди из нашего же круга культуры». Его интерес пробудился во время первой депортации евреев в Минск, когда Кубе обнаружил среди них несколько симпатичных, по-арийски выглядевших девушек, а также ряд бывших солдат, награжденных в Первую мировую войну. Среди них был даже морской адъютант кронпринца Вильгельма, с которым Кубе, как он считал сам, был по-родственному связан через супругу. Через год первое возмущение Кубе переросло в настоящую привязанность к этой уменьшающейся в размерах компании — таким же, как он, гражданам Германии на враждебной земле. Кубе позабыл о своем пожизненном оголтелом антисемитизме, который оформился у Кубе давным-давно, в 1909 г., когда он основал радикальное студенческое братство в Берлине. Окруженный в разрушенном войной Минске почти немыслимыми зверствами, со своими слабыми попытками примирения, разрушаемыми возмущением угнетенного населения Белоруссии, Кубе нашел островок цивилизации в обезлюдевшем и обреченном гетто для евреев из Германии.

Симпатии Кубе, хоть и делали его известным, в конечном счете для евреев не имели значения. Последние из них покинули Минск в сентябре 1943 г. — за день или два до покушения на самого Кубе — в газовых фургонах (т. е. в «газвагенах» («душегубках»), в закрытый кузов-фургон которых подавались выхлопные газы. — Ред.). Как генеральный комиссар Белоруссии, Кубе тем не менее был одним из высокопоставленных чиновников на оккупированной советской территории, гражданских или военных, который на протяжении какого-то времени препятствовал убийствам на расовой почве. Жалкий и бесплодный, жирный и похотливый, этот немолодой человек многие месяцы делал то, что не осмелился сделать ни один из членов столь превозносимой оппозиции Гитлеру.

До самого конца войны остполитики тешили себя иллюзиями, что антисемитизм все еще представляет собой приманку для русских оппозиционных движений против Сталина. Прибалтийское немецкое происхождение, долгая партийная идеологическая работа и связь с эмигрантскими кругами царских времен — все это поддерживало жизнь в таких иллюзиях даже в 1944 г., когда генералу Власову было разрешено иметь собственный национальный комитет и национальную армию. Сам Власов, похоже, старался не загромождать свои выступления антисемитскими сантиментами, но для большинства русских генералов-коллаборационистов они были вполне естественными, потому как во власовских бюллетенях новостей на русском языке их было в изобилии.

Кроме того, к власовской идее некоторых из самых неутомимых массовых палачей евреев тянуло как магнитом. Среди них были Кальтенбрунер, Олендорф и Радецкий (еще один выходец из Австрии со старинной славянской фамилией. — Ред.), и даже руководитель «Программы Рейнгардта» Одило Глобочник — человек с двумя миллионами убитых на совести (1904–1945, австриец, фамилия словенского происхождения, группенфюрер (генерал-лейтенант) СС, уполномоченный рейхсфюрера СС (Гиммлера) по созданию системы концлагерей на территории оккупированной Польши.

Покончил с собой. — Ред.). Многие члены эйнзацгрупп и зондеркоманд по истреблению евреев прятались в рядах так называемой «освободительной армии». Почти каждый образованный советский пленный, способный без запинки прочесть национал-социалистические антисемитские пропагандистские материалы, мог рассчитывать на работу в растущей армии таких «политработников». Верховному командованию пришлось сожалеть об этой безответственной деятельности, когда этим пропагандистам было дозволено высказывать свои мысли на своем родном языке перед русскими частями, служившими на Западе. Путь к сердцам немцев был слишком легким. Власов сам говорил Вильфриду фон Овену в марте 1945 г., что Сталин инструктировал советских агентов перед переходом германской линии фронта следующими памятными словами: «Всегда говори Jawohl и открыто проклинай евреев».

Тесно связанной с некоторыми особенностями партизанской войны была обширная вербовочная организация, выкачивавшая людские рабочие ресурсы из оккупированных территорий Советского Союза. Через материалы совещаний и постановлений, постоянных импровизаций перед лицом растущей угрозы поражения мелькает расплывчатая фигура комиссара по рабочей силе в управлении четырехлетнего плана (1942–1945. — Ред.) Фрица Заукеля. Как и у столь многих нацистских функционеров военного времени, роль Заукеля была двойственной и запутанной. Почти каждый считал его ответственным за рост партизанского движения, и тем не менее Заукель часто пытался снизить масштабы репрессий в надежде на использование местного населения в качестве источника рабочей силы.

Огромный спрос Заукеля на людей, который в основном пал на Украину как житницу продовольствия, поставил его в конфликт с «аграрными лидерами» экономического штаба «Восток», занятыми обеспечением огромных поставок зерна, которые Гитлер не переставал требовать. Поэтому в то время как в целом история германского правления на оккупированных советских территориях — это история конфликта между ярыми сторонниками Гитлера и либеральными группами ост-политиков, то история «восточных рабочих» Заукеля — это история конфликта между самими сторонниками Гитлера.

Нелегко выбрать курс между существующими черной и белой версиями одной и той же истории. Для советских и польских рабочих трудовая повинность и депортация в рейх означали некую форму рабства с концентрационными лагерями, маячившими на горизонте. Эти обстоятельства облегчались лишь тем, что условия жизни и труда в Германии были иногда не хуже, чем в их собственных разрушенных домах. И все же германскому гражданскому населению эта форма труда казалась некоей привилегией. Немцам советовали верить, что они оказывают благодеяние бедным варварам, предоставляя им немецкий рацион и одежду и обучая их немецкому образу жизни. Нацистская позиция была схожа с той, что занимали ранние викторианские правящие классы по отношению к вопросам облегчения бремени бедности, длинного рабочего дня, к умытым лицам и нудной, неудовлетворительной пище, которые рассматривались как целебные блага сами по себе. Некоторые из докладов об условиях жизни остарбайтеров и попытки улучшить их читаются как какой-нибудь социологический роман Чарлза Рида или Чарлза Кингсли.

Так что же стояло за этим невероятным анахронизмом? На Нюрнбергском процессе Геринг, Шпеер и Заукель, которые по справедливости несли основное бремя обвинений в организации рабского труда, оправдывались, что были вынуждены пойти на это по необходимости. Требования тотальной войны были неистощимы. Даже миллионов иностранных рабочих в Германии никогда не было достаточно. Перед вторжением в Советский Союз их уже было три с половиной миллиона, и два миллиона из них были гражданскими лицами. Как только пришло осознание, что кампания против Советского Союза — вовсе не блицкриг, что она поглотит больше человеческих жизней и материальных ценностей, чем какая-либо другая война в истории мира, трудовая повинность советского населения стала, как утверждали немцы, неизбежной. Тем не менее это уверение в неизбежности было сверхупрощением. В той пропорции, с какой немецкая оккупация снижала уровень жизни, находилось немалое количество жителей оккупированных стран, готовых согласиться на работу в Германии. Так, например, работа в Германии была более привлекательной для французов и итальянцев, чем для датчан или бельгийцев. Для русских такая занятость действительно могла бы быть весьма привлекательной. При огромном количестве насильно угнанных рабочих из Советского Союза многих из них можно было получить и добровольно. И ценность добровольного труда была бы выше просто потому, что он добровольный. Ведь это же факт, что германская военная экономика, находившаяся в зависимости от трудовой повинности, давала более низкую производительность на одного работника, чем военная экономика Британии. Несмотря на трудовую повинность, британский рабочий существенно увеличил свой заработок в условиях войны. Хотя в теории существовали ограничения на переговоры о заработной плате, а также на право на забастовки, они так и не были применены. Какими бы вредными ни оказались послевоенные последствия в форме денежной инфляции, такая политика в военное время себя оправдала. По сравнению с Германией от каждого работника в отдельности было получено больше.

Дело в том, что германская политика в отношении советской трудовой силы диктовалась не неизбежностью трудовой повинности, а тремя фатальными заблуждениями. Первое — страх распространения марксистской пропаганды. В 1941 г. он привел к разбазариванию 2800 тыс. советских жизней в удушавших голодом шталагах и дулагах за линией фронта в то время, когда для очень большой части военнопленных имелись и лагеря, и продовольствие в Германии и Польше. (В 1941 г. пропало без вести и попало в плен 2335,5 тыс. советских военнослужащих. Кроме того, пропало без вести 500 тыс. человек пополнения, не зачисленных в списки войск. Из этого общего числа 2835 тыс. примерно 500 тыс. можно считать погибшими. Следовательно, в плен в 1941 г. попало около 2,3–2,4 млн. 2,8 млн образовалось потому, что немцы хватали всех «подозрительных лиц», записывая их потом в военнопленные. — Ред.) Потом он привел к заключению и изоляции восточных рабочих в охраняемых лагерях и бараках или к суровому домашнему аресту на фермах даже тогда, когда эти люди добровольно приезжали на работу в Германию. Это была бессмысленная озабоченность. Учитывая то, что восточные рабочие могли зарабатывать больше, чем дома, и возможность попробовать западноевропейскую жизнь на свободе, очень немногие из восточных рабочих остались бы поборниками идей Карла Маркса. Даже если бы некоторые квалифицированные работники, мужчины и женщины и сохранили бы верность основоположнику научного коммунизма, то они вряд ли смогли бы нанести больше вреда, чем орды добровольных агентов коммунизма в гитлеровской Европе, которые описывались общим названием «Красная капелла». С другой стороны, возвращение в Советский Союз в 1945 г. миллионов советских подданных, если бы с ними обращались лучше, чем когда-либо до этого, могло бы удивительным образом изменить послевоенную историю Европы.

Второе фатальное заблуждение состояло в применении теории «недочеловека» по отношению к восточным рабочим. Убеждение, что славяне — низкоразвитые человеческие существа, которые откликаются только на крик, тычки и побои, похоже, получило очень широкое распространение среди мелкой нацистской рыбешки, которая действовала в роли надзирателей, хотя даже большинство немецких фермеров, которых по природе называли практичными и расчетливыми людьми, оказались под влиянием этого безумия. Многочисленные уцелевшие директивы из партийных канцелярий написаны совершенно неубедительным языком. И все-таки у немцев, как жителей Европы, было меньше всего оснований для того, чтобы согласиться с этим языком. Ведь в то время должно было быть два или три миллиона немцев и австрийцев, воевавших на Русском фронте в 1914–1918 гг., которые видели, что русские солдаты во многом такие же, как и они сами. (Из более 25 млн солдат и офицеров Германии и ее союзников (Австро-Венгрии, Турции и Болгарии) через Русский фронт прошло более половины. На Западе предпочитают замалчивать, что Русский фронт, державшийся до марта 1918 г., это 2 тыс. км (до 1916 г., вступления Румынии в войну, несколько меньше), а также 1100 км Кавказского фронта. Западный же фронт Первой мировой войны — это 630 км от Ла-Манша до Швейцарии. Были также второстепенные Итальянский и Сербский, позже Салоникский, фронты. — Ред.) Сотни тысяч немцев побывали в плену, пробираясь домой после революции (в русском плену оказалось 2,9 млн австро-венгерских, германских и турецких солдат из общего числа пленных Тройственного союза в 3,36 млн. — Ред.). Эти мужчины средних лет и уже пожилые познакомились с русской жизнью куда менее поверхностно, чем те, кто приезжал в Советскую Россию в межвоенные годы. У них был реальный контакт с русскими и их мировоззрением, которого страшно недоставало западным союзникам. Огромное число этих ветеранов работали в оккупированной России или отвечали за восточных рабочих в Германии. И все-таки их влияние на политику было пренебрежимо мало. Менталитет «недочеловека», распространявшийся политическими боссами мелких городков и их подхалимами, оказался для них слишком прочен.

Третье, и самое фатальное из всех, заблуждение — искушение получить что-то ни за что. До самого последнего конца продолжалась суровая дискриминация восточных рабочих в сравнении с рабочими из других европейских стран. До самого последнего дня войны символом веры было то, что восточные рабочие могут выполнять ту же работу за меньшую оплату, что им надо меньше пищи, что комфорт немецкого дома для них — лишняя вещь, что они будут довольны своей судьбой, если решительно сохранять такой же низкий уровень жизни, какой был у них дома. Немцы относились так к лояльно настроенным людям, возможно, потому, что при образе жизни, основанном на подозрении, который навязало правление нацистской партии, они уже не могли отличить, кто друг, а кто враг. Дружеское и заискивающее поведение по отношению к Германии вызывало только глубокое отвращение, так что жестоко обращались с каждым — и чем легче это было сделать, тем больше. Намерение получить максимум от остарбайтера, не давая ничего ему взамен, было частью общего упадка в человеческих отношениях при господстве нацизма. Но вопрос этот — деликатный, ибо примеру, который подали немцы, следовали с энтузиазмом, и все союзники удерживали своих пленных в качестве «рабов» в течение ряда лет после войны, русские, в частности, по десять лет, а в некоторых случаях и больше. Но только немцы использовали гражданских лиц в качестве рабской силы в то время, когда и практически, и политически это меньше всего служило их собственным интересам.

Трудовая повинность гражданского населения в оккупированной (вплоть до линии фронта) части Советского Союза являлась частью первоначальных директив Геринга — так называемого «Зеленого досье» от 23 мая 1941 г., но «Зеленое досье» не давало никаких полномочий на депортацию гражданских лиц в Германию. И только после разгрома под Москвой был намечен такой шаг. На совещании в управлении по четырехлетнему плану 17 ноября 1941 г. Геринг сделал первые предложения. Объявив, что советские военнопленные обязаны работать на Германию, он добавил, что также будет задействовано и определенное количество гражданских лиц. Геринг дал весьма глуповатое объяснение, что эта мера предусматривается для того, чтобы меньше трудились германские женщины, чье место — дома, а также чтобы меньше были заняты иностранцы с Запада, которые работают слишком мало, а едят слишком много. С русскими надо обращаться точно так же, как и с военнопленными. Их труд будет продаваться государством работодателям, а им самим будет разрешено иметь лишь небольшую сумму карманных денег.

На тот момент в данном отношении делалось слишком мало. В течение следующих десяти недель из Советского Союза не приходили никакие поезда, кроме тех, что были заняты перевозкой военнослужащих. Но русские, как обычно, были прекрасно информированы о немецких планах. Молотов в своей ноте союзникам от 6 января 1942 г. не преминул обвинить немцев в депортации гражданских лиц под тем предлогом, что они являются военнопленными, при этом включая их в свои завышенные победные военные сводки (и это было абсолютной правдой. — Ред.).

В начале февраля, когда в Германию из Советского Союза прибыли первые работники, Гитлер потерял человека, который мог бы предотвратить некоторые из ошибок, последовавших далее. 8 февраля министр вооружений и боеприпасов доктор Фриц Тодт погиб в пассажирском самолете, который взорвался в воздухе в районе ставки Гитлера в Восточной Пруссии. Говорили, что доктор Тодт оперся на кнопку, посредством которой сдетонировала бомба с часовым механизмом, помещенная под одним из сидений, — устройство, предназначенное для случаев, когда может потребоваться уничтожить машину на земле. Тодт являлся основателем ОТ, или Организации Тодта, которая построила автобаны и линию Зигфрида и которая должна была построить оборонительные системы по всей Германии. Находясь в близких отношениях с Гитлером, Тодт не являлся демагогом, но был удивительным организатором. В отличие от своего преемника, Альберта Шпеера, он был рад делать работу с теми людскими ресурсами, которые ему предоставляли. Тодт не стремился быть министром труда и министром боеприпасов одновременно. Альберт Шпеер, однако, не довольствовался таким состоянием дел и брал на себя личные решения, касающиеся трудовой повинности, как об этом свидетельствуют стенограммы его совещаний. Он был много моложе, но значительно больше удален от жизни, чем дружелюбный Тодт. Для Шпеера человеческие существа были всего лишь деталями в машине, а его личное хладнокровие доминировало во всей трудовой программе. (Шпеер оказался отличным организатором, и производство вооружений в рейхе выросло в несколько раз, достигнув максимума в 1944 г., но было уже поздно. — Ред.)

Одним из недостатков гитлеровской администрации военного периода было отсутствие у министров достаточной независимости для решения особых задач. Сам Тодт служил сразу трем хозяевам — министерству экономики рейха, управлению вооружений сухопутных сил вермахта и управлению по четырехлетнему плану Геринга. Причем Герингу и управлению четырехлетного плана был подчинен не только Тодт, но и доктор Фридрих Сироп — глава управления труда. Через полмесяца после смерти Тодта Сироп ушел в отставку по причине плохого здоровья, и следующие шесть недель управлением труда руководил доктор Эрвин Мансфельд — подчиненное официальное лицо. Мансфельд был слишком гуманным, чтобы проводить гигантскую операцию «охоты за рабами», которую Гитлер спланировал вместе с Альбертом Шпеером, хотя указания, которые он дал на своем штабном совещании 20 и 24 февраля, предусматривали вербовку 627 тыс. русских почти сразу же. Мансфельд весьма критично относился к методам, которые уже использовались в России, и безуспешно надеялся получить эти количества без трудовой повинности, без выкручивания рук и без вербовки с помощью лживых обещаний.

Поэтому надо было срочно отыскать постоянного полномочного представителя по занятости, чтобы заменить слишком мягкого Мансфельда. Шпеер предложил кандидатуру партийного консерватора с наиболее проверенной жесткостью — гаулейтера Ханке из Бреслау. Причина для этого странного выбора, как это Шпеер объяснял на своем процессе, состояла в том, что постоянные чиновники управления труда были аполитичны и что гаулейтеры поэтому поступали по-своему и отказывались сотрудничать в планах трудового распределения. Поэтому Шпеер на пост полномочного представителя по труду предложил этого волевого гаулейтера. Геринг дал согласие, но назначение гаулейтера Ханке требовало утверждения его Мартином Борманом — начальником партийной канцелярии НСДАП. Борман предложил гаулейтера Тюрингии Фрица Заукеля, которого он предпочел Ханке. Гитлер, как обычно, послушал Бормана и распорядился об этом назначении. Хотя Геринг не имел никакого отношения к выбору Заукеля, юридическая фикция была продолжена, и Заукель находился под командой Геринга в совете военной экономики. На деле же Геринг был настолько взбешен, что больше никогда не посещал совет военной экономики, а Заукель так и оставался, бесспорно, человеком Шпеера.

Возникла еще одна «ситуация Эриха Коха». Чиновники экономического штаба «Восток» Геринга работали против чиновников Заукеля, чтобы не дать тем отобрать все их источники рабочей силы. Сам Геринг превратился в подобие (правда, более спокойное) Розенберга, не то чтобы неспособного, но не желающего вмешиваться. Хотя и относясь к Коху с ревностью, Заукель иногда объединял усилия с ним как против Розенберга, так и против экономического штаба «Восток». Там, где должен был быть проведен четкий баланс между рабочей силой для выращивания продовольствия на месте и рабочей силой для Германии, вместо этого разгоралась война канцелярских приоритетов. Как и Кох, Заукель погружался в язвительную переписку, иногда он пользовался тем же языком, потому что был членом партии, который постоянно находился на ножах с экспертами, профессиональными бюрократами и офицерской кастой.

Но на этом, к сожалению, сходство между Заукелем и Эриком Кохом заканчивается. Заукель был демагогом, но не до такой возмутительной степени. Во время назначения ему было сорок семь лет. Заукель родился в Хасфурте, возле Бамберга (скорее возле Швайнфурта. — Ред.), будучи единственным ребенком в семье почтальона. В юности он провел пять лет матросом на флоте, начав юнгой за пять шиллингов в неделю и проходя службу главным образом в плавании; в 1914 г., когда ему было двадцать лет, он был интернирован во Франции, когда его корабль направлялся в Австралию. После возвращения в Германию в 1919 г. Заукель был слишком беден, чтобы сдать экзамен на помощника капитана, поэтому стал работать возле своего дома на заводе шарикоподшипников Фишера в Швайнфурте. Это место было центром красного радикализма, и политика его коллег по работе привела Заукеля в лоно национал-социалистической партии. Заукель был настоящим рабочим, что было редкостью в группах нацистских агитаторов, которые стали впоследствии министрами у Гитлера. В 1923 г., когда Заукель вступил в партию, он женился на дочери товарища по работе, который оставался социал-демократом и членом профсоюза. Весьма примечательно, что Заукель находил время для политики, хотя ему приходилось работать на заводе, чтобы прокормить семью, в которой было десять детей. В 1927 г. Гитлер назначил его гаулейтером партии в Тюрингии, а в 1932 г. Заукель был одним из первых нацистов, ставших министрами в федеральных провинциях, когда его назначили министром внутренних дел в той же самой Тюрингии.

Таким образом, Заукель, как и Эрих Кох, имел профсоюзное прошлое и принадлежал левому крылу партии. Но, в отличие от Коха, должность Заукеля не испортила. В октябре 1944 г., когда он получил чек от Гитлера на свой пятидесятый день рождения, его зарплата составляла 30 тыс. марок, но вряд ли это был его единственный источник доходов, ибо в 1935 г. Заукеля назначили управляющим двух заводов в его гау (округ), перешедших под контроль партии.

Заукель не считался какой-то важной персоной. Оставаться во время войны гаулейтером в Тюрингии было равнозначно тому, что его задвинули в долгий ящик, ибо штат гаулейтеров состоял в основном из некогда значимых партийных личностей, которые уже не считались достойными правительственных постов. Заукель понимал, что конец его пригодности пришел 16 июля 1941 г., когда Розенберг предложил его кандидатуру на пост рейхскомиссара Украины вместо Герберта Бакке, отказавшегося от этой должности. Из протокола не очевидно, что это предложение даже обсуждалось. Геринг уже решил протолкнуть кандидатуру Эрика Коха. Убитый этим провалом, Заукель пробрался тайком на подводную лодку, как нелегальный матрос, но адмирал Дёниц отдал приказ, чтобы капитан Зальман пересадил этого гаулейтера на борт первого встречного корабля, направлявшегося домой.

Из этого короткого отчета возникают два впечатления. Первое — что это простой, трудолюбивый, патриотически настроенный человек, а второе — что это сверхамбициозный босс захолустья, ничтожество, обязанное своим положением только тому факту, что он олицетворял национал-социализм в том регионе, который когда-то считался красным. Есть сведения, что Гитлер считал Заукеля слишком слабым. Заукель кончил свою жизнь в петле палача, потому что без раздумий выполнял грязные задания. Он умер за то, что был подпевалой, в то время как Альберт Шпеер, устанавливавший трудовые квоты, которые Заукелю необходимо было выполнить, обошелся пожизненным заключением. (Альберт Шпеер был приговорен к 20 годам заключения, которые он отсидел полностью, выйдя на свободу в 1966 г. Умер в 1981 г. в возрасте 76 лет. — Ред.) За шумными тирадами Заукель выглядел в своих служебных записках человеком, остро осознающим факторы, которые делают человеческий труд приемлемым и за которые он сам боролся в свои дни. Но он был слишком одержим идеей расовых различий. Будучи малообразованным человеком, он восхищался тем, чем было положено восхищаться национал-социалисту, а одной из его неосуществившихся амбиций было создание исследовательского института Ницше в Веймаре.

Новая должность Заукеля была необычной. Когда декретом Гитлера от 21 марта он стал комиссаром по рабочей силе, у него не было ни персонала, ни канцелярии. Он не стал преемником Эрвина Мансфельда, от которого не принял никаких документов. Также его новое управление не заменило постоянного министерства труда под началом Франца Зельдте — точно так же, как и германского трудового фронта Роберта Лея или трудовой службы рейха Константина Хирля. Заукелю пришлось одалживать свой персонал отовсюду, где он мог это сделать. В Германии — из региональных управлений труда и трудового фронта, на оккупированных немцами территориях СССР — из министерства Розенберга и военного и гражданского персонала экономической администрации. У него так и не было никакого министерского здания. Заукель оставался в своей собственной берлинской канцелярии — «Тюрингия-Хаус», которую он содержал в качестве «регента Тюрингии». Его чиновников приютило министерство труда на Саарландштрассе. Из всего этого Заукель сделал слишком мало, ибо в том, что касалось действительной трудовой повинности, единственным «вето» на его действия были бездействующие полномочия управления четырехлетнего плана Геринга, в то время как по личному указанию Гитлера Заукель мог использовать любые методы принуждения, которые ему нравились.

21 марта 1942 г. Заукель прибыл в рейхсканцелярию со своими планами, которые были слишком помпезны для столь ранней стадии войны, поскольку они предусматривали массовое обучение немецких женщин и подростков обоих полов. Эти планы Гитлер сразу же скорректировал, отметив, что у него нет времени на обучение стольких людей. Ему нужны квалифицированные работники немедленно. Высокопарным языком Гитлер описал первую русскую зиму, которая вывела из строя почти каждую деталь германской техники, включая танки и локомотивы. Если не выиграть сейчас битву за новое оружие, то Сталин уже следующей зимой будет на берегу Ла-Манша. Гитлер заявил, что он освободил половину взятой в плен французской армии, большинство пленных бельгийцев и всех голландцев. Он может вновь их вернуть за колючую проволоку и заставить работать, и, возможно, это когда-нибудь и понадобится сделать, но в настоящее время борьба против большевизма требует объединенного европейского фронта. Поэтому основная масса новой рабочей силы должна прийти с Востока. Гитлер успокоил юридические тревоги Заукеля, заявив, что Советский Союз не подписывался под Женевской конвенцией. Далее фюрер сказал, что Сталин, мол, в свое время ввел трудовую повинность в оккупированной Бессарабии и [Северной] Буковине (вошли в состав СССР в 1940 г., до этого Бессарабия была с 1918 г. оккупирована Румынией. — Ред.), а сейчас «около трех миллионов китайцев работают в Советской России».

Этого было слишком много для воспоминаний Заукеля на Нюрнбергском процессе более чем через четыре года после этого события. Петер Клейст, однако, говорит, что он присутствовал на совещании персонала в министерстве Розенберга, на котором Заукель выступил сразу же после своего разговора с Гитлером. Его речь длилась целый час, и, как утверждает Клейст, совещание было односторонним, как заседание рейхстага. Если и был какой-либо конфликт идей между Заукелем и Гитлером, то сейчас он ничем не проявился. Заукель объявил, что, поскольку не предполагалось заниматься восстановлением каких-либо отраслей промышленности на оккупированной территории Советского Союза, то там будет бездонный резерв рабочей силы, дешевой и легкой для прокорма, а политически она не будет опасна, если ее разделять и властвовать. Клейст ухитрился вставить здесь, что весь этот акцент на принуждение не нужен. Большинство русских только и мечтают о том, чтобы оказаться за границей. Русскую страсть к путешествиям следует поддерживать через доброе отношение и справедливое вознаграждение. Ответ Заукеля, однако, был выдержан в истинной традиции Эрика Коха.

«То, что Вы говорите, — все это хорошо и прекрасно. И если люди с Востока захотят поехать добровольно, они смогут это сделать. Но у меня нет ни времени, ни настроения заниматься вопросами вкусовых предпочтений русских или духовной жизни мужиков. Я получил свои указания от Адольфа Гитлера, и я привезу миллионы восточных рабочих в Германию, невзирая на то, нравится им это или нет, хотят они этого или не хотят».

Клейст также заявляет, что Заукель сообщил на своем совещании причину, по которой Гитлер не собирается повторять пример Британии и призывать германских молодых женщин на заводы. Он помнил тяготы и моральные угрозы, которым подвергались молодые женщины из хороших семей на заводах в Первую мировую войну. Если германским женщинам опять позволить подвергаться таким моральным опасностям, это станет оскорблением для воюющих мужчин, возвращающихся с фронта. И мысль о том, чем занимаются их женщины, может нанести вред их боевому духу.

Это не было намеренным вымыслом Клейста, потому что месяц спустя Заукель сам упомянул в докладной в министерство Розенберга возражение Гитлера от имени матерей нации и его опасения, что такие действия могут нанести моральный ущерб.

Таким образом, судьбоносное решение Гитлера об организации работорговли вместо немецкого призыва было вызвано крестьянской расчетливостью, которую он, должно быть, унаследовал от своих предков в австрийском Вальдвертеле. Но, даже вынося столь важное и столь опасное решение, как это, Гитлер не сумел остаться логичным. 3 сентября он уже потребовал импорта полумиллиона крепких украинских женщин для того, чтобы освободить германских женщин от домашнего хозяйства — чтобы последние могли отслужить положенный срок в системе обязательной трудовой повинности.

Произнеся свою жесткую речь 21 марта, Заукель столкнулся с хаосом. Пока его представители на оккупированной русской территории успешно набирали квоты на человеческие головы, в последующий процесс перемещения этих людей и подключения их к работе было вовлечено столь много учреждений и агентств, что аппарат сломался в самом начале. Заукеля касалась лишь вербовка, и ничего больше. Он, например, не мог диктовать условия начальнику железнодорожной администрации Дорпмюллеру, или Бакке из министерства продовольствия, или начальнику Главного управления имперской безопасности (РСХА) Гейдриху. Заукель постоянно обещал улучшения в продовольственном рационе восточных рабочих и прочее, публично хвастая, что они получают ту же самую пищу, что и немцы. На деле же Герберт Бакке, «фактический продовольственный диктатор» рейха, отказался внести изменения в шкалу, которую ввел 4 апреля 1942 г. В августе и сентябре того же года Бакке потребовал, чтобы не производилось никакого увеличения рационов восточных рабочих, за которое выступал Заукель, до тех пор, пока общая продовольственная ситуация не улучшится. На совещании у Геринга 6 августа Бакке дошел до того, что потребовал, чтобы ввоз восточных рабочих был ограничен наличным излишком продовольствия. Но отказ происходил в выдаче продовольствия, а не в поставках рабочих. В докладной записке от отдела социального обеспечения Заукеля от 30 сентября говорится, что рабочих из России в Германии по-прежнему кормят хуже, чем польских рабочих. Хлеб для русских рабочих по-прежнему выпекают из репы, и поголовно наблюдается голодная отечность.

При Гиммлере и Гейдрихе пришлось вновь обратиться к вопросу безопасности, который был так легко проигнорирован Герингом на его совещании 17 ноября 1941 г.

20 февраля 1942 г. были разосланы новые правила за подписью Гиммлера. В результате Заукель, которому в первые несколько недель приходилось иметь дело как с добровольцами, так и с рекрутами, обнаружил, что этих людей он отправляет практически в концентрационный лагерь. Гестапо должно было стать их единственной законной властью. Повешение было наказанием почти за любое нарушение, которое они могли совершить. Если не выносился смертный приговор, Гиммлер мог затребовать документы обвинения. По докладу любого охранника недисциплинированных могли отправить в настоящий концентрационный лагерь. Повешение должно проводиться в самом лагере и публично.

Через несколько недель после своего назначения Заукелю пришлось столкнуться по этому поводу с Гейдрихом. Гейдрих по привычке не стеснялся критиковать распоряжения Гитлера. Он счел программу «Остарбайтер» фантастической и объявил, что Заукель только усложняет ему работу. Он отказался снять колючую проволоку или вооруженных часовых, а также унизительные повязки, которые были предназначены для того, чтобы не допустить «расового» заражения немцев. Через несколько недель после этого разговора Гейдрих был убит в результате покушения, но должно было пройти еще долгое время, пока в правилах произошли какие-то заметные изменения. В первоначальном приказе Гиммлера получила ослабление только малая часть суровой карательной дисциплины. Счастливому советскому исследователю западной утопии разрешалось в течение одного часа в две недели «ходить без ошейника» при условии, что он не будет приближаться к точкам общественного питания или развлекательным заведениям или пользоваться любым общественным транспортом.

Из России в министерство Розенберга шли потоком жалобы чиновников военной администрации, аграрных лидеров Рикке, от гражданских комиссаров. 8 мая у Розенберга состоялась его последняя по-настоящему благоприятная беседа с Гитлером, на которой большинство его жалоб было выслушано с симпатией, даже более чем те, что были против Коха. Розенберг жаловался, что агенты Заукеля игнорируют приказы генеральных комиссаров, что молодые русские бегут в партизаны. И что депортируемые выпрыгивают из поездов, которые прибывают на польскую границу полупустыми. Розенберг отказывался брать на себя какую-либо дальнейшую ответственность за долю своих чиновников в этом вопросе, если Заукель будет получать указания от Альберта Шпеера. Гитлер пообещал разобраться в этом. Ламмерсу поручено составить проект приказа с обозначением соответствующих сфер влияния министерства Розенберга и ведомства Шпеера. Но от Ламмерса ничего не было слышно, и в следующем месяце Розенберг послал Гитлеру так называемую Grosse Denkschrift — огромную таблицу обвинений против Коха и Заукеля, которая была подготовлена политическим управлением. Последовало зловещее молчание, и Розенберг отозвал свою подпись с Denkschrift. На деле же Ламмерс и не приступал к подготовке разграничительного указа, и вплоть до самого конца Лозе и Кох предоставляли Заукелю свободу действий.

Заукелю наконец-то пришлось отправиться в поездку по России. В июне или июле он добрался до Смоленска, где фельдмаршал фон Клюге поддержал многие из жалоб своего командующего тыловым районом фон Шенкендорфа. От фон Клюге Заукель также узнал о неприятном инциденте, который, предположительно, произошел в Ровно, в собственной «столице» Эриха Коха. Как рассказывали, все находившиеся в кинотеатре были окружены вооруженными людьми с поджидавшими грузовиками и вывезены в Германию, не имея при себе ничего, кроме одежды, в которой они были. Заукель говорил, что потребовалось три месяца, чтобы докопаться до истины. Аудитория состояла из вербовщиков, отмечавших завершение контракта. Их бесцеремонно увезли на новое задание посреди представления, а руководитель работами использовал полицию, чтобы заставить их двигаться.

Но не так легко было Заукелю отбиться от жалоб на ужасающие условия, в которых перевозились его «рабы». 20 июля Заукель разослал циркуляр, отмечая плохое состояние подвижного состава — старых французских вагонов с выбитыми окнами. Но истина была еще хуже. Железные дороги на оккупированных территориях прямо до самого фронта эксплуатировались персоналом «Дойче Рейхсбан» (Государственная имперская железная дорога), носившим особую синюю форму, но которые не были ни под юрисдикцией вермахта, ни под чьей-либо еще. Испытывая нехватку подвижного состава в Германии, которая была еще острее на оккупированной территории Советского Союза, «Рейхсбан» находился в опале по сравнению с автодорогами около десяти лет и превратился в ахиллесову пяту гитлеровской Германии. Министр «Рейхсбана» Дорпмюллер умирал, его помощники Ганценмюллер и Кляйнмюллер — все эти мюллеры — были закоснелыми бюрократами с ограниченным кругозором. На условия, которые Заукель поставил в отношении вагонов, которые должны быть не забитыми людьми, оснащенными отоплением, питанием и водой на время поездки, никто не обращал никакого внимания.

Сохранилось несколько докладов о немыслимых условиях в поездах, идущих из оккупированных территорий Советского Союза, какими они были весной и, возможно, все лето 1942 г. В министерстве Розенберга доктор Брайтигам организовал центральное агентство по оказанию помощи восточным рабочим — Zentralstelle Ost или ZAVO доктора Гутткельха. Из доклада Гутткельха от 30 сентября 1942 г. видно, что обычно 5 процентов от общего количества восточных рабочих прибывало в Германию в течение последних шести месяцев в таком состоянии, что им приходилось направляться в «Обратный лагерь» в Берлине, в Бланкенфельде (Бланкенфельде находится на севере территории, входящей в городскую черту Берлина. — Ред.), из которого их увозили назад в Россию как непригодных. Вскоре после того, как составы депортации заработали, Гутткельх организовал визит в этот лагерь делегатов из различных министерств. Видимо, в ходе осмотра какой-то советский заключенный попытался опорожнить свой желудок прямо на землю, и в него немедленно выстрелил охранник и ранил. Обучение обращению с «недочеловеками» теперь достигло такого совершенства, что президент управления занятости Бранденбурга наблюдал этот инцидент не произнеся ни слова. Вскоре после этого ряд заключенных были отправлены назад в Россию, но в таких ужасающих условиях, что Гутткельх организовал группу, чтобы догнать этот поезд и задержать его, пока он не достиг Бреста. Добровольцам удалось снять с поезда самых тяжелых больных, но одна из добровольцев — некая фрау Мюллер — сообщила, что видела в запертых крытых товарных вагонах несколько трупов. Венерические и туберкулезные больные лежали вместе, не имея даже соломы для подстилки, женщины выбрасывали своих мертвых детей из окон. Одно тело было брошено на насыпь на виду у другого поезда с восточными рабочими, направлявшимися в Германию.

В течение недели в министерство Розенберга пришло сообщение о таком же инциденте от лейтенанта Терера, офицера службы трудовой повинности в Харькове. Иногда поезд вроде того, что описывался в этих докладах, тащился часами вдоль эшелона с веселыми, здоровыми добровольцами — квалифицированными рабочими. При загрузке по шестьдесят человек в каждый товарный вагон такой поезд вполне мог увезти две-три тысячи пассажиров. И он мог находиться в пути несколько дней, притом большую часть времени с запертыми дверями и затянутыми колючей проволокой окнами, а на дежурстве находились только три или четыре охранника.

Терер также приложил рапорт коменданта сборного центра Харькова, которому пришлось вернуть большое число рабочих в их деревни, потому что их доставили в этот центр в состоянии полной нищеты. Украинская полиция вытаскивала этих людей из их домов, не дав даже возможности собраться в дорогу. В своей докладной от 25 октября, упоминавшейся много раз, Брайтигам считает, что количество людей, вернувшихся в Россию по причине непригодности, уже достигло 100 тыс. Эти методы, одобренные Заукелем, напоминали «самый черный период работорговли».

Заукель, со своей стороны, утверждает, что в первые шесть месяцев пребывания в должности, в течение которых из Советского Союза был вывезен миллион человек, он вовсе не сидел сложа руки, не волнуясь за судьбу восточных рабочих. Он отдал распоряжение, чтобы возвращающиеся составы с забракованными рабочими сопровождал персонал Красного Креста, и на своем суде объяснял, что докладная Терера и Гутткельха имеет отношение только к самым первым неделям программы. Все было налажено к лету 1942 г.

Уже в июне Заукель увеличил сумму на карманные расходы восточных рабочих до девяти марок в неделю. Он сделал их богаче, чем немцев. А что касается больных, то Заукель создал в своем гау во Франкенхаузене центр. Тем не менее Гутткельх заметил, что после назначения Заукеля лагерь во Франкенхаузене в течение шести месяцев все еще пребывал в стадии планирования. А в конце 1942 г. Розенберг все еще мог жаловаться, что региональными трудовыми управлениями не предусматривались никакие лагеря для больных.

Несмотря на хаос и плохие результаты, Гитлер потребовал второй, и еще большей квоты на восточных рабочих. В конце августа 1942 г. он совершил один из своих непредсказуемых и внезапных разворотов, первое проявление которого было замечено в одной из его бесед у камина. В своих инструкциях Заукелю Гитлер стал разглагольствовать о германской (арийской. — Ред.) расе на Украине, о целомудрии крестьянской морали украинских женщин. Он менял один бред на другой. (В генезисе восточного славянства, особенно в Приднепровье, приняли участие и иранские элементы (скифы и др.), и германские (готы и др.). Как и не секрет, что в этногенезе немцев, помимо германцев, участвовали кельтские и славянские (особенно на востоке Германии и в Австрии) племена. — Ред.) Несколько коротких картин во время поездки по окраинам Винницы напомнили ему смеющихся австрийских девушек с золотыми косами его детства, занимавшихся сенокосом в длинных черных юбках. Из таких женщин любой может сделать немцев. Только нужна комиссия из правильно мыслящих членов партии. Полмиллиона крепких украинских девушек не только освободят немецких женщин от их домашних забот, но они будут и германизированы. Но ход германизации обязательно будет трудным. На своем рабочем совещании 3 сентября и в последующих письменных указаниях Заукель распорядился, чтобы вербовка проводилась на неограниченный период, чтобы не было домашних отпусков и что три часа выходного времени в неделю, заканчивающихся как минимум в восемь часов вечера, — это самое большое, что могут предоставить наниматели.

Поскольку здесь был вопрос расового отбора, для чего Гиммлеру предстояло принять необходимые меры, набор работников должен был происходить добровольно. А так как девушкам предстояло получать полный германский продовольственный рацион, сейчас такое право предоставлялось всем восточным рабочим. Но также, вероятно, решение Гитлера было состыковано с планом сокращения рационов для западноевропейских рабочих, если их производительность труда упадет ниже восточноевропейских норм. Это, как заявил Заукель, был прямой приказ фюрера, и Герберт Бакке имел опрометчивость оспаривать его. Но на Заукеля не произвело никакого впечатления, когда Бакке стал настаивать на трудностях получения дополнительного продовольствия. Заукель найдет способы и средства, «даже если это потребует построить всех евреев Европы в человеческую цепочку, чтобы передавать продовольственные посылки из рук в руки на всем пути от Украины к Германии».

Побуждающих стимулов для будущих германцев было немного. Язвительный Брайтигам заметил, что им не будет разрешено ходить в кино, как это предсказывали немецкие газеты. В марте следующего года полномочия Заукеля были урезаны до предложения восточным рабочим контрактов сроком на два года вместо прежнего найма на работу в Германии на неограниченный срок. Но он признался, что план вербовки рабочей силы полностью провалился. За весь период в Германию в качестве домработниц приехало не более 13–15 тыс. украинских девушек.

Помимо этого полумиллиона девушек, от Украины ожидалось, что она предоставит 450 тыс. рабочих для военной промышленности. Объявление Заукеля Розенбергу, датированное 3 октября 1942 г., гласит: в течение следующих четырех месяцев должна быть получена квота как часть кампании по обеспечению для Германии двух миллионов иностранных рабочих. Ожидалось, что Розенберг станет гоняться за Эриком Кохом, который к этому времени исчез из вида. Рейхскомиссару необходимо было втолковать, что 450 тыс. рабочих можно будет заполучить только «беспощадным использованием всех средств». Розенберг вовсе не был намерен вмешиваться. Он рассматривал миссию Заукеля как рычаг для того, чтобы оторвать Коха от его власти. В начале ноября после ознакомления с докладной запиской Брайтигама он открыто разразился критикой в адрес лидеров Трудового фронта Роберта Лея. Миллионы русских, утверждал Розенберг, дрожащих от страха, сейчас считают Германию второй Сибирью. Будет неверным доставлять их в Германию в замороженном состоянии.

У миллионов русских было бы еще больше причин дрожать от страха, если б они знали о соглашении, заключенном 18 сентября между Гиммлером и министерством юстиции. С этого момента восточных рабочих можно было отправлять в концентрационные лагеря по расплывчатому обвинению в том, что они являются «антиобщественными типами». Открывалась дорога к массовой депортации советских граждан в Аушвиц (Освенцим) и Бухенвальд, которая произошла после отступлений на фронте в 1943 г. Условия этого секретного соглашения с исключительной прямотой оговаривали работу до смерти, и это относилось к десяткам тысяч восточных рабочих. Это ставило их на одну планку с евреями и подтверждало все наихудшие опасения, которые возникли после массовых побоищ, устроенных немцами.

В основе этого ошеломляющего соглашения лежал спор между Гиммлером и Шпеером, который возражал против права СС на производство своих собственных вооружений. Несмотря на возражения Шпеера, Гиммлер производил оружие в концентрационных лагерях. Чтобы вернуть это производство под свой контроль, Шпеер пошел на компромисс. Он был достигнут после ряда совещаний между Шпеером, Гиммлером и Гитлером, проходивших в том же сентябре 1942 г. Была достигнута договоренность, что концентрационные лагеря будут поставлять рабочую силу для гражданских предприятий, контролируемых Шпеером, и что СС будет получать пропорциональную долю вооружений, произведенных таким образом. Поэтому от Гиммлера требовалось найти какой-то упрощенный механизм, по которому концентрационные лагеря могли бы заполняться и расширяться. Заукель не проявил нежелания помочь Гиммлеру. Например, у Гиммлера были планы расчистки обширной части Восточной Польши для германских поселений. 26 ноября Заукель дал указания управлениям по найму, чтобы изгнанные поляки были отделены от своих семей и отправлены на берлинские заводы вооружений. Криминальные и антиобщественные элементы из среды этих поляков должны отправляться прямиком в концентрационные лагеря. Три недели спустя, 17 декабря, в управления по найму пришло еще одно распоряжение, на этот раз от Мюллера (то есть гестапо). В ходе следующих шести недель все беглецы и отсутствующие среди рабочих из вражеских государств должны быть отловлены. К 1 февраля 1943 г. Гиммлеру требовалось 35 тыс. свежих заключенных для его учреждений, где уровень смертности уже превысил уровень восполнения. Официальные отчеты показывают, что в первые две недели было получено 12 тыс. человек.

На суде Заукель возражал, что доля восточных рабочих, понесших уголовные наказания, была очень мала — меньше одной десятой процента. К сожалению, это заявление может относится только к тем делам, которые рассматривались в суде. В конце войны, когда были освобождены те, кто уцелел в концентрационных лагерях, стало очевидно, что многие из них — просто одичавшие люди, не имевшие понятия, как они здесь очутились. В первые шесть месяцев 1943 г. 193 тыс. иностранных рабочих были отправлены в концентрационные лагеря — официально за отсутствие на своем рабочем месте, но настоящие дезертиры и прогульщики составляли лишь долю этой величины. Это означало, что тот же уровень отправки в концлагеря поддерживался с выхода циркуляра Мюллера 17 декабря 1942 г. Наконец, в мае 1944 г. Шпеер сам пожаловался, что его рабочая сила из восточных рабочих тает на глазах из-за такой отправки в концлагеря по 40 тыс. человек в месяц. С большой неохотой Гиммлеру пришлось пообещать Шпееру, что нарушители, получившие короткие сроки заключения, будут выпускаться после отбывания своих сроков на свободу.

Не стоит описывать значение заключения под стражу в концентрационном лагере. Подтекст этих цифр понятен. Очень большое число восточных рабочих, приехавших в Германию либо добровольно, либо по принуждению — возможно, сотни тысяч их, а может, и больше, — не воспользовались никакими реформами. Они умерли в тюремно-трудовых лагерях от эпидемий, перенапряжения и просто голода.

В декабре 1942 г. Розенберга опять уговорили принять участие в кампании против Заукеля, которую возглавлял Отто Брайтигам в политическом управлении. В результате полученного пространного письма с жалобами Розенберга пригласили присутствовать на совещании в Веймаре, где Заукель выступил перед 800 чиновниками министерства Розенберга и экономического штаба «Восток», оторванными с большими трудностями и затратами от их задачи трудовой вербовки в Советском Союзе. Заукель перечислил ряд ханжеских общих принципов, среди которых было интересно прочесть, что всякий, «кто трудится в Германии, может жить в Германии, даже если он является большевиком». Главная цель этого сборища — очистить имя Заукеля, но протесты типа «Заукель не потерпит, чтобы с человеческими существами плохо обращались» могли восприниматься аудиторией как блеф, оправданный требованием гигантских трудовых квот.

Возникала новая трудность. После падения Сталинграда (после ликвидации 2 февраля 1943 г. окруженной 23 ноября 1942 г. под Сталинградом группировки Паулюса. — Ред.) восточная часть рейхскомиссариата Украины перешла под военное управление. Фельдмаршалу фон Клейсту для строительства оборонительных рубежей требовалась вся наличная рабочая сила. При правлении командующего тыловым районом Карла фон Рокеса у Заукеля не было причин жаловаться на военную администрацию Украины больше, чем на Эрика Коха. Но теперь впервые его трудовые комиссары-вербовщики на Украине столкнулись с оппозицией вермахта. И фон Клейст, командующий группой армий «А», и Фредерици из командования тыловым районом группы армий «Юг» запретили трудовой набор на своей территории. 10 марта 1943 г. Заукель отправил Гитлеру телеграмму, объявляя, что с начала года не получил из России трудовых рекрутов, потому что вермахт не выделяет железнодорожный транспорт. Эрих Кох сказал ему, что некоторые политически мыслящие армейские командиры препятствуют вербовке. Он попросил Гитлера отменить все приказы, мешающие депортации рабочих в Германию. Генералы, заявил Заукель, слишком много верят рассказам о жестокости и пропагандистской кампании партизан. Как обычно, Заукель загрузил свою телеграмму помпезными фразами, которые не вызывали отклика. На Гитлера вряд ли произвело впечатление заявление, что никогда в мире с иностранными рабочими не обращались так корректно, как в военной Германии. Вмешательство генералов, однако, было делом более серьезным. После стычек между ОКВ и командующими армиями запрет на деятельность Заукеля был снят по указанию Кейтеля.

Внутри Германии позиции Заукеля были укреплены приказом Гитлера от 17 марта, который появился, возможно, в результате визита Геббельса в ставку Гитлера под Винницей 9-го числа. Впервые Заукелю предоставлялся абсолютный контроль над региональными управлениями министерства труда. Вмешательство гаулейтеров было урезано. И все-таки министр труда Франц Зельдте продолжал оставаться на своей должности, а он был ветераном «Стального шлема» (монархический военизированный союз, созданный в ноябре 1918 г. бывшими солдатами и офицерами кайзеровской армии. Выступал против Версальского договора и репараций. В начале 1930-х гг. «Стальной шлем» (ок. 500 тыс. членов) слился с нацистским движением. — Ред.) и даже не настоящим нацистом. Это была полумера, от которой Геббельс не получил удовольствия. Он писал в своем дневнике: «Вот еще один случай министерства, которое мало-помалу уничтожено, а его глава не уволен». В тот же день в докладной Заукеля Розенбергу была объявлена новая квота на восточных рабочих. Она составила миллион мужчин и женщин в течение четырех месяцев, пять тысяч в день первые две недели, а потом 10 тыс. в день. Две трети и более от квоты должны быть поставлены с Украины.

Даже Гитлер был достаточно напуган этими цифрами, чтобы задуматься о новом обращении с «недочеловеками». Из Винницы Геббельс телеграфировал своему первому заместителю Леопольду Гуттереру, что Гитлер поручил ему задачу обсуждения одинакового обращения со всеми иностранными рабочими «ввиду того, что дискриминация восточных рабочих создает трудности для войск, а также ведет к сокращению производства». В большой спешке 12 марта Гуттерером было созвано совещание в министерстве пропаганды. И все-таки, как гаулейтер Берлина, Геббельс не имел компетенции в этих вопросах. Сокращенные договоренности такого рода, достигавшиеся лично с фюрером, всегда вызывали негодование и возмущение. Поэтому предложения Геббельса горячо оспаривались. И РСХА, и рейхсканцелярия возражали против предложения о том, что лагерное руководство необходимо наказывать за избиения или плохое обращение с восточными рабочими. Представитель Бакке считал, что восточные рабочие уже стали слишком наглыми. Выступавшие на совещании возражали даже против родильных отделений для женщин-работниц, хотя отмечалось, что возвращение беременных женщин-работниц на оккупированные территории будет плохой пропагандой.

Но звезда Геббельса восходила. Через пять недель он завоевал большинство своих очков. 16 апреля Мартин Борман разослал новый кодекс обращения с иностранными рабочими, согласованный с РСХА и министерством пропаганды. Борману не доставило большого удовольствия сделать такое замечание: «Нельзя требовать никаких великих успехов от людей, которых считают животными, варварами и недочеловеками». Дополнительное определение к приказу Гиммлера от 20 февраля 1942 г. отменяло колючую проволоку вокруг лагерей для рабочих, хотя эту точку зрения Заукель отстаивал целый год. Также подтверждались стандартные рационы и родильные отделения. Для заключенных предусматривались даже книги и развлечения.

Все еще оставались унизительные повязки с надписью «Ост», отсутствие отпусков и вечерних пропусков, а также запрещение пользоваться общественным транспортом и посещать места развлечений. Один вечер с неким остарбайтером через несколько месяцев после Сталинграда с юмором описан Карлом Михелем. Он взял с собой в Берлин одного из украинских добровольцев, который захотел встретиться со своей девушкой — тоже добровольной рабочей, жившей на юге Берлина в районе Мариендорф. Даже как офицер вермахта, капитан Михель столкнулся с проблемами в этом строго охраняемом и жутком заведении, находившемся по соседству со свалкой. Директором являлся бывший тюремный надзиратель, инспектором — партийный фанатик, устанавливавший свои собственные правила. Потребовалось много дипломатии, чтобы получить увольнительную на вечер. Когда, наконец, радостная группа отправилась на прогулку, оказалось, что нельзя сесть за столик даже в рабочем ресторане, хотя владелец послушно предоставил господину капитану отдельный кабинет. Попытка посетить кинотеатр в компании с девушками — работницами с востока с отличительной повязкой на руке была пресечена администратором, хотя некоторая часть аудитории проявила признаки симпатии.

Теперь Заукель должен был поставлять из Советского Союза 10 тыс. рабочих в день. Он намеревался послать своего заместителя — государственного советника Руди Пойкерта в Россию, но огромной важности задание потребовало его личного участия. Фактически в 1943 г. Заукель ездил три раза. В первом случае он побывал в Ровно, Житомире, Киеве, Днепропетровске, Запорожье, Симферополе, Минске и Риге — все это в течение апреля. В июне он побывал во второй раз в Польше и на Украине, также заехав в Мелитополь. Во время первой поездки 20 апреля Заукель отправил телеграфом длинный манифест — поздравление Гитлеру по случаю его дня рождения, находясь на борту самолета по пути из Минска в Ригу. Заукель был так доволен своим произведением, что распорядился размножить его и распространить в 150 тыс. экземплярах. В избитости фраз и помпезности оно превосходило все, что до сих пор было написано Заукелем. Если Эрих Кох, когда писал, всегда старался выглядеть свирепым, а Заукель всегда стремился выглядеть мягким человеком, то, по крайней мере, одно было для них общим — туманность формулировок, какую могут породить только двадцать лет партийной риторики.

Основной акцент в манифесте Заукеля был сделан на равенстве всех иностранных рабочих и единообразии обращения с ними. Тем самым Заукель присваивал большую часть заслуг, полагавшихся Геббельсу. Как утверждал Заукель, Геббельс был против печатания этого манифеста, потому что такой документ мог быть издан лишь самим фюрером. Замечания Геббельса сохранились в его «Дневнике». Манифест, писал он, был отвратительным и раздражал его. Заукель страдал манией величия даже после того, как ему уже подрезали крылышки. Его следует отучить от безответственного пользования словами. На каждой странице было от семи до десяти прилагательных или наречий в превосходной степени. И все-таки Заукель от ревности Геббельса не пострадал. На деле он заключил с ним мир. В июне 1944 г. Заукель становится членом группы Геббельса «Среда». И в августе, когда Геббельс был назначен Гитлером «главным уполномоченным по тотальной войне», Заукель сохранил за собой свою должность. Большинство знавших его людей считало «ветерана партии» Заукеля образцом бестактного и плохо воспитанного чиновника. Но тем не менее никто не проявил достаточно нелюбви к нему, чтобы занять его место.

Во время второй поездки Заукеля на Украину в июне 1943 г. великое отступление вермахта еще не началось, и даже ожидалось, что начнется новое германское летнее наступление (под Курском. — Ред.), но уже было ясно, что новые рабочие квоты недостижимы. Даже несмотря на то, что возражения командующих армиями против использования трудовой повинности были преодолены прямым приказом фюрера, получить миллион мужчин и женщин в течение четырех месяцев, начиная с середины марта, было невозможно. 21 апреля в Риге Заукель объявил, что Латвия и Эстония освобождаются от рабочей квоты из-за того, что увеличившиеся депортации могут оказать плохое влияние на кампанию вербовки в войска СС. Но Литва была обязана поставить 40 тыс., а Белоруссия 130 тыс. рабочих, хотя и временной предел выполнения таких квот был увеличен до конца августа. 28 июня, пока Заукель находился на Украине, Рикке в экономическом штабе «Восток» доложили, что во многих районах генерального комиссариата Белоруссии в результате антипартизанской кампании не осталось людей для сбора урожая. Из 183 тыс. рабочих, которых требовали Заукель и Лозе в апреле от Белоруссии и Литвы, было получено лишь 50 тыс., а половина срока уже истекла. 18 июля Заукель снова приехал в Каунас в Литве, призывая ускорить вербовку и требуя поставки 30 тыс. рабочих до конца года. Но Литва уже стала таким же партизанским районом, как и Белоруссия. 2 февраля 1944 г. комиссар города Каунаса доложил, что за прошедшие шесть месяцев было выловлено лишь 8200 трудовых рекрутов.

Кроме Украины, вся показуха якобы упорядоченного гражданского набора была отброшена. Установленная в марте 1943 г. квота была основана на ожиданиях от предстоящих экспедиций против партизан с целью отлова «рабов». Как мы уже видели, командирам полицейских формирований было дано указание сохранять живыми максимум людей. Инструкции Кейтеля от 5 июля пошли еще дальше. Комиссия Заукеля должна была принять всех пленных мужчин в возрасте от шестнадцати до сорока пяти лет, схваченных в ходе контрпартизанских операций в Польше, на Балканах и в восточных комиссариатах. Спустя пять дней к этому Гитлер добавил поправку, которую уже предлагал генерал Варлимонт; в организации Заукеля должны оставаться только женщины. Мужчины из партизанских районов обязаны работать в Германии «в тех же условиях, что и военнопленные». То есть они должны направляться в концентрационные лагеря.

Но было слишком поздно. От некоторых привычек в партизанской войне уже трудно было отказаться. Мужчин-сельчан неизменно убивали. Выигрыш в трудовых рекрутах, в большинстве своем женщинах, был смехотворно мал по сравнению с моральным воздействием таких методов. Немецкие гражданские чиновники на оккупированных территориях СССР не были уверены в том, что эта система сработает. Генеральный комиссар Ляйзер, докладывая Розенбергу 17 июня, заявил, что со времени приезда Заукеля в апреле его собственные чиновники вынуждены прибегать к самым суровым мерам. Признавая, что трудовую проблему в лайковых перчатках не решить, он тем не менее сетовал по поводу падения морали.

Заукель переживал провал вербовки 1943 г. Люди Геринга, особенно аграрные лидеры экономического штаба «Восток», обвиняли его в способствовании росту партизанского движения. Ответ Заукеля своим критикам 1 марта 1944 г. был, однако, не лишен находчивости. В Киеве, где за два года германской оккупации не было никаких партизан, он получил 100 тыс. рекрутов. В Минске, где ему было запрещено вербовать людей, партизанское движение было настолько мощным, что был убит сам генеральный комиссар. Поэтому Заукель предположил, что партизан было бы еще больше, если бы его методы не «снижали русскую безработицу». Сам Геринг на этом совещании центральной плановой комиссии не присутствовал, но неожиданную поддержку Заукель получил от его представителя. Как человек люфтваффе, фельдмаршал Эрвин Мильх не мог не видеть, что бегство трудовых рекрутов происходило по вине армии — этого прибежища безграмотности, — которая держит регулярные войска в каждом захолустном городке, но ничего не делает, чтобы предотвратить происходящее. Мильх заявил, что обвинения против Заукеля — идиотизм.

В августе 1943 г. началось великое отступление от Северского Донца вплоть до линии Прут — Карпаты. В это время за три недели до публикации приказа о выжженной земле политика угона взрослого населения вместе с разгромленным вермахтом уже была приведена в действие простым расширением программы Заукеля. С одобрения Альберта Шпеера Заукель приказал 17 августа всем чиновникам военной администрации в зоне группы армий «Юг» хватать для этих целей всех юношей в возрасте шестнадцати и семнадцати лет. Зачисление должно быть завершено к 30 сентября.

Инициатива вербовки рабской рабочей силы, однако, перешла от Заукеля к СС и вермахту. 14 марта Вальтер Варлимонт приказал, чтобы в партизанских районах вермахт мог передавать гражданских лиц под юрисдикцию СС. Потом этих людей можно было автоматически отправлять в немецкие концентрационные лагеря. Не всем командующим армиями это понравилось, но среди них всегда находились ультранацисты вроде Ганса Рейнгардта, командовавшего 3-й танковой армией под Витебском (в начале августа занимала фронт к северу от Смоленска, но под ударами советских войск откатилась ко 2 октября ближе к Витебску. — Ред.). В августе Рейнгардт выловил все активное население в окрестностях своего штаба и держал людей в лагерях до тех пор, пока не поступил транспорт для их отправки в Германию. В сентябре СД согласилась взять их. Движение, названное в честь Гиммлера операцией «Генрих», началось только 30 октября, когда Рейнгардт сам подписал приказ о том, что все лица, пригодные для военной службы, подлежат отправке СД в Аушвиц (Освенцим) и Люблин (Майданек). Ни при каких обстоятельствах они не подлежат передаче для свободного труда в Германии. Там было от двух до трех тысяч человек.

Кто-то — то ли командир СД, то ли начальник рабочей группы в экономической администрации Витебска — пошел даже дальше рамок приказа Рейнгардта. Поэтому были отправлены также и иждивенцы, жены, дети и старики. Никто не знает, какова была окончательная судьба этих семей, против которых не было никаких жалоб. Какое-то короткое время младенцев и маленьких детей видели в жутком в Аушвице (Освенциме), где до этого времени никто из детей не миновал крематория. Для большинства людей выживание в этом лагере измерялось месяцами.

Как ни парадоксально, пока методы вербовки на оккупированных территориях СССР становились хуже, в Германии наметилось улучшение в судьбе восточных рабочих, которым выплачивали деньги на карманные расходы, у которых были трудовые контракты и которые, во всяком случае юридически, не были ни рабами, ни пленными. Новая «Хартия прав», разосланная Мартином Борманом в конце апреля 1943 г., была дополнена разрешением восточным рабочим жениться на русских девушках-добровольцах, которые служили в немецкой униформе. Этот этап можно было преодолеть только после известного штабного совещания 8 июня, во время которого Гитлер проявил безразличие. В июле управление по делам «восточных войск», наблюдая молчание Гитлера, осмелилось подготовить проект нового и еще более либерального свода правил для русских солдат-добровольцев. Но одним из главных противников стал Заукель, жаловавшийся, что добровольцы помогут своим женщинам-рабочим забеременеть и тем самым последние будут потеряны для германской промышленности.

В вопросе об унизительных эмблемах Гиммлер все еще оставался непреклонен. Если Заукель когда-то заявил, что русский рабочий имеет право жить в Германии, даже если он большевик, то Гиммлер был, по крайней мере, настроен на то, чтобы каждый мог выделить этого человека в толпе. В течение 1943 г. Готтлоб Бергер и даже Кейтель уступали под давлением критиков метки «Ост», но никаких перемен не произошло вплоть до начала 1944 г., когда Гиммлер приказал, чтобы большой квадратный знак с синей каймой, носившийся на груди, мог быть заменен по выбору на нарукавную повязку с обозначением расовой группы его обладателя. Было предложение о новой повязке в национальных цветах, но только с созданием полупризрачной освободительной армии Власова в самом конце 1944 г. нарукавные повязки утратили их унижающий характер и стали, по теории, формой военного обмундирования союзников. На кону стояли и другие, помимо национальной безопасности, интересы. Полагая, что унижающий характер нарукавной повязки не позволит немецким мужчинам прогуливаться с восточными работницами, Reichsfrauenfuehrung (управление женщинами рейха. — Пер.) потребовало сохранения нарукавной повязки.

Если депортация рабочей силы из России в Германию в значительных размерах все еще наблюдалась в 1944 г., то это происходило потому, что командиры соединений вермахта основательно упростили эту процедуру. На фронте группы армий «Юг» отступление вермахта продолжалось и в апреле, в результате чего заполучить рабочую силу можно было лишь в Литве и западных районах Белоруссии. Тем не менее на большом совещании в рейхсканцелярии 11 июля 1944 г. Заукель доложил, что, хотя за последние шесть месяцев в оккупированной Европе в целом в вербовке рабочих наблюдался провал, из восточных территорий поступило 420 тыс. человек от общего количества в 560 тыс. рекрутов.

На этом совещании Вальтер Варлимонт, как всегда извергавший пламя, предложил вермахту увеличить и так уже значительный вклад, перемещая все население из больших городов и заставляя его работать. Варлимонт заявил, что солдатам не следует пытаться защитить этих людей. Они должны копировать большевиков, которые, куда бы они ни пришли, заставляют работать каждого. Заукель был благодарен за этот намек из правильного круга власти, за этот урок, полученный от самих «недочеловеков». Но это предложение уже не имело смысла, потому что в тот самый день пали Минск и Вильнюс (Минск был освобожден 3 июля, Вильнюс — 13 июля. — Ред.). В следующие несколько дней были утрачены последние клочки предвоенной советской территории. (В ходе Белорусской операции Красная армия освободила практически всю довоенную (на 22 июня 1941 г.) территорию Белоруссии, на южном фланге фронта наступления вышла к Висле, но на северном фланге, в Советской Прибалтике, еще многое предстояло освободить. — Ред.) А через девять дней после совещания Заукеля сорвался «бомбовый заговор» Штауффенберга, и в высших эшелонах власти рейха началась генеральная пересортировка. Те фрагменты депортированной рабочей силы, которые все еще можно было тщательно набрать в Голландии, Италии, Польше, Венгрии и Западных Балканах, были интегрированы в великие планы Геббельса по тотальной мобилизации. Должность Заукеля стала неясной и почти излишней. И опять он стал всего лишь гаулейтером Тюрингии.

Но перед тем, как покончить с самой неприятной частью своего задания, Заукель оказался затронутым серьезными обвинениями в широкомасштабной краже детей. Такова уж работа тоталитарного режима, что положение, в котором очутился Заукель, было в первую очередь вызвано филантропической концепцией, вроде эвтаназии душевнобольных, которая предусматривала аппарат для истребления народов. Проблема детей в партизанских районах встала в октябре 1942 г., когда Геринг предложил создать детские лагеря. Во время антипартизанской кампании в последующие восемь месяцев ничего в этом плане не делалось. Детей просто расстреливали, чтобы избежать возникновения ответственности со стороны солдат и полицейских сил. Тогда действительно не было предела тому, что творили члены советских национальных меньшинств (прибалты, в основном латыши и эстонцы. — Ред.), когда им давали германскую униформу и показывали немецкий пример.

Новое предложение по детям появилось лишь 10 июля 1943 г., когда у Гиммлера возник план. Хотя план был абсолютно идиотским, у близких к нему людей удивления он не вызвал. Гиммлер предложил своим начальникам полиции и аграрным лидерам Бакке на землях, откуда были эвакуированы партизаны, выращивать одуванчик, могущий служить сырьем для получения подобия каучука. Это растение появляется в докладных записках Гиммлера и в речах как особая навязчивая идея, уходящая корнями в его студенческие дни в сельскохозяйственном институте. Детей депортированных сельских жителей, говорил Гиммлер, можно держать на краю района в лагерях в готовности собирать одуванчики. Но детей нельзя оставлять на сбор одуванчиков на неопределенное время, потому что в этот район могут прийти другие партизаны или германские войска начнут отступать, как это они сделали на Ленинградском фронте 21 сентября 1943 г. (Видимо, имеется в виду Таллинская операция Ленинградского фронта и Балтфлота 17–26 сентября, завершившаяся поражением оперативной группы противника «Нарва», освобождением Таллина и всей материковой части Эстонской ССР. — Ред.) Для таких случаев предлагалось более подходящее решение. Командующие тыловыми районами позволили представителям Заукеля вместе с экономическими инспекторами группы армий отбирать трудоспособных работников до того, как начнется эвакуация. Их решение проблемы детей, по правде говоря, было половинчатым, но похвально простым. «Дети в возрасте свыше десяти лет считаются работниками».

Они не только считались работниками, но и вывозились в Германию как работники, хотя в первую очередь это была привилегия детей коллаборационистов, которые созрели для германизации. В Минске генеральный комиссар Вильгельм Кубе создал подобие гитлерюгенда (гитлеровского молодежного движения) — белорусский югендхильфе (молодежная помощь). После смерти Кубе эту организацию передали человеку СС и бывшему лидеру гитлерюгенда Зигфриду Никелю, который занимал должность главы по делам молодежи в министерстве Розенберга. В марте 1944 г., когда отступление немцев с Украины было в полном разгаре, а Готтлоб Бергер руководил политическим управлением у Розенберга, работавшему с неохотой Никелю было приказано поставить юношей в возрасте от пятнадцати до двадцати лет для службы в Германии в качестве вспомогательного персонала в центрах подготовки СС и в противовоздушной артиллерии. 19 октября 1944 г. Никель смог доложить впечатляющие цифры — 28 117 детей и подростков, но среди них 3700 были девочками, а 6700 были посланы не в СС и люфтваффе, а на германские заводы Рура, подвергавшиеся жестоким бомбежкам вражеской авиации.

Это была, как заявлял Розенберг в свою защиту на Нюрнбергском процессе, форма образования, возможность для молодежи Советского Союза взглянуть на Запад. Но по ходу Нюрнбергского процесса выяснилось, что молодежь, которую предстояло перевоспитать в такой ускоренной форме, была всего лишь десяти лет от роду — в возрасте, в котором комиссары Заукеля классифицировали детей как работников.

Факты запутанные, но очевидно, что 10 июня 1944 г. Бергер передал Розенбергу план депортации еще от 40 до 50 тыс. мальчиков в возрасте от десяти до пятнадцати лет. Говорят, план разработал еще один солдафон — командующий 9-й армией на Белорусском фронте (фронте группы армий «Центр». — Ред.), а цель плана — лишить Советский Союз будущих трудовых ресурсов. Розенберг возражал, что десятилетние мальчики не будут ценным завоеванием для врага и что мир сочтет это просто похищением силой. Тогда представитель Бергера при министерстве сообщил Розенбергу, что Заукель уже принял этот план. Командующий 9-й армией (генерал Н. Форман. — Ред.) был готов приступить к его выполнению независимо от того, утвердит его Розенберг или нет, но опасался, что без помощи министерства нельзя будет обеспечить правильного обращения с детьми. И на этом Розенберг сдался, но 23 июня, как потоп, на немцев обрушилось советское летнее наступление. Штаб группы армий «Центр» был вынужден бросить все силы на борьбу с ним. Тем не менее 11 июля Розенберг проинформировал Заукеля через Альфреда Майера, что по-прежнему в компетенции специальной группы по трудовой повинности, ранее находившейся в Минске, остается вопрос «сопровождения в рейх молодежи в возрасте от десяти до четырнадцати лет».

Бергер сам отправился в зону боевых действий группы армий «Центр» в специальном поезде Гиммлера Goetenland, из которого он в тот же день телеграфировал Брайтигаму о том, что спецгруппа Никеля должна продолжать свою деятельность. Спецгруппа с ее мальчиками была эвакуирована из Минска вовремя и сейчас находилась в районе Белостока. Белосток вскоре пал (27 июля. — Ред.), и детей отправили в Германию. 20 июля Розенберг написал Ламмерсу, что дети в возрасте от десяти до четырнадцати лет обучаются ремеслу для работы на Германию. Министерство сотрудничало с Заукелем в рамках хорошо известной «белорусской молодежной службы».

Розенберг дал две ясные причины для принятия плана, опасности которого для себя самого он отчетливо предвидел. В Нюрнберге он заявил, что боялся, что предложения 9-й армии без его сотрудничества будут осуществляться негуманно. Но в своих мемуарах, написанных в камере смертника, Розенберг объяснял, что сделал это, чтобы оказать услугу своему старому другу фельдмаршалу фон Клюге. Фактически в июне 1944 г. фон Клюге уже не командовал группой армий «Центр», но до своего назначения на должность главнокомандующего войсками на Западе 4 июля 1944 г. он часто бывал в Берхтесгадене на ежедневных штабных совещаниях, где неофициально давал советы Гитлеру. Возложение вины на Клюге во время суда над Розенбергом давало дополнительное преимущество, поскольку Клюге уже был мертв.

Во всяком случае, Розенберг утверждал, что чувствовал себя удовлетворенным тем, что дети там прекрасно себя чувствовали. Он побывал в детском лагере в Дессау, где находилось 4500 детей. Белорусские женщины из персонала лагеря благодарили его со слезами на глазах за проявленную им заботу. Что касается Заукеля, то тот был более осмотрителен. Он просто заявлял, что не видел никакой корреспонденции либо ничего об этом не знал.

В ноябре 1944 г. произошел курьезный фарс с отправкой представителей восточных рабочих в Прагу для участия во власовском «национальном комитете освобождения» под видом депутатов от рабочих, а на деле — гестаповских агентов, отобранных гестапо в трудовых лагерях. В Берлине состоялся гигантский митинг восточных рабочих, которые слушали слова «освободителя» в Europahaus возле железнодорожного вокзала Анхальтер. Все эти вещи были лишь тонкой маскировкой факта, что статус «остарбайтера» изменился только на бумаге. Те, кому не посчастливилось жить на фермах, по-прежнему возвращались с работы в мрачные, лишенные удобств лагеря, где дисциплина все еще поддерживалась с помощью угрозы отсылки в концентрационные лагеря с их битьем, карцером и лишением пищи, в лагеря, откуда было мало шансов выйти.

Недовольство восточных рабочих было очевидно, и в обстановке краха на полях сражений это наполняло Германию страхом. Цифры были просто пугающими. Помимо поляков с начала войны было завербовано около 2800 тыс. восточных рабочих из оккупированных территорий Советского Союза. В октябре 1944 г. в Германии их было два с четвертью миллиона и почти два миллиона — в конце войны. Говорят, сам Гитлер был под таким впечатлением от мысли о «восстании рабов» (восточных рабочих), что в конце 1942 г. позволил себя уговорить Канарису и издал секретные приказы, известные под названием «Валькирия». Эти приказы, применения которых требовали мятежные генералы для своего государственного переворота 20 июля 1944 г. с целью свержения Гитлера, были предназначены для совершенно иной ситуации.

После провала заговора Гиммлер в своей речи в Познани отметил, что мятежники открыли бы ворота концентрационных лагерей, выпустив на свободу 450 тыс. иностранцев. «Это означало бы, что полмиллиона самых злобных политических и криминальных элементов, политических врагов рейха и преступных врагов всякого человеческого и социального порядка распространились бы по всей Германии». Естественно, страх, который порождали приказы «Валькирии», не уменьшился. 21 января 1945 г., когда прозвучала ложная тревога, что русские танки переправились через Одер (передовые отряды 1-й и 2-й гвардейских танковых армий, а также 5-й ударной и 8-й гвардейской армий с ходу форсировали Одер и овладели двумя небольшими плацдармами на левом берегу в районе Кюстрина 31 января — 3 февраля 1945 г. — Ред.), Геббельс приказал подать сигнал «Гнейзенау». По получении этого приказа берлинские отряды местной обороны должны были собраться и быть готовыми к возможному восстанию «остарбайтеров». В последние недели войны немецкие домовладельцы в малонаселенных местах или в небольших селениях жили в постоянном страхе из-за налетов бродячих банд восточных рабочих, которые уже начали пользоваться хаосом и жить, используя награбленное.

Когда восточные рабочие со своими давними обидами объединили силы с советскими захватчиками (на совести автора. — Ред.), месть приняла формы, которые, хотя и страшные, и отталкивающие, вполне естественно было ожидать. И тем не менее многие, в большинстве своем на фермах, оставались верными своим нанимателям (просто в обстановке хаоса проще было переждать. — Ред.). Большое количество людей пытались скрыть свою личность, чтобы избежать репатриации. Другие, пользуясь специальной шкалой рационов, которые установили для них оккупационные власти, похоже, совсем не торопились покинуть эту неволю. В случае украинцев там существовало нечто вроде национальной диаспоры. Более 120 тыс. зарегистрировались в западной зоне оккупации в качестве перемещенных лиц на том основании, что они родились в Польше или где-либо еще и не являются советскими гражданами. Господин Георг Фишер, видимо, прав, считая, что большинство из них были советскими гражданами, подлежащими репатриации.

Перемещенные лица (DP) перестали быть жертвами и героями, когда стали обузой для оккупационных властей. Уже во время вступления в Германию в апреле британская военная команда правительства Британии открыла огонь по русским грабителям в Оснабрюке. Прошло много месяцев, пока было покончено с грабежами, а еще больше — пока немцы расстались с привычками, которые они обрели в обращении с «недочеловеками». Еще в конце июня 1945 г. бывший немецкий полковник был казнен британцами в Киле за то, что застрелил русского остарбайтера, который украл у него часы. В целом воспоминания солдат-союзников, когда-то служивших в оккупированной Германии, говорят не в пользу бывших «рабов-рабочих». Жаль, если это стало вердиктом истории. Во всяком случае, мы знаем, что лежит за ликованием 1945 г.

Через предыдущие главы проходит нить разного цвета. Она отмечает появление германских офицеров и чиновников, не согласных с официальной точкой зрения. Некоторые из них хотели поддержать коллаборационистов в рядах бывшего противника, так что в конечном итоге создали Русскую освободительную армию, которая игнорировала первоначальные сомнения и колебания Гитлера. Это, однако, произошло, когда Гитлер утратил интерес. Настоящий конфликт был не с Гитлером, а внутри самой массы диссидентов, среди которых было две основные группировки — ни одна из них не выиграла.

В отличие от диссидентов верноподданные Гитлера были куда более сплоченными, даже когда экстремизм некоторых из них возлагал тяжелое бремя на совесть других. Беспощадность и тщательность, с которыми выполнялись приказы Гитлера, когда они касались объявленных вне закона категорий евреев, военнопленных, партизан или рабов-рабочих, свидетельствует о солидарности огромной массы офицеров и чиновников. Никакой подобной солидарности не найти среди оппонентов гитлеровской политики, многие из которых были на высоких постах.

С самого начала кампании была идея единой «национальной освободительной армии», состоящей из всех элементов, проживавших на территории СССР и противостоявших советской системе. Первая поддержка поступила от членов различных штабов вермахта, которые хотели привлечь рекрутов из военнопленных Красной армии и дезертиров. Когда рекрутов стало так много, что потребовался единый контроль, то следующим шагом логично встал вопрос о русском генерале, хотя этот вопрос решался медленно и трудно. Однако задолго до того, как попытаться сделать этот значительный шаг, несколько национальных освободительных движений сепаратистского характера уже достигли этапа создания своих собственных «легионов», которые комплектовались из кавказских и азиатских национальных меньшинств. Это движение было связано с политическим управлением Розенберга и с некоторыми военными правительственными офицерами, и оно до самого конца войны было ярым противником любой формы «великорусского» возрождения.

Первоначально эти два движения — «российское освободительное» и «национальные легионы» — географически принадлежали Северу и Югу, поскольку огромное число солдат Красной армии неславянского происхождения, которых вербовали немцы, были захвачены в результате крупных операций на окружение на фронте группы армий «Юг» и позже, при наступлении на Кавказ. Но к концу 1942 г. такого географического разделения уже не было, ибо на фронте группы армий «Север» войска СС вербовали латышей и эстонцев, которые никогда не служили в Красной армии. (Автор ошибается. Уже в 1941 г. многие латыши и эстонцы были призваны в Красную армию, а в 1944–1945 гг. Прибалтику освобождали, в частности, и национальные формирования в составе Красной армии. Другое дело, что в войска СС записывались подросшие за годы войны прибалтийские подростки (не достигшие в 1941 г. призывного возраста). — Ред.) Однако развитие «национальных легионов» определялось особой натурой Кавказа. Розенберг одобрял это движение, потому что оно согласовалось с его теорией о том, что гегемонию Москвы в будущем можно ограничить и даже уничтожить. Военные вроде Эдуарда Вагнера и Эвальда фон Клейста рассматривали это движение по-иному и с краткосрочной и практической точки зрения. В создании национальных легионов, одобренном Гитлером, они видели способ обеспечить территории за Доном для военного управления как способ избежать создания еще одного рейхскомиссариата вроде Украины.

Находя поддержку с обеих сторон, формирование национальных легионов получило одобрение Гитлера за несколько месяцев до того, как началось германское наступление на Кавказ. Однако только в декабре 1942 г. Гитлер санкционировал объединенный инспекторат для всех войск, которые были укомплектованы из советских граждан — так называемые «осттруппен». В то время это означало улучшение в обращении с легионерами, тем не менее это событие стало не победой их дела, а поражением. Объединенное командование означало конец политическому и сепаратистскому характеру легионов. Инспекторат «осттруппен» был создан в тот момент, когда Германия вовсю отступала с Кавказа, и для легионов это было намеком, что они никогда уже не вернутся к себе на родину как силы независимости. После Сталинграда, когда военное управление Северным Кавказом отошло в прошлое, Вагнер и фон Клейст уже утратили интерес к сепаратистской политике. Министерство иностранных дел проявило холодность в этом направлении, и оставались только Розенберг и его политическое управление, занимавшиеся своими национальными комитетами до чрезвычайно горького конца.

И еще менее объединенное командование «осттруппен» было победой борцов за единую освобожденную Россию (банальных предателей и подонков. — Ред.). Пройдет еще два года, пока генерал Андрей Власов получит статус «русского де Голля» (весьма формальное и сомнительное сравнение патриота де Голля и предателя Власова. — Ред.), а в этом промежутке Гитлер уберет добровольцев из России и с большим трудом подавит в себе желание отобрать у них оружие и отправить их в шахты. Успех, сопутствовавший сторонникам генерала Власова, был достигнут благодаря Гиммлеру и его личным военным амбициям. Но в этой борьбе национальные легионы не имели вообще никакого интереса. До самого конца их политические представители отказывались признать Власова.

Армянские, грузинские и татарские пленные, попавшие в руки союзников на Западном фронте в 1944 г., не были солдатами Власова, как предполагали многие комментаторы новостей. Они надели немецкую форму в целях совсем далеких от защиты Атлантического вала от западных союзников Сталина. Их не интересовало ни будущее Германии, ни будущее Советского Союза, но в 1942–1943 гг. они надеялись вернуть независимость, которой полдюжины сепаратистских правительств пользовались в 1918–1921 гг. Им выпала несчастливая судьба воевать с врагами, с которыми они не ссорились, за три тысячи километров от их домов. Многие бунтовали, как, например, армяне в Лионе и грузины на острове Тексель (Нидерланды). Сама удаленность этих географических названий отдает запутанностью и безнадежностью их дела.

И все же, если сравнить с мрачной историей рейхскомиссариатов, германская оккупация территорий на севере Кавказа была, вероятно, настолько гуманной, насколько можно было ожидать от армии, целиком живущей за счет оккупированной страны. Если бы не ужасные акции тайной полиции, которые не дали почти никакого результата, история могла бы сделать честь германским офицерам военной администрации, которые за те немного месяцев, что они пробыли на Северном Кавказе, ухитрились не злоупотребить гостеприимством. Если генералы Кестринг и Эвальд фон Клейст не совершали катастрофических ошибок, то это благодаря везению, что в их местах не оказалось тех, кто, скорее всего, втянул бы их в подобные ошибки. Я намеренно использую слово «везение», потому что случилось так, что Гитлер слишком мало интересовался Кавказом, чтобы разрешить широкомасштабное вмешательство в гражданские дела. У него было значительно меньше подозрительности в отношении истинных неславянских меньшинств с Кавказа, чем к украинцам, прибалтам и белорусам.

Оккупация этих земель, может быть, и не была этакими «половецкими плясками» из «Князя Игоря», как рассчитывали немецкие писатели, но по крайней мере одна тень почти исчезла. В конце лета и осенью 1942 г. военнопленные в целом не умирали от голода и тифа, и была некоторая умеренность в применении печально известного приказа о фильтрации (проверке на благонадежность). В этих местах, однако, военное управление было менее недоступно пониманию, чем в индустриальной Восточной Украине. Примитивные племена имеют необоримую тягу к профессиональному солдату. В то время как государственные гражданские служащие мечтают о том, как бы превратить примитивные народы в городские сообщества, профессиональный солдат мечтает о том, как бы превратить урбанизированного человека в члена примитивного племенного общества — подвиг, который возможен только через воинскую повинность и войну. Таким образом, в огромном тыловом районе группы армий «А» возникло нечто, напоминающее протектораты для аборигенов Южной Африки. В течение тех нескольких недель или месяцев, пока они существовали, эти маленькие автономии функционировали без особых трений. Но немыслимо, чтобы они могли долго пребывать в состоянии «солдатских садов Эдема», даже если бы германский солдат мог защитить их. Если бы не пал Сталинград, если бы великое германское зимнее отступление (и соответственно великое зимнее наступление Красной армии, в ходе которого противник на южном участке фронта понес невосполнимые потери. — Ред.) 1942–1943 гг. было отсрочено, то было бы достаточно времени для политических авантюристов, штабов Заукеля, Шикеданца и Бакке, чтобы войти в страну и сделать наихудшее, что было в их силах.

В апреле 1941 г. первоначальные планы Розенберга для земель восточнее Украины предвещали им мало хорошего. Памятуя о роли казачьих атаманов в Гражданской войне 1918–1921 гг. (1917–1922. — Ред.), Розенберг считал, что казаки Дона представят трудности при организации их в национальность отдельную от Великороссии. Не вдаваясь в мысли о будущем казачьем государстве, Розенберг сделал набросок рейхскомиссариата района Дона и Волги, который простирался бы до самого Саратова. В качестве правителя он выбрал министра-президента Брауншвайга, учителя средней школы по имени Дитрих Клаггес, чьи единственные качества были следующими. Он был в национализированном совете директоров сталелитейного завода «Герман Геринг» в Зальцгиттере и к тому же был единственным неназначенным лицом в распоряжении Розенберга, умевшим хоть как-то говорить по-русски.

Для региона Кавказа Розенберг сперва выдвинул кандидатуру Бакке, потому что тот, помимо исполнения функций фактического контролера продовольствия в рейхе, родился в Батуме. Потом Розенберг держал Бакке в резерве для Украины. Но Бакке унаследовал за Вальтером Даре высший пост в министерстве продовольствия — наследство, которым он не захотел жертвовать ради сатрапии в Советском Союзе. И в июне 1941 г. Розенбергу пришлось оглядеться вокруг в поисках еще одного рейхскомиссара для Кавказа. Он выбрал Арно Шикеданца — человека, не имеющего репутации в партии, но, как и он сам, родившегося в России прибалтийского немца и так называемого эксперта по русским делам в политическом управлении Розенберга.

К 20 июня 1941 г. Розенберг настолько погрузился в свой проект «Великая Украина», что забросил идею сепаратного казачьего рейхскомиссариата. Его «Великая Украина» должна была простираться до Нижней Волги и включать Саратов и Тамбов. Среди 59 млн жителей этой «Великой Украины» будут также и русские и татары, а также казаки, но русские будут вытеснены на восток, чтобы уступить место немецким поселениям. Мы уже видели, как Розенберг защищал это массовое изгнание, но весь проект был забракован Гитлером на совещании в Ангербурге 16 июля. Гитлер не желал «Великой Украины», но хотел немедленно выделить как территории рейха Крым, республику немцев Поволжья и район Баку. Гитлер отказался рассматривать советские национальные меньшинства на этих будущих территориях завоеваний в качестве возможных союзников. По тексту протокола в самом начале он запретил все дискуссии по этому вопросу, заявив: «Только немец может носить оружие, но не славянин — ни чех, ни украинец и ни казак».

Для борцов за сепаратизм в гитлеровском определении оставалась лазейка, потому что он оставил неславян. Но существовало резкое расхождение во мнениях, какие неславянские элементы следует поддерживать. В Германии были грузинские эмигранты, которые придерживались чего-то вроде ирредентизма (идеология аннексий территорий других государств под предлогом общности этноса или прежнего исторического владения этими территориями. — Пер.), объявляя себя историческими лидерами кавказской гегемонии.

Через своего многоречивого друга Арно Шикеданца и германизированного грузина по фамилии Никурадзе Розенберг в какой-то степени склонялся к этой идее. В СС у Гейдриха был свой протеже, некий Ахметели. В германском министерстве иностранных дел, однако, сторонники региональной автономии были более заинтересованы в тюркоговорящих азербайджанцах и крымских татарах, потому что кое-кто в Турции стал проявлять беспокойство в отношении мусульманских пленных и граждан в Германии. Но даже в министерстве иностранных дел наблюдалось расхождение в политике. Под влиянием докладов фон Папена из Анкары Риббентроп благоволил независимости для мусульманских национальностей, в то время как бывший посол в Москве Вернер фон Шуленбург желал федерального решения всей русской проблемы и даже, как утверждают, восстановленной русской гегемонии над всеми меньшинствами.

Между соперничавшими компетенциями министерства иностранных дел и министерства по делам восточных территорий, между сомнениями Верховного командования вермахта и враждебностью Гитлера шансы на признание кавказских народностей были очень малы. То, что было для них сделано, выполнялось украдкой и под прикрытием всеобщего замешательства. МИДу вскоре пришлось занять второстепенную позицию в этой борьбе — борьбе, которую Риббентроп уже проиграл, когда, к его огромному неудовольствию, Гитлер создал министерство по делам восточных территорий. Риббентроп был вынужден распустить свой Russland Gremium (комитет «Россия»), а его эксперты по делам меньшинств были разосланы: Лейббрандт и фон Менде — в политическое управление Розенберга, Ганс Кох и Оскар Нидермайер — в вермахт, а Франц Шталекер — в истребительные отряды Гейдриха — эйнзацгруппы.

В апреле 1942 г., когда Гитлер начал готовить наступление на Кавказ, наблюдалось не только возрождение интереса к кавказским добровольцам из военнопленных, но и имела место попытка Риббентропа вернуть позиции, проигранные им Розенбергу. Он разрешил фон Шуленбургу собрать около сорока патриотов кавказского национализма в изгнании на совещание в Берлине. Поскольку эти борцы были устроены (при больших расходах) в отеле «Адлон», они стали известны как «Адлониада». На Гитлера вряд ли произвели впечатление эти экс-князья и наследники героев племен, которые собрали из Парижа, Анкары и Швейцарии балалаечников из десятка ночных клубов, а также танцоров с саблями в расшитых рубашках. Когда Гитлер принял Розенберга 8 мая 1942 г., последнему не составило труда убедить его, что «Адлониада» — это гнездо агентов союзников и политических леваков. Посему кавказских патриотов отправили по домам, а три месяца спустя Розенберг получил от Ганса Ламмерса решение о том, что МИД не имеет юрисдикции над оккупированной советской территорией.

Для отражения претензий Риббентропа Розенберг пустил в ход аргументы, вызывавшие наибольшее сочувствие у Гитлера и Бормана. И тем не менее он сам делал то же самое и использовал тех же самых агентов, которых сам Риббентроп когда-то надеялся использовать. Игра Риббентропа с умиротворением турецкого правительства точно так же с самого начала проводилась и политическим управлением Розенберга усилиями родившегося в Риге философа и туркофила, профессора Герхарда фон Менде. Еще в сентябре 1941 г. национальные комитеты Менде сумели спасти некоторых своих соотечественников из числа крымских татар, туркестанцев и турок от лагерей голодной смерти и внимания фильтрационных групп. Это можно было сделать только с молчаливого согласия Генерального штаба, а еще точнее — через отдел, который перешел под начало Эдуарда Вагнера. Этот генерал ни в коей мере не был любителем вмешательства в гражданские дела, но в его отделе был также некий молодой майор, которого мир знает лучше как человека, который чуть не убил Гитлера 20 июля 1944 г. За три года до этого майор Штауффенберг направлял свою огромную энергию на дело советских национальных меньшинств, склонив на свою сторону сугубо военного человека — Эдуарда Вагнера (как и в 1944 г., когда он сумел вовлечь генерала в круги Сопротивления).

Поначалу фон Менде дозволялось только сортировать тюркских пленных, потому что Туркестан был слишком далек, чтобы иметь политическое значение. Он стал пользоваться услугами двух тюркских ссыльных. Вели Хайюм Хан выдавал себя за потомка Чингисхана, появившись загадочным образом в 20-х гг. в качестве студента в Берлине. Мустафа Чокай после революции сформировал антибольшевистское правительство в Коканде и был вынужден бежать во Францию в 1921 г. Эти два туркестанца получили разрешение просматривать лагеря для военнопленных, но данное разрешение пришло с опозданием. В городе Ченстохова в Польше от голода и тифа уже умерло 30 тыс. туркестанских пленных. В декабре Чокай сам умер от инфекции. Команды фильтрации службы безопасности все еще продолжали убивать азиатских пленных, как евреев. В конце ноября подразделение айнзацгруппы Б по приказу пресловутого Отто Олендорфа прибыло в транзитный лагерь в Николаеве после истребления евреев в городе. Потребовалось какое-то время, чтобы убедить командира отряда, что приказ фюрера не включает в число подлежащих уничтожению всех азиатов как таковых. В конце концов он увел свою толпу убийц, обученных «расправляться с овцами». Как ни странно, вскоре Олендорф проникся интересом к устремлениям крымских татар, в результате чего этот одаренный массовый убийца стал оппонентом политики Гитлера.

В октябре 1941 г. фон Менде положил начало созданию двух батальонов мусульманских добровольцев. Оба они были камуфлированы под подразделения специального назначения, работающие на абвер, поскольку официально нельзя было признавать, что солдаты Красной армии служат на германской передовой. Первый батальон состоял из лиц различных кавказских национальностей, назывался Bergmann, или горный батальон Теодора Оберлендера, воинствующего профессора экономики, который был замешан в сложной проблеме украинских националистов. Второй батальон, состоявший из пленных уроженцев Туркестана, предназначался для диверсионной работы в Средней Азии под командой майора Майер-Мадера, служившего военным советником у Чан Кайши и, как считалось, бывшего знатоком Монголии.

Для такого важного мероприятия это было загадочное и весьма легкомысленное начало. Должно быть, этот проект был удивителен даже для профессора экономики из Кенигсберга: выбросить диверсантов в Закавказье и в Туркестане, когда немцы еще не взяли Киев. Это походило на сказочную историю вроде Золушки во Второй мировой войне, когда спасают какого-нибудь драпировщика из компании «Баня и прачечная» в Исландии и, после соответствующего курса обучения сиамскому (тайскому) языку, отправляют его править на остров Эльба или остров Стромболи (в Средиземном море. — Ред.). И все-таки деятельность фон Менде, Оберлендера и Майер-Мадера оказала свое влияние на высшую политику. К маю 1942 г. оба батальона — Оберлендера и Майер-Мадера — уже воевали на Южном фронте. Это стало первым шагом Вагнера в его стремлении спасти Кавказский регион от гражданского управления. Если бы Гитлера можно было убедить в необходимости рассматривать предстоящую военную операцию на Кавказе как частично вербовочную кампанию, эту территорию можно было бы уберечь от катастрофических действий, разрушавших Украину. Уже 20 апреля Штауффенберг смог издать приказ о создании отдельных национальных легионов для основных кавказских народностей.

Примерно через восемнадцать дней Гитлер не проявил никакой реакции, когда Розенберг предложил раздать легионам соответствующие знамена. Это были армянские, турецкие и татарские знамена — флаги для народов, даже не являющихся арийскими. (Армяне относятся к индоевропейской языковой семье (хотя внешне из-за тысячелетий смешения сильно отличаются от своих белокурых и светлоглазых древних арийских предков, пришедших в Переднюю Азию с Балканского полуострова). — Ред.) И тем не менее Розенберг представил рисунки флагов на том же совещании, на котором он осудил «Адлониаду» Риббентропа. Редко ему доводилось встречаться с Гитлером, когда у того бывало такое чувствительное настроение. Знаменитый фанатичный национал-социалистический расизм, которому так рабски подражали Борман и Кох, на самом деле был хрупкой вещью.

28 июня 1942 г. Гитлер начал грандиозное наступление на Южном фронте. К середине июля казачьи степи внутри большой излучины Дона находились в руках немцев. Но для казаков у Розенберга национальных комитетов не имелось, поскольку Гитлер заявил, что казаки не должны носить оружие. Сам Розенберг предупредил свой персонал, что позиция по отношению к казакам неопределенная. И все же, невзирая на пренебрежение со стороны министерства иностранных дел и политического управления, немцы держали в своих руках группу знаменитых казачьих атаманов времен Гражданской войны, чей вербовочный потенциал должен быть значителен. В Берлине находилось неофициальное Главное управление казачьих войск (под эгидой министерства восточных территорий. — Ред.), которым руководил знаменитый Петр Николаевич Краснов, атаман донских казаков. Во время Гражданской войны на счету Краснова было по крайней мере два достижения. Ему предложили Ленина в обмен на Керенского, которого ему полагалось защищать, и он был первым генералом, попытавшимся взять Сталинград — осенью 1918 г., когда город еще именовался Царицыном, — с помощью оружия, поставлявшегося немцами, которое Краснов «освятил, омыв его в чистых водах Дона». Кроме того, у немцев был Шкуро, который собрал недоброй славы «волков» из терских и кубанских казаков в 1918 г. Также в Германии жил известный Бичерахов, невероятный condottiere (наемник), захвативший в свое время российскую Каспийскую флотилию для британцев и удерживавший Баку от большевиков. Только в июне 1943 г., когда мысль об организации казачьего армейского корпуса стали воспринимать всерьез, эти стареющие казачьи атаманы нашли себе работу в качестве пропагандистов. Они были противниками власовского движения, и до союзной печати доходили слухи, что Краснов должен сменить Власова в роли немецкого «Квислинга для Советского Союза». Всех троих (Краснова, Шкуро и Власова. Бичерахов умер в 1952 г. в Германии. — Ред.) к советской виселице привело изменение немецкой позиции в отношении казаков.

В июле 1942 г., однако, не было речи о казачьем управлении на территории Дона. Первый шаг почти случайно было суждено сделать члену абвера Канариса. Подполковник фон Фрайтаг-Лорингхофен был Ic (офицер связи от абвера. — Пер.) при группе армий «Б» фон Вейхса, наступавшей на северном фланге немецкого наступления на юге в направлении восточных донских просторов, между Воронежем и Лисичанском. Фрайтаг-Лорингхофен, как почти все штабные офицеры — русофилы, чьи имена так часто появляются в этой книге, — был немцем, родившимся в России, из дворянства прибалтийских губерний. Он воспитывался в Санкт-Петербурге и воевал в императорской русской армии, затем в рядах контрреволюции и в латвийской армии. Он с детства говорил не только по-русски и по-латышски, но также на нескольких южнорусских диалектах. Фрайтаг-Лорингхофену пришлось быстро приступить к работе. К середине ноября 1942 г. Красная армия уже вновь ломилась в земли донских казаков (освобождая их. — Ред.), а месяц спустя он сам был переведен в управление «восточными войсками» при ставке Гитлера. Вся его вербовочная деятельность вместилась в пять месяцев.

В штабе группы армий «Б» в Полтаве Фрайтаг-Лорингхофен совершил удивительные открытия. Были случаи дезертирства целых казачьих полков, которые Сталин совсем недавно сформировал, чтобы залечить старые раны казачьего антагонизма к марксистскому государству. Были старые казаки, скрывавшиеся в подполье, чтобы не попасть на воинскую службу, и даже сохранившие свои мундиры царского времени. Апогеем стало прибытие в Полтаву безногого атамана времен Гражданской войны Кулакова, который отличился тем, что прошел более полутора тысяч километров на салазках от станицы на Тереке, где прятался в подземной пещере с 1926 г. (Гораздо больше было примеров героического исполнения воинского долга со стороны казачьих формирований Красной армии. — Ред.)

После этого впечатляющего события Фрайтаг-Лорингхофен устроил приемный лагерь, где он назначил комиссию для отсева настоящих казаков от остальных пленных, которые прибывали к нему, изможденные и в лохмотьях, из транзитных лагерей. В то же время путем сурового и скорого отбора командующим тыловым районом была сформирована казачья милиция атамана Доманова. Казачье самоуправление официально властями Полтавы не было разрешено, но предполагалось, что оно существует, коль скоро местные гетманы обеспечивают доставку излишков урожая немцам.

Более решительные шаги были предприняты на землях кубанских казаков, которые образовали тыловой район группы армий «А». По приказу канцелярии Вагнера от 1 октября 1942 г. шесть местных районов со 160 тыс. жителей составили самоуправляющийся район. Впоследствии он был увеличен в размерах, несмотря на возражения Арно Шикеданца, чей рейхскомиссариат должен был простираться на севере до линии Ростов — Астрахань. 10 ноября Гитлер сам одобрил совместную прокламацию Кейтеля и Розенберга, обещавшую предоставление казакам ограниченных прав собственности и автономии. Но было уже слишком поздно делать различие между одним видом «недочеловека» и другим. Весь «медовый месяц» с донскими, кубанскими и терскими казаками длился менее шести месяцев. Единственное обещание, которое немцы сумели сдержать, — это создание казачьей армии. Вместе с германской армией отступали 70 тыс. бойцов-казаков — достаточно для того, чтобы сформировать вначале дивизию, а потом и армейский корпус.

С казачеством у национал-социализма не могло быть распрей, потому что оба движения были воинствующими, антибольшевистскими и антисемитскими, к тому же у казаков не было ни нефти, ни промышленности и было мало того, что стоило бы реквизиции. Ситуация стала более деликатной, когда немцы подошли к предгорьям Кавказа. Вряд ли кто предполагал в августе 1942 г., что «золотые фазаны» оставят без внимания район, уже включавший в себя нефтепромыслы и рудники бассейна Терека и который скоро может включить в себя Тифлис и Баку. И все же Эдуард Вагнер был намерен остановить их. Поэтому он обеспечил назначение «специально приданного Кавказу генерала» в лице генерал-полковника Эрнста Кестринга. Это был не самый лучший выбор, так как Кестрингу было уже шестьдесят шесть. С другой стороны, он обладал большими практическими знаниями о России, чем любой другой генерал. Родившись в Москве, Кестринг занимался оккупационными проблемами еще в 1918 г., когда возглавлял германскую военную миссию при гетмане Скоропадском в Киеве. Он был военным атташе в Москве в 1927–1930 гг., а потом опять в 1935–1941 гг. Как мы уже видели, Кестринг был глубоко посвящен в секреты плана «Барбаросса». Тем не менее в июле 1941 г., когда Кестринга репатриировали под защитой дипломатической неприкосновенности, Гитлер обиделся на его пессимистическую позицию. Около года у Кестринга не было официальной работы, но он сам находил себе дело. Как раз в этот момент на него поступила жалоба, поскольку он сопровождал своего старого шефа графа Вернера фон дер Шуленбурга в комиссии, отбиравшей добровольцев из лагерей для военнопленных. У Кестринга было обаяние, которое помогало ему пережить большинство жалоб. Хотя он был сыном книготорговца, его коллеги по профессии в Красной армии обычно называли его «последним бароном», потому что они сохранили свой снобизм, а балтийские бароны были тем классом, который они уважали. В германской армии он был «мудрым марабу», потому что его большой крючковатый нос и многочисленные морщины вокруг глаз придавали ему сходство с этой птицей из семейства аистовых. В британской армии ему наверняка дали бы прозвище «птица-секретарь».

Кестринг явился к Вагнеру в Винницу 10 августа 1942 г. Тогда в районе Винницы находилась ставка Гитлера и располагался штаб оперативного руководства Верховного главнокомандования вермахта. Вагнер жил за городом, вдали от этого осиного гнезда, но демоны поселились у потеющего генерал-квартирмейстера не просто за Южным Бугом, но и положительно в бывшей советской психиатрической больнице. В этих помещениях, клинически чистых, но просторных, Вагнер принял Кестринга и сообщил ему о благоприятных знаках для работоспособной администрации за Доном. Кестринг узнал, что, несмотря на одобрение Гитлером идеи кавказских национальных легионов, существует опасность, что кавказской региональной автономии будет противодействовать управление четырехлетнего плана. Кестринг должен был стать нужным человеком на месте, «который сможет отличить здравый смысл от безумия». Когда, однако, Кестринг спросил Вагнера, думает ли тот, что родина кавказских народов будет когда-либо оккупирована, Вагнер коротко бросил: «Нет».

До середины января группа армий «А» Клейста удерживала северные склоны Большого Кавказа. К этому времени советское наступление к западу от Дона и в направлении Донбасса отрезало эту группу армий от главного фронта так же (почти так же — оставался коридор для отступления под Ростовом-на-Дону. — Ред.), как 6-я армия (и другие соединения) Паулюса была изолирована под Сталинградом. Было приказано отступать к плацдарму на восточном берегу Керченского пролива (а также к Ростову-на-Дону. — Ред.). Таким образом, военное управление в зоне действий группы армий «А» длилось не дольше, чем в районе группы армий «Б» в казачьих землях. Во всем этом было что-то лихорадочное и нереальное. Над рекой Терек уже начинали появляться звезды, в то время как часы офицеров, установленные по берлинскому времени, показывали половину второго часа дня. А жизнь солдат была омрачена ужасающей реальностью. В их сапоги и карманы в огромных количествах забирались мыши. Поезд с отпускниками шел до германской границы десять дней и был увешан гирляндами гусей с Кавказа. Фронт был местами в 1500 км от ставки Гитлера в Виннице, в то же время за плацдармом в Ростове не было ни одной железнодорожной колеи, работающей на немцев (они были выведены из строя отступающей Красной армией летом 1942 г. — Ред.). Колоннам снабжения приходилось преодолевать такие огромные расстояния, что грузовики часто потребляли весь свой запас бензина до того, как добирались до фронта. 5 августа фон Клейст отправил свою знаменитую депешу из Калмыцких степей: «Никаких врагов передо мной, и никаких резервов позади меня».

Вероятно, у Гитлера не было постоянных планов для этого региона. 12 июля, в начале кампании, Ламмерсу было приказано проинформировать Риббентропа, что Кавказ располагается за пределами сферы немецких поселений. (У Гитлера были и другие планы. Намечалось заселить красивые ущелья Северного Кавказа жителями Австрии и Баварии, а местных жителей неарийского происхождения после использования в борьбе с Красной армией — ликвидировать или выселить. — Ред.) Наряду с тем, что Риббентропу не полагалось вмешиваться в компетенцию Розенберга, была предусмотрена возможность создания будущих независимых государств, с которыми министерство иностранных дел будет поддерживать отношения. Так что вряд ли пылкий Арно Шикеданц вступит в свое королевство. Но Вагнер, Клейст и Кестринг должны были оберегаться от вторжения «золотых фазанов», и наилучшим способом для этого было иметь там единомышленника на посту заместителя директора политического управления Розенберга. Поэтому впервые Отто Брайтигам «спустился из-за стола критика в ботинки критикуемого». Пока Шикеданц мечтал о дворце в Тифлисе (Тбилиси), Брайтигам действительно жил там, хотя бы и в качестве германского консула. Но Розенберг, который получил так много незаурядных докладных от этого практичного помощника, вовсе не заботился о его продвижении, полагая, что Шикеданц обладает всеми необходимыми для работы качествами. Разве он не ходил в Рижский политехнический институт вместе с Розенбергом еще мальчишкой? Разве он не маршировал вместе с ним в мюнхенском путче 1923 г.? Разве не занимал он места в совете директоров газеты Розенберга и разве не руководил Русским отделом его службы зарубежной информации АПА? Более того, Шикеданц, имевший странное физическое сходство с Геббельсом, написал антисемитский (юдофобский) трактат «Социальный паразитизм в жизни нации». С такими «добродетелями» Розенберг отправил бы его управлять даже Китаем (авторский юмор. — Ред.).

Каким-то образом Вагнеру и Кестрингу приходилось удерживать протеже Розенберга вне пределов своей территории. Несмотря на то что Гитлер никогда не слушал, когда Розенберг жаловался ему на Коха, вдруг ему вздумается прислушаться, если Розенберг начнет жаловаться на армию? Следующей кандидатурой на случай, если Шикеданц не пройдет, был профессор фон Менде из штата Розенберга. Вагнер опасался, что фон Менде заполонит район военной администрации своими различными комитетами, состоящими из белоэмигрантов из Берлина. Начнется еще одна «Адлониада» балалаечников и танцоров с саблями. И привезут они вместе с собой свои политические свары — армянские, грузинские, азербайджанские и туркестанские. Кроме того, Менде — филолог, а не солдат. Вагнер предпочел бы Теодора Оберлендера — более авантюристичного профессора, который фактически служил со своими солдатами в группе армий «А», но Оберлендер не подчинялся министерству Розенберга. Поэтому, когда Менде сам согласился, выбор был сведен до Брайтигама.

Было сделано предложение Розенбергу, который возражал на это, заявляя, что Шикеданц уже назначен одним из его будущих генеральных комиссаров территорий, завоеванных группой армий «А». Розенберг отпустил бы Брайтигама из Берлина, если бы было договорено, что человек Шикеданца сменит его как можно скорее. Шикеданц провел прошедший год, собирая штат, состоявший не менее чем из 1200 человек. Он уже организовал управление значительными участками к югу от гор через двух чиновников АРА, которые руководили агентством по укреплению дружбы со Швецией. Шикеданц не имел бы ничего общего с политическим департаментом Розенберга и выбирал бы свой собственный персонал и комитеты для различных национальных меньшинств Кавказа независимо от фон Менде. Однако считалось, что на практике Шикеданц будет всего-навсего дублером в управлении четырехлетнего плана Геринга. Геринг возражал против кандидатуры Шикеданца, и Розенбергу удалось добиться этого назначения только путем компромисса. Была достигнута договоренность, что Шикеданц приступит к работе так же, как его экономический администратор — агент Геринга по Балканам, австрийский финансист и бывший мэр Вены по имени Герман Нойбахер, который заработал известность своими чудесами на румынских нефтепромыслах. А поэтому были налицо все признаки еще одного управления путем эксплуатации и еще одной ситуации с Эрихом Кохом.

Если бы Шикеданц был достаточно умен, чтобы потребовать свое наследство тотчас же, это бы создало неудобства для Клейста и Кестринга. К счастью, этот человек был стеснительным, и у Вагнера нашлось время, чтобы замолвить словечко перед Гитлером. Однажды утром в конце августа Вагнер прибыл на ежедневное обсуждение положения на фронте в Виннице. Поскольку Гитлер не возражал против отправки Брайтигама из Берлина, Вагнер сослался на приказ фюрера и Розенберг не мог возразить. Вагнер также убедил Розенберга, что Гитлер запретил принудительный труд в новом районе военной администрации и приказал распустить колхозы.

Вагнер достиг даже большего. 8 сентября он опубликовал приказ о том, что туземные правительства должны создаваться только по личному усмотрению командующего группой армий, в то время как пять дней спустя фон Штауффенберг уточнил детали с Альтенштадтом и Брайтигамом. В сопровождении Отто Шиллера в качестве аграрного эксперта Брайтигам прибыл в штаб Клейста в Ставрополе в район, где конвой и охрана были не нужны, где имен Коха и Заукеля не опасались и где единственными партизанами были те, кто возобновил гражданскую войну против большевиков. На границе Азии германская армия вновь пережила приятное впечатление первых дней на Украине. Гостеприимство казаков Кубани и Терека (как и на Украине — меньшинства. — Ред.) повторилось живописной вереницей племен — черкесов из-под Краснодара, карачаевцев, балкарцев и кабардинцев.

В секторе Орджоникидзе (совр. Владикавказ. — Ред.) фронт примыкал к территории ингушей и осетин. Последние были известны тем, что являются потомками аланов и, согласно некоторым источникам, их язык содержал элементы раннего германского языка, то есть был сродни языку готов. (Осетины, действительно потомки аланов, принадлежат к иранской группе индоевропейской языковой семьи (к которой относятся также германская, славянская, романская, балтийская и другие группы). — Ред.) Это была возможность, которую Гиммлер и идеологи расизма, к сожалению, упустили.

Но генералы Клейст и Кестринг не очень беспокоились об этнологии. Пришли старейшины племен — проявить свое уважение, предлагая скот, запасных лошадей и услуги своих молодых людей. Генералы оставили их в покое, чтобы они занимались собственным самоуправлением, при условии, чтобы они отдавали дань уважения надлежащим образом.

Так шли дела у генералов, но были и другие учреждения, занятые работой с самого начала. В эту идиллию прямо из русской оперы (упомянутые «половецкие пляски») вступили четыре жутких отряда ликвидаторов из тайной полиции — эйнзацгруппа «Д» полковника Биркампа. Похоже, против этих нескольких сот эсэсовцев и их русских ренегатов-помощников никто ничего не мог сделать — ни офицеры разведки, которые обязаны докладывать о результатах своей деятельности в штабы командования армией, ни добрые намерения фон Клейста и Эрнста Кестринга. Литературные поборники остполитиков мало что сообщают о деятельности солдат Биркампа, хотя она фиксировалась везде. В сентябре 1942 г., вскоре после занятия города, они очистили госпиталь в Ставрополе и удушили выхлопными газами в «душегубках» всех пациентов. Перед самым Рождеством они вывезли туберкулезных детей из санатория в Теберде, к югу от Микоян-Шахара (ныне Карачаевска. — Ред.), — это один случай из нескольких подобных, ибо эта группа истребителей людей, похоже, проявляла особый интерес к детским домам. Даже в январе 1943 г. во время всеобщей эвакуации они все еще умерщвляли в «душегубках» больных краснодарского госпиталя ежедневными партиями почти до момента взятия города советскими войсками. И гигиена счастливых автономий не была их единственной заботой. Захват немцами курортов Кавказских Минеральных Вод Пятигорска, Ессентуков и Кисловодска (немцы ворвались сюда 9 августа. — Ред.) был отмечен 29 сентября облавой и регистрацией всех евреев, включая многих членов эвакуированного сюда персонала и студентов Ленинградского университета. Несколько дней спустя две тысячи евреев были расстреляны в противотанковом рву в Минеральных Водах.

Как мы уже видели, Брайтигам давно уже перестал проявлять интерес к инцидентам такого рода. Но этнология придерживает в запасе ужасные трюки для тех, кто пытается примирить расистскую доктрину с осторожной поддержкой племенной автономии. Неподалеку от германских передовых позиций к востоку от Нальчика (таты живут в Дагестане и на севере Азербайджана. Это восточнее не Нальчика (который немцы взяли) и даже не Орджоникидзе, а Грозного. — Ред.) жили первые общины татов, горных евреев Дагестана, мозаичных по своим ритуалам, но арийских по расе, — согласно выводам этнологов — потомков готов. Что делать с ними? Разрешить ли им самоуправление, или их нужно перерезать так же, как татарских евреев (крымчаков и караимов. — Ред.) в Крыму? Вопросы высшей политики стали особенно острыми, когда таты поделились своими страхами с офицерами военной администрации в Нальчике. «На этот раз, — говорит господин Даллин, — СД была вынуждена воздержаться». Но воздержалась ли она? Эрих Керн, в то время унтерштурмфюрер (лейтенант) в дивизии СС «Викинг», рассматривал это дело более сардонически. «Военные события, — пишет он, — лишили наших теоретиков какой-либо необходимости что-либо знать, ибо мы никогда не доходили до Дагестана». Но из всех идиотских «выходок питекантропов», которые вытворяла тайная полиция, лениво одобрявшихся штабами военной администрации, ликвидация умалишенных и больных создала самый большой моральный ущерб. Когда подумаешь, что среди этих древних азиатских народов, и среди мусульман в особенности, защита умалишенных и больных — божественная воля, не удивляешься, каков же должен был быть окончательный приговор германской оккупации. На ограниченном плацдарме на Кубани, который немцы все еще удерживали летом 1943 г., чиновники военной администрации попытались провести перепись населения. «Но, — как говорит Петер Бам, — мы столкнулись со всевозможными трудностями, пытаясь убедить их, что за этой переписью не скрываются никакие низменные мотивы». Интересное признание о том, что последствия регистрации ощутило не только еврейское сообщество.

Можно также удивляться, как долго эти народности будут испытывать удовольствия, сменяя одну форму автономии на другую, причем обе из них — одинаково фиктивны. Кабардино-Балкария и Карачаево-Черкесия были автономными единицами в Советском Союзе, и Клейст с Кестрингом не могли сделать меньшего, чем признать их статус. Мусульманские карачаевцы образовали антибольшевистский комитет за несколько дней до прихода немцев, и похоже, что старейшины были приглашены Кестрингом на праздник Байрам в Кисловодск 11 октября. Кестринг задрал нос от своего триумфа, но даже на этом празднике присутствовал «скелет в шкафу». Случилось так, что в этот момент глава управления четырехлетнего плана Пауль Кернер находился со своей мрачной миссией в Ставрополе. Несколько членов миссии присутствовали на празднике, и один из них произнес речь, заявив карачаевцам, что освобождение от большевизма не означает, что они вольны делать все, что им заблагорассудится. Расслабляться нет времени. С этого момента они обязаны работать на фюрера.

Брайтигам утверждает, что он читал совершенно другой перевод этой речи, в котором он уверял карачаевцев, что они будут жить в мире. Но, как и в случае с кубанскими казаками, предоставление автономии карачаевцам, балкарцам и кабардинцам встревожило Шикеданца, который опять начал жаловаться, что его назначение игнорируется.

Хотя Гитлер всего лишь пожал плечами, когда Розенберг предложил его кандидатуру, сейчас Шикеданц заручился поддержкой Геринга и Кернера и получил место в совете директоров в компании «Континентал ойл», которой предназначалось принять во владения нефтяные скважины Грозного и Баку, принося сказочные богатства друзьям Геринга. При такой ставке в этой стране Шикеданц все еще находился в опасности, поэтому Кестринг отправил фон Менде, чтобы воспрепятствовать его отъезду с помощью бюрократических средств. Время благоприятствовало рейхскомиссару не более, чем оно благоприятствовало вермахту.

И Шикеданца более не видели даже на окраинах его «королевства».

Уже 19 ноября прорыв армии генерала Рокоссовского через Дон отрезал Сталинград. (19 ноября началось контрнаступление советских войск под Сталинградом — силами Юго-Западного фронта Н. Ф. Ватутина и 65-й армии Донского фронта (а не армии) К. К. Рокоссовского. 20 ноября перешли в контрнаступление войска Сталинградского фронта. Через Дон 22 ноября прорвались танкисты 26-го танкового корпуса Юго-Западного фронта (т. е. Ватутина). К 16 часам 23 ноября танки 4-го танкового корпуса Юго-Западного фронта (переправившиеся через Дон вместе с 26-м танковым корпусом) соединились восточнее (у Советского) с танкистами 4-го механизированного корпуса Сталинградского фронта, завершив оперативное окружение группировки Паулюса под Сталинградом. — Ред.) Таким образом, сухопутные коммуникации между группой армий «Б» на севере и группой армий «А» на юге оказались под угрозой, хотя окончательно они были перерезаны позже (в конце января — начале февраля 1943 г. — Ред.). В начале декабря Брайтигам узнал от самого Клейста, что группу армий «А» планируется отвести за Дон. В отсутствие заболевшего Кестринга Брайтигам не осмелился поднять вопрос об эвакуации коллаборационистов из местного населения, которые все еще не сомневались в победе германского оружия. 28 декабря Клейст информировал Брайтигама, что Гитлер запретил не только прорыв 6-й армии из района Сталинграда, но и отход группы армий «А» с Кубани. Поддерживая готовность к новой операции по возвращению Северного Кавказа, группа армий «А» получила приказ удерживать большой плацдарм к востоку от Черного и Азовского морей в дополнение к плацдарму на реке Дон под Ростовом-на-Дону (фронт группы армий «Дон». — Ред.). Однако в феврале советское давление было настолько сильным, что Ростов-на-Дону был сдан, а плацдарм в низовьях Кубани был связан с Крымом только через Керченский пролив.

Хотя исход сотен тысяч гражданских лиц мешал отступлению армии, Клейст разрешил эвакуацию тех, кому угрожали советские репрессии. Брайтигам взял на себя ответственность, что они не будут использовать дороги. Был образован штаб беженцев, и к 30 января тысячи казаков и горцев были в пути в своих повозках вместе со скотом. Некоторые пересекли замерзший Керченский пролив и добрались до Крыма, некоторые по замерзшему Азовскому морю — до Таганрога и Мариуполя. Большая часть кубанских казаков пробилась на север, через Дон в районе Ростова-на-Дону, до того, как армия запретила использование этого последнего пути сообщения через этот узкий коридор, соединяющий кубанский плацдарм с главным фронтом, — этот коридор был утрачен в начале февраля. Брайтигам лично руководил переходом казаков (предателей. — Ред.) из Таганрога на Западную Украину. Наконец, перед своим отзывом в Берлин он организовал временный лагерь в Барановичах, в Белоруссии. На пути через рейхскомиссариат офицеры Эриха Коха реквизировали у казаков всех лошадей.

Так сложилась судьба, что огромное количество перемещенных представителей коренных народностей было перехвачено в ходе советского наступления в Крыму, на Украине и в других местах. Некоторые из них так и не смогли перейти замерзшее Азовское море. Те, кто служил в форме германской армии, были в большинстве своем переданы западными союзниками русским в конце войны. Так что «медовый месяц» с оккупантами, который начался с банкетов и инкрустированных кинжалов, не закончился для представителей тех местных народов, которые бежали от коллективизации (видимо, все же не от «коллективизации», а от возмездия за сотрудничество с оккупантами. — Ред.) ничем, кроме трагедии. Немногим было суждено вновь увидеть свои дома. Но особенно печальной была судьба одного народа, который занимал огромнейшую территорию, хотя и был самым малочисленным.

Вся огромная степь между устьем Волги и Восточным Кавказом в 1942 г. была заселена калмыками — народом чисто монгольской расы, известным тем, что он обосновался на юге России в XIII в. (Автор ошибается — калмыки пришли сюда только в XVII в. — Ред.) Большая часть этого народа вернулась в Центральную Азию в 1771 г. и очутилась в разных регионах за тысячи километров друг от друга — люди в маленьких меховых остроконечных шапках, с широкой улыбкой, возможно, самые неустроенные и бродячие из всех современных монголов. Насчитывая чуть больше 60 тыс. человек и обитая в юртах, калмыки к западу от Каспийского моря в СССР получили автономию (в 1920 г. АО, с 1935 г. АССР. — Ред.) со скоплением кибиток и столицей в Элисте. Все началось с коллективизации, образования, санитарии, налогообложения и всех прочих вещей, которые так не любят кочевники. И, в довершение ко всему, когда началась мобилизация ресурсов для ведения войны, русские забрали подавляющую часть скота, за счет которого калмыки жили. (Тогда, под лозунгом «Все для фронта, все для победы», народы СССР жертвовали самым необходимым — иначе бы не было победы 1945 г. — Ред.)

На просторах Калмыцкой степи между августом 1942 г. и январем 1943 г. очаговую оборону занимала единственная германская дивизия — 16-я моторизованная, обеспечивавшая связь между группами армий «А» и «Б». Как-то эта дивизия послала моторизованный разведотряд к отдаленной соленой лагуне Каспия (достигнув этого моря-озера). К этой дивизии через канцелярию Фрайтаг-Лорингхофена в Полтаве был прикреплен русский переводчик, который звал себя по-немецки «доктор Долл». С помощью офицера дивизионной разведки доктор Долл скомплектовал шестнадцать эскадронов калмыцкой легкой кавалерии на малорослых лошадках. Они были достаточно полезны для того, чтобы ускользать от советских патрулей, но в остальном это было весьма сомнительной инвестицией. Немцам трудно было остановить калмыков от убийств пленных, хотя в этом отношении и с германской стороны были определенные прецеденты. Поэтому, чтобы спасти калмыков от репрессий, их тоже нужно было брать с собой в отступление. Во главе с доктором Доллом калмыки (те из них, кто встал на путь предательства. — Ред.) со своими оставшимися пожитками переправились через Дон и вступили в Восточную Украину, где мужчин отделили от их семей и заставили охранять железнодорожные пути. Скоро калмыки начали бунтовать и стали ненадежными помощниками. Их переводили из лагеря в лагерь, и, наконец, все закончилось пугающим появлением дикой независимости в огромной «мастерской рабов», которой стала Германия в конце 1943 г. Наиболее надежные калмыки были включены в состав 162-й туркестанской дивизии, обучавшейся в Нойхаммере, в Силезии. Некоторые калмыки попали в плен в Италии к американским солдатам, которые по ошибке приняли их за японцев. Их семьи жили в огромном кочевом лагере в Толмеццо в Доломитовых Альпах, где они стали проблемой для военных чиновников союзников после войны. Остальным калмыкам пришлось расплачиваться. Через несколько месяцев после взятия советскими войсками Сталинграда декретом Верховного Совета СССР были упразднены автономные единицы чеченцев, ингушей, карачаевцев, балкарцев, кабардинцев (насчет кабардинцев автор ошибается — Кабардинская АССР осталась. — Ред.) и калмыков. Только в 1957 г. было официально признано, что эти народности были выселены из своих мест проживания за их роль в сотрудничестве с немцами. Указом от 1 февраля 1957 г. эта депортация характеризуется как грубое нарушение ленинских принципов. Был создан комитет, который занимался вопросами их репатриации из Средней Азии и Казахстана, и этот процесс должен был быть завершен к 1960 г. Говоря словами секретаря Президиума Верховного Совета господина Горкина, переселение обойдется дорого и должно проводиться в образцовом порядке из-за отсутствия жилья и других удобств в их родных местах. Необходимо также учитывать способ, которым эти национальности будут зарабатывать себе на жизнь. Дома и удобства для калмыков! Сразу узнаешь бесцветный язык органов социального обеспечения середины XX столетия, но за ним лежит вся сложная трагедия простодушного народа, настолько простодушного, что он никогда не хотел ни германской, ни советской системы, а просто надеялся, что ему дадут жить по-своему, отказываясь от удобных туалетов как заменителей свободы.

Катастрофа Сталинграда произошла слишком поздно, чтобы иметь какое-либо влияние на политику, проводимую немцами на Украине, в Белоруссии и государствах Прибалтики. Машину эксплуатации Заукеля и Бакке можно было затормозить только сопротивлением населения, но Сталинград и его последствия научили германское Верховное командование необходимости либо вообще избавляться от добровольцев, либо обращаться с ними на принципах, отличавшихся от речей Эриха Коха. Сами цифры требуют повышенного влияния. Сейчас немцы располагали 70 тыс. боеспособных казаков, 110 тыс. туркестанцев, 110 тыс. кавказцев и 35 тыс. крымских татар. При наступательных боях этих людей можно было использовать как пушечное мясо, но при отступлении с ними надо было обращаться более деликатно. Необходимо было отказаться от вавилонской концепции ведения войны.

Роль, которую сыграли национальные регионы в германском вторжении на Северный Кавказ, была незначительной и неудовлетворительной. В настоящем горном районе малые народности, которым предоставлялась автономия, могли внести вклад только в виде легких кавалерийских частей и конно-грузового транспорта. С другой стороны, три главные кавказские нации, которые жили преимущественно к югу от Большого Кавказа, — армяне, грузины и тюркоговорящие азербайджанцы, — были за пределами досягаемости для германского наступления. Огромная масса пленных, принадлежавших этим национальностям, была выдернута из клеток после первого года войны с помощью национальных комитетов фон Менде. Но метод их обучения был глупым и лишенным воображения. К несчастью, они попали под юрисдикцию Вальтера Варлимонта, а не более либерального Эдуарда Вагнера. Легионам не разрешалось иметь своих офицеров. Они выбирались наобум из немецких военнослужащих без учета знания языка. В некоторых случаях офицеры направлялись в легионы в качестве наказания. Как только их отбирали, легионеры теряли всякий контакт со своими национальными комитетами и не имели понятия, за что они воюют. Поскольку их готовили в Польше, они понимали без слов, как немцы обращаются с покоренными народами. Их также заставляли понять, что второклассные войска вроде них самих будут оснащаться только далеко не лучшим трофейным оружием.

Не зная об этих условиях, Кестринг организовал армянский батальон, грузинский батальон и смешанный батальон из северокавказских народностей для отправки на фронт. Сражаясь в районе, где находились армянские поселения, и, возможно, обнаружив друзей-соотечественников на другой стороне, большинство солдат армянского батальона дезертировали, а грузинский батальон перешел на сторону врага, потому что какого-то солдата привязали к пушке за неподчинение. На Гитлера эти происшествия произвели впечатление. 18 августа 1942 г. он заставил Кейтеля издать директиву № 46 о партизанской войне. С этого момента добровольцы «советских национальностей» должны быть использованы только в виде небольших контрпартизанских частей. Позднее Гитлер расслабился до такой степени, что был готов поверить и в чисто мусульманские части; но после директивы № 46 Кестрингу пришлось попросить Штауффенберга, который тогда работал в организационном отделе ОКВ в Мауэрвальде, немедленно прекратить отправку каких-либо легионеров на Кавказ. Он также потребовал проведения расследования условий в тренировочном центре в Польше. Поскольку смешанный горный батальон Оберлендера хорошо воевал на фронте у Терека, человеческий материал не должен был иметь недостатков. Поэтому в Польшу для реорганизации «легионов» был направлен командир с боевым опытом.

В дни дружбы Секта и Тухачевского полковник Ральф фон Хейгендорф обычно сопровождал советских офицеров на армейских маневрах в Германии, а во время альянса Гитлера со Сталиным он был откомандирован в части Красной армии в Польше. Хейгендорф работал в комиссии, устанавливавшей новую границу с Советским Союзом, а в момент начала войны был в штате Кестринга в Москве. Но у него не было опыта командования иностранными добровольцами, и он не знал, в каких условиях они находятся. Первое пробуждение Хейгендорфа произошло при виде объявления на поезде на Варшавском вокзале: «Поляки, евреи и легионеры — последний вагон».

Это было 23 сентября 1942 г., и учебный полигон в Рембертуве (восточный пригород Варшавы. — Ред.) стал приемным центром большого количества пленных и дезертиров, стремившихся попасть в легионы. Трудность в отдании приказов (от офицеров — подчиненным. — Пер.) должна быть ужасной, потому что только азербайджанский и армянский легионы были однородными в национальном отношении. Туркестанский легион включал в себя узбеков, казахов, киргизов, каракалпаков и таджиков. Северокавказский легион включал представителей всех шести народностей, которые приветствовали приход немцев. Грузинский легион состоял из представителей по крайней мере пяти народностей с различными языками, такими, например, как те, на которых говорили югоосетины, сваны и аджарцы.

То, что Хейгендорф обнаружил в этих пяти легионах, было далеким от условий в добровольческой армии, которая готовится упорно сражаться ради национальной идеи. Условия скорее были карательными и чуть лучше, чем в исправительном учреждении промежуточного режима. Повсюду витала тень правил Райнеке и команд по проверке благонадежности из тайной полиции. Лагерь для ненадежных легионеров в Демблине — так называемый «Лагерь Не» — также использовался как лагерь для непригодных для службы легионеров. Люди, изуродованные в бою, получали то же обращение, что и те, кто отбывал наказание. Это, как мы уже видели, являлось общей системой, применявшейся вермахтом в отношении советских военнопленных. В двух независимых тюркских батальонах, в которых были офицеры своей национальности, для германского командира было совершенно обычным делом обращаться к этим офицерам, разъясняя им, что их обязанность — избегать пролития более ценной германской крови. И та же самая ценность германской крови доводила до того, что госпитали для легионеров были лишены медицинского оборудования, отсутствовали даже кресла на колесах и костыли, и что пленные офицеры-медики, добровольно вступившие в легион, использовались на хозяйственных работах немецким ефрейтором.

Это примеры, взятые из докладной Хейгендорфа, и они объяснимы частично тем фактом, что это было не на передовой, а в генерал-губернаторстве Польши, где повсюду и вовсю проявлялось национал-социалистическое вероучение о «расе господ» и «недочеловеках». Когда Хейгендорф пожаловался чиновнику гражданской администрации по поводу размещения легионеров в вагонах подобно неграм-рабам, его заверили, что британцы в Индии никогда не дозволяют войскам из туземного населения ехать совместно с их собственными солдатами. Это может быть лишь иллюстрацией отсутствия опыта у нации, которая двадцать четыре года не управляла колониальной империей. С другой стороны, эта исключительная позиция по отношению к покоренному народу еще более обязана своим появлением «догмату веры» национал-социалистического учения. Существовало убеждение, что империалистические державы сознательно создавали помехи для Германии, а сами жили у себя дома в богатстве, беспощадно эксплуатируя своих колониальных подданных за границей (что полностью соответствует истине. — Ред.). Нацистским чиновникам требовалось пройти путь от колониальных понятий Навуходоносора (автор не любит его за то, что этот вавилонский правитель в 586 г. до н. э. увел евреев Иудеи (взяв Иерусалим) в т. н. «вавилонский плен» (до 539 г. до н. э.) — Ред.) до более здоровых понятий колониализма Римской империи, но у них было слишком мало времени.

С созданием инспектората «осттруппен» («восточных войск»), примерно через два месяца после приезда Хейгендорфа в Польшу, произошли заметные перемены в условиях военной службы. Организация этого управления была, однако, в большей степени обязана вербовочной кампании отдела пропаганды вермахта, чем кавказской авантюре. Необходимо вернуться на год назад, чтобы отыскать корни этого параллельного вербовочного мероприятия, которое вело не только к созданию единого инспектората, но в конечном итоге в огромной степени слишком поздно к признанию «русского лидера освобождения».

Невозможно установить, когда и где части германской армии впервые использовали советских пленных и дезертиров в роли добровольных помощников. Переместить пленных в тыл было трудно, а когда эти пленные проявляли столь мало враждебности, было естественным и очевидным заставить их работать. Таким путем, как говорят, более 200 тыс. советских пленных стали прикрепленными к германским воинским частям уже в ходе первой кампании. Как повара, водители, ординарцы, санитары-носильщики, чернорабочие или переводчики — вот шансы, которые были у пленных, которым повезло сдаться в составе небольшой группы, да еще в спокойном месте. Иногда им даже давали немецкую форму и винтовку. Иногда они отличались в бою, сражаясь на немецкой стороне. Так как их «не существовало» (в списках войск), их нельзя было похвалить за поведение упоминанием в боевых донесениях. Но это было слишком мелким недостатком, ибо было лучше, значительно лучше жить, не имея официального существования, чем исчезнуть в массовых захоронениях шталагов и дулагов.

Зимой 1941/42 г. многим из этих вспомогательных сотрудников, или сокращенно Hiwi, было суждено обрести нечто вроде боевого статуса. В декабре 1941 г. в обширных лесах Белоруссии за линией фронта группы армий «Центр» появились первые крупные и координированные соединения советских партизан. Русские контрпартизанские силы были идеей майора фон Кравеля — начальника штаба у командующего тыловым районом генерала Макса Графа фон Шенкендорфа. Кравель разрешил сформировать отряд антипартизанской милиции из Hiwi. Вероятно, первый полный батальон был сформирован в городе Брянске под командой майора Вайса. Скоро в зоне юрисдикции Шенкендорфа было уже шесть таких батальонов. Кравель также вооружил казачий кавалерийский батальон под командой полковника Кононова, который дезертировал вместе с частью своего полка. Как полностью укомплектованное казачье подразделение со своими собственными офицерами батальон Кононова опередил вербовочную кампанию на казачьей территории на девять месяцев. В те ранние дни Кононов был самым ценным советским дезертиром, предложившим свои услуги немцам. В 1944 г. он стал генерал-майором в корпусе Паннвица, а в конце войны — «верховным атаманом» казачьих войск в РОА Власова.

Также в зоне Шенкендорфа, но на совершенно других, нежели казаки и Hiwi, основаниях располагались личные владения и частная армия Бронислава Каминского — выдающегося авантюриста, который аналогичным образом стал бригадефюрером (генерал-майором) — и это в СС (отец Каминского был поляк, мать — немка. — Ред.)! Дело Каминского иллюстрирует крайнюю терпимость, которую могли себе позволить командующие армиями, игнорируя приказ о комиссарах, когда выбор делали они. Согласно суровой букве приказа Гитлера, любой советский начальник района или администратор сельсовета, которому не удалось удрать с Красной армией, был обречен на ликвидацию. И тем не менее Каминский, обер-бургомистр «Локотского округа самоуправления», продолжал оставаться на своей должности, несмотря на приказ фюрера и силы СД. Это было удобно тем, кто считал Каминского полезным. Район поселка Локоть находился на окраине кишевшего партизанами Брянского леса. Когда Каминский очистил свой район от партизан, этот неофициальный эксперимент некоего лейтенанта фон Вельтхайма привлек внимание высоких властей. С помощью генерала Рудольфа Шмидта, командовавшего 2-й танковой армией — действие, которое должно было быть одобрено Кейтелем, если не самим Гитлером, — Каминскому было присвоено звание бригадефюрера. Его территория была признана Верховным командованием как самоуправляемый район, а ему было разрешено иметь свои войска, которые были названы РОНА (Русская освободительная народная армия) — предтеча русских инициалов РОА, которые в применении к «восточным войскам» проложили дорогу армии Власова. РОНА Каминского была оснащена немцами за счет трофейных танков и пушек. Члены русской политической эмигрантской элиты, которых больше всего поддерживал Розенберг, партия солидарности Байдалакова, или НТС, были отправлены в Локоть, чтобы помочь Каминскому в формировании политической администрации в духе национал-социализма.

Все это было сугубо вопреки объявленной политике Гитлера, и все же Каминский стал тем русским коллаборационистом, который заслужил похвалы Гитлера, и это происходило в июле 1943 г. — в тот самый момент, когда Гитлер хотел разоружить русских добровольцев. Каминский долгое время сохранял за собой свою личную армию после того, как добровольцы были рассредоточены по другим фронтам. Это стало ему наградой за неразборчивый прогерманизм, но не могло бы произойти, если бы дело Каминского не было слишком странным и непредсказуемым, чтобы связывать его с «русским освободительным движением», имевшим более широкую базу. Каминский был не солдатом, а гражданским человеком, не русским, а наполовину поляком (и наполовину немцем. — Ред.), у которого прошлое было слишком нечистым, не внушавшим доверия, чтобы делать из него фигуру национального освободительного движения. Он не представлял никакой ценности для экзальтированной группы немецких офицеров, которым был нужен лидер, способный возглавить всероссийское движение протеста. К тому же Каминский был слишком беспощаден. Генерал-майор Герман Теске видел четырех бывших штабных офицеров Каминского, повешенных перед его штабом в марте 1943 г. Так что Каминский стал обузой. Хотя Гиммлер и хвалил способность людей Каминского жить на награбленное, ему пришлось ликвидировать самого Каминского во время Варшавского восстания 1944 г., когда, будучи полицейским командиром, тот стал слишком открыто применять немецкие методы и покрыл их вопиющей дурной славой.

Остполитики наверняка поступили бы очень опрометчиво, если б стали поддерживать такого местного полевого командира, как Каминский, на роль своего «русского национального лидера». И удивительно, что они не повторили эксперимент фон Вельтхайма в других местах. Ряд правительств типа района Локоть мог бы создать более привлекательную базу для их планов, чем неумный прямой вызов Гитлеру, который был подан группой армий «Центр» осенью 1941 г. Много было написано о весьма противоречивой фигуре генерал-майора (тогда полковника) Хеннинга фон Трескова, который был сперва начальником штаба у фон Бока, а потом у фон Клюге как главнокомандующих этой группой армий. Именно фон Тресков составил план, которого придерживался Штауффенберг в июле 1944 г., — план военного переворота в Берлине, который должен был сопровождаться убийством Гитлера. И тем не менее человек, который упорно замышлял убить Гитлера, в 1930 г. еще юным лейтенантом пытался обратить в национал-социалистическую веру офицеров 9-го пехотного полка. Зять знаменитого фон Фалькенхайна, начальника Генерального штаба (в сентябре 1914 г. — августе 1916 г., когда был заменен Гинденбургом. — Ред.) в Первую мировую войну, фон Тресков принадлежал классу, который нелегко уразуметь вне рамок германской истории между двумя войнами, классу офицеров, устраивающих путчи, с избытком воображения для их ограниченной профессии. Если отсутствие поправки за робость человека XX в. провалило план 20 июля 1944 г., как оно разрушило и другие планы фон Трескова, то необходимо помнить, что самые оригинальные штабные офицеры — всего лишь солдаты, некая разновидность трамвая или поезда, который функционирует неважно, когда сходит с рельсов.

Вероятно, в сентябре 1941 г., когда любой советский пленный, создававший впечатление, что умеет читать и писать, имел неплохой шанс быть расстрелянным согласно приказу о комиссарах, фон Тресков убедил своего шефа фон Бока послать Гитлеру петицию. Под видом того, что она исходит от назначенной немцами управы Смоленска, она была составлена заместителем головы управы, профессором Борисом Базилевским. Петиция сопровождала подарок с особенно дурным предзнаменованием: пушку из музея, которую (в числе более тысячи орудий) Наполеон бросил в 1812 г. Эта петиция не представляла собой заверения в лояльности. В ней содержалось предложение сделать город самоуправляющейся столицей территорий, оккупированных немцами, и вербовочным центром для всех, кто хочет воевать против Сталина. В контакт с самим Гитлером пытался вступить русский коллаборационист, и можно было предположить, что профессор Базилевский впоследствии окажется необычно высоко в списке разыскиваемых советских военных преступников. Но думать так — значит недооценивать возможности советских двойных агентов и цену вольтфаса[8] в коммунистической стране. Спустя пять лет профессор появился в Нюрнберге с огромной кучей исключительно основанных на слухах доказательств о немецком участии в катынской резне. (Доказательств более чем достаточно — начиная с немецкого шпагата, которым были связаны руки расстрелянных поляков, и немецких пуль, извлеченных из тел, и кончая письмами 1941 г. из оккупированной немцами Польши в карманах (а согласно геббельсовской, а также позднейшей, сляпанной в 1990-х гг., фальшивках, поляков расстреляли в 1940 г. — Ред.)

У кого-то, видимо, хватило мужества передать петицию этого «недочеловека» Гитлеру, который вместо того, чтобы впасть в бешенство, сказал что-то об использовании таких проявлений «постепенно». Фон Тресков получил стимул к продолжению. В ноябре 1941 г. он вместе со своим начальником разведки полковником Рудольфом фон Герсдорфом составил план для «Русской армии» в 200 тыс. человек — примерная численность Hiwi (вспомогательных служащих вермахта из местного населения оккупированной страны). Тресков полагал, что из-за острой нехватки людских ресурсов перед лицом советских контрударов на этом фронте его поддержит Кейтель в ОКВ. Он зашел так далеко, что даже предложил поставить несколько таких русских армейских корпусов на удержание секторов на фронте, оставляя для безопасности одну немецкую дивизию на каждые три русские. Фон Бока уговорили послать этот план Браухичу, который представил его Гитлеру со своим одобрением, отмеченным на полях документа. Из ставки Гитлера никакого ответа не пришло, и в декабре фон Тресков отправился туда сам только для того, чтобы получить суровую выволочку от Кейтеля. Ему было заявлено, что политические вопросы вермахта не касаются. «Такие идеи не подлежат обсуждению с фюрером».

Ни Кейтель, ни Гитлер на этом этапе войны не имели никаких подозрений на тот счет, каким гнездом заговорщиков станет группа армий «Центр». Это не оказывало влияния на решение Гитлера. В то время, когда все еще ожидалась победа в блицкриге, Гитлер не изменял своих взглядов на разрешение «славянам» носить оружие и, более того, если бы даже взгляды Гитлера были более либеральными, этот проект оставался фантастически опасным. В декабре надежды Трескова еще более пошли на убыль, когда Гитлер отправил Браухича в отставку и когда фон Бока сменил вначале фон Лист, а потом — более осторожный фон Клюге. Теперь вообще пришлось засунуть в долгий ящик планы по новым дивизиям. В течение зимы 1941/42 г. единственными русскими частями, которые можно было использовать на фронте группы армий «Центр», были различные антипартизанские батальоны фон Кравеля, Вайса и фон Вельтхайма. Эта двусмысленная ситуация, однако, в конечном итоге привела к некоторому признанию статуса Hiwi. В пересмотренных правилах, которые Герман Райнеке разослал 24 марта 1942 г. из своего штаба национал-социалистического руководства вермахта, было упоминание о сертификатах, защищавших настоящих дезертиров от интернирования. Это стало ответом ОКВ на ажиотаж, в котором фон Шенкендорф сыграл лидирующую роль. Шенкендорф отмечал опасность для боевого духа в частях, не имеющих надлежащей униформы и чьи офицеры не признаются германским солдатом. Во многих своих батальонах, как и в случае с Осинторфом, который потом взбунтовался, у русских офицеров не было иной альтернативы, кроме строевой службы.

В феврале, когда начали действовать «охотники на рабов» Заукеля, задача Шенкендорфа осложнилась из-за слухов, ходивших среди батальонов из бывших Hiwi. Его побудили написать докладную записку о партизанской войне, которая имеет что-то схожее с более ранним планом Трескова. Он требовал поставить перед добровольцами воочию цель создания «национальной России, свободной от большевизма», даже если эта цель будет лишь надувательством. Этот документ, датированный 18 марта 1942 г., должен быть одним из первых, в которых упоминается этот пропагандистский прием, но инициатива в этом вопросе перешла в другие руки. Лейтенант Вильфрид Штрик-Штрикфельд, этот непонятный балтийско-немецкий переводчик, готовил детали плана о новых русских дивизиях для фон Трескова, а сейчас работал в отделе пропаганды вермахта, и вот за дальними кулисами этой ветви военной бюрократии решался вопрос приведения в действие власовской организации. Самому Штрик-Штрикфельду было суждено стать адъютантом и конфидантом (задушевным другом. — Пер.) этого «освободителя» (то есть Власова) и даже временами архитектором его успехов. С этих пор генералы уже не решались повторять ошибку фон Трескова в попытке добиться прямого решения Гитлера, но Шенкендорф продолжал проявлять удивительную активность, призывая при этом других следовать его примеру.

Политическая война в Советском Союзе велась несколькими соперничавшими учреждениями: министерством Розенберга, министерством пропаганды Геббельса и какое-то время министерством иностранных дел, а также пропагандистскими службами вермахта под началом полковника Хассо фон Веделя и абвером под руководством адмирала Канариса. Борьба за господство, развернувшаяся позднее, была слишком сложной и утомительной для того, чтобы ее описывать. В данный момент мы займемся лишь органами вермахта. Сам полковник Ведель не был впечатляющей личностью, чьи высказывания выдают натуру приспособленца. При Веделе, однако, существовал подотдел, руководимый полковником Гансом Мартином, который, как бывший чиновник министерства пропаганды, действовал связным со своим старым шефом Геббельсом. Мартин имел привычку докладывать Геббельсу с глазу на глаз, а в одном случае представил целое досье на офицеров-пораженцев в отделах ОКХ и ОКВ. Хотя Мартин и не испытывал большого энтузиазма в отношении «русского освободительного проекта», он был весьма полезен для своих подчиненных как человек, понимавший тщеславие политиканов и знавший, как угодить Геббельсу.

Служба Мартина «Вермахт, пропаганда IV» стала основным гнездом просоветских интриг, а его иммунитет от атак со стороны был во многом обязан расположению к Мартину Геббельса. И все же Геббельс не оказывал ему открытой и положительной поддержки. Как часто бывало в жизни Геббельса, он оказался «по обе стороны забора». С одной стороны он пропагандировал теорию о «недочеловеках», в то время как сам испытывал симпатию чуть ли не ко всем аспектам большевистской системы. Верный своему собственному левацкому прошлому, он позволил трем бывшим немецким коммунистам, Тельману, Каспару и Альбрехту, использовать их диалектические способности в ведении передач фальшивой советской радиостанции. Претендуя на роль рупора подпольной ленинской партии, которая ведет передачи из Советского Союза, эта станция использовалась для вербовки первых пронемецких пропагандистов из среды военнопленных. И все-таки открыто и официально Геббельс не мог связывать своего имени с предложениями свободы для России, в то время как был обязан официально проповедовать, что завоевание будет быстрым и абсолютным. В начале 1942 г. Геббельс верил, что нужна новая политика, но понадобился год, чтобы он осмелится попросить Гитлера подготовить проект прокламации свободы для советского народа.

Поэтому в марте 1942 г. вновь организованному IV отделу пропаганды вермахта пришлось искать поддержки в других местах, а не в министерстве Геббельса. Но где? Вся организация Веделя вызывала недоверие у той закрытой касты, в которую входили Кейтель и руководители штаба оперативного руководства ОКВ Йодль и Варлимонт. Заговорщики оказались бы ни с чем, если бы в гитлеровской военной системе почти каждая функция не дублировалась. Так, Франц Гальдер, начальник Генерального штаба сухопутных войск, имел свою собственную разведывательную службу, дублировавшую функции абвера Канариса. А последний, как мы уже видели, был неразрывно связан со службой безопасности (СС) и ее командами по проверке благонадежности (фильтрации). Гальдер был вынужден создать учреждение для допросов ценных и значимых пленных, которые были бы защищены от внимания таких смертоносных команд. Так возникла служба «Иностранные армии Востока» подполковника Рейнхарда Гелена. Внутри ее был отдел III, занимавшийся только допросом самых важных пленных. Им руководил подполковник Алексис фон Ронне, который, естественно, был урожденным прибалтийским немцем России. Центр допросов фон Ронне в старом замке Бойен возле Летцена был отделен от священной территории Гитлера — Вольфшанце, но был неподалеку от нее. Можно сказать, что в комфортабельных квартирах Бойена приказ о комиссарах и приказ о проверке пленных на благонадежность попирался под самым носом у Гитлера. У Гелена и фон Ронне были хорошие друзья в штабе ОКВ Кейтеля. Их решительно поддерживал Штауффенберг в организационном отделе и Шмид фон Альтенштадт в отделе военного управления. С меньшей решительностью, но с пользой их поддерживал Эдуард Вагнер — 1-й обер-квартирмейстер. В редких случаях учреждение Гелена было даже способно оказывать влияние на преемника Гальдера — Курта Цейцлера.

К марту 1942 г. связь между службами фон Ронне и Мартина была в рабочем состоянии. Некоторые из самых заметных пленных уже были переведены из Бойена в Берлин, где Мартин занял виллу на Викторияштрассе от министерства пропаганды. Эта вилла уже дала приют советским военнопленным, работавшим в восточном отделе геббельсовского министерства под началом доктора Тауберта. Чтобы привести ситуацию в порядок, она официально числилась как лагерь для пленных, шталаг IIId. Изменения, происшедшие на вилле в марте 1942 г., хотя и полные предзнаменований, на поверхности видны не были. Это заведение с данного момента управлялось Гансом Мартином с помощью двух пылких «поборников освобождения» — немцев российского происхождения капитана Николауса фон Гроте и лейтенанта Дерксена. Им, в свою очередь, помогал натурализованный русский эмигрант по имени Казанцев. Точно так же, как и при предыдущем правлении геббельсовского министерства, агентство на Викторияштрассе внешне занималось подготовкой военнопленных в качестве пропагандистов. Но за завесой секретности там просеивали будущих национальных лидеров России.

Роль Алексея Казанцева была очень важной. Он входил в НТС, или в Национально-трудовой союз российских солидаристов. Это была молодая гвардия российских эмигрантов, основанная в Белграде в 1930 г. Организация не была монархической, но тем не менее отличалась крайним национализмом, во многом беря пример с Муссолини. Приход к власти Гитлера и рост антиславянских настроений в Германии вызвали отчуждение НТС от нацистов, но пропасть была сужена заключением московского пакта 1939 г. С начала войны Розенберг попирал гитлеровский запрет на российские эмигрантские организации, назначая членов НТС наставниками для своей местной администрации. В Вустрау (к северо-западу от Берлина. — Ред.) Розенберг организовал идеологические курсы, которые вели инструктора из НТС. Из Вустрау отправлялись эмиссары к «правительству» Каминского в Локоть, и среди студентов Вустрау был взятый в плен генерал-майор Федор Трухин, офицер Красной армии с аристократическим прошлым, а также полковник Меандров — начальник штаба армейского корпуса.

Трухин был одним из первых русских новообращенных генеральского ранга, и ему было суждено стать ведущим пропагандистом «национально-освободительного движения», но солидаристы искали более крупную рыбу. Очень важно было найти «русского Муссолини» или даже «Наполеона», и их мессианские надежды были устремлены к нескольким советским маршалам, которых великое очищение военных рядов 1937–1938 гг. потрясло, но в конечном итоге не сбросило с постов. Казанцев загадочно рассуждал на Викторияштрассе о некоем русском избавителе под именем Сидорчук, или «маленький Исидор».

В мае 1942 г. произошло важное прибавление в этой искренне верующей группе на Викторияштрассе, но не в виде самого «Спасителя», а его «Иоанна Крестителя». Это был Мелентий Зыков — неприметная личность в звании не выше капитана, но, как говорили, бывший политкомиссар дивизии и даже армейского корпуса. Зыков уже подготовил для Фрайтаг-Лорингхофена, тогдашнего начальника разведки группы армий «Юг», исключительно правдоподобную докладную записку о советском производстве оружия. Как утверждал сам Зыков, он был зятем бывшего министра образования, представителя старой большевистской гвардии Бубнова, которого расстреляли в 1935 г. (в 1938 г. — Пер.). Он был заместителем редактора газеты «Известия» при Николае Бухарине, но после казни Бухарина пребывал до начала войны в сибирской ссылке. Поэтому у Зыкова были серьезные причины для дезертирства, и не было ясно, действительно ли его захватили в плен. Также предполагалось, что его настоящее звание значительно выше капитанского.

Через десять дней после прибытия на Викторияштрассе Зыков вместе с Казанцевым составляет подробный проект Русской освободительной армии и «русского социалистического правительства» в союзе с Германией. План требовал лидера, желательно взятого в плен советского маршала или генерала, чье существование все еще оставалось гипотетичным. Частично потому, что такой персоны не было в руках у немцев, частично потому, что Зыков был одновременно и подозреваемым евреем, и несомненным политическим комиссаром, его существование приходилось скрывать от людей Гейдриха, если Зыкова все-таки требовалось сохранить в живых. Но план, который Гроте и Дерксен послали Мартину и Веделю, не получил немедленного ответа. Тем не менее Гроте доложил с Викторияштрассе фон Ронне в отдел «Иностранные армии Востока», что, «когда идет обсуждение темы нового антисталинского государства с нашими русскими, неоднократно всплывают имена Рокоссовского, Малиновского и Власова». Это было 7 июня 1942 г. Пять недель спустя, что пока еще не было ведомо группе на Викторияштрассе, третье лицо в этом триумвирате — командующий плененной (подавляющая часть 2-й ударной армии геройски погибла. — Ред.) Волховской (2-й ударной. — Ред.) армией — был в руках у немцев.

Мы никогда не узнаем, знал ли Зыков в момент его захвата немцами что-либо о планах Власова и поэтому включил его имя в число возможных антисталинских лидеров.

Зыкова в числе свидетелей уже нет, но есть некоторые особенности в истории командования Власовым обреченной Волховской (2-й ударной) армией, которые уже предполагали о его будущей роли.

В июле 1942 г. генерал-лейтенант Андрей Андреевич Власов по возрасту приближался к сорока одному году. Это был сильный, необычно высокий и пропорционально сложенный человек с интеллигентным, хотя и странным образом ничего не выражавшим лицом с высокими скулами. На большинстве фотографий Власова его черты замаскированы большими очками в темной роговой оправе. Эти фотографии могут рассказать меньше, чем некоторые подробности его биографии, опубликованные его адъютантом Августом Осокиным в 1944 г.

Власов родился 1 (14) сентября 1901 г. в деревне Ломакино Нижегородской губернии, которую после революции переименовали в Горки. Отец Власова был мелким собственником, и детство и юность его прошли в бедности. И все-таки большая семья Власовых в революционном словаре подпадала под понятие «кулаки». Во время великих событий октября 1917 г. Власов учился на священнослужителя в Нижнем Новгороде и снимал часть комнаты у одного извозчика. Однако, похоже, эти обстоятельства не вызвали в юном студенте первых восторгов от революции, потому что в начале 1919 г. (1920. — Ред.) его карьера в Красной армии начинается с новобранца. Но вскоре Власов получает звание командира и воюет с белыми армиями на Южном фронте во главе роты. В 1922 г. он решил сделать воинскую службу своей профессией, а тактическую подготовку — своей специальностью. Но только в 1930 г., после окончания в 1929 г. Высших армейских командных курсов, Власов решил вступить в коммунистическую партию (ВКП(б).

Вскоре после этого, согласно разговору, записанному капитаном Дерксеном, Власов сожалел, что зашел так далеко. Это произошло, когда он побывал в деревне своего рождения и смог созерцать руины хозяйств кулаков — класса, из которого он вышел сам. Тем не менее Власов избежал участия в военных заговорах. В 1938–1939 гг. Власов в Китае служит военным советником при правительстве Чан Кайши. Оттуда его отозвали, как говорится в одном рапорте, за отказ заниматься марксистской пропагандой. Настоящая ценность этого отрывка в жизни Власова лежит в том факте, что в зарубежной стране он обрел особый опыт, который позднее проявил на практике.

По возвращении из Китая Власов вернулся к своей прежней роли офицера учебного центра, отличившись своими успехами в командовании отстающей дивизией — 99-й. В начале войны он командовал 4-м механизированным корпусом, защищавшим Львов, потом (по рекомендации Н. С. Хрущева) 37-й армией, которая сражалась во время безнадежных боев в окружении под Киевом. Следующая командная должность ждала Власова уже на Московском (Западном) фронте — 20-й армией, которая выбила немцев из Солнечногорска и Волоколамска и которая обеспечила Власову повышение в звании до генерал-лейтенанта. Некоторые немецкие обожатели Власова, такие как Эрих Двингер и Юрген Торвальд, пишут, будто Власов стал «популярным героем» в Советском Союзе, организатором легендарной «народной обороны Москвы» путем спешного формирования заводских дружин. К тому же важно отметить, что никаких подобных притязаний в 1944 г. официальным русским биографом Власова не выдвигалось. В советской прессе главным героем обороны Москвы был маршал Жуков, а Власов был не более известен, чем шесть других командующих армиями у Жукова. Власов, может быть, стал самой крупной рыбой, какую немцы выудили в июле 1942 г., но у него не было имени, способного произвести впечатление на советское общество. Он не был таким, как Монтгомери у англичан.

Зыков действительно мог знать, что Власов уже оказался в опале у Сталина не по политическим, а по стратегическим причинам. В середине января Сталин приказал начать одно из его многих зимних наступлений. Разорвать кольцо блокады вокруг Ленинграда планировалось с помощью смелого и энергичного удара целой армией в тыл немецких позиций через реку Волхов севернее озера Ильмень. Власова доставили на самолете вместе с маршалом Ворошиловым в штаб к генералу Мерецкову, командовавшему Ленинградской группой армий (Волховским фронтом. — Ред.). Власов был назначен (в начале марта) заместителем Мерецкова и должен был контролировать наступление 2-й ударной армии Клыкова. Власов раскритиковал план, а Ворошилов верноподданнически доложил об этом Сталину. Главным возражением Власова было то, что после прихода весны будет невозможно получать припасы через прежде замерзшие болота для армии, находящейся к западу от Волхова. Так оно и вышло. Сталин запретил отход 2-й ударной армии, а приход весны уничтожил последний проход через немецкую линию фронта. Тяжелобольной Клыков в апреле был заменен Власовым, взявшим на себя командование армией. Он не менее четырех раз отказывался от возможности эвакуации из котла самолетом, потому что его поведение в отношении эвакуации тяжелой артиллерии в то время, когда еще было очень далеко до линии фронта, было прямым неповиновением. Кроме того, до Власова в котле дошла весточка из Москвы от жены, из которой было ясно, что его дом подвергся обыску работниками НКВД.

Поскольку было очевидно, что возвращаться Власову уже было опасно — видимо, он еще не принял окончательного решения, то ли погибнуть вместе с окруженной армией, то ли сдаться немцам. Когда началось грандиозное летнее наступление 1942 г., германское Верховное командование объявило о пленении 33 тыс. уцелевших бойцов 2-й ударной армии 28 июня как о незначительном событии. Но выжившие бойцы сдались без своего генерала, которого не могли обнаружить еще две недели. Власов изменил свою внешность, поменявшись формой с погибшим штабным офицером и тем самым распространив слух о своей гибели. Мотив этого действия неясен, потому что, если бы у Власова было намерение пробраться к своим или избежать опознания как известной личности, он бы выбрал форму рядового солдата. Власов говорил Дерксену, что во время тех загадочных двух недель он думал о самоубийстве, но, ослабев от голода, слишком разочаровался в деле, которому служил, чтобы считать свою жертву достойной такого дела (откровенное саморазоблачение типичного предателя. — Ред.). Он не пытался сразу раскрыться немцам, которые загнали его в коровник, где он, изнуренный, жил с преданной ему семейной служанкой, которую его жена отправила готовить для него пищу, — крестьянской женщиной, физически могучей и решительной, которая в некоторых рассказах фигурирует как Дуня или Мария Воронова.

Из штаба 38-го немецкого армейского корпуса в Новгороде Власов был немедленно доставлен в штаб 18-й армии, где в бывшем баронском замке возле Ленинграда его с почестями принял генерал Георг Линдеман. Следующим пунктом на пути будущего «российского освободителя» был отвратительный запущенный дулаг в Летцене в Восточной Пруссии, где он провел как минимум две недели, не прекращая, похоже, копить раздражение. В конце июля Власова перевели в специальные помещения для важных офицеров, которые ОКХ содержало в Виннице. Там 3 августа он представил свой первый меморандум. Этот документ был подписан совместно Власовым и командиром образцовой гвардейской дивизии полковником Боярским и претендовал на выражение мнения ряда пленных офицеров. ОКХ проявило к этому незначительный интерес, потому что в этот момент очевидной германской победы данный меморандум тем не менее обращал внимание на огромную силу, которой Сталин все еще обладал. В меморандуме утверждалось, что только «русское движение» может одолеть Сталина, и Власов грозил, что это движение может склониться на сторону Англии и США, если Германия не предъявит своей четкой и ясной политики.

Для остполитиков это была чистейшая манна небесная. Риббентроп, все еще стараясь сохранить за собой долю в политике в отношении Советского Союза, отправил своего старейшего специалиста по России Густава Хильгера повидаться с Власовым в Виннице. Более примечательно, что фон Ронне прислал из Летцена малопонятного, но настойчивого пропагандиста, который подготовил первый черновой план фон Трескова для Русской освободительной армии. Следующие два года Штрик-Штрикфельду было суждено никогда не отдаляться от персоны Власова. Власов был им покорен с первого взгляда. С помощью Дерксена, который добрался до Винницы с Викторияштрассе, Штрикфельд составил открытое письмо от имени Власова, которое будет использоваться в виде листовок, сбрасываемых за советской линией фронта. Оно было датировано 10 сентября и распространялось IV отделом пропаганды вермахта без одобрения Хассо фон Веделя, но благодаря протекции Гелена и фон Ронне. Движению Власова было дано начало.

Власов еще не был готов согласиться с тем, чтобы его имя использовалось в призывах дезертировать к немцам. Подписанная им листовка была адресована только командному составу и офицерам разведки. В ней перечислялись преступления сталинского режима, описывалось безнадежное положение советской интеллигенции и содержался призыв к восстанию. Сталин, как утверждала листовка, строит свои надежды на британской и американской помощи и на открытии второго фронта. Как ни парадоксально, далее листовка переходит на язык самого Сталина. Британцы и американцы будут сражаться до последнего русского, они заставят Сталина таскать для них каштаны из огня. А затем — вновь к основной мысли листовки, а именно к тому, что единственный путь — это свержение Сталина и заключение почетного мира с Германией — вот так просто.

После распространения этой листовки уже можно было перевести Власова в компании со Штрик-Штрикфельдом на виллу на Викторияштрассе с ее эмигрантской атмосферой, с чаяпитиями и депрессиями, где спор, прямо по Чехову, может продолжаться четыре дня. Гроте принялся агитировать Власова за план фон Трескова сентября 1941 г. Смоленское правительство, как предлагалось в этом плане, должен был возглавить сам Власов. Но Власов не был политиком. Состав правительства, которое должно было свергнуть Сталина, его особо не беспокоил, кроме того, что он желал, чтобы оно не было ни капиталистическим, ни национал-социалистическим. Поначалу Власова тревожило присутствие русских эмигрантов вроде Казанцева, пока он не понял, что, как и все другие в этом унифицированном веке, эти эмигранты проповедовали разновидность социализма. «Какие-то вы забавные эмигранты, — как-то заметил Власов Казанцеву, — я бы сказал, больше похожи на комсомольцев».

В те дни среди остполитиков было модно вспоминать четырнадцать пунктов президента США Вильсона, предложенных им для «новой Европы», которые, как говорят, ускорили капитуляцию имперской Германии в 1918 г. Отто Брайтигам был не единственным, кто полагал, что Советский Союз можно будет подорвать таким путем. Поэтому Гроте принялся за работу над новой статьей о свободе, которая насчитывала только тринадцать пунктов во избежание плагиата. Власов был готов ее подписать при условии, что Гитлер подпишет первым, но он не станет поддерживать немецкий чисто пропагандистский трюк. Почему Гитлер не может подписать? Этот прямолинейный генерал, к тому же пленный и беспомощный, не мог понять, как могут существовать конфликты политики внутри диктаторского правительства — правительства, которое явно желало бы воспользоваться его услугами. Но прошли недели, и повторные просьбы Гроте о принятии решения Гитлером пришли с ответом-отказом Кейтеля, нацарапанным фиолетовым карандашом на полях документа. В первой половине ноября Ведель настолько преодолел свою застенчивость, что напросился на две личные беседы с Кейтелем, но ему было сказано, что «любые новые предложения такого рода окончательно и безоговорочно запрещены».

Для персонала Веделя, перед которым прежде всего стояла задача разработки пропаганды на Германию, а не поисков нового правительства для русских, был выход из тупика, который уже проявился в докладной записке фон Шенкендорфа от 18 марта, а именно в фиктивной декларации независимости — декларации, сформулированной таким образом, чтобы Гитлер был сам готов ее подписать по тактическим соображениям, зная, что вовсе не будет безоговорочно связан с ней. 25 ноября Гелен написал пространную докладную записку об использовании русских в контрпартизанской войне. В ней он снова рекомендовал озвучить эту фальшивую декларацию независимости, но добавил, что она должна быть тщательно сформулирована, поскольку пленные советские генералы, которые могут ее подписать, не захотят выглядеть предателями и наемниками.

Но никого не волновало, подпишут этот документ пленные генералы или нет. Вне стен канцелярий Штауффенберга и фон Гелена декларацию Власова из Винницы позабыли, как кратковременную сенсацию, а группа с Викторияштрассе продолжала жевать жвачку в почти полной изоляции — настоящий выводок чудаков, который приходилось терпеть. В своем министерстве по делам восточных территорий Розенберг (если можно сказать, что у него была какая-то политика вообще) был против идеи русского национального лидера, в то время как Брайтигам, этот чувствительный ментор, дал себя уговорить лишь наполовину. Брайтигам не думал, что возможен настоящий контррежим в противовес Сталину. Генерал Власов — диссидент, этакий русский де Голль, однако он приглушал недовольство славянских частей на оккупированной территории. Но аналогия была ложной, потому что ситуации Власова и де Голля были диаметрально противоположными, кроме одного аспекта. 25 октября 1942 г. союзники еще не высадились в Северной Африке, а положение де Голля было стабильным, в то время как, по замыслу Гелена и Брайтигама, Власову предстояло быть всего лишь фасадом (для предателей. — Ред.).

Шенкендорф прежде всего потребовал от губернаторов военных тыловых районов использовать этот фасад, и притом с растущим неистовством, потому что перед ними маячила вторая зима борьбы с партизанами. Поэтому они обратились к Розенбергу, который, как считалось, распоряжается доступом к Гитлеру. Со своей стороны, Розенберг был готов встретиться с военными губернаторами, несмотря на свою неисправимую пристрастность к «Великороссии», потому что он считал, что они (губернаторы) могут оказать ему поддержку в схватке с Эрихом Кохом. Розенберг принял их в своем новом кабинете на Унтер-ден-Линден 18 декабря 1942 г., причем не только Korucks (командиров службы безопасности военных тыловых районов. — Пер.) и их начальников штабов, но также и Штауффенберга с Альтенштадтон и деятелей из Hauptabteilung Politik. Ведущим оратором был Шенкендорф, в чьем районе партизанская проблема была сейчас настолько острой, что было создано общее командование под началом человека, который прежде подчинялся ему, — генерала СС Эриха фон дем Бах-Зелевски. Розенберг впервые был так возбужден опасностями, которые нависли над фронтом в районе Сталинграда, уже отрезанного русскими. Он набрался смелости, написав докладную Гитлеру, где изложил выдвигавшиеся им взгляды, и запросил аудиенции.

И все-таки совещание не дало никакого решения по вопросам признания советской автономии или назначения русского независимого командования. Если никто из солдат не высказывался об украинском государстве в духе идей Розенберга, то точно так же они не поддержали «смоленский комитет» или признание Власова. Инициатор этого плана фон Тресков сейчас с видимым равнодушием рекомендовал создание «центрального русского правительства» или нескольких таких правительств для различных регионов. С Кавказа адъютант Кестринга Ганс Герварт фон Биттенфельд, прибывший прямо из цитадели сепаратизма, заявил неожиданно, что Россию могут завоевать только русские. Фактически до самого конца Кестринг и его адъютант не были расположены передавать кавказские войска Власову.

22 декабря Гитлер ответил на докладную записку Розенберга, объявив строгий выговор и министру, и офицерам военной администрации. Розенберг фактически сам лично передал доклад Гитлеру, предварительно ознакомив с ним Йодля и Цейцлера. Соперничавшие начальники штабов были от него в восторге. Как припоминал Йодль, это был единственный случай, когда восточное министерство пошло на сотрудничество с Верховным командованием вермахта. Но, как заявил Йодль, Гитлер по привычке просто предал этот рапорт забвению.

Вполне допустимо, что этот меморандум мог бы получить более благоприятный прием, если бы его поддержали четыре фельдмаршала, командовавшие группами армий вермахта, сражавшимися в Советском Союзе, которые все были в пользу декларации, предлагавшей настоящую приманку для советских народов. Но фельдмаршалы вновь проявили ту скромность, которая была так заметна во время выхода приказа о комиссарах. Действия фон Клюге за два дня до того, как его собственный командующий тыловым районом Шенкендорф возглавил совещание, показывают, как мало созрели эти люди для каких-либо решительных перемен. Подоплеку этого инцидента, который подошел совсем близко к крушению учреждения на Викторияштрассе, следует рассмотреть вплоть до времени первых добровольческих формирований.

Еще одной русской фигурой, столь же интригующей, сколь и важной в итоге, как и сам Власов, был Григорий Николаевич Жиленков. Секретарь комитета партии крупного московского района и в тот момент политический комиссар в 24-й армии, Жиленков был подбит в августе 1941 г. во время полета над германскими фронтовыми позициями в районе Смоленска (по другим данным, был взят в плен в котле под Вязьмой в октябре. — Ред.). Хотя ему было лишь 32 года (31 год. — Ред.) и он не имел военной подготовки, ему поручили лично временно командовать 24-й армией (неверно; был членом военного совета 32-й армии. — Ред.). Он уничтожил знаки отличия и документы бригадного комиссара, которого могли бы пристрелить на месте обнаружения. Только в апреле (по другим данным, в мае) следующего года немцам стала известна настоящая личность Жиленкова. А до этого он в течение семи месяцев водил грузовик как Hiwi, а в ноябре 1941 г. доезжал до самых пригородов Москвы — города, где всего несколько месяцев назад был партийным руководителем.

В Бойене Жиленков произвел впечатление на фон Ронне своими прямолинейными взглядами на внутреннюю оппозицию Сталину. Будучи по натуре более оппортунистом, чем Власов, Жиленков, чтобы понравиться немцам, насыщал свою речь заявлениями, изобилующими антисемитизмом. Петер Клейст, вскоре после этого видевший Жиленкова в Невеле, счел этого молодого человека столь уравновешенным и располагающим к себе, так непохожим на сурового фанатичного коммунистического чиновника, что принял его за какого-нибудь парижского русского эмигранта. Как ни странно, Жиленков, этот бывший политкомиссар высокого ранга, вначале был взят на службу той самой службой безопасности, чьей обязанностью было уничтожить его. В VI управлении РСХА (внешняя СД, разведка за границей) под началом Шелленберга был отдел под названием «Цеппелин», где обучали надежных русских пленников — после тщательной проверки благонадежности — в качестве агентов для заброски за линию фронта. Жиленкова соблазнили присоединиться к нему, но из-за нехватки самолетов эти русские диверсанты так и не выполнили поставленных задач (заброска была массовой, но малоэффективной. Диверсанты либо шли сдаваться, либо их быстро вычисляли «органы» с помощью местных жителей. — Ред.). Чтобы они не сидели без дела, подготовленных диверсантов отправили в Невель, где из них сформировали обычный пехотный батальон под названием «Дружина». Вопреки совету Шелленберга, «Дружину» использовали зимой 1942 г. в антипартизанских операциях на фронте группы армий «Центр». Результаты не были удивительными. Когда «Дружине» было приказано доставить толпу захваченных партизан к месту массовой казни, которая ожидала их от рук собственных коллег, «Дружина» перебила немецких офицеров и унтер-офицеров, которые были ей приданы, и ушла к партизанам. Командир «Дружины» полковник ГильРодионов был переправлен партизанами в Москву самолетом и награжден Сталиным.

Жиленков к этому не был причастен. С сентября 1942 г. он пребывал среди любителей переоценки ценностей на Викторияштрассе, но ему не дали чересчур долго заниматься составлением докладных записок. 14 октября его вместе с самым ранним сотоварищем Власова полковником Боярским вызвали в штаб группы армий «Центр». Рудольф фон Герсдорф хотел, чтобы Жиленков принял командование русской пехотной бригадой, которая выросла из одного из экспериментальных батальонов Шенкендорфа, известного под названием «Граукопф», или «Осинторф». Первоначально этим батальоном командовали офицеры-эмигранты из старой императорской русской армии, включая полковников Сахарова и Хромиади. Удовлетворительного порядка добиться не удалось, и тогда воспользовались приказом фон Клюге о реорганизации «Осинторфа» силами Герсдорфа и Трескова, чтобы превратить его в настоящий «русский легион» с чисто русской формой одежды и под русским названием РННА, или «Русская народная национальная армия». «Осинторфу» не суждено было стать антипартизанской войсковой частью, но он занял свое место в строю.

Извлекая уроки из своего провала в случае с много более крупным проектом осенью 1941 г., Герсдорф и Тресков вели свои приготовления спокойно и дождались 16 декабря 1942 г., чтобы представить фон Клюге свою бригаду, полностью готовую занять позиции и одетую в форму, созвучную красноармейской. Клюге, который был, похоже, до безумия профессионалом, осмотрел «Дружину», не произнеся ни слова. Потом приказал ее солдат рассредоточить по германским войсковым частям как Hiwi.

Результатом стал открытый бунт. Столкнувшись с альтернативой либо подчинения, либо трибунала, Жиленков и Боярский заявили, что их солдаты будут защищаться, если будет приказано их разоружить. Если бы это допустили, то произошло бы открытое военное столкновение между немцами и их коллаборационистами в трех десятках километров от позиций Красной армии. Гитлер тогда разоружил бы всех добровольцев из коренных народов на Восточном фронте и отправил бы их на работу в Германию. Потребовалось все дипломатическое искусство Гелена, фон Ронне и Трескова, чтобы достичь с фон Клюге компромисса. Бригаду РННА разоружать не стали, но рассредоточили. Солдаты сохранили свою русскую униформу и остались в тыловых районах в ожидании благоприятных политических событий. Чтобы подготовить эти события, Жиленкову и Боярскому было дозволено вернуться на Викторияштрассе.

Решение проблемы было облегчено созданием инспекции «восточных войск» за день до мятежа. Кейтеля после многократных уговоров со стороны Вагнера, Штауффенберга, Гелена и фон Ронне удалось убедить, что неофициальные батальоны добровольцев в группе армий «Центр» сейчас имеют такие же основания для существования, как и национальные легионы, которые Гитлер признал в апреле. И все-таки новое название «осттруппен» было сознательно оскорбительным, поскольку выбиралось так, чтобы избежать какого-либо намека на Россию или Красную армию, и для русских оно напоминало остарбайтеров, или рабов-тружеников, а также использование слова «ост» в речах лиц вроде Эриха Коха. Однако для заговорщиков на Викторияштрассе объединение даже в такой форме означало надежду. Оно показывало, что сталинградский кризис вынудил даже Гитлера и Кейтеля пойти на уступки. Он рассеял тень правил Райнеке и команд по проверке благонадежности и приблизил добровольцев на шаг ближе к статусу германских военнослужащих вермахта.

Штауффенберг, Гелен и фон Ронне достигли успеха, но настолько ограниченного, что это было видно даже из того факта, что им не удалось отыскать инспектора для «осттруппен», симпатизировавшего их планам. Невозможно иметь в избытке людей типа Кестринга, Шенкендорфа и фон Трескова. Выбор пал на Хайнца Гельмиха, командира дивизии без должности, под началом которого фон Ронне служил на фронте под Москвой. После того как не удалось предотвратить советский прорыв к Гжатску, которым командовал не кто иной, как сам Власов, Гельмих в декабре 1941 г. присоединился к кампании опальных командиров и был понижен до должности в службе подготовки войск. У него было русское прошлое, причем он сумел в 1919 г. сбежать из лагеря для военнопленных в Сибири и добраться до Риги, переодевшись в форму солдата Красной армии. Гельмиха считали экспертом, поскольку он мог как-то говорить по-русски и при Веймарской республике служил офицером связи с советской военной миссией в Германии. И все же, несмотря на типичную биографию остполитика, Гельмих не верил в значение антисталинских движений. Его отсутствие веры частично компенсировалось выбором в качестве начальника штаба полковника Фрайтаг-Лорингхофена, который создал казачий корпус и который прежде служил в 23-й Потсдамской дивизии Гельмиха. Однако это назначение придало «осттруппен» уклон скорее сепаратистский, чем русский националистический; еще более подчеркивало этот факт назначение Штауффенбергом офицера разведки для Гельмиха в лице лейтенанта Карла Михеля. Этот романтически настроенный молодой человек был, главным образом, поборником украинского национализма, и после войны он написал материал, резко враждебный по отношению к Власову и его сторонникам. Героем книги Михеля был Штауффенберг, который изображен с некоторым преувеличением как ярый оппонент Власова, но нереалистичные и сентиментальные взгляды, приписываемые Штауффенбергу в этой книге, похоже, в большей степени принадлежали самому Михелю. Книга написана в полубеллетристической форме, но содержит рассказы о реальных событиях, имеющие ценность.

Через девять дней после совещания у Розенберга с военными губернаторами Власов подписал так называемый «манифест Смоленского комитета», основанный на 13 пунктах Гроте. Он подписал документ не в Смоленске, а на берлинской вилле, которая являла собой не более чем позолоченную тюремную камеру. Проявив огромное терпение, Штрик-Штрикфельд уговорил Власова подписать манифест без гитлеровского согласия. То есть Власов поставил свое имя под обещаниями, которые будут напечатаны на листовках и сброшены в Советском Союзе, хотя и понимал, что германское правительство этими обещаниями никак не связано.

У Власова не было причин отказываться от своей привычной мрачности. Какой смысл в добрых намерениях без гарантий? Какой толк в безупречном списке внутренних российских реформ и в обещаниях, что Россия будет принадлежать «новой Европе» без большевизма или капитализма, если и то и другое не было подписано вершителем всех дел? Какая польза от манифеста пленного русского спасителя, в котором не говорится ни слова о свободе «покоренных народов Советского Союза»?

Скоро Власов узнает ответы на вопросы. Переодевшись в плохо сидящий гражданский костюм и под охраной своих тюремщиков, он, получив на это разрешение, посетил в начале 1943 г. лагеря для пленных офицеров в Вульхейде и Хаммельбурге. В Вульхейде семь советских генералов, с которыми разговаривал Власов, отнеслись с недоверием и были напуганы дурным обращением немцев, последовавшим после успешной идеологической работы Русской партии в прошлом. В Хаммельбурге в Баварии, этом печально известном лагере, где правление гестаповского террора низвело человеческую жизнь до уровня джунглей, пять запуганных генералов, выстроившись за своим супом перед дверью кухни, признались в своих симпатиях к Власову, но не проявили готовности шевелиться.

Кейтель согласился, что выдуманный манифест «Смоленского комитета» следует разбросать в тылу за советской линией фронта, но поставил два условия. Ни при каких обстоятельствах содержание листовок не должно стать известным «добровольцам» или населению оккупированных районов. И он настаивал на том, чтобы документ был одобрен Розенбергом. Можно было подумать, что это не такое уж серьезное препятствие, но сепаратизм, который проповедовали из министерства Розенберга, имел влиятельных покровителей. Герхард фон Менде, присматривавший за кавказскими национальными меньшинствами в политическом управлении, пользовался поддержкой Кестринга и Эвальда фон Клейста. Поэтому 12 января 1943 г., когда Розенберг окончательно одобрил проект документа, в нем была оговорка, что листовки должны быть разбросаны над территорией Великороссии и что они должны использоваться лишь в военных целях.

Были разбросаны миллионы листовок, но за кулисами капитан Штрик-Штрикфельд через личные контакты в люфтваффе организовал дело так, что некоторые летчики заблудятся и сбросят листовки не в тех местах за линией фронта. Таким образом, произошли две вещи: одна из них — близкая по духу к официальной школе мышления, а другая — не очень. Во-первых, значительное число советских бойцов дезертировало на сторону немцев даже во время трагических событий Сталинграда. Во-вторых, суть прокламации скоро стала известна на территории оккупированной немцами Белоруссии и, частично, в Смоленске. Интересно отметить, что в последующем расследовании Кейтель не очень заботился о неверном использовании листовок. И четыре месяца спустя именно Кейтель поднял шум о «листовке 13», и в этом случае возражающей стороной был Розенберг. Но бесполезные протесты Розенберга по поводу оскорблений национальных комитетов не получили поддержки Кестринга и фон Клейста. С падением Сталинграда и уверенностью, что вермахт уже никогда вновь не дойдет до Кавказа, национальные меньшинства уже больше не имели значения. А потому и не было следственной комиссии по делу Штрик-Штрикфельда и его разбрасывателей листовок.

Под влиянием событий оборонительной войны даже Гитлер стал безразличен к колониальным концепциям, которые когда-то господствовали в его мыслях. 8 февраля, то есть через пять (шесть. — Ред.) дней после капитуляции немцев в районе Сталинграда, он наконец удовлетворил просьбу Розенберга об аудиенции и впервые не оборвал этого человека, когда тот завел разговор о своих бесконечных комитетах для советских национальных меньшинств. Статс-секретарь Пауль Кернер доложил Герингу, что Гитлер разрешил Розенбергу подготовить предложения по прибалтийской автономии, а также по национальным комитетам на Украине и на фронте группы армий «Центр». Но Розенберг не собирался таскать каштаны из огня для соперничающей с ним власти вермахта на оккупированных территориях Советского Союза. Он предложил, чтобы «Русский смоленской комитет» направлялся каким-нибудь уполномоченным из министерства, а Власов просто был бы одним из русских генералов, которые ему служат.

Но, сбросив листовки с текстом «смоленского манифеста» не на той стороне фронта, Штрик-Штрикфельд достиг большего, чем предполагал Розенберг. Чиновники военной администрации были взбудоражены его воздействием на население и требовали, чтобы эта фальшивая декларация серьезным образом воплощалась в жизнь. Даже Клюге изменился за два месяца с тех пор, как ему пригрозили мятежом бригады РННА. Поэтому Шенкендорф счел более безопасным и целесообразным пригласить Власова в Смоленск, то есть, так сказать, «доставить претендента в его столицу». Хотя потом Кейтелю пришлось вести себя так, будто он не разрешал Власову поездок в Россию, он определенно не стал вмешиваться. Сталинград настолько изменил характер вещей, что в конце февраля Кейтель позволил расширить деятельность IV отдела пропаганды вермахта — этих чудаков с Викторияштрассе. По соглашению с министерством Геббельса и с гестапо им было позволено занять казармы в Дабендорфе, на дороге из Берлина в Цоссен. Там появится школа для нацистских пропагандистов, отобранных из советских дезертиров. От Трухина и Зыкова, которые руководили этим учреждением, требовалось распространить огромное количество нацистских материалов, но они также вносили свою собственную противоречивую пропаганду в брошюры и листовки, которые выпускались в Дабендорфе. Это было величайшей победой, когда-либо достигнутой Штауффенбергом и группой остполитиков. И в будущем Кейтель и Йодль никогда не переставали сожалеть об этом.

Одетый в форму специального покроя, Власов выехал из Берлина 24 февраля 1943 г. в трехнедельный вояж по тыловому району группы армий «Центр». В Летцене возле ставки Гитлера в Восточной Пруссии его встретил офицер разведки Шенкендорфа капитан Шуберт. Из Летцена в Смоленск они проехали в обычном поезде для отпускников, но Власов во время следования поезда через генерал-губернаторство и рейхскомиссариат Остланд оставался в своем купе. Все это изменилось в военном тыловом районе. В Красном Бору на противоположном от основной части Смоленска берегу Днепра Власову было разрешено обменяться рукопожатием с исключительно неласковым фон Клюге. В Могилеве Шенкендорф пошел еще дальше: пригласил бледного пленного пообедать и выпил за его здоровье. Но эти любезности не шли ни в какое сравнение со свободой, которой Власов пользовался впервые, свободой обращения к русской аудитории в Советском Союзе. В плохо освещенном, веющем холодом театре граждане Смоленска могли увидеть собственными глазами и услышать собственными ушами человека, которого листовки делали героем. И все-таки зал был наполовину пуст. Свою роль сыграл страх перед партизанами, боязнь германской СС, а также своих соседей. Власову понадобилось сделать в своей речи смелое вступление, чтобы заставить людей разговориться, но они заговорили, и смоленский шеф района Никитин излил все сомнения и разочарования противников сталинского режима. Таково, вероятно, было впечатление Шуберта от этого особенно неуютного вечера, но мы фактически ничего не знаем об общем впечатлении, которое Власов произвел на Смоленск. Красная армия была уже в каких-то 60 км отсюда, город кишел партизанами, а шесть месяцев спустя железный занавес на него опустился основательно и по-настоящему (Смоленск был освобожден от оккупантов 25 сентября 1943 г. — Ред.).

Оккупационным державам следовало уделить больше внимания речи, которую Власов произнес в Могилеве 13 марта, — этой ожесточенной атаке на каждый аспект германской оккупационной политики. Он говорил с немцами, солдатами и гражданскими лицами, и им, по крайней мере, Власов дал ясно понять, что не является гитлеровской марионеткой. По возвращении в Берлин Власов повторил свои наблюдения в меморандуме, написанном им для Гроте и Дерксена. Он заявил, что массы русских утратили веру в немцев, в которых они видят только рабовладельцев и захватчиков. Чуть лучше обстояли дела с «добровольческими» соединениями, которые он проинспектировал. Власов считал, что на них можно было бы положиться в исполнении их обязанностей, если им будет дан свой «русский комитет». Сегодня еще можно завоевать их расположение. Завтра будет поздно.

Речи в Могилеве и Бресте, где Власов выступал перед двумя тысячами советских военнопленных, скрыть было невозможно. Они повлекли за собой конфликт и гласность, новых друзей и новых врагов, когда целыми месяцами царили только пренебрежение и презрение. Как только Власов вернулся в Берлин, он получил новое приглашение. Оно пришло от Георга Линдемана, командующего 18-й армией, которая держала Ленинград в блокаде. Под защитой этого генерала, принявшего его с почестями после пленения, Власову было разрешено снова обратиться к немцам и русским. В Пскове, Гатчине и Риге Власов пользовался полной свободой выступать на митингах (можно сказать, немцы отпустили его на дистанцию длинного поводка. — Ред.), и через Линдемана он был принят еще одним командующим группой армий. Правда, фельдмаршал Георг фон Кюхлер, командовавший группой армий «Север», не был «генералом движения Сопротивления». В свое время он разослал пресловутый приказ Рейхенау от октября 1941 г., приказ о комиссарах, и все иные смертоносные документы, которые ему присылались. И даже Кюхлера убедили, что пропагандистские кампании не будут иметь цены, если Власову не дать настоящей военной власти (в рамках отведенной роли. — Ред.).

Еще более впечатляющим признаком изменившихся обстоятельств стало общее, но неофициальное использование аббревиатуры РОА, обозначающей войска, подчиняющиеся управлению «осттруппен». РОА означало Русская освободительная армия, и это название было лестным для добровольцев, которые, однако, не принадлежали ни к какому виду «русской армии» вообще, поскольку ни один русский не командовал подразделением выше батальона, и даже эти командиры не подчинялись приказам Власова, который не контролировал даже пропагандистскую школу в Дабендорфе. Фактически Власов вернулся из своей второй поездки в Россию все еще пленником, даже несмотря на то, что его квартиру над гаражом на Викторияштрассе сменила вилла в Кибицвеге в фешенебельном квартале Далем (на юго-западе Берлина). Он мог передвигаться, но за ним неотступно следовал преданный, хотя и назойливый сторожевой пес в лице лейтенанта Сергея Фролиха — репатриированного прибалтийского немца. Фролих привязался к Власову не для того, чтобы шпионить за ним, а чтобы служить этому деятелю — но тогда это тем более странно, потому что Фролих состоял в СД и служил в VI отделе РСХА Шелленберга, помогая организации русского диверсионного отряда под названием «Цеппелин». После тщательной проверки Штрик-Штрикфельдом и его разрешения Фролих доказал, что является хорошим приобретением. Новое учреждение в Далеме не имело ни охраны, ни оружия. Оно полностью зависело от милости гестапо или любого государственного учреждения, которое пожелало бы вмешаться. Фролих, однако, воспользовался своими связями по СД в Риге и привез контрабандой с фронта огнестрельное оружие, а с ним и водку, сигареты и тушенку, чтобы «освободитель» (то есть Власов) мог содержать свой «двор».

Некое подобие домашней жизни с выраженным старорусским привкусом вернулось в несчастливую жизнь Власова. Массивная крестьянка Мария Воронова, которая делила с ним тяготы Волховского котла, появилась из женского лагеря для интернированных лиц в Риге, верная своему хозяину, но в то же время слепо преданная Сталину. Власов обычно говорил, что она поддерживала связь с партизанами, которые приказали ей отравить его. В Берлине с его гестапо, народным трибуналом и партийными бонзами эта ситуация отдавала определенной пикантностью. Когда эта живописная личность грохнула дверями в присутствии двух германских офицеров, Власов мрачно заметил: «Извините, господа, — недочеловек». Во многих других случаях корректность и официальность, которые ожидались в немецких военных кругах, здесь, к сожалению, отсутствовали. В длительные периоды депрессии Власов погружался в запой. И кроме того, была еще одна неучтенная немецкая женщина по имени Ильзе, которую Власов называл своей «Екатериной Великой».

Власов едва успел вернуться из России, чтобы обосноваться в своем новом заведении, как и его свобода передвижения и продолжение деятельности отдела «Вермахт-пропаганда IV» оказались под угрозой исчезновения. С этого времени гестапо установило непрерывное наблюдение, и остполитики стали вести абсолютно защищенное существование. Но 17 апреля 1943 г. Гиммлер направил жалобу Борману, которая была передана Гитлеру. Кейтель приказал немедленно провести расследование последней деятельности Власова. Видимо, обращаясь за столом к офицерскому персоналу в Гатчине в начале месяца, Власов произнес следующие слова: «Война закончится. Мы освободимся от большевизма и тогда примем немцев как наших дорогих гостей в своем Ленинграде, которому вернем его исторически справедливое имя».

Фон Ведель был вынужден информировать Кейтеля, что Власов признался в использовании этих слов. Сегодня они не только не содержат никакого злого умысла, но и выглядят излишне льстивыми для немцев. Но Власов не ведал, что Гитлер неоднократно угрожал стереть Ленинград с лица земли и отдать это место финнам. Кейтель отреагировал на рапорт Веделя, отправив циркуляр в Верховное командование, в котором заявил, что речи и поездки Власова не были разрешены и что его следует отправить назад в лагерь для военнопленных. Гитлер, как говорилось в циркуляре, не желает больше слышать имени Власова, кроме как в пропагандистских заявлениях, которые потребуют только использования его имени, а не личности. А если Власов появится на публике, его необходимо немедленно передать в руки гестапо и обезвредить.

Время для этого демарша было выбрано Гиммлером, возможно, сознательно. Курт Цейцлер, который сменил Франца Гальдера на посту начальника Генерального штаба сухопутных войск, поддался уговорам Вагнера — или, может быть, поддался только наполовину — о необходимости политического наступления, если мы хотим, чтобы предстоящее германское наступление на фронте группы армий «Центр» (операция «Цитадель» на Курсом выступе летом 1943 г. проводилась силами группы армий «Центр» на северном фасе выступа и войсками группы армий «Юг» на южном фасе. — Ред.) увенчалось успехом. Веделю было разрешено начать это политическое наступление под кодовым названием Aktion Silberstreif. Текст новой листовки, которую планировалось сбросить за позициями советских войск, был составлен Гроте в канцелярии Веделя и Хайнцем Херре у фон Ронне. В ней обещалось хорошее обращение с теми, кто дезертирует из Красной армии. Если такие дезертиры были не русской, а иной национальности, они могли вступать в национальные легионы. Если они были русскими, то могли стать остарбайтерами или вступить в несуществующую РОА.

Для штаба фон Клюге, которому предстояло провести мощное германское наступление 1943 г. (только на севере Курской дуги, на юге — штаб фон Манштейна. — Ред.), эта листовка представлялась совершенно неуместной. Фон Герсдорф не только потребовал каких-то гарантий возможности русского политического будущего, но и убедил фон Клюге в том, что Власов должен присутствовать на фронте боевых действий. Контора Гелена выдвинула это предложение Цейцлеру, но было слишком поздно, потому что Цейцлер уже получил циркуляр Кейтеля, касающийся Власова. Поэтому он подписал «листовку № 13» только в ее безобидной неизмененной форме, хотя уже были отпечатаны 18 млн копий.

Наступил уже конец апреля, но последнее крупномасштабное немецкое наступление на Восточном фронте, именуемое операцией «Цитадель», было перенесено с 5 мая на 5 июля, и в течение этих двух месяцев все большее число остполитиков имело время оглядеться и подсчитать свои потери. Первым и самым удивительным открытием стало то, что никто не отправился в Кибитцвег, чтобы арестовать Власова. Поэтому на 14 мая было назначено совещание в Мауэрвальде между Шенкендорфом, Тресковом, Геленом, Герсдорфом и фон Альтенштадтом. Было решено, что, поскольку Кейтель недосягаем, они воспользуются медлительностью действий недосягаемой персоны. Если удастся заполучить согласие Клюге, Тресков и Герсдорф отправят Власова в какой-нибудь район ограниченного самоуправления позади линии фронта, наподобие того, что был у Бронислава Каминского. Клюге не только согласился, но и передал предложение Цейцлеру в письменном виде 22 мая. Тем временем Вагнер нанес визит Брайтигаму. Верный своему убеждению, что Розенберг — это человек, который может повлиять на Гитлера, Вагнер использовал согласие Клюге в качестве рычага. Власова отправят на территорию, непосредственно прилегающую к рейхскомиссариату Остланд Розенберга, если Розенбергу не удастся уговорить Гитлера на подписание реальной декларации для советских народов.

Если Розенберг и был озабочен этой угрозой, то много больше его волновала перспектива сделать Гитлеру новые предложения. Он с неохотой согласился, чтобы чиновники Главного политического управления снова встретились с командующими тыловыми районами. Но чиновники, которые присутствовали на совещании в Мауэрвальде 25 мая, фон Менде, Брайтигам и Кнюпфер, были явными антагонистами власовцев. Если верить рассказу Торвальда, от лица военных губернаторов выступал сам Вагнер. Странно, что этот генерал так горячо настаивал на том, что Розенберг — это единственный человек, который может пойти за спиной Кейтеля к Гитлеру. Вагнер работал в Мауэрвальде и должен был встречаться с Гитлером почти каждый день на Lagebesprechung, в то время как министерство Розенберга находилось в сотнях километров и было представлено при дворе Гитлера простым мальчиком-курьером. Кроме того, еще 19 мая Розенберг пережил свое самое величайшее унижение от Гитлера во время знаменитой стычки с Эрихом Кохом.

Розенберг, естественно, доложил весьма поверхностно о результатах этого нежелательного совещания. Он проинформировал Кейтеля и Йодля, что готов явиться к Гитлеру по требованию для провозглашения политики на Востоке, когда это понадобится. Как мы уже видели, Розенберг организовал так, что бо…льшую часть следующего месяца он провел на Украине.

Весь эпизод этого второго подхода к Розенбергу иллюстрирует потрясающую слабость власовских покровителей, которые все еще ограничивались штабом группы армий «Центр» Клюге, управлением фон Ронне и первоначальной группой с Викторияштрассе. Остальная масса остполитиков, которая выступала против официальной партийной политики на оккупированных территориях Советского Союза, была многочисленной, но расколотой на части. Самым слабым аспектом власовской позиции было то, что, хотя Штауффенберг и Гелен практически создали «осттруппен», так называемую РОА, они так и не нашли генерала с созвучными идеями, чтобы управлять ею. В то же время Фрайтаг-Лорингхофен подал заявление об уходе в отставку с поста начальника штаба Гельмиха. Гелен заменил его человеком из своего управления — не кем иным, как майором Хайнцем Херре, которого мы встречали в деле о советских пленных в городе Сталино. Начиная с 22 апреля 1942 г. Херре помогал фон Ронне в управлении специальным центром для допросов в Бойене, и он отвечал за подбор некоторых советских личностей на Викторияштрассе. Херре, как и Фрайтаг-Лорингхофен до него, был славянофилом и был в разладе с менталитетом профессионала-солдата генерала Гельмиха, которого он рассматривал как «могильщика добровольческого движения». И все-таки после демарша Гиммлера против Власова именно Гельмиху пришлось отвечать на поток жалоб против добровольцев.

С этой целью в конце апреля 1943 г. Гельмиха вызвали для отчета в штаб Гитлера, тогда находившегося в Берхтесгадене. Гельмих стал тянуть время, надеясь на совет своего наставника майора Штауффенберга, который в тот момент был в Северной Африке. Но тут пришла новость, что Штауффенберг тяжело ранен после того, как наступил на мину. Его возвращение на работу было проблематично. Поэтому без всякого инструктажа Гельмих отправился получать нагоняй от Йодля, Варлимонта и Гиммлера.

Маленькая группа, состоявшая из Гельмиха, Фрайтаг-Лорингхофена и Михеля, похоже, обнаружила Йодля в удивительно располагающем настроении и готовым использовать свой доступ к Гитлеру, чтобы нейтрализовать некоторые из эффектов гиммлеровской dйtente (разрядки). Но обоснованные жалобы против добровольцев в то время касались, в основном украинской милиции на Волыни и проистекали из политических опасений ненавистного Эриха Коха. Позднее, когда стали поступать сообщения о бегстве солдат «осттруппен» на критическом участке фронта, Йодль передумал и похвастался мудростью идеи высылки добровольцев из России. Первоначальное доброжелательное отношение Йодля к миссии Гельмиха не разделялось его заместителем. Варлимонт хотел расстрелять любого «политического» добровольца, который не будет разоружен, — как будто анархию на Волыни и в Полесье можно было бы преодолеть таким путем. Михель заявляет, что в тот момент он был согласен с предложением успокоить Варлимонта. Если такие воинские части необходимо подвергнуть децимации (древнеримское наказание (казнь) по жребию каждого десятого при коллективных преступлениях (например, бегстве с поля боя) и в случае ненахождения виновного. — Ред.), то было бы лучше, если бы это происходило в бою с врагом. Но эта оригинальная мысль не принадлежала Михелю, она уже была включена в докладную записку Гельмиха от 23 марта — исключительная дань уважения трезвому состоянию его ума: «Чем сильнее мы и чем больше восточные народы истекают кровью, тем меньше будет практический эффект их требований… добровольцы должны сохранить германскую кровь на фронте, а тех, кто не способен воевать, надо заставить вступить в ряды работников… если в исключительных случаях эти помощники потерпят неудачу, этот факт можно будет использовать в нужное время, чтобы урезать преувеличенные требования, которые могут исходить из их рядов. По этой причине неудача даже желательна. Она дает нам право устанавливать пределы их политическим целям».

Несмотря на идеалистическое обожание Михелем своего шефа Гельмиха, читателю стоит только заглянуть в конец последней главы, чтобы увидеть, что это как раз была та позиция, на которую жаловался Хейгендорф и для борьбы с которой Гелен и Штауффенберг создали инспекцию «осттруппен». Поэтому Гельмиха нельзя отделять от кровожадного Варлимонта, как это пытается сделать Михель. Солдат разговаривал с солдатом. Гельмих наверняка почувствовал облегчение, когда Варлимонт закончил разговор, попросив, чтобы всякий прием добровольцев был прекращен до тех пор, пока Гитлер не объявит своего решения. А это будет после стабилизации фронта в России.

Гельмих всеми злоключениями своего визита в Берхтесгаден обязан опрометчивости Власова, и он никогда не любил этого человека. Он посетил своего бывшего противника, победителя при Гжатске (в 1941 г.), в «дни Викторияштрас-се» и, несмотря на много лести, расточаемой Власову, уехал с неприятным впечатлением. На обратном пути из Берхтесгадена в Летцен Гельмих заехал к Штрик-Штрикфельду в Берлин и потребовал немедленно прекратить власовскую пропаганду. Но скромному капитану было нечего бояться генерал-лейтенанта. IV отдел пропаганды вермахта стал подконтролен ОКВ, а не ОКХ, и инспектор «осттруппен» слова в этом вопросе не имел. В знак протеста против обеих организаций Гельмих подал заявление об отставке. Пройдет восемь месяцев, прежде чем она будет принята.

Решение Гитлера, которое Варлимонт обещал Гельмиху, задержалось на шесть или семь недель, до 8 июня, когда вопрос обращения к «освободительной армии» был озвучен Кейтелем на обычном ежедневном Lagebesprechung (совещании, на котором обсуждалась обстановка на фронте. — Пер.), протокол которого уцелел до конца войны и был представлен как доказательство в Нюрнберге. Единственными другими лицами, присутствующими на нем, кроме Цейцлера, были военный адъютант Гитлера полковник Рудольф Шмундт, а также официальный архивариус полковник Шерф со своей стенографисткой. Розенберг, который должен был представить свой доклад, был в то время на Украине. Кейтель стал объяснять, что «листовка № 13» была подготовлена для распространения за линией фронта противника, без каких-либо ссылок на РОА — Русскую освободительную армию. Дезертирам полагалось представлять альтернативу только между гражданскими работами или службой Hiwi (добровольные помощники) на фронте. Тем не менее управлением «осттруппен» были изданы «разъясняющие приказы» о том, что дезертиры из Красной армии позднее могут быть переведены в национальные части. Кроме того, было допущено разбрасывание неофициальных власовских листовок, где открыто упоминалась РОА.

Должно быть, с Кейтелем случился удар, когда вмешался Гитлер: «Это не так трагично». Торвальд и другие писатели-власовцы определенно преувеличили драматизм этого совещания, на котором Гитлер не произнес ни одного сердитого слова в адрес Власова. Все, сказал Гитлер, разрешено для пропаганды, при условии, что оно не будет воплощено на практике. Всерьез воспринимать национальные части — это все равно что утопающему хвататься за соломинку. Точно так же отреагировал обожаемый Гитлером его товарищ по мюнхенскому путчу фельдмаршал Людендорф, которого призвали создать прогерманские польские легионы в 1916 г. Тем самым поляки приобрели полумиллионную армию, которую позже использовали для освобождения Польши. (Для агрессии против Советской России в 1919–1920 гг. И только когда Красная армия, освободив Киев и Минск, ринулась в ненужный поход на Варшаву (согласно директивам Троцкого и Ленина), польской армии пришлось биться на своей территории, а затем поляки отхватили Западную Украину и Западную Белоруссию (освобожденные Красной армией только в сентябре 1939 г.). — Ред.) И вот теперь сегодня пример Людендорфа повторяет фон Клюге. «Я могу сказать Клюге и всем прочим господам только одно. Я не создам никакой русской армии. Это фантом первого порядка. Никто не должен учить нас, что все, что мы должны сделать, — это создать украинское государство, и тогда все будет в порядке, и тогда мы получим миллион солдат. Таким путем мы не получим ни одного человека, а только увековечим исключительное безумие. Мы позволим незаметно украсть у нас наши военные цели, а они не имеют ничего общего с украинским государством».

Ни при каких обстоятельствах добровольческие соединения не должны передаваться третьей стороне — русскому, который говорит им: «Сегодня вы работаете с немцами, но завтра не будете». С такой примитивной логикой Гитлер утверждал, что, если добровольцы будут действовать против русских интересов, они будут бесчестными и бесполезными. А если они будут служить русским интересам, то тогда они будут опасны для немцев.

Гитлер маневрировал в деле Розенберга — Коха, которое он так позорно не сумел урегулировать 19 мая, и Цейцлеру потребовалось некоторое мужество, чтобы вернуться к теме разговора. В стремлении сохранить существующие добровольческие формирования он подготовил справку, где занизил их численность. Он объявил, что среди сорока семи батальонов в распоряжении командующих группами армий и командующего Резервной армией есть только один укомплектованный национальный полк. Из 400 тыс. человек 60 тыс. — просто охрана, а 220 тыс. — все еще Hiwi. С другой стороны, за пределами Советского Союза находится казачья дивизия, проходящая подготовку в Млаве, в Польше, а также первые части Туркестанской дивизии в Ной-хаммере, в Силезии. Цейцлер был против создания каких-либо дополнительных дивизий и собирался предупредить об этом Гельмиха. Здесь вмешался Гитлер, в самой вежливой манере заявив, что он лично в пользу набора большего количества тюркоговорящих воинских формирований, «когда мы вернемся назад на Кавказ».

Тут Рудольфу Шмундту пришлось напомнить Гитлеру о решении, которое его просили сделать. Он напомнил ему, как Георг Линдеман из 18-й армии сохранял железнодорожные пути и сельскохозяйственных рабочих, занятых сбором урожая, под защитой от партизан с помощью 47 тысяч Hiwi. Они служили за «хлеб и уход», но после приезда Власова в зону боевых действий 18-й армии Hiwi ожидают выполнения обещаний Власова, либо они начнут саботировать железные дороги вместо того, чтобы обслуживать их. На это Гитлер монотонно повторил, что решение использовать пропаганду Власова только на советской стороне фронта уже принято. Кейтель увел его от этой темы, и Гитлер принялся осуждать план фон Кюхлера, касающийся зачисления балтийских народов в германские соединения. На это Цейцлер возразил, что смесь немцев и иностранцев уже дала хорошие результаты в Туркестанской дивизии Нидермайера. Поэтому замечание Шмундта о Hiwi было обойдено, и в течение двух месяцев Шмундт был полностью реабилитирован, когда русская охрана из добровольцев сдавала партизанам железнодорожные станции на фронте группы армий «Центр».

Наконец, докладывая, что Власову запрещено проводить какую-либо пропагандистскую деятельность на германской стороне фронта, Кейтель запросил, можно ли еще использовать название РОА в пропаганде, нацеленной на противника. «Да, — ответил Гитлер, — здесь можете делать что хотите. И если пропаганда приводит новых дезертиров, их можно отправить на угольные шахты, где 50 тыс. или даже 30 тыс. новобранцев могут творить чудеса». С сожалением Гитлер добавил: «Но тогда с ними действительно придется обращаться корректно». По тактическим соображениям Цейцлер шумно приветствовал это зловещее предложение, заявив, что в любом случае он мало что может сделать с дезертирами, кроме как заполнить некоторые бреши в рядах Hiwi. По крайней мере, Цейцлер теперь знал, что существующие соединения уже не будут распущены, потому что Кейтель напомнил ему, что надо представить Гитлеру новые положения об «осттруппен», над которыми он сейчас работает. Крайне утомившись от беседы на эту тему, Гитлер сделал вид, что не заметил эту часть его высказываний. Он пробормотал, что, возможно, соберет своих высших командующих и расскажет им то, что только что говорил. Ламмерс может что-нибудь извлечь для проекта из данного протокола совещания.

Удар был нанесен, и Гитлер принял решение против остполитиков, но какое решение! Усталый, нерешительный и рассеянный Гитлер оставил после себя жалкую запись, чего диктатору делать не следовало. У Цейцлера, однако, имелись все основания быть довольным результатами этого совещания. Теперь у него были развязаны руки, и он мог обнародовать стандартный кодекс, по которому добровольцы становились почти немецкими солдатами. Над ним поработал Фрайтаг-Лорингхофен, а потом Хайнц Херре. Теперь Штауффенберг, лежавший в госпитале, весь в бинтах, требовал его завершения. Для Херре положения «5000» и «8000» были просто конфетками, леденцами, чтобы дитя не плакало, пока идет разговор о его будущем. Цейцлер, как более профессиональный солдат, подмечал в них, к своему удовольствию, порядок и согласованность. Теперь два человека с одинаковыми заслугами могли, по крайней мере, получить одну и ту же награду. Различия в отпусках и в солдатских пособиях женам в военное время станут достоянием прошлого. Браки русских добровольцев и русских гражданских рабочих перестанут доставлять кошмарные осложнения для штабистов.

А что же Власов, которому было запрещено выступать или публиковаться на германской стороне фронта? В тоталитарном режиме были такие прорехи, что в то лето он путешествовал в Вену и побывал на Рейне, содержал еще больший «двор» и отправлял своих ведущих пропагандистов в Париж, в то время как в Дабендорфе власовцы Зыков и Трухин сотворили странное варево из нацистского материала, которым их снабдили. То, что Власов находится в опале, знали все после 8 июня, и даже пресса западных союзников сообщила, что его вот-вот заменят казаком Красновым. Но на практике партийная канцелярия Мартина Бормана позабыла о Власове, настолько слабым было решение Гитлера от 8 июня, не имевшее каких-либо крепких выражений, которые этот похожий на муравья человек мог превратить в партийную директиву.

Поскольку Борман и другие партийные лидеры — и Геббельс в особенности — хранили молчание, некоторые граждане занялись своей собственной пропагандой за Русскую освободительную армию. 10 марта 1943 г. Геббельс вернулся из поездки к Гитлеру в Винницу, обиженный отклонением его предложения по поводу «Декларации для Востока». Он увлеченно слушал марионеточного норвежского премьера Видкуна Квислинга, знавшего Россию периода ранней революции, когда он побывал там в качестве работника нансеновской организации «Помощь Нансена», занимавшейся спасением голодающих Поволжья. Кроме того, Геббельс прочел рапорт Власова о его поездке в Россию, и «тот задел мои душевные струны». Но если Геббельс и стал с этих пор «человеком Власова», то это держалось в секрете, в то же время были журналисты, которые, чувствуя это, стали готовить германское общество к переменам.

Одним из визитеров Геббельса — почти наверняка между 20 марта и 9 апреля, где в его дневнике был пропуск, — оказался Хайнц Гельмих. Среди обсуждавшихся вопросов один был связан с большой иллюстрированной брошюрой, которую Гиммлер распространял бесплатно из своего «Центра обучения СС» — Der Untermensch. Гельмих обрисовал ее разрушительный эффект на восточных рабочих и добровольцев. Геббельс предположил, что его министерство может, не оскорбляя Гиммлера, скупить оставшиеся экземпляры и распространить их для чтения в Западной Европе, где нет русских. Вездесущность этой вещи, которая все еще воплощала в себе первоначальный план «Барбаросса», в Германии 1943 г. довольно много значила.

На моем столе лежит потрепанный экземпляр этой брошюры, «освобожденный» из разрушенного немецкого города в 1945 г. Размером 35,5 на 25,4 см, он, видимо, не менее эффективен после семнадцати лет как средство пропаганды, чем эта брошюра и должна была быть в 1942 г. Полное благополучие, чистые арийские типы в новых накрахмаленных крестьянских нарядах — все это сталкивается лицом к лицу с голодом, нищетой, зверством и массовыми убийствами, причем первое преподнесено в идеальной четкости, а второе буквально и метафорически передержано. На первой странице — отрывок о «недочеловеках» из единственного литературного достижения Гиммлера, опубликованного в 1935 г. В середине на левой стороне — нелепая фотография «Генезиса» Эпштейна, в то же время Черчилль и Рузвельт представлены как еврейские типы.

Расклеенная на стенах по всей Германии брошюра Der Untermensch с самого начала имела своих противников. В марте 1943 г. издатели глянцевого партийного журнала Das Reich выпустили сопутствующий материал — специальный номер, полный фотографий симпатичных советских персонажей, под заголовком «Они приносят нам новых союзников». Под давлением Розенберга этот выпуск был изъят из обращения и опубликован без оскорбительной статьи, но до раннего утра копии не добрались до провинций. В июне Гюнтер Кауфман, издатель ежеквартального журнала гитлеровской молодежной организации Wille und Macht, сделал более мелкий, хотя и более смелый жест, выпустив специальный номер, который включал «смоленский манифест» Власова, хотя он был разрешен для использования в пропагандистских целях только против врага, а внутри Германии запрещен. Отозвать выпуск было невозможно, но Розенберг убедил Гиммлера, как главу полиции, запретить дальнейшее печатание. Кауфман ускользнул от внимания гестапо через оказавшийся кстати приказ о призыве на военную службу, который был ему устроен его другом Карлом Михелем.

Возможно, самым примечательным признаком смены тенденции стала передовая статья в Wille und Macht, написанная человеком СС и особым протеже Гиммлера. Эрих Двингер (1898–1981) воевал в контрреволюционной армии адмирала Колчака в 1919 г. и на стороне генерала Франко в испанской гражданской войне. Гиммлер намечал сделать этого фашистского романтика первым военным репортером СС в Москве. После службы у полицейского генерала фон дем Бах-Зелевски Двингер был уволен в запас как неблагонадежный. Но ему было дозволено жить на своей ферме в Алгау, продолжать писать книги и принимать Власова. Даже его деятельность в журнале Wille und Macht стоила ему всего лишь приказа Готтлоба Бергера держаться подальше от Берлина.

Заметно серьезней был меморандум профессора Теодора Оберлендера, называемого Лоуренсом Кавказа[9]. Это была уже третья докладная записка, сошедшая с кончика его пера, написанная в крымской деревне, в которую Оберлендер привел свой смешанный батальон «Бергман», отступая с Кавказа. Под названием «Двадцать предложений для нынешней ситуации» она была разослана в 50 экземплярах. Они предназначались для каждой группы армий и командующего армией, а также для Кейтеля, Йодля, Цейцлера, Гиммлера и Риббентропа. В этот момент (22 июня 1943 г.) профессор утверждал, что еще не поздно нейтрализовать призыв Сталина к созданию патриотического фронта, а по этому призыву каждый становился партизаном. Германия не только могла бы приобрести армию в 800 тыс. человек, но и даже увеличить ее. Если изменить нынешнюю политику на Востоке, все еще останется последний шанс убедить все народы Европы вступить в борьбу с большевизмом.

Разразилась буря, причем созданная более перечнем адресов Оберлендера для рассылки, чем безрассудным, нереалистичным содержанием его меморандума. Цейцлер приказал Хайнцу Херре, как новому начальнику штаба Гельмиха, уничтожить все экземпляры, которые попадутся ему под руку. Он рассматривал это как попытку подорвать расплывчатое решение, которое он получил от Гитлера 8-го числа этого месяца. Кейтель издал приказ, которым Оберлендер освобождался от командования батальоном «Бергман», а Гиммлер написал Гельмиху, что Оберлендера надо отправить в концентрационный лагерь. Но это, как понимал Гиммлер, было за пределами его компетенции. Оберлендера нельзя было ни отдать под трибунал, ни разжаловать. Вермахт защитил его, и оставшуюся часть войны он провел в пассивном резерве как гражданское лицо. Сегодня (в конце 1950-х гг. — Ред.) Оберлендер является министром по делам беженцев в боннском правительстве.

Гитлер намечал на 8 июня повторить свои взгляды на пропаганду и сотрудничество некоторым из своих высших командующих. Возможно, Кейтель использовал меморандум Оберлендера как напоминание, ибо Гитлер свое слово сдержал. Сохранившийся фрагмент длинного монолога, который он произнес 1 июля 1943 г., похоже, обладал еще меньшей силой, чем предыдущее заявление. Сейчас Гитлер использовал новый аргумент. Если сказать солдатам, что они воюют не ради завоеваний, а для того, чтобы освободить Россию, зачем им тогда вообще воевать? Как рядовой солдат Первой мировой войны, Гитлер считал, как и считали его товарищи, что поля сражений во Фландрии никогда не будут возвращены Бельгии. Такова была простая психология солдата. Конечно, легко сказать: «Мы создадим совершенно независимую Украину». Он мог сказать это, а мог и не сказать. Но как объяснить воюющему человеку, что все это — чисто тактический ход? Это же просто невозможно.

В случае фиаско последнего германского наступления на Востоке, которое Гитлер начал 5 июля 1943 г., опасность для остполитиков заключалась не просто в потере Власова и пропагандистов Дабендорфа. Она была связана также и с потерями их собственных войск. Как вспоминает Альберт Шпеер, Гитлер повторял свое предупреждение, что добровольцев можно было бы отправить на угольные шахты. Это произошло на другом ежедневном совещании 8 июля. Гитлер собирался депортировать от 150 тыс. до 200 тыс. советских гражданских лиц на работу в германские и французские угольные бассейны, если ОКВ не освободит для этого такое же количество добровольцев. С провалом наступления речи Гитлера становились все более угрожающими. На совещании центральной плановой комиссии в сентябре Шпеер сообщил, что Гитлер намеревался вообще распустить формирования добровольцев, потому что группы армий, как ему казалось, несли с собой «много балласта». Шпеер понял, что ему необходимо встретиться с Кейтелем и Цейцлером, чтобы определить количество таких формирований, которые необходимо распустить.

В июле и августе судьба добровольцев зависела полностью от их поведения в условиях всеобщего отступления, которое начало распространяться от фронта группы армий «Центр» до Украины. К северу от мощного советского танкового наступления на Киев и к Днепру открытые для ударов поперечные железнодорожные магистрали приходилось защищать от партизан, которые могли рассчитывать на скорое воссоединение с основными силами Красной армии. В очень значительной степени эта обязанность пала на охранные батальоны РОА, некоторые из них возникли еще в 1941 г. и были связаны с первыми планами Трескова и Шенкендорфа. Все надежды остполитиков теперь возлагались на этих белорусских и великорусских добровольцев. Но терпеливая работа дабендорфских пропагандистов и гуманные реформы управления «осттруппен» точно так же были обесценены приближением Красной армии и сталинских комиссаров. Более того, тех динамичных личностей, которые создали эти добровольческие части, уже больше не было на месте. В начале лета с Шенкендорфом произошел приступ острой сердечной недостаточности, после которого он так и не оправился. Тресков находился в отпуске по болезни с мая по сентябрь, а Клюге был ранен 12 октября в автомобильной аварии, которая вывела его из строя на девять месяцев.

17 августа батальон охраны, укомплектованный из русских, хорошо оснащенный германским оружием, захватил стратегически важную железнодорожную станцию и передал ее партизанам. В сентябре было несколько подобных случаев. 14-го числа того же месяца на Lagebesprechung, проходившем после падения Брянска, Гиммлер вставил в разговор свое замечание. Он заявил, что, вопреки приказу Гитлера, части РОА были отправлены на фронт. Они дезертировали, и вот вам результат. Кейтель этого не подтвердил, заметив, что, хотя и было донесение о дезертирстве добровольческого подразделения, командующий армией не связывал этого с прорывом фронта. Но Гитлер больше не хотел ничего слышать. Он «искоренит эту чумную заразу»! Разоружение формирований РОА должно начаться немедленно, даже если для этого потребуется сила! В течение ближайших сорока восьми часов у Цейцлера должны быть первые 80 тыс., готовые к отправке на французские угольные бассейны!

Цейцлер передал Гельмиху этот приказ в резкой форме и, вероятно, без колебаний. Гельмих, придя в ужас от последствий массового разоружения в этот критический момент, отправил Херре для того, чтобы выяснить истоки рапорта, вызвавшего такой взрыв. Херре обнаружил, что войска, перешедшие к противнику, составляли не более одной казачьей роты и части трудового батальона, и ни одно из этих подразделений не было полностью вооружено и не занимало позиции. То, что услышал Гиммлер, было поспешным обобщением, сделанным командующим армией в этом секторе. Поэтому, имея под рукой ворох цифр и процентов, Херре попробовал растормошить Цейцлера. Дело с «листовкой № 13» было предупреждением, что не следует многого ожидать от этого очень профессионального солдата, который своей лысой головой и круглым лицом вместе с взрывным характером заработал прозвище Пуля-блиц. Цейцлер, проявивший качества гения в организации снабжения в ходе танковых операций во Франции и на Украине, недолюбливал военных политиканов. Но он также не относился и к подпевалам. Имея звание лишь генерал-майора, когда его призвали сменить Франца Гальдера в сентябре 1942 г., он вступил в конфликт с Гитлером через несколько месяцев по поводу решения удерживать Сталинград. Но за пределами полей сражений Цейцлер куда реже проявлял эту независимость духа. Тут он предпочитал все сваливать на Кейтеля. «Итак, — произнес Пуля-блиц, когда Херре подошел к его столу, — задача — угольные шахты. Садитесь, но будьте кратки».

После этого неблагосклонного начала Херре узнал, что опасность была преувеличена. В целом Гитлеру будет достаточно 50 тыс. шахтеров. Херре возразил, что расформирование даже в таком масштабе произведет ужасное воздействие на лояльных добровольцев и рабочих. Цейцлер, несмотря на свое прозвище, умел слушать. Он согласился дать Херре двадцать четыре часа на подготовку списка формирований, которые можно будет разоружить, не возбуждая недовольства. Естественно, перечень этот был маленьким, но, хотя он составил только пять тысяч человек, он был утвержден 18 сентября на следующем Lagebesprechung у Гитлера.

То, что за этой очевидной победой последует почти полный вывод добровольцев из России, не могло стать сюрпризом и разочарованием, как это описывает Торвальд. Вермахт уже отступал на фронте, превышающем полторы тысячи километров. Даже среди политических романтиков, веривших, что крестовый поход все еще возможен, кое-кто должен был заколебаться при принятии решения предоставить 600 тыс. добровольцев и членов их семей судьбе, которая ожидала советских предателей. В июле Клюге заявил Гитлеру, что может полагаться на «знаменитого» Каминского в сжигании посевов и угоне скота до прихода Красной армии. И все же в конце сентября даже самым верным коллаборационистам пришлось подавлять мятежи среди своих солдат. С трудностями «правительство Каминского» было передислоцировано из Локоти в Лепель, и этому маленькому остатку первоначальных добровольцев было разрешено остаться на оккупированной советской территории.

10 октября 1943 г. Гитлер издал приказ об отводе добровольцев с Восточного театра военных действий. Цейцлер не скрывал от Херре своего чувства облегчения от того, что проблема «осттруппен» перешла на плечи Альфреда Йодля — соперничающего начальника. Цейцлер заметил, что контора Гельмиха также должна видеть в этом облегчение, потому что жалоб поступает много. Тем не менее он был уверен, что бреши можно будет заполнить переводом войск тыловых районов с других фронтов. Но Йодль, на которого взвалили эту операцию, не испытывал беззаботной радости по этому поводу. Если все эти 600 тыс., а возможно, и 800 тыс. человек, если включить сюда местные полицейские силы, оставить при оружии, тогда их верность не стоит принимать как само собой разумеющееся, даже если их отправить в места, где поблизости нет советских войск, куда можно было бы дезертировать. 20 октября Йодль потребовал, чтобы IV отдел пропаганды вермахта получил от Власова открытое письмо с разъяснением цели перевода добровольцев на Запад. С настоящего времени Йодль не демонстрировал никаких признаков поддержки Власова, и можно только предполагать, что он пытался проверить, насколько велико реальное влияние Власова на волонтеров. Естественно, реакция Власова на первые новости была бурной. Он несколько раз требовал, чтобы его вновь интернировали, и даже фон Гроте докладывал, что попытки Штрик-Штрикфельда утихомирить Власова не увенчались успехом. Как обычно, власовская политика вершилась через его голову. Открытое письмо было составлено Гроте и Дерксеном и опубликовано 17 ноября в дабендорфской русской газете «Доброволец». В нем волонтерам обещалось, что их пребывание на Западном фронте предназначено всего лишь для обучения и восстановления сил, что они вернутся на Восточный фронт и будут сражаться за возврат своих родных земель.

Йодлю придется пожалеть о содеянном. Напечатанные страницы письма распространялись вручную обученными эмиссарами из Дабендорфа. Эти якобы пропагандисты германской идеи высказывались настолько свободно, что некоторых из них службе безопасности пришлось арестовать на Атлантическом валу. Йодль быстро изменил свою позицию и запретил Власову посещать Западный фронт лично. Он осудил школу в Дабендорфе как вражеское гнездо, и, вероятно, не без оснований, поскольку такие члены партии НТС, как Казанцев, вели разговоры о выгоде близости к западным союзникам, с которыми можно наладить контакт, когда произойдет вторжение на континент.

Таков рассказ Торвальда, но можно серьезно сомневаться, верил ли Йодль в действенность письма Власова. Отъявленный циник, Йодль, который был единственным из нюрнбергских подсудимых, кто сохранил чувство юмора на скамье подсудимых, должно быть, знал ситуацию лучше.

Еще 7 ноября 1943 г. он раскрыл то, что знал, в очень длинной лекции, которую прочел по требованию Гитлера перед съездом гаулейтеров в Мюнхене. Это был всесторонний анализ ситуации в начале пятого года войны. Йодль говорил о том, как лозунг «Только русские могут победить Россию» породил «невроз». Такие идеи, когда победы одерживались более или менее непрерывно, поощрялись, и в результате было сформировано 160 батальонов восточных добровольцев. Сейчас ему доставляло удовольствие сообщить, что их только 100 и большинство из них находятся на Западе.

Тем не менее не было сочтено необходимым распускать полностью укомплектованные дивизии Паннвица и Нидермайера. Считалось безопасным держать их как боевые единицы на второстепенных фронтах, поскольку в момент принятия решения Гитлером они находились за пределами советской территории. 1-я казачья дивизия фон Паннвица была фактически передислоцирована из Млавы в Югославию в конце сентября. Там она выросла в корпус, ведя в некотором роде частную войну с партизанами, на которую Гитлер пожаловаться не мог, но в этом бою славян со славянами никто не наносил друг другу ударов. Что касается 162-й Туркестанской дивизии Нидермайера, то ей было разрешено проследовать в целости от Нойхаммера до Итальянского фронта. Дивизия не оправдала ожиданий, которые Цейцлер выразил 8 июня 1943 г. Оскар фон Нидермайер оказался неудачным выбором. В Первой мировой войне он обрел весьма иллюзорную репутацию немецкого Лоуренса благодаря скандальной миссии в Афганистан. Последующий его послужной список таков: солдат политики, директор комиссии по секретным закупкам оружия в Советском Союзе и институт военной географии в Берлине. Карьера же его как командира дивизии завершилась вскоре после приезда в Италию отстранением от должности за неподчинение, причем этот опыт ему будет суждено пережить вновь. Однако при первом инспекторе «национальных легионов» Ральфе фон Хейгендорфе в очень смешанной дивизии дисциплина была восстановлена, а летом 1944 г. она приняла участие в бою близ озера Больсена (область Лацио, около 80 км севернее Рима. — Ред.), где, как говорили, солдаты из Средней Азии в германской форме воевали с японским полком в американской форме. Все это напоминало Семилетнюю войну 1756–1763 гг., когда краснокожие индейцы метали друг в друга томагавки, а Фридрих II Великий воевал за Силезию. (В ходе боев в Америке в Семилетнюю войну часть индейцев воевала за англичан (союзников Пруссии Фридриха II), а другие индейцы — за французов (союзников Австрии, России, Швеции, Саксонии и Испании); русские и австрийские войска вынесли на себе основную тяжесть (помимо Франции) войны с Пруссией. — Ред.)

После отбытия казаков в Млаве, в аннексированной Польше, был организован транзитный лагерь для добровольцев из Советского Союза на их пути на Запад. В середине ноября толпы солдат вместе со своими многочисленными иждивенцами прибыли в Млаву, и никаких приказов об их размещении с целью снятия хаоса не поступало до 12 декабря. Для примерно семидесяти двух батальонов понадобилось пять месяцев, чтобы добраться до позиций на Западном фронте. Тем временем была сформирована третья полная дивизия из кавказцев и татар для службы на юге Франции. За этим исключением волонтеров на Западе, среди которых кавказцы и казаки все еще составляли большинство, держали в раздельных батальонах, приданных по одному германским полкам. Эта предосторожность Кейтеля, как оказалось, утратила свой смысл. Когда русские догадались о безнадежности своего положения, близость германских подразделений увеличила их способность к причинению вреда. Солдаты одного добровольческого батальона в устье Соммы, получив приказ оцепить зону колючей проволокой, выкрали эту проволоку в ближайшей немецкой части и стали стрелять в тех, кто пытался ее отобрать. Возле Дакса (в Гаскони, на юге Франции) Ульрих фон Хассель встретил ветерана, майора из прибалтийских немцев, в чьей части были не только казаки, но и «свободные индейцы» (Free Indians). Он прослужил в старой русской императорской армии девятнадцать лет. Перед уходом на Восточный фронт многие из его солдат дезертировали на сторону Красной армии, но некоторые из них все еще слали ему письма по тайным каналам, утверждая, что отлично живут.

В этом хаосе старые поборники планов «освободительной армии» старались изо всех сил сохранить какие-то клочки для какой-нибудь общей цели. В конце 1943 г. Хайнц Гельмих через столько времени добился и получил в командование германскую дивизию. Он будет убит позднее при обороне Шербура. Так и не нашлась та динамичная личность, которая смогла бы придать рассредоточенным фантомам РОА некоторый кастовый дух, чувство солидарности, хотя Штауффенберг и сосредоточился на решении этой проблемы. Ужасный взрыв не причинил ему ущерба ни морально, ни физически, хотя Штауффенберг потерял глаз и руку. Сейчас он был заместителем генерала Ольбрихта в штабе резерва сухопутных войск в Берлине. В конце концов Штауффенберг выбрал одного известного русофила, но не власовца. «Мудрому марабу» Эрнсту Кестрингу было уже под семьдесят лет, и его спокойно использовали как инспектора тюркоговорящих воинских частей, а его рабочее место находилось в отеле «Ягерхох» возле Мауэрвальда. Вряд ли Штауффенберг рассчитывал на то, что этот престарелый господин сможет вечно разъезжать взад-вперед между Пиренеями и островом Тексел, между Перпиньяном (юг Франции) и Вентимильей (итальянский средиземноморский курорт между Сан-Ремо и Монако. — Ред.). Почти наверняка это был советник от безысходности. Кестринг сам говорил Хайнцу Херре, что согласился на эту должность для того, чтобы отблагодарить Кейтеля.

И снова происходит изменение в статусе добровольцев. Официально обозначение РОА не было признано, но сейчас, по крайней мере, солдаты назывались «добровольцами», а не членами «осттруппен». В начале 1944 г. для «недочеловеков» исчезли последние следы различия. «Добровольцы» могли иметь сексуальные отношения, с кем желали, и жениться на тех, кто им нравился. Если это была работа Штауффенберга, то следует заметить, что он возражал против вывоза «добровольцев» из оккупированных территорий Советского Союза. Тот факт, что Штауффенберг активно работал над защитой учреждений Гелена и Мартина и стремился сохранить некоторый централизованный контроль над добровольцами, интерпретировался различными способами. Как утверждает господин Аллен Даллес, примерно в апреле 1944 г. эмиссар организации сопротивления, куда входил Штауффенберг, Адам Трот цу Зольц был послан в Швейцарию, чтобы предупредить союзников. В случае их непризнания антигитлеровского правительства Штауффенберг использует русских рабочих и «добровольцев», чтобы объединиться со Сталиным в борьбе за общее дело. В то, что Штауффенберг был способен сотрудничать со Сталиным, также верит Ганс Гизевиус, у которого через два месяца состоялся единственный короткий разговор с ним. Карл Михель, более дружелюбно настроенный очевидец, хорошо знавший Штауффенберга, описывает расплывчатый план, по которому массы немцев вместе с четырьмя-пятью миллионами советских граждан должны удерживать баланс сил как против Гитлера, так и против Сталина. Поэтому в декабре 1943 г. Штауффенберг хотел удержать как можно больше русских «добровольцев» в немецких тренировочных центрах, которые станут «местами свободного рынка», где немцы и русские смогут подружиться. Исключительно тщетная надежда, ибо в 1945 г., когда эти «места свободного рынка» были действительно заняты власовскими войсками, случилось противоположное.

Баланс вероятностей предполагает, что Штауффенберг держал свои симпатии к советским дезертирам, которые возникли из его опыта службы полевым командиром в России в 1941 г., отдельно от своих планов свержения Гитлера. Да, это правда, что четыре члена заговора Штауффенберга, отдавшие свою жизнь после июля 1944 г., также активно занимались планами для дезертиров. Это были Хеннинг фон Тресков, фон Ронне, Эдуард Вагнер и Фрайтаг-Лорингхофен. Но это не такая уж необычная вещь, когда приязнь к русским соседствует с оппозицией Гитлеру. Вполне вероятно, что Власова могли бы считать агентом в этом заговоре. 20 июля 1944 г. единственной высокопоставленной личностью, проявлявшей хоть какой-то интерес к Власову как командующему русской армией, был Гиммлер.

Это факт, что во время вторжения союзников в Нормандию позиции Власова и его спонсоров были еще хуже, чем год назад, когда визит Власова в Россию был осужден Кейтелем. Власов не мог отдавать приказы так называемой РОА на Западном фронте, хотя с начала вторжения союзные комментаторы называли их «солдатами Власова». Эта ошибка возникла из-за использования имени Власова в захваченных пропагандистских материалах для «добровольцев», некоторые из них действительно были подписаны Власовым, но большинство — сфабриковано IV отделом пропаганды вермахта. Власов не вернулся в лагерь для военнопленных, как угрожал это сделать в октябре 1943 г., но ему уже больше не разрешалось разъезжать, а его резиденция находилась под усиленным наблюдением. Когда 1-я казачья дивизия Паннвица отбывала из Млавы на Балканский фронт, обратиться к ней с напутственным словом было позволено не Власову, а старому белогвардейскому генералу Петру Краснову.

После дня «Д» (высадка союзников в Нормандии 6 июня 1944 г. — Ред.) Власов только мог беспомощно наблюдать уничтожение обученных батальонов «добровольцев». И тем не менее в атмосфере всеобщего развала и происходивших время от времени катастроф именно батальоны белорусского или великорусского состава проявляли себя лучше всех, в особенности два батальона полковника Буняченко, человека Власова. Этот грубый украинский крестьянин в прошлом командовал дивизией Красной армии во Владивостоке и служил в штабе маршала Тимошенко. Его отозвали в Берлин из Нормандии 12 августа, и его рапорты содействовали в этот критический момент поддержке дела Власова. Напротив, значительная часть кавказских и азиатских волонтеров бунтовала и дезертировала. Бо…льшая часть «Штаммдивизион», который был укомплектован из «национальных легионов», подлежала разоружению во время отступления с юга Франции на Бельфор. Кестрингу пришлось отправить полевого командира, чтобы собрать рассыпавшиеся отступающие части. К сожалению, для этого он выбрал своего буйного протеже Оскара фон Нидермайера, который уже сам был в тяжелом положении. Со своим московским прошлым он не питал расположения к кавказским или азиатским войскам. Его рапорты становились все более и более пораженческими, пока в конце концов он не порекомендовал полностью разоружить их. Но в этот момент Нидермайер был арестован сам за какое-то особенно грубое неповиновение и посажен в офицерскую тюрьму предварительного заключения в Торгау. Нидермайера так и не судили, но после освобождения русскими он совершил еще одну ошибку, отдав свой опыт на службу завоевателям, и в результате просто исчез.

После окружения в районе Фалеза (из Фалезского котла немцы вырвались, но понесли тяжелые потери (до половины личного состава и почти всю тяжелую технику), в плен попало 50 тыс. — Ред.) и оставления немцами Франции и большей части Бельгии остатки русских волонтеров на Западе были поставлены на рытье окопов на германской границе. Более 30 тыс. попали в плен к союзникам — возможно, небольшая доля по отношению к общей массе. Это произошло отчасти благодаря одному случаю. Союзные пропагандисты, которые обращались к бывшим солдатам Красной армии по радио и через громкоговорители, предполагали, что их аудиторию насильно заставили служить немцам и что их родная страна по-прежнему любит этих людей. 24 июня начальник штаба у Нидермайера полковник Хансен доложил, что некоторые из захваченных «добровольцев», которых уговорили работать на британцев и американцев, скрывали эту ошибку, сообщая по радио, что те «добровольцы», которые сдадутся союзникам, будут отправлены в Канаду. На деле же советское правительство успешно затребовало их репатриации, которая проходила через Гулль (Кингстон-апон-Халл) и Мурманск.

Как мы теперь знаем, Гитлер ни в малейшей степени не интересовался тем, что происходило с добровольцами. Но после 20 июля 1944 г. Гиммлер стал командующим Резервной армией и, таким образом, ответственным за восполнение потерь в личном составе на фронтах. Особая трагедия захваченных «добровольцев», которые передавались Советскому Союзу, должна была показать даже Гиммлеру, что «добровольцы» сейчас ничего не выигрывают, на каком бы фронте они ни сдавались. Перспектива объединенного командования дезертирами и фальшивой Русской освободительной армией наконец-то заслужила одобрение.

10 июля заместителю Власова Малышкину было разрешено посетить штаб Нидермайера, где он обнаружил хаос и замешательство. Если Власов не смог ничего узнать о судьбе своих «волонтеров», то и Кестринг не мог получить никакой информации. В последующие недели, пока «добровольцы» пробивались к западной границе Германии, Власова практически держали как узника Гиммлера. Но Власов ожидал не суда, а повышения в звании. Экстраординарная истина состояла в том, что Гиммлер, этот проповедник теории о «недочеловеке», должен был вот-вот создать Русскую освободительную армию.

В течение всего 1943 г. у остполитиков был один непримиримый враг — Гиммлер. 17 апреля он осудил речь Власова. 14 сентября он обвинил добровольческие формирования в содействии советскому наступлению. Если верить Петеру Клейсту, 17 августа Гиммлер полетел в Вольфшанце исключительно для того, чтобы информировать Гитлера о том, что Риббентроп оказал Власову некоторую поддержку. Предположительно, это был факт поездки Малышкина в Париж. Вероятно, заместитель Власова выступал перед аудиторией из эмигрантов времени царизма на старую тему единой и независимой России — и гестапо об этом доложили. Но из зала «Ваграм» до Кибитцвега Малышкину дали спокойно доехать. Удар не был нанесен, потому что даже в гестапо и в СС были разногласия в отношении остполитиков. Жалоба Гиммлера никаких особых последствий не имела.

Однако Гиммлер не смог удержаться, чтобы не показать свое восхищение при решении Гитлера распустить «добровольцев». Он упомянул о Власове два раза: в Позене (Познани) 4 октября перед своими начальниками полиции и в Бад-Шахене на Боденском озере возле швейцарской границы 14 октября перед группой высших армейских офицеров. Видимо, Гиммлер читал с подготовленного текста, потому что многие отрывки в этих двух речах идентичны. Этот весьма буквальный перевод части речи в Бад-Шахене даст некоторое представление о многословном, неуклюжем и неясном стиле, присущем риторике Гиммлера.

«Я здесь должен совершенно открыто упомянуть имя господина генерала Власова.

На этого генерала Власова возлагались огромные надежды. Эти надежды были не так хорошо обоснованны, как считали многие. Я полагаю, нас здесь ввели в заблуждение неверной оценкой славян. Любой славянин, любой русский генерал начинает болтать байки, приятные для нас, немцев, когда мы заставляем его говорить, — если в достаточной степени затронем его тщеславие…

Так что господин Власов занимался пропагандой даже в Германии — и это крайне меня удивляло, — и он, я сейчас должен сказать вам, читал нам, немцам, много раз лекции в исключительно абсурдной манере. И в этом я усматриваю величайший скандал. На внешний мир мы можем вести пропаганду и применять любые средства, которые нам понравятся… справедливо любое средство, которое эксплуатирует эти дикие народы и позволяет, чтобы русский умирал вместо немца. Это справедливо перед Богом и человеком, и это может быть допустимо. Однако сейчас происходит нечто такое, чего мы не хотели. Господин Власов начал разглагольствовать с чрезмерной гордостью, которая присуща русским и славянам. Он заявил, что Германия не может победить Россию. Россию можно победить только силами русских. Обратите внимание, господа, что этот приговор смертельно опасен…

Утренняя, обеденная и вечерняя молитва германской армии должна быть такой: „Мы победили врага, мы, германская пехота, победили всех врагов в мире“. И если тут появляется какой-то русский, какой-то дезертир, который, может быть, позавчера был учеником мясника, а вчера — генералом, сделанным Сталиным, который сейчас читает лекции с дерзостью славянина и вставляет такие фразы, что Россию могут победить только русские; если все такое происходит, то я вам должен сказать кое-что. Этот человек одной этой фразой показывает, что он за свинья».

Что-то из этого, можно сказать, было такой же мешаниной, как и ранее, той мешаниной, которая была в дни плана «Барбаросса», потому что Гиммлер обе речи завершил своей обычной фантазией о германском рейхе, выросшем до 120 млн жителей, и с границей, продвинутой как минимум почти на 500 км на восток. Язык его был куда более несдержанный по сравнению с двумя высказываниями Гитлера о Власове, которые тот сделал 8 июня и 1 июля. Гиммлер не сумел идти вровень со временем, но в одном аспекте он это время обогнал. Его 120 млн германских жителей должны были получиться путем германизации пригодных расовых типов. Хотя русские и считались «диким народом», Гиммлер в своих речах подстрекал вермахт при отступлении забирать с собой пригодных детей. Это было признаком того, что среди элиты СС знаменосцы расизма дрогнули. Славянин уже перестал быть недочеловеком. (Уже говорилось, что славяне не считались расово чуждыми — вопрос был в «примесях чужеродной крови». Примерно четверть белорусов и великороссов, более трети украинцев (т. е. соответствующие расовым стандартам нацистов) могли и должны быть онемечены (как в прошлом полабские славяне, силезцы, славяне Австрии и др.). Существовала программа изъятия польских детей и путем воспитания их в немецких семьях превращения в немцев. В конце концов, в самих немцах, согласно расовым брошюрам (например, «Расовая гигиена и демографическая политика в национал-социалистической Германии» (биологические основы и их осмысленное применение для сохранения и приумножения «нордической крови»), только для руководителей, разработка главного управления СС) в среднем признавалось только 50 процентов «нордической крови» (вряд ли больше, чем у поляков или белорусов или многих русских). Но поскольку немцы проводили свою политику для себя, они должны были постепенно «улучшать породу», создавая преимущества для «расово чистых» (таких, как эсэсовцы). Конкуренты же (поляки, русские и другие славяне) должны были быть потеснены и сокращены в численности, и только «расово чистые» из их числа удостаивались бы права быть онемеченными. Политика нацистов в отношении «негров, евреев, цыган и полукровок» была принципиально иной. Сначала существовали планы переселения евреев на о. Мадагаскар, в Палестину и др. Но после провала этих прожектов немцы приступили к «окончательному решению» в пределах континентальной Европы. — Ред.) Он был достаточно человечен, чтобы ему предоставляли привилегию умирать в бою вместо немца.

Цейцлер не напомнил Гитлеру 8 июня, когда тот пытался сократить «добровольческое движение», что Гиммлер сам формирует дивизию украинцев. На деле Гитлер никак не стал мудрее к концу войны. Неоспорим факт, что в познанской и бад-шахенской речах несколько групп в СС пробовали возобновить связи, которые группа Штауффенберга — Гелена — фон Ронне выпустила из рук. Внутри неестественно разросшейся структуры СС эти группы самостоятельно отбивались от политики «недочеловека».

В общих чертах, организацию СС в военное время можно было разделить на четыре главные группы. Главное управление имперской безопасности, РСХА (RSHA), включало в себя, помимо гестапо, криминальную полицию и полицию безопасности, а также разведывательные службы СС — внутреннюю и внешнюю. Кроме того, было Главное управление руководства СС (SSFHA), включавшее в себя аппараты управления воюющих соединений СС и многочисленные экспертные консультативные органы, или Leitstelle. Далее, управление по укреплению германской государственности (RKFDV), состоявшее из учреждений по переселению (VOMI и RUSHA), и ряд фанатических организаций вроде Лебенсборна (Lebensborn — нацистская организация, созданная главой СС Генрихом Гиммлером, которая предоставляла родильные дома и финансовую помощь женам служащих СС и незамужним матерям и которая также занималась приютами и переселением детей. — Пер.) и Аненербе (Ahnenerbe — нацистский аналитический центр, представлявший себя как «общество по изучению интеллектуальной древней истории», основанный в 1935 г. — Пер.), занятых расовой чистотой нации. Четвертой главной группы — WVHA, или экономической администрации СС (включая концентрационные лагеря), — мы не касаемся, но во всех трех остальных главных категориях в период двух речей Гиммлера произошел одинаковый сдвиг в политике. На смену панъевропейскому антибольшевистскому крестовому походу пришел пантевтонизм в неприкрытой форме. В октябре 1943 г. уже были дивизии СС, укомплектованные из албанцев и боснийских мусульман, в то время как в новые дивизии вербовали эстонцев, латышей и украинцев из Галиции.

В структуре RSHA Вальтер Шелленберг из 6-го управления РСХА (внешняя СД) вербовал русские диверсионные подразделения с 1941 г., а Олендорф из III управления РСХА (внутренняя СД) вербовал татар во время своих рейдов в качестве командира эйнзацгрупп. Во главе РСХА теперь стоял Эрнст Кальтенбруннер, по своей натуре — проповедник философии «недочеловека», который, однако, не чурался использования русских коллаборационистов, если они приносили ему власть. В SSFHA ключевой личностью был, как мы уже видели, Готтлоб Бергер, бывший деревенский школьный учитель и инструктор гимнастики. Из всех руководителей СС Бергер был самым ценным неофитом нового мировоззрения. Не зная деталей и вообще неумный и несдержанный человек, несмотря на свои амбиции и непрекращающиеся мелочные интриги, Бергер не только контролировал администрацию полевых дивизий СС, но и во время речи в Бад-Шахене руководил «высшей политикой» у Розенберга и к тому же имел репутацию «носителя совести» Гиммлера.

Бергер перенял резко сепаратистские взгляды Hauptabteilung Politik и никогда с ними не расставался, даже когда политике СС предполагалось быть провласовской. Он был, как мы уже отмечали, не очень явно выраженным ненавистником славян, но он же одобрил публикацию чудовищной брошюры Untermensch («Недочеловек») издательством СС Schulungsamt, когда мог бы это предотвратить, и к тому же осуществлял энергичную защиту злодеяний пресловутого полка Дирлевангера в Польше. В то время как Бергер был истинным энтузиастом дела «великой тевтонской сферы», его русские интересы диктовались чистейшим оппортунизмом. Очень необычный характер партизанской войны, как она стала развиваться в первую военную зиму, когда белорусы и украинцы, как оказалось, развернули между собой гражданскую войну, привел Бергера в противоречие со славянскими формированиями СС. Созданные Отто Вахтером и Владимиром Кубиловичем украинские полицейские части (для борьбы с польскими партизанами в Карпатах в Галиции) ко времени речи в Бад-Шахене переросли в плохо оснащенную пехотную дивизию СС. Также существовали планы формирования дивизии СС из частной армии Каминского, а также белорусских коллаборационистских формирований. В Эстонии и Латвии, где население (значительная часть. — Ред.) готовилось оказать с оружием в руках сопротивление второму приходу Красной армии, именно Бергер убедил Гиммлера дать жителям это оружие, когда Кейтель и Йодль не побеспокоились об этом.

При легком восприятии Бергером тяжелых фактов зародилась теория держать равнение на идеологические отделы СС. В 1940 г. это был полный тевтонизм — тевтонизм, который мог простираться до таких пределов, чтобы включать в себя фламандцев и бургундцев, а также датчан и норвежцев. Это был период Germanische Leitstelle швейцарского врача Фрица Ридвега, этой «мастерской демагогии», которая впутала Гиммлера в серьезные проблемы, когда встал вопрос послевоенного выполнения обещаний, данных коллаборационистским «тевтонам».

Однако в октябре 1943 г. доминирующим в СС стал голос Europaische Mittelstelle (Европейский центр. — Пер.) полковника Шпармана — сборища бывших энтузиастов гитлерюгенда, желавших вовлечь все нации Европы в антибольшевистский крестовый поход, при условии что евреев и цыган будут убивать, как обычно. В конце мая 1944 г. группа Шпармана основала еще один Leitstelle (Центр управления. — Пер.), которому предстояло заняться народами Советского Союза. Акцент делался на украинцах, множество которых оказались в тылу у немцев в Галиции и Словакии. Лейтенант Фриц Арльт, раненый офицер СС, которому Бергер поручил эту работу, занимался украинскими группами во вновь созданном генерал-губернаторстве Польши еще в 1939–1940 гг., когда такая поддержка должна была скрываться от Гитлера как сигнатория второго московского договора. Leitstelle Ost Фрица Арльта немедленно стал очень полезным для Розенберга и Кестринга, но, хотя и делались попытки сближения со стороны Хайнца Херре и власовцев, Арльт был с ними в конфликте почти по всем пунктам, и ему суждено было стать для них значительной помехой.

Однако внутри СС существовала параллельная и противоречивая политика. Вскоре после речи в Бад-Шахене Гиммлер приказал службе информации СД Олендорфа — органу, известному своей объективностью, которую Гиммлер считал пораженчеством, подготовить доклад о германской политике в случае смерти Сталина. Поначалу эти политические разведчики были осторожны, предупреждая Гиммлера в самых общих выражениях, что из смерти Сталина нельзя будет извлечь никакой выгоды, если только не произойдет изменений в германской позиции по отношению к политической войне. Вместо того чтобы взорваться от бешенства, Гиммлер назначил русского эксперта. Выбор был типичен для Гиммлера. Вольдемар фон Радецки был еще одним этническим немцем (принадлежащим к древней австрийской фамили славянского происхождения. — Ред.) из Риги, которого русские репатриировали в Германию еще в 1940 г. Официально переводчик, он фактически служил командиром части в эйнзацгруппе и был замешан в истреблении евреев Житомира, за что был осужден в 1948 г. в Нюрнберге на двадцать лет тюрьмы. Есть свидетельства, что Радецки принимал участие в подобных массовых казнях также в Курске и Воронеже в июне 1942 г. Однако Радецки был прощен и освобожден американцами в 1951 г. Такой послужной список не согласуется ни с американскими амнистиями, ни с энтузиазмом в отношении Власова. Так что в первые месяцы 1944 г. Радецки и его товарищ по СД полковник Эхлих неустанно рекомендовали Гиммлеру Власова.

Так что имелось две группы, работавшие на Гиммлера, Бергера и Арльта в направлении отдельных национальных комитетов, в то время как Кальтенбруннер, Радецки и Эхлих работали на Власова. Подошла очередь третьей группы. 27 апреля 1944 г. в руки Гиммлера попадает копия доклада, подготовленного в службе пропаганды вермахта фон Гроте и Дерксеном. Из него видно, что, несмотря на все задержки и сокращения, знаменитая «листовка № 13» достигла определенного успеха. Летом 1943 г., как говорилось, число советских дезертиров составило 13 тыс. Но в дальнейшем цифры были просто жалкими. Никакой реалистически мыслящий человек не мог ожидать ничего лучшего в то время, когда Красная армия вышла на границы Советского Союза до сентября 1939 г. при самой уверенной перспективе вторгнуться в Германию в течение нескольких месяцев с этого времени. Но Гиммлеру чрезвычайно нравилось думать, что он сможет преуспеть там, где офицеры службы пропаганды вермахта потерпели неудачу. Воюющая СС имела свой пропагандистский отдел — батальон «Курт Эггерс», в котором были не только военные репортеры, но и лекторы по идеологическим вопросам, которых посылали в полевые части. Естественно, сейчас пропаганда была панъевропейской. «Орды из Азии», о которых раньше говорилось в боевых приказах Рейхенау, Манштейна и Кюхлера, уже не упоминались. Гиммлер хотел спровоцировать новую волну дезертиров из Красной армии, и с этими людьми надо говорить через линию фронта.

Во главе батальона «Курт Эггерс» был полковник Гюнтер д’Алкен. Ему было тридцать четыре года, и он работал редактором еженедельной газеты СС Das Schwarze Korps (выходила по средам, распространялась бесплатно. Разовый тираж достигал 750 тыс. экземпляров. — Ред.). Он был также автором официального справочника СС. Д’Алкен — это типичный человек СС, который считал, что выполняет миссию. Сын преуспевающего эссенского купца, он со школьной скамьи принимал участие в драках СА и вырос, посвятив себя делу золотой молодежи, молодежи с кастетом и с не очень-то независимым мышлением. В течение десяти лет он был очень близок к Гиммлеру, который точно так же нуждался в компетентных щелкоперах, как и начальниках полиции, но обнаруживал их с меньшей легкостью. Как утверждает Торвальд, д’Алкен говорил, что он интересовал Гиммлера прежде всего в деле пропаганды на русских во время визита на Арктический фронт в сентябре 1943 г. В результате два месяца спустя ему было разрешено работать на Ленинградском фронте в зоне боевых действий корпуса СС генерал-лейтенанта Феликса Штайнера, давнего приверженца панъевропейского крестового похода. Д’Алкен убедился в важности власовского движения, но Гиммлер, проявлявший неохоту и подозрения с самого начала, в марте 1944 г. услал его в Италию, чтобы руководить радиопропагандой на польский корпус в составе 8-й британской армии.

Но примерно в это же время д’Алкен вступил в контакт с Гроте и Дерксеном, чей доклад он переслал Гиммлеру в конце апреля. Теперь Гиммлер отзывает д’Алкена для организации нового пропагандистского направления на Восточном фронте — так называемой операции «Скорпион». Наконец-то д’Алкену разрешается использовать название «Русского освободительного движения» и давать любые обещания, какие ему заблагорассудятся, если только имя Власова, «этого нахального ученика мясника» в речи в Бад-Шахене, в них упоминаться не будет. Ему следовало отправиться в штаб фельдмаршала Моделя возле Львова, захватив с собой какого-нибудь русского генерала на его выбор. Д’Алкен выбрал Жиленкова, самого оппортунистичного и амбициозного из власовского окружения, вместе с загадочным Зыковым, который сейчас был редактором двух дабендорфских газет.

Д’Алкен и Жиленков добрались до ставки Моделя 26 июня, но без Зыкова. Говорят, что Зыкова вызвали к телефону в магазин, находившийся рядом с его загородной квартирой в Рансдорфе, где два неизвестных человека в штатском похитили его и увезли в военной автомашине в направлении Берлина. С тех пор его нигде не видели. Авторы, писавшие о власовских кругах — Торвальд, Двингер, Фишер и Даллин, — соперничают в выдвижении гипотез, объясняющих это жуткое событие, не находя ничего такого, что было бы полностью приемлемо. Если в самый последний момент Гиммлер решил отказаться от использования бывшего политического комиссара и подозреваемого еврея, то не было причин, почему бы его вновь не отправить в лагерь, не создавая столь много ненужных подозрений и недовольства среди советских коллаборационистов. Поэтому Зыкову должны быть предъявлены обвинения в чем-то таком, что поставило бы в неудобное положение слишком много сторон в случае какого-либо официального расследования или обнародования фактов, которое было бы вероятным.

Гиммлер поначалу, скорее всего, не знал об этих обвинениях, потому что существует записка от Гиммлера д’Алкену, одобряющая использование Зыкова, на которой стоит дата 14 июня. И Торвальд, и Даллин считают, что Зыков стал жертвой распрей внутри СС, и в таком варианте с этим очень хорошо стыкуется смертоносная подозрительность Эрнста Кальтенбруннера. Но Берлин, ставший подземным городом-троглодитом, также кишел агентами советского НКВД и Разведупра, остатками знаменитой сети «Красной капеллы», у которых были такие же причины убить ренегата — «старого большевика» Зыкова. Кроме того, необходимо учитывать, что в том же самом месяце гестапо провело облаву на лидеров НТС, включая Байдалакова. Многие члены НТС, в частности Казанцев, высказывались в пользу сближения с западными союзниками. Двингер, сопровождавший Малышкина в Париж летом 1943 г. вместе с Зыковым, утверждает, что у Зыкова была встреча с британским агентом. Источник этот надежным считать нельзя, потому что Двингер также выдумал фиктивную поездку самого Власова, но это действие, по крайней мере, согласуется с зыковской репутацией. Какова бы ни была истина, история потеряла человека, который, возможно, объяснил бы загадку поведения Власова в Волховском котле в июне 1942 г.

Несмотря на зловещее начало, д’Алкен заявлял, что эффект от использования имени Жиленкова на Восточном фронте в Галиции превзошел все ожидания. Примерно за восемнадцать дней линию фронта перешли 4500 советских дезертиров. На основании этих цифр д’Алкен попытался уговорить Жиленкова занять место Власова в качестве лидера советской оппозиции, но Жиленков ответил отказом. Д’Алкен сообщил об этом Гиммлеру как о признаке магии, которую имя Власова все еще может оказывать на подвластных ему лидеров. Более вероятно, что Жиленков думал о своем собственном положении — что случится с ним самим, если рейх в ближайшее время рухнет. 23 июня на фронте группы армий «Центр» началось грандиозное наступление Красной армии в Белоруссии. Паника и отчаяние охватили немцев в степени, которую до настоящего времени превосходили лишь разгром Франции в 1940 г. и первые советские поражения в 1941 г. А ночью 11 июля наступление, в результате которого будут взяты Львов и Польская Галиция, неожиданно началось на фронте Моделя (Львовско-Сандомирская операция Красной армии началась 13 июля на фронте немецкой группы армий «Северная Украина» (командующий генерал-полковник Й. Гарпе). — Ред.). С трудом удалось д’Алкену вылететь к Гиммлеру в Зальцбург. Наконец, в штабе Гиммлера в Восточной Пруссии три дня спустя д’Алкен узнал, что Гитлер дал Гиммлеру разрешение лично вести переговоры с Власовым.

Таково объяснение д’Алкена. Господин Даллин более глубоко анализирует изменение позиции Гиммлера, раскрывая интриги и контринтриги в рамках структуры СС, от которых может закружиться голова. Однако похоже на то, что подозрительность Кальтенбруннера практически ко всем повлияла на окончательное решение в той же степени, что и аргументы д’Алкена. С одной стороны, Бергер, поддерживавший Розенберга и сепаратизм, обладал при «дворе» Гиммлера бо…льшим весом, чем д’Алкен; с другой стороны, Кальтенбруннер ненавидел Бергера. Ради ослабления влияния Бергера Кальтенбруннер был готов прислушиваться к провласовским аргументам своего шефа разведки Вальтера Шелленберга, хотя в действительности он предпочитал старую политику Untermensch. Смысл всего этого состоял в том, что Гиммлера склонили к поддержке Власова, но без достаточного сотрудничества среди его собственных функционеров, чтобы сделать его поддержку многозначительной.

Прошло лишь одиннадцать месяцев между злобными оскорблениями в речи Гиммлера в Бад-Шахене и его любезным приемом Власова 16 сентября 1944 г., но драма перемены образа мыслей Гиммлера была чрезмерно раздута. С самого начала Власов и его сторонники были предметами споров и разногласий между разными службами, а сейчас они стали объектом споров в СС, которая именовалась «государством в государстве». Несмотря на надежды идеалистов-русофилов, по-другому и не могло быть. В июне 1941 г. у Гитлера политикой для всех народов Советского Союза было «Убивай их, порабощай их, депортируй их, эксплуатируй их!». После великих отступлений на фронте у фюрера уже не было никакой политики. Гитлер отказывался делать какое-либо положительное заявление, и в отсутствие директив каждая маленькая группа делала свою собственную «остполитику», на признание которой она надеялась.

Карл Михель выдвигал теорию о том, что Гиммлер решился взять движение Власова в свои руки только после того, как июльский бомбовый заговор 1944 г. убедил его, что генералы-заговорщики могли использовать советских «добровольцев». Но порядок событий во времени не согласуется, ведь на самом деле Гиммлер обратился к Гитлеру еще 14 июля и был готов встретиться с Власовым за день до заговора. Видимо, этот заговор скорее задержал принятие Гиммлером решения, чем ускорил, потому что отложенная встреча состоялась лишь 16 сентября.

Истинное значение бомбового заговора в создании Русской освободительной армии лежит в том факте, что он (заговор) сделал Гиммлера командующим Резервной армией. На следующую после заговора ночь Фриц Фромм был смещен с этого поста. Позднее он был казнен. В течение нескольких часов после взрыва Гиммлер уже занимал место Фромма. Начальником штаба у Фромма был сам Штауффенберг, а в его большом портфеле находилась бомба и длинный доклад о новых мерах по вербовке для восполнения огромных потерь группы армий «Центр». Ситуация с личным составом была настолько критической, что тот, кто командовал Резервной армией — будь то Фромм или Гиммлер, — был обязан учесть вопрос «русских добровольцев».

Их в вермахте служило по крайней мере 800 тыс. человек, но Западный фронт получил не более семидесяти двух батальонов, и в день бомбового заговора они были в основном разоружены и использовались как трудовые бригады. 16 сентября, когда Гиммлер наконец-то встретил Власова, на фронте находилось лишь несколько батальонов «восточных добровольцев», не считая двух казачьих дивизий, воевавших с партизанами Тито. Подозрения в отношении добровольцев по-прежнему были глубокими, ибо уже в ноябре грузинский батальон поднял мятеж на острове Тексел (мятеж грузинского батальона произошел в апреле 1945 г. — Ред.).

Как командующий Резервной армией, Гиммлер мог располагать всеми этими «добровольцами», но как ему удовлетворить Гитлера, чьи подозрения были десять раз оправданы из-за внешнего сходства событий? Одно это объясняет исключительную осторожность Гиммлера.

Гиммлер отменил эту встречу с Власовым 19 июля, предпочитая держать того в запасе, пока он сможет добиться от Гитлера какого-то однозначного решения. С удивительной покорностью Власов согласился на лечение покоем в частной лечебнице, назначенной Гиммлером в бывшем монастыре возле Рупольдинга на юге Баварии. Покидая Берлин 27 июля, Власов полагал, что пройдет три недели, пока Гиммлер возобновит контакт. На деле прошло семь недель сомнений и отчаяния. Эрих Двингер утверждает, что он нарушил слово, чтобы посетить Власова в его монастыре, что он нашел его в состоянии глубочайшей депрессии, когда Власов требовал, чтобы его возвратили в лагерь, и что Двингер помог Власову составить обращение к Гудериану — новому начальнику Генерального штаба и преемнику Цейцлера. Что можно было бы сказать более уверенно, это то, что Власов утешил себя любовной связью со смотрительницей монастыря и что в самом конце войны даже прошел с ней некий брачный обряд, справедливо или несправедливо полагая, что его бывшую жену казнили как заложницу, когда весть о его предательстве достигла Советского Союза. Второй брак Власова придает немалый загадочный аспект его карьере. Хайди Биленберг была дамой, часто бывавшей в кругах СС. Она содержала свою лечебницу для СС и была другом героя Нарвы, генерала СС Феликса Штайнера. И все-таки она вышла замуж за «унтерменша».

Встреча 16 сентября 1944 г. состоялась в Восточной Пруссии в зале «Биркенвальд» штаба Гиммлера на Мауэрзее. Неподалеку был Ангербург, где три года назад Гитлер объявил будущую судьбу оккупированного Советского Союза. Собственная ставка Гитлера располагалась в 40 км отсюда, а в 60 с лишним километрах находилась Красная армия. Власову было позволено взять с собой Штрик-Штрикфельда и полковника Сахарова — старого царского офицера и бывшего командира батальона «Осинторф»; но Штрик-Штрикфельду было запрещено участвовать в совещании — намек, что сейчас мяч выбит из рук службы пропаганды вермахта. Это стало прелюдией к официальному уходу Штрик-Штрикфельда от Власова два месяца спустя. Со стороны Гиммлера присутствовали Готтлоб Бергер и Гюнтер д’Алкен. Также был переводчик — балтийский немец по имени доктор Крогер. Это был человек службы безопасности, которого Кальтенбруннер прикрепил на постоянной основе к учреждению Арльта, чтобы знать, какими делишками занимается Готтлоб Бергер. Наконец, служба информации Олендорфа была представлена полковником Эхлихом.

Беседа длилась четыре часа и включала обед. Обе стороны высказывались с исключительной вежливостью, называя друг друга «господин министр» и «господин генерал». Гиммлер начал очень великодушно, извинившись за все недавние задержки и помехи и за все ошибки, которые были допущены в прошлом. Власов, в свою очередь, сделал комплимент Гиммлеру, назвав это воплощение посредственности самым сильным человеком в Германии; но он испортил комплимент, сказав, что это хорошо, что самый сильный человек в Германии может разговаривать с первым русским генералом, сдержавшим победу над германской армией. Вот к чему прибег Власов, чтобы избежать роли просителя. Он умышленно попросил Гиммлера высказать мнение о его книге Der Untermensch, которая произвела на Власова глубокое впечатление. Власов, возможно, не понимал, каким стало искусство ухода от прямого ответа среди нацистских функционеров, пока, поблескивая своим пенсне, Гиммлер отвечал: «Недочеловеки существуют в каждой нации. Разница между нами и вашей родиной лишь в том, что там недочеловеки обладают властью, а в Германии я держу их под замком. В конце концов ваша помощь позволит достичь подобного разворота ситуации и в России».

В этот момент Гиммлер задал прямой вопрос, имеет ли Власов основания считать, что советский народ ему доверяет. Власов на это ответил длинной критикой немцев, обвиняя их в ложной оценке русского народа. Сталин, заявил он, не поверил, что немцы будут так глупы, чтобы вести войну «одним лишь оружием». В сентябре 1941 г. Сталин заявил своему Верховному командованию, что больше всего боится, что немцы примут на вооружение идею русского освобождения. Поэтому он объявил Отечественную войну и возродил учение о глубоком чувстве патриотизма. И все-таки, несмотря на военные успехи Сталина, для Германии все еще не поздно сделать то, чего Сталин более всего опасался. «Господин министр, я знаю, что сегодня я могу завершить войну против Сталина, если возглавлю ударную армию из солдат моей страны и поведу ее в наступление на Москву. Я могу закончить войну по телефону, потому что могу говорить с моими друзьями, воюющими по ту сторону фронта». «Я пришел не с пустыми руками» — таков был рефрен Власова. Освобождение Советского Союза от сталинизма советской оппозицией должно стать также спасением Германии.

Как ни удивительно, но д’Алкен сообщает, что Гиммлер не выдал никаких признаков раздражения при этом вздорном фанфаронстве. Если в его мозгу и возникли какие-то мысли о речи в Бад-Шахене, то он их подавил. И все же сейчас этот «русский ученик мясника», который имел нахальство заявить, что только русские могут побить русских, сделал еще один шаг вперед и объявил, что только русские могут спасти Германию. Жестом сменив тему, Гиммлер спросил у Власова о его взглядах на чисто военную сторону нынешней ситуации. Тут Власов стал критиковать бессмысленные жертвы «добровольцев» на Западе, но заявил, что все еще может собрать миллион солдат из лагерей для военнопленных и из рядов восточных рабочих. Ответ Гиммлера был схож с ответом человека, который, когда у него просят взаймы пять фунтов, предлагает полкроны. Он сообщил, что имел полномочия от Гитлера произвести Власова в командующие армией в чине генерал-полковника. Власову будет предоставлено право выбирать себе офицеров в ранге до полковника. С другой стороны, сейчас наблюдается нехватка оружия, и восточных рабочих нельзя будет снимать с производства вооружений. На данный момент Гиммлер может предложить Власову не более двух дивизий, сформированных из служащих сейчас добровольцев.

Власов закрыл на это глаза. Торг есть торг. Он будет рад начать даже с этим, но остатки различных «национальных легионов» надо собрать вместе и надо обезвредить назойливые «национальные комитеты» и их спонсоров. Вопрос самоуправления надо отложить до победы. Может быть, Украина и Кавказ потом будут добиваться самоуправления в рамках нового европейского порядка, за который воюют европейские войска СС Гиммлера. Такое возможно, но прежде всего надо разбить Сталина. Власов предложил немедленно начать формирование единого национального комитета на федеральной основе. Он должен иметь дисциплинарную власть над всеми бывшими советскими гражданами в рейхе, которые сохранят признанную русскую национальность.

Проблема достигла своего апогея. Гитлера интересовали только иностранные войска наемников; он не позволил Гиммлеру вести переговоры о чем-либо большем, чем о незначительном русском полевом командовании внутри структуры вермахта. Что касается Бергера, который продолжал подавать бесполезные сигналы Гиммлеру, он не хотел нанести ущерба «национальным комитетам», которые отобрал у Розенберга. Гиммлер парировал конечное предложение Власова со своим обычным искусством уклоняться. Он обратил внимание Власова на то, что личная ответственность за миллионы депортированных рабочих не увеличит популярность Власова в их рядах. Пусть лучше он занимается своим «национальным комитетом» и своей армией. Других решений можно будет дождаться от Гитлера позже.

Воспоминание д’Алкена об этом экстраординарном совещании занимает четырнадцать страниц в книге Торвальда, и это по справедливости. Это самый важный из всех документов, имеющих отношение к Власову, раскрывающий его истинные мысли более, чем публичные речи или манифесты, которые были написаны для Власова немецкими и русскими пропагандистами. Власов на Гиммлера произвел огромное впечатление, но он не стал менее подозрительным, чем был до этого. Он не переставал повторять д’Алкену: «Но этот человек остается славянином!»

Это совещание четко выявило курс, который примут события: враждебность «национальных комитетов», бешенство Розенберга, безразличие Гиммлера, а позади этого безразличия — мелкие склоки «государства СС», политика уверток между «дворами» Кальтенбруннера и Бергера. Хотя Кальтенбруннер благоволил общему руководству Власова в то время, как Бергер был против, любопытно, что Кальтенбруннер задержал отправку сообщения об этой встрече в германскую печать. Александр Даллин предположил, что Кальтенбруннер возлагал надежды на так называемую «русскую миссию мира» в Стокгольме, которая существовала с конца 1942 г. Но в сентябре 1944 г. эта миссия уже давно не подавала никаких признаков жизни. Может быть, она никогда не была не чем иным, как подсадной уткой для того, чтобы вызвать беспокойство западных союзников. Кроме того, подозрительность Риббентропа вынудила Кальтенбруннера выступить против стокгольмских переговоров.

Его мотив для приглушения новости о договоре с Власовым был, возможно, проще и более типичен для менталитета этого человека. Он просто не хотел, чтобы заслуга этой встречи перешла к Бергеру.

Гиммлер на встрече с Власовым не снизошел до деталей. Он даже о них не думал. Они были оставлены Эрнсту Кестрингу, как инспектору «осттруппен», чтобы организовать с Гиммлером первые переводы в новую армию освобождения. Кестрингу пришлось путешествовать с Гансом Гервартом из Мауэрвальда в Восточной Пруссии до специального поезда в Триберге (Триберг-им-Шварцвальд) в Шварцвальде на юго-западе Германии, где Гиммлер исполнял функции командующего группой армий «Верхний Рейн» — плачевный эпизод в его карьере. Становилось совершенно ясно, что Гиммлер мало разбирался в конфликтах остполитиков. Ему не удалось увидеть результатов гитлеровской доктрины, чтобы там не было никаких русских, а только восточные народы. Он не сумел увидеть, что эта доктрина делала русских среди советских народов не обладающими никакой гегемонией. В разговоре с Кестрингом 2 октября 1944 г. Гиммлер, как пишет Торвальд, использовал следующие слова: «Что означает, если такой-то и такой-то белорус или украинец имеет собственные войска? Ведь он такой же русский? В других обстоятельствах об этом парне я бы подумал, что это какой-то немецкий эмигрант, приехавший из Бадена или Баварии, и при этом заявляет, что он не немец, а баденец или баварец, сражающийся за свободу Бадена или Баварии. Все это чушь. Таким вещам нас учил только этот дурак Розенберг. Я хочу знать, сколько всего этих русских».

Кестринг заявил, что их примерно миллион, и Гиммлер объявил, что это нечто ужасное, что он слышит об этом впервые. Это равносильно двум группам армий. (Как правило, германская группа армий была гораздо больше. — Ред.) Так сколько среди них чистых русских? Кестринг подумал, что их насчитывается примерно половина из этого числа минус те потери, которые были понесены во время вторжения на Западе. Гиммлер не делал попыток ухватиться за эти новые возможности. Он держался за свое первое предложение: одна дивизия должна быть готова к началу 1945 г., а потом другая. Остальное должен решить Гитлер. Однако Гиммлер был готов предоставить Власову номинальную власть над оставшимися рассредоточенными добровольцами, не отбирая их из германских частей, в которых они служат. Кестринг отослал это камуфляжное предложение Кейтелю, Йодлю и преемнику Цейцлера Гудериану. Все вышеперечисленные отказались брать на себя эти хлопоты. Кестринг осознал, что Гитлер разрешил создать только две дивизии, и не более.

Новость о плане создания «всероссийского правительства Власова» разошлась быстро. Она принесла разочарования многочисленным официальным и неофициальным «национальным комитетам» национальных меньшинств, как больших народов, вроде украинцев, белорусов и грузин, так и небольших народностей, вроде калмыков, ингушей и других. Поскольку в политическое управление Розенберга стали поступать протесты, Бергер начал плести интриги по поводу всех тех вопросов, которые ему не было разрешено упоминать на встрече Гиммлера и Власова. В Галиции немецкий фронт стабилизировался перед Краковом, так что под предлогом поддержания контактов с украинскими партизанскими группами в тылу Красной армии Бергер попробовал впервые создать официальный «украинский национальный комитет». После сорока месяцев доктрину Ангербурга и политику Эриха Коха было суждено развернуть в обратную сторону. В октябре перед лицом жесткой оппозиции со стороны Кальтенбруннера и его креатуры шефа гестапо Мюллера Бергер добился освобождения из концентрационного лагеря Заксенхаузен украинских националистов, среди которых были Мельник и Бандера. Целью этого шага было вытеснить провласовский «украинский комитет» рабочим союзом между ОУН-М и ОУН-Б. Эти две фракции не представляли собой гармоничной группы даже за проволокой, но они могли, по крайней мере, достичь соглашения в вопросе категорического отказа работать с Власовым.

Таким образом, в тот момент было два «украинских национальных комитета», соперничающие друг с другом. Пятьсот членов «цирка на колесах», к которому Власов обратится в Праге 14 ноября, включали в себя провласовскую украинскую организацию, среди которой были члены специально подобранного городского совета Киева, пережившие правление Эриха Коха. Но остатки дивизии СС «Галичина» и ее политические спонсоры не имели ничего общего с этими обрусевшими людьми. С помощью учреждений Фрица Арльта и Leitstelle Ukraine полковника Людвига Вольфа была создана сила, соперничающая с армией Власова. Эти люди довели галицийскую дивизию до штатной численности и начали создание еще одной дивизии СС, состоящей из восточных украинцев. С некоторыми трудностями отыскали бывшего украинского генерала польской армии. Гиммлер, настроенный Кальтенбруннером против Бергера, сделал вялую попытку в поддержку Власова, и в один момент в феврале 1945 г. он попробовал достичь компромисса, позволив этому новому генералу, Павлу Шандруку, руководить «галицийским национальным комитетом» и дивизией, в то время как Власов взял на себя руководство «восточным украинским комитетом» и дивизией. Однако Гитлер ничего этого не одобрил, и официальное признание было даровано только комитету Шандрука, который имел поддержку министерства Розенберга. Власов проиграл.

Влияния на проведение остполитики стали сейчас настолько взаимосвязанными и местническими, что не имело ни малейшего значения, будет ли украинцами командовать Павел Шандрук, который работал администратором кинотеатра в маленьком польском городке, или этим командиром станет Власов. И все-таки еще было время, когда немцы могли бы заполучить украинскую армию из нескольких дивизий, защищающих украинскую землю и покидающих ее.

В свете военной ситуации осенью 1944 г. предложенное провозглашение Власова как теневого главы антисталинского государства сегодня выглядит крайне смехотворным. И все-таки оно не казалось таким его сторонникам. Розенберг в особенности, чье министерство уже не несло ответственности ни за какие территории, чувствовал себя раненным глубже, чем если бы он потерял империю. На самом же деле Власову нечего было воровать у политического управления, чьи муравьиные «национальные комитеты» у деятельного фон Менде трудились против него до последнего, поддерживаемые Арльтом и его Leitstelle Ost. Для Розенберга же, однако, при его почти уникальной способности страдать, апогей наступил примерно через шесть дней после встречи Гиммлер — Власов, когда Ламмерс сообщил ему, что Гитлер слишком занят, чтобы принять его, и посоветовал «обратиться к рейхсфюреру СС» (то есть Гиммлеру). И в результате 12 октября после более чем трех лет существования восточного министерства Розенберг подал Гитлеру свое первое и единственное прошение об отставке. Оно было встроено в исключительно длинную докладную записку — этот часто цитируемый защитой Розенберга документ № 14.

В этом документе Розенберг считал, что в помпезном фарсе гиммлеровского признания Власова в качестве представителя всех народов России была какая-то реальность. Он осуждал это соглашение как возрождение великорусских амбиций, и он вложил в письмо детальнейшие протесты каждого национального комитета от Балтики до Туркестана. Единственным ответом, который Розенберг вообще получил, была телеграмма Ламмерса от 14 ноября, посланная в день Пражской конференции Власова. Отставка Розенберга не была ни принята, ни отклонена. Ему просто сказали, что Гитлер поручил Гиммлеру и Риббентропу вынести решение по делу Власова, к каждому из которых Розенбергу следует обратиться.

Розенберг, возможно, был бы счастливее, если бы смог увидеть встречу между Власовым и «великим повелителем» Главного управления имперской безопасности (РСХА) Эрнстом Кальтенбруннером. Было намерение примирить Власова с главой «грузинского национального комитета» Михаилом Хедия. При Гейдрихе политика РСХА была твердо сепаратистской, но теперь, когда Кальтенбруннер стал спонсором Власова, Хедия, бывший протеже Гейдриха, оказался в партере. Кальтенбруннер решил свести Хедия и Власова в каком-нибудь частном доме, потому что Власов отказывался входить в ненавистное здание, где находилось IV управление РСХА — гестапо. Кальтенбруннер привел с собой своих серых кардиналов — Шелленберга (начальник управления РСХА, внешняя СД. — Ред.) и Олендорфа (начальник III управления РСХА, внутренняя СД. — Ред.) с намерением припугнуть Хедия, но на этом неуклюжем совещании Власов отказался от присутствия людей, оказывающих какое-нибудь давление. Кальтенбруннер не стал звать начальника IV управления РСХА (гестапо) Мюллера, чтобы арестовать Хедия, потому что это было бы бесполезно. История завершила полный виток. Самая жуткая организация в Германии оказалась поставленной в самое затруднительное положение — «недочеловеком».

Вопреки желанию Кальтенбруннера, заседание большого «комитета за освобождение народов России» (КОНР) было проведено не в Потсдаме, а в Праге — в оккупированной славянской столице. Протектор Богемии (протектората Чехия и Моравия. — Ред.) Карл Герман Франк протестовал ввиду опасности этого символа вольнодумства, и мало кто сомневался, что Гиммлер и Кальтенбруннер разделяют опасения Франка. И все-таки Власову было позволено сделать по-своему как в отношении выбора места, так и содержания программы, которую нужно было объявить. Эта вседозволенность вызывала меньше удивления, если знать, чего это стоило на самом деле. Гитлер со времен своих политических заявлений 8 июня и 1 июля 1943 г. не изменил своего образа мыслей. В вещании на «другую сторону» все было разрешено, и все эти шутовские номера, которые будут исполнены в Испанском зале дворца Градчаны, были предназначены для советского потребления — прежде всего и вообще. Даже если бы в ноябре 1944 г. был хотя бы малейший шанс победы над Советским Союзом, Гитлеру КОНР не был бы нужен. Почему Гитлер настаивал бы на сохранении всей структуры бесполезного и дорогостоящего восточного министерства в целости и сохранности, если бы оно не было предназначено для восстановления германского гражданского управления на территориях, которые могли бы быть отвоеваны? Штрик-Штрикфельд, который отказался от повышения в звании из капитанов в полковники, потому что надо было вступить в СС, и который поэтому был вынужден расстаться с Власовым после двадцати семи месяцев привязанности, предупреждал Власова об истинной ситуации за два дня до Пражского совещания. Власов ответил, что теперь не может отступить и предать так много людей, которые возложили на него свои надежды. В свете истории для коллаборационистов «двенадцатого часа» было бы лучше, если бы Власов бросил их в ноябре 1944 г., а не в апреле 1945 г. Но кто может увидеть нынешние события такими, какими их увидит история в будущем?

Наилучшим свидетельством значительно замаскированной сути Пражского совещания и манифеста 14 ноября было отсутствие министров Гитлера. Поначалу Гиммлер намеревался пригласить статс-секретарей министерств пропаганды, внутренних дел и труда, а также представителей министерства иностранных дел и вермахта. И возможно, после беседы 16 сентября Власов рассчитывал на присутствие Гиммлера. Но Гиммлер удовлетворился поздравительной телеграммой, и был представлен только МИД. Были планы рассматривать КОНР как суверенное правительство, послав для участия статс-секретаря Риббентропа Штейнграхта фон Мойланда. Но от этого плана отказались, и МИД был представлен двумя второразрядными советниками, причем оба были специалистами по советскому коллаборационизму. Это были Вернер Лоренц, на самом деле служивший в СС, и бывший начальник управления по переселению, RUSHA, а также бывший советник при московском посольстве Германии Густав Хильгер, который посещал Власова в Виннице в августе 1942 г. Еще более заметным изменением стал отказ Кальтенбруннера разрешить делегатам от восточных рабочих и военнопленных путешествовать в ранге свободных людей. Согласно заявлению другого чиновника службы безопасности, Фридриха Бухардта, который был специалистом по закулисным сделкам, это была работа Розенберга. Фон дер Мильве из восточного министерства дошел до того, что заявил, что «Розенберг открыл Гитлеру глаза».

Следует отметить, что жалкий тон протестов Розенберга перед Ламмерсом и Гитлером был преувеличен. Гитлер его не увидит — не видел с ноября 1943 г., — но Розенберг знал, что если это дело довести до сведения Гитлера, то баланс колеблющегося мнения диктатора может быть нарушен в сторону сепаратизма, а не в сторону Власова. Кроме того, у Розенберга была поддержка Кестринга в вермахте, Тауберта в министерстве Геббельса, Бергера и Арльта в собственном учреждении Гиммлера. В этом жутком «Кремле на Принц-Альбрехт-штрассе» Кальтенбруннер уже не мог быть столь заносчив, и в октябре он нанес Розенбергу личный визит в его офис, переехавший в Михельсдорф. Кальтенбруннер выслушал многословные предупреждения Розенберга о возрождающемся русском империализме в высокомерном молчании. Но после встречи Розенберг получил наконец стимул на риск прямой атаки на Гиммлера. Он предложил послать меморандум Гитлеру с жалобой, что СС превысила свои инструкции. Гиммлер испугался и отменил первоначальные приглашения, в то время как Розенбергу, этому живому символу колониальной оккупации, было наконец разрешено послать представителя в Прагу в лице вездесущего Брайтигама.

Вступительное заседание КОНР 14 ноября 1944 г. было хорошо подготовлено. Специальный поезд доставил 500 делегатов из Берлина, из которых 49 были председателями комитетов, в то время как многие были восточными рабочими, которых гестапо вытащило из трудовых лагерей и снабдило комплектом одежды. Этим задавленным жизнью людям, у которых не было никаких гражданских прав, был навязан фиктивный комитет с председателями Горденко и Янушевской. Русские генералы-пропагандисты из Дабендорфа и Кибитцвега были здесь, конечно, представлены полностью, так же как и ведущие члены НТС — те же самые люди, которые совсем недавно мучились в Заксенхаузене по подозрению в переговорах с союзниками. Казаки были представлены генералами Балабиным и Туркулом, и были еще многочисленные комитеты от национальных меньшинств, которые выступали в пользу федерализма под началом Власова, включая, как предполагалось, калмыков. Но комитеты, выступавшие от Прибалтийских республик, Белоруссии, народов Кавказа, делегаций не прислали.

Как документ манифест КОНР интересен только как демонстрация немецкого камуфляжа. В нем приветствовалась германская военная помощь, и он обещал почетный мир с Германией, но в том, что касалось политики, не было никакого упоминания о чем-либо, что пахло бы Гитлером или национал-социализмом. И тем не менее этот документ надо было отправить Гитлеру. «Любопытная вещь, — говорил Шерлок Холмс, — это поведение собаки в ночное время». И Ватсон отвечал, что собака в ночное время ничего не делает. Если бы тут был хотя бы самый отдаленный шанс, что эта безобидная программа будет выполнена КОНР хотя бы на нескольких сотнях квадратных километров Советского Союза, то Гитлер аннулировал бы манифест. Но шансов на выполнение не было, и единственная цель в придании манифесту гласности была в том, чтобы убедить антикоммунистов мира, что Власов не действует по принуждению. По этой причине Власову было разрешено выдвигать идею правительства, которое в западных странах Гитлер осуждал бы как «декадентское, капиталистическое и порожденное средним классом». Гиммлер настоял на преамбуле, в которой содержалась атака на «державы империализма, возглавляемые плутократами (то есть финансовыми магнатами, в основном евреями) Англии и США». Это не изменило того факта, что власовские четырнадцать пунктов — снова символизм 1918 г. — были сознательной попыткой оформить свои демократические верительные грамоты для западных держав. И собака не залаяла.

После полудня во дворце Чернина был устроен прием в русском стиле. (Представитель фамилии хозяев дворца, граф Оттокар Чернин (1872–1932), австро-венгерский дипломат, в феврале 1916 — апреле 1918 г. был министром иностранных дел Австро-Венгрии. Был инициатором окончившихся неудачей сепаратных переговоров Австро-Венгрии с Антантой (вот почему так спешили Ленин и Троцкий с «пролетарской» революцией!). На переговорах с большевистским правительством в Брест-Литовске в 1917–1918 гг. возглавлял делегацию Австро-Венгрии. Оставил подробные и точные описания-характеристики большевистских переговорщиков — Иоффе и Бронштейна (Троцкого). — Ред.) Прием затянулся далеко за полночь. Хозяину этой «пляски смерти» Карлу Франку в будущем была суждена петля палача, как и его главному гостю. Но Власов на этот раз был лишен своей обычной мрачности. Он пообещал Херре, что в грядущие добрые времена тот станет военным атташе в Москве. И спел несколько казачьих песен с Эрнстом Кестрингом. В Берлине эта пантомима повторилась в форме собрания ошалевших восточных рабочих с выпученными глазами в украшенном флагами «Европа-Хаус», возле вокзала Анхальтер, к данному моменту уже разрушенного. Здесь можно было увидеть, как русские военнопленные свободно разгуливают, как и русские православные священники. На платформе Власов появился со своими генералами. Темой было обсуждение противоестественного союза Москвы с мировым капитализмом, который препятствовал естественному союзу России с Германией. Это было последним публичным появлением КОНР.

С этого момента ссоры Пражского комитета с различными сепаратистскими комитетами, его борьба за получение оружия, за осуществление контроля над своими войсками и, наконец, за крышу над собственной головой в быстро сокращающемся по площади рейхе стали незначительными нюансами войны, едва ли замеченными терроризируемым (прежде всего воздушными налетами союзников. — Ред.) немецким обществом. Нищета и трагизм были слишком тонко завуалированы в патриотических пикниках во дворце Градчаны. В реальном исходе — судьбе власовской армии — они не были вообще никак завуалированы.

За решение нерадостной задачи создания «Армии освобождения» сначала взялся генерал Эрнст Август Кестринг за неделю до конференции в Праге. 7 ноября он вызвал с Итальянского фронта Херре и поручил ему создание первой власовской дивизии в старом учебном лагере в Мюнзингене, западнее Ульма в Вюртемберге. Там Херре подготовил казармы для первых солдат-«добровольцев», которых должен был направить ему Гиммлер как командующий Резервной армией.

Гиммлер счел самым простым решением направить солдат войск СС. Выбор был невелик. Кроме растерзанной в боях 14-й пехотной дивизии СС «Галичина», которая в любом случае не приняла бы Власова, было всего два не рассредоточенных формирования войск СС из «добровольцев» из Советского Союза: так называемая дивизия и отдельная бригада. Первой из этих формирований была 30-я пехотная дивизия СС «Рутения» (она же «1-я белорусская»), которая была сформирована полковником Зиглингом из белорусских антипартизанских отрядов добровольцев. Второй имевшейся в наличии частью была не что иное, как личная армия Бронислава Каминского, бывшего «локотского царя», которая весной 1944 г. была включена в состав войск СС.

Худшего выбора было невозможно сделать. Послужной список и репутация обоих этих формирований были отвратительными. 3 августа в Познани сам Гиммлер перед совещанием гаулейтеров радовался тому, что люди и Каминского, и Зиглинга при разгроме группы армий «Центр» оказались в новой германской униформе, которую они похитили со складов. Что до людей Каминского, то в то время планировалось направить их воевать в Венгрию вместе со столь же шокирующим «независимым соединением» — германской бригадой, сформированной из преступников, под командованием Оскара Дирлевангера (зондеркоманда СС «Дирлевангер», карательное подразделение СС под командованием Оскара Дирлевангера, комплектовалась из заключенных немецких тюрем, концлагерей и военных тюрем СС, а также из т. н. «восточных добровольцев», в т. ч. и из числа бывших советских военнопленных. Изначально имела размер батальона, затем полка и, наконец, бригады. В конце войны на основе бригады была создана 36-я гренадерская дивизия СС «Дирлевангер» (Waffen-Grenadier-Division der SS). — Пер.) Две бригады были отозваны из Восточной Польши и сосредоточены в Нойхаммере в Силезии, но дорога в Венгрию была перекрыта в результате восстания, вспыхнувшего в Словакии. Гаулейтер Верхней Силезии Брехт отказался дополнительно обременять свою гражданскую систему продовольственного снабжения еще и удовлетворением аппетитов «унтерменшей», так что здесь, посреди тюлевых занавесок германского рейха, люди Каминского вернулись к своим старинным обычаям жизни на природе. Спешно и тайно Гитлер отправил бригады и Каминского, и Дирлевангера в Варшаву, где с 1 августа по 31 октября подавлением большого восстания руководил фон дем Бах-Зелевски — глава антипартизанских сил Гиммлера. Славянские наемники, известно, не были ни с кем столь безжалостны, как с другими славянами. Варшава стала падением Бронислава Каминского и концом его армии как автономной боевой единицы. Хотя и разрушенная и погруженная в ужас, Варшава все еще содержала богатства, неизвестные в брянских лесах, богатства, достаточные для того, чтобы сделать солдат Каминского полностью неуправляемыми.

Неправомерные действия частей СС, которые для германского командования не имели никакого значения во время восстания в Варшавском гетто в 1943 г., создавали неловкое положение, когда это происходило на глазах у солдат из боевых частей. Долгое время после того, как организованное сопротивление в Варшаве уже прекратилось, Каминский отказывался остановить мародерство, и, пользуясь покровительством Гиммлера, его люди могли без помех продолжать заниматься грабежами, насилиями и убийствами. Но случилось так, что в свое время генерал Бур, руководитель польского восстания, в бытность свою наездником дружил с жокеем Германом Фегелейном. Как адъютант Гиммлера, прикомандированный к ставке Гитлера, Фегелейн добавил веса на чашу, изменив общий баланс против Каминского.

Но Каминский скрылся от ареста и бежал в Карпаты, укрывшись среди прогермански настроенных партизан южнее Тарнува. Там его заманили в засаду и убили сотрудники полиции безопасности полковника Биркампа, бывшего «эксперта по детским домам» на «веселом Кавказе». В начале ноября «личная армия» Каминского была отправлена из Варшавы в Мюнзинген, не желая верить официальному сообщению об убийстве их главаря польскими партизанами, сражавшимися против немцев.

Командование 1-й власовской дивизией (она же 600-я пехотная дивизия вермахта) Гитлер поручил украинскому полковнику Сергею Буняченко, который так хорошо зарекомендовал себя в Нормандии.

Буняченко обладал одновременно хитроумием украинского крестьянина и безжалостностью казачьего атамана. Оба эти качества ему понадобились, поскольку поезда, прибывшие из Польши, исторгали из себя жуткое оборванное «войско» из вооруженных и безоружных людей в обмундировании всех видов, женщин, увешанных драгоценностями, офицеров, которых можно было отличить от солдат только по трем или четырем наручным часам. При прибытии в Мюнзинген Буняченко окинул их взглядом и уехал. По всей видимости, он перепоручил задачу майору Кейлингу, который действовал как заместитель Херре. Кейлинг командовал батареей русских добровольцев и был свидетелем отступления «личной армии» Каминского из Локоти в сентябре 1943 г., так что нельзя сказать, что он совсем уж был непривычен к такого рода вещам. Он старался как мог, но два дня спустя он был удивлен, когда Буняченко вернулся в Мюнзинген. Буняченко круто обошелся с «частной армией»: он уволил всех офицеров Каминского, а некоторых из них арестовал.

Ситуация стала менее безнадежной, но все еще оставалась очень тяжелой, когда с Пражской конференции в Мюнзинген приехал Херре. Лишенные всяких удобств из-за безразличного отношения германских военных и гражданских властей, солдаты Власова рыскали по сельской местности в поисках недозволенного спиртного и русских девушек из лагерей для восточных рабочих. Продолжал прибывать дополнительный личный состав, но не оружие, постельные принадлежности, топливо или продукты. Тем не менее к январю формирования Зиглинга и Каминского были увеличены посредством добавления некоторого числа военнопленных до 20 тыс. человек, требуемых для формирования дивизии. Теперь Херре мог проследовать в Хейберг и приступить к подготовке 2-й власовской дивизии, которой должен был командовать недавно произведенный в это звание генерал-майор Зверев. Также было предложено передислоцировать штаб генерала Власова из Далема в Хейберг — операция, которая заняла три недели. Семь генералов в Кибитцвеге, которые раньше с комфортом располагались в одной вилле, теперь обзавелись штабным персоналом численностью 700 человек. Это, конечно, было в традициях Второй мировой войны, которые соблюдались обеими сторонами и которые, в свою очередь, все еще не знали, что и они подчиняются законам Паркинсона.

В то же самое время было принято решение эвакуировать КОНР из Далема в Карлсбад (Карлови-Вари) вместе с несколькими коллаборационистскими правительствами в изгнании, которые загромоздили столь дефицитные в разрушенном Берлине помещения. Даже этот не имеющий значения акт не смог избежать нападок. В январе и феврале 1945 г. КОНР все еще мог вызывать раздражение и полемику, хотя конец рейха казался вопросом почти нескольких дней. Розенберг продолжал осуждать КОНР как «ядро нового русского империализма», в то время как Гиммлер суетился над включением армии КОНР в структуру войск СС вместе с его украинскими дивизиями. В конце концов было решено не присваивать двум власовским дивизиям эмблем и номеров СС просто потому, что даже до Гиммлера наконец дошло, что руны СС — это не те символы, которые могли бы привлечь русских рекрутов.

Тем не менее в качестве пустого пропагандистского жеста Гитлер разрешил объявить 28 января фальшивку, что солдаты Власова не являются частью вермахта, Верховным главнокомандующим которого был он сам, но находятся под управлением суверенного правительства КОНР. Если Гитлер действительно знал, что он разрешил это, он бы вернулся к своим собственным решениям июня и июля 1943 г., гласящим, что ни одному русскому генералу не должно быть дозволено использовать пропагандистскую машину для своей собственной выгоды. Приказ был вдвойне пагубным. Он избавлял германские службы от обязанности наблюдать за тем, чтобы власовские дивизии получили свою долю военного снаряжения, и он также избавлял совесть Буняченко от того, чтобы получать приказы от германских военачальников. Кажется весьма непохожим, что Гитлер хоть что-то знал об этом, если мы кратко проанализируем взгляды Гитлера именно в тот момент, когда Власов был объявлен независимым союзным командующим. Сохранился Lagebesprechung (стенограммы оперативных совещаний) за вечер 27 января 1945 г. на 63 печатных листах. Большая часть двухчасовой дискуссии относилась к призыву в армию уволенных германских офицеров и решения вспомогательных задач в последних отчаянных усилиях по обороне рейха. Нужно прочесть это, чтобы наглядно убедиться в недостатке ясности в этом бесконечном споре, в котором участвовал Гитлер с Герингом, Бургдорфом и Фегелейном. Власов прибыл в самом начале препирательств. Гитлер грубо заявил, что Власов — никто, и горько пожаловался на то, что солдаты Власова обмундированы как немцы. Немецкие генералы не понимали этих вещей. В то время как британцы обмундировали свои индийские войска, туземцев, «господин Сект» (Ханс фон Сект (1866–1936) — германский военачальник и политический деятель, в 1934–1935 гг. работал в Китае военным советником Чан Кайши. — Пер.) показал полное отсутствие чувства чести, продавая германские стальные шлемы китайцам. Но Гудериан хотел знать, следует ли доукомплектовать дивизию Буняченко, и Гитлер коротко согласился. Тогда Фегелейн вставил слово за своего шефа — Гиммлера, который хотел удержать обе дивизии Власова в составе СС, но Гитлер, казалось, исходил из того, что в этом нет необходимости, потому что, несмотря на сомнения Геринга, Власов не дезертирует. Не генерал, а солдаты будут дезертировать, потому что именно так случилось во Франции. Фегелейн заметил на это, что если они поступят так, то русские казнят их, и что у него есть достоверная информация, что Красная армия казнит даже русских рабочих (имеются в виду угнанные на работы в Германию — остарбайтеры). Подкрепленный этим аргументом, Геринг отозвал свои возражения, как будто бы это на самом деле имело хоть какое-то значение. Через шесть дней Власову было разрешено нанести визит «понизившемуся в цене» рейхсмаршалу в «Каринхалле» (резиденция Геринга, названная в честь его любимой первой жены — шведской аристократки Карин фон Фок (в первом замужестве фон Кантцов), умершей в 1931 г. — Ред.).

Позже тем же вечером Гитлер предпринял схожую атаку, на этот раз уже на казаков Паннвица, служивших в Югославии, но и Гудериан, и Йодль уверили его, что эти солдаты не носят немецкую форму. Они носили красные папахи и красные брюки с серебряными лампасами. Гитлер пришел в хорошее расположение духа и с удовольствием слушал, когда Бургдорф рассказывал ему, что Паннвиц инспектировал своих солдат, сам одетый в эту форму, держал перед собой саблю и «выглядел форменным безумцем». После этой короткой вспышки интереса к возвращению традиции одевать солдат в яркую форму разговор перешел к более грустной теме. Было неизвестно, настигла ли Красная армия в Млаве семьи казаков. На самом деле они были в Толмеццо, в итальянских Доломитовых Альпах. Неосведомленность относительно «добровольцев» сохранялась до конца; в конце концов, из протоколов всех совещаний ставки Гитлера за март 1945 г. видно, что фюреру было неизвестно о существовании какой-либо украинской дивизии СС.

В феврале 1945 г. пять власовских командиров были произведены в звание генерал-майоров германской армии и была сформирована 2-я дивизия КОНР, она же 650-я пехотная дивизия вермахта, в Хейберге. 2-я дивизия была сформирована большей частью из подразделений добровольцев, которые были возвращены из Норвегии, а также из вновь освобожденных военнопленных. Но предложение сформировать еще три дивизии КОНР из казаков Паннвица и из других русских и казачьих частей в Австрии и Словении положили в долгий ящик, согласно всегдашним желаниям Гиммлера. В этот момент число солдат в формированиях Власова составляло менее 50 тыс. человек. Выше это число никогда не поднималось, хотя были и 800 тыс. дезертиров в немецкой униформе, в то время как военнопленных и восточных рабочих, годных по состоянию здоровья для службы, в Германии должно было быть более 2 млн. Среди послевоенных немецких писателей наблюдается тенденция винить в этом провале только безразличие и беспорядок, установившиеся в нацистском государстве ввиду близящегося поражения. Но самой главной среди всех причин неудачи была неправота самого дела. Пропагандисты из Дабендорфа («Восточный отдел пропаганды особого назначения», созданный в феврале 1943 г. в Дабендорфе под Берлином, занимался разработкой теоретических основ «освободительного движения» и подготовкой кадров «РОА». — Пер.) толпами наводнили лагеря военнопленных, но без всякого успеха. Власовские генералы наносили широко освещаемые прессой визиты, но сейчас, когда уже была известна политика западных союзников, результат был ничтожен. Хотя и жестокая, и лишенная воображения, но западная политика срывала дивиденды. Если она отпугивала русских от дезертирства на Запад, она также останавливала их и от того, чтобы брать в руки оружие на стороне немцев.

Как командующий Резервной армией, Гиммлер был сменен Готтлобом Бергером, который оставался настроенным враждебно ко всем политическим амбициям Власова. Все же, как человек СС, он должен был найти средство поправить положение с привлечением добровольцев из числа русских пленных. Он писал в конце января, что подрывные элементы среди заключенных, противодействующие набору в части Власова, должны передаваться в СД. Другими словами, первоначальный «приказ о комиссарах» 1941 г., который никогда не отменялся, должен был быть снова введен в практику. Но условия, создавшие эпоху террора в русских лагерях в 1941 году, уже не могли быть вновь воспроизведены. Пленный британский офицер, который имел исключительные возможности для наблюдений в Stalag IV B в Мюльберге (от нем. Stammlager, один из самых больших лагерей для военнопленных во Второй мировой войне. — Пер.), писал следующее: «Немцы всегда организовывали наблюдение за всеми развлечениями военнопленных силами своих людей, и в случае таких представлений для русских там всегда присутствовал власовский капитан с сержантом. С восхитительным чувством юмора русские пленные отказывались усаживать их в зале и сделали сбоку от сцены маленькую ложу из фанеры, окрашенную в малиновый цвет „под бархат“. Двое людей Власова обычно заходили в барак одновременно и стыдливо крадучись, и с видом жалкого самодовольства и садились в „ложу“. Мой друг объяснил мне, что в диалог на сцене вплетено много двусмысленностей, намеков на некие двуликие создания из мифологии, определенных людей, которым дали поиграть с веревкой, на которой они в конце концов и повесятся, и так далее. Люди Власова принимали все это с каменными лицами, иногда прикрывая свое смущение, когда „шпильки“ становились слишком очевидными, тем, что прикуривали сигареты, после чего какой-нибудь комический персонаж на сцене подходил к ложе и принюхивался к дыму с видом „малыша Бисто“». («М а л ы ш и Б и с т о» — «Bis-to kids» — персонажи комиксов, рекламирующих продукцию британской компании Bisto (большей частью соусы) — мальчик и девочка в рваной одежде, принюхивающиеся к доносящемуся запаху еды. — Пер.)

Но майор Кейлинг сообщал из Мюнзингена, что люди Буняченко, которые слушали радиостанции всего мира, вновь обратили свои надежды к Западу. Для них было загадкой, почему британцы и американцы не бомбят район их обучения. Один из офицеров Буняченко разговаривал на железнодорожном вокзале в Берлине с пленным британским летчиком. Из этого «берлицевского разговора» (Б е р л и ц — основатель метода обучения иностранным языкам, одним из основных принципов которого была первоочередность обучения устной речи по сравнению с навыками чтения и письма. — Пер.) он заключил, что передача пленных добровольцев из Советского Союза — только временная уступка Сталину, которая прекратит свое действие с окончанием войны. Тогда уже западным союзникам понадобятся добровольцы для борьбы против большевизма.

В конце января (31 января — 3 февраля. — Ред.) русские форсировали Одер у Кюстрина, в шестидесяти с небольшим километрах от Берлина. Кестринг был убежден, что только успешные действия на фронте побудят командование экипировать две дивизии КОНР. Армия Власова должна «заслужить свои шпоры» (по аналогии с вручением шпор вновь посвященным рыцарям. — Пер.) или быть преданной забвению. 7 февраля Херре было приказано подготовить к отправке на фронт к Одеру несколько рот истребителей танков. Буняченко изо всех сил сопротивлялся этому, и люди были выделены из независимого батальона «добровольцев», расквартированного в Штеттине. Довольно неожиданно Гиммлер, как командующий группой армий «Висла», телеграфировал Власову, что бой увенчался большим успехом, и позднее рассказал Херре, что «солдаты Красной армии фактически переходили на сторону этого подразделения» — доказательство того, что русские все еще могут низвергнуть Сталина. (Вожди Третьего рейха перед концом потеряли чувство реальности. — Ред.) Руководил подразделением личный адъютант Власова полковник Сахаров, который присутствовал при встрече Власова и Гиммлера.

Благоволящий теперь, хотя и неверующий, Эрнст Кестринг решил, что для Власова настало время посетить своих солдат, и с определенной помпезностью он 15 февраля привез Власова в Мюнзинген. Здесь под снегопадом Власов инспектировал 1-ю дивизию КОНР и наблюдал дисциплинированное прохождение парадным маршем строя солдат, очищенного как от лагерных прихлебателей, так и от офицеров, красовавшихся тремя или четырьмя наручными часами. Но с течением времени, которое Власов провел в Мюнзингене и Хейберге, он становился все более мрачным, все более сознающим реальную ситуацию. Херре ободрял Власова поверить в то, что, создавая армию КОНР, он может создать силу, с которой придется идти на сделку западным союзникам. Херре указывал, что успешные действия даже на рухнувшем фронте могут убедить союзников, что «свободные русские» — это сила, которую следует принимать в расчет. Таков был призрачный мир, существовавший отдельно от реальности, в котором германский остполитик (восточный политик) жил с 1941 по 1945 г.

Решительно настроенный вывести солдат Власова на первые полосы газет, Херре получил аудиенцию у Гиммлера 23 февраля в его штаб-квартире в лесу у Пренцлау. В это время гиммлеровская группа армий «Висла» была расположена тонким заслоном от Одера к югу от Штеттина до окрестностей Данцига, с растянутым до нелепости флангом, который просто растаял бы, измени русские направление главного удара (он и растаял в ходе Восточно-Померанской операции Красной армии 10 февраля — 4 апреля 1945 г., которая ликвидировала угрозу флангового удара немцев с севера по советским войскам, готовившим Берлинскую операцию. — Ред.), но который Гитлер требовал удерживать, потому что адмиралу Редеру были нужны базы подводных лодок на Балтике. Гиммлер только что предпринял так называемое «наступление на Арнсвальде», которое жалким образом сошло на нет (16 февраля немцы силами шести дивизий нанесли контрудар южнее Штаргарда и продвинулись на 8–12 км, овладев городами Пиритц (Пыжице), и Бан (Банг). Подтянув силы, Красная армия 24 февраля снова перешла в наступление, разгромив врага. — Ред.). Гиммлер был перепуган до смерти, но скрывал это за показной бравадой, и 19 февраля он уже начал свой знаменитый диалог со шведским графом Бернадоттом. Гиммлер собирался лечь спать и не хотел ни слышать о «добровольцах», ни выслушивать безумные идеи этого полковника-«русофила». В течение последних нескольких дней Герман Фегелейн, адъютант Гиммлера в ставке Гитлера, сообщал ему, что «добровольцы» Власова дезертируют при каждой возможности и что они категорически отказались воевать на Восточном фронте.

Гиммлер равнодушно согласился с тем, что подразделению из дивизии Власова следует предоставить справедливый шанс зарекомендовать себя на фронте, а не быть брошенным, чтобы попасть в руки Красной армии в какой-нибудь непригодной для обороны крепости, которую невозможно удержать. Он тупо слушал доклад Херре о несбывшихся надеждах и неуспокоенных страхах, но, когда Херре заговорил о том, что власовская армия могла бы стать козырной картой, если бы только Германия смогла продержаться до момента, когда между западными союзниками и Россией появится брешь, Гиммлер ответил с большим здравомыслием, нежели обычно ему приписывали: «Это cura posteriora» (дело будущего, будущие заботы — лат.).

Тем не менее было примечательно то, что, пока Гитлер хвастался заключенными, глухими и немыми, стариками и школьниками, поставленными в строй (фольксштурма. — Ред.) «импровизаторами», такими как его старые, выжившие из ума вожди СА Петерсдорф и фон Пфеффер (Ф р а н ц ф о н П ф е ф ф е р ф о н С а л о м о н — верховный фюрер гитлеровских штурмовых отрядов СА до 1926 г.; с 5 декабря 1926 г. также верховный фюрер молодежной организации НСДАП гитлерюгенд), Гиммлер должен был проявлять такое безразличие к армии Власова. Как обычно, закулисные политики играли свою роль. В этот момент Власову оказывали знаки внимания высшие персоны партии. Его принимали Геринг, Риббентроп и Геббельс. Но Гиммлер даже не увиделся с Власовым повторно, потому что боялся слишком открыто показывать свой интерес. Все считали, что звезда Гиммлера на закате и что Борман обеспечил себе назначение на должность командующего группой армий, чтобы уничтожить его. Борман, личный секретарь, был теперь наиболее могущественным человеком в Германии и одним из наиболее упертых. Похоже, у него не было никакого реального плана действий, кроме как держать умирающего фюрера в абсолютной изоляции от рассыпающейся нации. И он был все еще тем же Борманом, который был потрясен большим количеством здоровых детей на Украине. Чтобы контролировать плетущих интриги остполитиков, Борман прикомандировал к КОНР мрачную фигуру — Пауля Даргеля, бывшего заместителя Эриха Коха. Скорее страх перед этим «сторожевым псом», а не проделки Розенберга и комитетов сепаратистов заставил фанфары Пражской конференции умолкнуть. Но все же правительство КОНР было организовано на бывшей (была и есть. — Ред.) славянской земле, даже если гаулейтер Конрад Генлейн и пытался выселить его из отеля «Ричмонд» в Карлсбаде. Любые дальнейшие шаги в сторону панславизма порицались самим Гиммлером. Например, в феврале 1945 г. должна была состояться конференция в Братиславе. В этом прифронтовом городе должны были встретиться представители всех союзных (Гитлеру. — Ред.) славянских правительств, Хорватии, Сербии, Словакии и КОНР.

Легко понять, почему такие упрямцы, как Борман, боялись такой конференции. Они опасались, что добровольцы дезертируют от них, чтобы создать «третью силу» среди славян на юге. Такая «третья сила» была бы смехотворна в Германии, где восточные и западные армии двигались с таким стремительным натиском, что у них не было времени на раздоры. На Балканах дело обстояло по-другому. От Карпат до Адриатики союзные правительства Тисо (в Словакии), Салаши (в Венгрии), Недича (в марионеточном обрубке, оставшемся от Сербии) и Павелича (в Хорватии) были только прогерманскими, потому что они были антисоветскими. Если бы для 800 тыс. русских, которые не могли вернуться домой, было возможным соединиться с этими элементами, это добавило бы проблем Красной армии. Чтобы умиротворить Балканы, ей потребовалось бы столько же времени, сколько ушло на очистку Украины и Галиции от банд ОУН. Лишь немногим слабее стояла эта проблема на западе Балканского полуострова, хотя много месяцев после войны в горах к востоку от Триеста рыскали казаки и бывшие члены «туркестанских» подразделений СС (вероятно, имеется в виду дивизия СС «Новый Туркестан», сформированная в январе 1944 г. — Пер.) вместе с уцелевшими сербскими «четниками» Михайловича и «усташами» Павелича.

То, что Власов был не способен извлечь выгоду из этой ситуации, было большей частью результатом его собственного фатализма и инерции, но это также могло быть результатом подозрений Гиммлера, который до самого последнего момента держал две власовские дивизии в Германии. В Словении и Хорватии фон Паннвиц хотел перейти со своим армейским казачьим корпусом под командование Власова. Если бы Власов прибыл на Балканский фронт лично, казаки провозгласили бы его своим вождем. Его признавали даже такие казачьи сепаратисты, как атаман Доманов, который набирал добровольцев в 1942 г. на Дону. Примирение было результатом трудов эсэсовца Одило Глобочника, высшего руководителя СС и полиции в Далмации и Триесте (О д и л о Л о т а р и о Г л о б о ч н и к (1904–1945) — государственный и политический деятель нацистской Германии австрийского происхождения (со словенскими корнями), группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции. — Пер.). Используя несколько казачьих подразделений в антипартизанских операциях, Глобочник ушел вместе с ними после войны в горы. 31 мая 1945 г. он был схвачен англичанами в Каринтии (Австрия). Глобочник, палач двух миллионов польских евреев, сделал выбор в пользу цианида. Но в СС этот род деятельности не так уж редко сочетался с либеральной «восточной политикой».

Когда Буняченко наконец получил в начале марта 1945 г. приказ выступать на фронт к Одеру, он, может быть, планировал это выступление на юг как меру спасения, но при этом не получал никаких указаний от Власова, занятого еще одной бесполезной сессией КОНР в Карлсбаде (Карлови-Вари). 27 февраля на одной из встреч казачий офицер объявил, что на сторону корпуса Паннвица на западе Балканского полуострова перебежали 803 казака из Красной армии, прилетев в угнанных транспортных самолетах. История вряд ли могла быть правдивой, и если она имела целью увлечь Власова на юг, то своей цели она не достигла. Власов был переполнен радостью от успехов его солдат на Восточном фронте (не имевшее значения локальное боестолкновение. — Ред.). В явном противоречии была мрачная речь бывшего бургомистра Киева, подчиненного Эриха Коха, бывшего священника Леонтия Форостовского, который сейчас проживает в Южной Америке в качестве беженца (умер в 1974 г. в США. — Ред.). Даже этот коллаборационист из коллаборационистов, не колеблясь, заявил немцам, что они предали дело борьбы со сталинизмом и что пробил двенадцатый час.

Буняченко отказался выступать без разрешения своего собственного командующего, так что Власову пришлось лично подтвердить приказы Гиммлера, прежде чем первая дивизия начала свой громыхающий марш без использования железнодорожного транспорта или автомобилей через Вюртемберг и Баварию. Две недели колонны тащились вперед, часто встречая на пути беглецов из числа восточных рабочих или узников лагерей для военнопленных. Германским руководителям трудовых лагерей для того, чтобы предотвратить дальнейшее дезертирство, пришлось вновь натянуть колючую проволоку и прекратить действие немногих послаблений, которые были разрешены ранее. Восточные рабочие рассказывали добровольцам свои истории о постоянном угнетении, и мораль последних от этого не улучшалась. Около 18 тыс. раздраженных и недисциплинированных людей брели, сутулясь, сквозь сердце преуспевающей, неразоренной сельской Германии. Гаулейтеры, крейслейтеры и весь аппарат партийных властей взволновался, протестуя против этой страшной угрозы. Наконец, марш остановился в районе Нюрнберга, и была предпринята попытка получить железнодорожный транспорт для проезда через Богемию (Чехию). Только к 26 марта дивизия собралась в учебном центре Либерозе, севернее Котбуса, рядом с линией фронта у Одера.

Группой армий «Висла» командовал преемник Гиммлера, Готхард Хайнрици. Он ни в коем случае не был нацистским генералом, и его деловой образ мыслей и отсутствие симпатии к менталитету Goetterdaemmerung («Сумерки богов» — принятое в основном в немецкой историографии название периода агонии Третьего рейха конца апреля 1945 г., когда нацистское руководство последнего оказалось в бункере рейхсканцелярии в Берлине. Термин происходит от названия финала оперы Рихарда Вагнера «Кольцо нибелунгов», одной из любимых Гитлером, и часто применяется в переносном смысле. — Пер.) Гитлера и Геббельса спасли, возможно, десятки тысяч жизней в последние дни Гитлера. Хайнрици был последним человеком, который поверил бы в такую чушь, как русские, сражающиеся против Сталина в 1945 г. Он скептически слушал майора Швеннингера, начальника штаба 1-й дивизии Власова. Затем грубо сказал, что Гиммлер, который послал дивизию к Одеру, должен сам определиться, что с ней делать дальше. Итак, Швеннингер должен был разыскать Гиммлера, который, как говорили, находился в Берлине, но на самом деле был в госпитале «Хоенлихен». Гиммлер бы не принял его, но у Готтлоба Бергера, который крутился вокруг госпиталя, как верный спаниель, был один полезный контакт на фронте у Одера. Это был генерал-майор (в российских источниках — полковник. — Пер.) Хольц, начальник штаба 9-й армии генерала Буссе.

В конце марта два полка, сформированные из кадетов офицерских училищ, потерпели неудачу в попытке отбить плацдарм русских в Эрленхофе, южнее Франкфурта-на-Одере. В результате этот плацдарм был усилен новыми укреплениями, и было ясно, что русские используют его как плацдарм для большого наступления. И Хольц, и Буссе готовились использовать солдат Власова, но Буняченко было нелегко убедить предпринять новую атаку. Он считал, что его люди будут просто принесены в жертву в бесполезной бойне. Буссе потратил много времени, договариваясь с бывшим врагом. Буняченко требовал полномасштабной артиллерийской подготовки и сопровождения. С совершенно зверским выражением на пьяном лице и позабыв о тщательно отработанной восточной методе изображать непонимание, он показал необычайную хваткость в оценке тактической ситуации. Но в конце концов Буняченко согласился предпринять атаку 13 апреля после лишь кратковременной артподготовки.

Власов появился в Либерозе 11 апреля. Он скрывал захлестывающий его пессимизм и напутствовал свои части, одну за другой, со всем красноречием, которое только мог в себе отыскать. Даже Хайнрици был завоеван им в достаточной степени, чтобы принять Власова за столом. Но атака на Эрленхоф стала боем, напомнившим самые неудачно спланированные сражения Первой мировой войны. Без соответствующей артиллерийской подготовки и без поддержки бомбардировщиков пехота была послана на поврежденную линию колючей проволоки. Не имея у себя за спиной абсолютно никаких резервов, люди беспорядочно отступили, оставив сотни убитых, и через четыре часа Буняченко дал команду прекратить атаку.

Той же ночью Швеннингер, вернувшийся из поездки в Цоссен к Кестрингу, нашел Буняченко ведущим своих людей назад в учебный центр в Либерозе. Буняченко решил двигаться на юг, оставив между своей дивизией и Красной армией горы, чтобы выиграть время в каком-нибудь прифронтовом районе, которому непосредственно еще ничего не угрожало. Так начался более чем трехсоткилометровый марш из Либерозе до Праги, в ходе которого Красная армия была на расстоянии от 30 до 100 км от его маршрута, а германское Верховное командование висело у него на хвосте.

Сначала трудностей не было. Хайнрици был рад от него избавиться, а Йодль разрешил перевод дивизии на фронт в Чехословакию. Но при выходе из района сосредоточения группы армий «Висла» Буняченко было приказано оставить его артиллерию. Последовал долгий спор, в ходе которого Буняченко требовал свою артиллерию так же твердо, как знаменитые «десять тысяч» требовали свой завтрак после битвы при Кунаксе близ Вавилона в Месопотамии в 401 г. до н. э. (Битва при Кунаксе — кульминационный момент восстания Кира-младшего против своего брата Артаксеркса II (оба — сыновья Дария II). На стороне Кира в составе его малоазийского войска в битве участвовали и 13 тыс. греческих наемников. После проигранной Киром битвы (где он был убит) уцелевшие 10 тыс. греков, отбив атаки противника, оказались в центре незнакомой и враждебной страны. Пять командиров греков опрометчиво приняли приглашение на переговоры и пир, где были вероломно убиты. Но греки выбрали новых командиров (в их числе будущий историк Ксенофонт). С боями они отступили на север, к Черному морю, и возвратились в Грецию. Всего за 1 год и 3 месяца отряд греков с боями прошел около 4 тыс. км. — Ред.) Чтобы избавиться от этого «источника неприятностей», Буссе отпустил Буняченко с артиллерией.

Но теперь Швеннингер столкнулся с новой проблемой. Буняченко получил приказ передать своих людей в качестве резерва в распоряжение командира 275-й пехотной дивизии, что было возвратом в презренный статус Hiwi.

Дивизия входила в группу армий «Центр» фельдмаршала Шернера, самого непопулярного германского военачальника. Буняченко подчинялся Йодлю, но не Шернеру. Сильно обеспокоенный Швеннингер отправился в штаб 5-го корпуса, чтобы объяснить ситуацию Шернеру, который должен был туда прибыть. Шернер, имевший прозвища Bloodhound (ищейка — порода собак, также кровожадный человек. — Пер.) и «Сила через страх», был жуткой личностью. Как многие люди питают веру в эффективность лекарств, так Шернер верил в расстрелы офицеров. Даже и в 1958 г. все еще предпринимались попытки привлечь его к ответственности за некоторые казни по его произволу, и в настоящее время (1958 г. — Ред.) он отбывает небольшой срок тюремного заключения.

Шернер оправдал свою репутацию. Он сказал Швеннингеру, что 17 тыс. человек Буняченко будут расстреляны из пулеметов с воздуха эскадрильей истребителей, если они откажутся выдать на расстрел своего генерала. Но на дворе было 14 апреля 1945 г. У фельдмаршала Шернера, который ехал в Берлин в последний раз посетить Гитлера в его бункере в рейхсканцелярии, не было под рукой эскадрильи истребителей. (Даже к началу проведения Пражской операции Красной армией (6–11 мая 1945 г.) у Шернера имелось, помимо свыше 900 тыс. солдат, 9700 орудий и 1900 танков и штурмовых орудий, также и 1000 самолетов. — Ред.)

В качестве ответа — сразу напомнившего о все тех же «десяти тысячах» — Буняченко организовал для своей дивизии опорный пункт, защищенный танками, артиллерией и средствами противовоздушной обороны: всем, что с такой неохотой было выдано с немецких артиллерийских складов. Но эта демонстрация была напрасной. Красная армия прорвала фронт Шернера между Мускау и Губеном. Берлин был под угрозой с севера, востока и юга, и никого уже не волновал мятеж русского коллаборациониста.

16 апреля дивизии Буняченко пришел приказ отступить к городу Хойерсверда (город в Саксонии, около 50 км к северо-востоку от Дрездена. — Пер.), то есть примерно на 30 км к югу, в сторону Судет. Это Буняченко устраивало. Следующий приказ — отступить к Радебергу близ Дрездена — был выполнен, так как это был шаг все еще в нужном направлении. Но когда дело дошло до погрузки в поезда для отправки в неизвестный пункт назначения в Богемии (Чехии), Буняченко снова восстал. Этот приказ на погрузку возбудил в нем подозрения. Зачем это нужно Шернеру, когда Красная армия уже всего в 30–40 км от Радеберга? Буняченко продолжил марш мимо Дрездена, примерно в 30 км к юго-востоку, к фантастическим скалам Бад-Шандау в Саксонской Швейцарии. Здесь он получил приказ явиться к Шернеру, последнее месторасположение штаба которого было совсем близко, но в полдень 24 апреля он отправил к Шернеру офицера штаба с объяснениями, что он не может двигаться из-за автомобильной аварии. Тем временем Буняченко вел своих людей маршем на юг через чешскую границу и разместил их на горе к западу от Дечина.

Наконец, 27 апреля, через два дня после того, как американцы и русские встретились в Торгау, и за три дня до самоубийства Гитлера, «Магомет решил пойти к горе». Командующий миллионом человек объявил, что лично прилетит на «Физелер-Шторьхе» в Хоен-Шнейбург, чтобы встретиться с «унтерменшем». Но в последний момент Шернер изменил свои планы. Почетный караул и военный оркестр выстроились только для того, чтобы приветствовать начальника штаба Шернера генерал-майора фон Натцмера. Буняченко, драматично обмотанный бинтами, согласился погрузить своих людей в вагоны для отправки в Брно, к северу от Вены. Как только Натцмер отбыл, Буняченко отменил приказы. Он понимал, что Шернер хочет отправить дивизию туда, где ее можно снова оснастить новым вооружением для отправки на фронт. Поэтому марш на юг продолжался. Днем 29 апреля штаб-квартира Буняченко находилась в Козоеде, всего в 50 км от Праги. На этот раз Шернер на самом деле посетил неуловимого «недочеловека», рядом с Лобковицем, полем одного из сражений Фридриха II Великого. Это был спектакль показного гостеприимства и сердечности. Буняченко сменил грязную белую рубашку с короткими рукавами на свою лучшую парадную форму. «Ищейка» приближался, размахивая бутылкой водки и коробкой сигар, но Буняченко не мог удержаться и не напомнить Шернеру, что прошла всего пара недель с тех пор, как фельдмаршал «обращался со мной совсем по-другому». Скрепление отношений заново проходило нелегко. Шернер повторял снова и снова: «Вы поведете вашу дивизию в бой или нет?» — «Разумеется», — ответил Буняченко, не связывая себя точным ответом — где и когда. Наконец Шернер отбыл, питая слабую надежду, что Буняченко все же приведет своих людей в Брно собственным маршрутом. Несмотря на всю эту помпу, это не могло иметь для Шернера такого уж большого значения. Шесть дней спустя он бежал к американцам, оставив свою группу армий «Центр» спасаться от русских, как ей самой заблагорассудится. (Шернер был взят в плен американцами 15 мая, но выдан советской стороне. Группировка Шернера была почти полностью (860 тыс.) пленена Красной армией. — Ред.)

Два дня спустя после визита Шернера в штаб Буняченко прибыл Власов. К этому моменту прошло уже несколько дней, как дивизия потихоньку избавилась от немногих прикомандированных к ней немцев, в то время как Буняченко принимал сотрудников чешской жандармерии и нескольких таинственных гражданских. Теперь он раскрыл свой план Власову. Уже было слишком поздно думать о воссоединении с казаками и славянскими коллаборационистами в Словении и Хорватии. Там уже был хозяином Тито, в то время как Павелич, Недич и Михайлович оставались только теневыми правителями. Но здесь, на месте, все еще оставалась возможность стать «третьей силой». В Ялте не было принято решение об остановке американского наступления на чешской границе. Теперь уже известно, что Сталин настоял на этом только 4 мая, когда Эйзенхауэр проинформировал Москву, что его солдаты готовы занять позиции в Чехии на всем протяжении Эльбы и Влтавы.

Таким образом, русские «добровольцы» были не одиноки в вере, что Чехия должна стать американской оккупационной зоной. Конечно, были чешские коммунисты, которые собирались отдать страну Красной армии, но если бы «добровольцы» поддержали легитимистскую фракцию Бенеша и Масарика и приветствовали бы приход американцев, они должны были бы получить признание (до определенной степени). Буняченко верил, что в течение недели он смог бы избавиться от всех коммунистов и немцев в Чехии, если бы ему оказала помощь 2-я власовская дивизия под командованием Зверева, которая, однако, находилась в Линце, в 200 км южнее Праги.

В этот момент поступило известие о смерти Гитлера. Для Власова эта новость не усиливала аргументы Буняченко. Он уже слышал новости и считал, что дезертировать от немцев в этот момент означало показать миру, что добровольцы являются обычными авантюристами, предавшими обе стороны и не заслуживающими милосердия, — трактовка, которую подтвердили последовавшие события. Тем не менее Власов не запретил Буняченко его предприятия. Он просто объявил, что не будет ему препятствовать.

Власов уже не раздумывал над возможностью добиться милосердия со стороны западных союзников. Он уже сделал попытку в этом направлении, и она была безуспешна. Наша история возвращается к 19 апреля, когда учебные лагеря Хейберг и Мюнзинген должны были экстренно эвакуироваться перед лицом наступающих американцев. 2-я власовская дивизия, насчитывавшая вместе со штабом Власова, резервом и учебным персоналом около 22 тыс. человек, была вынуждена отправиться в сторону Восточного фронта. Без тяжелого вооружения и средств противовоздушной обороны, имея всего лишь винтовки и другое легкое оружие, это крупное соединение направилось по дороге на Фюрстенфельдбрукк, чтобы погрузиться в эшелоны и отправиться в Линц. Ожидалось, что в Линце группой армий «Юг» генерала Рендулича ей будет выдано кое-какое вооружение.

Марш был направлен не в сторону лояльных Власову казаков или дружески настроенных славянских коллаборационистов, но у Власова в запасе оставалась одна уловка — обращение к американским генералам Патчу и Паттону, чьи танковые колонны двигались через Южную Германию почти по пятам за ним самим. В 160 км на юго-восток от Мюнзингена на австрийской границе находится альпийская деревня Зигим-Алльгой. Здесь в богатстве и спокойствии в своем поместье Хедвигсхоф, среди разломов и трещин разрушавшегося рейха, жил Эрих Двингер, попавший в опалу у Гиммлера после выхода его статьи Wille und Macht («Жажда и власть») в 1943 г. Власов слышал, что его старый наставник Штрик-Штрикфельд, сейчас не занятый делами, остановился у Двингера. 24 апреля, через пять дней после того, как 2-я дивизия покинула Мюнзинген, Власов вместе со своими генералами появился в Хедвигсхофе.

Кроме плана относительно «третьей силы» и остановки или в Словении, или в Чехии, в доме Двингера обсуждались два новых проекта. Автором первого был сам Двингер. В 30 км от Хедвигсхофа, рядом с городом Фюссен (город на юге Баварии, Восточный Алльгой. — Пер.), находился лагерь для интернированных, в котором содержались видные иностранцы, среди которых был Пьер Лаваль. Двингер предложил отрядом добровольцев освободить лагерь и забрать с собой видных заключенных. Части добровольцев прекратили бы тогда движение на Линц и повернули на юг, в Тироль, где на легко защищаемой позиции они могли бы использовать своих заложников в торге с западными союзниками. Власов резко отверг этот план, хотя Двингер объявил, что он готов освободить Фюссен лично с помощью одного грузовика с русскими, обещанного ему Трухиным. Двингер рассказывает, что на следующий день, когда СС уловила суть передвижений Власова, Трухин отказался от этого проекта как слишком опасного.

Странно, но именно глава РСХА Эрнст Кальтенбруннер, который так пристально следил за Власовым, и претворил в жизнь этот план. Через несколько дней он забрал видных пленников, которые были эвакуированы на юг из различных концентрационных лагерей, и двинулся в Тироль с намерением поторговаться и выкупить их жизнью свою собственную. Готтлоб Бергер, однако, освободил пленников без всяких условий — поступок, который спас его от виселицы, ставшей участью Кальтенбруннера.

Второе предложение поступило от генерал-майора Ашенбреннера, офицера люфтваффе, который был прикомандирован к Власову Герингом. Ашенбреннер предложил послать Штрик-Штрикфельда, талантливого лингвиста, в штаб ближайшего американского генерала вместе с бывшим заместителем Власова, генерал-майором Малышкиным. Они должны были предложить капитуляцию частей Власова взамен на гарантии того, что их не выдадут России. Но то, что случилось далее, имело все горестные свойства очевидного и неизбежного. В то время как 2-я власовская дивизия и несколько других власовских частей продолжали марш на восток, Штрик-Штрикфельд и Малышкин поехали на северо-запад и через несколько часов сдались американскому подразделению. Их доставили к генералу Патчу, командующему 7-й армией. Патч был готов принять капитуляцию добровольцев, но не мог предложить никаких условий. Они должны были быть одобрены Эйзенхауэром, а может быть, даже Белым домом. Штрик-Штрикфельду и Малышкину сообщили, что они могут доставить это сообщение обратно, но с помощью различных хитростей нижестоящие офицеры затягивали их отъезд, пока наконец им не сообщили, что они больше не парламентеры, но пленные. Для Малышкина это означало выдачу и виселицу. Для Штрик-Штрикфельда — самое горькое разочарование во всем.

Прошло пять или шесть дней, Власов достиг Линца, но никакого ответа до сих пор не поступало. Тем временем Ашенбреннер попытался отправить другого агента, не кого иного, как Теодора Оберлендера, к командующему 3-й американской армией генералу Паттону. Паттон, который мягче относился к коллаборационистам, сотрудничавшим с нацистами, разрешил Оберлендеру вернуться с сообщением, что вопрос с Власовым он будет решать лично. Было нелегко передать эту новость Власову, сохранив это в тайне. Проведя два дня с женой в деревне Рейт-им-Винкель на австрийской границе (с немецкой стороны), Власов 29 апреля прибыл в Линц. Даже тогда, чтобы скрыться из поля зрения доктора Крюгера и его штаба СД, преданному немцу-охраннику Власова Сергею Фролиху с Викторияштрассе пришлось передавать сообщение Ашенбреннера в туалете. Власов последовал переданным ему инструкциям и встретил Ашенбреннера на следующий день в Шпицберге в Бохмервальде, но теперь информация о миссии Штрик-Штрикфельда и Малышкина уже дошла до Вашингтона. Были высланы инструкции, что с русскими коллаборационистами не должно вестись никаких переговоров. Ашенбреннеру было сказано, что поездка Власова будет бесплодной.

Так и получилось, Власов не принимал участия в совещании с Буняченко 1 мая и в драме, разыгравшейся в Праге, как и германские офицеры связи под руководством майора Швеннингера. 5 мая они были внезапно арестованы в предместье Праги. Там они узнали, что провозглашено национальное чешское правительство и что Буняченко согласился с чешскими эмиссарами оказать им помощь в борьбе как с фашизмом, так и коммунизмом.

Тем же самым днем после полудня чешские националисты взяли под контроль большую часть города, кроме Градчанского и Чернинского дворцов и некоторых немецких опорных пунктов в пригородах. Сопротивлялись только полицейские подразделения СС, самые фанатичные из самых отчаянных. Так бы поступили и другие немцы, знай они, как жестока будет месть чехов. Однако на следующий день, не получая приказов от Шернера, который уже ушел «в подполье», некоторые подразделения СС прорвались в город и создали критическую ситуацию в районе Градчан (в центре Праги). По пражскому радио был послан призыв к Буняченко, и, наконец, после разоружения последних из числа прикомандированных к ней немцев, 1-я власовская дивизия утром 7 мая вышла из Бероуна (город на западе центральной части Чехии, в 30 км к юго-западу от Праги. — Пер.) и двинулась в Прагу. К пяти часам дня Буняченко уже был хозяином Праги, и Карл Франк, видевший в КОНР угрозу панславизма, был передан своим бывшим гостем чехам. Год спустя Франк был повешен у Градчанского дворца.

Тем временем 2-я власовская дивизия под командованием Зверева, сопровождаемая Трухиным как начальником власовского штаба, направилась от Дуная и Линца на север к Праге — вместо того, чтобы направиться на советско-германский фронт, который проходил к северу от Вены. К 4 мая войска растянулись от Будвайза (Ческе-Будеевице. — Пер.) до Страконице, почти на полпути между Линцем и Прагой. Всего в 30 км от них был американский армейский корпус, но передовые американские подразделения, казалось, намеренно остановились, едва перейдя чешскую границу. По совету Херре Зверев послал парламентеров и на следующий день узнал, что американский командующий готов принять дивизию в качестве военнопленных западных союзников при условии, что она достигнет требуемого места в течение тридцати шести часов.

Трухин медлил в нерешительности. Ему не было обещано невыдачи Советскому Союзу. И пока он мешкал, прибыл Боярский с известием, что Буняченко движется маршем на Прагу. Власов прислал Боярского вызвать 2-ю дивизию на помощь Буняченко. Трухин, зная об апатии и духовном упадке, владевших Власовым, а также зная о своеволии Буняченко, отказался признать приказ подлинным. Он потребовал письменных распоряжений. К полудню 6 мая Боярский еще не вернулся с приказом, в то время как вовсю циркулировали тревожные слухи о восстании в Праге. Для выполнения ультиматума американцев оставалось только двадцать четыре часа. Трухин решил прибыть в Прагу сам.

Трухин отправился в путь, взяв с собой только своего водителя и Ромашкина, своего адъютанта. По мере приближения к Праге они наблюдали численное преобладание красных партизан над националистами. Наконец в Пршибраме, в 50 км юго-западнее Праги, проехав только половину пути, они наткнулись на дорожную заставу. Двое русских были арестованы и доставлены в штаб командира десанта Красной армии, который распознал их личности, днем ранее схватив Боярского и его адъютанта Шаповалова и повесив их на месте. Ромашкин через три дня был спасен, но Трухин уцелел в плену, чтобы через пятнадцать месяцев (1 августа 1946 г.) встретиться в Москве с виселицей.

Эта засада имела место 6 мая — за целый день до того, как центр Праги был захвачен националистами. Она стала неким предзнаменованием. 8 мая Буняченко узнал о капитуляции 7 мая в Реймсе (признана предварительной, после чего 8 мая в пригороде Берлина Карлсхорсте был подписан Акт о безоговорочной капитуляции вооруженных сил Германии. — Ред.), в соответствии с условиями которой американцы должны были отойти к германской границе, позволяя Красной армии занять всю Чехию. Срок действия ультиматума, предъявленного 2-й власовской дивизии, теперь истек. Последовал невообразимый хаос. Толпы солдат Шернера хлынули в Прагу, стремясь добраться до американских позиций. Условия перемирия, согласно которым чешские националисты согласились не мешать этому передвижению, не были признаны партизанами, с которыми вновь завязались бои. Тем временем по всей Праге портреты с изображением Власова и плакаты были заменены портретами Сталина и серпом с молотом. Буняченко сделал ставку и проиграл.

Рано утром 9 мая Буняченко узнал, что в Прагу с парашютом был сброшен советский комиссар. Он передал офицеру разведки, служившему у Буняченко, сообщение, в котором выражалась саркастическая надежда Сталина, что дивизия возвратится на родину. Буняченко, который накануне отступил в Бероун, избежал этого соблазна. Репортер, раньше всех других прибывший к месту событий, Айвен Петерман из Saturday Evening Post, сообщал, что генерал Власов и его люди растворились так же загадочно, как и появились. На самом деле точно неизвестно, был ли Власов вообще в Праге. Национальный совет, который призвал на помощь Буняченко, теперь получал приказы от членов правительства Бенеша в изгнании, которые, разумеется, не хотели делать ничего такого, что бы раздражало Красную армию. Они объявили, что Буняченко должен или направиться к русским позициям и сдаться, или немедленно покинуть страну.

Это был жуткий марш. Немецкие солдаты, эсэсовцы, гражданское немецкое население и русские «добровольцы» держались поближе друг к другу, несмотря на их взаимную ненависть, из-за страха перед страшными коммунистическими бандами. В одной деревне многие из офицеров Буняченко были предательски похищены из-за обеденного стола вновь избранного мэра. Но тем не менее из-за курьезного инцидента дивизии Буняченко было разрешено пересечь в ночь на 10 мая американскую демаркационную линию. Американский младший офицер решил, что это дивизия Красной армии, которая поспешила с перемещением из-за недостатка информации о сталинских договоренностях. Он гостеприимно пригласил Буняченко пообедать на следующий день вместе с американским командующим корпусом. Когда ошибка вскрылась, дивизии было приказано сдать оружие, но американцы проследили за тем, чтобы в ситуацию не вмешивались красные партизаны. То же случилось и днем раньше с самим Власовым, когда он пересек границу с минимальным количеством своих личных сотрудников. В штабе американского корпуса уже появился советский офицер связи с требованием выдачи дезертиров. Отказано было не только в этом требовании, но и американский капитан защитил Власова от многочисленных чешских партизан и спрятал его в комнате замка Шлюссельберг в Бомервальде.

На 12 мая Власов все еще не получал никаких известий о двух своих дивизиях. Американцы оставили Шлюссельберг и отошли назад к окончательной демаркационной линии, разделявшей зоны оккупации. О присутствии Власова было все еще неизвестно русским (советским. — Ред.) солдатам, которых он мог видеть из окон в замке. Американский капитан разрешил Власову следовать вместе с американской дивизией в гражданской одежде в джипе, за которым ехала немецкая машина Власова, и в ней находились его адъютант и машинистка. Едва ли не в 5 км от Шлюссельберга машина была остановлена колонной советской техники. Русский командир ошибочно принял Власова за немецкого гражданина, находящегося под охраной американцев, и не стал вмешиваться. Но наказание постоянно поджидало Власова. Его узнал солдат Красной армии. Американцы в джипе начали спорить. Это был их пленник, за которого они несли ответственность. Русские солдаты окружили толпой американцев, и ситуация выглядела опасной, когда появился другой американский офицер. Как только он узнал, что пленник не немец, а русский, этот офицер отдал приказ. Международные инциденты были недопустимы. Джип должен продолжать движение, а его пассажиры не должны вмешиваться в конфликты русских между собой. Так машина была оставлена. Власова больше не видели. Кроме краткой заметки в «Правде» в августе 1946 г. о судебном процессе и казни Власова, никаких сведений о нем больше не было сообщено. Такова версия Торвальда, основанная на устном рассказе спасшейся женщины — секретаря Власова.

Таков был загадочный конец необычайно загадочного человека. Двингер и Торвальд сделали из Власова героя, но они не нарисовали узнаваемого портрета живого человека. Это притом, что у Торвальда в распоряжении были дневники и воспоминания Штрик-Штрикфельда и Хайнца Херре, Вурксена, фон Гроте и Казанцева, людей, которые часто видели Власова и которые могли близко знать его. Что же это было — то, что ускользнуло от всех них? «Русский де Голль» — это выражение легко слетело с языка остполитиков, но, кроме высокого роста, общего меланхолического настроя, одиночества и страстной искренности, Власов имел мало общего с де Голлем — этой более крупной по масштабу личностью и сильным человеком. Разочарованное создание, персонаж из пьесы Чехова, вечно стремящийся в Москву, спасавшийся от отчаянной скуки повышенной падкостью на женщин и спиртное, тем не менее привлекательный и легко завоевывающий симпатии незнакомых людей — но ради какой цели?

Если пленение Власова и было коварной уловкой рока, он от этого ничего не потерял. Он не мог избежать судьбы, которая ожидала его ближайших товарищей, хотя некоторые из них месяцами сопротивлялись своей выдаче. 15 тыс. людей из дивизии Буняченко оставались в Биркендорфе с ночи 10 до второй половины дня 12 мая. Многие прислушивались к уговорам советских офицеров-агитаторов, которые кружили по бивакам, несмотря на стоявшие вокруг американские танки. Считается, что люди, ушедшие с пропагандистами, были сразу расстреляны или повешены. Большая часть дивизии дожидалась сообщений о результатах предполагаемых переговоров Власова с ближайшим американским армейским штабом. Наконец, когда американцы оставили Биркендорф, Буняченко осталось только сделать свой собственный выбор. Американский командир в этом вопросе мог просто умыть руки, поскольку преднамеренная выдача больших количеств русских, в соответствии со строгой политикой «умиротворения», еще не началась. Буняченко показал себя находчивым командиром, обладающим навыками и сметкой лидера в партизанской войне. Его марш из Либерозе в Прагу — нечто выдающееся в анналах войны. Но даже сметка Буняченко не могла справиться со сложившейся ситуацией. Он пренебрегал бритьем и не менял одежду, непрерывно пил и метался по своей комнате, как зверь в клетке. Был только один приказ, который он мог отдать. Узнав, что этот район должен быть передан Красной армии, он освободил своих людей от солдатской присяги. Они могли идти куда угодно. Но чего им было ожидать во враждебной, раздробленной Германии, иностранцам и мятежникам, которыми они стали бы, да еще и отвыкшим за время войны заботиться о себе индивидуально? Большая часть первой власовской дивизии ждала прихода Красной армии, отказавшись от попыток спастись. Лучше в сибирском трудовом лагере вместе с товарищами-русскими, чем волком рыскать по лесам Баварии. Немногие, спрятавшие оружие, сопротивлялись, около двух тысяч ушло в Южную Германию, но большинство из них только оттянули свою выдачу на несколько месяцев. Что касается самого Буняченко, обстоятельства его пленения и выдачи Красной армии неизвестны (сдался американцам, которые 15 мая выдали его советской стороне. — Ред.).

«Разложение на составляющие» 2-й власовской дивизии, которая находилась в 100 км южнее Праги, шло более сложным образом. Начальник власовского штаба генерал-майор Меандров принял американский ультиматум, срок действия которого был продлен до 9 мая, но не мог установить связь со Зверевым и командованием дивизии. Как действующий заместитель Власова, Меандров поэтому повел резервные подразделения, штаб и власовскую офицерскую школу в американский лагерь в Крумау. С ними отправились также Херре и Кейлинг. Тем временем Зверев оставался в Каплице, добрых 15 км в глубь Чехии, пьянствуя и живя со своей русской любовницей, полностью безразличный к собственной судьбе и к судьбе своих людей. По инициативе его собственных офицеров один полк направился назад как раз вовремя, чтобы быть интернированным в Крумау. Зверев не отдавал дальнейших приказов. Когда его любовница отравилась, он отказался разлучиться с ее телом. 12 мая, когда за ним пришла Красная армия, имела место какая-то стрельба, во время которой Зверев был ранен, но он тоже, как Буняченко и Трухин, дожил до того, чтобы разделить участь Власова (на виселице. — Ред.) 1 августа 1946 г. Большая часть дивизии сдалась, хотя некоторые группы прорвались в Баварию, чтобы быть интернированными в Ландау вместе с людьми Меандрова.

Казачьим и туркестанским дивизиям выпала судьба сдаться англичанам. Казаки Паннвица объединились в общем отступлении германских сил с Балкан через Словению в Австрию, и в конце апреля они сражались на реке Драва. Новости о смерти Гитлера создали трещину между планами казачьих и германских офицеров — хотя и те и другие вряд ли могли называться планами. Казачьи командиры думали об объединении с власовскими дивизиями в «третью силу», в то время как Паннвиц, хотя и не выступая против этого, верил в достижение договоренности с британцами. В начале апреля он безрезультатно направил миссию под руководством графа Шварценбурга в 8-ю английскую армию в Италии. План казаков был доверен командиру бригады полковнику Кононову, который сформировал казачий батальон для немцев в Белоруссии еще зимой 1941 г. 5 мая, накануне марша в Прагу, Кононов видел Власова в предместьях города. Это была самая низкая точка падения жизни Власова. Он больше не питал интереса к планам Меандрова или Буняченко, но сделал бесполезный жест принятия казаков в свою армию. Тщеславие Кононова было вознаграждено титулом «полевого атамана всех казачьих войск». Этому была ровно такая же цена, как и столько обсуждаемым планам относительно «третьей силы».

Три дня спустя, когда корпуса сражались западнее Вараждина (город на севере Хорватии. — Пер.), офицер маршала Тито по телефону передал условия перемирия в Реймсе. Теперь Паннвиц решился ускорить движение в Австрию, разбрасывая беженцев, партизан и мешая движению германским подразделениям на дорогах. Отправившись вперед вместе с небольшим штабом, он организовал сдачу своих частей британской 2-й танковой дивизии, занимавшей район между Клагенфуртом и границей. Сдача в плен происходила 9 и 10 мая в парадном строю с превосходной дисциплиной, и две дивизии были размещены в лагере для интернированных между Клагенфуртом и городом Сент-Файт-ан-дер-Глан, где они могли передвигаться свободно, хотя и без оружия.

История повторялась. Британские офицеры на местах не осознавали, что это почетное интернирование означало выдачу Советскому Союзу. По данному предмету не было формального договора до 23 мая, когда специальными британскими и советскими делегатами в Вене была обсуждена репатриация. Британская делегация с тем большей готовностью уступала требованиям русских, поскольку корпус Паннвица был обозначен русскими как «специальные партизанские части немецких СС». Это было результатом двойной путаницы. Существовали планы по включению корпуса Паннвица в СС в виде «15-го кавалерийского корпуса СС», поскольку Паннвиц считал, что таким способом он сможет добиться лучшего обеспечения оружием и снаряжением. Несмотря на заявление в книге Фишера со ссылкой на сотрудника СД Фридриха Бухардта (в 1943 г. командовал эйнзацкомандой-9, карательным подразделением, действовавшим в зоне ответственности группы армий «Центр», уничтожившим более 11 тыс. человек. — Пер.), это внесение корпуса в число частей СС так и не было утверждено. «15-й кавалерийский корпус СС» не упоминается ни в книге об СС генерала Хауссера, ни в справочнике о героях СС Эрнста Кречмера. Кроме полицейских частей атамана Доманова, служившего у легендарного Глобочника, не похоже, что казачьи войска включали в себя «специальные части» в смысле «карательные подразделения». Поэтому представляется, что некая доля несправедливости была в соглашении, по которому русским выдавались люди, никогда не поднимавшие оружия против русского народа. Престарелые генералы Шкуро и Краснов, которые были выданы в мае 1945 г. и повешены в марте (16 января. — Ред.) 1947 г., никогда не были советскими гражданами, в то же время трудно увидеть какое-либо обоснование того, что русские повесили Паннвица (16 января. — Ред.), который уж точно не совершал преступлений на советской территории.

Но одно должно быть сказано в оправдание немецких писателей, апологетов власовцев, обличающих британцев и американцев. Конечная участь казачьих дезертиров была как минимум не более жестока, чем тот вид военных действий, который они вели последние восемнадцать месяцев. Германское Верховное командование считало, что на фронте действий против балканских партизан требуются особенно лихие подразделения, такие как части из осужденных преступников и даже «вирт-команды» (от имени Кристиан Вирт — первый комендант лагеря смерти Бельзен (Белжец) и позднее инспектор всех лагерей операции «Рейнгардт» по истреблению цыган и евреев на территории оккупированной Польши. — Пер.), целых два года применявшие «газвагены» («душегубки») в Польше. Можно также добавить, что британские части спустя рукава выполняли свои обязанности по заключению казаков под стражу до их выдачи. Большая доля казаков использовала возможность бежать. Как минимум еще один год была возможность присоединиться к партизанским группам в Югославии, хотя только небесам известно, к чему такое решение привело бы в конечном итоге. Не похоже, что когда-либо станет известно общее количество дезертиров, казаков, власовцев, украинских эсэсовцев, полицаев и других категорий коллаборационистов, растворившихся в общей массе перемещенных лиц, хотя Фишер вывел очень неубедительное число в четверть миллиона. (Согласно книге «Россия и СССР в войнах XX века» — на Запад сумело уехать порядка 180 тыс. (из числа бывших военнослужащих Красной армии). — Ред.) И даже менее вероятно, что станет известна судьба большей части дезертиров, позволивших вывезти себя назад в Россию. Бесполезно будет задавать вопрос, сколько из них было казнено, сколько попало в трудовые лагеря, сколько было просто сослано. (Всего на родину возвратилось 1836 тыс. из числа бывших пленных. 333 400 из них после проверки было осуждено за сотрудничество с врагом (от виселицы и расстрела до различных сроков заключения). Остальные были отпущены по домам. — Ред.)

Также выражались сомнения в справедливости выдачи Советскому Союзу туркестанцев и кавказцев из 162-й дивизии, людей, которые всегда считали себя не гражданами Советского Союза, а его подвластными подданными (снова извращенная логика автора. — Ред.). С печальной иронией можно сравнить их судьбу с тем обращением, которое было оказано солдатам так называемой «Индийской армии», сражавшимся на стороне японцев. 162-я дивизия сдалась британцам недалеко от Падуи в ходе капитуляции 2 мая. Много недель спустя те, кто не бежал ранее, были перевезены из лагеря в Модене в порт Таранто и доставлены с бесконечными трудностями на судах западных союзников в Одессу. В ходе этого долгого и трудного путешествия произошло огромное число самоубийств. Но индусы, совершившие абсолютно то же самое, прошли маршем в своем японском обмундировании на большом параде в Дели (в 1947 г. — Ред.) в честь полученной от англичан независимости. (Все правильно! Если бы после войны в СССР вдруг (как в 1991 г.) сменился бы общественный строй (на, предположим, подобный власовскому), то и маршировали бы по Красной площади в немецких мундирах и 162-я Туркестанская, и 600-я (1-я власовская) и 650-я (2-я власовская) дивизии вермахта. — Ред.)

В трагедии туркестанцев было одно небольшое облегчение. Хейгендорф был более способным командиром и лучшим политиком, чем Паннвиц, который был лишь немногим более чем наездник, любивший искусство верховой езды и церемониальные представления. Он обеспечил своих людей сертификатами, в которых сообщалось, что их владелец — «некомбатант» (лицо, не участвовавшее в военных действиях с оружием в руках, военнослужащий, не принимающий непосредственного участия в бою. — Пер.), и он посоветовал им вовремя найти во что переодеться. Беспомощность в чужой стране и азиатский фатализм определили, однако, судьбу большинства из них. И как солдаты дивизии, предназначенной для борьбы с партизанами, они не снискали себе добрых чувств у итальянцев.

Другие выиграли от приверженности (союзников. — Пер.) букве закона. 1-я украинская дивизия была спасена почти целиком, хотя она была помещена в тот же самый гигантский загон в районе Клагенфурта, что и казачья дивизия. Павел Шандрук убедил британские власти, что его люди — польские подданные из Галиции. На самом деле «галицийская природа» дивизии изменилась со времени вступления в силу новой украинской политики после отступления из Львова. Как минимум половина дивизии была заменена военнопленными и дезертирами, выходцами из Советской Украины (т. е. гражданами СССР. — Пер.). Но все же после некоторого замешательства вся дивизия была интернирована в Римини, и в конце концов украинцы обрели свои новые дома (уехав в различные страны. — Ред.).

Было бы легким, но ошибочным путем рассматривать эти различные варианты обращения в черном и белом цвете, в плоскости «справедливо-несправедливо», как это делается в работах Двингера, Торвальда и Клейста. За свою слабость, проявленную ими в 1941 г., когда эти люди пошли служить немцам, чтобы не лечь в груды умерших от голода и тифа в «дулагах» (концентрационный лагерь. — Пер.), сотни тысяч в 1945 г. столкнулись с перспективой долгих страданий. С другой стороны, тысячи солдат частей омерзительной коллаборационистской полиции избежали выдачи Советскому Союзу просто потому, что они могли заявить, что они галицийцы, латыши или литовцы или эмигранты с дореволюционных времен. Они стали военнопленными западных союзников, затем DP (перемещенными лицами. — Пер.) и, наконец, гражданами иностранных государств, где они и живут сегодня, а их зловещее прошлое зачеркнуто и забыто. Можно даже пофарисействовать над советской практикой требования выдачи масс людей, которые не хотят возвращаться, требования их выдачи для того, чтобы использовать как рабов или подданных без права на гражданство. В стране, которая никогда не была под немецкой оккупацией, невозможно понять менталитет «освобождения», ужасную охоту за жертвами и козлами отпущения, чтобы компенсировать годы крушения надежд и пренебрежения. Надо представить себе солдата Красной армии, который четыре года вел жизнь, которую едва ли назовешь человеческой, будучи оторван от дома, семьи и лишен самых элементарных удобств, встретившего теперь толпы своих соотечественников, которые сражались против него на стороне врага. Он не видел условий, в которых около четырех миллионов русских погибли в немецком плену. (Всего в немецком плену (а также около 500 тыс. безвестно павших на поле боя) погибло (и не вернулось, т. е. включая вышеупомянутые 180 тыс.) 2283,3 тыс. военнослужащих Красной армии. 939,7 тыс. из числа попавших в плен (и пропавших без вести) были в ходе войны вторично призваны в ряды Вооруженных сил СССР. Вернулось из плена, как уже упоминалось, 1836 тыс. Итого 5059 тыс. (из них 500 тыс. не было включено в списки войск — пропали без вести в составе мобилизованных по пути в войска). — Ред.). Но он увидел русских пленных в новом германском обмундировании, откормленных и, по его стандартам, хорошо ухоженных. Разве совсем не «по-европейски» будет, если этот солдат «сорвется» и будут случаи массовых расстрелов? Намного ли лучше обстояли дела с более старыми культурами Запада?

Достаточно только провести сравнение с Францией — страной с населением, составлявшим только четверть от населения Советского Союза, страной, которая уж точно не предоставила Германии солдат числом от 800 тыс. до миллиона — а фактически не более чем несколько тысяч человек для коллаборационистской «милиции» и около тысячи французских добровольцев для СС. И тем не менее, согласно заявлению, сделанному министром юстиции 11 апреля 1952 г., со времени освобождения были казнены 10 519 французов, и только 846 из них — по приговорам, признанным законными. Число приговоров к тюремному заключению за коллаборационизм составило 38 266, а 2400 французов семь лет спустя после войны еще оставались в тюрьме.

С точки зрения союзников, выдача советских подданных Советскому Союзу была неизбежной, поскольку стремление к победе и продвижение к миру требовали принесения в жертву личных желаний и мнений. Русские настояли на своих правах еще осенью 1944 г. В октябре и ноябре около 10 тыс. русских, добровольцев и вывезенных насильно «восточных рабочих», которые были захвачены во Франции, были без разбора, «гуртом» отправлены пароходами из Гулля (город и порт на северо-востоке Англии, теперь Кингстон-апон-Халл. — Пер.) в Мурманск. Союзной прессе была выдана информация, что возвратившихся странников встречали в России как героев, но это не помешало определенному числу татар и калмыков вырваться из транзитного лагеря в Транби-Крофт (поместье у деревни Анлаби, к западу от Гулля. — Пер.) и разбежаться по сельской местности в Линкольншире. Русские были настолько пунктуальны на этот счет, что правительство генерала де Голля получило суровую дипломатическую ноту, поскольку некоторые из дезертиров скрывались во французском движении Сопротивления.

Согласие с русскими требованиями стало более сомнительным, когда прошло столько времени, что советские заключенные пришли к выводу, что они находятся под защитой союзников. В этом положении находилось значительное количество тех, кто последовал за заместителем Власова, генералом Меандровым. Те, кто перебрался из Богемии (Чехии) в Баварию, были переданы в район интернирования в Ландау, откуда они могли бы свободно уйти, если бы у них было такое желание. К несчастью, они предпочли держаться вместе, в то время как сам Меандров, горячий приверженец НТС и солдат с весьма четкими политическими убеждениями, неразумно убеждал своих офицеров, что вскоре союзники воспользуются их услугами — теперь против Сталина. После двух лет идеологической обработки из Дабендорфа по каналам Геббельса неудивительно, что эти русские ухватились за первые признаки разногласий между союзниками. Они лишь немного опередили свое время, поскольку сегодня НТС и его члены вполне допустимы в США, так как никоим образом не имеют антиамериканской направленности. Вполне естественно, что Советский Союз решительно протестовал против деятельности, развернувшейся вокруг Ландау. В сентябре 1945 г. уцелевшие три тысячи людей Власова были переведены американцами из Ландау в по-настоящему закрытый и охраняемый лагерь в Платлинге между Регенсбургом и Пассау, недалеко от границы между оккупационными зонами.

В Платлинге те, кто в 1939 г. не были советскими подданными, были внесены в особый реестр. Это было зловещим знаком, но остальные, подавляющее большинство, были заверены в том, что это не связано с репатриацией. Возможно, страшные истории, приводимые без указания источника Торвальдом, Двингером и Клейстом, были преувеличением. Однако бесспорно, что в феврале 1946 г. люди были насильно перевезены в поездах через границу между зонами и имели место многочисленные случаи самоубийств. Сам Меандров дожил до того, чтобы быть повешенным в Москве вместе с Власовым, Малышкиным, Жиленковым, Трухиным, Зверевым, Буняченко и еще пятью в июле (1 августа. — Ред.) 1946 г. Публичного суда не было. Приговор и казнь были описаны в кратких и самых незаметных из статей в «Правде» за 2 августа, когда эти люди были уже мертвы.

С дорого обошедшейся ошибкой Меандрова умерла последняя иллюзия остполитиков. Дом, построенный на песке, наконец рухнул.